Вульфф Лина

Любовники-полиглоты

Lina Wolff

DE POLYGLOTTA ALSKARNA

Серия «Шорт-лист. Новые звезды»

Published by arrangement with Bonnier Rights, Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

Перевод со шведского Виктории Петруничевой

I. Эллинор

Путь затмения возникает в жизни каждой женщины, когда ее поглощает полутень мужчины.

Стивен Кинг[1]

Никогда не думала, что займусь поисками второй половины в Интернете. Мне казалось, это не мое. Есть в этом что-то от рынка, а кроме того, я никогда не писала объявлений о знакомстве, да и ничего другого, уж коль на то пошло, и понятия не имела, как запродавать себя посредством текста. Раньше я всегда встречалась только с совершенно обычными парнями из моей деревни. Первого звали, например, «Йонни», и в нем не было ничего особенного, во всяком случае внешне и во всяком случае до тех пор, пока не поймешь, что он реально больной. Мы учились в одном классе, и все началось с его вопроса: «Есть что-то такое, о чем ты всегда мечтала, чтобы мужчина сделал для тебя?»

Могу предположить, что он услышал эту фразу в кино и что он уже тогда на полном серьезе считал себя мужчиной. И еще я могу предположить, что он ожидал услышать совсем не тот ответ, который услышал. Что-нибудь в духе «о да, я всегда мечтала о мужчине, который сможет свести меня с ума в постели». Или какое-то конкретное желание, которое помогло бы ему достичь своей цели. А я вместо этого сказала:

– Я всегда хотела, чтобы кто-нибудь научил меня драться.

Увидев, что он удивился меньше, чем я ожидала, я добавила:

– Драться как черт.

Йонни медленно кивнул, сплюнул и сказал:

– Если ты реально этого хочешь, телочка, я тебя научу.

В тот же вечер он отвел меня в одно место, которое он называл «бойцовским клубом». Это была компания людей, посмотревших одноименный фильм. Он их вдохновил, но в отличие от героев фильма, они по-настоящему разбирались в боевых искусствах и встречались три раза в неделю в зале, чтобы драться. Сначала мы зашли в школу, потом спустились в подвал. Там все было покрыто матовым кафелем оранжево-коричневого цвета, но, что странно, в отличие от обычного кафеля, эта плитка, казалось, поглощала все звуки. Дальше мы долго шли подземными коридорами. Все шагали молча, босые и с сумками через плечо, в которых лежали тренировочные костюмы. Слышно было только гудение вентиляции. Наконец мы добрались до зала, куда приходили жители нашей деревни, которые хотели подраться. Одного на время назначили главным, а потом устроили общую разминку, чтобы разогреться. Все были очень гибкими, даже парни, и никто не стеснялся своего умения сесть на шпагат, например. Когда народ стоял, широко расставив ноги, многие звучно испускали газы, но неписаный закон запрещал ржать, наоборот. А потом мы начали драться. Я оказалась единственным новичком, и у меня была одна отличительная черта – смертельный страх. Когда человек смертельно чего-то боится, это дает ему преимущество над соперником. Так сказал Йонни. Если ты в самом деле чертовски сильно боишься, тебе многое дается задаром, тело умнее, чем ты думаешь, и если включить автопилот, оно способно сделать практически что угодно. Но потом ты должен взять его под контроль.

– Большинство впадает в ярость не потому, что на них напали, а потому что они не умеют защищаться, – сказал Йонни.

Йонни умел не только драться, он еще умел стрелять, и иногда мы ездили на стрельбище между нашей деревней и соседней. Мы ходили по полигону в оранжевых наушниках и глазели на тех, кто стреляет из пистолета, потом на тех, кто стреляет из винтовки. Йонни показывал, как надо стоять, расставив ноги, поднимал ружье и сбивал летящие тарелки. Сначала на симуляторе, потом настоящие мишени. Однажды он сказал, что теперь может взять меня с собой на охоту. До отъезда он постоянно говорил об этой охоте, о том, что придется идти на нее ночью, пускать в ход способность видеть в темноте и все время молчать.

В тот раз, когда с ними была я, они стреляли только раз, по кабану. Выстрел разорвал тишину, было слышно, что кабан продолжает бежать, но не так, как раньше, а неуклюже, ломая ветки, и наконец еле волоча ноги, словно понимал, что скоро умрет, терял ориентацию и в панике пытался пробраться сквозь кустарник. Мы пошли вперед, и Йонни вдруг посветил вверх фонариком. Я увидела, что голые ветви буков тянутся в ночное небо, напоминая длинные темные кости. Йонни взял меня за руку, зажал фонарь ногами, а свободной рукой провел по своим стриженным ежиком волосам, вперед и назад, я хотела спросить, зачем он это делает, но промолчала. Он хотел прошептать что-то мне на ухо, и, мне кажется, это было нечто важное, что-то, что касалось его и меня, но нам помешал один из охотников, объявивший, что нашел кабана. Он осветил его фонариком. Выстрел был идеальный, пуля попала в лопатку, и кровь заливала черную щетину. Это оказалась крупная кабаниха, и ее пришлось тащить на шесте к пикапу всем вместе. На следующий день ее предстояло разделывать на участке возле дома приятеля Йонни. Мы отправились туда после завтрака. Когда приехали, всё было перепачкано кровью и щетиной, потому что никто, собственно говоря, не умел разделывать туши. Все рубили как попало, и все время твердили, что надо делать это быстро. Больше я с браконьерами на охоту не ездила.

Однажды вечером я сказала Йонни, что если он готов, то я тоже готова. Он улыбнулся мне, и мне пришло в голову, что я впервые вижу его зубы, крупные и белые, как куски сахара, они ровной подковой сидели у него во рту, и это странно контрастировало с неправильными чертами лица, покрытого шрамами от прыщей. Мы занялись этим на погрузочной платформе пикапа Йонни, и куртка, которую он подложил мне под попу, оказалась измазана кровью.

– Сейчас у девочек в первый раз обычно не бывает крови, так нам сказала школьная медсестра на уроке полового просвещения. Они ездят верхом, на велосипеде, прыгают и бегают, так что девственной плевы у них не остается.

Видимо, у меня было очень спокойное детство, потому что моя плева точно была на месте. Когда Йонни увидел кровь, ему не стало противно, зато он кончил всего через несколько секунд. Я не знала, что сказать, когда это произошло. Но я уже тогда чувствовала, что с Йонни надо вести себя осторожно, так как он, как и большинство парней в нашей местности, конечно же, склонен к насилию, малообразован и похотлив, и таким и останется на всю жизнь. Но было в нем что-то помимо этого.

– Не знал, что у тебя это первый раз, – сказал Йонни.

– А у тебя? – спросила я.

– Тоже, – ответил он. – У меня тоже первый.

Потом он посмотрел на свою перепачканную куртку и добавил:

– Что ж. Надо же с чего-то начинать.

В следующий раз все прошло намного лучше. Не говоря уж о третьем, четвертом и пятом разе. Тогда Йонни заявил, что, по его мнению, мы трахаемся как порнозвезды.

Когда нам было шестнадцать лет, я сломала Йонни нос тыльной стороной кисти. Это произошло случайно, в том смысле, что я этого не хотела, рука просто машинально взмыла, и это не имело никакого отношения к боевым искусствам. Как бы то ни было, шум поднялся страшный, потому что мы тогда учились в гимназии, и все прознали о том, что произошло: и учителя, и медсестра, и родители Йонни, и мои тоже. Мама Йонни сказала:

– Я не хочу, чтобы ты продолжал встречаться с этой девочкой.

Мы стояли во дворе школы, и из носа у Йонни текла кровь. Его мама прибежала туда, как только обо всем узнала, и бросала на меня презрительно-надменные взгляды.

– Мама, Эллинор – не какая-нибудь маленькая девочка, – возразил тогда Йонни. – Она дама. Да еще какая дама.

Он улыбался мне, и челка падала ему на глаза.

– Да еще какая дама, – повторил он и улыбнулся еще шире, продемонстрировав свои куски сахара.

Меня охватило желание сказать ему, чтобы он лучше не скалился так, а вспомнил, как его возбудила кровь. Да ты больной придурок, Йонни, этого не скроешь. Я хотела сказать так, но, полагаю, из-за разбитого носа на меня нахлынули другие чувства, так что я подошла к нему и обняла. Для нас это был очень необычный жест. Мы всё делали вместе. Помогали друг другу осваивать удары и разные приемы, дрались и трахались, но никогда не обнимались. А теперь обнялись, и я почувствовала, как теплые капли его крови капают мне на шею.

– Теперь ты умеешь делать все, чему я хотел тебя научить, – сказал Йонни.

А еще он сказал, что, если я когда-нибудь снова использую то, чему он меня научил, против него, то он, не задумываясь, меня убьет.

– Если сумеешь, – ответила я.

– Не беси меня, – сказал он, и глаза его потемнели.

Вскоре секс для нас стал чем-то вроде рутины, хотя, возможно, нельзя говорить о рутине по отношению к тогдашним нам.

– Едем ко мне, – мог он коротко бросить в машине, просовывая руку мне между ног.

«К нему» означало в принадлежавший его отцу охотничий домик недалеко от деревни, где можно было остаться в покое. Это была небольшая изба с ярко-желтыми занавесками с белой оторочкой, которые, наверное, повесила Йоннина мать. В домике было две маленькие комнаты и гостиная с железной печью. Однажды мы зашли в одну из спален, и Йонни сказал:

– Раздевайся и ложись на кровать.

Пока я снимала с себя одежду, он пошел на кухню и сделал кофе. Потом вернулся с чашкой, подвинул к кровати стул и пил кофе, глядя на то, как я лежу на спине, раздвинув ноги. Мне казалось, он может заглянуть прямо внутрь меня, до самой глубины, если можно так выразиться, как будто через меня проходит темный канал, и если двигаться по этому каналу, выйдешь в каком-то совершенно другом месте.

– Тебе обязательно надо так пялиться? – спросила я.

– А ты подумай о звездах из порнухи. Для них не проблема показывать себя.

– А ты подумай о том, как я сломала тебе нос, – ответила я.

– Ты мне по зубам, – сказал он тогда и поднял чашку, словно произнося тост.

Так он и сидел, попивая свой кофе. Допив, он поставил чашку на полку и начал расстегивать брюки.

– Когда ты дашь мне в задницу? – простонал он однажды во время секса.

Тогда я сказала, что, будь я шофером грузовика, я бы никогда не припарковала свою машину в сточной канаве, если бы у меня был прекрасный удобный гараж прямо над ней. Йонни рассмеялся, но больше никогда не задавал этот вопрос.

Через несколько лет я поправилась. По-настоящему толстой я не стала, но и этого оказалось достаточно, чтобы Йонни перестал считать меня привлекательной. Мы встречались все реже, а потом он и вовсе перестал звонить. Однажды я собралась с духом и позвонила сама.

– Поедем как-нибудь постреляем? – предложила я. – Или подеремся?

Тогда он сказал, что у него появилась другая. Потом я видела их вместе в деревне. Она выглядела стройной и тренированной, и у нее были длинные темные волосы, собранные в конский хвост. Мне было интересно, какова она в постели и сидит ли Йонни у кровати, попивая кофе и пялясь на нее, и что она в таком случае об этом думает.

Я еще много лет ходила драться. Как другие люди, став старше, по вечерам играют в бридж, поют в хоре либо ходят на танцы несколько раз в неделю и находят в этом утешение, так сказать, находят, на что опереться в старости или хотя бы чем смягчить ее последствия, так и я отправлялась в подвал, где собирался народ. Драться было хорошо, и получалось это у меня все лучше, даже несмотря на возраст. Никаких похвал просто за то, что ты молодая и симпатичная, ничто не доставалось просто так, за все надо было бороться. Когда у меня потом появились друзья родом из других мест, я часто слышала от них, что они не понимают, как можно добровольно тратить на это свое время, когда можно провести его с хорошей книгой, в приятной компании, с бокалом вина.

– Мало что в жизни сравнится с боем, – отвечала я им.

Я понимала, как это звучит в их ушах, но до сих пор считаю, что это так. Я никогда не находилась в такой близости с кем-то, как в подвале в те годы. Все дело в концентрации и в том, как ты читаешь по чужим глазам. Секс работает по-другому. Есть люди, которые закрывают глаза и занимаются онанизмом всю жизнь, сами с собой или между ног у кого-нибудь другого, но в их мозгах ничего не происходит. Зато стоя перед противником, в какой-то момент ты вдруг можешь заглянуть другому человеку в самую глубину и в точности понять, кем он или она является. Кроме того, и это я тоже говорила своим друзьям, человека нельзя назвать старым, пока он в состоянии врезать ногой по голове кому-то, кто выше его самого.

Иногда я думала о Йонни, и тогда я думала о том, что он больной придурок. А потом я поняла, что важно не то, что ты не больной. Важно то, что ты не одинокий.

* * *

За все эти годы у меня было немало мужчин, вполне нормальных, во всяком случае, в сравнении с тем, что мне предстояло. Я никогда не жила вместе с кем-то. Я скорее была человеком, который просто живет, принимает жизнь как есть и не накручивает себя без надобности. Ни один мужчина не входил в мою жизнь всерьез, пока не случилась история с Калисто и рукописью. А началась она с того, что я завела аккаунт на сайте знакомств, где написала следующее: «Мне тридцать шесть лет, и я ищу нежного, но не слишком нежного, мужчину».

Графу «Интересы» я заполнять не стала, и любимых писателей тоже не указала. Как и любимую еду и любимые места в мире. Написала только девиз: «Встретить вышеупомянутого мужчину». Потом я подумала, что девиз – это в принципе нечто другое, фраза или предложение, которые в разных ситуациях могут сойти за мудрые изречения. Но такого девиза у меня никогда не было, так что я оставила все как есть, даже если это скажет что-то обо мне и продемонстрирует недостаток красноречия, который может оттолкнуть от меня некоторых людей. С другой стороны, я и не искала общительного человека. Еще я выложила свою фотографию. Ее сделал мой друг. На ней я лежу в его постели на животе. Возрастные изменения не бросаются в глаза, потому что единственный источник света – несколько свечей, а, как не раз говорил мой друг, при свечах большинство людей выглядит очень неплохо. Прошла неделя, прежде чем я снова заглянула на сайт. Оказалось, я получила уйму ответов. Я с удивлением прочитала их все. Мне никогда не доводилось выслушивать комплименты. Однажды Йонни сказал, что я похожа на луковицу и надо счищать слой за слоем, чтобы добраться до сердцевины. Большинство девушек почувствовали бы себя оскорбленными, если бы о них сказали нечто подобное, но я понимала, что Йонни хотел мне польстить. И вот я каждое утро, проверяя почту, получала десятки ответов. Один немолодой мужчина обещал мне «отсутствие финансовых проблем» в обмен на то, что я три раза в неделю буду «удовлетворять» его сексуально. Двадцатилетний парень интересовался, могу ли я его обучить. Я сидела за компьютером с чашкой кофе в руке и хохотала вслух. Меня это всё растрогало, но не из-за того, что эти мужчины рассыпались в комплиментах (мое фото, как ни крути, было чистейшим жульничеством), а потому что я поняла, что писавшие мне и в самом деле верили в любовь, в том смысле, что я смогу дать им то, что они ищут.

Потом я какое-то время не заходила на сайт. В жизни что-то происходило, но, когда я, наконец, проверила входящие сообщения, я обнаружила, что некоторые из мужчин продолжают мне писать. Кто-то писал почти каждый день в течение нескольких недель. У двадцатилетнего парня, думавшего, что я смогу его чему-то научить, кажется, развилась какая-то прямо-таки навязчивая идея. В одном из сообщений он писал: «Я всегда встречался с девушками, которые говорят и говорят, они ничего не хотят делать, а только постоянно говорят, но ты кажешься бессловесной и настоящей». Бессловесной и настоящей. Красиво сказано, подумала я. И написала ему в ответ: «Наверное, ты просто-напросто располагаешь к разговорам. Попытайся предложить что-нибудь другое. Удачи! Э.»

В некоторых сообщениях читалась легкая угроза. Не то чтобы они угрожали мне сами, но они рассказывали о мужчинах, которые угрожали другим женщинам на сайте. «Этот мир ничем не отличается от реального мира, – писал один. – Девушкам грозит опасность, как и везде, так что будь здесь осторожна». «Тогда я заблокирую тебя, псих», – ответила я, и с ним было покончено.

Иногда я думала: «Почему ты смылся, Йонни? Почему не стал заботиться обо мне? А теперь мне приходится плавать в этой ледяной воде, и черт его знает, удастся ли выжить».

Но я выжила, иначе не писала бы сейчас это всё.

Следующего моего парня звали Клаус Бьерре, и он был из Копенгагена. Ему нравилось, когда я называла его моим парнем, это позволяло ему чувствовать себя молодым, по его словам. По-датски говорят karesta. Он жил недалеко от героиновой улицы. В то время в Копенгагене еще были настоящие героиновые улицы, и там, где-нибудь на углу, можно было увидеть, как люди стоят и спят, окутанные декабрьским туманом. Клаус Бьерре утверждал, что они не опасны, и так оно и было. Я по большей части сидела дома, поскольку Бьерре частенько говорил, что «в Копенгагене может случиться всё что угодно», и махал рукой в сторону окна. Напротив стоял красный кирпичный дом. Мне всегда нравился Копенгаген, но я не понимала, почему Бьерре искал себе подругу из Швеции. Мне приходила в голову мысль, что в нем было нечто, что датчанки замечали сразу, и он надеялся, что шведки этого не заметят. Датчане думают, что шведы туповаты. И нет разницы, откуда человек родом, пусть даже из Сконе, одна фигня, считают они. Мы годимся на то, чтобы продавать еду, строить мосты, содержать в порядке лес, чтобы в выходные они могли приехать погулять. Может быть, мы еще годимся на роль жены или по крайней мере любовницы, и по-видимому, Бьерре хотел выяснить именно это.

– У меня только один небольшой недостаток, – сообщил он при первой встрече. – Я довольно много пью.

Тогда меня это не обеспокоило, потому что тогда я ничего не знала о пьянстве и думала, что это никак на нас не повлияет, во всяком случае вначале. Но после того, как Бьерре дотрагивался до меня, я начинала пахнуть его руками. Постель, в которой мы спали, тоже хранила его запах. Иногда я, просыпаясь, утыкалась носом в его подушку, и меня начинало мутить. Она воняла спиртным и грязью, телесной грязью, как будто тело не знало, как поступить с отравой, и начало производить собственное вонючее противоядие. В общем, поначалу меня от Бьерре тошнило, но со временем я привыкла. Мне нравилась квартира, в которой он жил, в районе Фредериксберг. В ней было тепло, и батарея располагалась прямо под кухонным столом, так что можно было прислонить к ней ноги, когда пьешь кофе.

В нашей жизни не происходило ничего особенного, ничего такого, чего не происходило бы с другими обычными парами. Главным событием был разговор о нашем будущем. Бьерре расписал его, словно открывшийся его взгляду замок, и в глазах у него мелькнуло нечто вроде отблеска счастья. Он даже забывал иногда выпить, пока говорил. По его мнению, я должна была переехать к нему, а он купит кровать побольше и другие вещи, которые мне захочется иметь. У нас будут друзья, мы станем приглашать их в гости, и он будет следить за тем, чтобы на счете в банке были деньги, сбережения на сумму годовой зарплаты на случай, если что-то случится.

– Я прослежу, чтобы так и было, – сказал Бьерре. – Я буду отвечать за все сам, со мной ты можешь быть спокойна. Не сомневайся, я буду рядом и все заботы возьму на себя.

Я ответила, что, если он хочет привести в порядок свою жизнь, первое, что он должен сделать, это бросить пить. Он кивнул и отхлебнул из стакана.

– Точно, – сказал он. – Ты говоришь не то, что я хочу услышать, ты говоришь то, что мне нужно услышать. Вот почему ты мой настоящий друг, Эллинор.

Говоря это, он смотрел на меня покрасневшими глазами. Они блестели, как будто он вот-вот расплачется. Бьерре взял меня за руку, у него были длинные пальцы с обгрызенными ногтями. Он нагнулся ко мне и хотел поцеловать, но от него так воняло, что я отвернулась. Он сделал еще глоток из стакана и сморгнул слезу.

– Когда я думаю о том, какую жизнь я хотел бы вести – спокойную, теплую, уютную жизнь с тобой, Эллинор, – я чувствую, что способен на все. Я готов сделать что угодно. Завтра вытащим все бутылки, которые я припрятал, выльем их в раковину. Это будет началом новой жизни.

Бьерре снова улыбнулся мне и сжал мою руку.

– Может, купим машину? – спросил он. – Тогда мы сможем ездить на выходные в Сконе. Гулять по лесу и покупать в Мальмё продукты подешевле.

Я ответила, что машина нам не нужна, что одно из преимуществ Копенгагена – это велосипеды, которые можно взять напрокат повсюду. А если хочется поехать в Сконе, то для этого есть поезда. Бьерре смотрел на меня озадаченно, словно машина была чем-то вроде необходимого условия для всего остального.

– А собаку? – сказал он.

Я покачала головой.

– Нам с тобой и так хорошо. Только ты должен бросить пить.

На следующий день мы собирались заняться спиртным. Вылить содержимое, выбросить бутылки и начать новую, стабильную жизнь. Клаус Бьерре в то утро встал рано, принял душ, побрызгался парфюмом и выпил кофе, не притронувшись ни к одной из стоявших на кухне бутылок. Когда он посмотрел на меня, я заметила, что белки его глаз уже не такие красные, как раньше.

– Вот увидишь, все наладится, – сказала я. – Если человек настроен решительно, все получается.

– Да, – согласился Клаус. – Пойду на работу. Когда вернусь, поужинаем. Пить будем только воду. А потом займемся бутылками.

Когда он выходил, я стояла у него за спиной в дверях. Подойдя к перилам, он обернулся, помахал мне и улыбнулся.

Я вернулась на кухню, села за стол и принялась за завтрак. Прошло, наверное, около получаса после ухода Клауса, когда раздался стук в дверь. Громкий, решительный стук. Я не слышала перед этим шагов на лестничной площадке и поэтому подумала, что стучавший какое-то время простоял под дверью. Набирался решимости, чтобы поднять руку и трижды сильно ударить по двери. Я дожевала и поставила чашку на стол. Наверное, какие-нибудь торговцы или свидетели Иеговы, предположила я. Но я знала, что ни те, кто пытается что-то продать, ни свидетели Иеговы так не стучат. Даже своим стуком в дверь они должны настраивать человека в квартире на дружеский лад, внушать ему, что они могут сделать его жизнь лучше. Я продолжала сидеть, и стук повторился. Громкий и требовательный, как будто стучавший точно знал, что в квартире кто-то есть, и давал понять, что не сдастся. Я поднялась со стула и встала посреди кухни. Я стояла в ночной рубашке, смотрела на дверь и не могла заставить себя открыть. Стук стал еще громче, и я услышала голос за дверью:

– Откройте, фру Бьерре, пожалуйста, фру Бьерре, откройте!

Я немного приоткрыла дверь. За ней оказалась одна из соседок Клауса. Я никогда не разговаривала с ней, но знала, что она живет на седьмом этаже вместе с дочерью. Клаус называл ее «чокнутой». Она была так же неуместно одета, как и я, даже хуже, потому что ее ночная рубашка была запачкана на груди то ли джемом, то ли кофе.

– Да? – сказала я в щель.

– Вы должны пойти со мной, – ответила соседка. – Регина заперлась в туалете и ругается.

– Регина?

– Моя дочь.

– Не думаю, что я могу чем-то помочь.

– Вы должны, – настаивала она. – Регина может умереть взаперти.

Я решила сказать ей, что именно сегодня у меня много дел, к тому же, я обычно не выхожу из дома в такую рань. Произнося это, я одновременно попыталась закрыть дверь. Но тогда женщина впала в совершеннейшую панику.

– Нет-нет, – закричала она. – Вы не понимаете, фру Бьерре, Регина может умереть взаперти, вы должны пойти со мной и помочь, а иначе она может умереть взаперти!

Не знаю, почему я это сделала, но я открыла дверь, вышла и остановилась на лестничной площадке, где была полная тишина. Как будто нас отрезало от копенгагенской жизни и суеты, как будто мы с этой женщиной, сами о том не подозревая, в двух разных квартирах создали нечто собственное, неприятное и пугающее. Собственный вакуум или больную вселенную. Так мне подумалось сначала, а потом – что мне не надо ничего знать ни о вакууме, ни о больных вселенных.

– Что вы от меня-то хотите? – спросила я.

– Вы должны помочь ей выбраться из туалета, – ответила соседка.

– Я болею, – зачем-то сказала я.

– Чем?

Я попыталась придумать какую-нибудь болезнь, и самое заразное, что пришло мне в голову, это оспа.

– Не вижу никаких высыпаний, – сказала соседка. – Какая оспа? Ветряная?

– Нет. Обычная.

– Обычная оспа?

– Что вы от меня хотите? – снова спросила я.

– Помогите нам. Мы должны помогать друг другу.

– Вам больше некого попросить?

– Только вы свободны в это время дня.

Она была права. Из всех жителей дома только я не была занята. Остальные двери были закрыты и заперты, и так будет часов до шести-семи, пока народ не начнет возвращаться домой с работы. В это время дня была свободна только я.

– Ладно, я сейчас приду.

Я вернулась в квартиру, взяла ключ и пошла следом за соседкой.

У них в квартире было душно и грязно. В нее почти не попадал солнечный свет, поэтому горели лампы. Посреди квартиры проходило что-то типа небольшой шахты, видимо, бывший мусоропровод, через который теперь в квартиры без окон на улицу или во двор попадал свет. Так что из некоторых помещений этой квартиры можно было заглянуть в другие: из кухни было видно ванную. Я остановилась и огляделась. Там, на другой стороне, сидела женщина, выглядывая в открытое окно. Она сидела совершенно неподвижно, всего в нескольких метрах от меня. Ее толстые очки искажали взгляд, и было сложно понять, что выражало ее лицо с вытянутыми в тонкую линию губами. На женщине была надета мешковатая ночная рубашка, под которой угадывались низко висящие груди.

– Вы можете показать мне дверь туалета? – спросила я соседку.

Мы прошли узким коридором.

– Вот она. Там внутри сидит Регина.

Я взялась за ручку и подергала. Действительно заперто. Я постучала.

– Э-эй! – позвала я.

– Фру Бьерре? – откликнулась из-за двери Регина.

– Да, – ответила я, хотя и считала, что это их «фру Бьерре» звучит нелепо.

– Нужно выбить дверь, – сказала мать.

– Хорошо, сейчас выбью.

Я подобрала подол ночной рубашки, засунула его под резинку трусов и постояла так несколько секунд. Взгляд соседки медленно и недовольно скользнул по моему телу.

– Я сейчас выбью дверь! – крикнула я находящейся внутри Регине. – Встаньте как можно дальше от нее! Слышите! Осторожно!

Я сделала шаг назад. Потом ударила ногой. Я впервые пыталась вышибить дверь и била, не сдерживаясь, как делаешь на тренировках, когда бьешь противника. Перенеся вес на левую ногу, я замахнулась правой и прицелилась, чтобы попасть ступней по двери. И ровно в ту секунду, когда я готовилась ударить, я услышала, как мать произнесла, быстро и тихо, словно пискнула:

– Подумайте о ком-нибудь, кого вы ненавидите.

И еще до того, как я успела подумать, до того, как я осознала, что, собственно, она сказала, я увидела перед собой лицо Клауса Бьерре. Я видела его лицо, его красные глаза, я чувствовала запах его нездорового дыхания. Его лицо криво улыбалось мне в тот момент, когда я изо всех сил врезала по двери. Моя пятка попала прямо в рожу Клауса Бьерре. Дверь слетела с петель и повисла в проеме. Потом упала на пол. Внутри на унитазе сидела Регина.

С косоглазием, тяжелыми грудями и до смерти напуганная. Женщина рядом со мной издала ликующий вопль:

– Фру Бьерре открыла дверь! – кричала она. – Вот видишь, Регина, не понадобилось никаких мужчин!

Регина встала с унитаза, подошла ко мне и упала мне на грудь. Потом и ее мать тоже принялась меня обнимать. Так мы и стояли там, окутанные запахом пота от их подмышек и, возможно, от моих тоже, мне кажется, человек чувствует запах своего пота как-то иначе. Затем они потащили меня на кухню, хотели угостить ликером и печеньем.

– Пойдемте, фру Бьерре, садитесь, позвольте нам отблагодарить вас.

Их голые ноги, торчащие из-под ночных рубашек, сновали по линолеуму. Я видела их сухие потрескавшиеся пятки, отросшие ногти и следы, которые подошвы оставляли на полу, который, казалось, был покрыт жирной пленкой.

– Мне пора идти. Господин Бьерре скоро вернется.

Они закивали с понимающим видом. Пока я спускалась по лестнице, они всё махали и махали мне вслед. Открыв дверь в квартиру и войдя внутрь, я вдохнула запах Клауса Бьерре, полный безысходности. Я постояла какое-то время, окинула взглядом кухню. Завтрак на столе. Батарея. Кирпичная стена за окном. Бутылки, которые мы собирались выбросить вечером. Наше маленькое житье-бытье, которое нам удалось создать.

Я зашла в спальню, достала сумку и упаковала свои вещи. Вышла из квартиры, прошла по переулку в сторону Ховедбанегорен. Остановилась и несколько минут смотрела на толпу под стеклянным потолком, на продавщицу цветов неподалеку. Вскоре я уже сидела в поезде, везущем меня домой в Сконе.

* * *

Людям на сайте нравилось отправлять фотографии из своей жизни. На некоторых были машины и яхты, огромные экраны крутых телевизоров перед диванами в гостиной. Некоторые присылали фото своих половых органов. И все писали что-нибудь приятное о моем портрете. Я человек к комплиментам не привыкший, а это правда, что таким людям легко польстить. Так что я сидела перед экраном, улыбаясь и думая о том, что, несмотря ни на что, идея насчет сайта была не так уж безумна. Еще мне приходило в голову, что ничего лестного во всем этом не было. Все это не имело ко мне никакого отношения. Я ответила на одно из сообщений так: «Спасибо за письмо, но не строй насчет меня ложных иллюзий. Мне тридцать шесть, а фото сделано при свечах… Вот настоящая фотка». И отправила свой снимок, как я выглядела в тот момент, в трусах и лифчике при обычном освещении (я отредактировала фото, убрав лицо). Не вдаваясь в детали, могу только сказать, что этот портрет был далеко не такой удачный, как прежний, и я успела поржать, представив, какой расхолаживающий эффект он произведет на адресата. Но буквально через минуту-другую от него пришел ответ: «Помимо того, что твой возраст дает возможность вести множество интересных разговоров и ты с большой вероятностью умеешь готовить очень вкусные ужины (я же выберу вино), твое тело, я уверен, сулит массу удовольствий, как и многим, думается мне, до меня. Твое влагалище наверняка скрывает целый склад грязных приемчиков, которые могли бы порадовать и меня».

«Вот скотина!» – тут же ответила я.

Но осталась сидеть за компьютером. Честно говоря, меня удерживало любопытство. Любопытство к мужчине, но еще и к мужественности. Мужественность так устроена, что чем больше ее узнаешь, тем меньше ее понимаешь, но все равно больше и больше очаровываешься. Я имею в виду не только секс. Во всяком случае, я серьезно подумывала продолжить переписку с этим мужчиной. Мне пришло в голову, что то, что он написал, было свидетельством чего-то вроде непристойной искренности, которой он не стыдился. Может быть, мне стоило бы договориться с ним о свидании. Такого рода приключение в темное время года, наверное, хорошо бы на меня подействовало, а то я впадаю в уныние, когда постоянно темно.

«Когда мы можем увидеться?» – написала я.

«Через три недели», – ответил он.

«Как тебя зовут и где ты живешь?»

«Меня зовут Калисто, живу в Стокгольме».

«Калисто?»

«Моя мама была католичкой».

Я не поняла, к чему он это сообщил и что это должно было объяснить.

«Твое имя что-то напоминает, – написала я, но не получила ответа и добавила: – Тогда я забронирую билеты на поезд и номер в отеле».

«Ты можешь остановиться у меня», – предложил он, но я отказалась.

Я собиралась поехать к Калисто в начале января. За два дня до отъезда по телевизору предупредили, что будет снежная буря. Она должна была прийти с юга, а потом как метлой пронестись по всей стране до самого севера, таща следом что ни попадя, и ели будут валиться на линии электропередач как спичечный домик. Так сказали по телеку. Люди в деревнях останутся без электричества на несколько дней, а то и недель. Я сверилась с расписанием поездов. Мой поезд уходил на север в обеденное время, а раз так, я могу успеть до бури. Когда же она доберется до Стокгольма, я буду сидеть в каком-нибудь ресторане. Вероятно, я уже буду немного пьяна и, вероятно, буду в компании Калисто.

Я выехала поездом, как планировала. Но сначала я добралась на автобусе из своей деревни до Мальмё. Я всегда любила уезжать, и уже при виде полей в окрестностях Лунда меня обычно накрывает чувство, что все возможно, что я превращаюсь в нечто вроде воронки, куда вот-вот начнут сыпаться одно за другим события. Поезд отъехал от вокзала и двинулся на север. Лиственные леса закончились, и дальше мы ехали мимо еловых и сосновых лесов, где за деревьями по обеим сторонам дороги иногда открывались длинные темные озера. В поезде царило спокойствие. Я сидела на своем месте и размышляла, что будет по приезде. Гадала, как выглядит Калисто, где работает, займемся ли мы сексом, и если да, то как. Я нервничала, но намеревалась вести себя так, как всегда веду в неловких ситуациях: держу язык за зубами, пока для меня не прояснится картина происходящего. Я всегда считала, что инициативу должен брать на себя мужчина. Я не из тех, кто выходит вперед и подносит спичку к дровам. Меня всегда больше всего напрягала та часть, которая предшествует раздеванию. Раздевшись, я обычно совершенно успокаиваюсь.

Я уснула и проснулась, только когда мы уже проезжали туннель к югу от Стокгольма. У меня заложило уши, а за окном на расстоянии всего нескольких сантиметров с головокружительной скоростью проносились стены проложенного сквозь гору туннеля. Внезапно мы выехали из горы и въехали в город. Я никогда раньше не бывала в Стокгольме, так что оказалась к нему не готова. В вагоне стояла тишина, и, оглядевшись, я увидела, что все сидят и смотрят в окна. Спускались сумерки, и небо переливалось оранжевым и синим. Мы ехали через мосты, и нас окружали вода, скалы и дома с медной кровлей. Водоемы, частично покрытые льдом, извивались там и сям, а вдалеке виднелось море. Здесь, должно быть, все счастливы, мелькнуло у меня в голове. Здоровые люди. Поколениями здесь катались на лыжах и ныряли в море со скал. Они наверняка пьют вкусный кофе за огромными окнами. Смотрят на горы, море и город, которые для всего остального мира кажутся какой-то совершенно сюрреалистической композицией. Уже сойдя с поезда, я отметила, что люди выглядели решительными и идеальными, как будто клонированными киногероями. Мне стало неуютно и захотелось вернуться обратно, если не к себе в деревню, то хотя бы в Копенгаген. В Копенгагене совсем рядом с вокзалом крутятся аттракционы Тиволи, и надо всем витает запах мочи, дыма и вафель.

Я забронировала гостиницу в центре, куда и направилась. Оказалось, что мой номер находится в подвальном этаже и в нем нет окон, зато в коридоре есть баня. Я просидела там довольно долго, а потом приняла контрастный душ, вернулась в комнату и заснула. Проснулась я в девять вечера, в комнате без окон была кромешная тьма. Я встала, накрасилась в туалете, где пол все еще был влажным. Я наложила много косметики, но потом мне пришло в голову, что сильно накрашенные женщины выглядят неуверенными, так что я намочила туалетную бумагу и стерла с лица часть краски. Затем написала эсэмэску Калисто – сообщила, что приехала, приняла душ и готова к встрече.

«Увидимся в “Фармариуме”, – ответил он через пару минут. – Сиди в баре и выгляди продажной, чтобы я тебя узнал».

Я спросила на ресепшен, что такое «Фармариум». Мне объяснили, как добраться до места, я намотала на голову шарф и отправилась туда.

Пока я сидела в бане и спала, буря разгулялась не на шутку, а ветра у них на севере холодные. Когда я вышла из отеля, ветер, казалось, стелился по земле, чтобы потом внезапно взмыть, завиться спиралью и поднять в воздух пригоршни снежной пыли. Перейдя через мост, я оказалась на другом острове. Там высились кирпичные дома с покрытыми патиной крышами. Все это выглядело одновременно грандиозно и живописно. Несмотря на холод и снег, было много людей, которые, казалось, просто гуляли. Я вышла на площадь с церковью и обнаружила там четыре ресторана или бара. Один из них и был «Фармариум». Он находился в углу площади, вход в него выглядел невзрачно, но заглянув внутрь, я поняла, что это место я и сама могла бы выбрать.

В помещении с низким потолком было тепло. Посетители сидели группками за невысокими столиками, со стен свисали разноцветные ткани. В целом все это напоминало старую аптеку с шкафчиками из темного дерева, которые придавали этому месту вид лаборатории алхимика.

«Сиди в баре и выгляди продажной, чтобы я тебя узнал», – написал Калисто. Я сняла пальто и шарф и уселась в баре. Заказала выпить, сказала бармену, что хочу попробовать «его лучший коктейль», и получила бокал с дымно-кислой смесью, которую быстро проглотила, чтобы заглушить неуверенность. Через десять минут ко мне подошел мужчина и представился Калисто.

– Ты Эллинор? – спросил он.

– Да.

– А я Калисто.

– Привет!

Калисто оказался толстяком с грязными волосами и явно в подпитии.

– Ты, наверное, не ожидала, что я такой толстый, – сказал он, помолчав какое-то время.

– Не ожидала.

– Разочарована?

– Лишний вес никогда не был для меня проблемой, – ответила я.

– Вот и хорошо, – сказал Калисто и заказал пиво.

Пока он его пил, мы сидели молча.

– Поедем ко мне домой? – спросил он потом.

Вряд ли стоило предлагать поехать в мой номер без окон, и хотя я, пожалуй, предполагала, что мы где-нибудь поужинаем, прежде чем, так сказать, перейти к следующей части нашего свидания, я согласилась. Мы снова прошли переулками и вышли на большую улицу, где Калисто поймал такси. Потом мы долго ехали, выехали за город на широкую дорогу, которая вела вдоль моря, и в конце концов оказались в районе с огромными виллами, построенными на скалах прямо на берегу.

– Ого, – сказала я. – Ты здесь живешь? Как называется это место?

– Сальтшёбаден, – ответил Калисто.

– Ты богат?

– Богат? – переспросил он, как будто не поняв значение слова.

– Я имела в виду, что здесь все выглядит очень шикарно.

– Шикарно? – Калисто посмотрел в окно. – По-моему, это слово уже никто не употребляет.

Мне показалось, что в его голосе появилось что-то новое, как будто у него сжалось горло. Может быть, я ему понравилась меньше, чем он надеялся. Мне он во всяком случае понравился меньше, чем надеялась я, да и ситуация в целом напомнила мне одну работу, на которую я устроилась в молодости, когда меня уговорили заниматься сексом по телефону.

Один тип из Мальмё решил, что набрел на «идею века», как он выразился. Люди чертовски одиноки, сказал он во время собеседования при приеме на работу. Они сидят дома одни, и никто не решается выйти, но при этом все хотят найти вторую половину. Еще он сказал, что люди хотят секса, но не хотят держать себя в форме, ленятся принимать душ, и это их вполне устраивает. Среди моих клиентов был один повар, который работал на телевидении. Казалось невероятным, что новичок вроде меня заполучит знаменитость, но так уж получилось. Он желал кого-то, для кого эта работа еще не стала рутиной, кого-то, для кого это происходит впервые, как и для него. Я помню, как он кончал. Он всегда громко кричал, и крик отдавался эхом в его квартире. В трубке его голос звучал еще несколько секунд после того, как он смолкал, словно крик задерживался сначала в комнате, потом в телефоне. Из-за этого эха он казался еще более одиноким, к тому же у меня возникало ощущение, что я делю это одиночество с ним, но это не такое одиночество, которое исчезает, когда его делят, а наоборот, оно как бы удваивалось, и мы, просто говоря друг с другом, становились еще более одинокими. Мы продолжали разговаривать. Однажды, спустя несколько недель, он попросил меня доминировать. Я ответила, что раньше этого не делала и не знаю, как это. «Обращайся со мной как с собакой», сказал он. «У меня никогда не было собаки, – возразила я. – Но, если бы была, я бы обращалась с ней хорошо, ей бы, пожалуй, жилось даже лучше, чем мне. Я не могу смотреть, как страдают животные». Клиент начал проявлять нетерпение: «Ты можешь обращаться со мной как с дерьмом? Ты ведь хоть раз обращалась с кем-нибудь как с дерьмом?» Я молчала и думала, а потом сделала глубокий вдох и дрожащим голосом начала: «Заткнись и делай, что я скажу». Сначала он умолк, а потом перевоплотился в сущую покорность. Я бы предпочла не входить в детали, потому что, хотя прошло уже сто лет, мне все еще неловко вспоминать, как изменилась тогда личность этого человека. И еще я тогда не могла понять, кажется ли мне все это очень крутым или совершенно отвратительным. Но одно я узнала точно: есть разные способы взять власть над людьми, и один из них – обращаться с ними как с дерьмом. Если это удается, человек получает контроль над другим человеком и может заставить того желать как высшего блага подчиняться его приказам. И тогда он еще внезапно получает возможность использовать всю энергию этого человека в дополнение к собственной. Это напоминает бег по эскалатору, который едет в том направлении, куда ты бежишь. Ты вдруг оказываешься наделен невероятной силой, хотя твой собственный вклад ничтожен. Я чувствовала себя иначе после того, как доминировала над ним, если, конечно, можно назвать доминированием отношения по телефону. Я как будто выросла, как будто стала немножко больше мужчиной. Так вот, значит, каково быть мужчиной, думала я. Ничего не скажешь, это совсем другое дело. Мне кажется, после этого я стала лучше драться на тренировках. Это сложно объяснить. Потом я увидела по телевизору, как он печет пирожные. Он стоял такой важный и гонял помощников туда-сюда: проверь духовку, следи, чтобы тесто не было слишком густым. Я закинула ноги на стол, откинулась на спинку дивана и хохотала над пирожными, которые получились абсолютно идеальными и совершенно не отражали его внутренний мир. Иногда он смотрел в камеру, иногда улыбался. Интересно, думал ли он тогда обо мне. Думал ли он, что где-то сидит на диване человек, который может заглянуть ему прямо в душу, как никто другой, и знает, кем он является, и понимает, что пирожные и камеры это только дополнение, реквизит и подушка безопасности, прикрывающие желание, которое он не может открыть никому.

В общем, я смотрела в окно такси на дома, мимо которых мы проезжали, роскошные и как бы своенравные, с большими окнами, похожими на глаза, обращенные к воде. Потом машина свернула на узкую дорогу, уходящую в лес. Теперь мы ехали медленнее. Мы сидели рядом на заднем сиденье и молчали. Я думала о том, что Калисто писал в своих сообщениях, о том, что в них сквозили уверенность и спокойствие, которых сейчас в нем не ощущалось и в помине. Он играл роль? Я бросила взгляд на таксометр, но Калисто, казалось, было все равно. Такси остановилось, и он расплатился картой. Мы вышли из машины, он достал из кармана ключ и отпер большую калитку. За забором я увидела дом из темного дерева. Повсюду было темным-темно, кроме приглушенного освещения в саду. Участок был окружен мрачным еловым лесом, и море сразу показалось далеким, хотя оно, наверное, начиналось сразу за домом.

– Не передумала? – спросил Калисто.

– Нет, – ответила я.

– А вдруг я хладнокровный убийца? – усмехнулся он.

– Бармен видел, что мы ушли вместе.

– Они видят многих. Но ничего не могут вспомнить, когда нужно.

Я ухмыльнулась, потому что на первый взгляд Калисто принадлежал к тому типу людей, которые и мухи не обидят. Мы вошли в дом, разулись, и Калисто повел меня осматривать комнаты. Было очевидно, что ему трудно передвигаться со всеми его килограммами. В доме было мало мебели, все стены – белые. Когда мы выходили из очередной комнаты, Калисто всякий раз гасил свет. Интересно, есть ли у него или была ли когда-нибудь жена, подумала я. Не то чтобы это играло какую-то роль, да и спросить было бы несложно, и все-таки это не тот вопрос, который легко задать Калисто, когда ходишь с ним по дому, как будто и Калисто, и его жилище требуют от гостей уважения и отстраненности, потому что это его территория и только он здесь распоряжается. Мы вошли в гостиную, и Калисто сказал, что пора бы выпить пару глотков, открыл бутылку с чем-то крепким и наполнил бокалы. Потом пожаловался, что в комнате «немного прохладно», и развел огонь в камине. Достав и расстелив шкуру какого-то зверя, Калисто показал мне на нее:

– Ты можешь раздеться и ждать меня здесь.

– Прости?

– Сними одежду и ложись на шкуру, я скоро вернусь.

Я засмеялась.

– Ты считаешь меня шлюхой?

– Не считаю. Но мы оба знаем, что должно произойти. Я не мастак устраивать долгие прелюдии, если можно так выразиться.

Порыв ветра ударил в окно, и мы оба обернулись, чтобы посмотреть. Но тьма снаружи была такой непроглядной, что мы увидели только самих себя. Я не удержалась и рассмеялась:

– Какими маленькими вы выглядим.

– Да, – согласился Калисто. – Так ты разденешься?

Я сняла с себя одежду и легла на шкуру. Калисто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал. Я думала, он подойдет и ляжет рядом, но он развернулся и вышел в коридор. Я услышала щелчок замка в ванной и после этого шум воды, бегущей по трубам. Это продлилось довольно долго. В какой-то момент стало совсем тихо. Я лежала и глазела на потолок, потом перевернулась на бок и принялась разглядывать, как шевелится от дыхания шерсть на шкуре. Вдруг меня осенило, почему имя Калисто показалось мне забавным. Это же название мороженого. Я лежала и думала о мороженом и о Калисто. Интересно, сколько лет ему было, когда появилось это мороженое. Наверное, люди, более догадливые, чем я, улыбались тайком, знакомясь с ним.

От тепла клонило в сон, и я, должно быть, задремала, потому что, когда я очнулась, Калисто уже стоял рядом, обнаженный. Опустив руки по швам, он высился, как гора, у меня в ногах.

– Я должен рассказать тебе одну вещь, – сказал он, пристально глядя на меня. – Вероятно, стоило бы это упомянуть, когда мы только начали переписываться, но я боялся, что ты не дашь мне шанса, если узнаешь об этом.

– О чем?

– В последние годы у меня был только секс, за который я платил.

– Что?

– Уже давно никто не хотел быть со мной по доброй воле. Ты же видишь, как я выгляжу. Дело не только в весе, дело во всем.

Он смущенно провел рукой по своему туловищу и вдруг показался совсем маленьким, несмотря на все килограммы. Маленьким и как будто импотентом.

– Я уж и забыл, что делать, когда оказываешься с женщиной, которая действительно хочет быть с тобой, – с виноватым видом добавил он.

Уж лучше бы он ничего этого не говорил. Я слишком мало знала его, чтобы испытывать сочувствие, а то, чем мы собирались заняться, требовало легкости, которая не может появиться после таких признаний. Однако Калисто, казалось, избавился от скованности. Он подошел к шкуре и лег рядом со мной. Я уловила запах его тела, чужой, но не неприятный.

– Мы можем просто полежать вот так? – спросил Калисто. – Чтобы привыкнуть к ситуации.

Мы лежали на животе, ногами к огню. Тепло поднималось по ногам к низу живота и приятно контрастировало с градом, который стучал по окнам. Я спросила Калисто, кем он работает.

– Я литературный критик.

– А-а-а.

Я надеялась, что он не станет блистать интеллектом. Я не жаждала говорить о литературе перед сексом и искала впечатлений иного рода. Я хотела разъяснить это Калисто, но он уже начал рассказывать одну очень странную историю, приключившуюся с ним не так давно. По его словам, он, как и большинство людей, работающих в области литературы, с юных лет сильно восхищался одним писателем. Этот писатель был движущей силой практически всего, чем занимался Калисто и в литературе, и в жизни в целом. Но теперь Калисто перевалило за сорок лет, и он уже какое-то время назад почувствовал, что с этим писателем покончено. Он не открывал ничего нового, не чувствовал ничего нового, не входил ни в какие новые измерения. И Калисто хотелось найти что-то другое, потому что он, как он выразился, принадлежит к тому типу людей, которые считают, что жизнь без развития невыносима. Он мог допустить что угодно, и всякого рода упоение могло сменяться любыми катастрофами, но только не стагнацией. Он жаждал, так сказать, быть молодым, совершая открытия. Молодым, наивным.

– Понимаешь? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Он продолжал говорить об этой наивности, как когда ты заходишь в первый раз в лес и видишь сосны, чувствуешь воздух.

– Как у Неруды, теперь понятно?

Он хотел, короче говоря, найти новый объект для восхищения, другого писателя. Он прочитал уйму всего, но уставал от нескольких страниц. Все казалось чушью и идиотизмом. И вот несколько недель назад его пригласили на одно мероприятие, и там оказался тот самый писатель. Он редко появлялся на публике, поэтому Калисто пока не был с ним знаком лично. И вот он стоит там, в толпе, с бокалом в руке, и свободно и открыто общается с людьми, как будто он наделен даром общения, как будто все углы и темные стороны, которые очевидны из его книг, были лишь притворством. И вдруг этот писатель совершенно неожиданно подходит к Калисто, кладет ему руку на плечо и говорит:

– Это вы Калисто, да? Я по-настоящему восхищаюсь тем типом культурной журналистики, который вы продвигаете. Вам, в отличие от многих, действительно есть что сказать.

В тот момент Калисто не мог припомнить ни одной из статей, которые он написал. Единственное, что приходило ему на ум, была халтура о сгоревших домах в Вестманланде. Рассказывая мне эту историю, он выглядел растерянным. Когда он стоял там с писателем, он не помнил даже, какое отношение имеют к нему сгоревшие дома, но продолжал молоть языком, потому что ни о чем другом он тогда думать не мог. И это, сказал Калисто, кое-что говорит о восторге, который он испытывал в тот момент. Краснея и заикаясь, Калисто расписал свое восхищение писателем. Тот стоял с бокалом в руке и смотрел на собеседника с сочувствием. Через пять минут они уже были друзьями.

Через десять минут писатель сказал Калисто, что будет благодарен, если Калисто сможет прочитать рукопись, которую он закончил некоторое время назад, и теперь ему нужно, чтобы на нее посмотрели умным, трезвым взглядом.

– Иногда человек оказывается рядом с тайной совершенно случайно, – сказал Калисто, когда мы лежали с ним на шкуре. – Иногда просто всё открывается.

– Ты прочитал ее?

– Половину, – ответил он, и голос его дрогнул. – Ты можешь увидеть ее. Пойдем.

Я понимала, что это что-то исключительное и что нечто подобное, вероятно, происходило со мной разве что, когда Йонни взял меня с собой на охоту. Такое остается в человеке надолго, как будто ему предназначено с этим жить, но в этот момент невозможно понять, зачем или почему, ибо он видит перед собой только хитрое переплетение ведущих куда-то нитей, и не факт, что к чему-то хорошему. Мы встали, Калисто зажег свечу, и мы с ним прошли по темным комнатам до его кабинета. Как и во всем доме, там царили чистота и порядок. Письменный стол стоял перед камином, из трубы доносился странный звук.

– Это ветер, – сказал Калисто.

– Ага.

На письменном столе лежало две стопки бумаги, и больше ничего. Стопки выглядели неаккуратно. Некоторые листы были сложены, одна страница выглядела мятой, как будто кто-то скомкал ее, а потом постарался, как мог, расправить.

– Вот она, – сказал Калисто и направил свет на стол. – Я даже побаиваюсь читать дальше, – добавил он, положив руку на одну из стопок. – Опасаюсь, что чары рассеются.

– Какие чары?

– Иногда, – продолжал он, поглаживая бумагу, – я не хочу читать, потому что для этого мне придется прикасаться к ней своими пошлыми руками.

– Вот как.

– Это единственный экземпляр. Писатель не сделал копию. Он пишет на машинке, и другого экземпляра не существует.

– Почему? – спросила я.

– Потому что это… – начал Калисто.

– Что?

– Это невозможно объяснить. Дело в уважении. И в теме. В сочетании. В сочетании уважения и темы. Надо уважать то, что делаешь, материал.

– Не понимаю.

– Уважение, – повторил он.

– Уважение к чему?

– К неповторимому.

Я подошла ближе и прочитала то, что было на странице, на которой лежала рука Калисто.

«Мужское безумие, – прочла я, – почти всегда можно возвести либо к деменции, либо к гениальности. К тому же, оно следует некоторым образцам возвышенности, которые зачастую основаны на тщеславии и зачастую оказываются однообразными в перспективе. Зато женское безумие совершенно иное. Оно обширно и, кажется, может принимать бесконечное множество различных обликов. В нем есть гибкость, гибкость, которая напоминает женское тело как оно есть. Тот тип тьмы, который может завладеть женщинами, бесконечно более требователен, чем тьма, покушающаяся на мужчин. И кажется, многие женщины каким-то образом испытывают желание порождать эту тьму! Я предполагаю, что это связано с экстатическими аспектами родов. Женщины собственной плотью узнают, какую радость может принести страдание, и поэтому они больше, чем мужчины, открыты пограничным состояниям любого рода. Словно они доверяются позитивной силе страдания. Женское безумие интересует меня чрезвычайно. Не исключено, что оно связано с чем-то вроде «женского языка». Люс Иригарей сказала, что не существует бога женского пола, следовательно, не может существовать никакого женского языка. Для женщин все является компромиссом – разве это не крайнее унижение? Юнг утверждал, что он всегда говорил на языке своих пациентов. Если они были истеричны, он говорил на истерическом языке; если невротичны, он говорил на невротическом. Хотел бы я послушать, как Юнг говорит на истерическом языке! Я в самом деле очень бы хотел посмотреть, как Юнг, с его седыми волосами и серьезным лицом, говорит на истерическом языке! Истерия и интуиция, о, эти неизведанные женские территории! Истерия и интуиция. Интуиция, ах, интуиция… Все возможно объяснить. Но объяснение интуиции находится в наше время за пределами объяснимого».

– Не понимаю, – сказала я.

– Ему интересны женщины, – ответил Калисто.

– Так ведь все мужчины ими интересуются?

– Но не так. Он пытается сделать это по-настоящему. Вжиться.

– Как он это делает?

– Пытается изо всех сил. Но не получается.

– Он не сойдет с ума?

– Не знаю, – сказал Калисто. – Я дочитал только до этой страницы, – он помахал листком. – Но не думаю, что все закончится хорошо.

– Почему?

– Потому что ни одна хорошая книга не заканчивается хорошо. Давай вернемся в гостиную. Ты хочешь еще выпить?

Мы пошли обратно, держа в руке наполненные бокалы. Я шла впереди, сознавая, что Калисто смотрит на меня, что его взгляд скользит вверх-вниз по моему телу, предвкушая, какое огромное удовольствие оно может ему доставить, и что он собирает силы перед тем, что должно произойти.

– Рукопись – это прекрасно, – сказала я, когда мы вернулись к шкуре у камина. – Но я приехала сюда не для разговоров о литературе.

– Как ты права, – согласился Калисто, ложась на спину. – А теперь я хочу, чтобы ты села верхом.

Я сделала, как он сказал, но чувствовала напряжение, и вся эта история с рукописью не особо возбуждала, мягко говоря. У меня не шли из головы строки о страдании и женщинах, и все вместе вызывало легкое отвращение. Но Калисто, похоже, ничего такого не думал, или ему удалось это преодолеть, потому что он прошептал:

– Скажи, что ты моя шлюха. Мне надо это услышать, скажи это.

Я покачала головой. Я не хотела говорить, что я его шлюха. Ничего не имею против игр, но проблема заключалась в том, что для Калисто это была не игра. Я наклонилась и поцеловала его. Его губы едва приоткрылись, а потом он оттолкнул меня.

– В чем дело? – спросила я.

– Однажды я смотрел фильм. На итальянском. Там одна женщина говорит мужчине: «Sodomizzami». То есть содомизируй меня. Он хочет этого больше всего на свете, он мечтал об этом бог знает сколько, но он не понимает, что она говорит. Он слишком необразованный. Он не понимает, понимаешь?

Мы посмотрели друг на друга, посмеялись. Я подумала, что, наверное, вот так вот умные люди и проводят время в постели. Изысканно и холодно, и напоминает ситуацию, когда человек сидит с прямой спиной, поедает мидии при помощи столовых приборов, рассуждает о кинематографе и приводит цитаты на разных языках, вместе с тем понимая, что впереди у него крах, цунами, которое его затянет и опустошит, эдакое плотское цунами. Вдруг я поняла, что свидание потеряло свое очарование.

– А знаешь, я умею драться, – сказала я и встала.

– Драться?

Калисто тоже поднялся со шкуры.

– Pussytricks[2], да? – спросил он.

– И это тоже. Я могу выколоть тебе глаз, быстро как молния, когда ты ничего не подозреваешь.

– Охренеть. Где ты этому научилась?

– В одном подвале.

– Мне это нравится, – сказал Калисто и вытер губы. – Кажется, внутри ты совсем не такая, какой кажешься внешне.

Я подумала, что мы очень пьяны, и что-то уже покатилось вниз и невозможно это остановить.

– Мне это определенно нравится, – повторил он и шагнул ко мне. – Ты меня бесишь, но по-хорошему. Выколи мне глаз. Давай.

– Какого черта, я не могу взять и выколоть тебе глаз.

Я отвернулась.

– Ну, давай же. Попробуй. Поиграем в pussytricks против pay-back time[3].

– Думаю, мне пора возвращаться в отель.

– Почему?

– Потому что… не знаю. На самом деле, ты мне слегка противен.

– Противен? Потому что жирный?

– Нет, но я не хочу, чтобы у меня на пальце оказалось пюре из твоего глаза.

Последняя фраза должна была его рассмешить, но, видимо, я затронула какую-то больную струну, потому что взгляд Калисто изменился. Я направилась к своей одежде, сваленной в кучу, и краем глаза заметила, как его туша сдвинулась с места, дернулась и в следующую секунду навалилась на меня. Мне удалось уклониться, так что Калисто промахнулся, но будучи нетрезвой и плохо соображая, я споткнулась и упала, задев стол и висевшее на стене зеркало. Это всё не на самом деле, успела подумать я, падая, этого просто не может быть. Зеркало полетело на пол, пол между стеной и шкурой оказался усыпан крупными осколками. Калисто тоже в свою очередь на что-то наткнулся, может быть, ударился обо что-то пальцем ноги, потому что весь покраснел от боли и злобы, так, как бывает, если ушибешь палец. В этом мгновении было полно какой-то патетики, я попыталась рассмеяться, но вышло только фырканье, и в ту же секунду я увидела, словно в замедленной съемке, как Калисто разворачивается и снова движется в мою сторону. Я помню, что поймала себя на мысли, что он немного похож на моржа, который готов наброситься на другого моржа. И еще у меня мелькнула мысль, что я слишком пьяна, чтобы суметь быстро подняться, и что глупо, что во время тренировок никто никогда не упоминал фактор опьянения. Одновременно я вспомнила еще одну вещь, которую как-то раз сказал сенсей (так случается в подобных ситуациях – в голову приходит масса мыслей, хотя у человека есть всего десятая доля секунды на все про все): если женщина оказалась на полу, все кончено. Вот почему девушки должны обучаться карате, а не дзюдо, – ведь когда ты лежишь под стокилограммовой тушей, уже неважно, насколько ты гибкая и быстрая, сто кило есть сто кило, а закон всемирного тяготения еще никто не отменял. Я чувствовала осколки под собой и навалившимся на меня Калисто. Когда они впивались в тело, боль была немыслимая. Прощай, почка, подумала я. В определенных обстоятельствах надо просто лежать неподвижно и ничего не предпринимать, как бы ни было больно. Не раскачивать лодку. Но ситуация уже в каком-то смысле вышла из-под нашего контроля, и от боли я инстинктивно впилась зубами в плечо Калисто и одновременно схватила его за волосы, дернула назад и нацелилась большим пальцем в глаз, но чувствовала кончиками пальцев только твердый лоб. От укуса Калисто, видимо, совсем обезумел. Он взревел прямо мне в ухо, и я отпустила его. Он сильно пах потом, и наши тела противно терлись одно о другое. Калисто крепко зажал мне руки у меня за спиной, и тут вдруг настало какое-то спокойствие, мы лежали, глядя друг другу в глаза, как будто пытаясь прийти к какому-то решению. От нас дурно пахло, мы были потные, в крови, и Калисто криво усмехался.

– Ну что, – сказал он, – приступим.

Я не собираюсь утверждать, что он меня изнасиловал, потому что я не тот человек, которого можно изнасиловать. Так есть, и так было всегда, я училась драться не для того, чтобы оказаться жертвой. Где-то когда-то я, должно быть, села, подумала и решила, что если человек намерен что-то изменить, то он должен сделать это сам. Потом Йонни сказал, что люди впадают в ярость не потому, что на них напали, а потому что они не умеют защищаться, и это была умная мысль, возможно, одна из самых умных мыслей, когда-либо высказанных в нашей деревне. А потом я стала ходить в этот их подвал. Если бы меня действительно изнасиловали, я бы никогда об этом не рассказала. Я бы душила эту тайну внутри, пока она бы не умерла, а однажды вечером, спустя время, будучи абсолютно трезвой, я бы надела свои черные кроссовки, черные свободные тренировочные штаны и черную дутую куртку, и мы с Йонни пошли бы, нашли этого ублюдка, задушили его ремнем и порезали на кусочки, а потом закопали бы вокруг пруда с чайками недалеко от деревни. Так что нет, я не могу в точности рассказать, что произошло в доме у моря в тот вечер, но уже тогда я понимала, что это не может быть концом, скорее это было началом, и что-то, видимо, завертелось, положило начало череде событий, которые поставят нас друг против друга, но вместе с тем некоторым образом и объединят.

Все заняло минут пять. Калисто соскользнул с меня и уснул. Я перевернулась, и меня вырвало на пол. Потом я тоже заснула. Приблизительно через полчаса мы оба проснулись. Калисто сел и с испуганным видом посмотрел на осколки, рвоту и кровь.

– Черт, – сказал он и с беспокойством взглянул на меня. – Это было черт знает что.

Он оделся и ушел в ванную. Вернулся с косметичкой и достал пинцет. Потом попросил меня сесть на диван и начал вытаскивать стекло из ран, так он, во всяком случае, сказал. И продезинфицировал их. Казалось, Калисто наплевать на кровавые пятна, оставшиеся на диване. Я смотрела на него, сидящего рядом, и его лицо было потным, пухлым и красным. Время от времени он бросал на меня виноватый взгляд. Я думала о том, что мне надо будет отомстить и как я смогу это сделать.

– Я должен тебе заплатить за это все, – сказал Калисто.

Я рассмеялась, и он, видимо, неправильно истолковал мой смех, потому что тоже засмеялся.

– Кажется, я совсем слетел с катушек, – сказал он, тряхнув головой. – Наверное, надо будет поговорить об этом с кем-нибудь.

– Может быть.

– Да. Полнейшее безумие. Уверяю тебя, я… Да, само собой, я заплачу за такси, которое отвезет тебя в отель. Но тебе придется подождать, пока они начнут ездить. Сначала должны расчистить дороги. Нужно убедиться, что раны не очень глубокие… Похоже, что нет… Просто царапины… Просто небольшие царапины и только.

Я смотрела на него, но он избегал моего взгляда.

Чуть позже мы уселись у камина. Калисто открыл бутылку минеральной воды и сделал салат, который мы съели прямо из салатника. Мы оба приняли душ, и Калисто застелил диван белым покрывалом, прикрывшим пятна. Казалось, в доме царит покой, как будто в нем происходили только мирные и немного скучные события. Калисто одолжил мне пижамную куртку, которая доставала мне до щиколоток, и в какой-то момент он уснул, раскинувшись своим огромным телом на шкуре. Я бы никогда не ударила спящего человека, но все же представляла себе, как я встаю и бью его ногой. Сильный, жесткий удар прямо в живот. Нога тонет в жире. Калисто открывает глаза, а я поднимаю ногу и пяткой бью его в лицо, крича от злости, так что эхо отражается от белых стен. Если делаешь что-то в этом духе, надо делать это быстро. Злоба – скоропортящийся товар, и если не избавиться от нее вовремя, придется с ней жить, а это как ходить на вечеринке с вонючим собачьим дерьмом, налипшим на подошве. Окружающие чувствуют вонь, и сам ты ее чувствуешь, и это не тот запах, который пропадает, когда ты к нему принюхался, наоборот.

Вдруг мне пришло в голову, что есть куда более надежный способ ранить Калисто. Я встала и осторожно, чтобы не разбудить его, прошла к нему в кабинет. Зажгла там свет. Вот она, рукопись. Напоминает сокровища короны в святая святых. Стоя неподвижно со свечой в руке, я перечитала отрывок про безумие. Потом оглядела комнатку и поняла, что стоять в кабинете Калисто перед рукописью этого писателя – это как стоять в центре сердца Калисто, держа в руке клещи. Можно перекусить любой сосуд, какой мне захочется. Я рассмеялась про себя. Затем сложила две стопки в одну и увидела заголовок: «Любовники-полиглоты». Интересно, что значит «полиглоты». Листы были жесткие и выглядели грязными и попорченными влагой, немного в пятнах, как будто лежали под дождем, а потом еще на них пролили чашку кофе. Я отнесла стопку в гостиную. Огонь в камине почти потух, мне пришлось раздуть его заново, чтобы приступить к задуманному. А потом я сожгла все страницы. Одну за другой бросала я их в огонь, начав с конца на случай, если Калисто проснется и отберет у меня то, что осталось. Пламя разгоралось, словно у него разыгрался аппетит. Листы один за другим летели в огонь, я успела заметить, что не все написано по-шведски, некоторые куски были на других языках, хотя я не знала, на каких именно. Иногда на одной и той же странице содержался текст на разных языках, предложение могло даже начинаться на одном языке, потом переходить на другой, а потом заканчиваться снова на первом. Было забавно видеть шведские слова, неожиданно проскакивающие там и сям, и другие слова, пролезающие среди шведских. Однако тогда у меня не было времени задумываться об этом. Я продолжала, пока все не сгорело и остались только сытые и довольные раскаленные угли, посверкивающие в камине. За спиной у меня лежал Калисто, и его живот делал его похожим на яичницу. Из полуоткрытого рта стекла струйка слюны. Теперь мы квиты, подумала я. Равновесие. Можно возвращаться в свой отель без окон.

Я легла рядом с Калисто и какое-то время лежала и смотрела на большие темные окна. Потом заснула. Через несколько часов я проснулась от того, что Калисто пошевелился. Сначала он сел, потом лег сзади меня и подтянул меня к себе. Я чувствовала его запах и теплое дыхание, согревавшее мне затылок.

– Ты захотела меня не за деньги, – прошептал он. – Абсолютно, чертовски невероятно. А я сделал тебе больно. Ты сможешь простить меня, Эллинор?

– Ладно, проехали, – сказала я.

Я снова заснула. Ночью я время от времени просыпалась и слышала, как снег шуршит за окнами. Все это время Калисто лежал, обнимая меня и дыша в затылок. Даже во сне его рука прижимала меня к нему.

Около семи я проснулась от нового звука. Что-то щелкало и потрескивало, и комната наполнилась серым светом, пробивавшимся сквозь легкую дымку.

– Это лопается лед, – пробормотал Калисто.

Последнее, что я заметила, прежде чем снова соскользнуть в сон, были длинные, темные трещины, которые начали покрывать море. Они быстро разбегались по льду в сторону идеального города.

В следующий раз я проснулась почти в десять. Калисто стоял надо мной с почерневшим лицом.

– Где рукопись? – спросил он.

– Какая рукопись?

– Я зашел в кабинет, она исчезла. Так что давай признавайся, где она. Говори, куда она делась.

– Я ее сожгла. Это моя месть за осколки.

Калисто уставился на меня. Его глаза были красноватыми, а волосы на лбу казались влажными.

– Что ты сказала? Что ты сделала? – задохнулся он. – Ты сказала, что ты…

– Да. Я ее сожгла. Ее больше нет.

– Ах ты чертова… Ты совсем чокнулась?

Я встала, избегая его взгляда. Он стоял передо мной, тяжело дыша.

– Успокойся, – сказала я. – это всего лишь рукопись.

– Ты сумасшедшая. Абсолютно, черт побери…

Я подняла руку, останавливая его.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я хотела избить тебя до смерти за то, что ты сделал, но вместо этого я сожгла пачку бумаги.

– Пачку бумаги? Ты называешь рукопись пачкой бумаги?

Калисто опустился на стул и обхватил голову руками.

– Автор меня возненавидит, – сказал он.

– Честно говоря, мне на это наплевать.

На короткое мгновение я почувствовала что-то вроде сострадания. Я видела его таким, каким он, казалось, и был: Калисто в большом доме. Калисто, сидящий в аккуратном кабинете, читающий рукопись. Калисто, которому приходится платить за секс, и Калисто, который передвигает свои килограммы по дому и не понимает, как можно жить так долго, ничего не чувствуя. Калисто, единственный неправильный человек в этом холодном идеальном городе. Как я сама. Тоже одинокая и неправильная, хотя совершенно по-другому.

Я встала, оделась. Калисто все это время стоял и смотрел на меня. Когда я пошла на кухню, чтобы выпить стакан воды, он направился следом за мной. Потом я обулась, взяла сумку, подумала, что теперь уж я не получу денег на такси, ну и черт с ним, наверняка и в таких местах, как это, есть автобусные остановки. Я открыла дверь и вышла на крыльцо. Ветер прекратился, и неподвижные прямые деревья высились вокруг дома. Теперь он вытолкает меня взашей и захлопнет за мной дверь, подумала я, но Калисто ничего этого не сделал.

* * *

Я всегда думала, что, когда я найду мужчину, это должен быть кто-то, родом из тех же мест, что я сама. Кто-то, с кем можно поехать в пятницу в загородный домик, затопить печку и готовить вместе ужин. Таким мне всегда виделось будущее. Вот мы сидим за столом, рядом потрескивает огонь, и дом окружен высоким и тихим лесом. Ты знаешь, что предстоит ужин с вином, секс и сон. И еще ты знаешь, что все будет хорошо, потому что ровно такой и должна быть жизнь, и если человеку это дано, то в конце концов все будет хорошо. В этих видениях я всегда представляла рядом с собой Йонни. На самом деле к тому моменту, когда я познакомилась с Калисто, Йонни был уже много лет женат, жил в доме неподалеку от деревни с женой, которая после рождения трех детей сделала операции на губах, груди и половых органах. Она была у меня в друзьях в «Фейсбуке», и глядя на ее фото, я обычно думала, что она выглядит сущей размазней, но счастливой размазней, а это, вероятно, хотя бы отчасти заслуга Йонни.

Тем утром мы стояли в коридоре, я и Калисто. Я уже в ботинках и с сумкой в руке. Лицо Калисто было напряженным. Напряженным и потемневшим. Я понятия не имела, что нужно говорить в сложившихся обстоятельствах, поэтому сказала:

– Здесь очень холодно. Я имею в виду Стокгольм.

– Да, – согласился Калисто. – Может быть, ты хочешь еще немного задержаться? Хотя бы пока немного не потеплеет?

– После всего, что случилось? А рукопись?

– Я причинил тебе боль, потом ты причинила боль мне. Все укладывается в естественную логику. Как ты и сказала, мы квиты. А что до остального… Придется мне придумать что-то. Какое-то оправдание, или просто скажу, что рукопись пропала.

Он пожал плечами. Я посмотрела в окно.

– Останься хотя бы, пока не закончится это сильное похолодание, – сказал Калисто. – Уедешь позже.

Он отнес мою сумку в спальню. Я повесила пальто на ту же вешалку, где оно висело до того, аккуратно и ровно поставила ботинки рядом с дверью. Калисто принес белые шерстяные носки, которые оказались мне малы. Я хотела спросить, чьи они. Где-то имеется жена? Или это носки, которые он выдает женщинам, которым платит? Но я не успела задать вопрос, потому что Калисто нахмурил лоб и ушел с носками в спальню. Оттуда он вернулся с парой его собственных носков.

– Тебе придется надеть эти, – сказал он.

– Я же вряд ли останусь надолго.

Но холода продолжались. Температура падала и падала, телевизор, работавший в гостиной, на весь дом сообщал о новых морозных рекордах. На диване по-прежнему лежало белое покрывало, и пятен видно не было. За большими окнами открывался вид на ничем не скрытое небо. За соснами, росшими позади дома, простиралось открытое море, на сине-черной поверхности которого плавали льдины. Вдали виднелись проруби, похожие на полуоткрытые холодные рты.

Мы пообедали, потом поужинали. Ночью мы уснули, не занявшись сексом. Так прошло два дня, потом три, а скоро наступили выходные.

– Эллинор, – обратился ко мне Калисто в понедельник. – Если кто-нибудь придет в гости, ты не могла бы не появляться?

– А кто должен прийти? – спросила я.

Калисто пожал плечами.

– Ну, так, вообще. Просто друзья. Может быть, какие-то знакомые. Люди, с которыми я общаюсь.

– Ты хочешь сказать, что я должна буду спрятаться?

– Да нет же. Просто ты могла бы уйти в одну из других комнат.

– Ты женат?

– Женат? – переспросил Калисто, как будто не поняв вопроса.

– Ну да. Или ты участвуешь в какой-то телепрограмме, и все знают, кто ты?

Калисто помотал головой.

– Нет, я не участвую ни в какой программе. Но если бы стало известно, что я живу не пойми с кем, это показалось бы странным. А мы ведь с тобой познакомились…

– На сайте знакомств, – договорила за него я.

– Прошу тебя, – остановил он меня жестом, – не произноси этого слова.

– Не понимаю. Многие из тех, кто знакомятся в наше время, знакомятся именно так. По крайней мере, на сайтах пару подбирают хоть по каким-то параметрам, а это всяко лучше, чем знакомиться в баре.

– Всё не так, – возразил Калисто.

– Откуда ты знаешь?

– Я говорил с одним человеком, который работает на этом сайте. Он сказал, что они подсовывают людей друг другу как попало, и единственные работающие фильтры – это возраст и рост.

– А что еще он рассказал? – поинтересовалась я.

– О чем?

– О сайте знакомств.

Калисто пожал плечами.

– Совсем немного. Что он может заходить на страницы и видеть всё, и иногда он сидел и читал, что люди пишут друг другу. Это его так расстраивало, что он целый день больше ничего не мог делать. У него сердце сжималось и стоял комок в горле, так что он едва не начинал рыдать. Весь день насмарку, говорил он. Ведь невозможно же спокойно работать, когда насмотрелся на столько ожиданий и надежд. Он видел, как один и тот же человек пишет многим разным адресатам, продолжает писать, переживает крушения. Есть люди, которые отказываются от предложений, а потом восклицают в отчаянии: почему же никто не пришел и что делать, чтобы найти кого-нибудь. И еще парень, работавший на сайте, сказал, что люди сразу все понимают, когда встречаются. Им надо только встретиться взглядами, и все становится ясно, все решается уже в этот момент. Например, к тебе на свидание пришел кто-то слишком привлекательный, а ты сам некрасив. Или ты впустую наглаживал ради этого свидания рубашку. Или за ароматом парфюма ощущается цирроз печени. Или между пуговицами блузки выпирает жир. Или фото было лживым. Большинство выкладывают снимки десятилетней давности. Идиоты. А еще деньги, которые они платят. Проклятая безнадега, сказал парень, который работал на сайте. Проклятая полнейшая безнадега. И еще он сказал, что из всего этого получаются какие-то отчаянные заросли одиночества, прорастающие подо всем остальным.

Я поинтересовалась, читал ли тот его знакомый мою с Калисто переписку, но Калисто этого не знал.

– В общем, ты поняла, да? – спросил он. – Если кто-то придет, просто не показывайся.

Надо было ему врезать. Врезать раз, а потом еще несколько раз, пока он не свалится на пол и не выблюет свою селезенку. А потом надо было надеть ботинки и уйти. Сощуриться на солнце, стиснуть зубы на ветру, сесть в поезд, идущий в Сконе. Когда замечаешь что-то ненормальное, надо по-быстрому отдергивать палец, а то откусят всю руку, и тебе конец.

Но я осталась. Можно сказать, что мой мозг не был достаточно силен для того, чтобы противостоять моей плоти. Плоть по какой-то странной, анекдотичной причине хотела больше узнать о Калисто. И хотя, может быть, кажется, что моя плоть вот-вот уступит, на самом деле она сильнее, чем выглядит. Сильна и упряма, как муравейник, в котором полно ядовитых муравьев, которые устремятся наружу, если оказать сопротивление. Если попытаться пойти против нее, будет еще больнее, чем если послушаешься. Лежать тихо и дать себя сожрать не способен никто. Над плотью по-прежнему властвуют инстинкты, это всем известно, внутри живет пресмыкающееся.

Но пока это были лишь первые знаки, а привычки продолжали вырабатываться. На следующий день Калисто ушел из дома в семь часов, обернулся в дверях и сказал: «Пока, Эллинор!», а я ответила: «Пока, Калисто!», как будто я его женушка. Или, по крайней мере, как будто я изо всех сил стараюсь ею быть. Когда он ушел, я принялась разглядывать его книги. В доме имелся только один книжный шкаф – в спальне, рядом с кроватью Калисто, и в этом узком шкафу царил порядок. Когда думаешь о человеке, связанном с литературой, представляешь себе нечто совершенно иное. Большинство названий книг не говорило мне ни о чем. Точнее, ни одно из названий книг в книжном шкафу Калисто ни о чем мне не говорило. В тот день я достала полистать одну из книг и собиралась вернуть ее на полку, когда увидела, что за первым рядом книг стоит еще один. Я подтащила стул, залезла на него и – бинго! – на каждой полке за первым рядом скрывался еще один, такой же аккуратный. На корешках всех книг заднего ряда был указан один и тот же автор: Мишель Уэльбек. Имя мне ни о чем не говорило, но каждая книга оказалась в двух экземплярах: один на французском языке, другой на шведском. Я взяла одну из книг и устроилась на диване в большой светлой гостиной. Я редко читаю книги, но тогда я понимала, что конкретно эти – какие-то особенные, иначе их не было бы у Калисто дома, и они не стояли бы отдельным рядом позади всего остального. Я открыла книгу и прочитала первую страницу. Я прочитала ее трижды, а потом встала с дивана и поставила книжку обратно на полку. Потом вернулась на диван в гостиной и сидела смотрела в окно. Иногда шел небольшой снег. Свет обострял все контрасты, сосны казались черными, калитка и высокий забор тоже. Я задумалась о переписке на сайте. Вспомнила слова Калисто о человеке, который там работал и читал все сообщения. Подумала о своей деревне: не произошло ли там чего-нибудь, и если да, как я об этом узнаю. Потом подумала о том, что приехала в Стокгольм с целью встретить вторую половину. Иногда, когда солнце светило сильнее, через стекло пробивались солнечные зайчики, которые отбрасывали сосульки. От яркого света, если случалось засмотреться на него слишком долго, в глазах начинали танцевать желтые пятна. Изредка была слышна синица, которая могла вдруг появиться на оконном скате, прыгая и цепляясь за него коготками. Она смотрела на меня и вертела головой, как будто по-дружески пыталась разобраться в чем-то непонятном. Тогда на меня вдруг накатывала сильная тошнота. Не знаю почему, но когда на улице холодно, мне иногда кажется, что я вот-вот умру.

В последовавшие за этим дни я окончательно распаковала свою сумку и сложила вещи в ящик, который Калисто освободил для меня. У меня с собой было три пары белья, не считая того, что было на мне. Я стирала белье каждый вечер. Калисто всегда запускал вечером стиральную машину, закинув в нее рубашку и белье, которые он носил днем. Меня совершенно не тянуло принимать душ, но каждое утро и вечер я подмывалась, умывалась и мыла подмышки холодной водой. Такое ощущение, что из-за холода, сдерживаемого всего лишь стеклом в полсантиметра толщиной, и из-за чужой обстановки в доме мне хотелось удержать то, что оставалось моим, а единственное, что воспринималось как мое, был мой запах. Калисто не возражал. Наоборот, он, кажется, чувствовал потребность поглощать запах и выделения моего тела так, что поначалу я краснела до корней волос. В Йонни было что-то звериное, но иначе, впрочем, я думаю, все мужчины в глубине души таковы, даже если сидящий в них зверь – ежик или котенок. А еще Йонни говорил, что плоть всё в себя вбирает. Я еще помнила, как пахла подушка Клауса Бьерре. И Калисто совершенно не считал мои запахи проблемой. Он пользовался языком всеми мыслимыми способами, а когда я кричала ему, чтобы он прекратил, он отвечал, что делает это не ради меня, а ради себя. Он мог кончить, просто начав фантазировать, как погружает в меня язык. Это о чем-то да говорит. Многие мужчины думают, что они таковы, но очень в немногих это есть на самом деле. Будучи женщиной, начинаешь это понимать, только вступив в отношения с таким, как Калисто, зато потом все остальное становится невозможно. Отчасти из-за всех остальных, отчасти из-за того, что ты сама в некотором роде разрушаешься. Надо быть осторожнее с такими мужчинами, как Калисто. Они берут все, что ты им даешь, используют это и вырастают. Становятся самоуверенными, худеют. Очень коротко стригут волосы. Совращают еще одну женщину, потом еще одну. А после понимают, что стали другими, что теперь они могут выбирать, и тогда они начинают от тебя отдаляться. А ты остаешься. Ты создала этого мужчину, и тебе же приходится мучительно думать, как дальше жить.

Однажды за ужином Калисто заговорил о рукописи:

– Там, где сжигают книги, в конце концов начинают сжигать людей.

– Не представляю себе, как я могла бы сжечь человека.

– Не всегда можно все себе представить, – сказал Калисто. – И не всегда вещи горят так, как думаешь.

– Ты боишься автора?

– Он пытался мне дозвониться. Он звонит, а я не отвечаю, если вижу его номер.

– Его можно понять.

– Если он придет сюда, обращайся с ним как можно лучше. Это ведь, как ни крути, ты…

Фраза осталась висеть в воздухе.

– Не беспокойся, – ответила я и подумала, что надо бы поскорее вернуться к себе на юг. А они тут пусть разбираются как хотят.

Однако без проблем не обошлось, потому что на следующий день, пока Калисто был на работе, зазвонил телефон. В тишине раздалось несколько долгих звонков. Я стояла в нескольких метрах от телефона и после семи звонков подошла и сняла трубку.

– Да? – сказала я.

В ответ не прозвучало ни слова, но я слышала чье-то дыхание.

– Да? – повторила я. – Кто это?

Человек не отвечал, но я продолжала слышать дыхание. Через пару секунд раздался щелчок и короткие гудки.

После этого я начала чаще задумываться о рукописи. Однажды я пошла в кабинет, просто чтобы посмотреть на стол, где она лежала. Я помнила, что он светло-желтый и сквозь краску проступает текстура дерева. Но когда я нажала дверную ручку, дверь оказалась заперта. Я постояла там, держась за ручку и не понимая, зачем Калисто запер дверь. Я хотела спросить его, когда он вернется домой, но вышло так, как это обычно бывало с Калисто. Пока его нет, собираешься задать ему уйму вопросов. Где живут его родители, какое у него образование, были ли у него в основном долгие или короткие отношения и хочет ли он детей – в общем, все те вещи, о которых расспрашивают люди, когда они, попросту говоря, становятся парой. Но оказавшись перед Калисто, приходилось признать, что это совершенно невозможно. Его окружал как будто стальной панцирь. Когда я это по-настоящему осознала, я поняла еще одно: если хочешь что-то узнать о Калисто, есть только один способ – слежка. Но я никогда ни за кем не шпионила. Возможно, я за свою жизнь иногда поступала некрасиво, но никогда ни за кем не шпионила.

На следующий день телефон зазвонил снова. И на следующий, и еще через день. В первые дни я снимала трубку и слышала всё то же дыхание. Потом я прекратила отвечать. Через какое-то время я стала выдергивать телефонный провод из розетки и не включала телефон, пока Калисто не вернется вечером с работы.

* * *

Как и многие толстяки, Калисто чрезвычайно трепетно относился к своей гигиене. После завтрака он шел в душ и тщательно мылся – не как я, одной водой, а тщательно дезинфицировал тело. Он намыливался целиком – включая голову, лицо и все остальное, вплоть до ступней. Выйдя из душа, он старательно вытирался полотенцем, а потом наносил разные парфюмерные средства: одно для подмышек, другое для половых органов, кроме того еще и лосьон после бритья (Калисто всегда брился очень чисто, но без единого пореза), а напоследок жидкость для волос, которые он гладко зачесывал, пока не постриг их ежиком. После этого Калисто одевался, выходил в прихожую, обувался и надевал пальто. Готовый к выходу, он стоял у двери – поначалу толстый и нервничающий, а потом все более спокойный. Выйдя, он закрывал за собой дверь. Даже если в доме было абсолютно тихо, у меня в ушах, казалось, жужжало, когда я стояла у окна и смотрела вслед Калисто. Он носил угольно-черное пальто и такие же ботинки. Глядя на то, как он пробирается к калитке и выходит на расчищенную улицу, я думала иногда, что мне не мешало бы начать убирать на участке снег. Еще я думала о том, что надо бы позвонить знакомым в родной деревне и рассказать, где я и как все обернулось. Но никому, похоже, не было до меня дела, потому что мой всегда заряженный телефон лежал на диване и молчал.

Когда Калисто скрывался за поворотом, я устраивалась на диване и смотрела телесериалы. Чего я только не пересмотрела, нередко несколько одновременно: один до обеда, другой после, и всегда по несколько серий подряд. Я считала, что эти сериалы чему-то меня учат. Этого нельзя было говорить Калисто – он переполнялся невероятным презрением, если я заговаривала о некоторых вещах, – но я полагала, что становлюсь умнее, когда смотрю то, что я смотрела. Есть, например, очень хороший эпизод где-то в четвертом или пятом сезоне сериала «Во все тяжкие». Уолт, главный герой, который изготавливает амфетамин, сидит в больнице, где лечится от рака. Он лысый, худой, с мрачным выражением лица, но это было у него с самого начала, а не появилось вследствие рака, разве что усугубилось. Рядом с ним в приемной сидит другой мужчина, который только недавно узнал свой диагноз и должен сделать первую процедуру. Он рассказывает Уолту о своем шоке. Что всё в его жизни шло своим чередом, он строил планы, касающиеся семейной жизни, дома, бизнеса и прочего, и вдруг вот это. Он говорит, что пытается успокоиться и принимать каждый день таким, каким он будет. Короче говоря, он похож на какого-то робота, выдающего высокопарные банальности и выплевывающего из себя эти фразы, и ты понимаешь, как его напичкали этими мыслями соцработники, врачи и прочие, кто заинтересован в том, чтобы человек сохранял спокойствие и не паниковал, когда смерть не за горами. И вот они сидят там. Оба они, и Уолт, и мужчина, который идет на первую процедуру, одеты в длинные белые больничные халаты в зеленый горошек с завязками сзади на шее. Сзади это выглядит дико смешно: двое мужчин в таких рубахах в горошек. Телефон Уолта звонит, он отвечает, и по его разговору становится понятно, что он занят тысячей разных дел помимо лечения от рака. Он сидит в больничном халате и говорит людям, что они должны делать с тем и этим, телефон снова звонит, Уолт продолжает объяснять, как нужно поступить с тем-то и тем-то наркопроектом, а второй парень сидит и таращит на него глаза. Это круто. Потому что ты понимаешь, что Уолт не сошел с дистанции, чтобы неподвижно ждать, как поведет себя его болезнь. Ты понимаешь, что он продолжает движение, что он сохранил свое достоинство и уважение. И он читает парню рядом наставление – о том, как важно контролировать свою жизнь, и я считаю, это очень классное наставление. Не помню точно, что в сказанном им особенно классно, что-то в духе, что он предпочитает продолжать жить, как обычно, пока не умрет, и что он много раз бывал на волосок от смерти, но не погиб. И несмотря на то, что Уолт к этому моменту сериала уже настолько стал циником, что ему трудно симпатизировать, этот его монолог очень хорош. Кроме этого, в этой части сериала мне больше всего нравился Пинкман, который, кажется, сошел с ума после того, как выстрелил человеку в голову, глядя ему в глаза. Я не имею в виду, что мне нравился Пинкман, потому что он выстрелил человеку в голову, глядя ему в глаза. Он мне нравился, потому что он этого не пережил, сломался из-за этого и сошел с ума.

Иногда я думала, что вместо сериалов мне стоило бы смотреть документальные фильмы. Это могло бы подкинуть мне какие-то темы для бесед за ужином с Калисто. Но посмотрев, какие есть документальные фильмы, я обнаружила, что они рассказывают либо о море, либо о животных, либо об экологии, либо о порнографии. Я выбрала последнее. Один из фильмов, которые я посмотрела, рассказывал о нескольких ушедших на покой порнозвездах, которые вспоминали свою жизнь. Один за другим они говорили о своей работе, следом шли отрывки из фильмов с их участием. Мне особенно запомнился один мужчина, высокий и крупный, с седыми волосами на голове и на груди. Он рассказал, что у него нет ни жены, ни детей, но что однажды он влюбился в девушку, с которой они вместе снимались в одном фильме. Он сказал, что она не была самой красивой из порнозвезд, но в ней было что-то, что вызывало невероятно сильное желание. Он так и сказал: «невероятно сильное», хотя от порноактера не ждешь таких выражений. Они снялись в нескольких фильмах, неплохо на них заработали, а потом, через несколько месяцев, случайно встретились в городе. Она ходила по магазинам, в руках у нее была куча пакетов, и он предложил ей помощь. Они шли вместе по их небольшому городу. Тот актер сказал, что казалось немного странным просто идти вот так, потому что они оба были одеты и вокруг них не кружили камеры. Встречные люди их не узнавали, и никто не обращал на них внимания. Просто шли себе. Он сказал, что он тогда понял, что хочет бросить весь этот мир порнофильмов и заняться чем-то совершенно другим. Ему хотелось прекратить трахаться в кино. Перестать быть марионеткой в грязных, страстных и непристойных историях. Взамен он хотел начать новую жизнь вместе с той женщиной. Они могли бы куда-нибудь переехать, сказал он, в страну, где меньше смотрят порнуху и где никто не будет знать, кто они такие. Они ничем не были связаны, у них не было детей, зато была куча денег и полная свобода действий. Однако, идя рядом со своей коллегой, актер подумал, что мужчины, вероятно, все время ее куда-нибудь приглашают. Она, наверное, устала от мужиков, которые слетались на нее как мухи при малейшей возможности. Поэтому он решил сдержаться. Не приглашать ее на свидание сразу, а подождать несколько дней. У них не было запланировано общих фильмов, но наверняка они столкнутся на киностудии, и тогда он попробует вести себя вежливо и мило, но неназойливо. А где-нибудь через неделю он пригласит ее на свидание, запланировал он. И он поступил так, как наметил. Помог ей донести сумки, проводил до дома, поставил пакеты на кухне на пол и осмотрелся. У нее в квартире было чисто и прохладно, и это напоминало ее саму, подумал он. Ту ее часть, которая является ее душой и которая, по его словам, как бы парит над всем остальным. Потом он ушел, чувствуя, что она стоит и смотрит ему вслед, что ее взгляд не отрывается от его спины, и это хороший знак, подумал он. Целую неделю он держал себя в руках. Действовал по своему плану – болтал с ней время от времени, когда они сталкивались на работе, но не проявлял инициативы. И вот через неделю он снова пошел к ней и позвонил в дверь. Она открыла ему, взлохмаченная и закутанная в простыню, источая запах пота и секса. А сам актер, идя к ней, причесал влажные волосы, купил цветы, которые продавщица завернула в сто слоев целлофана, и сейчас это все страшно мешало. Букет и упаковка как будто разрослись до гигантских размеров и громоздились между мужчиной и женщиной. Собственно говоря, было ощущение, что между ними совсем не цветы, а груда целлофана (актер этого не сказал, но понятно, что так и было). Мужчина протянул букет, девушка взяла его, смотря на гостя в полном замешательстве.

– Я думала, я тебя не интересую, – сказала она.

– Наоборот, – ответил он. – Я просто хотел подождать, чтобы ты не думала, что мне нужен только секс.

– Но мы же занимались им тысячу раз.

– Да, я понимаю. Именно поэтому.

Она с расстроенным видом покачала головой, а из квартиры донесся мужской голос, выкрикнувший ее имя. Они еще какое-то время постояли в дверях, глядя друг на друга, словно понимая, что все рухнуло и ничего с этим не поделать, и так иногда случается, это часть жизни, ничего не поделаешь.

– Потом она закрыла дверь, – грустно сказал он, заканчивая свой рассказ, и добавил: – Так оно и бывает в жизни. Если ты не пытаешься ухватить себе лакомый кусок, скоро придет кто-то другой и заберет то, что ты хотел оставить для себя.

Камера задержалась на его лице, и на секунду мне показалось, что он расплачется, и я думаю, что в этом и был смысл всего этого документального фильма. Что камера и должна была выжимать слезу у обломков порноиндустрии. Но он не заплакал.

– Я часто думаю, что порнография возбуждает больше, чем настоящий секс, – подытожил он.

Он задрал подбородок, как будто спорил с чем-то неопределенным.

После фильма про порноактеров я снова принялась читать книги из второго ряда. Казалось, их невозможно прекратить читать, даже если они не нравятся. И вот так я несколько дней просидела в гостиной Калисто, читая Мишеля Уэльбека. Несколько дней я совсем не смотрела сериалы и после ухода Калисто на работу шла в его спальню, доставала одну книгу из заднего ряда, усаживалась на диван и читала. Снег начал таять, но вечерами снова подмораживало. Море всегда выглядело одинаково, только меняло цвет в зависимости от ясности неба. Когда приходило время обеда, я шла на кухню, брала что-нибудь из холодильника и ела за кухонным столом, не прерывая чтения. Потом убирала со стола, мыла руки и возвращалась с книгой на диван. Каждый вечер, минут за пятнадцать до возвращения Калисто, я записывала в блокноте, лежавшем у меня в сумке, на какой странице я остановилась. Затем закрывала книгу и ставила ее обратно на полку.

Еще я смотрела документальные фильмы в Ютубе, где журналисты брали у Уэльбека интервью. Во многих из них он сидит с полузакрытыми глазами, затягиваясь имитацией сигареты (пока не увидишь, даже не представляешь, что такие существуют) с видом человека, которого совершенно не интересуют задаваемые вопросы. Не думаю, что кто-нибудь еще умеет выглядеть таким незаинтересованным, как Мишель Уэльбек, которого интервьюирует Би-Би-Си. В одном из этих роликов одна женщина сказала, что самая большая проблема, связанная с Мишелем Уэльбеком, это то, что он такой неинтересный. Это прозвучало фальшиво. Самой большой проблемой, связанной с Мишелем Уэльбеком, не может быть то, что он неинтересный, потому что тогда все решилось бы само собой. Самая большая проблема, связанная с Уэльбеком, это то, что он отвратительный тип, но интересный отвратительный тип. Я хотела сказать это Калисто, но это было невозможно. Постепенно я посмотрела все документальные фильмы, которые есть в Ютубе. Тогда я вернулась к телесериалам и выработала что-то вроде распорядка дня: я то читала, то смотрела сериалы, то просто ходила по дому и перебирала вещи Калисто.

Я по-прежнему ощущала свое полное одиночество в доме. После появления Милдред мне случалось, сидя на диване в сумерках, смотреть в темноту за окном, и тогда мне казалось, что кто-то стоит снаружи и заглядывает в дом. Такое может казаться, объясняла я себе, это самое естественное чувство, когда сидишь в освещенной комнате и смотришь в темноту. Я видела в окне свое лицо и улыбалась самой себе, пытаясь найти в улыбке ощущение уверенности. Но не получалось.

* * *

Однажды я позвонила в свою деревню подруге, с которой ни разу не говорила после отъезда в Стокгольм. Она рассказала, что в деревне меня обсуждают, что кто-то сказал, что я познакомилась в Интернете с кем-то из Стокгольма. «Что нового в деревне?» – спросила я. Подруга ответила, что ничего особенного не произошло, кроме того, что размазня вышвырнула Йонни из дома. «Где он теперь живет?» – поинтересовалась я. «Он живет в фургоне в лесу, недалеко от их участка», – ответила она. «И как он себя чувствует?» – спросила я. Она ответила, что не знает, что никто его уже давно не встречал, он больше не приходит в деревню по вечерам, и никто не видел в окрестностях его «субару». Еще моя подруга сказала, что надеется, что я не сменю диалект. Заговорить на новом языке – это как добавить еще один корабль к своему флоту, но смена диалекта больше похожа на измену родине.

– Можно отрубить пальцы, пятку и кости, чтобы нога влезла в туфельку, но туфелька останется туфелькой, а нога ногой, – сказала она. – Не забывай, Эллинор, что бы человек ни делал, нога все равно всегда останется ногой.

* * *

Вообще, больше всего в жизни у Калисто мне нравились будни и та рутина, которую нам удалось выработать. Когда он возвращался домой, мы ужинали, но до того, как сесть за стол, он обычно шел в спальню переодеться, а потом в ванную вымыть руки. Потом приходил на кухню. Мы садились за стол, Калисто наливал нам вина, а я расставляла тарелки. Ели мы в тишине. Калисто не замечал, что ест. Он не замечал и не чувствовал вкуса. Очень жаль, потому что я проводила довольно много времени на кухне, занимаясь ужином. Часто готовка отнимала у меня целых два часа. Я всегда всё очень тщательно продумываю, когда готовлю еду. Например, я даю уксусу пропитать салат, прежде чем налью в него масло, потому что добавленное масло ничему не даст впитаться. А Калисто иногда все съедал всего минут за пять. Ел он молча, с отсутствующим взглядом, как будто вместо того, чтобы думать о еде или о человеке рядом, перебирал в памяти, что он сделал за день, на каких встречах побывал, о чем напишет завтра, как ему вступить в спор с теми или иными людьми и стоит ли тратить на это силы. Иногда я спрашивала его о делах, но он отвечал односложно.

– Ты написал что-нибудь занятное? – могла, например, спросить я.

– Занятное?

– Да. Или интересное?

Он никогда не отвечал на такие вопросы и продолжал жевать, держа вилку над тарелкой. Через какое-то время я сдавалась и тоже умолкала.

После ужина Калисто говорил:

– Поставь посуду в мойку, я потом ею займусь.

Но я никогда не ставила посуду в мойку. После ужина я всегда наводила порядок на кухне. Иногда Калисто подходил ко мне сзади и обнимал, пока я мыла посуду. Иногда прижимал меня к себе и шептал мне на ухо:

– Ты придешь ко мне на диван, когда закончишь? Может, посмотрим какой-нибудь фильм?

Я домывала посуду, вытирала руки кухонным полотенцем, а потом шла в ванную и мазала их кремом для рук Clarins. Мой крем для рук – единственное дорогое косметическое средство, которое я покупала. Калисто говорил, что мои руки – самое красивое, что у меня есть. Кто-то другой, может быть, воспринял бы это как оскорбление, но не я. Я знаю, что он имел в виду, говоря это. Руки у меня одновременно сильные и мягкие. Такие руки могут выглядеть ни на что не годными, но при необходимости ими можно крепко ухватить, вцепиться намертво. Именно это Калисто и имел в виду. Намазав руки кремом, я шла в гостиную. Калисто лежал на диване, держа в руке пульт, и впервые после возвращения домой улыбался мне.

– Ложись сюда, – говорил он и похлопывал рукой по свободному месту рядом с ним.

Я ложилась, и он обнимал меня сзади.

– Что ты хочешь посмотреть? – шептал он.

– Не знаю, – отвечала я.

– Порно? – спрашивал он и, не дождавшись от меня ответа, включал порнофильм.

Кончив, Калисто брал пульт и выключал фильм, который теперь был абсолютно ни к чему. А потом просил прощения.

– Прости, Эллинор, за все.

– За что?

– За все. За то, что я так устал. За то, что я прихожу домой и трахаю тебя под фильм, а потом засыпаю. Прости. Просто я дико устал, но вместе с тем дико возбужден.

– Это ничего, – отвечала я. – Ты просто устал и возбужден. Если ты поешь, поспишь и займешься сексом, все будет хорошо.

После этого он уходил спать, а я еще какое-то время сидела смотрела телевизор. Так проходили дни и недели.

* * *

Я прожила у Калисто несколько недель, когда случилась история с Милдред. Сразу после обеда около калитки остановилась машина. Я подошла к окну посмотреть, кто там. К нам никто никогда не приходил. А теперь у дома стояла какая-то машина. Я подумала, уж не автор ли рукописи приехал, но это оказался совсем не он. Из машины вышел по виду шофер и открыл заднюю дверцу. Появилась женщина в короткой белой шубке. Ее лицо было скрыто большими черными солнцезащитными очками, а у шубы был толстый высокий воротник, доходивший до ушей. На женщине были узкие брюки, обтягивающие крепкие, мускулистые ноги и зад. Мужчина, который вел машину, протянул женщине нечто похожее на короткую белую палочку. Потом нагнулся сказать что-то на ухо, в ответ на что женщина кивнула. Мужчина снова сел за руль, завел мотор, отъехал на несколько метров и припарковался у обочины.

Я стояла у окна в гостиной и смотрела на улицу. Сердце так и колотилось в груди. Яркое солнце било в окно с южной стороны, погода была прямо-таки неестественно ясная, и мне приходилось щуриться, чтобы что-то разглядеть на свету. Я видела, что женщина все еще находится за забором, но теперь повернула лицо к дому. Сосны стояли прямо и тихо. Женщина немного повернула голову и посмотрела направо, где склон вел к морю. Потом она откинула голову, как будто глядя в небо. Огненно-рыжие темные волосы падали на плечи белой шубы. Женщина разложила палочку, которую дал ей шофер, и это оказалась тросточка для слепых. Ощупывая ею землю, женщина направилась прямо к калитке. Там она остановилась и достала из кармана ключ.

Моим первым порывом было позвонить Калисто, что я и сделала. Дрожащими руками я набрала его номер. Слушала в трубке гудок за гудком – никакого ответа. Стоя с телефоном в руке, я видела, как женщина входит в калитку, складывает трость и закрывает дверцу. Я понимала, что она направляется к дому. Спокойно, сказала я себе. Я не из пугливых, а она еще и слепая. Женщина теперь держала сложенную трость в руке, как будто это эстафетная палочка или свернутая газета. И шла легко и свободно, чего никак не ожидаешь от слепого человека. Я догадалась, что женщина, должно быть, точно знает расстояния между объектами, потому что, подходя к входу в дом, она остановилась, не выставляя руку, чтобы нащупать дверь. Порывшись в кармане, она достала ключи.

Сидя на диване, я четко осознавала, что женщина окажется в доме через считаные секунды. И действительно, ключ повернулся в замке, и она зашла в коридор. Я старалась не дышать. Я где-то вычитала, что люди способны чувствовать, когда на них смотрят, и уж если кто и мог развить эту способность, то это должны быть слепые. Поэтому я отвернулась и уставилась на деревья в саду. В воздухе кружилось несколько одиноких снежинок. Черная машина по-прежнему стояла за забором, солнечный свет начал тускнеть за тонкими светлыми облаками. Зимние птицы, казалось, прекратили петь. Краем глаза я покосилась на женщину и увидела, что она стоит и прислушивается к тишине.

– Э-э-эй! – сказала она.

Она произнесла это тихо, и я поняла по голосу, что она знает, что в доме кто-то есть. Но не получив ответа, она кашлянула и сняла шубу. Мне почудилось, что на губах у нее играет намек на улыбку, словно она хочет сказать: «Я-то знаю, что здесь кто-то есть, но я не могу этого доказать, потому что я слепа».

Разувшись, женщина аккуратно поставила сапоги пятками к стене. Еще она сняла очки, сложила их и положила на столик у двери. Тут я увидела, что она безумно красива. Бывают люди средне-красивые, красивые и еще безумно красивые, настолько красивые, что все тело болит, когда на них смотришь. Вот такой она и была. Тело выглядело очень сильным. Разделенные идеальным пробором длинные волосы блестели. Словно все в этой женщине от души и в полном согласии работало на то, чтобы достичь идеала, как будто в ее ДНК был запрограммирован исключительно идеал. Когда она повернулась, я увидела ее большую мускулистую попу. Возбуждающую, мясистую задницу, как выразился бы Йонни. Белые брюки облегали ее, как будто были по ней сшиты. Я не понимала, как слепой человек может быть настолько красив. Я не хочу сказать, что слепые люди не могут быть красивы, я только имею в виду, что они не могут видеть себя в зеркале и прихорашиваться, как остальные. Но тут речь, понятное дело, шла не о том, чтобы смотреться в зеркало и прихорашиваться, это было нечто иное.

Женщина провела ладонями по бедрам. Волосы, наэлектризовавшись, топорщились вокруг головы, и она напоминала лампу со светящимися усиками, которые качаются в разные стороны. Взгляд женщины был направлен прямо вперед, на меня. Я вспомнила, что еще я где-то читала, что слепые могут двигаться с той же уверенностью, что и зрячие, в тех местах, которые им хорошо знакомы. Они выстраивают в мозгу точную копию реальности, а потом передвигаются по этой копии. Слепым вообще свойственна уйма вещей, о которых люди не имеют понятия. Тросточка им нужна, только когда они выходят на улицу, а дома они ведут себя так же, как любой другой человек, только не могут воспринимать цвета, как мы. Я думала обо всем этом и чувствовала, как вспотели подмышки. Калисто никогда не говорил ни о какой слепой женщине. И никогда не упоминал о существовании жены, но было совершенно очевидно, что эта женщина – его жена. Я понимала это абсолютно четко, сидя там на диване. У Калисто есть жена, она слепая, и сейчас она находится здесь. Во всем этом был только один плюс – то, что она не могла меня видеть. Эту мысль я прокрутила в голове два раза, так делаешь, когда на самом деле совершенно не веришь в то, о чем думаешь. Что-то во мне осознавало, что в данном случае слепота совершенно не имеет значения. Если стоявшая передо мной женщина хотела причинить мне зло, она бы это сделала, и сделала бы она это с той же уверенностью, с какой прошла по дорожке, отперла дверь и повесила шубу на вешалку. Она точно знала, что надо делать, чтобы причинить кому-то зло, если ты слеп, потому что если ты слеп, то ты продумываешь это так же, как ты продумываешь, как двигаться внутри копии реальности и где находятся вещи, на каком расстоянии от тебя и всего остального. Можно сказать, подумалось мне, что слепые люди на самом деле держат все под жестким контролем. Я попыталась посмеяться про себя над этой фразой, попыталась вызвать что-то, что сможет разрядить обстановку, но не получилось. В том, что происходило, не за что было ухватиться. Спокойно, Эллинор, думала я. Не волнуйся. Если будет нужно, ты врежешь ногой по голове кому угодно.

Женщина направилась на кухню. Постояла в дверях, взявшись руками за притолоку, будто знакомясь с чем-то. Я встала с дивана и медленно пошла следом. Сердце по-прежнему колотилось аж в висках, но после того, как она отвернула от меня лицо, любопытство во мне начало перевешивать испуг, ну, или по крайней мере его уравновесило. Если хочешь понять что-то о Калисто, пронеслось у меня в голове, придется шпионить. Женщина вышла из кухни и направилась по коридору в кабинет Калисто. Она ощупала притолоку и нашла ручку двери, нажала. К моему удивлению, дверь открылась. Женщина вошла в комнату. Я подошла к двери и вытянула шею, чтобы заглянуть внутрь. Увидела, что женщина идет прямо к столу. Она замерла перед ним на пару секунд, прежде чем положить руки на его поверхность. Постояла совершенно неподвижно, потом принялась его ощупывать. Она ищет рукопись, промелькнуло у меня в голове. Она знает, что та должна быть здесь, и пришла, чтобы ее забрать. Это было единственно возможное объяснение. Женщина простояла на одном месте не меньше полминуты, водя руками взад-вперед, как будто она не могла понять, как это то, что она ищет, может отсутствовать. Потом она выпрямилась, сложила руки на груди и повернула голову. С моего места я могла видеть ее в профиль. Мне показалось, что ноздри у нее слегка раздулись, хотя я не могла видеть обе ноздри. Женщина начала поворачиваться, и теперь все ее движения были очень медленными. Мои подмышки были насквозь мокрыми, но я оторвалась от дверной рамы и прокралась обратно в гостиную, потому что знала, что женщина приближается, и я бы не удержалась от крика, если бы эти глаза оказались направлены на меня. Я уселась на диван, прижала колени к груди и попыталась думать о том, что скоро женщина покинет дом, и на этом со всем будет покончено. Кто-то проходил мимо и зашел, и больше ничего. Я сидела, повернувшись к женщине спиной, но знала, что она ходит по коридору позади меня. Я не хотела оборачиваться, потому что не хотела встретиться с ней взглядом. Она двигалась очень тихо, ничего странного в этом нет, такие, как она, должны передвигаться тихо, другое выглядело бы невероятно. В конце концов она зашла в гостиную. А я-то надеялась, что женщина направится прямиком к входной двери, оденется и пойдет к машине. Оказавшись напротив дивана, она остановилась. Снова повернула голову. Она сделала это медленно и задумчиво, стального цвета глаза уставились на меня. Темно-рыжие волосы падали на лицо. Я чуть было не закричала, но вместо крика вышло что-то среднее между шипением и писком, смешной звук, но вполне достаточный для того, чтобы женщина убедилась: здесь кто-то есть.

– Кто тут? – спросила она.

Я не смогла бы ответить, даже если бы хотела.

– Кто тут? – повторила она. – Очередная подстилка Калисто?

Я по-прежнему не могла издать ни звука. Женщина подошла к двери, сунула руку в карман шубы, достала складную трость для слепых и разложила ее. Потом снова направилась в мою сторону. Я встала на диване, шагнула через его спинку и вышла в коридор. Женщина следовала по пятам, постукивая тростью по полу. Я зашла в спальню. Там не было подходящего места, чтобы спрятаться, и единственное, что пришло мне в голову, – залезть под кровать. Лучше бы я осталась на диване, подумала я, оказавшись на полу. Было бы намного лучше, если бы я так и сидела в гостиной и спокойно произнесла: «Я никакая не подстилка. Меня зовут Эллинор. А вы кто такая?» Но было поздно. Под кроватью оказалось полно пыли, которая липла к шее и влажным рукам. Я лежала тихо, вдыхая запах пота и пыли. В ушах шумело, но я услышала шаги и стук трости по полу, ритмичный, как у хронометра. Уже-иду-к-тебе, словно говорила она. Уже-иду-к-тебе-распутная-девка. Я увидела носки. На вид это были эксклюзивные носки, темно-изумрудного цвета, плотной вязки и с уплотненным мыском. Подойдя к кровати, женщина нагнулась. Сначала передо мной появилась копна темных волос, скользнувших по полу, потом лицо. Меня от него отделяло сантиметров десять, и серо-стальные слепые глаза уставились прямо на меня. Ноздри раздувались и сужались. Казалось, женщина меня на самом деле видит. Не знаю, как это объяснить. Но она как будто бы видела меня по-настоящему, целиком, если можно так сказать.

Потом она произнесла очень четко и ясно:

– Я пришла забрать рукопись.

Мне как будто насыпали горсть монет в горло.

– Какую рукопись? – прошептала я.

– Насколько мне известно, есть только одна рукопись. Где она? Если скажешь, где она, я уйду.

Я сглотнула, но во рту по-прежнему было сухо, и не хватало слюны.

– Не знаю ни о какой рукописи, – шепнула я.

Женщина поднялась.

– Вылезай.

Я не задумываясь выползла из-под кровати и встала перед женщиной. Она протянула руку, положила ее мне на голову и провела ладонью по волосам до самой шеи. Потом скользнула ниже и сжала мне грудь.

– Ты что делаешь? – спросила я.

– Хочу убедиться, что он в этот раз не докатился до соблазнения совсем уж девчонки.

Я проглотила оскорбление, хотя никогда не считала, что с моей грудью что-то не так. Не такая пышная, как у этой бабы, но и не обвислая и не дряблая.

– Присядем? – предложила она, как будто в ситуации не было ничего странного. – Поговорим? Между нами, женщинами.

Она могла бы не напрягаться и не задавать этот вопрос, потому что было совершенно очевидно, что вопросом это не было. Я поплелась следом за ней к дивану. Мы уселись друг против друга, и женщина спросила:

– Как тебя зовут?

– Эллинор. А тебя?

– Милдред.

– Ты жена Калисто?

– Да. Но не беспокойся. Мне нет дела до шлюх, с которыми он водится.

– Да ну?

– И вообще, мы собираемся развестись.

Я не могла понять, как мужчина может захотеть развестись с женщиной вроде Милдред.

– Ты здесь давно? – спросила она.

– Несколько недель.

– Ненавидишь его?

– Что?

– Ненавидишь его?

– Почему я должна его ненавидеть?

– Потому что он ведет себя с тобой как свинья. Он всегда свински ведет себя со своими любовницами.

– А с чего ты взяла, что я любовница?

Милдред засмеялась, громко и искренне.

– Калисто – не злой человек, – сказала я.

– Не злой. Просто тяжело травмированный. Но мне нужно узнать, что с рукописью. Где она?

– Зачем она тебе?

– Я чувствую свою ответственность.

– За что?

– За ее создание.

Я не поняла.

– Это о тебе написано?

– Нет, но без меня ничего бы не было. И человек, написавший это, не так уж силен, если вдруг тебе так показалось. Он многое потерял. Много работал, надеялся, страдал и все еще страдает. Он должен получить назад свою рукопись.

Моим первым побуждением было рассказать, что больше нет никакой рукописи, но я подумала, что, умело разыграв свои козыри, я смогу воспользоваться случаем и узнать кое-что о Калисто. И вдруг мне стало легче. Я долго сидела в одиночестве, пронеслось у меня в голове, но теперь, наконец, что-то происходит.

– Почему ты решила, что я что-то расскажу, даже если я что-нибудь знаю?

– Потому что ты обязана, – ответила Милдред с легким нетерпением в голосе.

– Заставь меня.

– Я должна заставить тебя?

– У нас в деревне есть одна поговорка, – сказала я.

– Вот как?

– На мед можно поймать больше мух, чем на уксус.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Милдред.

Я пожала плечами. Она казалась умной, и все равно приходится объяснять очевидные вещи.

– Что ты должна сделать так, чтобы я захотела рассказать.

– Ладно, Эллинор, – Милдред откинулась на спинку дивана. – Я понимаю, что ты хочешь сказать, и уважаю это.

– Хорошо. Итак?

Милдред задумалась. Потом сняла одно из колец, с безымянного пальца.

– Видишь это кольцо? – спросила она. – Оно мое и Калисто. Ты получишь его от меня в качестве доказательства того, что я отдаю тебе Калисто. Он твой. Вот, возьми. Ты заберешь мужчину и все, что к нему прилагается. Расскажи только, где рукопись.

Я взяла кольцо из протянутой ко мне руки. Оно выглядело дорогим и шикарным.

– Достаточно меда, чтобы порадовать твоих мух? – спросила Милдред.

– И что мне с ним делать?

Улыбка исчезла с ее лица.

– Ты когда-нибудь слышала про символическую ценность?

– Символическую ценность?

– Когда вещь означает нечто большее, чем то, чем является в качестве вещи.

– Я не особо хорошо разбираюсь в вещах, которые значат не то, что значат. Мне нужен Калисто, а не какое-то кольцо секонд-хенд.

– О, – простонала Милдред. – Раньше он хотя бы потщательней выбирал себе любовниц. Но ты, ты же просто…

– Что?

– Не знаю. Такая прозаичная.

– Прозаичная?

– Давай посмотрим на это с практической точки зрения, – сказала Милдред и откашлялась. – Ты получишь минимум пятьдесят тысяч, если решишь его продать.

– Пятьдесят тысяч крон? – уточнила я.

– Да. Должно хватить на билет до дома и еще кое-что останется, так сказать.

Я еще раз осмотрела кольцо. С внутренней стороны было написано «Милдред Калисто 2000». Я протянула кольцо Милдред и сказала:

– Окей. Вот. Отдашь мне его, когда закончим.

– Хорошо, – согласилась она, беря кольцо. – Ты рассказываешь, где рукопись, и становишься на пятьдесят тысяч богаче. Неплохая сделка, не так ли?

– Да. Неплохая.

И всё бы ничего, только меня раздражал ее стокгольмский выговор. Такое чувство, что человек думает, что он выступает по телевизору. В стокгольмцах меня раздражает одно их качество – то, что они нас не любят. Думают, что мы деревенщина и расисты. Может, мы действительно деревенщина и расисты, но не настолько деревенщина и расисты, как они сами.

– Кольца мало, – сказала я.

– Ты говоришь, что тебе мало кольца?

– Да. Кольцо, как ни крути, это всего лишь деньги. У меня никогда не было денег и ничего, прожила как-то. Мне нужно еще одно.

– Что же? – спросила Милдред.

– Я хочу, чтобы ты рассказала о Калисто.

– О Калисто?

Это прозвучало так, будто я попросила ее рассказать мне о расписании поездов или о кладбище в городе Эслёв у нас на юге.

– Что тебя интересует?

– Во-первых, я хочу узнать, почему у него имя, как название мороженого.

– Мороженого?

– Да. Почему его так зовут? Такое мороженое продается в киосках, летом.

Милдред выглядела, как человек, который только что свалился с неба. Как будто ее слепые глаза были повернуты внутрь и видели что-то, чего нельзя обнаружить снаружи.

– Ты имеешь в виду «Калиппо»? – произнесла она после паузы. – Ты имеешь в виду это мороженое? Фруктовое такое? «Калиппо». Оно называется «Калиппо».

Я почувствовала, как лицо заливает румянец, но было поздно отступать. Милдред громко захохотала и даже как-то судорожно откинула голову.

– Я сейчас умру, – простонала она. – Калисто находит какую-то девицу, которая думает, что его зовут названием мороженого. И она все это время ходит по дому, смотрит на него и думает, почему же его назвали так же, как мороженое. Иногда просто-таки хочется стать мухой на стене, чтобы наблюдать за происходящим как в прямой трансляции.

Я хотела сказать, что не получится наблюдать за происходящим, если ты слеп, но потом подумала, что так я покажу, насколько я смущена, и это прозвучит еще пафоснее.

– Я думала и о других вещах, – сказала я.

– Подожди, – взмолилась Милдред, протянув ко мне руку. – Подожди немного. Извини.

Я ждала молча. Сидела и смотрела в окно, пока ее смех не стих.

– Калиппо, Калисто, – повторила она себе под нос несколько раз. – Почему его зовут названием мороженого?

Наконец, Милдред провела руками по лицу и тряхнула головой.

– Ну ладно, – сказала она. – Что ты хочешь узнать, Эллинор?

– Кто он. Кто он на самом деле. И как заставить его влюбиться?

– Иногда он бывает быком в постели. И жуткой сволочью вне ее. Сложно выносить такую сволочь продолжительное время. Найди себе другого мужика, мой тебе совет.

– Мне достаточно Калисто.

– Он был влюблен только в одну-единственную женщину, но ее больше нет.

– Что значит нет?

– Это была женщина, которая… – начала Милдред. – А, ладно, все равно.

– Давай сделаем так. Ты расскажешь о женщине, которую он любил, тогда я потом расскажу о рукописи. Всю правду о рукописи. А не только где она сейчас.

Я знала, что ловлю на фальшивую наживку, ведь что я могла сказать, кроме как что рукописи больше не существует? Но идея, видимо, показалась Милдред заманчивой, потому что она открыла сумку, достала сигарету и зажигалку. Прикурив, она глубоко затянулась и выпустила дым в мою сторону.

– Так вот, – начала Милдред. – Вот как это было, Эллинор. Калисто за всю свою жизнь любил только одну женщину, и женщина эта умерла. Поэтому он такой неприкаянный. Как привидение, которое не находит себе покоя. Ищет тут, ищет там. Вероятно, ты его последняя надежда. Он ведь наверняка снял тебя в Интернете. Так он обычно и делает. Но будь осторожна. Калисто – не целый, а сломленные люди разрушительны.

Она помолчала. Огонек сигареты светился в сумерках, и бумага слегка шипела, когда Милдред затягивалась. Снаружи небо затянулось густыми темными облаками. Слепые глаза спокойно смотрели в пространство между нами.

– Я ее знала, – продолжила рассказ Милдред. – Единственная женщина, которую Калисто когда-либо любил, пела в том же хоре, в котором я играла на виолончели. Однажды вечером он встречал меня после репетиции, и тогда-то они и познакомились. Так бывает. Это было до того, как у меня началось глазное заболевание, так что я видела все, что происходило между ними. Ты не представляешь. С первого намека на чувства и до тех пор, пока страсть не запустила в них свои когти и уже не осталось пути назад. И все последовавшие за этим муки. Шестеренки в некоторых механизмах нужно… В общем, все это неимоверно удручало. Он не хотел причинить боль мне. Она не хотела причинить боль своему мужу. И мне она тоже не хотела причинить боль. Ох уж все эти люди, которым не хотят причинить боль, когда плоть хочет взять свое. Если подумать, то все это действительно ужасно гнетет, потому что плоти безразлично, кому причинят боль. Плоти плевать на все. Требуется, если ты не знаешь, огромный самоконтроль, чтобы обуздать подлинную страсть. И не стоит думать, что ты становишься сильнее, если тебе это удалось. Или, возможно, ты и станешь сильнее, но вместе с тем ты окажешься высушен, сух, как лист бумаги. Ты теряешь интимность, а интимность – это кровеносный сосуд, ведущий к источнику жизни. Понимаешь, Эллинор? Некоторые люди могут жить без этого, так же, как некоторые люди могут прожить всю жизнь, занимаясь бумагами в подземных архивах или ставя печати в документах на таможне. А другие зачахнут. Калисто из тех, кто зачахнет. Без интимности, без темных комнат он умрет, как вампир при свете дня. Таков Калисто. И я тоже такая. И таков же Макс Ламас, который написал ту рукопись. И ты, может быть, тоже такова.

Я вдруг почувствовала, что ненавижу сидящую передо мной слепую женщину. Она была слишком идеальна, чтобы ее можно было вынести. Она, конечно, слепа, подумалось мне позднее, но даже собственную слепоту она как будто смогла превратить в какое-то преимущество, доведя ее, так сказать, до максимума. Милдред походила на существо из другого мира с этим ее струящимся из глаз светом, с блестящими волосами. Я не понимаю, как Калисто мог согласиться с ней развестись, подумала я снова. Никто не может захотеть отказаться от человека с таким достоинством. Огромное, ничем не пробиваемое достоинство, такое достоинство, которое никто не может сломить. Ни мужчина, ни время, никакой другой враг.

– Разве ты его не возненавидела? – спросила я. – За ложь и предательство?

– С женщинами надо быть осторожней, но мужская ложь относится к числу самых безобидных в мире вещей. Мужчины врут, чтобы защитить. Они думают, что защищают свое окружение, скрывая от него правду о своей истинной природе. И, учитывая, какова их истинная природа, их нельзя винить. Им часто присуще какое-то смутное понимание себя, которое вступает в контакт с их инстинктом защитника. Нельзя их за это ненавидеть. Ненавидеть мужчину за его ложь – то же самое, что ненавидеть скорпиона за то, что у него есть жало, или рыбу на дне моря за то, что она уродлива. Это совершенно бессмысленно, и единственный, кто рискует умереть от этой ненависти, это сам ненавидящий.

Я упорствовала:

– Но ложь есть ложь, как ни крути.

– Ради бога, избавь меня от этой твоей деревенской житейской мудрости. Раскрой глаза. В этом мире опасна не ложь во спасение. Нам нужно только верить в то, что они говорят. А вот им как раз приходится жить и мучиться. К тому же, врать не так-то просто, по крайней мере, если не хочешь превратить это в modus vivendi. Требуется хорошая память. Нужны ум и везение, и все это одновременно.

– А что было потом? С Калисто и женщиной, которую он любил?

– Я все поняла однажды вечером, после репетиции. То, чему суждено было случиться, уже читалось в их глазах, как в раскрытой книге. Я видела в них ложь и тайну. Радость, стыд, боязнь последствий. Его мучила совесть из-за меня, ее мучила совесть из-за мужа. Их начинала затягивать трясина. Я думала, как мне быть, надо ли припереть его к стенке, бросить его или проигнорировать происходящее. Ведь есть жены, которые игнорируют неверность мужей. Которые знают, что им надо просто ждать, чтобы победить. Спокойно, день за днем. Долгое ожидание, но вместе с тем уверенность, что, ожидая, они только становятся сильнее. Иногда любовница оказывается именно тем, что нужно, чтобы пара снова обрела друг друга. Мужчина становится более мужественным, женщина получает от этого радость, и искра между ними опять разгорается. В удовлетворенной семье наступает мир, а любовницу выбрасывают, как использованную промокашку. И она теряет все. Поэтому и женам, и любовницам нужно мыслить стратегически. Но мне не пришлось искать стратегии, когда Калисто влюбился, потому что эта женщина разбилась на машине. Врезалась в дерево, вот так вот просто – бах, и ее нет. Она вела машину, будучи сильно пьяной, да еще и слушала музыку на оглушительной громкости. Нашедший ее мужчина сказал, что под тем деревом все было мертво и немо, только радио грохотало вовсю, разрывая лесную тишину. По его словам, музыка разносилась на сотни метров. Думаю, это играли Gyllene tider или Europe. В общем, музыка, под которую никто не хотел бы умирать. Приехавшим на место аварии пожарным пришлось разрезать машину, чтобы извлечь тело. Кто-то сказал, что лицо и голова были разбиты всмятку, так что… а, ладно, неважно. А Калисто ничего не узнал, потому что мало кто знал об их тайне. Так что никто ему не рассказал о случившемся. В газетах об аварии написали без упоминания имен. Дни шли. Калисто бродил по дому, как бесприютный пес, а та женщина не отвечала ни на звонки, ни на эсэмэски. И вот однажды я получила отправленную нашим хором открытку. В ней сообщалось, что назначена дата похорон и мы будем на них петь. Сначала я подумала: «Чертова шлюха, я ничего не стану там играть». Второй мыслью было: «Как я скажу ему?» Я стояла, держа в руках открытку. Меня колотила дрожь. От сострадания. Да, именно так. Жизнь не всегда такова, какой кажется. Впрочем, сейчас уже все равно. Мне следовало его ненавидеть, а я чувствовала себя так, словно смотрю на казнь. Я крикнула из ванной: «Ханна Д. разбилась на машине. Наш хор будет петь на ее похоронах!» Он долго не откликался, а потом крикнул: «Вот как!» Через несколько минут хлопнула входная дверь. Наверное, он блуждал по городу. От безысходности бродил туда-сюда. А я сидела дома, у кухонного стола. Просто сидела, чистила апельсин, который потом положила на стол и так и не съела. Да и куда было Калисто идти? Ему некому было позвонить, не с кем поговорить, не у кого получить поддержку, в ее жизни он был никто. Его даже не позвали на похороны. А меня позвали. И через неделю я пошла в церковь, чтобы сыграть свою партию на виолончели. Закрытый гроб стоял у алтаря. В первых рядах сидели ближайшие родственники: ее сын и ее муж. Священник говорил и говорил, и, как всегда бывает на похоронах, кто-то дремал, кто-то плакал. Вдруг дверь церкви распахивается. Входит Калисто. Сначала просто стоит у входа. Все оборачиваются. «Что он здесь делает?» – думают они. – Уж не Калисто Рондас ли это, тот самый критик? Что он делает здесь?» А он идет по центральному проходу, пока не доходит до первого ряда. Священник молчит, и в церкви слышны только шаги Калисто. Он садится рядом с мужем и сыном Ханны Д. Люди начинают на них пялиться. Потом до них начинает доходить. Но он остается сидеть. Не обращает внимания на взгляды. На склонившиеся друг к другу головы, на всеобщее удивление. Мой муж с покрасневшими глазами просто сидит в первом ряду. Потому что он любил Ханну Д., и знает, что если кто в этой церкви и имеет право скорбеть, так это он. И во всем этом столько грязи и замешательства, но одновременно и чистоты. Люди таращатся и на меня. Это ведь меня обманули, и в этом присутствует доля стыда. Люди в церкви сложили два и два – они же не идиоты – и превратились в детективов, напавших на след. А меня охватило необычайное спокойствие. Я сидела, обхватив рукой виолончель, тепло моего тела передалось темному дереву. Я смотрела на Калисто и его пылающее лицо. И думала: «Что с нами делает жизнь?» Дирижер поднял руку. Запел хор. Я подняла смычок и заиграла. Я всегда играла так, как люди разговаривают в толпе. Без малейшей претензии быть услышанной, с единственным желанием оказаться частью чего-то большего. Но в тот раз я играла для Калисто и Ханны. Меня переполняла боль, но она словно перетекала в другое русло. Я играла ради чистой любви, хотя никогда в нее не верила, да и сейчас не верю. Едва ли я когда-то испытывала более сильное чувство, чем тогда. И хотя потом оно исчезло без следа и на его место пришло унижение, я до сих пор могу его вернуть. Я все еще способна почувствовать то, что чувствовала, сидя в церкви. Я точно помню, почему именно в тот момент я думала, что всегда любила Калисто.

Милдред замолчала и повернула лицо к окну. Мы обе долго молчали. Потом я спросила:

– Как ты думаешь, мне удастся влюбить его в себя, по-настоящему?

Она выпрямилась.

– Эллинор, при всем моем уважении, я уверена, что Калисто в его возрасте и с его прошлым ни за что не хватит сил начать долгий и трудный путь навстречу другому человеку. Нет. Ему ни за что не хватит сил.

Милдред затушила сигарету в стоявшей на столе пепельнице.

– Ну, что ж. Моя очередь.

– А мы не можем прерваться ненадолго? Мне надо подумать.

Я направилась на кухню и поставила вариться кофе.

– Ты будешь кофе? – крикнула я Милдред.

– Нет, спасибо, – донеслось в ответ. – Но если здесь найдется открытая бутылка вина, я с удовольствием выпью бокал!

Я нашла бутылку белого в холодильнике и наполнила бокал. Кофе сварился довольно быстро, но я решила задержаться на кухне еще немного. Раньше мне не доводилось слушать, как кто-то так много рассказывает за один раз. Ощущение напоминало перегрев после бани – когда ты парился слишком долго и голова слегка одурела. Я никогда не встречала людей вроде этих. Ни таких, как Калисто, ни таких, как Милдред. Какие еще люди живут в этом заснеженном городе? Я выглянула в окно, там простиралось море, холодное, покрытое льдом, и небо, такое же холодное. Потом я пошла с бокалом в гостиную. Милдред выпила вино так, как пьют воду, – быстро, большими глотками. Она поставила бокал на журнальный столик, рыгнула и засмеялась, обнажив ряд белых ровных зубов.

– Ну, что же, Эллинор. Даже не пытайся увиливать. Я даю людям только один шанс.

– Ладно, – сказала я. – Мир потерял ту рукопись.

– Мир потерял?

– Она превратилась в дым.

– Он ее что, сжег?

– Ее сожгла я.

– Ты… что?

Милдред тряхнула волосами и недоверчиво засмеялась.

– Погоди, – сказала она. – Погоди, Эллинор. Ты сожгла рукопись. Зачем?

– Чтобы отомстить Калисто за то, что он сделал.

– Что?

– Неважно. Рукописи больше нет, и говорить больше не о чем. И я больше ничего об этом не знаю. Я соврала, чтобы узнать что-нибудь о Калисто. Извини.

Милдред наморщила лоб.

– Плохо, Эллинор. Рукопись, которую ты сожгла, была единственным экземпляром. Думаю, в настоящий момент только она и могла его спасти.

– Спасти кого?

– Макса Ламаса. Писателя.

– А что с ним случилось?

Милдред пожала плечами.

– Распад, разложение. Возраст. Утрата иллюзий. Разочарование.

– О-о-о.

– Есть книги, которые пишут для других. И есть книги, которые пишут для себя.

– Я не понимаю.

– Ну, разумеется. С чего бы тебе понимать?

Я не знала, что на это ответить, но мне и не нужно было ничего отвечать, потому что Милдред заговорила о вещах, о которых я раньше никогда не слышала. Она сказала, что из мужчин почти никто не пишет о женщинах, и уж если кто-то из них это делает, то следует это ценить, а не сжигать их творения. Еще она сказала, что многое сводится к попыткам увидеть, как все могло бы быть, если бы было иначе. И сейчас это важнейшая задача всего мира – попытаться увидеть, как все могло бы быть, если бы было иначе. И для этого нужны визионеры. Люди, которые смотрят не в прошлое, а в будущее. Именно это Ламас и проделал в «Любовниках-полиглотах». Он совершил нечто на грани возможного: выбрался из своего «я» и визуализировал нечто совершенно иное.

– А зачем он это сделал? – спросила я.

– Потому что я сказала ему, что так надо.

– А ты ему кто?

– Я его медиум, – ответила она так, словно это совершенно обычное дело.

«Неужели именно так и принято общаться в этом городе?» – подумала я. Может, это звучит здесь совершенно естественно, у моря, среди скал и под бескрайним небом. Киношному городу нужны киношные персонажи. И как раз такие вещи вполне можно себе представить сказанными в фильме.

– Его медиум, говоришь?

– Да. На нем лежало проклятье, и я пыталась избавить его от него.

– А, – сказала я. – Проклятие.

– Проблема заключалась в том, что женщина, навлекшая на него это проклятье, покончила с собой, – пояснила Милдред. – Поэтому избавиться от него трудно.

– Да, должно быть, так.

– Но я подумала, что если он напишет о ней, то ему, возможно, это удастся. Если он, так сказать, искупит свое преступление.

– А в чем его преступление?

Но тут Милдред сделала странное движение головой, как будто осознав, что разговаривает с человеком, который понятия не имеет ни о полиглотах, ни о проклятьях, ни о рукописях. Она встала, вышла в прихожую, надела сапоги и шубу. Хлопья снега за окном уже не летели. Все стихло, и только темные облака по-прежнему низко лежали за верхушками елок.

Когда Милдред уже подошла к двери, мне показалось, что она хочет что-то добавить. Она резко остановилась и повернулась ко мне, подняв вверх палец.

– И еще одно напоследок, Эллинор.

– Да?

Тут Милдред сделала нечто совершенно неожиданное. Она закрыла дверь и сделала два шага по направлению ко мне. Потом обняла меня за затылок и прижала мою голову к своей шее. Моим первым порывом было оттолкнуть ее, потому что я никогда не стояла вот так вот с женщиной.

– Успокойся, – сказала Милдред, и прижала меня к себе еще крепче.

Я чувствовала ее тепло, аромат ее теплой кожи и волос, которые пахли дорогущим маслом. Не знаю, сколько мы так простояли, такое ощущение, будто несколько минут. Наконец она отпустила меня, потом обхватила ладонями мою голову и приблизилась губами к моим губам.

– Все уладится, – прошептала она так близко, что я вдыхала выдыхаемый ею воздух. – Все уладится, но ты сейчас не можешь предугадать, как именно это произойдет.

У нее на лице появилось радостное, почти счастливое выражение.

– Ты заглядывала в будущее, что ли? – поинтересовалась я.

Милдред ничего не сказала. Вместо ответа она сняла кольцо, нащупала мою ладонь, положила его в мою руку и сжала пальцы.

– Теперь он твой, – сказала Милдред. – Но когда появится возможность выбраться отсюда, не упускай ее. Хватайся за нее, как потерпевший кораблекрушение хватается за бревно, потому что так ты спасешься.

Она рассмеялась, повернулась и вышла. Мужчина, который ее привез, вышел из машины и ждал, открыв калитку. Потом за Милдред Рондас захлопнулась дверца, и до меня донесся звук заводящегося мотора. Я стояла на месте и смотрела ей вслед. Лицо и губы у меня пылали. Глядя в окно гостиной, я видела то свое отражение, то кроны сосен, которые шевелились, освещенные последним вечерним светом, то едущую вдалеке под гору машину.

* * *

В дальнем конце участка, на котором стоял дом Калисто, находились мостки. Они словно вжимались в гору между двух скал и уходили довольно далеко в воду. Их было видно из кухонного окна. В один из наших первых вечеров Калисто заговорил о них, о том, как там красиво летом, когда можно просто выйти через террасу, спуститься по склону, выйти к мосткам и прыгнуть с них в воду. Однажды вечером, готовя ужин, я подумала: делала ли так Милдред, когда жила здесь? Спускалась ли она к мосткам, надев бикини, такой же уверенной походкой, какой передвигалась в доме? Я представила себе ее в серебристом, немного развратно-вульгарном купальнике бразильского фасона.

Калисто подошел и встал у меня за спиной. В море медленно двигался паром. Через какое-то время Калисто сказал:

– Эллинор, а ты знаешь, что живущих в разных местах людей можно понять по воде?

– Это как? – спросила я.

– Какая вода, такие и люди. Это всегда так.

Он заговорил о воде в стокгольмских шхерах. О скалах и островках. О соленых заливах, об озере Меларен и о месте, где оно соединяется с фьордом Сальтшён. О пресной и соленой воде, о воздухе и свободе.

– Стокгольм – одно из красивейших мест на земле, – сказал он.

– Да, – согласилась я.

– А какая вода у вас на юге? Есть у вас хоть какое-нибудь озерцо? Лужа, в которой плещутся все фермеры, когда стоит теплая погода?

Я положила нож на разделочную доску и вспомнила озеро, находящееся недалеко от нашей деревни. Когда-то его называли жемчужиной Сконе, но с годами оно утратило это звание, потому что оказалось переполнено удобрениями, использовавшимися на окрестных полях. Летом вода в нем уже много лет превращалась в светло-зеленую вонючую жижу. Как-то раз Йонни спросил: «Эллинор, хочешь поехать со мной на рыбалку?» Я тогда ответила, что озеро воняет, как старое дерьмо. Йонни сказал, что, может, и так, но это не значит, что в нем нет рыбы. Уже в тот момент, когда он это произносил, у меня возникло ощущение, что эта фраза останется во мне надолго и окажется важной, хотя на самом деле эта фраза не говорила ни о чем. «Может, оно и воняет дерьмом, но это не значит, что в нем нет рыбы». И мы туда поехали. Йонни втащил плоскодонку в воду и запрыгнул внутрь. Потом отплыл несколько метров от берега. Я стояла там и смотрела на Йонни. Весла свисали с бортов в воду. Усевшись в центре лодки, Йонни начал ворочать ими, как будто мешал двумя ложками крапивный суп. «Ты реально думаешь плыть вот на этом?» – спросила я с берега. Можно было говорить совсем тихо, вокруг не доносилось ни звука, и над водой голос разносился далеко. Над озером жужжали насекомые, а я смотрела, как Йонни сосредоточенно насаживает на крючок червя. Я повторила вопрос, глядя на то, как лодка продолжает скользить по зеленой поверхности воды. Над противоположным берегом закатное небо начинало краснеть. Казалось, тишина будто просачивается в голову, я вроде как начала терять связь со всем вокруг, словно у меня появилась серьезная проблема с ушами. Словно все попадало прямиком внутрь. Плеск воды об лодку. Лицо Йонни, который возится с червяком. Зеленые водоросли и тепло. Я закрыла уши ладонями и посмотрела вниз на землю. И я простояла так долго, пока звуки не начали снова восприниматься нормально. Я почувствовала облегчение, почти счастье. В прошлый раз я ощущала такое вечность назад, я уже и не помнила когда.

– Йонни! – позвала я.

Он находился уже довольно далеко от берега, но слышал каждое мое слово.

– Что? – он поднял голову.

– Я люблю тебя.

Увидев выражение его лица, я тут же пожалела, что сказала это. Йонни сжал губы, как ребенок, который не хочет, чтобы ему в рот запихнули ложку с едой. Потом взялся за весла и погреб к середине озера. Я видела впереди только небо и его спину в плоскодонке. Йонни просидел с закинутой в зеленую жижу наживкой несколько часов, не произнеся ни слова, пока не стемнело и он не вернулся к берегу, где ему потребовалась помощь, чтобы вытащить лодку из воды.

– Нет, – ответила я Калисто. – Никаких луж. Только озера с мягкой, теплой, темной водой.

– Мягкой, теплой и темной, Эллинор… Мы успеем до ужина?

Я знала, что, если мы займемся сексом, он закончится тяжелым, холодным и окончательным оргазмом. Оргазмом, из которого, так сказать, невозможно выбраться живым. Это как на перепутье. Пойдешь в одну сторону, никуда не придешь. Пойдешь в другую, тоже никуда не придешь, но это будет совершенно другое никуда.

– Это правда, что ты в своей жизни любил только одну женщину? – спросила я.

Пару секунд он озадаченно смотрел на меня. Потом взял меня за руку и повел из кухни.

– Кто тебе это сказал? Это о таких вещах ты тут думаешь? Бедняжка Эллинор. Лучше расскажи о ком-то, кто любил тебя. О ком-то, с кем ты была. О ком-то, кто использовал тебя. Я хочу послушать, расскажи все со всеми подробностями. Распали меня, потому что я не в состоянии делать все сам.

Моей первой мыслью было рассказать о Йонни. Но я почувствовала, что не смогу заговорить о боях, подвале, пикапе или о домике в лесу. Об озере и о потере связи со всем вокруг. Я не могла до конца разобраться в себе. Что такого особенного в Йонни, что я не могу о нем говорить, просто не получается? Поэтому я рассказала о Клаусе Бьерре из Копенгагена.

– Какой жалкий тип, – прокомментировал Калисто, когда я закончила. – Ты напрочь отбила у меня желание. Невозможно трахаться после таких историй, Эллинор.

– Не всё сводится к сексу.

– Не всё.

– Есть и другие вещи. В жизни.

– Да. Я знаю людей, которые занимаются сексом раз в полгода и довольны. Я знаю людей, у которых в жизни вообще нет секса. Они, может, и не довольны, но понимают, что жизнь не сводится к сексу.

– С Клаусом Бьерре было что-то другое, – сказала я.

– Да, – согласился Калисто. – С Клаусом Бьерре определенно было что-то другое. Тебе не удалось спрятать в себе монстра.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Тебе следовало бы ему помочь. Но ты сбежала, бросила поле боя. И теперь тебя мучает совесть, потому что ты не хочешь признать, что в тебе есть такая черта.

– Не думаю, что я… – начала я.

– Мой любимый писатель, – оборвал меня Калисто, – один французский писатель, которого часто называют un enfant terrible, пытается сформулировать именно это. Что можно скрывать монстра. Человек может всю жизнь притворяться, и никто этого не замечает, даже он сам. Но монстр сидит внутри и жаждет пищи. Этот писатель знает, что люди по большей части монстры, но среди всего дерьма есть что-то еще.

Калисто глубоко вздохнул и произнес:

– Там и сям можно мельком заглянуть в сердце монстра. Ты понимаешь, Эллинор?

Я смотрела себе под ноги.

– Я прочитала все твои книги Мишеля Уэльбека.

– То есть как?

– Я нашла ряд книг в шкафу. За всеми остальными книгами. И я прочитала их, одну за другой, пока ты был на работе.

Калисто уставился на меня.

– Ты шутишь?

– Нет.

– Погоди, Эллинор. Погоди.

Калисто стоял передо мной. Он поднял руку, но снова ее опустил.

Я смотрела в окно у него за спиной.

– Там снаружи зверь, – сказала я.

Я продолжала неотрывно смотреть в окно, а Калисто так же неотрывно смотрел на меня. Это был очень долгий взгляд, и все это время я видела только Калисто и свое собственное отражение. Я поднесла ладони к лицу и почувствовала запах крема.

– Там что-то есть, – повторила я.

– Эллинор, – сказал Калисто и подошел на шаг ближе. – Думаю, тебе нехорошо. Я пойду куплю еды, и нам не придется готовить. Мы оба устали. Я скоро вернусь, и тогда мы поговорим обо всем, что ты прочитала.

Он надел куртку и вышел. Я услышала, как за ним захлопнулась калитка. Я подошла ближе к окну, отражение моего лица стало больше. Я знала, что бы я увидела, если бы еще сильнее приблизила лицо к стеклу, заслонилась ладонями от света и посмотрела наружу. Я бы увидела тропинку в снегу, сосны и калитку. Воздух казался бы высоким и неподвижным, как бывает, когда на севере зима. «Калисто в его возрасте и с его прошлым ни за что не хватит сил начать долгий и трудный путь навстречу другому человеку. Ему ни за что не хватит сил». Я глубоко вдохнула, и почувствовала, что я словно укрепилась, как будто у меня ногти вдруг стали крепче или дыхательные пути очистились. Я пойду в спальню, достану вещи из ящика и возьму сумку. Открою дверь. Открою калитку. Увижу автобусную остановку. Пойду на остановку и буду ждать. Потом сяду на поезд до дома и найду Йонни в его фургоне. Интересно, можно ли добраться до фургона Йонни, не проходя мимо дома размазни. Есть ли там какой-то окольный путь или придется пройти мимо ее дома, где она, возможно, будет сидеть на веранде с детьми и собакой всей честной компанией, в то время как ее муж живет в прицепе в лесу. В таком случае я пройду мимо, не говоря ни слова. Если бы она крикнула: «Эй, ты кто? И что ты собираешься делать в фургоне?», я бы ответила, что меня зовут Эллинор и я хочу узнать у Йонни, поедет ли он со мной в Копенгаген. А потом я бы сказала Йонни: «У меня есть 50000 крон, ты поедешь со мной в Копенгаген?»

Мне казалось, я чувствую запах моря. Скоро я буду сидеть в поезде, подумала я. Скоро я увижу в окне, как мимо пролетают леса и глубокие озера.

Потом я поднесла ладони к вискам, прижалась лицом к окну и вгляделась в темноту.

II. Макс

Жизнь марает», – отмечал Анри де Ренье; хотя нет, она скорее изнашивает. Конечно, есть люди, которым под силу сберечь в себе незапятнанное зернышко – зернышко бытия; но что такое этот ничтожный остаток в сравнении с поношенностью тела?

Мишель Уэльбек

Как-то раз, уже давно, я посчитал всех женщин, что у меня были. Я по-прежнему это делаю, и я вспоминаю их не по одной, а как заросли морской травы, растущей на морском дне в теплой воде. В Испании ее называют посидония. Эти водоросли колышутся в такт течениям, и когда ты проплываешь над ними, кажутся гармоничным целым – морской лес, чьи кроны с надеждой тянутся к поверхности. Некоторые женские тела сливаются в моей памяти друг с другом, как и лица, и имена, и голоса. Случается, я комбинирую новые тела с частями некоторых тел, которые я соединяю с частями других. Я делаю женщин из женщин. Удовольствия из удовольствий, и иногда – совершенства из совершенств. Однажды я собрал идеальную женщину. В воображении она была темноволосой, невысокой, пухлой, с вьющимися волосами, подстриженными каре. Она была смесью из восьми женщин, с которыми у меня были близкие отношения. Эта воображаемая женщина говорила на языке, которого я не понимал, поэтому не только любое общение было невозможно, но и все требования к нему теряли смысл. Это вселяло в меня чувство глубочайшего спокойствия. Если ей было грустно, я не мог ее утешить. Если радостно – я в любом случае это заметил бы. Я назвал ее Лолитой, именем, которое, на мой взгляд, звучит одновременно пошло и красиво.

Когда началась эта история, спина моей жены в некоторые ночи напоминала немое «нет» из кожи и костей. Если у человека такая спина, подумалось мне однажды, ему не нужны слова. Очень маленькая спина очень маленького человека с очень большим желанием проявлять практическую заботу о своем муже.

– Твой день придет, – обычно говорила она.

Каждый день она засовывала свои бежевые папки под мышку и шла на работу в свою контору. Там она сидела неделю за неделей, месяц за месяцем и, да, год за годом. Когда она приходила домой, лицо ее каждый день было белым, как бумага. Двадцать пятого числа каждого месяца на ее счет поступала зарплата.

Как-то раз мои пальцы скользили вниз по ее позвонкам, как будто спускались по лестнице, пока не добрались до мягких ягодиц. Позвонки мне тогда ничего не говорили, они были только частью спины женщины, которую я любил. Но это тогда. В те времена мы могли сидеть в машине, и я видел ее профиль, а когда наши взгляды встречались, она раздвигала ноги. Я клал руку на ее кожу, и я до сих пор помню тепло, которое я ощущал. Оно исходило из ее влагалища, когда моя жена сидела рядом со мной в машине. Взгляд ее был направлен вперед, как будто это она была за рулем, как будто это ей нужно было сосредотачиваться на дороге. Может, так оно и было? Может, это она все время была за рулем, а я просто сидел рядом? Прикасаясь ладонью к теплой, слегка влажной ткани ее колгот. Безмолвный, растерянный и вообразивший, что познал блаженство. Пока солнце не скрылось в облаках. Пока влага не испарилась. И тепло тоже исчезло. А потом ничего не осталось. Только холодное влагалище и открытое окно с болтающимися створками, серое вечернее небо и вид в никуда.

Иногда я представлял себе другую женщину. Очень молодую любовницу-полиглотку с огромными, пахнущими молоком грудями. Она говорила на тех языках, на которых говорю я сам, и с ней можно было говорить на всех языках одновременно, одно слово на одном, другое на другом. Я представлял себе близость, которую может дать общение без заминок. А еще я представлял себе, что эта женщина владеет простым искусством игры, и благодаря этому легко переключается с роли шикарной французской проститутки на роль по-матерински заботливой мексиканки. Однако несмотря на годы воздержания рядом с женой и несмотря на то, что ее тело в последнее время начало подвергаться столь же явному, сколь и безжалостному разрушению, много лет мое желание было направлено только на нее. Любые другие временные развлечения, которые я иногда себе позволял, были эпизодичными и немедленно растворялись в небытии сразу после оргазма, оставляя после себя только осознание чего-то далекого и утраченного, чего-то, что выскользнуло из рук и не вернется назад. В конце концов, я перестал воображать физические и лингвистические совершенства любовницы-полиглотки. Всё это наводило меня на мысль о перезрелом манго, чей сладкий вкус превратился в нечто навязчиво-алкогольное. Только рядом с моей женой я мог снова ощутить вкус нормального фрукта.

Но скука, о, скука! От нее не спасется никто!

– Ты помнишь, сколько всего мы делали вместе? – спросил я как-то утром за завтраком.

– Что ты имеешь в виду? – ответила моя жена.

Я хотел было сказать, что мы ездили в Вену и ходили на оперу. Или что мы смотрели в Лондоне мюзикл. Или что мы гуляли в горах и занимались любовью четыре раза в день, хотя нашим телам было по сорок восемь лет. Но я не мог сказать ничего из этого, потому что ничего из этого мы не делали. Мы делали что-то другое. Прекрасные вещи, которые я не смог вспомнить в тот момент. Однажды мы вместе провели отпуск в кемпинге. Жена жаловалась тогда на «сокрушительную малость» и «тиранию мелких деталей». Вроде кепок, которые парами висели на внутренних сторонах открытых дверей автоприцепов, иерархии между домами на колесах, запаха дерьма в общественных туалетах (где кто-то завел привычку по ночам размазывать испражнения по одному из зеркал). В жалобах скрывалось жало: «Так вот куда ты меня привез?» Мы ведь вместе решили приехать сюда, отвечал я на ее невысказанное обвинение. Это знаменовало мое поражение, потому что если человек отвечает на невысказанное обвинение, то он, естественно, виноват. Мы продолжали гулять по кемпингу среди сосен.

– Не совсем то место, где можно ощутить счастье, – сказала жена. – Я целый год работаю в подземных помещениях, и вот я еду в отпуск и оказываюсь как будто в другом подземелье.

– Посмотри по сторонам, – ответил я. – Разве ты не видишь кроны сосен? Море? Сразу хочется пойти искупаться, а потом усесться на террасе, пить холодную сангрию и писать роман Алессандро Барикко.

Она чуть-чуть посмеялась. У глаз появились «гусиные лапки». Красивые, дрожащие «гусиные лапки» у глаз. Я возликовал и продолжил болтать.

– Молескин чрезмерно разрекламирован, – сказал я. – Я предпочитаю школьные блокноты за 1,30 евро за штуку.

И снова скука, как туман, набежала на ее взгляд.

– Да-да. Неужели? Со стороны кажется: бумага как бумага.

– Ты замечала, что здесь все другое? Сосны другие. Кроны растут вширь, как будто хотят дать тень. У нас дома они более заостренные.

А она в ответ, отстраненно, медленно:

– Тебе не хочется иногда, чтобы всё, и я имею в виду не только сосны, было другим? История, всё, жизнь?

Сосны оставались прямыми, как будто ничего не произошло. А за соснами – море.

* * *

У каждого из нас в жизни есть центральные элементы, события, которые решительно и безвозвратно нас изменяют. И есть люди, которые запускают эти события. Они могут казаться незначительными – так, размытые лица на фоне на фотографии, – пока однажды ты не понимаешь, что они все время находились в центре. Мы редко сознаем невероятную важность некоторых мгновений, когда мы их проживаем. Не замечаем, что они вырастают, как башни, и бросают тень на другие мгновения. Многое можно увидеть, только если бросить взгляд назад. А во взгляде назад присутствует ностальгия. Люди верят, что раньше было лучше, и хотят, чтобы было возможно оставить все в неприкосновенности и вернуться в прошлое. Память без ностальгии?

Я искренне намерен предпринять такую попытку.

Эта история началась в апреле. В Стокгольме все еще стоял холод, но, бросив взгляд над фьордом, можно было заметить зелень. Ее пока не удавалось разглядеть на отдельных деревьях, но из нашей квартиры виднелась светло-зеленая вуаль над рощами на другом берегу. Море было холодным, скалы – темными. На улице под окнами нашей квартиры люди сидели в открытых кафе, закутавшись в одеяла, сжимая в руках чашку. Мы частенько стояли у окна гостиной, свет бил нам в глаза, а мы наблюдали за происходящим. Я говорю «мы» так, будто мы с женой составляли гармоничное единое целое. Но, как я уже упоминал, это было совсем не так. Я не любил одиночество. Я чувствовал, что чего-то не хватает, что и я, и моя жизнь проявляемся не лучшим образом в этом несовершенном состоянии. Что касается замкнутого мирка, состоящего из двоих человек, которым я себя ограничил, то никаких сомнений у меня никогда не возникало – так жить просто-напросто невозможно. Мои органы, казалось, прекратили функционировать. Мое лицо опадало, напоминая не поднявшийся пирог. Я мог разочарованно спрашивать себя: почему ты так слаб, почему ты сдался? Мое восхищение всеми, кто умеет жить вдвоем, было безграничным. Я представлял себе, какие гигантские жертвы они принесли, чтобы справиться с этой ролью, выдержать опустошение с улыбкой на губах. Во мне была какая-то ущербность, не позволявшая мне поступить так же.

Утром, когда все началось, будильник прозвонил в обычное время, я встал и пошел на кухню, где за столом сидела моя жена и пила кофе.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе утро, – сказала она.

Я направился в ванную, где принял душ и побрился. Потом вернулся на кухню и налил себе чашку кофе.

– Ты сегодня будешь писать? – спросила жена.

– Да, – ответил я.

– Ты собираешься писать дома?

– Нет.

Мне показалось, или она вздохнула с облегчением?

В то время я писал сборник рассказов о Стокгольме. Я был намерен повторить прогулки Сёдерберга по городу, но глядя на все современным взглядом.

Как слеп я был, не замечая затасканности этой идеи! Город есть город, una cittâ è una cittâ, une ville n ‘est qu’une ville – и невозможно вечно выжимать из него эссенцию. В моей жене я всегда находил своего лучшего и главного критика, но в тот раз недостатка оригинальности она у меня не заметила, наоборот, она сочла мой проект «блестящим». Я часто кладу написанное за день на кухонный стол перед сном. Когда я утром встаю, рукопись лежит там же, но с исправлениями и комментариями на полях. С этой точки зрения наш брак был идеален, и я не мог бы пожелать рядом лучшей женщины. Но мужчина – это не только его произведения. Мужчина – это еще и хищник, а ни один хищник не проживет на одной лишь бумаге.

Итак, день начался. Я собирался посвятить историям пять часов. Я предвкушал, как я буду прогуливаться по улицам, выпью кофе в половине одиннадцатого, приятно проведу время за интроспекцией, которая принесет мне покой, похожий на глаз бури посреди шумной жизни. Я сунул в сумку ноутбук и доехал на метро до центра. Лучшие истории находишь там, где никто не думает о историях, где никто даже не в курсе, что истории существуют. Гавань, купе поезда, стройка, итальянские пригороды или раздевалка в городском бассейне. Со временем я развил способность чувствовать подобно охотничьей собаке запах возможностей такого рода. И теперь я наугад шел от Центрального вокзала по улице Васагатан в сторону Кунгсгатан и автовокзала. Когда я подошел к остановке автобусов до аэропорта, мимо меня прошли три женщины. Они были веселы, молоды, и их волосы развевались на прохладном весеннем ветру. На них были короткие юбки и туфли на высоких каблуках. Чулки из материала, похожего на шелк, обтягивали их ноги и блестели в утреннем свете. От женщин исходил аромат молодости и духов. «Любовница?» – подумал я. Судьба помогает тому, кто помогает себе сам. Я медленно пошел следом за ними.

Женщины вошли в дверь здания, которое находится совсем рядом с автобусной остановкой. Я раньше никогда не обращал на него внимания. Оно абсолютно безликим образом вписано в город. Если даже ты его заметишь, то подумаешь, что это отель или часть вокзала, или бизнес-центр, но угадать, что и как там внутри, невозможно. И вот я обнаружил, что и это здание скрывает в себе отдельный мир. Мир света, зелени и порядка. Называется оно весьма претенциозно – World Trade Center. Войдя внутрь, попадаешь в просторный холл с эскалаторами, везущими посетителей на верхние этажи. Вдоль эскалаторов стоят высокие темно-зеленые растения в горшках, что вкупе со стеклянным потолком, куполом уходящим вверх, создает иллюзию путешествия по тропическим джунглям. Женщины ехали на эскалаторе немного впереди меня. Их ноги были колоннами из мягкой кожи и крепкой плоти, которые поднимали их тела к небу. Меня воодушевляли ноги, зелень, пространство и свет. От этого чувства мне стало хорошо – словно застывшие сосуды в грудной клетке расширились и позволили крови свободней течь вокруг сердца.

Поднявшись на нужный этаж, женщины поспешили дальше. Они привычно прокладывали себе дорогу среди одетых в костюмы мужчин и секретарш в темных джинсах и с блестящими серьгами. Казалось, все останавливаются и машинально расчищают путь для этих женщин, как море расступается перед избранными, а потом снова смыкается за их спинами. Сам я сталкивался с людьми, несущими в руках чашки с кофе, портфели и бумаги. На мгновение я потерял женщин из виду, но потом снова увидел их впереди, за кафетерием на втором этаже. Они свернули налево и вошли в комнату, дверь которой распахнула перед ними сотрудница ресепшен. Женщины исчезли в помещении, дверь захлопнулась за ними, а я остался стоять около стойки ресепшен лицом к лицу с улыбающейся секретаршей.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила она.

Я попытался подыскать подходящие слова. Я не заготовил никакого извинения или дела, которое могло бы объяснить мое появление здесь, поэтому простоял секунду молча. Тогда женщина слегка наклонила голову, как будто сочла меня очень застенчивым человеком, которому необходимо видеть на лице собеседника безграничное дружелюбие, чтобы осмелиться что-нибудь сказать. Я отметил, что эта сотрудница не так молода, как другие женщины, которых я видел в здании. На самом деле, она была совсем не молода, и на мгновение у меня в голове мелькнула мысль, а как вообще она может работать здесь, она же не молодая и не хорошенькая. Я немедленно одернул себя, ведь даже если такие мысли проскакивают лишь мимоходом, то и это кое-что о тебе говорит, и это кое-что – некрасиво. Вместо этого я подумал о том, что она наверняка очень опытный секретарь. Что она умеет то, чего никто другой не умеет, в прежние времена в Испании ее называли бы ama de llaves, хозяйка ключей, то есть женщина, у которой есть доступ ко всему, и она, стало быть, решает, кого в какое помещение пустить. Может быть, она знает еще китайский язык или что-то столь же бесценное?

В конце концов, она спросила:

– Вы пришли на конференцию SKF или Novartis?

У нее было исчерченное морщинами лицо, острый нос и рот, окруженный тонкими складочками. Вокруг глаз она нанесла слишком много черной краски, а аккуратно причесанные, хотя и суховатые, волосы открывали очень широкий лоб. Женщина смотрела на меня взглядом стекольщика – пустым, прозрачным и хрупким, как еще не разбитый хрусталь. Знал ли я там и тогда, что разбить его суждено мне? Конечно, знал. Мозг, может, и не понимает, но тело-то чувствует.

– Novartis, – ответил я.

– Тогда вам надо снова выйти в коридор, третья дверь справа.

Женщина нагнулась над стойкой и показала рукой направо, чтобы я точно понял, в какую сторону идти. Мне была видна ложбинка между ее грудями. Она тоже выглядела сухой. Я обернулся и заметил, что в нескольких метрах от ресепшен стоят диваны и кресла.

– У меня выступление только через несколько часов, – сказал я. – Можно мне посидеть здесь на диване, чтобы отшлифовать мою презентацию?

– Разумеется.

Женщина вышла из-за стойки, подняв крышку столика. Она проводила меня к диванам и показала рукой на один из них.

– Пожалуйста. Хотите чашку кофе? Чая?

– Нет, спасибо. Я буду рад, если просто смогу посидеть здесь, никому не мешая.

– Вы никому не помешаете. Совершенно никому.

Она вернулась за стойку. Я открыл ноутбук и начал читать свою историю. Я изо всех сил старался сконцентрироваться на тексте, но мои мысли улетали вдаль. Довольно долго я размышлял о здании World Trade Center, о его размерах и о том, как оно, собственно, было связано с Центральным вокзалом. Еще я думал о людях, которые ходили вокруг меня туда-сюда. Об их работе, их будничных делах, их бумагах и их улыбках, о закрытых дверях конференц-залов. Я думал об одиночестве пишущего, сравнивал его с этим морем намеренных и ненамеренных встреч. Думал о женщинах, думал о мужчинах. Иногда кажется, что управляют мужчины, но на самом деле это не так. Или, возможно, они и управляют, но им не удается сделать все по-своему. Сейчас, когда я пишу это, я вспоминаю свою жену, которая однажды читала вслух тонкую книжку, названия которой я не припомню, а автором был Стивен Кинг. Жена лежала в постели, курила и декламировала:

– Men are not so much gifted with penises as cursed with them[4].

Она кивнула сама себе, а я поднял бровь. Фраза была хороша. Во всяком случае для человека, у которого репутация писателя, не умеющего писать.

– Согласен, – сказал я. – Если даже у человека в руке весло, это не означает, что направление выбирает тоже он.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась моя жена.

– Что Кинг это красиво сказал.

Я вспоминал эту историю, глядя на женщину, стоявшую за широкой и очень блестящей стойкой ресепшен. За ней стояло растение в горшке, которое как будто переросло положенный размер. Горшок, в который его посадили, был очень маленьким, во всяком случае в сравнении со стеблями и листьями, которые тянулись вдоль стены. Чем дольше я смотрел на это растение, тем более сконфуженным я себя чувствовал. Словно между ним и женщиной существовала абсолютная внутренняя связь.

Вместе с тем было очевидно, что и женщина, и растение чувствуют себя не в своей тарелке в этом помещении. Осознав эту связь, а вместе с ней и противоположность, я уже не мог не думать о ней. Складывалось впечатление, что в этом что-то есть, что-то, до чего надо докопаться, что-то скрытое в глубине, но досягаемое. На стену, по которой карабкалось вверх растение, попадало очень мало света, из-за этого, вероятно, оно и приобрело такой бледный и линялый цвет. Однако оно продолжало расти. Не сдавалось. Лишенное питания, обескровленное и безумно сильное, оно вилось по стене. У грустных людей грустные растения. У неистовых – неистовые. Неистовая растительность, нечто неостановимое. Una vegetation furiosa! Я записал эту мысль в блокнот.

Наконец я совершенно забросил свою историю про блуждание по городу и начал вместо этого набрасывать новеллу, действие которой разворачивалось за одной из окружавших меня дверей. Я представил себе женатого мужчину, который делает на конференции презентацию Power Point, забыв отключить чат. И вдруг любовница начинает забрасывать его сексуальными сообщениями. Скабрезными, примитивными сообщениями, из которых ясно, что у любовника и у любовницы все идет не так, как надо. Я написал их на французском, испанском и итальянском и не мог решить, какой язык подходит больше всего. Собственно говоря, все романские языки прекрасно подходят для извращений, это только шведский совершенно невозможно так использовать. На испанском и итальянском некоторые грубые слова, имеющие отношение к физиологии, звучат невероятно возбуждающе, в то время как те же фразы на шведском выглядят в лучшем случае фарсом. Другие выражения звучат на романских языках мило, а на шведском – плоско и вульгарно. Например, итальянское brutta testina di cazzo. Я слышал, как один мужчина сказал это своей девушке перед тем, как поцеловал ее. Brutta testina di cazzo. Ах ты маленькая страшная головка члена. После этого они слились в поцелуе. Все стороны Италии столь же пьянящие, сколь и непостижимые, это касается и внутреннего нерва языка.

Я писал несколько часов и даже решил, что уже придумал неплохой финал, как вдруг на меня навалилась усталость. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Через какое-то время меня разбудил голос секретарши:

– Вы выглядите счастливым.

Я поднял взгляд, она стояла передо мной. И улыбалась мне. Ее улыбка выглядела такой искренней, словно я порадовал ее тем, что, должно быть, выглядело как умиротворенный дневной сон. Я представил себе, как она стояла за стойкой, видела мое лицо и не устояла против искушения подойти ко мне и разбудить. Эта растерянная и смущенная спонтанность вызвала у меня внезапную симпатию.

– Вам снился сон? – спросила женщина.

– Да.

– И что вам снилось?

– Не помню. Кажется… Кажется, море.

– Море… – произнесла она, отвернувшись. – Мне давно не снилось море. Я хотела бы увидеть такой сон. Думаю, все было бы совсем по-другому, если бы я могла видеть сны о море.

– Всегда ведь можно помечтать.

– Помечтать о сновидениях.

Я очень отчетливо видел ее глаза. Радужку и зрачки. Теплоту, которую излучал ее взгляд. Я ощутил легкую тошноту внизу живота. Я узнал это ощущение: оно было связано с близостью. Меня начинает подташнивать, когда я слишком быстро сближаюсь с новыми людьми. Мне нужно время. Нужно выпить пару бокалов на расстоянии на тусовках. Нужна возможность понаблюдать втайне и спокойно сформировать собственное представление, как паук в тишине подвала медленно плетет свою уверенность вокруг себя. Люди, которые слишком быстро открываются, похожи на горку для катания, ведущую в темноту, – вся уверенность является воображаемой, и человек в конце концов оказывается в свободном падении. Я могу почувствовать по отношению к таким людям что-то вроде необъяснимой ярости, как будто кто-то внезапно и без позволения сильно прижался ко мне всем телом.

– Я намерен написать роман о женщинах, – сказал я.

Зачем я это сказал? Это же неправда. Я все еще планировал написать рассказы о прогулках по городу, и мы провели вместе слишком короткое время, чтобы почувствовать такого рода доверие.

– Вот как? – откликнулась секретарша. – Роман о женщинах? В каком духе?

– О мечтах о понимании. Между любовниками и любовницами.

– О, мечты о понимании. Между любовниками.

Она посмотрела на свои руки и задумчиво улыбнулась. Потом, подняв плечи, потерла ладони друг о друга, как будто неожиданно почувствовала удрученность.

– Кофе? – спросила она.

– С удовольствием.

Она развернулась и ушла. Я остался сидеть на диване, чувствуя, как тошнота усиливается. Я уже собирался встать и уйти, но секретарша вернулась с чашкой и блюдечком, на котором лежало ванильное печенье в форме сердца. Она поставила все передо мной на столик и осталась стоять с подносом, как будто ждала, что я что-нибудь скажу.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию? – спросила она.

– Пожалуйста.

Она села и закинула ногу на ногу. Я отметил, что они у нее длинные и стройные.

– Значит, вы не только работаете на Novartis, но и что-то пишете?

– Да, именно так.

Я отпил кофе и откусил кусок печенья.

– А вы работаете здесь, на ресепшен?

– Да. И слишком давно.

– Подумывали поискать что-то новое? – поинтересовался я, продолжая жевать печенье.

– Нет, – отрезала он. – Зато подумывала покончить с собой.

– Простите? – переспросил я, чуть не подавившись.

– Да. Я подумывала покончить с собой.

Тошнота поднялась у меня аж до горла и так настойчиво, что мне пришлось с усилием проглотить печенье, чтобы она отступила. Мне было стыдно, что в начале разговора я мимоходом подумал, что эта женщина могла бы в будущем стать моей любовницей. Моей любовницей-полиглоткой. Мне часто случается мысленно очень быстро сканировать при первой встрече женщину и наскоро оценить шансы. Привлекает ли она меня физически? Говорит ли на моих языках? Или способна их выучить? И в этот раз я поступил так же. Но теперь я понял, что она не может быть той самой полиглоткой, потому что как можно по собственной воле испытать вожделение к женщине, которая хочет покончить с собой? (Мне не пришло в голову, что такое вожделение могло бы стать спасением.)

– Вот оно что, – сказал я. – Вы хотите покончить с собой по какой-то определенной причине?

Я проговорил это спокойно и рассудительно, но и сам не понимал, откуда у меня взялось это спокойствие.

– Из-за несчастной любви.

– А-а-а. Несчастная любовь.

Я знал, что теперь от меня ожидают вопроса об этой несчастной любви. О том, как она проникла в жизнь этой женщины. Как сломила ее и как в конце концов разбила ей сердце. О циничном мужчине, который растоптал самое святое в ее жизни. Но я ничего такого не спросил. Я сказал:

– Несчастная любовь – единственное, что может оправдать самоубийство.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, глядя на меня с удивлением.

– Я имею в виду, что все остальное можно уладить. Проблемы с деньгами, измена, болезни – по большей части, со всем этим можно бороться. Но против несчастной любви нет ни противоядия, ни лекарства. Человек покрыт ранами, которые никогда не заживают, и он вынужден научиться с ними жить. А научиться жить с ранами – это ничто иное, как научиться жить калекой.

В ее лице что-то дрогнуло, когда я сказал это. Едва заметный спазм в уголке глаза и одновременно легкое подрагивание в уголке рта. Я был сильно шокирован своими словами, но вместе с тем абсолютно спокоен. Я не понимал, почему я это сказал. Во-первых, это, конечно, было жестоко. А во-вторых, это еще и не отражало моего отношения к боли и ее возможностям. Я думаю, что каждый вид боли может стать источником роста, если человек как личность способен правильно с ней управляться. К ранам можно прививать черенки нового. Питание можно добыть из крови и гноя. В дальнейшем рост ведет к чему-то, чего человек раньше не мог себе представить. Для того, кто знает, как извлекать пользу из боли, как использовать ее в качестве топлива, возможности роста безграничны. Но этого я не сказал. Вместо этого я продолжал катиться по странным рельсам, на которые встал в начале.

– Вспомните всех потрясающих людей, которые покончили с собой, и именно от несчастной любви. Виктория Бенедиктссон, Вирджиния Вульф. Хемингуэй, Дагерман, Сеймур Хоффман, Плат, Кобейн. Если бы у проблемы было решение, эти люди, естественно, нашли бы его.

– Я не уверена, что все, кого вы перечислили, покончили с собой из-за несчастной любви, – с недоверием сказала женщина.

– Если зрить в корень, то все имеет отношение к несчастной любви. К людям, к идеям или к жизни как таковой. А самоубийство – это своего рода протест против знания, что человек должен жить, идя на компромиссы, что он должен смиряться, стоять на коленях.

Я отпил остывшего кофе.

– Странно, собственно говоря, не то, что люди кончают с собой, – продолжал я. – Странно, что люди не делают этого. У меня самого, например, намного больше причин покончить жизнь самоубийством, чем продолжать жить.

– Например?

Я засмеялся.

– Не знаю, с чего начать. Вот вы говорите, что у вас несчастная любовь. Я же, напротив, вообще не влюблен. И не влюблялся уже несколько лет. Кажется, мое сердце с этим больше не справляется, оно научилось быть хитрым. Оно с самого начала в деталях видит, что будет дальше, и думает: почему я должно выбираться из своего уголка и мучиться? Один из недостатков возраста. Человек просто-напросто перестает быть глупым. И поэтому не может пережить чистую, подлинную боль. Боль, которая терзает меня, она как грязная вода. В ней столько мути. Ничего не видно, получается только мельком различить множество вносящих сумятицу слабых проблесков. Никакого надлежащего порядка, даже когда причиняется боль. Нет, я потерял эту способность. Я это воспринимаю как стадо ослов, галопирующее туда-сюда по моему сердцу. Туда-сюда, туда-сюда. Запачканные глиной копыта и невежественное ржание. Вот и все, что я могу наскрести.

Говоря это, я чувствовал, как капля холодного пота стекает у меня из подмышки вниз по внутренней стороне руки. Я поставил чашку на стол. Мне казалось, вся комната вокруг меня находится в движении.

– Жаль, что я все это наговорил, – сказал я женщине. – Утешитель из меня явно паршивый.

Но женщина меня не слушала, она встала и пошла к входу. В офис зашел очень толстый мужчина, одетый в костюм и белую рубашку, свисающую над ремнем. Сначала секретарша остановилась, потом неуверенно двинулась ему навстречу. Мужчина поднял руку, как будто отмахиваясь от женщины ладонью. Та остановилась в паре метров от него, словно не зная, что делать. Было очевидно, что посетителя не надо направлять в какой-то из конференц-залов. Но и мужчина не выглядел уверенным в своем деле. Он медленно почесал почти совершенно лысую макушку. Наконец его взгляд упал на меня. Тогда и секретарша обернулась, тоже посмотрела на меня и с внезапным облегчением обратилась к толстяку:

– Почему бы вам не присесть и не поговорить с тем мужчиной? Ему скоро надо будет идти в Novartis, но он пока шлифует свое выступление. Может быть, присядете? А я принесу еще кофе.

Мужчина посмотрел на меня. Взглядом он напоминал быка. Щеки свисали, как два мешка, и рот между ними представлял собой перевернутый полумесяц. Мужчина с видимым сомнением направился в мою сторону. Мы представились друг другу. Он назвал свое имя, которого я уже не помню, а потом добавил, что это он здесь главный. «Я тут главный, – сказал он и обвел рукой помещение. – Начальник над всеми». Мне пора домой, подумал я, пожимая его безвольную мягкую руку. Мне пришло в голову, что именно в этот момент уместнее всего сказать правду, поэтому я признался, что солгал секретарше, что работаю я совсем не в Novartis и что я просто пришел сюда без дела и уселся на их диван, предназначенный для участников конференции. Мне казалось, это должно заставить мужчину выпроводить меня из здания, ведь World Trade Center – не какая-нибудь забегаловка, куда могут забредать бездельники в поисках вдохновения. Но он, похоже, совсем не собирался меня выгонять. Несколько секунд он таращился на меня, а потом лицо его расплылось в огромной жирной улыбке.

– Гениально! – воскликнул он. – Это же совершенно чертовски гениально. Вы приходите сюда и… приходите сюда, ища вдохновение. Вдохновение! Я всегда это говорил! Дело в свете, да?

Он указал на стеклянный потолок в холле.

– Или в пальмах?

Мужчина махнул рукой в сторону эскалаторов.

– Они приехали на корабле с плантаций на Канарских островах.

– Да, в этом что-то есть, – ответил я, поднимаясь. – Абсолютно точно что-то есть.

– Подождите, – сказал мужчина, выставив вперед руку. – Подождите, не спешите. Вы, разумеется, можете сидеть здесь. Я тоже сяду, отдохну немного.

Я снова сел и подумал: «Пять минут. Я даю ему пять минут». Секретарша вышла с тем же подносом, что и недавно, сейчас на нем стояла чашка для мужчины и еще одна для меня. Женщина забрала мою старую чашку и поставила только что принесенные на стол перед нами, добавив «вот, пожалуйста». Мужчина ее не поблагодарил. Она ушла. Он впился в меня взглядом и нагнулся над чашкой, так что его огромный живот оказался зажатым между грудью и ногами.

– Что делают со старыми броненосцами «Потемкин», которые не понимают, что им пора на слом? – шепнул он, кивнув вслед женщине.

Я уверен, что она услышала его слова. Со своего места на диване я мог видеть, как она вздрогнула и подняла голову, а потом принялась приводить в порядок какие-то вещи в приемной.

– Я считаю, что то, что имеет за плечами годы и несовершенно, намного интереснее, чем новое и идеальное, – сказал я чуть громче, чем нужно. – Но нужно уметь видеть.

Мужчина потягивал кофе и смотрел на меня пустым взглядом.

– Видеть? Вы сказали видеть?

– Искусство тоже находится в глазах смотрящего.

Я стыдился своей банальности, но утешал себя тем, что для собеседника это, вероятно, звучало как великая мудрость. Но я явно ошибался.

– Какая чушь! – воскликнул он. – Какая претенциозная чушь. Вы хоть знаете, сколько я уже пытаюсь избавиться от этой старой развалины? Но она же вцепилась в это место зубами. Она знает, что ей нигде ничего не светит. Вот и цепляется.

Говоря это, толстяк слегка приподнял верхнюю губу, которая подрагивала, как у хищного зверя. Полумесяц приоткрылся и обнажил между висящими мешками ряд желтых зубов.

– Так ведь и вы, и я, и, вероятно, все человечество, поступили бы так же, окажись мы в таком положении, – сказал я.

Бычьи глаза снова уставились на меня.

– Она цепляется, – повторил мой собеседник. – Как пиявка. Если надо от нее избавиться, придется ее отрезать.

– Мне пора идти.

– Однажды она меня прокляла.

– Простите?

– Да. Она сказала: «Я вас проклинаю». Как будто она вылезла из какой-то древней библии. Она совсем ку-ку. Совсем ку-ку. Ее следовало бы запереть. Или пристрелить. Запереть или пристрелить, одно из двух.

– Мне пора идти.

– Вам же нужно было вдохновение.

– Его я уже почерпнул.

– Над чем вы работаете?

– Я писатель.

– Писатель! – воскликнул он. – Вы писатель?! Так ведь и я тоже!

Он встал, расплывшись в счастливой ухмылке, и достал из заднего кармана маленький блокнот. Пропитанный потом, сплющенный блокнот. Мне не удалось отогнать картинку, как он лежал, прижатый к огромному заду толстяка, и в него проникали испарения тела, пока его владелец ездил вверх и вниз по эскалаторам World Trade Center. Тошнота, которую я ощущал, стала сильнее. Он открыл блокнот, с широченной улыбкой полистал его, бросил быстрый взгляд на секретаршу, а потом начал читать. Стихотворение было невыносимо плохим. Я, окаменев, сидел на диване. Женщина теперь стояла на ресепшен, повернувшись к нам спиной, но на стене висело зеркало, в котором я мог видеть ее лицо. Она презрительно улыбалась, пока ее начальник декламировал свое творение. Женщина стояла, подняв руку, и разглядывала ногти, и все это время улыбка не сходила с ее лица. Наконец толстяк закончил читать и снова уселся в кресло.

– Уф, – выдохнул он и провел рукой по лбу. – Как тяжело катализировать поэзию.

– Катализировать?

– Катализировать. Это от katharsis. Вы не знаете греков? Не стоит писать книг, если не знаешь греков.

Я подумал про себя, что надо бы досчитать до десяти, а потом подняться и уйти оттуда. Когда я досчитал до семи, мужчина снова заговорил:

– Думаю, у меня червь.

– Что?

– Да, думаю, что так. Я думаю, что во мне живет червь.

– Червь? – переспросил я.

– Да. Я знаю, это звучит странно, но я уверен почти на сто процентов. Он живет во мне и поедает меня.

Он метнул на меня взгляд, и мне показалось, что у него на щеках появился легкий румянец. «Что же сегодня за день-то? – подумалось мне. – Люди подходят ко мне и сообщают, что хотят покончить с собой и что в них живет червь. Что же это за день, и что такое на самом деле World Trade Center?

– Наверное, вам стоит обратиться к врачу, – сказал я, закрывая сумку. – С паразитами надо быть осторожными.

– Не такой червь, – понизил голос толстяк. – Не такой червь, от которого может избавить врач. Мой червь другой. Он сидит в голове. Понимаете? Я просыпаюсь по ночам и вижу его. Он большой, белый и поедает меня. Я слышу в тишине, как он чавкает. Я пытался найти информацию о таком, но ничего не нашел. Я никому не рассказывал. Рассказываю вам, потому что не знаю вас.

– Может, лучше поговорить с психологом? – предложил я.

– Я не сумасшедший. Я просто болен. Меня поразила какая-то болезнь.

– Похоже на невротическое заболевание. Вы что-то подавляете в себе, но оно дает о себе знать таким образом, когда вы расслабляетесь.

– Да-да, – сказал он и отмахнулся рукой от моих слов. – Наверняка у этого есть красивое название. Если бы я верил, что мне может помочь врач, я бы к нему обратился. Но теперь я поговорил с вами, а вы писатель. Писатели чувствуют темные стороны людей. Вы должны уметь представлять себе, отчего такое случается с человеком, и придумывать, как помочь.

Он наклонился и схватил меня за руку.

– Писать – это одно, – сказал я. – А лечить – совсем другое.

– Можно вылечиться, читая.

– При условии, что найдется правильная книга.

Его взгляд затуманился, и на какую-то долю секунды мне показалось, что его голова лежит в стеклянной банке. Большая, непропорциональная голова, хранящаяся в формалине, с полуоткрытыми глазами, вечно пялящимися сквозь стекло.

– Не притворяйтесь, – процедил он. – Вы кое-что знаете о темноте души.

– Единственное, что я знаю, так это то, что там может быть очень темно.

Мужчина наклонился вперед.

– Боюсь, он может начать метать икру, – тихо сказал он. – Я дико этого боюсь. Что мне делать, если червь начнет метать икру?

– Черви не мечут икру, – ответил я, откинувшись на спинку дивана. – Икру мечут лягушки.

– А что делают черви?

Я понятия не имел, что делают черви.

– Просто размножаются, – ответил я.

Мысль о размножающемся черве, должно быть, всерьез напугала моего собеседника, потому что на его лице теперь был написан ужас. Накатившая на меня тошнота усилилась, и только большим напряжением воли мне удалось удержать себя от того, чтобы схватить сумку и рвануться к выходу. У меня было такое чувство, что я сижу напротив монстра, что это какая-то нулевая отметка мужского начала.

– Если у человека болит душа, – сказал я, – и он не знает, как справиться с болезнью, надо ходить на прогулки. Как тело чувствует себя лучше от света и свежего воздуха, так же и душа может излечиться благодаря тому же самому. Все дело в снабжении кислородом.

Мужчина холодно смотрел на меня.

– Зачем вы говорите банальности? – спросил он. – Я вам открылся. Вы отталкиваете меня.

– Да нет же. Я пытаюсь дать вам совет.

– Вы не поняли ничего из того, что я сказал. Вы утверждаете, что вы писатель, но вы кажетесь полным идиотом. Вы действительно полагаете, что червь может дышать? Это не такой червь, который будет дышать, если я начну ходить на прогулки. Этот червь только ест.

Я встал, взял пиджак и сумку. Потом повернулся к толстяку.

– Будьте осторожны со своей мужественностью. Не дайте ей сожрать вас.

– Что вы хотите сказать?

– Будьте добрым. Только это. Будьте добрым, – я кивнул в сторону секретарши.

– Нет, я не могу быть добрым. Не с ней.

Он резко помотал головой.

– Я много лет плачу ей зарплату, а она вообще меня не ценит. Я ее ненавижу. И не вижу никакого решения.

– Иногда решения находятся, только когда человек умирает.

– Что вы имеете в виду?

Мое отвращение к этому человеку было уже настолько велико, что я чувствовал, что могу сказать что угодно, ничего не потеряв.

– Что некоторые люди носят в себе не те мысли так долго, что смерть в конце концов оказывается для них единственным возможным решением.

Голова в формалине как будто сжалась.

– Для некоторых единственным решением является секс, – ответил толстяк. – Секс исправляет всё. Пойду и найду кого-нибудь, чтобы трахнуть. В этом здании полно секса. Надо только иметь кое-что в штанах, и всё наладится.

Я пошел к выходу. Мне казалось, что этот тип прикидывает, не побежать ли за мной, чтобы ударить, но у меня перед глазами стояли тореадоры, на которых бык никогда не нападает, если они поворачиваются к нему спиной. Крупный рогатый скот не нападает сзади, сказал я себе. Пройдя несколько шагов, я слегка повернул голову, чтобы увидеть краем глаза, что там делает начальник. Так и есть. Сидит на диване, похожий на осевшее суфле. Я почувствовал желание задать перед уходом один последний вопрос. Вы читали Мишеля Уэльбека? Но потом я подумал, что в этом вопросе нет смысла. Этот человек был квинтэссенцией всего, что Мишель Уэльбек когда-либо хотел сказать.

– Попытайтесь найти другую работу, – посоветовал я секретарше, подойдя к ее стойке. – Вас отравят, если вы здесь останетесь.

– Но что мне делать? – прошептала она, и в ее голосе зазвучали нотки подавляемого отчаяния. – Вы и правда думаете, меня кто-нибудь возьмет на работу? Кто меня возьмет? Я приговорена оставаться здесь. Единственное, на что я могу надеяться, так это на то, что в один прекрасный день он станет ненавидеть меня чуть меньше.

– Вы не понимаете. Его ненависть по отношению к вам – самое подлинное, что есть в его жизни. Вы с этим ничего не поделаете.

В ее взгляде вдруг мелькнуло что-то новое, она склонилась ко мне и шепнула:

– Если только мы не убьем его.

Я протянул к ней руку.

– Что вы за люди, те, кто работает здесь? – спросил я.

– Пожалуйста, помогите мне, – шепотом продолжала она.

Я покачал головой и направился к выходу.

– Я все равно собиралась покончить с собой! – крикнула она мне в спину. – Я ведь вам говорила. Я же сказала, я все равно собираюсь покончить с собой!

Ее слова эхом разносились по белому помещению, и мне показалось, что все остановились и смотрят на нас. Уходи, подумал я. Уходи и не бери в голову всех этих людей. Здесь творится что-то неладное. Я почти дошел до эскалатора, как вдруг позади меня раздалось цоканье каблуков. Я обернулся.

– Мы можем снова увидеться? – тяжело дыша, спросила она.

Я смотрел на нее, ничего не понимая.

– Зачем?

– Просто увидимся.

– Я женат.

– Если место жены занято, мне будет достаточно места любовницы.

Говоря это, женщина улыбалась, и ее улыбка заставила меня улыбнуться в ответ. Любовники, подумал я. Этот душераздирающий статус.

– Вот, возьмите, это мой телефон, – она протянула мне листок бумаги.

Когда через какое-то время я входил в нашу с женой квартиру, оба человека, встретившиеся мне, пока я недолго находился в World Trade Center, казались выдуманными и иллюзорными. Я налил бокал вина из стоявшей в холодильнике бутылки и громко рассмеялся. Потом долго сидел на диване в гостиной и смотрел в небо, которое тем вечером было неестественно ясным.

* * *

Сколько лет мне тогда было? Пятьдесят четыре. Как я представлял себе свое будущее? Что будут острова. У Мишеля Уэльбека есть книга, которая называется La possibilité d’une île. «Возможность острова». Можно думать что угодно о Мишеле Уэльбеке, и большая часть населения Земли имеет и право, и обязанность ненавидеть его, но La possibilité d’une île – одно из прекраснейших названий в истории названий книг. Трудно писать о любви. Нужны особые фильтры, и важно эти фильтры найти. К тому же, надо дожидаться своего рода затмения, когда все останавливается, свет исчезает, и тот глаз смотрит на тебя. О таких затмениях писал Стивен Кинг. Глаза, которые смотрят на человека, но также и глаза, которые смотрят наружу, из людей. Как я уже сказал, для человека с репутацией плохого писателя он иногда пишет удивительно хорошо.

Несколько следующих недель образ секретарши продолжал жить во мне. Я видел перед глазами ее лицо в самых неожиданных обстоятельствах. Иногда она оказывалась последним, что я видел, засыпая по вечерам. Густо подведенные глаза и походка сломленного человека, когда она подошла ко мне, неся кофе. Потом презрительная улыбка, когда ее начальник читал вслух свое стихотворение, и узор из строгих морщин вокруг рта, сухая ложбинка между грудями. Мне мерещились молодые женщины, с превосходством скользившие вокруг нее, как роскошные рыбки в аквариуме, в котором для нее больше нет места.

Я стал хуже спать. Иногда я просыпался по ночам и видел перед собой начальника секретарши, и тогда я видел еще и поедающего его белого червя. Меня прошибал пот, когда эта картина вставала у меня перед глазами. От нее у меня по телу шли нервные судороги, и снова заснуть становилось совершенно невозможно. Сердце словно не слушалось моего дыхания и металось в груди, как пластиковый пакет, болтающийся на ветру на шесте. Я ворочался на влажной простыне, изо всех сил стараясь не разбудить жену. Но ночное беспокойство похоже на спертый воздух, который наполняет комнату, и спокойный партнер в конце концов тоже просыпается от недостатка кислорода. Однажды жена села в постели, вздохнула и мрачно посмотрела на меня. Потом взяла подушку и одеяло и ушла спать в спальню для гостей.

– Не знаю, что происходит в твоей жизни, – сказала она, стоя в дверях. – Но ты должен попытаться из этого выбраться. Это твои рассказы о прогулках по городу?

Рассказы о прогулках? Они казались очень далекими.

– Бывают муки, из которых не получается выбраться, – сказала жена. – Бывают муки, в которые нужно погрузиться, чтобы выйти в новом месте. Ты должен попытаться понять, что требует от тебя действия. Если знаешь ответ на вопрос «зачем?», значит, знаешь и ответ на вопрос «как?». Нужно найти глубинный нерв, спрятанный внутри кровеносный сосуд, прозрачную воду, где все становится ясно.

Я узнал эти слова. Они принадлежали не моей жене, а Ницше. Забавно, что кто-то вроде моей жены – делопроизводителя в государственной конторе с подземными коридорами, уставленными бежевыми папками, – может любить такого философа, как Ницше. Считается, что люди типа нее должны читать детективы и смотреть реалити-шоу. А она последние годы проводила вечера, читая чертову уйму западных философов. И сделала вывод, что есть только один, который охватил всё. Я завидовал этой ее любви. Я тоже хотел ощутить полноту, тоже хотел считать, что нашел философа, который охватил всё. Если бы я нашел такого философа, я бы вник в его работы и не вылезал бы из его книг. Но когда эта мудрость поселилась в моей жене, ее покинула нежность.

– Когда мы снова займемся сексом? – спросил я ее как-то вечером напрямик.

И услышал в ответ:

– Я не в силах говорить об этом сейчас. Пожалуйста, закрой дверь, когда выйдешь.

В начале июля мы поехали в шхеры. Мы сели на паром на Страндвеген, за бортом пенилось море, в небе кричали чайки. Мы думали, что едем навстречу времени счастья и покоя, но шведская красота всегда наполняет меня грустью, и я не в состоянии наслаждаться густым лесом или видом на Балтийское море, не ощущая, что мои дни сочтены. Почему такое чувство одиночества не посещает, когда смотришь на Атлантический океан с Берега смерти в Галисии или с крутых гор в Стране басков? Там я чувствую свежесть, задор, силу, биение жизни. Превосходство орла, его жажду ощутить воздух под крыльями. И вот я сидел на шведском острове, возвышающемся над морем, в белом домике, который унаследовала моя жена, – резные украшения вдоль ската крыши, начищенные до блеска деревянные полы. Однако меня не покидало ощущение, что мне предстоит долгое и нестерпимое лето.

Сидя на кухне, я мог видеть ее через окно. Было совершенно очевидно, что она наслаждается жизнью, что это ее место. Она обихаживала заросший сорняками участок и собирала в корзинку ягоды, из которых потом варила сок. Ее белое как бумага лицо порозовело, и дни, проведенные на работе, казалось, стерлись из ее памяти. Иногда, когда к нам приезжали друзья из города, мне было стыдно за жену. Гости сидели с наполненными розовым вином бокалами и рассказывали о себе и о том, чего они достигли в жизни, где побывали и какие блюда умеют готовить, а она в эти моменты как будто пропадала из комнаты. Я уверен, что многие думали: «Как этот мужчина мог жениться на такой женщине?» Если ее спрашивали о работе и карьере, она отвечала как есть: «Я работаю в одной конторе делопроизводителем». Она не говорила, что оказалась там случайно или что она вскоре собирается найти новую работу, в общем, не использовала стандартных отговорок людей, полагающих, что их работа их недостойна. Моя жена не просто считала, что работает делопроизводителем, она считала, что она является делопроизводителем. Но хотя мне и было стыдно за нее, это не идет ни в какое сравнение с тем, как мне было стыдно за себя. Представьте, что вас содержит кто-то, чьей работы вы стесняетесь, – интересно, сможет ли кто-нибудь понять, какое презрение к себе испытывает в такой ситуации человек. Сколько еще книг я напишу, пока она зарабатывает мне на жизнь, тратя время в забитых архивами подземельях? Мне казалось, что она с каждым годом все глубже погружается в себя. Она становилась все более молчаливой, серой и незаметной.

И вот теперь – то есть в шхерах – она, стало быть, напевала. Радостно ходила по дому в перепачканных землей сапогах. В нашей городской квартире строго-настрого запрещалось проходить в обуви дальше коврика у двери. В городе жена была маниакальным приверженцем уборки, и недавно меня осенило, что это, должно быть, было симптомом замкнутости, что-то вроде невроза «в клетке чисто». Теперь же полы были грязными, черноту под ногтями жена не отмывала даже перед ужином. Я подозреваю, она и руки-то не мыла, прежде чем начать резать салат. Днем двери и окна распахивались настежь, и по дому гулял запах ветра, солоноватой воды и варившихся ягод. Насекомые летали туда-сюда. По вечерам жена читала своего философа. Она привезла все его книги в чемодане на колесах, и они образовали высокие башни рядом с ночным столиком у ее кровати. Каждый вечер, направляясь спать, я стучал в дверь спальни жены.

– Да? – говорила она.

– Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи, – отвечал я из-за двери.

– Спокойной ночи, – доносилось до меня из комнаты.

Я нажимал на ручку, приоткрывал дверь. На кровати среди перин лежала жена, держа перед собой открытую книгу.

– Всё хорошо? – спрашивал я.

– Очень хорошо, – отвечала она.

Я хотел сказать что-то еще или услышать что-то еще от нее. Приятно притвориться, что все хорошо, когда идешь спать. От этого улучшается сон, и мне для создания иллюзии нужна была, так сказать, небольшая помощь. Но жена просто лежала и внимательно смотрела на меня.

– Видимо, старый мертвый философ – более приятная компания в постели, чем я.

– Это ты Ницше называешь старым мертвым философом? – спрашивала она.

Я закрывал дверь и шел в свою комнату. Там я садился у окна и смотрел сквозь светлую летнюю ночь на грустное Балтийское море с его островками, скалами и длинноногими морскими птицами. Я вновь и вновь жаждал погрузиться во что-то. Найти защищенное место, как моя жена нашла свой остров в Ницше. Но мне не удавалось вызвать у себя хоть какой-нибудь энтузиазм. Ни одна книга не казалась мне достаточно интересной, ни один сериал не был достойным просмотра, ни одна мысль не увлекала настолько, чтобы начать писать о ней историю. Спокойствие, которое должно как стержень поддерживать человека, спуталось внутри меня, как моток проволоки. В конце концов я снова начал мечтать о любовнице-полиглотке. О номере в отеле, под окнами которого плещется по-настоящему соленая вода, например на берегу Средиземного моря или Атлантического океана. О книге. О долгих бурных часах в постели у открытого окна. О занятиях любовью, когда ночной бриз играет кружевной занавеской. Я был убежден, что даже навеваемая летними скандинавскими ночами тоска стала бы тогда не такой невыносимой. Le spleen d’un été Scandinave. La inexorable melancolia de una noche de verano escandinavo. The melancholy of a Scandinavian summer night. A mistress, un’amante. Oh, un’amante!

* * *

Однажды утром в середине июля я отправился бродить по острову. Я никогда не сомневался, что прогулки обладают исцеляющей силой, поэтому я вышел из дома, чтобы пройтись вдоль берега, посмотреть на окружавшее нас со всех сторон море и попытаться почувствовать себя тем привилегированным человеком, коим я и являлся. Я все шел и шел, делая время от времени остановки, чтобы искупаться в небольших заливах, которые врезались в берег островка. Я снимал одежду, клал ее на скалы и плыл в море. Если я останавливался и просто лежал в воде, я чувствовал ногами холодные течения. Часто я позволял воде нести себя, пока я лежал и смотрел в небо. Иногда мне случалось увидеть лица секретарши и толстяка. Они вспыхивали у меня перед глазами, как при быстрой смене кадров в фильме. Что-то вроде скрытой рекламы, которую едва ли успеваешь заметить, но знаешь, что она останется в памяти и повлияет на тебя. Это случалось, когда я меньше всего этого ожидал, и меня это раздражало, у меня появлялось ощущение, что с этими вспышками что-то не так. Однажды ночью я проснулся от того, что во сне стоял слишком близко к секретарше, смотрел ей в лицо, и каждая ее морщинка выглядела так, будто к ней поднесли увеличительное стекло. Случалось мне увидеть лицо этой женщины и тогда, когда я купался в море, и тогда вода казалась мне глубже, подводные течения холоднее, а море совсем не апатичным мелким северным морем. Кровь пульсировала у меня в висках, и я плыл обратно к берегу, уверенный в том, что внутри у меня идет какой-то процесс распада.

Как-то раз я дремал утром на скалах на другой стороне острова. Чьи-то шаги на тропинке надо мной выдернули меня из моего полусна. Отдыхающие нередко купались в этом месте, необычно было то, что кто-то пришел сюда так рано. Ответвление тропы, ведущее к воде, было прямо за моей головой, и когда я осознал, что кто-то по нему спускается, человек этот уже находился в паре метров от меня. Первым моим порывом было натянуть на себя одежду, но я остался лежать как лежал. Я открыл глаза, оперся на локти и, прищурившись, попытался разглядеть приближающуюся фигуру, направлявшуюся к пляжу, где кроме меня никого не было. Солнце светило мне в глаза, поэтому сначала я даже не разобрал, мужчина это или женщина. Но скоро я разглядел, кто это был. В груди что-то екнуло, потому что я никогда раньше не видел такого тела. Я сел, чтобы лучше видеть. Меня до дрожи переполняла благодарность за создание такого идеального существа. Так бывает, когда сталкиваешься с определенным видом совершенства. Сначала не понимаешь, как вообще возможно сотворить такую женщину. Потом, когда проникаешься сознанием, что это возможно, перестаешь понимать, как возможно, что не все женщины созданы такими. Зачем делать что-то по-другому? И женщинам, и мужчинам было бы намного проще, если бы все женщины были такими, как она.

Она спустилась по скале, встала в нескольких метрах от меня и через голову сняла короткое хлопковое платье. Совершенство подтвердилось. Я не решался шелохнуться. Не решался рискнуть нарушить колдовство момента. Я медленно повернул голову и увидел, что женщина полностью обнажена, но все равно движется по скале безмятежно-естественно. Сейчас редко можно увидеть такую естественность у женщин, потому что она основывается на безграничном безразличии к тому, как они выглядят в чужих глазах. Я снова посмотрел в сторону. Краем глаза я видел, как женщина закручивает длинные темно-рыжие волосы и закрепляет их снятой с запястья резинкой. Потом она закрыла глаза и вдохнула утренний бриз. Стоя совершенно неподвижно, скрестив руки на груди, женщина начала напевать мелодию, мелодию, которую я узнал и которая оказалась, как я быстро понял, итальянской колыбельной. Меня захлестнула мощная волна радости, когда я узнал песню. Ее пела мне в детстве моя няня, и с тех пор я ее не слышал. На меня с силой обрушилась целая гора воспоминаний. Детство, проведенное неподалеку от Триеста. Мои испано-итальянские корни, мягкий голос нашей няни. Я чуть не вскочил, чтобы закричать о своем духовном родстве с мелодией, которую напевала женщина, объявив тем самым, что и между мною и ею существует духовное родство. Но это, конечно, было бы безумием, уж это-то я понимал уже тогда. Я сидел на скале с бешено колотящимся в груди сердцем. Колыбельная закончилась, стихла на губах незнакомки, которая теперь, кажется, прислушивалась к дуновениям ветерка и плеску воды о камни. Потом она сделала несколько шагов в сторону мостка и нырнула в темную воду. Сильное тело ударилось о черную поверхность, и над ним сомкнулась белая пена. Я встал. Несколько секунд вода была абсолютно неподвижной. Потом женщина вынырнула вдалеке от берега, вспенив воду и громко дыша. Она поплыла дальше, рассекая морскую гладь руками и ногами, и мне казалось, что до меня доносится ее смех. Я снова сел, попытался проглотить ликование, которое раскаленным шаром подкатило у меня к горлу. Женщина поплыла в сторону пляжа. Она миновала мостик и направилась прямо к скалам, на которых расположился я. В нескольких метрах от берега она опустила ноги на дно и встала в воде.

Когда я в начале своего рассказа написал, что у каждого из нас в жизни есть центральные элементы, вокруг которых вращается наше существование, мгновения, которые отбрасывают тень на совершенно другие мгновения, я имел в виду именно такого рода мгновения. Тяжелое, сильное тело, поднимающееся из воды. Белая кожа, веснушки, которыми усыпано лицо, плечи и руки, вода, стекающая по спине, волосы, спадающие на плечи, как черные водоросли. Во мне все замерло, окончательно и бесповоротно. Это, подумал я, та точка, в которую выливается вся тоска. Все усилия, все слова и все намерения. Эта мысль вызывала у меня что-то вроде эйфории, как будто моя кровеносная система распахнулась, артерии расширились, и хлынувший в тело кислород пробудил во мне после долгого удушья каждую пору. Я смотрел в лицо этой женщины, но она шла, опустив глаза, так что я не мог их видеть. Она взяла с камня полотенце и начала вытираться. Расстояние между нами снова было едва ли больше метра. Ее манера игнорировать меня и одновременно демонстрировать саму себя целиком и полностью казалась мне невероятно привлекательной. Я подумал, что понял ее. Она бросала вызов и поощряла. Другими словами, она точно была сложной, и она бросала вызов и поощряла. Другими словами, она наверняка была сложной и мило провоцирующей. Иррациональной. В повседневной жизни это может оказаться недостатком, но такая женщина, по крайней мере, не станет относиться к сексуальному акту как к трактату о равенстве. «Ох уж все эти годы, проведенные на севере!» – подумал я. Пора обратно в Италию.

Женщина наклонилась, чтобы поднять с камней платье. Я смотрел в другую сторону, потому что градус интимности ситуации дошел до прямо-таки шокирующего даже для такого основательно закаленного мужчины, как я. Женщина легко скользнула в платье и провела пальцами по волосам. Потом она взяла полотенце и пошла обратно по тропинке. Я смотрел на морскую гладь. Ждал момента, когда будет прилично обернуться и посмотреть вслед незнакомке. Но проходя прямо у меня за головой, она вдруг остановилась. Я задержал дыхание. Она оставалась на месте. Я повернул голову и посмотрел на нее. Только тогда я впервые увидел ее глаза. По блестящему неподвижному взгляду я понял, что эта женщина – слепая. Меня охватил стыд такой силы, как будто меня огрели дубиной. Почему я ничего не сказал, когда она спускалась к воде? Что-нибудь в духе «какой прекрасный день» или «вода сегодня теплая»? Женщина все еще стояла неподвижно, и по ее по-детски смущенному выражению лица я понимал, что она только что обнаружила, что она здесь не одна. Ее смущение, если только это возможно, было еще более соблазнительным, чем то, что я истолковал как ее дерзость. Но даже теперь я не мог встать и заговорить с ней. Я сидел с пылающим лицом, и секунды казались минутами. Наконец она снова пошла по тропе, медленно и неуверенно. Я видел, как она поднимается на горку и скрывается в сосновом лесу.

Я закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Я видел себя, сидящего на скале, и женщину, исчезающую у меня за спиной. Я видел остров, лес, окружающую их черную воду. Я слышал свое дыхание и море, которое двигалось в том же ритме, как какая-то наблюдающая за всем вечность. Я вспомнил строку из «Так говорил Заратустра», что-то в духе «Я – Заратустра, безбожник: я варю каждый случай в моем котле»[5]. Я поднялся и пошел следом за слепой. Дорожка вилась между сосен, сначала по еще прохладным камням, потом по мягкой земле, усыпанной длинными иголками, которые пружинили под ногами, как мягкий влажный ковер. Тропинка сужалась и, чем выше я поднимался, тем сильнее она петляла, но слепая шла по торчащим из земли корням и камням проворно и уверенно. Через сто метров тропинка прервалась, уткнувшись в аккуратно постриженный газон. Посреди него стоял небольшой белый дом, типичный для этого острова и не особо отличающийся от нашего, только поменьше. Из трубы шел дым, деревянные ставни были полуприкрыты. Слепая проворно и уверенно прошла по газону, а сам я остановился на опушке леса. Я оглядел участок. Пустота и тишина. Слепая поднялась на веранду, открыла дверь и вошла в дом. Одно из окон было приоткрыто, и я прислушивался, не крикнет ли она «эй!» или что-то еще, что можно крикнуть своей второй половине, когда приходишь домой. Но до меня не донеслось ни звука. В доме по-прежнему было тихо и неподвижно. «Может, у нее нет мужа?» – пронеслось у меня в голове. Может, она одна? И если она одна и кроме того поет итальянскую колыбельную, возможно, она тоже тоскует по родной душе, по любовнику, такому же полиглоту, как она сама? Я усмехнулся. «E buffo che il cuore non si fermi mai», – подумал я. Да, занятно, что сердце никогда не останавливается, que el corazón no se para nunca. Что ж. В конце концов оно останавливается, но человек этого не замечает.

Я начал подкрадываться к дому. Меня одолевало любопытство, и я, пригнувшись, перебежками пересек газон. И вот я уже оказался около веранды. Там стояла маленькая берестяная корзинка с синими пятнами на дне. Еще там оказалась пара резиновых сапог с высоким узким голенищем, и на стене на крючке висела вешалка с желтым дождевиком. Мысль о том, что слепая собирала чернику в желтом дождевике, наполнила меня нежностью. Я представил себе ее среди черничника, решительно и вместе с тем неуверенно перебирающей пальцами в поисках ягод. Никаких следов мужчины на веранде я не обнаружил. Я устоял перед соблазном постучать. Не может все быть так просто: ты стучишь в дверь, и ее тебе открывает твой идеал. Уж это-то я понимал. С моря подул холодный ветер, и тут же несколько капель дождя с силой стукнули в окно дома. Через несколько секунд небеса разверзлись, и начался ливень. Дождь лил как из ведра, но у горизонта облака рассеивались. Грозное небо осветилось очень странным солнечным светом. Стена дождя, казалось, должна была пройти перед соснами, которые темной кулисой стояли перед морем. Все это в сочетании с яркими лучами, пробивающимися через просвет в облаках, вызывало у меня желание начать сочинять стихотворение о чем-то небывалом, но я сдержался. Я могу согласиться впасть в безумие, но не в патетику.

Я еще какое-то время простоял, защищенный от дождя крышей веранды. Потом дождь прекратился, так же неожиданно, как начался, и я спустился по лестнице и прокрался к окнам в короткой стене дома. У дальнего угла я обнаружил выступ, на который я мог взобраться. Что я и сделал, а потом заглянул в окно. Я не сразу разглядел очертания двух людей в комнате. Увидев их, я словно еще раз получил удар дубиной по голове. На полу на спине головой к окну лежал мужчина, а на нем сидела слепая. Капли дождя, все еще стекающие по оконному стеклу, рисовали голубоватые, подвижные узоры на их обнаженных телах. За ними в камине горел огонь. Блестящие глаза женщины были полуоткрыты и направлены прямо в окно, на меня. Я никогда не забуду этот взгляд и свет, который, казалось, струился из ее головы. Часть меня навсегда осталась в этом мгновении, как будто я застрял и не могу вырваться, не оставив там большой кусок собственной плоти. Мужчина – очень толстый – обхватил руками бедра женщины. Я вспомнил еще одну фразу Уэльбека, о том, что человек не может жить без прикосновений из-за своей голой, не защищенной волосами кожи. Мне кажется, дословно это звучит так: «Излишне нежная, без растительности, сухая кожа людей была очень чувствительна к отсутствию ласки». Да, подумал я. Именно так. Мне плохо от недостатка ласки. На самом деле, даже хуже того. Я не в состоянии жить без ласки. Я приставлю к голове пистолет и спущу курок, если не получу ее прямо сейчас. Я отпустил оконный скат и упал на землю. Лежа в мокрой траве, я чувствовал, что кто-то украдкой смеется надо мной. Судьба. Судьба стоит в кулисах и ухмыляется, врезав своей железной рукой человеку в мягкий живот. Она смеется над тоской, над безволосой кожей, над мечтой о теплых руках. Я поднялся на ноги и побежал по газону. В висках стучала кровь, и я не мог отделаться от ощущения сильной, безрассудной злобы в груди. Злобы не из-за того, что рядом с женщиной оказался мужчина и она явно достаточно счастлива с ним, чтобы заниматься сексом, а из-за того, что мое собственное ничтожество предстало в таком ярком свете. Я видел руки, копающиеся в грядках. Бежевые папки, безрадостные глаза. Серое небо и одежду, свободно сидящую на увядающем теле. Мне нужно все забыть. Скалы, тело, веранду и корзинку из-под черники. Некоторым удается решить уравнение, у некоторых ответ сходится. Другим приходится довольствоваться задворками.

От возмущения я перепутал направление и побежал не назад по той же тропе, по которой пришел, а в сторону дороги, ведущей к главному входу в дом. Я остановился и осмотрелся вокруг. Вот дом, а за домом море. Его гладкая поверхность мягко поблескивала, как будто его ничто, кроме легкой ряби, никогда не тревожило. Таинственный белый пар поднимался над газоном перед домом. Неподалеку от меня на небольшом парковочном месте стояла красная «тойота». От парковки я по узкой проселочной дороге дошел до главного шоссе острова. Там, где они пересекались, я увидел почтовый ящик. Подойдя к нему, я, как и следовало ожидать, увидел на крышке маленькую табличку.

Калисто и Милдред Рондас.

Культурная журналистика и паранормальные феномены

Я сразу же узнал имя «Калисто». Я был уверен, что столкнулся с ним не впервые и, поскольку была упомянута «культурная журналистика», понял, что он из тех людей, кого я должен был бы знать. А женщину, значит, зовут Милдред Рондас, и она работает с «паранормальными феноменами». Я рассмеялся. Паранормальные феномены. Я подумал, что надо будет позвонить коллеге-писателю, когда вернусь домой. Он еще и мой давний друг, так что я предвкушал, как мы вместе посмеемся над этой историей, ведь если и есть нечто, во что мы не верим и никогда не верили, и даже презираем, то это паранормальные феномены и люди, которые в них верят. Пафосные чудаки, которые никогда не слышали о Дарвине. Ну да, ну да, подумал я. Если заполучить рядом с собой такое тело, как у Милдред Рондас, то можно выдержать любой мозг. Остров есть остров, и если ты его нашел, то нечего потом жаловаться, что трава слишком низкая, земля каменистая или вода неглубокая. Если ты нашел остров, ты его король, поэтому надо заткнуться и молчать. Меня вдруг охватило спокойствие, я вернулся через газон к тропинке и направился к нашему дому.

Когда я пришел домой, моя жена все еще спала в своей комнате. Я тихо прошел к себе, чтобы ее не разбудить, переоделся в сухую одежду и позвонил из своего кабинета коллеге, чтобы разузнать, кто такой Калисто Рондас.

– А, Калисто Рондас, – сказал мой друг. – Ты его разве не знаешь? Он написал целый трактат о твоей серии романов 90-х годов.

– Должно быть, невыносимое чтиво.

– Не такое невыносимое, как та серия романов.

Я понимал, что здесь мне положено посмеяться, но я не смеюсь, когда шутят над моими книгами. Не потому что у меня нет чувства юмора. Я прекрасно понимаю юмор, но только когда он смешной. А книга, она как ребенок для того, кто ее создал. Предполагается ли, что мать будет смеяться над своим ребенком? Дразнить его за то, что он оказался калекой, что одна нога у него длиннее другой или что волосы у него на голове растут в разные стороны. Кто-то думает, что она станет хлопать в ладоши, если его травят в школе? Нет. Точно так же не стоит ожидать, что хоть один писатель проявит уважение к кому-то, кто зарубил его детище.

Но бог с ним. В тот момент речь шла не о моей серии романов.

– Ты что-то знаешь о его жене? – спросил я, пытаясь придать голосу безразличие.

– А, его жена. Ты имеешь в виду красавицу Милдред?

– Именно.

– Она слепая.

– Да.

– Она работает с паранормальными феноменами, как я слышал. По мне так это интересно.

– Ты шутишь? – рассмеялся я.

– Ничуть. Медиумы очень интересны.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

– Тогда объясни мне, чем именно занимается медиум, – недоверчиво сказал я.

– Медиум производит нумерологический анализ дат твоей жизни, составляет для тебя гороскоп и раскладывает карты. Обычно можно еще задать один-два вопроса о чем-то, что для тебя особенно важно, например о ком-то по ту сторону.

* * *

Я не мог понять, откуда у него такие познания. Неужели это обычное дело – разбираться в таких вещах? Нумерология и даты жизни? Звучит ново и безумно. Я попытался заставить своего друга признаться, что он меня разыгрывает, но он упорно настаивал на своем. Когда мы, наконец, положили трубки, я в изнеможении рухнул на кровать в полнейшей растерянности. Потом я уснул и проспал почти до самого вечера глубоким сном без сновидений.

* * *

Прошло три дня, и я решил постучаться в дверь Милдред и Калисто Рондасов. Три дня любопытства, мук и колебаний, три дня, когда сомнения и жажда вникнуть в ситуацию терзали меня, как телесная и душевная чесотка. После разговора с коллегой я задавался вопросом, не может ли быть так, что я что-то упустил. Может, я всю свою жизнь рефлекторно держался в стороне от чего-то? Это из-за моего детства, думал я. Мне со всех сторон навязывали рациональность, неудивительно, что ничего другого я не в состоянии заметить. «Представь, что с тобой случится чудо, а ты его не заметишь, потому что не веришь», – говорится в одном фильме. Впрочем, чудеса стояли не на первом месте. Речь шла о чем-то совершенно другом. Речь шла обо мне и Милдред Рондас.

Я стоял перед дверью, на том же месте, где стоял за несколько дней до этого, и рядом со мной на веранде стояли сапоги и маленькая корзинка из-под черники. Я поднял руку и несколько раз решительно стукнул в дверь. Вокруг было тихо, только ветер шелестел ветвями сосен. Дверь распахнулась, резко и решительно, как будто человек все время стоял рядом с ней. Я оказался лицом к лицу с той самой слепой женщиной.

– Здравствуйте. Меня зовут Макс Ламас, я живу на другой стороне острова.

Слепая кивнула мне в ответ.

– Это вы сидели внизу на пляже, – сказала она.

– Да, – подтвердил я, радуясь, что она не видит, как я покраснел. – Это я там сидел. Но откуда вы это знаете, вы ведь…

Фраза повисла в воздухе.

– Слепая? Откуда я это знаю, ведь я слепая?

– Да, именно. Откуда вы это знаете, если вы слепая.

– Есть много способов видеть. Хотите войти?

Она рукой пригласила меня внутрь, и я шагнул в прихожую. В доме было очень чисто прибрано. Окно в сад было открыто, и камин молча щерил пасть, в которой сейчас не горел огонь.

– Полагаю, вы пришли для консультации?

– Да, я слышал о вас от коллеги.

Слепая снисходительно улыбнулась, как улыбаются некоторые женщины, понимая, что мужчина придумывает повод, чтобы с ними сблизиться.

– Это стоит семьсот крон.

– У меня есть с собой наличные.

Она указала мне на стол в глубине гостиной. Стены были задрапированы яркими, пестрыми тканями, а за стулом, на который села медиум, стояла длинная полка с книгами. Я всегда считал, что о человеке можно составить представление по его книгам, и мне стало интересно, ее это книги или ее мужа.

– Мои, – ответила она. – Мой муж, который разбирается в литературе, считает, что мое собрание ужасно.

Я увидел, что книги нобелевских лауреатов стоят бок о бок с детективами и любовными романами в мягкой обложке. Кроме того, там были книги о психологии, астрологии, астрономии и буддизме. В голове у меня роилась тысяча вопросов. Когда она их читала? Когда она потеряла зрение? Что она думает о разных писателях? Как она читает теперь? Водит кончиками пальцев по страницам? Читает ли она в темной комнате? Меня всегда завораживала мысль, что слепые могут читать в темноте. Но выражение лица Милдред совсем не располагало к расспросам, поэтому я предпочел смолчать. Я тихо сидел и смотрел на нее, а она сидела напротив с сосредоточенным видом. Так прошло несколько минут. Наконец я посмотрел на часы и понял, что мы сидим молча почти семь минут. Я кашлянул и спросил, все ли в порядке. Милдред подняла голову:

– Вы пришли сюда, чтобы что-то узнать о духовном мире. Но вы можете оставить себе ваши деньги, потому что я вообще ничего не вижу.

– Как вы можете видеть? – неуверенно спросил я.

– В том, что вас окружает. В поле. Оно пустое. Как будто оно ждет чего-то, и в это время ничего не может произойти.

– Как затишье перед бурей? – уточнил я.

– Или как пляж перед цунами.

– Простите?

– Когда вода покидает пляж и остается голый песок. До того, как нахлынет огромная волна.

Я попытался истолковать выражение ее лица и решил, что она выглядит ровно так, как должна в моем представлении выглядеть гадалка, которая вытащила из колоды карту, предвещающую смерть.

– Я все-таки ничего не понял.

– Это может зависеть от многих вещей, – пояснила Милдред. – Обычно что-нибудь видишь. Всегда. Какую-нибудь картину. Но я вижу только большое облако, вроде пепла или дыма. Внутри этого облака наверняка скрыто множество вещей, событий, которые случатся. Но, к сожалению, я не могу их разглядеть.

Я глубоко вздохнул и подумал, что совершенно неважно, видит она что-то или нет, потому что я все равно в это не верю. Я пришел в их дом только для того, чтобы увидеть ее, а не для гадания. Конечно, досадно, что у нее не получилось что-либо разглядеть, но это не играло никакой роли. Так я сказал себе. А ее я со смешком, прозвучавшим как-то металлически, спросил:

– Вы полагаете, я… умру?

– Умрете? Нет. Это что-то другое, произойдет нечто, из-за чего вы изменитесь. И вы что-то напишете, но я не вижу, что именно.

Я подумал: может быть, со мной произойдешь ты, Милдред Рондас. Может быть, со мной произойдешь ты, и благодаря тебе я снова начну писать.

– Мой муж – критик.

– О, – сказал я.

В открытое окно подул прохладный ветерок.

– Когда он вернется домой?

– Он сейчас спит там, наверху.

Я посмотрел на потолок.

– Я тоже пишу, – сказал я.

– Да. О сексе, не так ли?

– Нет. Я пишу не о сексе. Я пишу о любви.

– Так говорят все мужчины. Но на самом деле они пишут только о мужчинах. О мужчинах и сексе.

Я рассмеялся. Я понимал, о чем говорит Милдред. Вот и оно. Лживое представление злобного мужчины о мире.

– Проблема в том, – сказал я, – что, если мужчина пишет о чем-то кроме мужчин, то это политика. Я бы с огромным удовольствием писал о чем-то другом. Я бы с огромным удовольствием писал о женщинах, гомосексуалах, карликах или инвалидах. Или о делопроизводителях, темнокожих, коммунистах или фашистах. Я бы охотно писал обо всех этих группах, если бы я таким образом принес какую-то пользу. Проблема в том, что, если ты хочешь рассказать историю, то есть только одна незапятнанная позиция – белого гетеросексуального мужчины. Это единственная бумага, на которой, так сказать, не пропечатано никакого фонового рисунка.

Я чуть не добавил, что, пиши я о ком-то вроде самой Милдред, это тоже было бы политикой. Но по ее выражению лица я понял, что утомил ее своими речами, и потому смолчал. Цель моего визита заключалась не в том, чтобы продемонстрировать свою правоту.

– Но кто знает, – сказал я вместо этого. – Однажды я, возможно, решу написать так, словно не было никакого фона.

– Эту книгу я бы, наверное, купила.

Тогда я напишу ее, захотелось мне крикнуть. Если ты захочешь ее прочитать, я ее напишу! Но тут на верхнем этаже раздались шаги.

– Что ж, – сдержанно улыбнувшись, сказала Милдред. – Заходите как-нибудь снова.

Она встала и пошла к двери, а я скоро уже снова шел по газону, чтобы вернуться на свою тропинку.

* * *

Я продолжал приходить на скалы в следующие дни, но Милдред там не появлялась. Я предложил жене предпринять что-нибудь вместе, съездить на другой остров или позвать в гости друзей, но она ответила, что у нее масса дел в саду и уйма книг, так что она будет мне благодарна, если мы сможем просто-напросто «существовать параллельно». Тогда я решил на следующий день отправиться в город в одиночестве. Сначала я думал, что только прогуляюсь, посижу в кафе, а потом зайду в нашу квартиру посмотреть, не пришло ли каких-нибудь писем. Но вдруг я вспомнил про листок с номером секретарши. «А почему нет?» – подумал я. Тоска так сильна, что от жизни, что от острова, а способ развязать узел неважен. Она едва ли женщина моей мечты, но в отсутствие альтернатив… Назавтра я проснулся, принял душ и тщательно собрался. Надел белую льняную рубашку и темно-синие льняные брюки. Посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся отражению. Коротко стриженные волосы заметно подернуты сединой, но я не считал это недостатком. Я нанес несколько капель своего парфюма Van Gils. Чуть позже я сел на паром, сошел на Страндвеген и по улице Хамнгатан дошел до World Trade Center. Там время как будто остановилось. Те же растения, то же освещение. Те же эскалаторы, те же альфа-гуппи и тот же стеклянный потолок. Это место занимало теперь само собой разумеющееся положение в моей жизни, поскольку я – мысленно – находился в этом здании несколько раз в день, с тех пор как заходил сюда. Я поднялся по эскалатору. Проехал мимо растений с Канарских островов. Улыбнулся молодым женщинам. Мою улыбку, естественно, проигнорировали, но я все равно продолжал улыбаться.

Я прошел в приемную. Когда я зашел, за стойкой ресепшен никого не было. Растение находилось на своем месте и по-прежнему скрывало стену своими стеблями и листьями, но теперь все они приобрели коричневатый оттенок, как будто немного засохли. Я сел на диван и стал ждать, пока она придет. Через несколько минут мимо прошел толстяк и, увидев меня, остановился.

– Писатель! – закричал он, подходя ко мне. – Чем обязаны?

– Хотел перекинуться парой слов с вашей сотрудницей.

– Со старым китом?

– Вы называете ее старым китом?

– Да. Старый кит, который норовит выброситься на берег.

– И в чем выражается это намерение?

– Во всем.

Начальник выпрямился, так что живот выпятился над ремнем брюк.

– Чувствуешь то, что чувствуешь, – сказал он. – Тело не врет.

– Само по себе тело не врет, – ответил я. – Вероятно, потому, что у него нет головы, чтобы врать.

– Хотите, я угощу вас кофе?

Я просидел с ним в кафетерии, пока не заметил, как секретарша прошла мимо и направилась в приемную. После этого я посидел еще несколько минут, потом встал и попрощался с толстяком. Я подумал, что из вежливости следовало бы спросить, как обстоят дела с червем и психическим недугом, но решил, что с таким типом людей вежливость совершенно бессмысленна. Я взял свой пиджак, поблагодарил за кофе и ушел.

Секретарша стояла за стойкой ровно так же, как несколько недель назад. Одинокая, суровая и сильно накрашенная. За ее спиной неистово раскинуло свои бледные сильные листья растение в кадке. Когда я вошел, женщина читала журнал, лежащий перед ней на стойке.

– Добрый день, – поздоровался я.

Она подняла взгляд, и лицо ее расплылось в улыбке. Она явно меня помнила, и от этого у меня – весьма неожиданно – потеплело внутри. Секретарша подняла крышку стойки и протянула мне навстречу руки, как будто я был вернувшимся из долгого путешествия домой членом семьи.

– О, это вы, – сказала она. – Я так надеялась, что вы снова придете.

Я заключил ее в объятия и вдохнул ее аромат. Аромат был изысканный, напоминающий еловый лес – такой же здоровый и успокаивающий, но в глубине его также очень явно ощущались нотки уныния и, да, неудовлетворенности.

– Я так много думала о вас, – сказала она, уткнувшись мне в шею. – Я так вам тогда и говорила.

– Но вы все еще здесь.

– Да, – развела она руками. – Как видите, я еще не покончила с собой.

Мы оба рассмеялись, глухим смехом.

– Хотите кофе? – спросила женщина.

Я покачал головой.

– Я только что выпил кофе с вашим начальником.

– Вот как.

Она посмотрела на лежащий на стойке журнал и сказала:

– Посмотрите сюда. Я как раз читала репортаж об Италии. И думала о вас, правда. Вы ведь из тех краев, не так ли? Или из Испании?

– Мой отец испанец, – ответил я. – А мать итальянка. Но я живу в Швеции с семилетнего возраста.

– Ну надо же!

Она повернула журнал, чтобы я мог увидеть, что в нем.

– Посмотрите сюда. Посмотрите на них. По-моему, они выглядят совершенно сказочно.

Я взглянул на страницу, которую она мне показывала и, да, картинка была действительно очаровательной. Пожилая женщина сидит в кресле рококо, рядом с ней стоит женщина, которой на вид, пожалуй, между сорока и пятьюдесятью, и еще одна, едва ли больше двадцати лет от роду.

– Интересно, где мужчина, – пробормотал я.

– Мужчина?

– Я имею в виду, что где-то должен быть отец.

– Здесь о нем написано, – с воодушевлением ответила секретарша. – О маркизе, который был женат на самой старшей из этих женщин. Здесь рассказывается, как он пропал. Хотите послушать?

Не ожидая моего ответа, она прочла вслух:

– «Самой странной семейной легендой, должно быть, можно считать рассказ о маркизе, который уехал в Халиско, чтобы выучить испанский, и не вернулся домой. Еще более странно, что маркиза Матильда Латини без обиняков говорит, что маркиз встретил там владелицу борделя, некую «донью Эладию», в которую влюбился и у которой остался навсегда. А три женщины остались жить в палаццо Латини, окруженные слугами».

Секретарша посмотрела на меня с широкой улыбкой.

– Как называется журнал? – спросил я. – Я бы охотно почитал что-то еще об этих женщинах.

– Я вам его дарю, – ответила женщина и придвинула ко мне журнал. – Я все равно его уже прочитала.

Она смотрела на меня, как будто ожидая, что я расскажу о цели визита. Я начал:

– Вы сказали, что хотите снова увидеться. В прошлый раз, когда я здесь был, вы сказали, что хотите, чтобы я сюда еще вернулся.

Она удивленно смотрела на меня, словно не понимая, о чем речь. Я сразу растерялся.

– Вы хотите… – заговорила женщина. – Или вы так поняли, что… Вы хотите, чтобы мы…?

Я молча смотрел на нее.

– Вы придете, когда я закончу работать? – спросила она. – И мы куда-нибудь пойдем?

– Я позабочусь о том, куда пойти, а вы спокойно работайте до конца дня.

– До семи часов, – уточнила она.

Я пошел в гостиницу прямо через дорогу и забронировал номер на ночь. В ожидании я сидел в холле на диване и смотрел на ходящих туда-сюда людей. Неподалеку сидел мужчина с блокнотом на коленях и что-то писал, озабоченно сведя брови. Из колонок доносилась передача, в которой обсуждали Джуну Барнс. Один из участников сказал: «Интересно, как выглядела Джуна Барнс, когда писала “Ночной лес”.» Я попытался представить себе это. Потом задался вопросом, как выглядел Мишель Уэльбек, когда писал «Возможность». Я вообразил простиравшуюся вокруг него пустоту, голый пейзаж вокруг его виллы у моря. Очень строгое лицо. Но что-то все-таки подсказывает мне, что, когда Мишель Уэльбек пишет, на губах у него время от времени появляется быстрая и наивная улыбка, освещающая его лицо. А если кто-нибудь заходит в комнату, он поднимает взгляд и немедленно суровеет до своего обычного мрачного состояния.

Я раскрыл журнал, подаренный мне секретаршей. Большую часть номера занимал репортаж о красивых строениях в Италии и о тех, кто в них живет. На одной из фотографий можно было полюбоваться палаццо Латини в Риме. Текст под фото гласил: «Клаудиа Латини Орси: “Безумие – моя единственная защита от окружающего мира”». Я представил себе, что женщина с фото сказала это, пожав плечами. Моя единственная защита от окружающего мира – это мое безумие. А какую защиту выстроили вы? Сам я не имел абсолютно никакой.

В семь часов я перешел через улицу к World Trade Center. Секретарша ждала снаружи у входа. Она была в приподнятом настроении, и от нее пахло алкоголем. Может быть, она оставила пустую приемную и зашла со своими коллегами в какой-нибудь бар в World Trade Center, они взяли по бокалу вина, и она поделилась с ними своими планами на вечер? Или у нее в сумочке была фляжка? Эта мысль так меня удручала, что я почувствовал беспокойство, смогу ли я вообще переспать с этой женщиной. Одинокая, думающая о самоубийстве женщина с фляжкой с выпивкой, полная надежд перед вечером с незнакомым мужчиной. Эта мысль сильно омрачала мне настроение.

В последовавшие за этим несколько часов я неоднократно спрашивал себя, не допустил ли я ошибку. Я не мог усмотреть ничего интересного в ситуации, в которой оказался. Нас с секретаршей ничто не объединяло, между нами не было ничего общего, что могло бы придать этому приключению смысл. Кроме забытого со школьных времен французского, она не знала ни одного из моих языков. Она ничего не читала, ничего не писала и не жила ни в одном интересном месте. Выпив несколько бокалов вина, она снова заговорила о самоубийстве. Когда я рассказал о своем прошлом, о своих одиннадцати языках и детстве и юности, проведенных в разных странах, эта женщина сказала, что всегда мечтала поехать в Прованс. Ничего более глубокого мы не добьемся, подумал я. Чем быстрее мы разденемся, тем лучше.

Мы поднялись в номер отеля, погасили свет и обнялись.

* * *

Наутро я проснулся от света, лившегося в окно. Я дал себе время пробудиться до конца, полежал еще немного и осознал, что рядом со мной дышит женщина. Я все вспомнил, и меня тут же переполнило отвращение к прошедшей ночи. Я соответствовал ожиданиям, но у секретарши изо рта пахло спиртным, а руки были холодными. Соитие было механическим и безжизненным, так делают, когда хотят отдать дань памяти чему-то совсем иному, или чтобы не потерять надежду, что нечто совершенно иное в принципе возможно. Невозможно узнать, что есть в человеке, прежде чем, так сказать, исследуешь его до глубины, и теперь я это сделал. Мною двигало любопытство по отношению к странным людям из World Trade Center, но теперь я понимал, что история с толстяком, секретаршей, стеклянным потолком и растениями с Канарских островов подошла к финалу, может быть запечатана и отправлена в прошлое. Я свободен. Так я думал, лежа и постепенно просыпаясь в душном гостиничном номере.

Сам того не ведая, я на самом деле находился в очень щекотливом положении. Все по-прежнему двигалось по определенному пути. Фундаментально ничего не изменилось. Ничто еще не перешло в новое качество, все оставалось нетронутым и могло сохраняться. Я сделал шаг вперед, но мог повернуться и сделать шаг назад. Никакие жесты или фразы еще не разрушили то, что предшествовало данному моменту. Возможности как бы накладывались друг на друга как им вздумается, обе еще существовали и обе находились в неприкосновенности, но скоро одна начнет расти за счет другой, ничем не сдерживаемая. Я мог покинуть комнату. Я все еще мог взять свои вещи и пойти к двери. Женщина не попыталась бы меня остановить. Я мог бы открыть дверь и, делая шаг наружу, мог бы обернуться и сказать: «Пока. Может быть, когда-нибудь еще увидимся».

Вместо этого я остался в постели. Я думал о том, чем займусь, когда вернусь на остров. Приму душ и прогуляюсь, смою с себя и выдохну эту ночь, почитаю что-нибудь и поговорю с женой о Ницше. Я думал обо всех женщинах, с которыми был близок за время брака, и что вместе с секретаршей их теперь насчитывается пятнадцать. Потом мне захотелось выпить кофе, и я почувствовал головную боль, которая начинается, если слишком долго лежишь в постели. Я встал, собрал бокалы, тарелки, поднял упавшую бутылку, немного вина из которой пролилось на ковер. Я отнес это все в холл, взял две чашки кофе и поднялся в номер. Когда я зашел в комнату, мне в нос ударил кислый запах вина, коврового покрытия и застоявшегося воздуха, который мы надышали. Я попытался открыть окно, но оно оказалось, как и во многих отелях, заблокировано, чтобы люди не вздумали покончить с собой именно здесь. Секретарша шевельнулась в постели.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе утро, – ответил я.

– Ты хорошо спал?

– Очень.

Я протянул ей кофе, и она молча его выпила. Я пытался не смотреть на нее. Все было совершенно иначе теперь, когда наступило утро. Ни один из нас не был таким же, как накануне вечером, особенно она.

– Я ни с кем не вела себя так, как с тобой сегодня ночью.

Она подняла на меня глаза, свет из окна бил ей прямо в лицо.

– Неужели? – сказал я.

Я понимал, что к ее словам надо отнестись как к комплименту. Она имела в виду, что я умею доставить удовольствие, а разве способность доставить удовольствие не является одной из самых прекрасных способностей, которыми может быть наделен человек? Да, это было и по-прежнему остается моим глубоким убеждением. Для мужчины и для человека способность доставить удовольствие – одно из лучших качеств, которым ты можешь обладать. Жизнь коротка, так что мгновения и то, какими насыщенными мы сумеем их сделать, значат очень много. И все же я отнюдь не чувствовал благодарности за то, что она сказала. Я чувствовал только принуждение ответить на комплимент комплиментом, и это разозлило меня и вызвало желание задеть эту женщину.

– Я правда так считаю, – сказала она, видя, что я не собираюсь отвечать. – Для меня это было чем-то большим, чем обычно.

– Вот как.

– А я? – спросила она.

Я сидел молча.

– А я? – повторила она.

– А ты, что ты?

– Где я среди звезд на твоем любовном небосводе?

«Из всех категорий омерзительных людей, – пронеслось у меня в голове, – совершенно косноязычные – худшая».

– Мне пора, – сказал я.

– Подожди, – она протянула мне руку. – Я должна знать. Я тоже в числе лучших среди тех, кто у тебя был?

Я медленно повернулся к ней. И неспешно, как будто оглашая приговор или опуская топор, произнес:

– В тебе есть нечто, чего я не выношу.

– Что?

Я почувствовал, что комнату заполняет ее страх. Он повис среди стен, как будто застрял там и не сдвинется, пока я не отвечу. Я позволил секундам течь. Женщина сидела на краю кровати и смотрела на меня с нескрываемым ужасом.

– Ты забываешь дышать, – сказал я.

– Что?

– Ты забываешь дышать. У тебя вид человека, который вот-вот упадет в обморок.

– Дышать? – переспросила она. – Ты злой. Ты как мой начальник. Все вы, мужчины, одинаковые.

Она наклонила голову и уставилась на ковер.

– Твой начальник – отвратительный тип и заслуживает смерти.

– Помоги мне убить его.

– Как я могу помочь тебе убить его. Я никогда никого не убивал. К тому же, можно сказать, что ты отчасти его и создала. Не будь уступчивых женщин вроде тебя, не было бы таких мужчин, как он.

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня. Потом она заморгала и снова уставилась в пол.

У меня было такое чувство, там и тогда, что мною овладела непреодолимая сила. За окном я видел крыши домов и небо. В небе летали птицы, и вдалеке шел на посадку самолет. Но вокруг нас было тихо. Я ясно видел, что происходит. Я держал все самоуважение женщины между большим и указательным пальцем. Все было в моей власти. Я мог проявить милосердие. А мог и уничтожить ее.

– Ты хочешь узнать? – спросил я.

– Узнать что?

– Что ты делаешь неправильно в постели.

– Да. И что же я делаю неправильно?

– Ты не отдаешься полностью.

– Я не отдаюсь полностью?

– Именно. Ты не отдаешься полностью.

– Ты хочешь сказать, что я… – начала она, блуждая взглядом вокруг.

Ее рука дернулась ко рту, и губы быстро сомкнулись вокруг кончика пальца. Может быть, этот рефлекс выработался у нее в детстве, когда она грызла ногти. Потом она, видимо, избавилась от этой привычки, потому что теперь ногти у нее были длинные и с безупречным маникюром. Я рассмеялся. В следующее мгновение я уже осознавал, как жестоко было с моей стороны сказать ей это. Но мне показалось, что слова мне неподвластны, как будто на самом деле я вообще не принимал участия в происходящем, как будто все эти слова произносились где-то в совершенно другом месте и совершенно другим человеком. Мне было безумно интересно фиксировать происходящее и следить за тем, как разворачиваются события. А происходило вот что: сидящая передо мной женщина проявила откровенную глупость, доверив незнакомому человеку власть точно определять, кем она является. Я подумал, и циничная улыбка, должно быть, расплылась у меня на лице, что некоторые люди, как бы они ни старались изменить себя и приобрести лоск, в конечном итоге всего лишь коровы. Я чуть было не расхохотался, громко и раскатисто, что обычно мне не свойственно, но сдержался и сохранил серьезность.

– Значит, ты считаешь, что я ни на что не гожусь в постели? – спросила женщина.

Казалось, ее горло сжалось, когда она это произносила, и последние слова прозвучали тихо-тихо, почти как шепот.

– Именно так, – кивнул я. – Именно это я и имел в виду. Ты ни на что не годишься. Ты слишком стара, слишком зажата и слишком скучна.

Вот оно, подумал я. Смертельный удар. Прошло несколько секунд. Потом женщина поднялась с постели и встала передо мной, на лице у нее было написано отчаяние. В льющемся из окна ярком свете ее тело вдруг предстало во всем его несовершенстве: потерявшая упругость, обвислая кожа, слишком худые бедра. Лицо выглядело совсем старым. Наверное, она увидела, что я вижу, заметила, что я замечаю, потому что ее взгляд снова уперся в пол.

Там я ее и оставил. Секретаршу из World Trade Center. Ее тело и ее душу. Ее лицо, ее волосы. Запах прокисшего алкоголя, который так и не выветрился из комнаты, и слова, которые я только что произнес. Мне казалось, что я забрал у человека всю его силу и вырос за счет нее. И хотя с тех пор прошло немало времени, это мгновение до сих пор стоит у меня перед глазами абсолютно отчетливо. Как будто напряженность того момента со временем не ослабла, а усилилась. Я могу, например, вспомнить окружавшие меня звуки, на которые я тогда не обратил внимания. И человека, прошедшего мимо меня по коридору. Машину, стартовавшую внизу на улице. Мерное жужжание вентилятора, фоновые шумы города. Часть меня словно по-прежнему находится в том гостиничном номере и никогда не выберется оттуда. Женщина стояла передо мной с опущенными глазами, не произнося ни звука, пока я собирал свои вещи. Потом она перевела взгляд на меня, на свою сумочку, снова на меня.

– Я не собираюсь тебе платить, если ты вдруг об этом думала, – сказал я.

Мне сложно писать эти строки, сложно откровенно описать то, что тогда произошло. Я ни о чем не думал. Был спокоен, собран и полон ожиданий, как исследователь, который пытается предугадать, что предпримет подопытное животное.

Что произошло после того, как я покинул комнату? Может быть, женщина села на край кровати и сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя? Или расплакалась? Эта женщина с постаревшей кожей сидела там в одиночестве на краешке постели и плакала? Или она пошла в туалет и неподвижно сидела там за запертой дверью на унитазе, пока лицо не покраснело и распухло? Мне никогда не приходило в голову, что я узнаю ответ. Сам я просто вышел. Несмотря на то, что стоял конец лета, я ощущал в воздухе весну. Весну, когда всё оживает после зимы, люди сидят в уличных кафе, прячась за темными очками от раннего весеннего солнца. Я думал, что, выйдя из отеля, я снова окунусь в жизнь. Продолжу шагать по жизни. По улицам и переулкам. В полной уверенности, что скоро в ней появятся новые женщины, новые любови, новые тела для удовлетворения моего тела.

Так что я снял с вешалки пиджак, спустился на лифте в холл. Расплатился за номер, ужин и вино. И вышел на улицу. Стоял прекрасный день, солнце светило, пахло северным морем и городом, этот запах можно почувствовать только в Стокгольме.

И вот, пройдя какое-то расстояние по улице, я вдруг что-то замечаю. Замедляю шаги и щурюсь на небо. Уголком глаза вижу, что что-то не так. Что-то совсем не так, что-то нарушает гармонию. Что-то должно быть где-нибудь в совершенно другом месте и выглядеть совершенно иначе. Однако уголком глаза я уже увидел ее. Женщина распахнула окно в номере отеля и высунулась наружу. Окно, подумал я. Разве оно не заколочено?

– Стой! – закричала она.

Ее крик звучит как приказ, а голос – это голос, который проиграл все битвы, но поднялся и знает, что ему будут подчиняться, потому что если человек проиграл все битвы и все равно поднялся, то это для того, чтобы ему подчинялись. Я резко останавливаюсь. Мне кажется, что окружающие меня люди тоже останавливаются, тоже оборачиваются и смотрят на окно и стоящую у окна женщину. Мне хочется крикнуть: «Оно заколочено!» Это не может происходить, потому что окно на самом деле заколочено! Здание превращается в существо с множеством глаз. Все окна пялятся на меня, но только один человек смотрит из одного окна.

– Вы имеете в виду меня? – с сомнением спрашиваю я и показываю рукой себе в грудь.

– Макс Ламас! – вопит женщина.

Все мое тело покрывается потом. Она стоит у окна в здании посреди Стокгольма и выкрикивает мое имя. Она там стоит. Я усмехаюсь, осматриваюсь. «Нет, – думаю я. – Нет». Вокруг меня образовался полукруг. Люди держатся от меня на расстоянии, как будто меня накрывает невидимый купол. И стоят там. И презрительно смотрят на меня.

– Но… – восклицаю я, глядя в окно, а потом обращаюсь к окружающим меня людям: – Я не знаю, кто это! Я с ней не знаком!

Но они мне не верят. Я вижу это, вижу презрение в их глазах. Презрение застыло во взглядах и не исчезает. Я моментально понимаю: эти люди, случайно оказавшиеся на этой улице, ненавидят меня. Они ничего обо мне не знают. Они никогда меня не встречали, они даже не знают, что произошло там, наверху, в гостиничном номере. Но они меня ненавидят. Они верят в злость орущей из окна женщины. Она еще ничего не сказала, и все же они целиком и полностью верят в то, что она скажет через несколько секунд.

– The mad woman in the attic… – начинаю я.

Но голос из окна прерывает меня:

– Я проклинаю тебя! Я проклинаю тебя, Макс Ламас!

Люди смотрят на меня, и даже машины вокруг словно замерли. Все стихло и остановилось, только в небе темнеет пятно, как будто дверь в неизвестность.

Я начинаю громко смеяться. Я смеюсь так громко, что и сам уже почти кричу. Потом я умолкаю. Оглядываюсь. Смотрю вверх. Женщина делает шаг назад и дергает окно, которое с грохотом захлопывается. Я так и стою посреди улицы. Спина у меня насквозь мокрая, и тонкая ткань рубашки прилипает к коже, когда морской ветерок прижимает ее к телу. Я поворачиваюсь и собираюсь уйти. Я чешу голову, иду, но меня не покидает чувство, что я никуда не приду. «Это действительно происходит? – думаю я. – То есть, это в самом деле происходит в реальности? Должно быть, это моя фантазия. Наверное, я переутомился». Но какая-то женщина плюет мне под ноги, когда я выхожу из полукруга, и большой трясущийся плевок приземляется всего в паре сантиметров от моего ботинка.

«Значит, это и впрямь происходит», – думаю я. Я ускоряю шаг. Иду быстрее и быстрее, но все равно идущие мне навстречу люди как будто останавливаются и смотрят на меня. Я почти перехожу на бег. Потом бегу. Наконец я врываюсь в метро в тот момент, когда поезд несется из тоннеля к перрону.

III. Лукреция

I tell you, Madame, if one gave birth to a heart on a plate, it would say “Love” and twitch like the lopped leg of a frog.[6]

Джуна Барнс

Меня зовут Лукреция Латини Орси, я внучка скандально известной маркизы Матильды Латини, которая умерла от разбитого сердца летом 2012 года. Тогда моя семья лишилась своей души. Для чужака это, возможно, прозвучит высокопарно, но вместе с бабушкой исчезло палаццо, а без защиты его стен, без нашего мира, состоящего из бесконечных залов и вида на грустный, величественный Пантеон, без наших зеркал, мебели и хрустальных люстр – без всего этого у нас больше не было души.

– Разумеется, у вас есть душа, – сказал наш семейный адвокат Джузеппе Мартини. – Душа присуща людям, а не вещам.

Моя мать смотрела на него пустыми глазами, поскольку этим высказыванием он ясно продемонстрировал, как мало он понимает внутренний мир аристократии вообще и в особенности наш. Там, где душу можно отделить от вещей, упадок уже совершился. Когда лицо отделилось от черепа, остается только ждать полного исчезновения человека. Но ничего этого мы не сказали. Джузеппе Мартини – это Джузеппе Мартини, и, как говаривала бабушка, не исключено, что бриллиант можно сделать из угля, но точно не из гнейса.

Итак, летом 2012 года разбитое сердце моей бабушки в течение нескольких дней было главной новостью южноевропейской желтой прессы. Это событие повлекло за собой множество последствий, из которых самым серьезным для меня стало то, что я больше не могу ходить по улицам Рима, оставаясь неузнанной. Я не принадлежу к тому типу людей, которым может прийти в голову начать маскироваться, но и обращенное на меня вследствие скандала внимание не доставляет мне удовольствия. Поэтому я прекратила свои прогулки, прогулки, всю жизнь питавшие меня той неописуемой энергией, которая струится из римской земли и которая есть только в Риме, насколько мне известно. Я больше не слежу за сменой времен года, наблюдая за деревьями вдоль Тибра и за щурящимися в лучах первого весеннего солнца лицами посетителей баров или чувствуя наступление штиля в тесных переулках, когда августовская жара опускается на город, как раскаленный противень. Я больше не останавливаюсь посмотреть в глаза слону на площади Минервы и никогда не слушаю игру скрипача у колонн Пантеона дождливыми сентябрьскими ночами. Наше палаццо около Пантеона было продано и теперь принадлежит крупной сети отелей. В одной газете я прочитала, что отель превосходит все ожидания. Я не сумела сдержать любопытство и отправилась в центр, чтобы снова увидеть здание, построенное моей семьей, которая прожила в нем потом четыре столетия. Рано утром я села на трамвай, дошла от безлюдного Трастевере, перейдя через Тибр, до переулков, ведущих к Пантеону. Я смогла постоять у входа всего минуту-другую. Мне было слишком больно смотреть на всех этих ярко разодетых американцев, которые, несмотря на ранний час, сновали туда-сюда у двери, напоминая пузырь из жвачки, то надуваемый, то сдуваемый. Аромат нашего дома, который всегда представлял собой смесь древности, плесени и влажного мрамора – и в каком-то смысле так пахли и мы сами, – сменился резким хлорным запахом. Я представляла себе, что понадобилось уничтожить внутри палаццо, чтобы избавиться от старого запаха. Нас вычистили, проветрили и признали ненужными – разве что в качестве слабых воспоминаний об истории здания.

Я живу теперь в квартире недалеко от трамвайных путей, ведущих от Трастевере до Фьюмичино. Это маленькая двушка площадью шестьдесят пять квадратных метров на четвертом этаже десятиэтажного дома. Здесь всё по-другому. Поезда в аэропорт проходят через мой район приблизительно раз в десять минут, совсем недалеко от моего балкона, так что благодаря этому я могу видеть море лиц внутри вагонов, лиц, удивленно глядящих на наши дома. Я представляю себе, что пассажиры не могут сопоставить эти районы на окраине Рима с той картиной, которую они представляли себе, планируя путешествие и покупая билет. Им, должно быть, казалось, что Рим состоит из роскошных кварталов, где красивые улыбающиеся люди гуляют по улицам и площадям из фильмов. Рим – это то место в Европе, где барокко par excellence достигает совершенства в обрамлении языческой, маскулинной непоколебимости. Короче говоря, люди в поездах ожидают увидеть те места, где я родилась и выросла. Вместо этого они теперь видят фасады, которые свидетельствуют о том, что есть совершенно другая Италия, отталкивающая Италия, в которой измученные люди ползают, пожизненно осужденные на уродство и нужду.

Глядя со стороны, кажется, что между моей квартирой и другими квартирами в округе нет никакой разницы. Моя квартира – всего лишь кирпичик в гомогенном ряду таких же квартир, как и мое лицо, которое за годы, прожитые в этом квартале, слилось с лицами остальных женщин, живущих по соседству. Не могу сказать, что я когда-то была красива, но все же в определенные периоды мои жизни я переживала некую пору цветения, к тому же, меня окружает особая аура, не изменившая мне за эти годы. Но черты лица у меня неподвижные. Мое лицо остается неизменным в эмоциональные моменты. Ему не хватает эластичности, которая придала бы ему мягкости, оно напоминает заасфальтированную поверхность или сухую ветку. Такие лица скверно стареют, потому что вдруг случается нечто, разрушающее их, несмотря ни на что.

В общем, со стороны моя квартира в доме у трамвайных путей идентична остальным, но зато внутри она являет собой точное отражение меня и моей истории. Моя двушка заполнена вещами из квартир у Пантеона, чье количество в момент продажи доходило до восьми, и ни одна из них не была меньше ста пятидесяти квадратных метров, а три были больше двухсот. Когда все это сбывалось с рук, количество мебели превышало все мыслимые пределы. Большую часть того, что находилось в зданиях, нужно было реализовать, так что почти все ушло на аукцион, но наш семейный адвокат проследил, чтобы хотя бы небольшая часть вещей осталась нам, и это все хранится у меня. На моих шестидесяти пяти квадратных метрах ютятся предметы обихода, рассказывающие четырехсотлетнюю историю семьи. Это и секретеры в стиле рококо, и бархатные шторы, и стулья с ножками в виде львиных лап, и шезлонги из золотистой ткани, и старые пожелтевшие шелковые туфли, и корсеты, а еще лампы с подвесками, которые напоминают застывшие слезы. На них иногда падает свет фар проходящих мимо ночных поездов. Бывает, я лежу в своей кровати шириной девяносто сантиметров и вижу эти капли слез, когда их выхватывают из темноты снопы света. Они слегка дрожат, думаю, из-за вибрации, которая ощущается во всем доме, когда рядом идет поезд. Кроме всего этого у меня есть манекены, они выглядят как собранные заново изувеченные женские тела. Моя бабушка вешала на них свои лучшие наряды, потому что считала, что одежда теряет форму на обычных вешалках. Но больше всего привлекают внимание все же зеркала, ибо зеркала очень уж очевидным образом диссонируют с маленькими помещениями. Большинство зеркал не могут стоять прямо в моей квартире, потому что потолок слишком низок для них. Я нашла для этого временное решение, расположив их под углом и поместив клинья между ними и полом. Из-за этого, лежа в постели, я вижу потолок внизу. Есть нечто зловещее в разглядывании отражения потолка снизу, хотя я и не могу сказать точно, что именно.

Каждое утро я пью крепкий черный чай в своей маленькой кухне и ем тосты из белого хлеба. Слушаю стук проходящих внизу поездов, смотрю на гостиную поверх складированной там мебели. По утрам я всегда долго принимаю душ. Долгое стояние под струями воды, текущей по телу, это единственная роскошь, которую я себе все еще могу позволить. Иногда я замечаю усики тараканов, торчащие, как антенны, из сточного отверстия. Они мне не противны. Они всегда водились там, где я жила, и я знаю, что они всего лишь поступают так же, как мы, – ищут себе место, чтобы выбраться из убожества.

Однако к делу. Через два года после того рокового лета, когда у нас в Толентино жил Макс Ламас, мне позвонил наш семейный адвокат Джузеппе Мартини. Он сообщил, что доходы, на которые я до настоящего времени жила, практически закончились, и мне придется продать еще и Толентино, если я не смогу оплачивать его содержание. Окружающая его земля была продана уже давно, сказал он, остался только дом, но и он из-за плохого состояния каждый год теряет в цене. Еще Джузеппе Мартини добавил, что он поговорил с моей находящейся в санатории матерью, и она не возражает против возможной продажи.

– Я приеду и попробую почувствовать, каково это будет, – ответила я.

– Почувствовать? Ох, Лукреция…

Спустя неделю я доехала на метро до Пьяцца-дей-Чинквеченто и быстро нашла автобус, идущий до Марке и Толентино. Так началась моя прекрасная поездка через Апеннины. Солнце светило над горными вершинами, и автобус – современный, просторный, с кондиционером – быстро двигался по извилистой дороге. Временами открывался захватывающий вид на вытянутые долины, обрывы, озера и поросшие лесами склоны. Я сидела, смотрела в окно и вспоминала все наши поездки семьей по этому маршруту. Своего дедушку, ездившего в старых тяжелых в управлении автобусах с моторами, которые ревели на подъемах, – такие автобусы ходили тогда между Римом и Адриатическим побережьем.

Моя бабушка с молодости водила только «Бьюик Ривьера», и, сидя в автобусе, я видела ее такой, как она, должно быть, выглядела в те годы, – пахнущая дорогими духами и с кожей гладкой, как камешек со дна моря, уголки косынки бьются на ветру около щек. А теперь вот я. Тот член семьи, который продажей дома поставит точку в истории, допишет главу о нашей семье в Марке и, может быть – вдруг эта мысль пришла мне в голову, – допишет главу о нашей семье вообще. Я почувствовала, что странно равнодушна к этому. Я всего лишь подпишу документ, и потом все исчезнет из мира. Я заметила «стрелку» на чулке и отпила воды из бутылки, которую купила на вокзале. Струйки пота стекали из подмышек по бокам, оставляя мокрые следы на блузке. Я представляла себе, как Мартини обнимет меня и почувствует под ладонями холодную мокрую ткань. Вероятно, это будет немного противно, и он подсознательно свяжет влагу на моей блузке с упадком моей семьи.

И точно – в Толентино меня встретил Джузеппе Мартини. Он обнял меня, корректно и с прохладцей. Эта манера выработалась у него после того, как благополучию моей семьи пришел конец. И все же я почувствовала, что, выпуская меня из объятий, он на долю секунды прижал меня к себе чуть крепче, как будто, несмотря ни на что, во мне сохранилось нечто, напоминающее ему то, что он изо всех сил старался удержать в памяти. Потом он, не встречаясь со мной взглядом, придержал для меня дверцу машины и захлопнул ее, когда я села. Мартини вел свой BMW уверенно и решительно, как это делает мужчина, ожидающий заморочек из-за сидящей рядом женщины. А его машина – другое дело, над ней можно доминировать, она-то никогда не заартачится.

– Не знаю, стану ли я продавать имение, – сказала я, когда мы припарковались на дворе.

Зачем я это сказала? Думаю, из вредности. Чтобы подтвердить его невысказанную теорию, что ничего никогда не получается легко и просто, когда имеешь дело с нами.

– У тебя нет выбора, – ледяным тоном ответил Мартини. – Ты не можешь сохранить его, если у тебя нет денег на его содержание и…

– Я понимаю, – оборвала я его, разглядывая свои ногти. – Я прекрасно понимаю.

Краем глаза я заметила, как побелели его сжимающие руль пальцы.

– Лукреция, – заговорил он наконец. – Ты должна прислушаться к моим словам. Хоть раз в жизни послушайся меня.

И снова глубокий вздох.

– Мой контракт с твоей семьей истек два года назад. Два года. Ты понимаешь, что такое два года работать на семью, не получая гонорара? У меня нет никаких причин…

– О, пожалуйста, – сказала я, – Ты свободен. Я справлюсь.

Мартини отпустил руль, повернулся ко мне и взял за руку.

– Лукреция, – прошептал он с очень сосредоточенным видом. – Ты прекрасно знаешь, что ты не справишься.

Я с усмешкой выдернула руку.

– Худшее, что может случиться с человеком, это смерть, – ответила я. – А я не боюсь умереть.

– Худшее, что может случиться с человеком, это не смерть, – возразил Мартини. – Во всяком случае, не для тебя. Умереть тебе удалось бы прекрасным образом, точно так же, как всем остальным, умершим до тебя. Для человека вроде тебя худшее – это оказаться вынужденным жить в нищете. В настоящей нищете, Лукреция. С этим ты бы ни за что не справилась. Ты не относишься к числу женщин, которые способны прожить в нищете. Ты не из тех женщин, кто способен кое-как перебиваться.

Я улыбнулась тому, как он выделял ударением отдельные слова. Сколько времени в нем живет эта злость? Я хотела кое-что сказать ему, я прочитала это в одной книге. Фраза звучала так: «Нет более отталкивающего зрелища, чем человек, который лелеет обиду». Но вместо этого я сказала:

– Ты меня плохо знаешь.

– О нет, – зло ухмыльнулся Мартини. – Я хорошо тебя знаю, Лукреция Латини Орси. Я знаю тебя даже слишком хорошо. И я знаю, что, когда дело доходит до вещей практических, ты так же беспомощна, как твои мать и бабушка.

Я подумала: с меня хватит. Взяв свою сумочку, я вышла из машины, огляделась и не смогла сдержать восклицания:

– Ах!

Для Толентино это лучшее время года. Запах моря доносился с Адриатики и тяжелым соленым покрывалом лежал над волнистыми холмами. Спелый инжир свисал с растущих у ручья деревьев, а на клумбах пышно цвели разноцветные гортензии. В дальнем конце сада сосны источали сильный аромат смолы, который чувствовался даже на парковке. Посреди всего этого, подобно жемчужине, располагался наш дом, чьи окна смотрели на окружающий его пейзаж. Я прошла по гравию, сняла туфли, когда начался газон, и погуляла по саду, глядя на фруктовые деревья, которые сгибались под тяжестью перезрелых плодов, и грядки, заросшие одичавшим салатом.

Мартини шел следом в нескольких метрах от меня.

– Лукреция, я даю тебе одну неделю. Одну неделю. Если ты найдешь кого-нибудь, кто сможет помочь тебе финансово, я тоже тебя поддержу. Но если ты не найдешь денег, чтобы покрыть самые срочные расходы, тогда не рассчитывай больше на меня. Я не из тех людей, которые остаются на тонущем корабле.

Я улыбнулась ему.

– Первыми тонущий корабль всегда покидают крысы.

– Я был рядом, – дрожащим голосом ответил Мартини. – Во всяком случае, неподалеку. Я присматривал за тобой и поддерживал контакт с твоей матерью. И вызвал тебя сюда. Так что я не отрекался от тебя, Лукреция. Так хотела Матильда, и я выполнил ее пожелание, насколько это было возможно.

Я сделала шаг навстречу ему и положила руку ему на плечо. Он явно был тронут этим жестом, потому что сначала он бросил взгляд на мою руку, потом на лицо, на окружающие холмы и наконец снова посмотрел мне в глаза.

– Дай мне неделю, – сказала я. – Я сделаю все, что в моих силах. Если я не найду никого, кто мог бы мне помочь, я поступлю по-твоему и продам имение.

Я дотянулась до него и поцеловала в щеку, прижавшись грудью к его плечу. Не знаю, зачем я это сделала. Мартини не относился к моему типу мужчин, а после его приступа жалости к себе в машине он казался мне не более привлекательным, чем мокрое одеяло. И все же по моему телу пробежала дрожь от прикосновения его теплой руки к моей коже в вырезе блузки.

Во взгляде Мартини мелькнуло удивление.

– Лукреция, – начал он. – С моей стороны было бы неправильно…

– О, бога ради, – сказала я, отступив на шаг назад. – Дело не в тебе. Это все свежий воздух. Он пробуждает в людях что-то этакое.

– Ты хочешь, чтобы я остался на ночь?

Я посмотрела на него. Какие иллюзии промелькнули у него в голове?

– Помоги мне занести в дом мои сумки, и всё.

Мартини задержался на пару секунд, потом пошел к машине. Достал из багажника мою сумку, взял дамскую сумочку, которую я оставила стоять на земле, и отнес все это к входу в дом, после чего вернулся к машине, сердито хрустя гравием под подошвами ботинок.

– Семь дней, Лукреция! – крикнул он на прощание. – Через семь дней я вернусь!

Его машина исчезла в облаке пыли. Мотор взревел и колеса пробуксовали, когда Мартини выезжал на шоссе. Потом все стихло. Я пошла к дому, достала из кармана ключ и отперла дверь. Внутри было чисто убрано, но душно. Зеркала закрывала белая ткань. Я поставила сумки на пол и открыла окна и заднюю дверь. Помещение наполнилось свежим солоноватым ароматом. Несмотря на жару, я развела огонь в камине на террасе. Принесла из чулана-прачечной подушки для садовой мебели. Потом достала ноутбук, зашла в почту и проверила, сохранился ли у меня адрес Макса Ламаса. Сохранился. Я создала новое, пустое письмо и начала писать:

«Уважаемый Макс Ламас,

К Вам обращается Лукреция Латини Орси. Полагаю, Вы меня помните».

Я не знала, что писать дальше. Как упомянуть в письме en passant[7] беззаботно то, что случилось у нас тем летом? Наконец я продолжила:

«Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз. Надеюсь, Ваше самочувствие улучшилось. Мне по-прежнему грустно от мысли, что Вы разбили сердце моей бабушке. Но я уверена, что и женщины из нашей семьи тоже в каком-то смысле разбили Вам сердце, это для них обычное дело».

На секунду у меня перед глазами возникла моя мать. Вот она спускается по лестнице с рукописью, кладет ее на стол передо мной и бабушкой и медленно говорит: «Посмотрите, что этот негодяй написал о нас». Было лучше ничего из этого не затрагивать, поэтому я написала:

«Что до меня, то я теперь живу одна, не имея доходов. Именно поэтому я пишу Вам. Не могли бы Вы дать мне сто тысяч евро? Они нужны мне на содержание имения в Толентино. Я прошу прощения за бесцеремонность вопроса, но не думаю, что его можно задать как-то иначе. Мне нужны сто тысяч евро, и я не могу попросить дать их мне взаймы, поскольку никакой возможности вернуть такую сумму не предвидится».

Сделав глубокий вдох, я добавила:

«Кстати, как обстоят дела с рукописью? Получилась ли из нее в конце концов книга?

С уважением,

Лукреция Латини Орси»

* * *

Ночи в Толентино долгие, теплые и темные. Слышно, как в полях стрекочут цикады, а воздух неподвижен до рассвета, когда над холмами начинает дуть слабый бриз. Было так прекрасно лежать на диване. Огонь в камине догорел, и закинутыми на подлокотники ступнями я ощущала прохладу. Впереди была долгая ночь, а звуки и запахи Толентино делали сон совершенно невозможным. «Слишком много воспоминаний, – подумала я. – Буду лежать и вспоминать, как все было тогда, если получится».

Я перевернулась на бок и посмотрела на тлеющие в камине угли. И увидела нас, такими, какими мы были тогда, тем летом, когда Макс Ламас навлек на себя проклятие и приехал к нам залечивать раны. Бабушка, мама, слуги. Я, Марко Девоти и Макс Ламас.

В детстве я не была ни красивой, ни умной, только чертовски богатой, и я не думаю, что кто-нибудь способен понять, куда такое положение вещей может завести человека. Люди, которые меня видели, обычно думали: «Какой некрасивый ребенок». И не просто некрасивый, потому что я была еще и лишена способностей, а стало быть, переставала существовать для чужих взглядов. По счастью, меня совершенно не интересовали – во всяком случае, поначалу – ни внешность, ни достижения. Мне были безразличны как невыразительные черты лица, так и прозрачная кожа и вены, которые переплетались под ней, очертаниями походя на паутину. Я могла начать вертеться перед зеркалом в гардеробной, повернуться в профиль и один за другим мысленно перечислить свои недостатки, как будто они относились к другому существу и как будто они не могли повлиять на мою жизнь больше, чем осыпающаяся стена дома, где я никогда не бывала. Короче говоря, в те времена я принадлежала к той счастливой категории девочек, которые никогда не сравнивают себя с другими, ведь их собственная ценность так же очевидна для них, как ценность слитка золота или бриллианта. В школе я вопреки отсутствию достижений имела привилегированное положение. Учителя старательно обходили тему отсутствия у меня талантов по той простой причине, что моя семья входила в число главных спонсоров всей деятельности этой монастырской школы. Всё, начиная от преподавания до вечерних богослужений, оплачивалось столь же щедро, сколь добросовестно моей бабушкой Матильдой десятого числа каждого месяца. Мальчик-министрант со счетом пробегал короткое расстояние между монастырем и палаццо Латини, где моя бабушка предлагала ему сесть в одно из мягких кресел в ее кабинете. Пока она, выводя изящные цифры, выписывала чек, кто-нибудь из слуг приносил на подносе стакан лимонада. Своеобразие бабушкиного почерка объяснялось перьевой ручкой, которую она медленно макала в бронзовую чернильницу, а потом подносила к бумаге, чтобы с неизменно удовлетворенным видом триумфатора вывести буквы, как художник наносит краски на полотно. Мальчик забирал чек, на котором еще не высохли чернила, сбегал вниз по мраморным лестницам палаццо Латини и несся дальше по узкой Виа-деи-Семинари к Пьяцца-делла-Ротонда. Я в этот момент могла стоять у одного из окон высотой в человеческий рост и смотреть ему вслед, вероятно, с кривой улыбкой на губах.

Потом во время регулярных бесед между учителями и моей семьей касательно меня всегда констатировалось, что лучшие плоды созревают медленно, что уголь и бриллиант в принципе одно и то же, просто у бриллианта ушло больше времени на то, чтобы развить свои особенности, – на это мой отец, математик, ссылался в течение всего моего детства так, будто это великая истина. Он всегда думал, что я, несмотря на мои оценки, обладаю многообещающим математическим талантом.

– Как говорится, – изрекал отец, кивая сам себе, – лучшие плоды созревают медленно.

Мой отец. Мой отец, который с отсутствующим видом сидел в кресле и писал свои формулы на листках бумаги – на любых попадавшихся ему листках бумаги, – а когда его собственные листки заканчивались, начинал писать на всем, что находилось на расстоянии вытянутой руки. Это могли быть счета или обратная сторона акварели, которую нарисовала и оставила сохнуть на одном из журнальных столиков моя мама, или мои тетрадки, которые я оставляла то тут, то там. В результате я иногда обнаруживала в своих тетрадях по математике длинные сложные уравнения, далеко выходящие за рамки знаний моего учителя. Я всегда гордилась этим, потому что мой учитель, бывало, излучал уверенность в том, что у детей из аристократических семей наблюдается что-то вроде врожденной умственной заторможенности. Папины заметки в моих блокнотах были моим способом взять реванш и решительно продемонстрировать, что по крайней мере половина моего в остальном, возможно, дегенеративного хромосомного набора может похвастаться острым интеллектом.

Я уверена, что папа какую-то часть своей жизни был очень счастлив с нами. Он ходил в своем поношенном вельветовом костюме, его синий рюкзак стоял на полу в холле, доверху забитый книгами и ручками. Папа ездил на работу на велосипеде, пролагая себе каждое утро маршрут по римским пробкам. Ни один человек, родившийся в нашем городе, не рискнул бы так поступить, но папа излучал какой-то неудержимый оптимизм относительно положения вещей, настолько неудержимый, что даже автомобилисты притормаживали, пропуская его вперед. И еще он умудрялся питать надежду, что семья моей матери сможет стать ближе к миру, а если нет, то мир сможет приблизиться к нам. Магомет и гора… Может быть, поэтому он приглашал к нам домой своих коллег из университета. Они собирались в последнее воскресенье месяца, в семь часов. Все проявляли пунктуальность, и привратник пропускал их в дом en masse. Поскольку маленький лифт не вмещал так много людей одновременно, все группой поднимались по широкой мраморной лестнице, а потом перетекали в залу. Это были странноватые люди из академического мира. Люди, с которыми папа знакомился в разных обстоятельствах: доктора, профессора и иногда студенты, но они нечасто удостаивались милости провести время со сливками римского научного сообщества в экстраординарных интерьерах, где можно было ощутить, как далекое прошлое взмахивает крылом, словно в одном из романов Генри Джеймса. Этих людей интересовали совершенно немыслимые вещи: квантовая механика и кварки или определенный вид редких одуванчиков. Казалось, папа выбирает друзей, не придавая значения, какой областью науки заняты эти нёрды или насколько бессмысленными являются их исследования. Решающим фактором для попадания в этот круг являлась граничащая с безумием чудаковатость, блуждающий и иногда затравленный взгляд. Складывалось впечатление, что среди ученых выше всего ценятся совершенно потерянные люди не от мира сего. Это полностью соответствовало мнению, что, чем глубже человек хочет вникнуть в то, чему он посвятил свою жизнь, тем дальше он уходит от того, что считается обыденным мышлением и хорошими манерами. Мама молча смотрела на то, как эти гости поднимаются в залу. Потом она шла на кухню и выставляла на поднос охлажденные белые вина, а папа тем временем рассаживал своих друзей по диванам и креслам. Случалось, он окидывал маму довольным взглядом, когда она обходила всех с подносом. В этом взгляде можно было прочитать что-то вроде гордости – оттого что такому человеку, как он, досталась такая жена, как она. С гордым выражением папиного лица контрастировали смущенные мины ученых. Это смущение проистекало из того, что они были такими непоправимо ущербными и непривычными к общению с нашим кругом. Мы не имели ничего общего с университетской средой, поэтому у нас дома способность поражать других превосходством своего интеллекта не считалась козырем. Было невозможно вырасти в глазах нашего круга, блеснув знаниями о Дарвине или каким-то иным способом продемонстрировав, насколько глубоко человек укоренен в унылом гумусе разума. У нас все поражало воображение и подавляло. Тут не наблюдалось ничего богемного и никакой ауры жертвенности и лишений, которая может окружать людей, считающих, что у них есть призвание. В своих лачугах наши ученые гости в лучшем случае могли выбирать, на какой из стульев сесть, а у нас можно было выбирать между залами и мебельными гарнитурами. Мама всегда наслаждалась проявлениями смущения. Она смотрела на папиных друзей сверху вниз по многим причинам, важнейшей из которых было их безразличие к своей внешности и неумение себя вести. «Ох уж эти ученые и их вечный спутник: резкий сладкий запах гнилого лука из подмышек», – могла заявить мама, когда все уже разошлись по домам.

Но долго папа не выдержал. Точнее говоря, я думаю, что он мог выдержать нашу семью, но не холодный, сверлящий насквозь взгляд, непрерывно направленный на нас со стороны внешнего мира. Возможно, ему как-то удавалось не обращать внимания на гадости, которые писали о матери и бабушке, во всяком случае, когда он видел, как мало это задевает их самих. Но он не выдержал того, что написали обо мне. Как-то раз папарацци сумели проникнуть в школу и раздобыть папку, из которой явствовало, как мало мои высокие оценки соответствуют моим плохим результатам. Тем самым они доказали, что деньги семьи Латини извращают истину, и вот тогда-то в папе что-то надломилось. Статью дополняли рассчитанные на скандальный эффект фотографии, которые, видимо, были сделаны однажды вечером, когда я болела, сидела дома одна и поэтому пошла купить апельсинов во фруктовый магазин, несмотря на распухшее лицо и красные глаза. Прочитав статью, невозможно было отделаться от ощущения, что я являюсь тупиковой ветвью нашей семьи, гнилой вишенкой на уже прокисшем торте.

– О нас писали вещи и похуже, – резюмировала мама и опустила журнал в корзину для мусора.

– Они напали на моего ребенка, – пробормотал папа. – Когда задевают единственную дочь мужчины, его самого ранят до глубины души.

Он так и не сумел оправиться от всех этих статей. И хотя он сам, наверное, никогда не признал бы этого, но я думаю, что именно чувство, что он не способен защитить меня, заставило его отказаться от ответственности за меня целиком и полностью. Рюкзак исчез из холла. Сложные формулы перестали появляться в моих тетрадях, а ощущение свежего воздуха, которое папа всегда приносил с собой в палаццо, сменилось старомодным влажным запахом, присущим мне, маме и бабушке.

* * *

Папин отъезд из палаццо Латини пришелся на тот год, когда я пошла в седьмой класс. Мои одноклассницы начали расцветать. Поначалу они не сознавали своей новой власти над мужским полом, отчего казались еще очаровательней. Но вскоре они превратились в избалованных и требовательных кукол, и это превращение было болезненно очевидным. Глядя на них, я перестала мечтать о том, чтобы мое поздно развивающееся тело вступило в пубертатный период. Этого и не произошло. Единственным изменением, которое произошло с моим телом в первые подростковые годы, было то, что мое лицо стало немного шире. Еще нос приобрел более грубую форму, а волосы истончились, что скорее характерно для женщины в менопаузе, чем для девочки. Мой организм начал готовиться к половой зрелости так, словно лучшим оружием в этот период являются запасы воды. Щиколотки, запястья и щеки опухли. Кожа – от нее ожидали, что она будет аристократично-фарфорового оттенка, – бунтовала, и на переносице и скулах высыпали прыщики, из-за чего лицо казалось пылающим и приобрело смущенное выражение. Ни бабушка, ни мать, ни слуги никак не могли помочь мне пережить эти первые изменения. Складывалось впечатление, что никто из них не представляет, как поступать в случае отсутствия красоты. Мои тонкие волосы зачесывали назад так же, как другим женщинам нашей семьи, и заплетали в тугую косичку, которая открывала лицо. А потом озадаченно смотрели на меня, потому что никто не мог понять, что они сделали не так. Мои глаза долго оставались очень светло-голубыми, как у ребенка, и начали темнеть и приобретать глубину, типичную для периода сексуальной зрелости, только когда я познакомилась с Марко Девоти.

Моя бабушка никогда не вела насыщенную социальную жизнь (я думаю, что время, когда жил у нас Макс Ламас, было одним из самых социально активных периодов за всю ее жизнь). Зато у нее был небольшой штат слуг, которых она называла «человек». Он состоял из трех южноамериканцев, и, сколько я себя помню, они всегда жили с нами. И бабушка все это время обращалась к ним «человек». Большинство ее подруг называли прислугу помощниками по хозяйству и обращались по имени – во всяком случае, это было обычной практикой, если человек прожил в их доме несколько лет. А бабушка по имени обращалась к слугам редко или вовсе никогда. Все трое были родом из Латинской Америки, и у всех троих были латиноамериканские недуги. У одного – проблемы с печенью, другой утверждал, что страдает из-за разбитого сердца. У третьего видимых хворей не наблюдалось, и именно поэтому он был убежден, что его болезнь бесконечно более серьезна, чем у других. И у всех у них было свое, особое отношение к зеркалам. Страдавший от разбитого сердца мог подолгу разглядывать свое отражение. Он делал это, когда думал, что находится в одиночестве, но иногда на него натыкались я, бабушка или кто-то из остальных слуг.

– Опять ты стоишь и смотришься в зеркало? – сказала однажды бабушка.

– Нет, я не смотрюсь в зеркало, – ответил слуга.

– А что же ты делаешь?

– Я ищу в себе то, что, как мне кажется, я потерял, – был ответ.

Второй считал, что зеркала опасны, потому что они входят в число вещей, в которых обитают демоны. Когда человек встает перед зеркалом, он открывается своему отражению, и тогда демон может воспользоваться случаем и проникнуть в этого человека. Потом демон взращивает в нем худшие из свойств западного мира: эгоизм и зацикленность на себе. И после этого человек медленно, но верно движется к болезненной гибели, за которую ответственен только он сам. Как ржавчина разъедает железо, так и самолюбование разрушает душу, сказал этот слуга. Интересно, какие книги он прочел, чтобы изречь такое.

Третий слуга на все смотрел с политической точки зрения. Он считал, что зеркала – это шпионы. И говорил, что во всех обществах существуют оценивающие инстанции, и нигде они не развиты так сильно, как в богатых странах, где людей как раз и научили рассматривать самих себя. Именно зеркала и представляли собой такую оценивающую инстанцию и не являлись чем-то, что нужно было навязывать людям, которые добровольно и даже с энтузиазмом подвергали себя этому ограничивающему контролю. Люди несколько раз в день измеряли себя перед этой оценивающей инстанцией. Появлялись перед ними преданно, добровольно и зачастую даже с удовольствием. Когда же человек не чувствовал радости от встречи с отражением – а ее почти никто не чувствует, – он не сдавался, а начинал разрабатывать план действий, как стать ровно таким, каким его ожидают видеть.

– Достаточно, стало быть, повсюду установить зеркала, чтобы люди держали себя под контролем, – говорил наш слуга, – потому что никто не бывает так строг к человеку, как его собственный взгляд.

Слуги обсуждали между собой эти теории. И хотя они никогда не могли сойтись во мнениях об истинной природе зеркал, их могла объединить, по крайней мере, убежденность в потенциальном вреде таковых, поэтому каждое лето они на несколько дней закрывали их простынями. Бабушка сухо смеялась над этим, она, вероятно, считала это совершенно лишним. Зато сама я, должна признаться, напротив, чувствовала в эти дни, как некое неожиданное спокойствие разливается по дому.

И все же мне никогда не нравилась эта троица бабушкиных слуг. Выражаясь точнее, я остро их невзлюбила. С самого детства я была тем человеком, на котором им проще всего было выместить свои разочарования моей бабушкой (у моей матери рано начали проявляться признаки психологической неустойчивости, так что к ней старались никогда не приближаться). Я помню, например, как слуги во время моего купания в ванне скребли меня щеткой, которую, по их словам, они купили в отделе парфюмерии в «Ринашенте», но на самом деле это, наверное, была щетка, предназначенная для чистки картофеля. Из-за этого я в детстве ненавидела принимать ванну, и мне до сих пор довольно сложно отделить ощущение прикосновения горячей воды к коже от ощущения, что мою кожу сдирают теркой. После таких купаний я становилась ярко-красной, но когда я жаловалась бабушке, слуги говорили ей, что у меня просто очень чувствительная белая кожа, и именно поэтому так важно, чтобы она была совершенно чистой. Выхлопные газы в Риме, по их словам, проникали под кожу и откладывались в порах. Они потом повторяли это по-испански, как будто это должно было что-то прояснить: ”Detrás del cebo, doña Matilde, la suciedad se mete detrás del cebo en la piel de la niña”. Бабушка задумчиво кивала и в конце концов отвечала, что слуги, пожалуй, правы. Красивая, белая и чувствительная, но идеальная кожа была признаком избранности и класса. Если такую кожу испортить, это может ухудшить перспективы любой женщины. Мне надо просто потерпеть, говорила бабушка и в утешение добавляла, что и ей в детстве приходилось терпеть, и в ее случае все ведь сложилось хорошо.

– Следите за тем, чтобы она была помыта как следует, – распоряжалась она напоследок и уходила, и тогда слуги смотрели на меня со злорадством.

Я помню первый день в школе. Меня провожала бабушка, кожа у меня горела, туго заплетенная косичка кнутом свисала на спину, и платье обтягивало талию. Перед выходом из палаццо Латини бабушка несколько раз обрызгала меня своим одеколоном – сейчас, по прошествии всех этих лет, я подозреваю, что это было что-то вроде Madame Rochas или Rive Gauche. В общем, в свой первый школьный день я источала сухой и терпкий аромат престарелой дворянки, и мои остроязычные одноклассницы не упустили случая обсудить это у меня за спиной, когда они знали, что я это слышу. Мы с бабушкой шли по Виа-деи-Семинари и дальше через площадь. У Пантеона бабушка вдруг остановилась и дотронулась до моего плеча.

– Лукреция. Я должна тебе кое-что сказать, прежде чем в твоей жизни начнется этот важный день.

Она смотрела на меня сквозь толстые очки, которые она носила в то время. Ее волосы, как всегда, были уложены в жесткую и неподвижную прическу, которую не мог потревожить ветер, довольно теплый в тот день, но с намеком на пришедшую в Рим осень.

– Вот что, – сказала бабушка, опускаясь передо мной на корточки, сжав колени. – Сегодня ты начнешь учиться в школе, и это означает, что тебя попробуют обучить массе вещей, которые считаются важными. Из некоторых ты потом извлечешь пользу, из некоторых нет. Что-то ты будешь понимать, а что-то не сможешь понять никогда, сколько ни старайся. И уж лучше знать это с самого начала. Честно говоря, я не думаю, что ты…

Тут бабушка замолчала и окинула меня обеспокоенным взглядом.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я. – Ты думаешь, что я не смогу учиться, как другие дети?

– Конечно, сможешь. Но я, к примеру, сомневаюсь, что ты унаследовала талант своего отца к математике. Или дедушкину способность усваивать немецкую грамматику. Ты должна быть готова к худшему, Лукреция.

– А что худшее? – дрожащим голосом уточнила я.

Бабушка кашлянула и ответила:

– Хуже всего будет, если ты унаследовала способности своей мамы. То есть, скажем так…

Она поискала подходящее определение, шевеля губами, словно слова вертелись у нее на языке, но она могла произнести их только наполовину. Потом она пристально посмотрела мне в глаза и решительно закончила:

– Это означает, к сожалению, полное отсутствие способностей.

Бабушка встала, выпрямила спину, огляделась, как будто беспокоилась, не мог ли кто-нибудь на площади нас подслушать.

– В общем, я хочу сказать, Лукреция, – добавила бабушка, расправляя складки на юбке, – что тебе не стоит тратить энергию на естественные науки. Это не стоит трудов. Сосредоточься на языках.

Мы пошли дальше по улочке, огибающей Пантеон, и дошли до школы. Прямо перед ней находился бар Sant’Eustachios. Бабушка села за столик и заказала бокал просекко. Пока официант ставил его перед ней, она обняла меня.

– Помни, что я тебе сказала. И ничего не рассказывай своему отцу он нашем разговоре. И ни в коем случае – своей матери!

Она подтолкнула меня в спину, и меня поглотило море радостных детей с ранцами и их мам, братьев и сестер, толкавшихся у входа. Я одиноко стояла в толпе и смотрела на большую дверь, которая должна была вот-вот отвориться. В животе сосало, как будто какая-то сила скручивала мне внутренности. Я уже тогда поняла, что это за чувство: это был страх оказаться за стенами палаццо Латини, потому что я предугадывала, что за этими стенами царят совсем другие законы, не те, что у нас. Мне нужно было в туалет, но я понимала, что это невозможно. Остальных детей поддерживали находящиеся рядом их матери, и все выглядели спокойными и полными надежд. Когда две монахини вместе с аббатисой и нашей будущей учительницей, наконец, распахнули двери школы и поприветствовали нас, я обернулась в сторону бара и посмотрела на бабушку. Она не отрывала от меня взгляда и беззвучно артикулировала:

– Языки, Лукреция, языки!

Призыв учить языки повторялся в той паре советов, которые бабушка все эти годы имела обыкновение давать женскому полу. Она щедро делилась ими с прессой и всеми женщинами, кто имел силы ее выслушивать, но в основном адресатами ее советов выступали мы с мамой. А слушаем мы или нет, кажется, не играло никакой роли, потому что бабушка все равно давала эти советы, всегда одинаково настойчиво. Первым советом моей бабушки было пожелание женщинам любить свое тело, поскольку оно дар Божий.

– Неважно, как ты выглядишь, – констатировала она. – Неидеальная внешность не оправдание для того, чтобы махнуть на себя рукой и сдаться на милость ожирению и обжорству. Принести радость мужчине может любая женщина, как бы она ни была сложена.

– Посмотрите на меня, – продолжала она. – Мое тело уже не то, что было прежде. И все равно все мужчины, с которыми я бываю, утверждают, что приносимая им мною радость неописуема!

Вторым советом бабушки была как раз рекомендация отказаться от естественных наук до лучших времен, а вместо них сделать ставку на языки.

– Языки, – говаривала она, – это единственное, что может дать нам, женщинам, возможность сбросить наши оковы и перелетать с континента на континент.

– Это неправда, – возражала моя мать. – Языки портят жизнь, и, если ты учишь слишком много языков, дело кончается тем, что ты оказываешься не в состоянии писать уже и на своем родном. Человеку нужен какой-то якорь, иначе превращаешься в птицу без ног. И можешь перелетать с континента на континент, но нигде не можешь приземлиться.

– Тебя послушать, так твое дорогущее образование – это огромная трагедия, – обиженно отвечала бабушка.

– Люди, знающие языки, мечтают о людях, знающих языки, – парировала мама. – И больше ничего их не устраивает. Это ли не трагедия?

– Ну, тогда позволь своей дочери стать женщиной из народа! – кричала бабушка. – Пусть будет как мать ее отца! Достаточно отправить ее на курсы в Кассино, и ее научат всему, что нужно женщине знать о жизни!

Мать моего отца. Она стала первой женщиной, которую Макс Ламас запечатлел в «Любовниках-полиглотах» тем летом, что он провел у нас. Он подолгу сидел на одном из диванов в гостиной в Толентино и расспрашивал о другой моей бабушке, старательно конспектируя все наши рассказы. Он все еще плохо себя чувствовал после того, что он называл происшествием, о котором он нам тогда еще ничего не рассказал, но оно заставляло его хвататься за все, что позволяло ему сконцентрироваться на чем-то другом. Когда бабушка рассказывала о матери моего отца, она держала интонации под контролем и блюла корректность, потому что она не хотела, по ее выражению, показаться «скупой, когда речь идет о чувствах». Но в душе бабушка ненавидела Камиллу Агостини. Она так и не простила моей матери, что та смешала отцовскую кровь с нашей. Моего отца еще можно было признать годным, но не тех, кто произвел его на свет! Надо же следить за генами, считала, как мне кажется, бабушка. Они могут сыграть злую шутку и, не проявившись в одном поколении, обернутся каким-нибудь пороком в следующем.

Но в одном моя бабушка была права. Женщина вроде Камиллы Агостини никогда не стала бы претендовать на полеты с континента на континент. Она была типичной женщиной с юга, носила по будням темную одежду, по пятницам всегда коричневую, как будто была вдовой задолго до смерти мужа, что в каком-то смысле было правдой. Каждый вечер она шла в церковь и полдня сидела с другими женщинами, повторяя ”Santa Maria prega per noi” и вдыхая аромат ладана, с которым священник обходил молящихся, куря фимиам. Камилла Агостини была серьезной женщиной, никогда не улыбавшейся по той простой причине, что она считала, что в жизни нечему улыбаться. В тех единичных случаях, когда происходило что-то действительно радостное, она все равно полагала, что в улыбке нет смысла, поскольку отсутствие улыбки – лучшая мера предосторожности против зависти.

Вот что она обычно говорила моему отцу, когда тот был маленьким:

– Не улыбайся так ужасно, Бенедетто, а то люди могут подумать, что тебе есть чему радоваться.

Но она также понимала, что такой образ мысли типичен для людей ее класса и происхождения, и еще до встречи с семьей моей матери она, вероятно, предполагала, что может существовать и другая точка зрения. Она подозревала, что жизнь женщины может состоять из чего-то кроме мрачных мыслей, подчинения, потрескавшихся рук и печального старения. Впереди могло существовать нечто иное. Нечто большее, чем усталость и немая будничная жизнь с дремлющим на диване мужем. Камилла Агостини могла интуитивно почувствовать эту часть женского пола, но понять ее она не могла. Сама она выросла в темноте, и она думала, что таков ее жребий.

– Мужчины могут умереть в бою, – говорила она папе. – Но куда более мучительная будничная смерть досталась женщинам.

Родной городишко моего отца, Кассино, находится между Римом и Неаполем, и в нем нет ни древней центральной части, ни узких, извилистых переулков. Там нет ничего живописного, ничего, что создавало бы ощущение аутентичности, которое ищут туристы из Рима, Милана и Северной Европы. Кассино – это город прямых углов, город уродливых кирпичных домов, город алюминиевых окон и город типовой застройки. Это еще и город военных кладбищ, и только в этом смысле Кассино можно назвать интернациональным – в нем есть польское, американское и немецкое военные кладбища. Но на могилы больше никто из заграницы не приезжает. И надгробия стоят там и разрушаются, столь же забытые, сколь и похожие друг на друга, единственные памятники молниеносному уничтожению сотен тысяч людских жизней в течение нескольких месяцев в середине сороковых годов. Идущий из Рима в Неаполь поезд, разумеется, делает здесь остановку, но никакие туристы из него больше не выходят. Они только выглядывают из окон и в лучшем случае думают: «Зачем мы здесь остановились? Все выглядит так неромантично».

– А как мы можем выглядеть романтично, – говорила отцу его мать, – если мы так изранены? Ожидать от нас романтики – все равно что ожидать от инвалида войны, что он будет танцевать классический балет.

Да, у города были свои раны. После сражений Второй мировой войны всё еще раз было разрушено землетрясением в начале пятидесятых. Бабушка Камилла рассказывала, что тогда из-под земли донесся гул и через мгновение земля разверзлась. За несколько секунд, которые показались городу и окрестностям вечностью, бездна поглотила машины и людей. Потом земля снова сомкнулась и стало тихо и тесно, как в могиле. Разрушения были неслыханными. Нетронутыми остались только военные кладбища. И лишь кузнечики в горах и спускающихся к морю топях не смолкали ни на секунду. Кузнечики никогда не умолкают, говорила бабушка.

После землетрясения отцовские родители взяли все свои сбережения и купили маленькую квартиру в новостройке. Там отец и рос. Окно гостиной выходило на стену дома, спальня была тесной, а на лестнице пахло гарью, когда соседи готовили еду. Зато из кухни открывался вид на гору Монте-Кассино, на которой находится монастырь. Папа рассказывал, что его мать каждый вечер сидела за кухонным столом, смотрела на монастырь, курила сигарету и пила кофе. Он знал, что именно из этих минут Камилла Агостини черпает силы. Она знала, как расти вверх, не глядя, так сказать, вниз. Папа часто говорил, что его мать наделена силой и стойкостью, силой и стойкостью настоящей женщины. Но за этим же наверняка крылась колкость в адрес моей матери?

– Моя мать была женщиной, никогда не слышавшей о депрессиях, безумии или утомлении, – гордо заявлял он. – А все потому, что у нее просто-напросто никогда не было времени ни на одно, ни на другое. На такие вещи она реагировала усмешкой или презрительным взглядом. И называла буржуазной чушью, которую могут себе позволить торговцы, богема и мужчины определенного сорта.

– Люди вроде моей матери, – говорил отец, – должны мыслить практически. В лирах, в часах, в минутах. Они не могут сидеть страдать от душевной боли.

Но, как я уже говорила, Камилла Агостини догадывалась, что за рамками ее сферы есть нечто иное, поэтому она сказала моему отцу, что он должен стать образованным человеком.

– Ты должен отсюда уехать, – сказала она. – Увидеть что-то другое, стать кем-то другим. Ты не можешь стать неудачником, как твой отец.

Но это было не так-то просто. Ибо откуда было взять образцы для подражания? Камилла предпринимала некоторые попытки подавать хороший пример. Однажды она пошла с моим отцом в книжный магазин. Папа рассказывал мне об этом эпизоде несколько раз. Я знаю эту историю наизусть, так, как можно выучить некоторые сцены некоторых фильмов, оставивших глубокий след и потому неоднократно пересматриваемых. Иногда мне казалось, что поход с матерью в книжный магазин стал поворотным моментом в папиной жизни, событием, из которого вытекают многие другие события, своего рода импульсом, навсегда заставившим соотносить с собой другие движения.

Помнится, это случилось в сентябре. Могу предположить, что воздух в Кассино был довольно жаркий, но уже не раскаленный. Я представляю себе, как папа и бабушка выходят из дома около десяти, когда книжный магазин как раз только что открылся, а улицы еще влажные после утренней уборки упругими струями воды из шлангов поливальной машины. Отец с бабушкой шли по главной улице города, пока не пришли в книжную лавку, в которой царил полный порядок и где, как на троне, восседал в кресле за кассовым аппаратом массивный владелец магазина.

– Чем могу служить? – должно быть, спросил он.

Бабушка кашлянула и неуверенно подошла к прилавку. И сказала, что она бы хотела великое произведение.

– Великое произведение? – переспросил торговец книгами.

– Да. Великое литературное произведение. Такое, которое человек обязан прочесть. Если, конечно, у вас есть такие произведения, – добавила она, оглядев маленький магазинчик.

Книготорговец долго смотрел на нее.

– Вы имеете какое-то представление о том, что ищете? – спросил он наконец. – Романтизм? Реализм? Французский классицизм?

– Простите? – удивилась бабушка.

– Ну, вы же должны хотя бы приблизительно представлять себе, что именно вы хотите купить, – пояснил владелец лавки, медленно и четко произнося слова, как будто разговаривал с ребенком или с умственно отсталой. – В какое литературное течение вы хотите углубиться?

– Я же сказала, – ответила бабушка и пригладила волосы рукой. – Я хочу книгу, которую человек обязан прочесть.

Торговец какое-то время сидел молча, разглядывая свои ногти. Потом он сказал, что если ей нужно произведение, которое должны прочесть все образованные люди, то, пожалуй, есть только одно такое, и это Пруст.

– Тогда я его и возьму, – сказала бабушка, доставая кошелек. – Сколько оно стоит?

Торговец слегка улыбнулся, не отрывая взгляда от ногтей.

– Пруст – это фамилия писателя, – пояснил он. – А книга – не одна книга, а шедевр, состоящий из семи толстых томов. Если говорить точнее, то в них три тысячи шестьсот страниц.

Он повернулся и протянул руку к полке у себя за спиной. Там стояли в ряд семь томов в роскошном переплете.

– Выглядят дорого, – с сомнением произнесла бабушка.

– Качество и образование стоят денег, – ответствовал владелец лавки. – Перемещаться в высшие классы – это дорого. Но зато человек получает возможность, так сказать, стать кем-то иным. Как личинка из куколки превращается в бабочку.

– А вы знаете, что, прежде чем стать бабочкой, личинка растворяется в соусе? – встрял в разговор папа.

– Что? – удивился торговец?

– Я беру их, – решительно подытожила бабушка. – Сколько они стоят?

– Вы хотите купить все?

– Я полагаю, что, чтобы понять, что происходит в третьем томе, надо прочесть второй, – как само собой разумеющееся изрекла бабушка.

– Дорогая госпожа Агостини, – медленно произнес торговец, – в этих книгах ничего не происходит.

Бабушка несколько секунд в упор смотрела на своего собеседника. Однако он не ответил на ее взгляд, а величественно повернулся к ней спиной и прошел к узкому темному коридору за кассой. Душная жара позднего лета тяжело повисла в комнате, над асфальтом за дверью лавки поднималось и проникало внутрь через открытую дверь пахнущее смолой марево. Издалека, из-за города, со склонов гор доносилось пение миллионов сверчков.

Торговец принес стремянку, торжественно взобрался на нее и снял с полки красивые темно-красные тома. Он выставил их один за другим на прилавок перед бабушкой и отцом, а потом завернул их в шелковую бумагу. Все это он проделывал медленно и с большим почтением. Папа стоял рядом с бабушкой и смотрел на ее руку, сжимающую потертый кошелек.

– Мама, ты правда купишь эти книги? – недовольным тоном спросил он.

– Пора уже прекратить читать только комиксы и спортивные листки в нашем доме.

– Но я не буду их читать, – сказал папа. – И я думаю, папа тоже не будет.

– Когда вы увидите, как я расцвету, вы поймете, – ответила бабушка. – Надо же с чего-то начинать меняться. Сначала должны укрепиться корни, а уж потом рост может пойти во все стороны одновременно.

Владелец магазина смотрел на нее с неестественно-широкой улыбкой.

– Сколько, вы сказали, это стоит? – снова спросила бабушка, когда все книги были завернуты и легли на прилавок перед ней.

Торговец назвал цену. Папа не представлял себе, сколько это денег, но увидел, как побледнела бабушка и как ее рука с потрепанным кошельком опустилась на прилавок.

– Это очень красивое издание, вышедшее ограниченным тиражом, – пояснил хозяин магазина. – Это такие книги, цена на которые совершенно не имеет значения.

В тишине, повисшей в магазинчике, папа слышал только бабушкино дыхание. Когда она вдыхала, из ее груди доносилось легкое посвистывание, а потом выдыхаемый воздух слегка шевелил волосы у него на голове.

– Извините, – сказала бабушка, – мне надо ненадолго отлучиться в банк. Я скоро вернусь.

В тот вечер в доме моего папы разразился самый страшный скандал. Книги были развернуты и рядком лежали во всей своей красе на кухонном столе. Рядом стоял дедушка, и лицо его было почти таким же красным, как обложки книг.

– Ты с ума сошла, женщина? – кричал он. – Вконец разум потеряла?

– Ты хочешь, чтобы твой сын вырос таким же неудачником, как ты сам? – парировала бабушка.

– Ты вроде никогда не жаловалась, что тебе чего-то не хватает, с тех пор как вышла за меня.

– Только благодаря моему умению считать каждый грош, – со злостью ответила бабушка.

– На пощечину нарываешься! – замахнулся дедушка на бабушку.

– Только попробуй меня ударить, – холодно сказала бабушка с поднятым указательным пальцем, – и ты больше никогда не сможешь спокойно спать в этом доме.

Дедушка опустил руку. Потом и сам он опустился на стул и остался сидеть, потирая лоб рукой.

– Нам столько всего нужно, – пробормотал он. – Нам столько всего нужно, Камилла, а ты покупаешь книги. Мы могли бы купить что-то, что принесло бы нам радость.

– Может быть, именно это я и сделала.

– Жизнь повсюду одинакова, неужели ты не понимаешь? В Риме, в Кассино, в Милане – везде одно и то же дерьмо. И везде есть притеснители и те, кто хочет получить все лучшее. И с чего ты взяла, что с помощью нескольких книг твой сын не столкнется с ними? Ведь нам самим это так и не удалось.

Несколько дней спустя папа пришел из школы и застал бабушку сидящей на кухне с первым томом, лежащим раскрытым перед ней. В доме пахло чистотой, и на столе в вазе стоял желтый цветок, видимо, купленный в тот же день бабушкой. Сама она зачесала волосы назад и завязала узлом на затылке.

– Хорошая книга? – поинтересовался папа, ставя на пол школьный портфель.

Он на всю жизнь запомнил выражение ужаса на бабушкином лице, когда она оторвала взгляд от книги.

– Думаю, мне уже поздно пытаться стать культурной, – сказала она, кашлянув. – Я никогда не училась книжному языку, и теперь все просто смешивается в голове. Твой отец прав. Нельзя научить старую корову танцевать в балете.

Все папино детство книги простояли в книжном шкафу в квартирке в Кассино. Годами они стояли там в полном одиночестве, и пыль тщательно стиралась с их нетронутых корешков и непрочитанных страниц. Они как будто наблюдали за маленькой семьей. Поглядывали сверху на них, когда те ели, когда смотрели телевизор, когда ругались, дремали и старели.

– Когда я умру, ты унаследуешь Пруста, – сказала бабушка папе, постарев. – Ты должен прочитать все семь томов и разглядеть в них ту красоту, о которой говорил книготорговец. Я хочу, чтобы ты увидел ее за меня и твоего отца. И не вздумай сдаться, пока не увидишь ее.

Поняв, что не осилит Пруста, бабушка переключилась на телевизор, который стал для нее воплощением связи с цивилизованным миром и надежды на образование. Она начала смотреть передачи о литературе, искусстве и музыке, и ей приходилось смотреть эти передачи, сидя на стуле на кухне, потому что ее муж хотел смотреть совсем другие передачи на большом телевизоре в гостиной. Бабушка записывала в блокнот то, что она понимала, и потом рассказывала моему отцу, который вскоре научился не задавать вопросов о разрозненных фразах, которыми бабушка описывала направления в искусстве, растерянно листая блокнот вперед и назад.

– Если ты встретишь образованных людей из Рима, внимательно наблюдай за тем, как они себя ведут, – говорила она. – Что они носят, что едят и о чем говорят.

И, да, конечно, отец мечтал о Риме, но едва ли об образовании и искусстве, скорее об ищущих удовольствий иностранках, которые, как он слышал, туда съезжаются. По слухам, они гуляли по улицам и переулкам столицы подобно белым лошадям в ослином стаде. Жаждущие любви и скандально легко одетые. С помощью своей матери мой отец записался в университет, и они вместе упаковали его вещи. Отец нашел съемную комнату на окраине Рима, и каждые выходные приезжал в Кассино с сумкой, полной книг и грязного белья. Но никаких авантюрных историй с незнакомыми иностранками у папы не получилось. Всего через несколько дней после начала первого семестра в университете он безумно влюбился в мою мать, Клаудию Латини Орси. Ее по ошибке записали на тот же курс, что и отца, и ее тонкая шея с пушащимися на затылке волосами с первого же дня учебы вызывала у него вожделение, и так продолжалось несколько месяцев. Отец и сам считал, что это невероятно. Он раньше представлял себе совершенно другие вещи, но теперь ощущал содрогание по всему телу, просто разглядывая женскую шею и затылок. Затылок к тому же был темным и абсолютно итальянским, и черные волосы, похожие на металлическую стружку в магнитном поле, вились до лопаток. Кроме того, взгляд владелицы затылка совсем не был похож на лукавые взоры скандинавок на Пьяцца Навона. Глаза моей матери уже тогда были усталыми и равнодушными, покрытые какой-то пеленой, определить которую папа не мог и предполагал, что это внутренняя уверенность, занавес, скрывающий сокровища, которые предстоит обнаружить.

Спустя три месяца отец и мать решили, что они любят друг друга, поженятся и проживут счастливую жизнь в Риме. Бабушка эту идею, естественно, отмела, но ее муж прислал свое благословение из Мексики. Он счел, что нашу кровь пора разбавить, и папа годился для этого не хуже прочих.

– Ты можешь жениться, – сказала бабушка Камилла моему папе, когда он рассказал ей о Клаудии Латини и предстоящей свадьбе. – А я приеду после того, как вы поженитесь. Тогда я познакомлюсь с невесткой и заключу ее в объятья, как собственную дочь. Что до празднеств в компании дворянства в Риме, то это не для нас с твоим отцом. Мы только выставим себя на посмешище.

Прошло шесть лет после свадьбы моих родителей, прежде чем мать отца добралась до Рима. Мне тогда исполнилось шесть лет, и разумеется, никогда даже речи не шло о том, что Камилла когда-нибудь заключит мою мать в объятия, как свою дочь. Моя мать не из тех, кого заключают в объятия, как дочь. Даже моя бабушка, ее собственная мать, не пошла бы на такое. Камилла Агостини приехала из Кассино поездом и провела у нас ровно четыре часа. За эти четыре часа он успела обойти в обществе моей мамы и бабушки десятикомнатные апартаменты в палаццо Латино, в которых тогда жили мои родители. Еще она побывала в апартаментах наверху, где жила бабушка, и осмотрела все портреты предков за четыреста лет. Познакомилась с бабушкиными слугами, угостилась тефтельками в томатном соусе. Увидела купол Пантеона из окна бабушкиной ванной комнаты и посидела под цветущими деревьями на террасе у мамы и папы. Еще Камилла Агостини поняла, что ее сын боготворит свою жену, а та относится к нему как к болвану, как к неотесанному южанину. Сейчас, по прошествии лет я могу представить себе, каким безжалостно-несправедливым, должно быть, показался ей в тот момент мир. А она ведь так боролась за то, чтобы сын выбрался из провинции и трясины невежества.

Сколько лестниц она перемыла. Тащила домой семь томов, которые потом нетронутые простояли в книжном шкафу. Воевала с мужем. И все ради того, чтобы увидеть сына в положении низшего, дурака, мальчика на побегушках у женщины, которая воплощала собой все противоположное.

Сама я, если признаться честно, запомнила папину мать как плохо одетую старуху, которая, слегка прихрамывая, ходила по нашим залам, прижав сумку к груди, как броню. Мы все собрались в столовой и просидели вместе какое-то время, пока слуги готовили обед. Моя мать не привела себя в порядок в тот день и сидела на одном конце стола, не причесавшись, не приняв душ. На противоположном конце стола, напротив мамы, сидела бабушка. Между ними с одной длинной стороны стола сидели мы с папой, с другой – его мать в одиночестве. И, как потом писал Макс Ламас, в душе мои мама и бабушка не были злыми людьми. Они всегда выслушивали, что хотели сказать другие. Но они делали это, глядя на собеседника так, словно он представлял собой проблему, которую невозможно решить и которая не вызывает ни малейшего интереса. Есть люди, которые способны говорить под такими взглядами, а есть другие, которые так не умеют. Бабушка Камилла сделала попытку. Ее усилия, наверное, были колоссальны, как и мужество, которое ей пришлось призвать на помощь. Она, до того едва ли выбиравшаяся куда-нибудь из Кассино, сидела теперь в римском палаццо, в зале размером с ее квартиру, вместе с маркизой Латини и ее дочерью. Она только читала о них в журналах и всегда думала, что они придуманы и нереальны, а теперь предполагалось, что она должна вести с ними беседу. Вокруг висели портреты предков семейства, и с некоторых картин на нее сверху вниз смотрели женщины с прямыми спинами, обвислыми щеками и недовольными морщинами вокруг рта. Время от времени появлялись мужчины латиноамериканской наружности, и маркиза с дочерью показывали на свои бокалы, чтобы латиноамериканцы поняли, что их пора наполнить. Я помню, как бабушка Камилла переводила дыхание, и как отчетливо оно было слышно в тишине. И вот она заговорила. Рассказала о путешествии на поезде из Кассино в Рим. О том, как много народу было в вагоне, как она боялась, что папа не встретит ее на вокзале, и как ее сердце забилось чаще, когда она его увидела, потому что до этого они не виделись шесть лет. Потом она, вероятно, подумала, что упоминание о тех шести годах, что она была вынужденно разлучена со своим сыном, может оскорбить мою мать, потому что слегка дрожащим голосом она добавила:

– Он ведь все же мой ребенок.

Моя мать посмотрела на нее. В столовой было тихо, только из кухни, где возились слуги, доносился звон посуды. И тогда моя мать произнесла:

– Почему мне кажется, что вы меня ненавидите?

Бабушка Камилла открыла рот и тут же закрыла.

Ее взгляд метнулся на отца, который сидел, уставившись в стол. Я видела, как на виске у него пульсирует вена, и на секунду я испугалась, что он сделает нечто важное. Я не представляла себе, что это могло быть, но мне показалось, что совсем немного отделяет нас от возможного взрыва. Но, прежде чем что-либо успело взорваться в атмосфере того вечера, моя бабушка ответила:

– Разумеется, она ненавидит тебя, Клаудиа. Ты ведь замужем за ее сыном.

Больше тем вечером бабушка Камилла ничего не сказала. Она сидела на своем стуле с покрасневшими белками глаз и иногда быстро моргала. Ее лицо пылало, а под мышками медленно расплывались темные пятна пота. Потом принесли еду, и мы ели в молчании. У меня не сохранилось больше никаких воспоминаний о том обеде, и я не хотела расспрашивать папу, но сохранилась фотография, сделанная, видимо, одним из слуг. На ней бабушка Камилла стоит рядом с мамой на террасе. Мама рассеянно смотрит в сторону, как будто заметила в воздухе нечто, что для нее важнее, чем факт присутствия на единственном общем фото со свекровью, которое когда-либо будет сделано. Зато бабушка Камилла смотрит прямо в камеру. Вид у нее такой, как будто она откусила кусок льда: челюсти напряжены, рот растянут в тонкую линию, и глаза не улыбаются.

Через пять часов после бабушкиного прибытия в Рим мы снова оказались на вокзале, в этот раз чтобы с ней попрощаться. До скорого поезда оставался еще час, и папа настаивал на том, чтобы его мать задержалась и чтобы мы пошли в прохладное место выпить чего-нибудь в ожидании поезда. Бабушка заупрямилась и сказала, что поедет обычным идущим на юг поездом. Это был один из тех поездов, что, кажется, останавливаются возле каждого столба, но он спас бы бабушку от необходимости задержаться в Риме, городе, который она уже считала источником фальши, хаоса и притворства.

Идя к поезду, она повернулась к моему отцу и сказала:

– Никогда не забывай, кто ты. Не позволяй никому топтать тебя.

Банальные слова, но в них, тем не менее, ощущался некоторый драматизм. Скромный драматизм, драматизм, который знает свое место на общественной лестнице. Драматизм, который никогда не дойдет до эксцессов и не выплеснется наружу, чтобы его заметили.

Драматизм, который считает, что лучше убежать, чем скверно фехтовать. Который, если задуматься, вовсе не является драматизмом. Можно было бы назвать это сдержанным и по необходимости выражаемым драматизмом. Мой отец стоял на перроне, как будто окаменев.

– Я никогда не забуду, кто я, – прошептал он. – И я всегда буду гордиться тем местом, откуда я родом.

Прищурившись, бабушка окинула взглядом толпу, передвигавшуюся по жаре между платформами, и сказала:

– То место, откуда ты родом, не заслуживает гордости. То место, откуда ты родом, это всего лишь разбомбленная до основания деревня среди болот. Оно могло бы быть адом. В сущности, им оно и является.

Бабушка схватилась за ручку сумки, словно ей было необходимо собраться с силами, чтобы продолжить говорить.

– Послушай, ты вырос, как цветок лотоса из окружающего дерьма. И, по правде сказать, я тоже.

Договорив, она повернулась и решительным шагом направилась в поезд. Мы остались стоять на перроне, и мне кажется, отец пытался разглядеть бабушкин силуэт в окне вагона, но из-за яркого солнечного света он видел только отражение окружавшей нас толпы, вагонов и нас самих. Папа начал ходить по перрону туда-сюда, похожий на беспокойную собаку. Время от времени он издавал удивленный возглас и бормотал: «Я ее не вижу» или «Ее нигде нет». Я никогда не видела его таким ни до, ни после этого. Рядом с мамой он всегда казался воплощением достоинства. Предполагаю, так происходит, когда человек входит в семью, которая на взгляд со стороны имеет все, – человек держится за те ценности, которые никто никогда не сможет у него отобрать, что в конечном итоге и является гордостью. И если он толком не знает, чем гордится, то гордость эта будет заключаться в том, чтобы держать голову прямо, в самом этом жесте.

Через какое-то время поезд тронулся, и весь он был как бабушкина спина, повернутая Риму, который Камилла Агостини решительно и безвозвратно покидала. Он двигался по рельсам мимо неуклюжих, разбросанных вокруг вокзала там и сям домов с торчащими антеннами, которые владельцы каждого из этих домов, наверное, установили сами. Поезд, увозивший мою, с огромным достоинством и разбитым сердцем, бабушку катился мимо домов. Позади бабушка оставляла единственного сына, и никто не знал, когда ей предстояло увидеть его снова, и предстояло ли вообще.

Когда мы вышли на Пьяцца-дей-Чинквеченто, отец заплакал. Он не пытался скрыть слез, и они текли по его щекам, несмотря на то что все на нас таращились. В такси папа вытер глаза, и когда мы вышли около нашего дома, лицо его уже было сухим. От его расстройства остались только красные круги вокруг глаз, но их никто не заметил по той простой причине, что в семье моей матери никто никогда не смотрел людям в глаза без особой надобности.

* * *

Я проснулась от холода. Должно быть, он окутал землю перед рассветом, уже начавшим рассеивать слабый свет над холмами. Я укуталась в одеяло, пошла в гостиную и включила компьютер. Письма от Макса Ламаса по-прежнему не было.

* * *

Борхес пишет, что зеркала и соития отвратительны, потому что удваивают количество людей. Вероятно, в этом утверждении кроется какая-то всеобъемлющая доброжелательность по отношению к природе, потому что человек как живое существо, по крайней мере, если взглянуть на него немного сверху, выглядит по большей части деструктивным, слабым и мерзким. К тому же – во всяком случае, если верить писателю Роберто Боланьо, – люди больше всего похожи на крыс. Вопреки мнению Борхеса, зеркала были для меня и Марко Девоти тем летом, когда он и Макс Ламас приехали к нам, не просто возможностью к удвоению нас самих, что само по себе казалось нам восхитительным, но и способом получить двойное удовольствие от процесса, которому мы со временем начали предаваться в моей маленькой спаленке.

Вначале, если не углубляться в детали, приезд Макса Ламаса объяснялся заданием написать репортаж для газеты «Стампа» о моей бабушке, представить ее как «последнюю настоящую маркизу в Италии». Бабушке в этом описании, можно сказать, отводилась роль реликта ушедших времен, и хотя это совершенно не соответствовало действительности, бабушка все же оставалась символом чего-то реального и подлинного в итальянской истории, а в такое время, которое (как и все другие времена в Италии) характеризовалось глубоким хаосом, прошлое представлялось ориентиром, вокруг которого можно объединиться. Так считала консервативная редакция «Стампы», пояснил Макс Ламас, когда он в первый раз позвонил бабушке. Было решено, что он проведет целую неделю с нами в загородном доме в Толентино, чтобы поближе узнать бабушку.

Планировалось, что Макс Ламас прилетит в Рим в конце июля и переберется на автобусе через Апеннины, а в Толентино его встретят слуги. Его приезду предшествовали порученные слугам приготовления, учитывавшие многочисленные нюансы. Например, им пришлось привезти старые фамильные портреты из римской квартиры и развесить их в гостиной в Марке. Были перемыты все окна, и мебель несколько дней кочевала по всему дому, чтобы слуги могли вымыть каждый уголок. Бабушкины слуги почти никогда и ни в чем не соглашались друг с другом и устраивали перебранки, которые через несколько дней превратились в фоновый звук для всех дел в доме. Покончив с уборкой, они поехали на рынок в Толентино, накупили огромных букетов из белых и оранжевых лилий и расставили их по всему дому. Вскоре тяжелый аромат цветов заполнил все комнаты. Все сияло, блестело и сильно пахло. Бабушка дремала в своем кресле-качалке. Возможно, она уже видела во сне, как перо Макса Ламаса опишет ее в «Стампе», и ей, конечно, грезилось нечто грандиозное. Мама находилась в санатории в Мондрагоне и намеревалась вернуться только спустя несколько недель, а то и вовсе не приезжать тем летом. Слуги сидели на диванах, один из них раскладывал пасьянс, а двое других болтали о чем-то, что нужно было сделать в дальнем конце сада, и решали, как лучше намекнуть на это садовнику, не оскорбив его. Потом они заговорили о другом – о чем-то южноамериканском, – и вдруг я услышала, как один из них сказал, что в некоторых ситуациях единственное спокойствие, которое может наступить, это затишье после кораблекрушения. Впоследствии я задавалась вопросом: почему из всего, что слуги наговорили в те дни, именно эта фраза мне так запомнилась?

Когда Макс Ламас прибыл, оказалось, что он привез с собой помощника. Бабушка и слуги, ждавшие на лужайке перед домом, удивленно переглянулись, когда те вышли из машины. Потом бабушка произнесла:

– О том, что с вами приедет помощник, никто не упоминал.

Когда она поняла, что второго гостя тоже надо разместить у нас, возникло замешательство, которое вместе с жарой привело к тому, что и бабушка, и слуги на мгновение забыли, как расположены в нашем доме комнаты. Так Марко Девоти оказался в комнате, соседней с моей спальней.

– Вы будете спать в голубой комнате, – постановила бабушка.

Мы все стояли в холле и чувствовали себя растерянными. На плече у Макса Ламаса висела фотокамера, из сумки с тетрадями торчали ручки, и все это вместе с его пиджаком создавало вокруг него ауру римского интеллектуала. Марко стоял рядом. Высокий и все еще по-юношески слегка прыщавый, хотя ему явно было больше двадцати. Я помню его большие неуклюжие руки, болтающиеся вдоль тела.

В первые дни Марко Девоти едва ли произнес хоть слово. Он ходил по дому с мрачным видом и застывал около некоторых вещей. Скрестив руки на груди, он со сдержанным отвращением рассматривал один за другим наши фамильные портреты. Было трудно понять, как Ламас мог выбрать помощника, которому противно все, что связано с нами.

– Да нет же, никто ему не противен, – заверил нас Макс Ламас. – Просто ему тяжело произносить слова.

О моей матери поговаривали, что у нее великолепный нюх на раны и что она, подобно хищной рыбе, способна учуять запах крови на невероятном расстоянии. Не хочу сказать, что я унаследовала эту способность, но фраза о неумении говорить меня заинтересовала. Я намеревалась побеседовать с Марко, чтобы в этом разобраться, но он скрылся, как только я приблизилась к нему. Зато иногда он заходил на кухню, чтобы поболтать со слугами по-испански. Мой испанский далеко не идеален, но, задержавшись возле кухонной двери, я сумела расслышать, что речь Марко, в отличие от жестко-континентального испанского языка Макса Ламаса, была мягкой и гибкой, как будто он выучил его в Мексике или Аргентине. И в его дикции, когда он произносил некоторые слова или слишком много слов сразу, и впрямь было нечто, что превращало целые предложения в нагромождение неясных слогов. Я посмеивалась про себя. Время от времени из его рта, наоборот, вырывались совершенно понятные фразы. Например, я слышала, как говорит слугам: «Почему вы остаетесь здесь? Неужели вы не видите, что вами помыкают?» А слуги наперебой принялись отвечать: ”Pero adonde vamos, señor, diganos usted adonde vamos nosotros, y ella sin nosotros, que hará?”[8] (Создавалось ощущение, что они рассматривали эту возможность бесчисленное количество раз, но всегда были вынуждены от нее отказаться.) Потом они заговорили о чем-то другом, и слова Марко Девоти снова слились в невнятную тираду.

– Бабушка не может обойтись без них, – просветила я Марко в тот же вечер перед сном.

– Вы такая изысканная и аристократичная, – ответил он, на сей раз без каких-либо проблем с дикцией. – Но еще вы – маленькая ведьма. В вас есть нечто чрезвычайно непривлекательное. Это лежит на дне вашей души, что-то вроде осадка, тины, потому что вы думаете, что вы владеете миром. Вам кажется, что это какое-то автоматически данное право. Но все изменится.

– Что вам наплели слуги? – поинтересовалась я.

Он ответил, что, когда моя бабушка умрет, это будет конец для меня и моей матери. Все рухнет, и мы останемся без палаццо, слуг и дома в Толентино.

– Вы ведь знаете, что семья живет в долг? – спросил Марко. – И когда Матильда умрет, займы закончатся. Тогда вам придется продать все, чем вы владеете. Слуги говорят, что ваша бабушка – как краска, покрывающая прогнивший кусок дерева. Бывает такая краска, которая способна удержать целый дом, но, когда она сотрется, все обрушится.

– Не понимаю, что вы хотите сказать. Вы как будто не можете четко произнести слова.

Марко Девоти наклонился ко мне.

– И до того, как все рассыплется, – прошептал он, – я бы очень хотел побыть с тобой. Наедине. Ты и я. У тебя в комнате перед зеркалом.

– За это тебе придется побороться чуть больше.

– Не надо никому бороться, – возразил Марко Девоти. – Когда вы окажетесь в дерьме вместе с остальным человечеством, это будет уже не то. Понимаешь? Пойдем.

– Ты шутишь? Ты правда думаешь, что так все и делается?

– Пойдем, – повторил Марко.

Я медленно встала и взяла его за руку, потому что в ситуации, как ни крути, было что-то привлекательное. Может быть, мое любопытство было связано с его дефектом дикции. Насколько уверенным в себе может быть мужчина с таким явным недостатком? Но Марко был полон веры в себя, я видела это, пока мы поднимались по лестнице в мою комнату. (Думаю, это связано с матерями. Благодаря им сыновья чувствуют себя королями, независимо от того, кем они являются на самом деле.) Марко Девоти запер дверь, когда мы вошли в комнату, и уселся на один из стульев, оставив меня стоять посреди комнаты. Вдруг все изменилось, и его самоуверенность испарилась. То есть, вера в свои силы завела его сюда, но на большее ее не хватило. И в этот момент и моя собственная уверенность растаяла, и у меня в животе образовался комок, когда я увидела, как неловко пытается Марко зажечь дрожащими пальцами сигарету. Было очевидно, что обычно он не курит, потому что, затянувшись, он закашлялся и уронил ее.

– Думаю, мне лучше спуститься к остальным, – сказала я.

– Погоди, – остановил меня Марко и поднял сигарету. – Погоди.

Я колебалась.

– Погоди немного, – повторил он.

Докурив сигарету и затушив окурок в пепельнице, Марко встал и начал аккуратно расстегивать пуговицы на моей блузке. Он выглядел очень сосредоточенным, и капли пота выступили у него на лбу. Педантичность, с которой он расстегивал, снимал и складывал мою одежду воспринималась бы как нормальная у глубокого старика или человека, который посвятил всю жизнь собиранию марок либо описанию крылышек бабочек. Но не у такого, как Марко Девоти, самопровозглашенного революционера, который пытался подстрекать слуг к бунту против бабушки.

– Это комично, – сказала я.

Марко Девоти не обратил внимания на мою фразу и начал развязывать шнурки на ботинках, которые он потом аккуратно поставил у стены, по-прежнему не глядя мне в глаза.

– Ты застенчивый.

Ничего не отвечая, он расстегнул на мне еще и бюстгальтер, потом повесил его вместе с остальной одеждой на спинку стула.

– Ты обращаешься со мной, как с куском мяса, – возмутилась я.

– Прямо сейчас я обращаюсь с тобой, как с фарфоровой вазой.

– Ты ни за что не справишься, – сказала я. – Ты напуган до смерти. Это ведь очень явно ощущается.

Что мне и самой страшно до смерти, я предпочла не упоминать. Марко присел у меня за спиной, расстегнул молнию на юбке и повесил ее на спинку стула так же аккуратно, как все остальное. Я стояла перед ним обнаженная, и он медленно повернул меня лицом к зеркалу. Я смотрела в пол, потому что мне никогда не нравилось мое отражение. Но Марко поднес палец к моему подбородку и приподнял мне голову. Я увидела в зеркале угловатые плечи, кожу с воспалениями по всему телу и непослушные волосы. Марко положил руки мне на плечи, потом провел ладонями вниз по рукам и дальше по бедрам. Он встал на колени у меня за спиной и проделал вещи, которые невозможно себе представить в исполнении человека, который до этого дрожал от страха. Поначалу было хорошо – во всяком случае вполне приемлемо, – но когда он разошелся всерьез, ситуация начала перерастать в нечто совершенно иное. Я уже не раз пыталась описать то, что тогда произошло, но это невозможно рассказать спокойно и разумно. Для этого необходимо что-то вроде иррационального и исключительно редкого состояния, как тогда. И это возможно только за закрытой и опечатанной дверью. Я легко могу открывать душу, это часть писательства, но я, к сожалению, не могу пригласить даже самого уважаемого читателя к себе в спальню. (Но я могу сказать, что он, с его прыщами и веснушчатой спиной, шептал: «Puta puta puta, te voy a partir en dos», и я ответила, что предпочла бы этого не понимать, на что он возразил, что я, конечно же, понимаю, ведь такое понятно всем, даже тем, кто не знает испанского, потому что входит в своего рода грязный праязык сексуальных отношений.)

Ну, бог с ним. Через несколько минут я поднялась и повернулась к нему. Марко уселся в кресло, скрестив ноги. Я уставилась на него, а он уставился на меня. В комнате было жарко и в воздухе стоял запах секса. Я открыла окно. Марко Девоти встал, пошел в ванную и принес бумагу.

– Не рассказывай Ламасу, – сказал он. – А то он ушлет меня отсюда.

Марко аккуратно вытер меня и потом отвел в душ. Он мыл меня медленно и осторожно, как фарфоровую вазу, о которой он упоминал в начале разговора. После он принес лежавшую на стуле одежду и одел меня, вещь за вещью. Наконец я оказалась перед ним, снова одетая, как будто ни одна вещь с меня не снималась. Марко вернулся в кресло и закурил, держа сигарету пальцами, которые больше не дрожали.

– Я всегда мечтал поиметь кого-нибудь из твоего класса вот так, – сообщил он без единой запинки и заикания. – Должен сказать, это превзошло все мои ожидания.

Мы встречались в моей комнате еще несколько дней, и все всегда происходило перед большим зеркалом. Иногда мы погружались в своего рода транс, который мог продолжаться несколько часов, и все это время мы не отводили взгляд от нашего отражения. Мы очень редко смотрели друг другу прямо в глаза. Иногда мы оба закрывали глаза на несколько минут, как будто партнер или комната сама по себе не имели никакого значения. По прошествии времени я иногда задаюсь вопросом, не эти ли моменты были самыми яркими и лучше всего мне запомнившимися.

Однажды утром Макс Ламас неодобрительно оглядел нас за завтраком, и в тот же вечер сообщил, что больше не нуждается в помощнике. Марко Девоти мог ехать домой. Казалось, Девоти ждал этого момента, как будто знал, что это случится, потому что на следующий день он без возражений собрал сумку, и один из слуг вывел из гаража автомобиль. Мы все стояли в дверях и смотрели на Марко. Прежде чем он сел в машину, он обернулся, помахал мне рукой, и я заметила, что его мизинец согнут чуть больше остальных пальцев, как будто его было трудно выпрямить до конца. Когда наши взгляды встретились, я поняла о Марко Девоти одну вещь. Я поняла, несмотря на свой юный возраст и явную неопытность в отношении мужчин, что Марко Девоти относится к числу людей, которые, так сказать, не умеют любить, не любя. Я поняла, стоя там, что за дни, проведенные у нас, он приобрел рану. Эта мысль воодушевляла. Во всяком случае, пока я не увидела, как машина исчезает за облаком пыли. Пока пыль медленно оседала на дорогу, меня начало грызть беспокойство. Я подумала, что Марко Девоти может принадлежать к типу мужчин, с которыми женщина никогда не сможет быть по-настоящему вместе. Они в совершенстве владеют языком тела, но никогда не смогли бы говорить на нем с всего одним человеком. Такие мужчины являются одновременно бичом и загадкой для женского пола. И идя в тот вечер спать, я точно знала: Марко Девоти будет куда более глубокой раной для меня, чем я могу надеяться когда-либо стать для него.

* * *

Марко покинул нас почти через месяц после публикации статьи в «Стампе». Но Макс Ламас, казалось, даже не думает возвращаться домой, наоборот. Он сказал, что впервые за долгое время чувствует себя очень хорошо. И портрет начал расширяться. По чуть-чуть, понемногу, но движение вперед было постоянным. Чем больше он видел, тем больше он хотел писать. Он писал каждый день, не мог остановиться, и просыпаясь по утрам, чувствовал, как предложения и образы теснятся у него в мозгу. Когда он сказал это, воздух вокруг бабушки словно расцвел от счастья. Слуги скептически смотрели на ее улыбку. Но Ламас и бабушка продолжали болтать, и было слышно, что они обсуждают все подряд от падения римского государства до плесени в римских зданиях семнадцатого века и каденций на итальянском языке в некоторых операх, написанных немецкоязычными композиторами. И потом каждый вечер до нас доносилось вселяющее уверенность стрекотание печатной машинки Макса Ламаса, когда он переписывал начисто свои заметки. Ритмичный и ровный звук говорил о том, что Макс печатает без передышек, как будто все было заранее продумано и не требовало перефразирования в процессе записи. Иногда стрекотание прерывалось, и на несколько часов во второй половине дня наступала тишина. Тогда мы предполагали, что Макс Ламас прилег поспать после обеда. Потом было слышно, как по трубам бежит вода, и в пять часов он снова спускался к нам. Только что из душа, в чистой белой рубашке, пахнущий парфюмом. Бабушка говорила, что он похож на мадридца былых времен, когда они выходили на улицы в пять часов вечера, отдохнув во время сиесты, в ожидании корриды и жизни в целом, которая должна была вскоре забурлить.

– Продолжим? – спрашивал он Матильду, как будто этот обычай жил бесчисленное количество лет.

– Конечно, – отвечала бабушка и брала протянутую ей руку.

И тогда они отправлялись на променад по нашим владениям. Макс Ламас шествовал с прямой спиной, словно сам маркиз, а бабушка шла рядом, чуть согнувшись. Они гуляли, пока не начинало темнеть, и по возвращении бабушкины волосы топорщились в беспорядке, как будто ветру наконец позволили их изрядно потрепать.

Возможно, все так бы и продолжалось, если бы однажды вечером бабушка не сообщила за ужином:

– Завтра приезжает моя дочь.

Один из слуг уронил на пол ложку, другой поспешно ее поднял.

– Как мило, – сказал Макс Ламас.

– Нет, – возразила бабушка. – К сожалению, это будет отнюдь не мило.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты сам поймешь, когда с ней познакомишься.

Макс Ламас рассмеялся и ответил, что он читал все, что писалось о Клаудии Латини. Так что он хорошо подготовлен. Его слова звучали обнадеживающе, но, как говорится, есть люди, к которым никто не может быть готов и в чьей ментальной топографии невозможно сориентироваться. Надо стоять перед ними, смотреть на них и чувствовать их. И когда ты это делаешь, то в определенных случаях может оказаться, что уже слишком поздно пытаться спастись.

* * *

На следующий день мама прибыла в белой машине с логотипом мондрагонского санатория. Мы услышали шорох покрышек по гравию, когда машина въехала на ведущую к дому дорожку, встали с диванов и вышли во двор. Маму провожали двое санитаров, и они вышли из машины первыми. Мужчина-санитар открыл заднюю дверцу, и из нее появилась Клаудиа. Сначала мы увидели ее ноги. Ступни у моей матери очень маленькие, и она всегда носит высокие каблуки. За ногами последовала она сама, вышла и немного задержалась на дорожке, поправляя белое платье до колен и солнечные очки, которые закрывали пол-лица. Но не скрывали пятен. В последние годы мамино лицо начали покрывать коричневые пятна, и отец перед своим отъездом сказал, что они прогрессируют так же, как душевное заболевание. Вначале мама прятала их под тональным кремом. Одно время она постоянно, раз в пять-десять минут, ходила в туалет и покрывала пятна новым слоем средства. Потом ей, казалось, стало все равно, она оставила пятна в покое, и они бросались в глаза собеседнику, напоминая синяки. «Да, я такова, все пошло к черту, и я не против».

Когда мама подняла очки наверх, наподобие обруча для волос, я увидела, что ее темно-карие глаза кажутся более темными на покрытом пятнами лице. Более глубокими, более блестящими, но в них появилось и нечто такое, что говорило, что пройдена некая граница, и вернуться обратно, к обычному взгляду, уже невозможно.

Макс Ламас рассматривал мою мать с напряженным выражением лица. Все молчали. Не доносилось ни звона посуды из кухни, ни напевания из сада. Казалось, затихли даже ветер и журчание бассейна в саду.

– Добрый день, – поздоровалась мама, улыбаясь и глядя на нас, скучившихся около дома.

Бабушка вздохнула с облегчением. Итак, сегодня выдался хороший день? Означало ли мамино спокойное появление, что все будет хорошо? Клаудиа медленно прошла мимо нас в дом, где один из слуг протянул руку, чтобы взять у нее сумку и шаль. Она отдала их ему, но оставила себе темные очки. Моя мать очень невысокого роста и очень, почти неестественно, худая. Однажды кто-то из слуг даже сказал, что сложно поверить, что так много злобы может поместиться в таком маленьком теле: increible – tanta rabia en el cuerpecito de doña Claudia. Пройдя в дом, она остановилась и посмотрела на лилии, зеркала и пыль, медленно кружащую в воздухе над столом.

– Да сядьте же вы, бога ради! – крикнула она нам. – Не стойте там, как гости!

Окинув нас взглядом само собой разумеющейся хозяйки дома, она махнула рукой в сторону окружавших нас стульев. Мы расселись. Я и слуги – на диванах, бабушка и Макс Ламас – на стульях у обеденного стола. Санитары из Мондрагона остались стоять у ведущей на кухню двери.

Мама по-прежнему стояла посреди комнаты. Она медленно сняла темные очки и положила их в сумку. Глаза у нее были ярко накрашены, пятна темнели на щеках.

– Чем ты занимаешься целыми днями, Клаудиа? – мягко спросила бабушка. – Там, в Мондрагоне.

– Пишу записки о полиглотах из моего прошлого, – ответила мама и тоже села. – А еще смотрю на некоторые неискоренимые вещи вроде одного моего друга, спрятанного в коробке. Но случается мне и мечтать о мужской руке. О мужской руке, которая, собрав все силы, как мотор самолета, однажды поднимет меня над облаками.

Все присутствующие уставились на нее. Слуги с недовольным видом вертелись на диванах. Бабушка выглядела как человек, пытающийся нащупать какую-то мысль или фразу, отражающую ухудшившееся состояние моей матери. Единственный, кто казался довольным – но, с другой стороны, он казался, по словам Клаудии, человеком, увидевшим рай, – был Макс Ламас. Но тут моя мать рассмеялась, и смеялась долго, неприятно и безумно, так что даже с лица Макса Ламаса медленно сползла улыбка. Мама, должно быть, смеялась почти минуту, и это очень долго, если человек хохочет перед группой молчащих людей, уткнувшихся взглядом в пол. Потом мама прекратила смеяться, поправила волосы и вытерла слезу в уголке глаза.

– Ну, что? – произнесла она спустя какое-то время, глядя по очереди на всех нас.

Макс Ламас закинул ногу на ногу.

– Ну, что? – повторила мама. – Перейдем к моему делу. Кто из вас может любезно рассказать мне, что это за грязная история?

На секунду я подумала, что она узнала о том, что происходило между мной и Марко Девоти у меня в комнате, и это и привело ее домой. Но тут я заметила, что она вперилась взглядом в бабушку и Макса Ламаса.

– Итак? – сказала она, закинув ногу на ногу, так что туфля покачивалась на пальцах, и каблук, как дуло, был направлен в центр комнаты.

– О чем ты, Клаудиа? – мягко поинтересовалась бабушка. – О какой грязной истории ты говоришь?

– О, мама, – ответила Клаудиа. – Как прискорбно мало пристало тебе изображать из себя юную голубку. Прожив столько лет и имея в багаже столько опыта, ты не справишься с этой ролью, возможно, единственной абсолютно для тебя невозможной. Не притворяйся напрасно. Я знаю, что происходит в этом доме.

Тогда Макс Ламас встал, сцепил руки за спиной и сказал:

– Клаудиа, нам почти нечего рассказать. Только то, что я влюблен в вашу мать, а она в меня.

Я услышала, как вздохнули сидящие на диванах слуги. Сама я ощущала преимущественно утомление. Макс Ламас и бабушка? Разве он не женат? И разве не было у него на родине кучи неприятностей? Неприятностей, связанных с женщинами, из-за чего он и захотел приехать к нам, чтобы погрузиться в работу и светское общение и таким образом вернуть себе спокойствие. И бабушка, в ее-то возрасте? И откуда узнала мама? Наверное, слуги позвонили и рассказали. Как бы то ни было, ситуация накалялась, и за дирижерским пультом стояла Клаудиа. А когда она вот так дирижировала своим окружением, итог был возможен только один – полное и беспощадное разрушение всего и вся. И тут Ламас, ничего не знающий о нашей семье и определенных, присущих ей механизмах, к тому же начал вести какой-то диалог.

– Я не собираюсь отказываться от своих чувств к Матильде, – сказал он.

Моя мать подняла брови, откинула голову на спинку кресла и посмотрела на санитаров.

– Теперь понимаете? Вы ведь тоже видите, что ситуация серьезная? – спросила она. – Я была вынуждена приехать. Шестидесятилетний оппортунист заявляет, что влюблен в мою семидесятипятилетнюю мать. Ха! И вы хотели, чтобы я продолжала сидеть в парке и пить кофе?

– Прошу прощения, пятидесятичетырехлетний, – уточнил Ламас. – Мне пятьдесят четыре.

– Позволь мне пояснить, Клаудиа, – заговорила бабушка. – Пока я жива, у меня есть право выбирать себе мужчину.

– Да ты же просто ничего не видишь, – возразила мама. – За всем этим что-то стоит. Ему что-то нужно. А на тебя ему наплевать.

– Для человека больного, да еще и мечтающего о полиглотах и неискоренимых вещах в коробках, твоя дочь кажется очень… – начал Макс.

– О! – воскликнула бабушка. – Не делай еще хуже! Если вы двое не примиритесь друг с другом, страдать буду я.

Ламас сглотнул и сделал шаг в сторону Клаудии.

– Поверьте, – начал он, подняв указательный палец, – я действительно понимаю ваше беспокойство. Понимаю ваши подозрения, и понимаю, скажем так, что вы хотите отстоять свои интересы. Ваши с дочерью. Но уверяю вас, у меня нет ни малейшего намерения присвоить что-то принадлежащее вашей матери. Я даже предлагал ей, если мы надумаем узаконить наши отношения, заключить договор. Чтобы вы и Лукреция чувствовали себя совершенно спокойно.

– Вы занимаетесь сексом? – спросила мама.

– Простите? – переспросил Макс Ламас.

– Вы занимаетесь сексом? – повторила она.

Бабушка, покраснев, уставилась в пол, но Макс Ламас быстро нашелся.

– Естественно, – ответил он, как будто это было нечто само собой разумеющееся. – Естественно, мы занимаемся сексом. Было бы безумием не позволять нашим телам выражать свою радость.

– С каких пор секс связан с радостью? – фыркнула моя мать.

Она начала ходить туда-сюда по комнате. Потом сунула руку в карман и достала сигарету.

– Дорогая Клаудиа, – ответил Макс. – Позвольте мне быть совершенно честным и откровенным. Я всегда полагал, что жизнь похожа на зеркало. Из всей информации, которую человеческий глаз посылает мозгу, мозг выбирает ту, которую должен истолковать. Если чувствуешь себя ограниченным и стесненным, то и представление о мире будет как об ограниченном и стесненном. Если думаешь, что секс не может быть связан с радостью, то никогда ее не почувствуешь. Тогда, возможно, ты лишен способности чувствовать эту радость.

– Какой же он зануда! – воскликнула мама, обращаясь к бабушке. – Из такой вот ахинеи и состоит ваша половая жизнь? Старые люди! Пора бы уже отрешиться от плоти и вместо этого сосредоточиться на вырожденной физиономии утонченных душ!

Пепел с ее сигареты упал на толстый белый ковер.

– Хватит нести чушь, дон Макс, – продолжила мама. – Хватит. Послушайте лучше меня, и ответьте на мои вопросы без этих ваших льстивых уверток.

Один из слуг встал и ушел на кухню, а санитары из Мондрагона беспокойно топтались по разным углам комнаты.

– Я самоучка в том, что касается наносимых мужчинами травм, – сказала Клаудиа. – И вам меня не обмануть. И я кое-что знаю о плоти. Я знаю, что, если тело начало дряхлеть, возврата нет.

– Вы считаете меня некрофилом из-за того, что я люблю вашу мать? – с сарказмом поинтересовался Ламас.

– Плоть есть плоть.

– Но не всё есть плоть, – возразил Макс.

– Хватит уже метафизики. Все поняли, что вы охотитесь за имуществом моей матери. Но здесь нет ничего.

Ламас рассмеялся.

– Я выбираю своих женщин, исходя из их человеческих качеств. Сначала – их человеческие качества, потом – каковы они в постели. Всегда только в этом порядке.

– Не представляю себе, что моя мать могла бы блеснуть что первым, что вторым.

– Это оттого, что вы ее не знаете. Как личность ваша мать веселая, щедрая и верная. К тому же, она прекрасная любовница, но об этих подробностях я умолчу.

– Вот и молчите о подробностях! – крикнула Клаудиа. – Но убедите меня. Убедите меня в том, что из всех женщин, которых мужчина вроде вас может себе найти, из всех умных и менее умных женщин в Риме, Стокгольме и здесь, в Марке, моя находящаяся на восьмом десятке мать – лучшая! Убедите меня. Начинайте. Я жду.

Но Ламас опустился на свой стул, как будто из него внезапно выпустили воздух.

– Вы выставляете себя идиотом, если думаете, что можете это скрыть. Так что признайтесь, и тогда мы сможем перейти к следующей части этого разговора.

– Я не собираюсь… – начал Макс. – Я не собираюсь…

Он откашлялся и медленно встал.

– Скажу только одно: меня вам не запугать, Клаудиа.

Моя мать тоже встала, и они оказались стоящими друг против друга посреди комнаты. Высокий и статный Макс Ламас и моя маленькая мама, которой каблуки немного добавляли роста. Оба скрестили руки на груди и смотрели друг другу прямо в глаза, и от их мечущих молнии взглядов мы, остальные находящиеся в комнате, забывали дышать.

– Вы должны знать одну вещь, Клаудиа Латини, – сказал Макс, делая шаг в ее сторону. – В жизни каждой женщины наступает момент, когда она цветет в последний раз. Пройдя через всю борьбу, проведя все битвы, родив детей, сделав все возможное, чтобы полюбить, и оглядываясь назад на прожитую жизнь, женщина расцветает в последний раз. И она цветет так, что все, что имеет отношение к плоти, становится совершенно неважным.

– Макс Ламас пишет мой портрет, – вставила бабушка. – Книгу.

– Книгу? – переспросила мама. – О тебе? И о чем же в ней говорится?

Она посмотрела на Макса. Он улыбнулся в ответ:

– Если писатель уже знает, о чем будет говориться в книге, когда он ее пишет, ему не нужно ее писать. Тогда хватит и виньетки.

Пару мгновений моя мать простояла молча. Она смотрела на Макса Ламаса так, как обычно смотрит на людей, когда пытается создать глубокое представление о человеке. Когда она это делает, она больше похожа не на того, кто вглядывается в зеркало души, а на опытного торговца рыбой, который по мутному взгляду рыбины пытается определить, как давно она умерла.

– Я хочу прочитать то, что вы написали, – заявила она. – Будьте добры, принесите рукопись. Я подожду здесь.

Она снова села в кресло, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Макс Ламас покачал головой.

– Вижу, вы привыкли к тому, что ваши желания выполняются. Но когда речь идет о моей рукописи, решать мне. En mi hambre mando yo. Своим голодом распоряжаюсь я.

Моя мать несколько секунд смотрела на него невидящим взглядом. Потом встала и пошла к двери.

– Мне нужно подышать свежим воздухом, – пояснила она.

Макс Ламас сел на диван рядом с бабушкой. Она вытащила из кармана носовой платок и вытерла Максу лоб. Они смотрели друг на друга, и оба качали головами. Мне показалось, что бабушка прошептала: «В конце концов, все будет хорошо» или «В конце концов, с ней все будет хорошо», я не расслышала точно. Вдруг на пороге снова появилась мама и прервала их перешептывание.

– Я признаю, что перешла границу. И прошу прощения.

Макс растерянно посмотрел на нее, потом на бабушку.

– Вы принимаете мои извинения? Я неправильно оценила ситуацию. Я слишком много времени провела в санатории. Слишком много часов в обществе моего друга с коробками, потому что одним летом в санатории, кроме нас, больше никого не осталось. Надеюсь, вы сможете меня простить. Через несколько часов я уеду назад, только мне надо немного передохнуть.

– Но ты ведь останешься на ужин? – спросила бабушка.

– Разумеется, я останусь на ужин, – ответила мама с теплой улыбкой. – Будь добра, попроси кого-нибудь приготовить для меня комнату. И пусть кто-нибудь проводит сотрудников санатория до гостиницы в Толентино.

Она сняла туфли и закинула ноги на подлокотник. Через мгновение она уже спала. И когда моя мать в тот день заснула, все обитатели Толентино вздохнули с облегчением. Мы встали с наших диванов и кресел, а слуги расправили все оставшиеся на обивке складки и распахнули двери, впустив в дом приятный ветерок. Бассейн снова зажурчал, санитаров из Мондрагона отвезли в поселок. Бабушка и Макс Ламас ушли наверх, чтобы поспать во время сиесты, и так же поступила и я. Слуги были единственными, кто не успокоился, когда весь дом решил отдохнуть. Они судорожно наводили порядок, и один из них опустился на колени и начал отчаянно отчищать пятно, оставленное на полу гостиной пеплом с сигареты моей матери. Проходя мимо, я услышала, как он бормочет:

– Творится какое-то безумие. Какое-то полное, полное безумие.

В четыре часа мы все снова собрались внизу в гостиной, и слуги принесли поднос с кофе на колотом льду и взбитыми сливками.

– Ты больше не пытаешься скрыть свои пятна? – нежно обратилась бабушка к маме.

– Пытаюсь, но не могу найти свой крем. Должно быть, он выпал из сумки, когда я выходила из машины.

– Я могу пойти и поискать его, – предложил Макс.

– Я не хочу никого затруднять, – сонно ответила мама. – Я схожу сама.

Она встала, но вдруг схватилась за лоб, как будто у нее закружилась голова.

– Я схожу, – сказал Макс и поднялся. – Сидите здесь, я скоро приду.

Он, напевая, пошел во двор. Но как только за ним закрылась дверь, моя мать встала, подошла к ней и заперла.

– Не смейте открывать, пока я не разрешу, – отрезала она, повернувшись к нам. Потом обратилась к слугам: – И вы тоже. Если откроете дверь этому клоуну, уедете в Рим ближайшим поездом. Идите сядьте.

Слуги молча кивнули и направились к одному из диванов.

– А теперь все делайте то, что я скажу, – продолжала моя мать. – Лукреция, поднимись в комнату Ламаса и принеси рукопись. А я посижу здесь с Матильдой.

Я колебалась. Прочитать рукопись означало вторгнуться в личное пространство. С другой стороны, если Ламас действительно написал то, о чем говорил, то ничего страшного не произойдет. Это всего лишь рукопись. Вероятнее всего, нашпигованная объяснениями в любви к Матильде, и, кроме скуки во время чтения, никакого вреда она причинить не сможет. Моя мать уедет наутро, и Ламас простит ее, как только справится со своим тщеславием. Я поднялась по лестнице и открыла дверь его комнаты. На письменном столе стояла печатная машинка, и рядом с ней лежала аккуратная стопка бумаги. Взяв ее, я вернулась вниз.

– Ну, что ж, – сказала мама, когда я принесла рукопись. – Почитаем.

В этот момент раздался стук Макса Ламаса в дверь.

– Эй! – крикнул он из-за двери. – Я не нашел никакого крема. Вы мне откроете?

– Клаудиа, пожалуйста, – попросила Матильда, заломив руки. – Неужели ты не понимаешь, что я люблю его?

Моя мать улыбнулась ей, и несмотря на пятна на лице, улыбка выглядела совершенно здоровой и могла убедить кого угодно в том, что мы поступаем совершенно правильно. Мы сели за стол. Сначала моя мать, следом бабушка, и рядом я. Макс Ламас стоял за окном, смотрел на нас и в отчаянье умолял слуг открыть дверь. Но слуги сидели неподвижно на диване, как приказала моя мать, и смотрели прямо перед собой.

Была четверть пятого, когда мы приступили к чтению «Любовников-полиглотов».

Одно я поняла сразу, как только мы начали читать: писатели – самые эгоистичные существа в мире, и по сравнению с ними все папарацци на свете – просто нежные фиалки. Когда писатель остается один в своей комнате, он пишет не то, что должен, а то, что хочет. И если внешне он кажется воплощением дружелюбия, то в глубине души у него могут гнездиться черти. Нельзя по внешним проявлениям судить о том, что у человека внутри. Макс Ламас приехал к нам, жил в нашем доме, ел нашу еду, дышал нашим воздухом и, более чем вероятно, делил с Матильдой постель. Как овца, как послушный пес, он наблюдал за нами и подчинялся нашим правилам. А потом каждый вечер поднимался в свою комнату и закрывал за собой дверь.

Мы смотрели то в рукопись, то в окно. Отдельные длинные куски мы не понимали, потому что текст был написан на нескольких разных языках, не только на испанском, итальянском и французском, но и на других, со странными буквами. Так что многое от нас в тот день ускользнуло, но одно мы поняли: «Любовники-полиглоты», несмотря на посвящение в начале («Любовницам»), едва ли было объяснением в любви. В первой части рукописи речь шла о проклятии. Потом шло описание Агостини и бабушки. Поначалу они были полны если не любви, то дружбы. Но где-то к середине тон текста изменился. Взгляд рассказчика стал холодно-исследовательским, а его описания моей бабушки под конец были настолько безжалостны, что моя мама колебалась, прежде чем передать страницы дальше Матильде. Время от времени из горла бабушки вырывались короткие, едва слышные всхлипывания, и, пока она читала, рука прижималась к груди, как будто укрывая ее от ледяного ветра.

«Я думал, что женщины семейства Латини стареют не так, как другие, – прочла вслух Матильда. – Я думал, возраст их только облагораживает, добавляет нечто, а не отнимает. А теперь я вижу, что всё совсем не так. Ибо женщины стареют по-разному. Некоторые равномерно и постоянно, как маятник на часах, который качается туда-сюда с равными интервалами. А другие стареют от горя – быстро и внезапно, как будто у них неожиданно и противозаконно отнимают что-то. Кто-то может вернуться, кто-то неумолимо приближается к краю. Некоторые гаснут, как будто отключается электричество, а другие сохраняют часть своего внутреннего света. Часть женщин стареет, как вяленая ветчина – постепенно, но все же аппетитно. Некоторые изгнивают за одну ночь».

Бабушка быстро пролистала страницы до нижней в лежащей перед ней стопке и прочитала: «Как долго мне еще придется изображать интерес к Матильде, чтобы познакомиться с ее дочерью? Сегодня Матильда сказала: “Она приедет завтра”. Мое горло сжалось, и я опустил взгляд и уставился в тарелку в надежде, что никто ничего не заметит. Я мечтал о Клаудии с того момента, как прочел о ней в журнале в World Trade Center. Я мечтал о ней все время, проведенное здесь, в Толентино. Это конец моего путешествия? Сначала я мечтал о женщине из фантазий. Потом о Милдред. А теперь осталась только Клаудиа».

Тут бабушкин голос не выдержал. И мама тоже не дала ей дочитать, встав и вырвав листы у нее из рук. Потом она собрала страницы, разбросанные по всему столу. Снаружи Макс Ламас смотрел на нас, зажав лицо между поднесенными к окну руками. Слуги по-прежнему сидели на диване, как каменные статуи, и, казалось, не могли решить, рискнуть ли взглянуть на нас или им уже позволено встать и уйти на кухню. Собрав все листки бумаги, Клаудиа положила стопку на пол. Потом задрала юбку, спустила трусы и присела над рукописью. Не отрывая взгляда от Макса Ламаса по ту сторону оконного стекла, она долго просидела так, пока не раздался звук жидкости, льющейся на бумагу и каменный пол. Сначала осторожно и неуверенно, как будто кому-то приходится мочиться без желания, но потом моча потекла по всему полу, вокруг маминых каблуков и дальше под стол, за которым я сидела. Считается, что в пузыре может поместиться ограниченное количество жидкости, особенно у таких маленьких людей, как Клаудиа, но в тот вечер моя мать продемонстрировала, что это совсем не так, и что внутри мы намного вместительнее, чем кажемся. Бабушка апатично сидела на стуле и смотрела на сидящую на полу Клаудию. Потом она встала и пошла вверх по лестнице. Слуги поднялись с дивана, но Макс Ламас по-прежнему, замерев, стоял у окна. Наконец, мама распрямилась, немного потопталась ногой в жидкости и потом наступила на стопку бумаги. Затем опустила юбку и следом за бабушкой пошла наверх. Как только она вышла из комнаты, двое слуг отправились закрывать зеркала, а третий принес белое ведро с водой и мылом. Он поднял с пола мокрую стопку бумаги и, вытянув руки, вынес ее в сад. Потом вернулся в дом, взял ведро и вынес во двор и его тоже. Я поднялась в свою комнату. Я не понимала, почему этот слуга помогал Ламасу и почему мама это позволила, но из окна мне было видно, как Макс со слугой курсируют между ведром и веревкой для сушки белья с прищепками. Через час-другой вся рукопись Макса Ламаса висела на бельевой веревке и сохла, обдуваемая вечерним ветерком.

* * *

Дни шли, а ответа от Ламаса все не было и не было. Я немного прополола сорняки на грядках, подровняла граблями гравий на ведущей к дому дорожке. Разобрала старые вещи в шкафах, нашла ящики с вещами, должно быть, принадлежавшими слугам, которые забыли их у нас, когда спешили на корабль, направляющийся в Южную Америку. Птица квезаль из Гватемалы, серебряная пряжка, завернутая в бумагу со следами клея с рынка в Белизе, длинная заколка для волос из темно-красного дерева с нефритовыми вставками. Еще я нашла вырезки из газет, злобные статейки, написанные о нас недоброжелателями после смерти бабушки. Я сразу же вернула их в ящик, не читая. Стояла невыносимая жара. Я подумывала собрать вещи и поехать к морю, поселиться в маленьком отеле и потратить часть денег, которые я получу от продажи имения. В Рим я собиралась вернуться не раньше, чем через несколько недель, когда станет прохладнее.

Но в тот же вечер я проходила мимо почтового ящика у дороги. По старой привычке я открыла его и увидела толстое письмо в продолговатом конверте. Мое имя и адрес были напечатаны на машинке, и я узнала ее шрифт. Я вернулась в дом, налила на кухне бокал вина, поднялась в свою комнату и села за письменный стол, чтобы прочитать послание.

* * *

Стокгольм, август

Дорогая Лукреция!

Я бы хотел начать это письмо несколькими вежливыми фразами. И я бы хотел исписать несколько страниц воспоминаниями о времени, проведенном у вас. О том, что человек думает, что он живет в домах, но на самом деле дома живут в нас. Ваш дом живет во мне, хотел бы я сказать; ваш дом и ваш сад, и вы сами ни на минуту не покидали меня с тех пор, как я покинул вас. И тот факт, что я разбил Матильде сердце, камнем лежит на дне моей души и не дает от него избавиться. Оказывается, человек может умереть от горя! Я был безутешен, ведь я был причиной этого. Не знаю, поможет ли это тебе в твоем горе, но я понес наказание. Мы только любовники, говорю я себе иногда, мы только грезим о понимании. И все же в нас есть сила, власть и даже воля разрушать жизни друг друга. Я вздрагиваю от банальности моих слов. Поэтому перейду прямо к делу. Ты просишь у меня сто тысяч евро, и я дам тебе эти деньги. Я живу сейчас в пусть скромном, но достатке. Однако я хотел бы попросить тебя об ответной услуге.

После того, что случилось в Толентино, я поехал домой в Стокгольм, и в ушах у меня стоял грохот краха. Я ненавидел себя, ненавидел свою рукопись. И все же я не мог с ней расстаться, и даже во время поездки держал мятую, пахучую кипу бумаги на коленях (и уверяю тебя, она пахла не деликатесными телячьими почками, как начало «Улисса» Джойса, – яд твоей матери просачивается через все мембраны и дает о себе знать во всех ее выделениях!).

Оказавшись, наконец, дома, я был приглашен на вечеринку как раз под Рождество. Там я заметил одного здравомыслящего критика, чьи пути в последние годы несколько раз пересекались с моими (избавлю тебя от подробностей). Под влиянием момента я попросил его почитать мою рукопись. Он без колебаний согласился. Это оказалось началом событий, которые невозможно было предсказать. Я поехал к нему с единственным экземпляром моей рукописи. Конечно, бумага была замарана, но в то же время в ней была жизнь! Засунуть ее в ксерокс означало бы убить нечто неопределимое. Критик получил мою рукопись зимой. Я до сих пор помню шторма и морозы тех месяцев. Он живет в Стокгольме на берегу моря, а Стокгольм – очень красивый город, и зимой он всегда напоминает Спящую красавицу, скованную ледяным сном. Критик очень обрадовался, когда я приехал, и его радость согрела и меня. Он пригласил меня в дом и даже показал комнату, где будет происходить чтение. Я и сейчас помню его взгляд, полный какого-то мистического священного трепета. Он сказал, что это ровно то, что ему нужно, чтобы двигаться дальше. Нечто большее, чем он сам, нечто, чему он сможет отдаться полностью. Он внушил мне глубочайшее спокойствие. Мне казалось, что моя рукопись находится в самом надежном в мире месте, что то, к чему приведет это мгновение, поможет восстановить в моей жизни тот порядок, который в последнее время был нарушен. Именно так и нужно поступить, думал я, это единственно возможное и единственно правильное решение. Критик провел меня в свой кабинет, подошел к письменному столу и положил на него рукопись. Он проделал это торжественно-спокойно, словно это мгновение имело для него огромное значение.

– Кажется, у этой книги была бурная жизнь, – сказал он, глядя на меня с неуверенной улыбкой.

Я спросил, сколько времени ему понадобится, чтобы прочитать рукопись. Он сказал, несколько недель.

Дни шли, недели шли. Спокойствие, которое я ощущал, отдавая свой роман, быстро меня покинуло, я занервничал и вскоре уже не находил себе места. Я хотел позвонить критику и уточнить, как долго он собирается читать. Но это означало бы потерю достоинства, а потеря достоинства, когда у человека, кроме него, ничего не осталось, это большая глупость. Рукопись была единственной вещью, ради которой стоило жить. Я развелся, и все последние годы только разрывал отношения. Если бы я построил новые, я бы и их быстро разорвал. Я напоминал себе поезд на русской железной дороге, построенной только для того, чтобы перехитрить врага. Что бы я ни делал, рельсы внезапно заканчивались, и я оказывался в одиночестве посреди тундры. В общем, я хотел знать точно, сколько дней и часов займет чтение. Я хотел, чтобы критик рассчитал время, засек, за сколько он прочитывает одну страницу, а потом подсчитал, сколько ему потребуется на всю рукопись. Ты, конечно, улыбаешься. Но ты улыбаешься, потому что не понимаешь. Представь себе мать, расставшуюся со своим ребенком. Каждая минута мучительна. Он мог забрать роман себе и сделать с ним что угодно или просто уничтожить. Почему я не перепечатал книгу, прежде чем отдал ее? Что такое запах чего-то неопределимого, когда человек может потерять все? Я корил себя, но все еще мог держать себя в руках. Я крепился, пытался собраться с силами и навести порядок в своей жизни, придумать что-то новое, о чем я мог бы написать.

Время шло, а новостей от моего друга все не было и не было. Я уговаривал себя, что чтение поглотило его настолько, что он стал перечитывать роман повторно. Еще я говорил себе, что он, возможно, не знает, что мне сказать. Я пытался звонить, но на звонки отвечал чужой голос, я решил, что это домработница, и вешал трубку, не зная, что говорить. Потом я решил, что надо просто сказать все как есть, и позвонил снова, но отвечать вообще перестали. «Может, он заболел?» – думал я. Однако, расспрашивая общих знакомых, я узнал, что он здоров, что он каждый день ходит на работу и даже нашел себе женщину, которая переехала к нему.

Как только я услышал об этой женщине, я понял, что это она отвечала на звонки и что она тоже играет какую-то роль в этой истории. Мой друг, наверное, рассказал ей о рукописи и, возможно, привлек к чтению. Пара совершенно не знакомых мне глаз, о чьих суждениях я ничего не знал, читала, стало быть, мою интимную историю. Я был не готов к такому повороту. Я чувствовал себя птенцом, только что вылупившимся из яйца, еще влажным и неспособным отправиться в свой первый полет, с которым у меня ассоциировалось чтение рукописи незнакомым человеком. Я чувствовал себя одновременно голым и разъяренным – на редкость смешное сочетание, конечно. Я хотел поехать к критику домой, выбить дверь, ворваться и забрать свой роман. Я не мог держать эти мысли в себе и поделился ими со своим медиумом, Милдред, которая в силу некоторых причин очень хорошо знала того критика. Она пообещала провести разведку. Через несколько дней она позвонила мне и попросила обо всем забыть. «Забыть обо всем!» – закричал я в трубку. «Забудь это все», – повторила она. Как это возможно?! «Просто забудь, – сказала она. – Это всего лишь слова и бумага. Напиши другой роман, сделай из своей жизни что-то еще».

Я спросил, могу ли прийти на консультацию. Она ответила, что очень занята, и повесила трубку.

Все сразу показалось мне безнадежным и непонятным. Я рассказал обо всем своей бывшей жене, которая никогда не прекращала меня поддерживать. Она с большим хладнокровием отнеслась к моему беспокойству. Не паникуй, сказала она. Ты должен все выяснить спокойно, методично и решительно. Надо разобраться, как обстоят дела. Потом ты составишь план и начнешь действовать. Я подумал, что даже государь у Макиавелли не мог бы сформулировать это лучше. Жена спросила, живет ли критик по-прежнему в доме у моря. Она посоветовала мне узнать его время работы, а потом поехать к нему домой, когда его там не будет. Она видела этот дом в газетах и знала, как он выглядит, какие у него окна и как легко подсмотреть за тем, что происходит внутри. Она сказала, что я, возможно, разберусь во всем не сразу, но, если я буду терпелив, ситуация прояснится и мне откроются пути, которые я не могу себе представить. Надо верить в то, что все будет так, как должно быть, сказала жена, и я подумал, что, да, верно, человек должен учиться такой вере. Таким образом, мне предстояло простоять возле дома несколько темных вечеров, заглядывая в окна, чтобы понять, что происходит внутри. Я должен был составить представление о той женщине. Я думал, что увижу, как она ходит по дому с листками и читает мой роман. Я смогу постучаться в дверь, рассказать, кто я, и попросить вернуть рукопись. Но прежде всего, по словам жены, у меня будет чем заняться. Я стану чем-то вроде частного детектива, и это заглушит мое беспокойство. Я сказал, что не хочу шпионить. Речь не о том, чтобы шпионить, а о том, чтобы вернуть твою рукопись, возразила жена. Твою исчезнувшую рукопись, твое дитя. Будь достоин своих творений, сказала она. Так у меня началась новая жизнь с новым распорядком дня.

Когда я поехал к дому в первый раз в конце января или, возможно, начале февраля этого года, стоял ясный день. Я приехал к морю, припарковал машину в поселке и пошел по узкой лесной тропинке, в конце которой жил мой друг. Дом был окружен забором с калиткой, но поскольку сад, так сказать, «заканчивается морем», можно легко попасть на участок, пройдя по льду. Я перебрался через круглые скалы на границе участка и оказался в саду. Вокруг дома росли высокие хвойные деревья со стволами толщиной с человека. Было четыре часа дня, и над шхерами разливался немного апокалиптический зимний свет. В доме повсюду горел свет, и со своего места я без труда мог разглядеть, что происходит в каждой из комнат. Я увидел женщину. Первое, что меня поразило: она была совсем не похожа на тех женщин, с которыми обычно встречается мой друг. Сильное снижение стандарта, если сравнить с его потрясающей бывшей женой. Мне подумалось, что у некоторых людей все начинает катиться вниз после того, как они расстанутся со своей второй половиной. Женщина была маленького роста, с мышиного цвета волосами. Одета в серо-бежевую мешковатую одежду. Ей могло быть около сорока. Она передвигалась быстро и целеустремленно, как будто ходила немного над полом, сильно напрягая ступни. Когда я увидел ее впервые, она занималась уборкой, металась как белка туда-сюда из комнаты в комнату. Я пристроился под сосной, прислонился к стволу, сунув руки под мышки, чтобы сохранить тепло. О боже, думал я. Почему это происходит? Но на такие вопросы не существует ответов. Единственное, что можно сделать, когда оказываешься в подобного рода ситуациях, это продолжать идти по выбранному пути, чтобы посмотреть, куда он приведет, раз уж ничего другого не остается. Это как спрашивать себя, какая польза от знания, в чем заключается перипетия, или изменило ли твою жизнь хоть как-то знание, в чем заключается перипетия. Прости, Лукреция. Я понимаю, что рассказываю сбивчиво. Я явно все еще чувствую себя недостаточно хорошо.

Из своего укрытия я видел, как женщина вышла на кухню, достала что-то из холодильника, потом включила телевизор и уселась на диван. Она долго сидела с прямой спиной и не отрываясь смотрела на большой экран. Я подошел ближе, чтобы разглядеть его получше. На мгновение я забыл о холоде, увидев изображение. Дома я никогда не смотрю телевизор. Я всегда считал сериалы дерьмом. Книги – вот единственное, что живет долго. Но тут я вдруг задумался. На какое-то время я совершенно забыл о рукописи. Я внезапно почувствовал себя так, как я, насколько я помню, чувствовал себя до того, как все это начало происходить, когда я все еще писал совершенно другие вещи, и жизнь шла по совершенно другой колее. Подумать только, размышлял я, у меня было столько женщин, и вот я стою здесь и мерзну в одиночестве, тайно подобравшись к чужому дому. Я задумался о том, какими были все те женщины. Похожие на теплые растения на морском дне, с тоской устремлявшиеся ко мне. И вот я стою здесь и передо мной совершенно заурядная, ничем не примечательная женщина, смотрящая телевизор. Ты, может быть, думаешь: какое он имеет право обвинять ее, когда это он шпионит и вторгается в ее жизнь? Но у меня никогда не было намерения вторгаться в ее жизнь. Возможно, это слабая защита, но это действительно никогда не входило в мои планы. Кое-кто, вероятно, может сказать, что я в своей жизни совершал злые поступки, но на самом деле в глубине души я очень добрый человек.

Потом я проделывал то же самое еще несколько дней. Я приезжал к дому в сумерках, стоял несколько часов до темноты, а потом возвращался домой. Это вошло в привычку. А привычки успокаивают, даже когда они бессмысленны. Человек приобретает точку опоры, а все остальное подстраивается под одну рутину. Каждое утро я вставал, завтракал в своей небольшой квартире на Кунгсхольмене, гулял, обедал, отдыхал, а потом ехал к дому. Я начал получать удовольствие от вида и запаха моря, когда свет таял над водой. Я наслаждался тем, как море вписывается в образ Стокгольма, раньше я наблюдал такое только в Венеции и Тревизо, с той лишь разницей, что в Стокгольме море сохранило свой дикий нрав. Здесь город вписался в природу, а в Италии природа всегда подстраивалась под город и подчинялась его декадентским принципам.

Женщина в доме смотрела телесериалы не каждый день. К моему удивлению, она еще и читала книги из библиотеки критика. Она подтаскивала стул, дотягивалась до верхней полки книжного шкафа, доставала книгу, потом усаживалась на диван так же сосредоточенно, как когда смотрела телевизор. Очевидно, она всегда действовала именно так: очень методично и всегда делая одно дело за раз. Читая, она редко отрывала взгляд от книги, казалось, текст ее гипнотизирует. Забавно замечать, что многие люди, включая меня, забыли, как читать сосредоточенно. Может, надо быть кем-то вроде этой женщины, чтобы так читать: наивно отдаваясь тексту, каким бы он ни был. Иногда казалось, что она морщит лоб, но она никогда не отводила глаз от книги. Стоя под сосной, я думал, что отдал бы свою правую руку за то, чтобы узнать, что это за книга. Она явно была из личной библиотеки критика, а такие библиотеки обычно могут немало и с самых разных точек зрения поведать и о человеке, и о миропорядке. Я безуспешно пытался разглядеть название или обложку книги. Потом мне пришло в голову, что я могу прихватить с собой свой театральный бинокль, и на следующий день я смог рассмотреть в него, что женщина читала Мишеля Уэльбека. Мишеля Уэльбека! Я не верил своим глазам. Представь себе человека, который никогда ничего не читает (а по этой женщине сразу было видно, что она практически никогда ничего не читала), – и вот этот человек сидит и читает Мишеля Уэльбека! Должно быть, так чувствует себя не умеющий плавать человек, которого вдруг швырнули в Ла-Манш или в какую-то другую абсолютно неприветливую по отношению к роду человеческому воду. Я громко рассмеялся прямо там, под сосной. Придя домой, я сразу же позвонил бывшей жене и рассказал обо всем. Она тоже очень развеселилась. Мы вместе посмеялись, а потом она сказала, что мне следовало бы разбить окно, ворваться внутрь и спасти бедную женщину. Я пообещал взвесить за и против, и мы похихикали. Но я рассказал жене еще кое-что. Я попытался ей объяснить, что я никогда не видел, чтобы женщина делала свои дела так, как та незнакомка в доме. Быстрая, как белка, но не без странной изысканности. Тогда моя жена сказала: «Дело в том, Макс, что ты в принципе никогда не видел, как какая-нибудь женщина занимается своими делами». Я спросил, что она имеет в виду. «Ты никогда никого не видел, – ответила она. – Ты видел только себя самого, а твои женщины были всего лишь зеркалами, в которых ты мог видеть опять-таки себя». Моя жена, несомненно, умеет схватить меня за все нервы сразу, а потом дернуть. Права ли она? Если да, то правда эта довольно неприглядна.

Я продолжал бдеть около дома. Я знал, в котором часу критик обычно возвращается домой, и старался за час-другой до этого исчезнуть. Но однажды он пришел раньше обычного, и я быстро спрятался за кустом на краю участка. Я видел, как они ходили по дому, каждый занятый своим делом. Через какое-то время они начали целоваться, но тут я отвел взгляд и пошел к машине. Даже шпионя, надо уважать неприкосновенность личности. Если женщина раздевается перед мужчиной, это должна быть ее инициатива, и к этому нечего добавить (даже если… впрочем, неважно).

В машине я всю дорогу домой улыбался. Я чувствовал мягкую, теплую радость, радость, которую я мог объяснить только одним образом, потому что она была такой же очевидной, как отдающиеся в ушах удары сердца или биение крови в висках, когда та женщина появлялась у окна. Я напрочь забывал о рукописи надолго. Возможно, моя жена была права. Я впервые наблюдал за женщиной, не пытаясь увидеть собственное желание или эффект, производимый моими словами. Это как читать чей-нибудь блог, сказала жена. Если достаточно долго читать чей-нибудь блог, автор в конце концов начинает нравиться. Не знаю, могу ли я с этим согласиться, потому что я читаю довольно много блогов людей, про которых я понимаю, что они правы во всем, что говорят, но все равно не могу им симпатизировать. «А ты меняешься, – сказала моя жена. – Как будто что-то мертвое тебя покидает, а под ним есть чему расти. Уверена, что в конце концов все будет хорошо, Макс». Меня очень тронули ее слова. Человек не знает, с кем вступает в брак, но знает, с кем разводится, потому что при таких обстоятельствах проявляется все худшее. «Таких, как ты, нынче уже не сыщешь, – сказал я. – Ты совершенно уникальна. И часть меня всегда будет любить тебя». Откашлявшись, жена сказала, что она очень хочет, чтобы мы остались друзьями, но будет мне благодарна, если впредь я воздержусь от высокопарных фраз. Я спросил, что она может мне посоветовать. Постучись в дверь, сказала она мне. Постучись и скажи все как есть. Скажи, что ты написал роман, рукопись которого должна быть где-то в доме, и что ты пришел за ней. «Ну, не знаю, – ответил я. – Мне кажется, я не готов». «Скоро весна, – сказала жена. – Вечера станут светлее. Ты что, будешь красться вокруг дома по ночам?» Тогда я объяснил ей, что мне это необходимо – видеть, как та невзрачная женщина читает свою кошмарную французскую книгу, как она смотрит сериалы и документальные фильмы. Я не мог представить себе более важного занятия, на которое я мог бы потратить свое время. «Ого, – удивилась жена. – Может, ты влюбился?» Но я же ее совсем не знаю, возразил я. Разыщи рукопись, посоветовала жена. Постучись в дверь, скажи все как есть. Я обещал подумать и несколько дней просидел дома, размышляя. Но ни до чего не додумался, и на третий день снова привычно поехал к дому. Но ситуация начала сама по себе развиваться в направлении кульминации. На следующий день, когда я стоял в темноте, критик вошел в калитку. Я снова быстро спрятался за кустом. Критик зашел в дом, и там они заговорили друг с другом. Женщина выглядела расстроенной, и я бы отдал что угодно за возможность узнать, что он ей сказал, от чего она так расстроилась. Вдруг через пару минут дверь открылась, и критик вышел из дома, прошел к калитке и направился в поселок. Я стоял посреди сада совершенно неподвижно, и по какой-то загадочной причине он меня не заметил. Когда критик исчез за пригорком, я подошел ближе к дому, чтобы лучше рассмотреть женщину. Недели подглядывания добавили мне дерзости, и я оказался всего в паре метров от окна. Вдруг женщина сделала три шага прямо к окну, обхватила лицо ладонями и прижала их к стеклу. Она смотрела прямо на меня. Я окаменел. Вот черт, подумал я. Это конец! Я стоял совершенно неподвижно и надеялся на ту же удачу, которая несколькими минутами ранее пронесла мимо меня критика. Но я уже встретился взглядом с женщиной, и по выражению ее лица я сразу понял, что она меня заметила и что я ее напугал. И все же мы оба оставались недвижимы. Краем глаза я видел, как вокруг меня кружится несколько снежинок. Сосны стояли совершенно неподвижно. Я медленно повернулся и пошел к калитке. Но почти дойдя до нее, я услышал, как открылась дверь дома. Я обернулся. На пороге стояла женщина.

– Подождите! – крикнула она.

Наши глаза встретились снова. Женщина зябко скрестила руки на груди.

– Вы ведь писатель, да? – спросила она.

– Писатель? – переспросил я.

По какой-то причине я мог представить себе только французского писателя из книжного шкафа критика.

– Да, писатель! Автор рукописи.

– Да, это я.

– Я знаю, что произошло с вашим романом! Он сгорел, и сожгла его я!

Я стоял под снегом в нескольких метрах от дома Калисто Рондаса, уставившись на женщину в дверях.

– Что? – спросил я и подошел поближе. – Вы говорите, что рукопись сгорела, и это вы ее сожгли?

Я еще немного приблизился к дому.

– Мне очень жаль, – сказала она на своем странном диалекте. – Мне ужасно жаль. Если хотите отомстить, мстите. Я ждала вас и вашей мести. Так что давайте уже, и будем квиты.

Я стоял и смотрел на нее, и вокруг нас все как будто смолкло. Как будто сосны теперь стояли еще более неподвижно, а море промерзло до дна и все остановилось посреди зимы.

– Почему не слышно моря? – пробормотал я себе под нос.

– Что вы сказали?

– Что очень темно.

Женщина испуганно смотрела на меня, как будто подозревала, что я сумасшедший.

– Вы мне угрожаете? – спросила она.

Я не знал, что ответить. Угрожал ли я ей?

– Нет, – сказал я. – Думаю, нет.

– Хотите отомстить? Тогда идите сюда. Идите и мстите за свою проклятую рукопись! Идите. Я жду.

Голос ее звучал испуганно, как сдавливаемый крик. Я увидел, что она вот-вот заплачет.

– Погодите, – сказал я и направился к ней. – Не плачьте.

– Я не плачу.

– Пока нет. Но вот-вот расплачетесь.

– Да плевать.

Я был уже совсем близко от нее. Она сжимала челюсти, и ее ненакрашенное лицо выглядело бледным от напряжения. Она готовится, подумал я. К чему? Я не знал, но казалось, что она готова ко всему.

– Погодите, погодите, – начал я. – Почему вы сожгли рукопись?

– Чтобы отомстить Калисто.

– Вот как. Понятно.

– Я боялась, что вы придете. А теперь думаю, это прекрасно, что вы наконец пришли. Теперь мы можем покончить со всем.

Да, именно, подумал я. Именно. Мы можем со всем покончить. Я прислушался, не кипит ли внутри меня злоба, поискал суровые слова, которые мог бы сказать. Человек, едва умеющий читать, бросил мою рукопись в огонь. Там, где жгут книги, в конце концов начинают жечь людей, хотел я ей сказать. Вы хоть понимаете, что такое написать книгу? Вы как будто сожгли моего ребенка. Но как я ни искал, злости в себе я не находил. Не было никаких суровых слов, никакого гнева, не ощущалось даже никакой нехватки слов. Зато по телу начало растекаться тепло, словно то, что она сделала, не ранило меня, а странным образом неожиданно подарило покой.

– Думаю, мне пора забыть об этой рукописи, – сказал я. – Она превратилась в нечто иное. Вероятно, все идет так, как должно идти.

Я снова услышал вдалеке шум моря. И пошел к калитке. Подойдя к ограде, я обернулся и посмотрел на женщину. Она по-прежнему стояла в дверях. Мне захотелось вернуться и сказать ей что-то, но я сдержался. Закрыв за собой калитку, я направился к машине.

– Вы на машине? – крикнула женщина.

– Конечно!

– Можете отвезти меня на вокзал?

Пока мы ехали до Центрального вокзала, мы начали совсем другое путешествие, о котором я, возможно, расскажу тебе как-нибудь в другой раз. А теперь мой вопрос к тебе: могу ли я в обмен на деньги, которые я тебе дам, провести у тебя какое-то время, чтобы заново написать «Любовников-полиглотов»? Думаю, сейчас я мог бы написать совсем другую книгу. И я мог бы взять на себя решение каких-то практических вопросов. Я не настолько стар, чтобы не суметь помочь, если понадобится. Что скажешь? Напиши мне мейл. Если ты согласишься, я завтра куплю билеты.

Преданный тебе,

Макс Ламас

* * *

Закончив чтение, я сложила письмо. Моя спаленка утопала в вечернем свете, лившемся в окно. Я убрала листки в конверт. Я предвкушала, как поеду обратно в Рим, чтобы забрать из своей маленькой квартиры мебель и зеркала, как они, наконец-то, освободятся от тесноты. Я предвкушала, как комнаты дома наполнятся моими семейными вещами, как все снова вернется на свои места. Я предвкушала, как Макс Ламас и его подруга с волосами мышиного цвета будут ходить по этим комнатам, а потом гулять по полям, когда станет прохладно.

Или нет. Женщина с волосами мышиного цвета будет ходить на вечерние прогулки одна. Или со мной. Макс Ламас будет сидеть за столом в саду, и перед ним будет лежать бумага и ручка. До нас будет доноситься шелест деревьев у ручья и стрекотание кузнечиков с окрестных полей. Потом Макс возьмет в руки ручку, снимет колпачок, несколько секунд посмотрит в никуда, а потом поднесет ее к бумаге и начнет писать.

Мой взгляд упал на зеркало, в котором за покрытой патиной и пятнами поверхностью отражалась я сама, сидящая за письменным столом.

Марко Девоти, подумала я. Где он теперь живет? В Падуе? Или Болонье?

Примечания

1

Фраза приписана Кингу, на самом деле это цитата из книги «Stephen King: America’s Storyteller» by Tony Magistrale – Здесь и далее прим. перев.

2

Женская херня (англ.).

3

Женская херня против настоящей драки (англ.).

4

Для мужчин пенис – не столько дар, сколько проклятие. (англ.)

5

Перевод Ю. Антоновского.

6

«Уверяю вас, мадам, если бы кто-то оживил сердце, лежащее на блюде, оно бы произнесло “любовь” и дернулось, как отрезанная лягушачья лапка». Цитата из романа «Nightwood» («Ночной лес»).

7

Мимоходом, кстати (фр.).

8

Куда нам идти, сеньор, скажите нам, куда нам идти, и что же она будет делать без нас? (исп.)

Content

Вульфф Лина
Любовники-полиглоты

I. Эллинор

II. Макс

III. Лукреция

Примечания