Бульвер-Литтон Эдвард Джордж

Пьесы

Редакционная коллегия: А. АНИКСТ, Г. ГОЯН, А. ДЫМШИЦ, А. КАРАГАНОВ. [С. МОКУЛЬСКИЙ], Б. РОСТОЦКИЙ, А. СМИРНОВ, Е. СУРКОВ

THE DRAMATIC WORKS OF EDWARD BULWER LYTTON

Бульвер Литтон — драматург

Среди имен английских драматургов девятнадцатого века имя Эдварда Джорджа Бульвера Литтона (1803–1873) занимает самое видное место. Перелистывая старые английские, французские и русские журналы, трудно не напасть на рецензии о его пьесах. Не было-англичанина или иностранца, приехавшего в Лондон, который не счел бы своим долгом посмотреть новую пьесу Бульвера. Им восхищались или ругали его, но он всегда оставался в центре внимания. Время обнаружило недостатки драм Бульвера, как и недостатки его романов. Но то же время рождает к нему новый интерес. Творчество Бульвера — достояние истории. И нам следует выслушать этого свидетеля своей эпохи — небеспристрастного, но талантливого, жившего интересами своего дня.

* * *

Бульвер принадлежал к одной из родовитейших семей Англии. Предки его отца владели землями в графстве Норфольк со времен нормандского завоевания, и в семье никогда не забывали об этом.

Менее всех склонен был забывать о своем происхождении отец Эдварда. Этот генерал из деревенских сквайров, богатырского сложения, с зычным голосом, «охрипшим на плацу, мужицким лицом и мужицкими манерами, всю жизнь мучился от неудовлетворенного честолюбия. В семье не признавали его ума, а когда он попробовал утвердить свой авторитет перед женой тем же испытанным методом, каким на смотру приводил к послушанию неисправного солдата, она воспылала к нему ненавистью, которую перенесла отчасти и на двух своих старших сыновей. Чин генерал-майора, с которым пришлось выйти в отставку, казался ему жалкой подачкой человека такого происхождения, таких заслуг и таких личных достоинств. К тому же он не имел титула.

Выйдя в отставку, генерал решил заняться своим поместьем. Создав на своих землях образцовое хозяйство, он надеялся разбогатеть и прославиться, а это был прямой путь к званию пэра Англии. Он вложил в хозяйство все, чем располагал. Но затраты не окупились. Генерал умер, оставив своим детям пачку счетов и закладных.

Мать Бульвера происходила из семьи менее родовитой, может быть, но зато просвещенной и утонченной. Отец ее был знаменитый книжник, первый в Лондоне знаток латыни, мало кому уступавший также в греческом и восточных языках, человек невероятной начитанности и эрудиции.

После того как дочь его овдовела, старик Литтон купил ей дом в Лондоне и вызвался следить за образованием ее младшего сына. Позаняться как следует с внуком он, впрочем, не успел. Книжник умер еще до того, как мальчику пришла пора идти в школу.

Эдвард узнал о смерти деда, когда перед их домом остановилось несколько подвод с книгами. Полки домашней библиотеки заполнились произведениями классиков восемнадцатого века, рыцарскими романами, учеными трудами на греческом, арабском и древнееврейском языках, книгами Вольтера и богословскими сочинениями, трудами французских просветителей и трактатами о способах обнаружения ведьм. Это было настоящее богатство для мальчика, успевшего уже заразиться от деда любовью к чтению.

Мальчик рос избалованным сыном богатой, властной и гордой вдовы. Его она любила. Он не успел подвергнуться влиянию отца, он даже не знал его. Эдвард больше походил на ее семью. У него были блестящие, обнаружившиеся в самом юном возрасте способности к языкам, врожденное изящество манер, и если он чем и смахивал на покойного генерала, так только статной фигурой и удивительной легкостью, с которой перенял искусство верховой езды и приемы кулачного боя. Мальчик и сам понимал, что одарен и красив, что им гордятся, но знал и то, каким непреклонным характером обладает его мать. И он рос самоуверенным и робким, убежденным в своем превосходстве и не знающим, как других заставить в это поверить. Два раза он убегал из школ и со слезами рассказывал матери, что остальные дети „совсем другие“ и потому не любят и оскорбляют его. В конце концов готовить его в университет было поручено частному наставнику.

Уже в юные годы он был убежден, что станет писателем. До поступления в университет он написал поэму в подражание Байрону и вместе с другими своими стихами издал ее на средства матери. В 1823 году, находясь на втором курсе Кембриджского университета, Бульвер издал новый сборник стихов, а в 1825 году получил университетскую награду за поэму „Скульптура“. Он пробовал себя и в прозе и еще в университете сделал много набросков для своих будущих произведений.

Наступили последние университетские каникулы Бульвера. Переодевшись в платье попроще и положив в котомку томик Эврипида, он двинулся пешком в Шотландию. Предполагалось расширить свои знания о стране, обогатиться внутренне общением с людьми, закалить свое мужество в опасных приключениях. Чуть ли не каждый из героев романа восемнадцатого века совершил такое путешествие. Его проделал и Том Джонс, и Джозеф Эндрус, и Перегрин Пикль. Правда, они шли с пустыми карманами, и не праздность, а нужда гнала их в путь. Разница была и в том, что за минувшие три четверти века приключения перестали быть уделом всякого путешествующего по большой дороге. По пути к границам Шотландии Бульвер лишь однажды имел возможность испытать свое мужество. На околице большого села он повстречал человека, который посоветовал ему остановиться у его друга-трактирщика. В селе, сказал он, есть еще один человек, сдающий комнаты, но у того останавливаться не стоит — это известный грабитель и убийца. Буль-вер, разумеется, тотчас отправился к известному грабителю и убийце, который встретил его как родного и долго проклинал трактирщика, отбивающего у него постояльцев.

Больше он никогда не бродяжил по родной стране — ни для собственного удовольствия, ни из нужды. Отныне только кареты с гербами — все более богатые кареты со все более знатными гербами — провозили его по поселкам и трактам. Даже в тот сравнительно недолгий период, когда мать, недовольная его женитьбой на светской авантюристке, отказала ему в поддержке и он вынужден был зарабатывать только литературным трудом, Бульвер не изменил образа жизни, подобающего аристократу. И, может быть, поэтому он так надолго запомнил свое юношеское путешествие. Его герои не раз пройдут тот путь, который некогда проделал их автор. Но запомнил он свое путешествие таким, каким оно представлялось ему еще до того, как он вышел за шлагбаум на заставе Кембриджа. Он увидел только то, что увидели его литературные предшественники. Он не заметил ничего из того, что позже увидел Давид Копперфильд, что пришлось узнать крошке Нелл, когда лавка древностей были продана долги и они с дедушкой пошли по дорогам Англии. Булвер знал, разумеется, и о крестьянских волнениях, с трудом усмиренных в 1830 году и снова вспыхнувших в сороковые годы, знал о тяжелом положении рабочего класса и о все усиливавшихся требованиях избирательной реформы. Он все знал и почти обо всем сумел высказать свое мнение — иногда в публицистической книге, иногда с трибуны парламента или на избирательном митинге, а иной раз уже устами своих героев. Но большие сферы жизни были исключены из его реального человеческого опыта. И он слишком часто шел не от жизни к тенденции, а от тенденции, уловленной разумом политика, к жизни.

Литература была главным делом Бульвера. Он работал не щадя себя, забывая об отдыхе, пренебрегая здоровьем. Однажды он заболел от переутомления и предпринял, по совету врачей, заграничную поездку. Эту поездку Бульвер тоже использовал, чтобы собрать материал для нового романа. Он очень ревниво относился к своей литературной славе. Этот добрый и отзывчивый человек яростно ненавидел критиков, отказывавших ему в праве на успех у искушенного читателя. Но была еще одна сфера, ради успеха в которой он был готов, во всяком случае на время, отказаться даже от писательства.

Бульвер мечтал стать политическим деятелем. Когда его браг Генри выставил в 1830 году свою кандидатуру от либеральной партии на дополнительных парламентских выборах, он принялся умолять его, чтобы тот уступил ему право баллотироваться в парламент. Он ведь знал, что Генри совсем не влечет политическая карьера. Так оно и было, но и уступать брату свое место для Генри не составляло никакого расчета. Он предпочел снять свою кандидатуру за взятку, полученную от консерваторов. Произошел скандал. Лорд Гленгол выступил со статьей, в которой писал, что такого цинизма Англия не знала за всю далеко не безупречную историю парламентских выборов. Здесь продавались уже не голоса, а сам кандидат.

Эдвард рьяно кинулся На защиту брата и даже заставил извиниться лорда Гленгола. Неизвестно, что сыграло здесь большую роль — полемический дар младшего Бульвера или его слава первоклассного боксера и фехтовальщика, но, во всяком случае, репутация Генри была восстановлена. Да и сам Эдвард приобрел некоторый политический вес — он ведь защищал не только честь семьи, но и честь партии, скомпрометированной продажностью своего кандидата. Определенное политическое реноме придали Бульверу и опубликованные им к тому времени романы, посвященные в значительном своей части критическому изображению светских нравов. В самом известном из них, „Пелэме“, Бульвер резко выступил против тех, кто утверждал, что как бы страшны ни были бедствия народа — никогда они не будут облегчены за счет какой-либо из деспотических привилегий аристократии». В период подготовки парламентской реформы, когда общественное мнение было возбуждено против аристократии, подобного рода произведения расхватывались публикой, в них часто вычитывали идеи гораздо более радикальные, чем предполагал автор. Поэтому, выставив свою кандидатуру на парламентских выборах 1831 года, Бульвер без большого труда вошел в палату общин как либерал и сторонник избирательной реформы.

Бульвер был достаточно активным членом своей партии. Он выступил с целым рядом политических памфлетов, наиболее известный из которых — «Письмо бывшему министру относительно настоящего-кризиса» (1834) — вышел двадцатью изданиями. В этом памфлете Бульвер объявлял антиконституционными действия короля, распустившего либеральный кабинет.

Значительная часть парламентской деятельности Бульвера касалась вопросов литературы и театра. Английские писатели и драматурги нашли в лице Бульвера очень последовательного и настойчивого защитника. Он всю жизнь боролся за приемлемое для писателей авторское право, за снятие налогов с литературы и периодической печати. Когда стал вопрос об организации в Англии литературного фонда, он немедленно внес на это дело значительную сумму денег, уступил безвозмездно часть своей земли на постройку трех домов для престарелых литераторов и сам финансировал это строительство. Совместно с Диккенсом он провел и большую часть организационной работы. В среде английских писателей всегда высоко ценилось доброжелательство Бульвера к младшим представителям своей профессии, его готовность принять участие во всяком деле, которое помогло бы улучшить положение литераторов и поднять их престиж в обществе.

В 1841 году Бульвер отказался от своего места в парламенте, чтобы, как он говорил, целиком отдаться литературе. Одиннадцать лет спустя, в 1852 году, он, однако, снова вошел в палату общин, на сей раз от консерваторов. И этой партии он тоже служил верой и правдой. Он дважды выступал с парламентскими речами против-проектов новых избирательных реформ, заявляя, что расширение рабочего представительства в парламенте подорвет существующие институты. Он утверждал теперь, что только власть аристократии обеспечит расцвет страны, свободу и благосостояние народа. Парижская коммуна невероятно напугала Бульвера. Он немедленно принялся за огромный роман «Парижане» (роман этот в неоконченной виде был опубликован уже после его смерти), в котором содержалось, пожалуй, не меньше проклятий по адресу английских рабочих, чем по адресу французских коммунаров. Работая над этим романом, Бульвер хотел, чтобы правящие классы Англии извлекли должный урок из случившегося в соседней стране. Буржуа, заявляет он, взяли слишком много власти. Своей кичливостью и нуворишеством, своим меркантилизмом они вызвали раздражение народа, а своей нелепой тягой к демократическим институтам привели народ в движение и дали ему возможность организоваться. Когда французские буржуа поняли, что народ опасен для них не менее, чем для аристократов, было уже поздно. И поэтому сейчас английской буржуазии следует вернуть значительную часть власти тому классу, который обладает наследственной привычкой к управлению, достаточными духовными ценностями и достаточным воспитанием, чтобы вызвать в народе уважение и тем самым обеспечить — в интересах той же буржуазии — должный порядок в стране.

Новая партия дала Бульверу больше, чем прежняя. Получив после смерти матери дедовское поместье и капитал (с этого времени он, согласно обычаю, стал именоваться Бульвер Литтон — по отцу и по человеку, оставившему ему наследство), он был возведен в звание баронета, а в 1858 году, вскоре после восстания сипаев в Индии, принял должность министра колоний в консервативном кабинете лорда Дерби. Один из городов Британской Колумбии, основанный в период его пребывания на министерском посту, был назван его именем. В 1866 году он стал пэром Англии — членом палаты лордов. С этого времени он отошел от активной политической деятельности:

Английские историки литературы не раз обвиняли Бульвера в политическом карьеризме. За примерами далеко ходить не приходилось. Бульверу припоминали и то, как он вошел в парламент, и его измену своей партии. Вряд ли можно спорить и против сложившегося у современников мнения о Бульвере. как о человеке крайне тщеславном, готовом многим пожертвовать ради того, чтоб всегда быть в центре внимания, считаться «светским львом», всегда видеть свое имя на страницах газет и парламентских отчетов, лучше всего с прибавлением слова «сэр», а затем «лорд». Подобными личными качествами Бульвера, говорят историки литературы, и объясняется быстрая трансформация молодого аристократа в радикала, а затем радикала в заядлого консерватора.

И все же биография Бульвера не была биографией политического карьериста. Эволюция, проделанная Бульвером, вполне совпадала с эволюцией определенной части правящих классов страны. К тому же она не была так велика, как может показаться с первого взгляда.

Бульвер отнюдь не был готов служить кому угодно. Он всегда — и в качестве либерала и в качестве консерватора — служил интересам своего класса, как справедливо отметил известный историк общественной мысли в Англии Лесли Стивен в своем очерке о Бульвере. Но Бульвер был чрезвычайно умным политиком, с большим кругозором и проницательностью. За декларациями партий он умел видеть их истинные цели. Он всегда очень трезво оценивал положение в стране, и действовал по внутреннему убеждению — соответственно обстоятельствам.

Период от окончания наполеоновских войн до Парижской Коммуны был самым горячим временем утверждения капиталистического господства в Англии. Промышленный переворот повлек за собой огромное усиление буржуазии. Новый класс, так стремительно поднявшийся в экономической жизни страны, требовал и большей доли политического пирога. Его не удовлетворяло теперь положение, сложившееся в восемнадцатом веке, когда буржуазия передоверяла свое представительство в парламенте той части аристократии, которая была в какой-то степени втянута в буржуазное предпринимательство.

Широкое недовольство в стране сильно поднимало шансы буржуазии. Ей было на кого опереться, чтобы вырвать власть из рук аристократов. Лозунгом радикалов было «наибольшее счастье наибольшего количества людей». Их действительной исторической задачей — использовать народ в своих интересах.

Бульвер, как это явствует из его переписки и творчества, хорошо понимал неотвратимость общественных перемен. И еще лучше понимал он силу народного недовольства. Он был живым олицетворением той политики компромисса и политического маневра, которая в самые трудные для правящих классов Англии времена помогала им удерживать власть в своих руках. В период подготовки и осуществления парламентской реформы Бульвер с удивительной для его возраста прозорливостью понял, в чем заключается наиболее дальновидная и безопасная политическая линия для правящих классов. Она в том, считал Бульвер, чтобы передать власть той их части, которая не пришла еще в конфликт с народом, а, напротив, изображает из себя борца за общенациональное дело.

После второго периода чартизма, который Бульвер опасливо переждал вдали от парламентской трибуны (осторожностью Бульвера-политика и объяснялось его желание целиком посвятить себя литературе), позиция Бульвера изменилась, хотя тактика осталась прежней. Теперь уже буржуазия была главным врагом народных масс, и Бульвер предложил снова перекинуть власть из одной руки правящих классов в другую. На этот раз, однако, Бульвер уже не поспел в ногу со временем. План его был утопичен, и буржуазия сумела укрепить свое положение без помощи аристократов. В Англии была проведена новая парламентская реформа в пользу определенных слоев мелкой буржуазии и рабочей аристократии. Политическая линия Бульвера оказалась битой, и он, как всегда, сохраняя достоинство, отошел от политики.

Народная точка зрения на события эпохи не нашла отражения в творчестве Бульвера. Он не сумел подняться до таких вершин реализма, как его современники Диккенс и Теккерей. Но кое в чем он все же был относительно близок им. Бульвер видел всю широту проблем, вставших перед Англией средних десятилетий девятнадцатого века, и по-своему разрушал то представление о «викторианской Англии», как стране, не знающей социальных конфликтов, которое по сей день пытаются насадить реакционеры. Бульвер критиковал правящие классы своей страны с их же позиций. Это повлекло за собой компромиссность его творчества. Но и в этой критике быломного умного, нелицеприятного, злого.

Бульвер пережил и всех своих литературных соперников и всех: своих критиков ранних лет. Он был известен к тому времени далеко за пределами Англии. Первое собрание его романов вышло уже в 1840 году, а в 1854 году закончилось начатое двумя годами раньше пятитомное издание «Поэтических и драматических сочинений». Произведения его переиздавались в Англии и переводились на иностранные языки французский, испанский, немецкий, русский. Он имел почет, положение, большой достаток. Это была ничем не омраченная старость. Эдвард Джордж Бульвер Литтон, лорд Литтон, баронет Литтон Небуортский умер 18 января 1873 года.

Последним, опубликованным при его жизни произведением был фантастический роман «Грядущая раса». Современный порядок далек от совершенства, писал Бульвер. И он не вечен. Человечество когда-нибудь придет к идеальному обществу, в котором не будет противоречий и несправедливости, голода и страданий. Нравы и условия жизни современных людей будут представляться настоящим варварством. Но ему, Бульверу, теперешний варварский век все-таки милее.

Мир добродетели будет веком посредственности: исчезнут пороки, но исчезнут и душевные порывы. Мир перестанет быть театром — тем театром, в котором льются настоящие слезы и настоящая кровь. Актеры выгадают. Но что выгадает праздный зритель? Ему некуда будет деваться от скуки!

* * *

В истории английской драмы Бульвер занимает значительно большее место, чем в истории английского романа. Без него нельзя составить себе представление об английской драматургии девятнадцатого века. Не стоит, конечно, сравнивать Бульвера с корифеями английской драмы других веков, но для своего времени он был единственным талантливым и близким, к большой литературе писателем, чьи драмы регулярно ставились на профессиональной сцене и имели длительный успех.

Английская драма девятнадцатого века находилась в тяжелом положении. Вплоть до театральной реформы 1843 года только два театра в Лондоне имели право ставить так называемую «правильную драму». Остальные должны были довольствоваться музыкальными представлениями, пантомимами или фарсами. Но значение одного из двух монопольных театров, Дрюри-Лейна, очень упало после ухода Эдмунда Кина, и его руководство, ревниво оберегая свою монополию и в то же время желая привлечь зрителя, все чаще обращалось к репертуару малых развлекательных театриков. По существу, поставить новую серьезную пьесу в тридцатые — начале сороковых годов можно было лишь на сцене второго монопольного театра — Ковент-Гардена или, когда кончался его сезон, силами тех же актеров на сцене Хеймаркета.

Положение не улучшилось и после отмены театральной монополии. Кадры актеров, прошедших школу серьезной драмы, оставались невелики, цензура не была отменена, традиция драмы — прервана.

К тому же зритель был уже приучен к водевилю, фарсу, зрелищам полуциркового характера, и изменить его вкус оказывалось совсем непросто — ведь малые жанры, пусть очень плоско, пусть примитивно, пусть зубоскальски, но все же достаточно быстро откликались на события современной жизни, изображали современные типажи, в них то и дело мелькали всем понятные намеки на то, о чем еще вчера говорил весь Лондон. Да и в этом жанре были свои достаточно высокие образцы, отличавшиеся неподдельным остроумием, артистичностью, чувством сюжета.

Сделать современную драматургию драматургией больших чувств и страстей, ставить перед зрителями значительные проблемы — это была благородная задача. Ее призвана была решить современная «поэтическая драма», которую всячески стремился насаждать в руководимом им театре Ковент-Гарден крупнейший английский актер этого времени Вильям Макреди. «Поэтическая драма», шедшая на сцене, однако, оказалась неспособной выполнить такую задачу. Это было не случайно. Авторы подобных произведений пытались решать моральные проблемы в отрыве от современных общественных вопросов и современного материала, и их пьесы неизбежно приобретали эпигонский характер, оказывались велеречивы, сентиментальны.

Бульвер избрал иной путь. Правда, первая его пьеса была написана в манере «поэтической драмы», но ее провал очень быстро отрезвил драматурга. В дальнейшем он обратился к мелодраме — сначала к «романтической», а затем и к «реалистической». В Англии через мелодраму осуществился в известной степени переход от драматических форм прежних веков к драматической манере двадцатого века, и Бульвер был один из немногих английских драматургов, которые способствовали такому переходу. Бульвер заставил мелодраматические эффекты служить целям характеристики современной жизни. Его драматургия, по существу, заняла срединное положение между развлекательными жанрами и «поэтической драмой». Современная тема, а затем, после перехода Бульвера к «реалистической» мелодраме, и материал придали жизненность избранной им форме. Писательский опыт Бульвера сообщил ей литературные достоинства, которых не знали, за редким исключением, развлекательные жанры.

Разумеется, мелодрама все же оставалась мелодрамой. Возникнув в период предромантизма, она шла тогда в русле ведущих художественных течений века, но по мере формирования настоящего высокого романтизма, а затем и угасания этого направления она все больше выражала снижение художественных и общественных задач, стоявших перед писателем, снижение романтического порыва. Но эта сторона мелодрамы не отталкивала Бульвера. «Проповедь добрых чувств», которую он обращал к правящим классам своей страны, была вполне возможна и в рамках мелодрамы. Добиваться же кардинальных общественных перемен меньше всего входило в намерения Буль-вера. Избранный им компромиссный художественный жанр совершенно соответствовал его идеологии политического компромисса.

Половинчатыми были и результаты драматической деятельности Бульвера. Ему не удалось до конца решить задачу, стоявшую перед серьезной драмой того периода, но он, во всяком случае, более других сумел сделать свою драматургию «созвучной» современности, привлечь к ней зрителя, завоевать успех.

Драматические произведения Бульвера были подготовлены его работой в повествовательном жанре. Сын Бульвера, разбирая оставшиеся после отца рукописи, обнаружил, что некоторые свои романы тот набрасывал первоначально в форме пьес. Крепкая драматическая основа его повествовательных произведений дала впоследствии возможность переделать иные из них для сцены. В годы, когда молодой советский театр искал темы, «созвучные» революции, был дважды инсценирован роман Бульвера «Кола ди Риенци». Еще при жизни Бульвера по его роману «Поль Клиффорд» было сделано во Франции несколько инсценировок. Существуют сведения, что одна из них, под названием «Вор Клиффорд», была показана на французском языке в Петербурге.

Сам Бульвер мечтал работать для театра. Долгое время эти мечты оставались для него столь же тщетными, как и для других английских романистов. В конце двадцатых или в самом начале тридцатых годов Бульвер написал драму о смерти Кромвеля, но так мало, видно, надеялся увидеть ее на сцене, что даже не сберег рукописи, от которой у него к 1834 году оставались только разрозненные куски. Попасть на сцену ему помогла дружба с известным актером.

31 октября 1834 года Бульвер встретил на званом обеде Виль яма Макреди. «Бульвер… мне очень понравился… — записал в своем дневнике Макреди. — Он оказался в точности таким, каким описывал мне его Шейл, — чрезвычайно приятным в обращении и, разумеется, очень умным… Я убеждал его написать пьесу».

С этого дня начинается долголетняя дружба Бульвера и Макреди, столько давшая и драматургу и актеру. Макреди очень помог Бульверу своими советами. Он сам, в свою очередь, был обязан Бульверу некоторыми своими удачными ролями. Бульвер был председателем прощального обеда, устроенного по случаю ухода Макреди со сцены, и после его речи в честь Макреди была произнесена речь в честь Бульвера. О них привыкли говорить вместе — и не только потому, что часто встречали вдвоем, но и потому, что их имена не раз стояли рядом на театральных афишах.

Уже в первую встречу Бульвер рассказал Макреди, что думал заняться драматургией, и тот попросил его восстановить «Кромвеля». 12 августа 1836 года Бульвер вручил Макреди свою драму. Но они с Макреди разошлись во взглядах, и месяц спустя разговоры о возможности поставить «Кромвеля» прекратились. Когда Макреди через много лет снова захотел выступить в роли Кромвеля, он обратился к другому драматургу.

Первая неудача не обескуражила Бульвера, тем более что он мог предвидеть ее. Макреди был глубоко убежден, что «искусство и литература находятся вне политики», а в пьесе о вожде английской революции очень трудно было не говорить о политике. Может быть, поэтому, восстанавливая «Кромвеля», Бульвер одновременно начал трагедию в стихах «Герцогиня де Лавальер». Этот опыт Бульвера в области «поэтической драмы» больше отвечал задаче, которую ставил перед собой Макреди: «пробудить от сна дух поэзии, который своим влиянием поднимет, облагородит и украсит нашу выродившуюся драму». Бульвер сумел, однако, исторический сюжет своей пьесы использовать для того, чтобы высказаться по вопросам политики.

Для Бульвера, как и для многих других писателей периода романтизма, представляло немалый самостоятельный интерес изобразить другую страну и эпоху. Но подлинная задача Бульвера состояла в том, чтобы, не погрешив против исторической правды, найти в прошлом проблемы, интересные для современности.

Действие пьесы происходит в годы царствования Людовика XIV. Но Бульвер за пышностью двора «короля Солнца» умеет разглядеть будущее французской монархии. Народ заплатил за победы Людовика миллионами солдат, за его Версаль — годами лихолетья. И герой Бульвера маркиз де Брагелон предупреждает придворных, что «народ подобен воздуху — его не замечаешь, пока не разразился ураган».

В этом был заключен серьезный намек. В памяти автора, как и в памяти его зрителей, еще жива была атмосфера двадцатых годов, когда Англия, истощенная войнами, стояла на грани экономической катастрофы. Разговоры о тяжелом положении страны Бульвер слышал, тогда в салонах и бальных залах, где дамы затмевали друг друга блеском бриллиантов и на карточный стол пачками бросались банковские билеты. А потом в салонах начали говорить уже об опасности народных волнений и о том, что аристократам придется поступиться частью своих привилегий, дабы не потерять все. И Буль-вер примером другой страны сурово укоряет своих современников-аристократов, которые в погоне за суетными удовольствиями забыли назначение своего класса. Оно состоит, по Бульверу, в том, чтобы аристократы, как в феодальные времена, были духовными руководителями и благодетелями народа и помнили, что «совесть — высший из духовных пастырей». Эту истину и должны были иллюстрировать добродетельные, но совершенно безликие герои пьесы — де Лавальер и маркиз де Брагелон. Драматические события разворачивались на протяжении первых трех действий. Здесь Бульвер порою силен, критикуя развращенность двора. Четвертое и пятое действия посвящены славословию добродетели. И чем более пышные речи во славу добродетели произносили герои Бульвера, тем больше падал драматический пафос пьесы.

4 января 1837 года состоялась премьера. Она прошла с успехом. Но, когда публику премьеры сменил обычный зритель, пьеса сошла со сцены. Удивляться этому не приходилось. «Герцогиню де Лавальер» только с очень большой натяжкой можно было назвать драматическим произведением. Скорее это была «драма для чтения».

Однако уже следующая пьеса Бульвера, «Лионская красавица», принадлежит к лучшим образцам английской драматической литературы девятнадцатого века. В репертуаре Макреди она удержалась с 15 февраля 1838 года до конца 1841 года, а на английской сцене — более сорока лет. Еще в 1879 году в роли Клода Мельнота выступал Генри Ирвинг.

Успех пьесы определился очень быстро. Бульвер, памятуя неудачу с «Герцогиней де Лавальер», решил вначале скрыть свое авторство, но уже неделю спустя после премьеры заявил Макреди, что предоставляет ему, когда только будет удобно, объявить фамилию автора. Макреди получал письма от почитательниц, грозивших покончить самоубийством, если он не воспылает в жизни тем чувством, которое так проникновенно изобразил на сцене в роли Клода Мель-нота. Два раза приходила на спектакли королева, окруженная сонмом придворных. Это был самый большой успех Макреди за много лет. Воздал должное исполнителю главной роли и драматург. Макреди незадолго перед тем сделался владельцем Ковент-Гардена, и Бульвер, желая его поддержать, вернул полученный гонорар, заявив, что «Лионская красавица» — его подарок Макреди.

В качестве фабулы Бульвер использовал старую сказку «Человек, который чинил кузнечные мехи» — о юноше, полюбившем девушку, стоявшую много выше него по общественному положению. Но если «Герцогиня де Лавальер», построенная, казалось бы, на действительных исторических фактах, отзывалась на каждом шагу театральной условностью, условный сюжет «Лионской красавицы» приобрел под пером Бульвера многие черты подлинной жизни.

В предисловии, предпосланном первому изданию, Бульвер писал, что он долго размышлял над. тем, к какой эпохе отнести действие пьесы. В конце концов он остановился на эпохе французской революции. «Я увидел, — пишет Бульвер, — что именно в период Республики события, о которых я хотел поведать читателю, становились наиболее вероятными, а возвышение моего героя — достаточно быстрым, чтобы послужить драматическому эффекту. Изображая эту эпоху, можно было добиться того, чтоб средства, необходимые для развертывания сюжета, начали одновременно служить для характеристики времени…».

Пьеса Бульвера должна была, впрочем, служить для характеристики времени, переживаемого Англией, не в меньшей мере, чем для характеристики послереволюционной Франции. Период после парламентской реформы в Англии был в какой-то мере адекватен периоду, пройденному Францией после 1789 года. И если Бульвер решает вопрос, поставленный эпохой, на французском, а не на английском материале, то потому, что во Франции поворот в сторону буржуазной демократии был круче, последствия его ощутимее, «сравнивание сословий», по словам Бульвера, шло быстрее.

Бульвер написал, по существу, мелодраматизированную историю Жюльена Сореля. Его герой, сын простого садовника, — один из тысяч талантливых разночинцев, поверивших, что сейчас все дороги открыты для всех, и сразу же убедившихся, как трудно безвестному бедняку выйти на любую из них. В душе героя должны были отразиться и возросшее чувство собственного достоинства, гордость бедняка, завоевавшего себе право именовать «гражданином» бывшего маркиза и сегодняшнего банкира и бесконечное тщеславие мещанина, любой ценой рвущегося к успеху. Борьба между этими двумя сторонами характера Клода Мельнота должна была, согласно замыслу автора, обусловить драматическую линию пьесы.

Однако мелодраматическая традиция во многом подчинила себе реалистическую концепцию пьесы.

Не жажда реальных жизненных успехов, а любовь к лионской красавице движет Клодом Мельнотом. Ради того, чтоб быть достойным Полины Дешапель, он стремится овладеть науками, искусствами и проникнуть в тайны светского обхождения. Ради того, чтоб быть достойным ее, он отправляется под знаменами генерала Бонапарта в итальянский поход и два года спустя получает чин полковника. И, конечно, лишь ради нее он ухитряется разбогатеть. Бульвер не тешит себя иллюзиями относительно происхождения капитала Мельнота. Но если герой и мародерствовал, так ведь тоже ради своего высокого и бескорыстного чувства. Только оскорбленная гордость, минутное смятение чувств заставляют его выдать себя за итальянского аристократа, чтобы добиться руки Полины. Раскаяние его тем сильнее, что он в глубине души всегда «помнил свое место», всегда понимал, что он не ровня богатым и знатным. И если в начале пьесы Клод борется за Полину, то в кульминационных сценах она борется за него. Право быть причисленным к власть имущим столько же даруется ему, сколько и завоевывается им самим.

В этом и состояла подлинная, воплотившаяся в образах действующих лиц и в движении сюжета концепция пьесы. «Лионская красавица» была в меру демократична — поскольку простолюдин, на стороне которого явное сочувствие автора, пробивается, в силу своих достоинств, к верхам общества; в меру консервативна — поскольку не последнее из этих достоинств — его законопослушание. Автор против аристократов, не имеющих ничего сказать в свою пользу, но он и против тех, кто желал бы покончить с этим классом. Он выдвигает новую, буржуазную концепцию аристократизма — аристократизма личных заслуг. «Есть что-то славное в наследственной привычке к власти, — заявляет он устами своего героя, — …но не в прошлое, а в будущее смотрит подлинная аристократия».

Следующая пьеса Бульвера, «Ришелье, или Заговор», — лучшая из написанных им. Впервые она была поставлена 7 марта 1839 года в Ковент-Гардене. Успех был огромный. Зрители стоя приветствовали Бульвера, когда он появился в ложе. Пять раз вызывали автора и исполнителей по окончании спектакля. Критика довольно сдержанно встретила эту пьесу. Ее успех относили в значительной степени за счет богатства постановки и сильного состава исполнителей — Ришелье играл Макреди, отца Жозефа — Фелпс, Юлию — Елена Фосит. Но время подтвердило достоинство пьесы Бульвера. Роль Ришелье продержалась в репертуаре Макреди до самого его ухода со сцены в 1851 году и не раз исполнялась им на гастролях. В дальнейшем в этой роли имели успех такие крупные актеры, как Фелпс. Ирвинг и Эдвин Бут.

В «Ришелье» Бульвер поднимается до подлинной романтической драмы. Образ Ришелье — самое крупное достижение Бульвера-драматурга. Бульвер, в отличие от Гюго («Марьон де Лорм»), сумел увидеть в Ришелье не только тирана, не только человека, беспощадного к врагам, коварного и решительного, но и подлинного борца против феодализма, «зодчего французской монархии и отца французской цивилизации». Ришелье подозрителен и тщеславен. За его, казалось бы, самыми человечными проявлениями всегда скрыт политический расчет. Но все это оправдано, поскольку он беспристрастен и справедлив, и действиями его руководит прежде всего любовь к Франции. Ришелье, по Бульверу, это живое олицетворение государственности и государственного мышления, которого так не хватает многим современным политическим деятелям. Бульвер напоминает им, что «только слава и народ бессмертны».

Шаг Бульвера от мелодрамы, в которой действие основывается, по терминологии того времени, главным образом на «домашнем интересе», к произведению хотя и не чуждому следов мелодрамы, по все же ставящему в прямой форме вопросы политики и истории, был настолько решительным, что в успех «Ришелье» не верил ни Макреди, ни сам автор. Чтобы заполнить брешь, которая образуется в репертуаре театра после ожидаемого провала «Ришелье», Бульвер принялся работать над новой пьесой «Норман, Родовое право, или Морской капитан». Здесь «домашний интерес» должен был определить весь сюжет. Но жизнь сыграла шутку и с Бульвером и с Макреди. «Ришелье» продержался на сцене более полувека. «Морской капитан», поставленный Макреди на сцене Хеймаркета 31 октября 1839 года, шел только два с половиной месяца и никогда больше не возобновлялся.

«Морской капитан» — пожалуй, самая эпигонская и искусственная пьеса Бульвера. В ней возобладала тяга Бульвера к велеречивости, к изображению абстрактных конфликтов добра и зла. Не внутренние задачи, а воля автора движет ее героями, и каждый раз, когда перед драматургом встает выбор между поступком, психологически оправданным, и поступком, никак не оправданным, он останавливается на последнем, ибо так эффектнее. Стремление бить на эффект, поражать на каждом шагу зрителя повлекло за собой и полный набор штампов кровавой мелодрамы.

Действие пьесы происходит в елизаветинской Англии. Старый скряга сэр Морис всеми силами стремится устранить тех, кто стоит Между ним и наследством леди Арондель. Ее старшего сына от первого брака, Нормана, он пытался утопить в море, но тот спасся и вернулся прославленным капитаном военного корабля. Сама леди Арондель желает скрыть от Нормана, что он ее сын, дабы Норман не стал претендовать на наследство, — предназначенное для любимого ею младшего сына — Перси. Братья оказываются еще и соперниками в любви. Но капитан благороден: сначала он спасает своего порочного брата от бандитов, а потом сжигает у него на глазах документ, подтверждающий происхождение капитана. Перси побеждён. «Моя дикая воли преклонилась перед его светлой душой», — заявляет он. Материнское чувство торжествует в груди леди Арондель, и счастливое семейство соединяется, сообщив под занавес зрителям, что «Подлинные сокровища» таятся в нашей душе.

Насмешкам критики над «Морским капитаном» не было конца. Небольшой успех пьесы — и тот относили целиком за счет игры актеров. Бульвер запретил ставить «Морского капитана», приостановил публикацию и немедленно принялся исправлять пьесу. Но чем более он втягивался в работу, тем более обнаруживал, сколь слабо его произведение. В конце концов Бульвер отложил «Морского капитана» и вернулся к нему лишь двадцать девять лет спустя. 3 октября 1868 года новый, основательно переделанный вариант «Морского капитана» был показан в театре Лицей под названием «Законный наследник». Сюжет пьесы разработан был на этот раз убедительней. И все же «Законный наследник», хорошо встреченный на премьере, в дальнейшем успеха не имел. Слишком уж старомодна была теперь пьеса Бульвера.

«Морским капитаном» кончается романтический цикл пьес Бульвера. Отныне преобладающим в его творчестве становится реалистическое влияние. Бульвер пытается нащупать пути к непосредственному изображению жизни.

Первой была написана в новой манере комедия «Деньги». Со дня премьеры, 8 декабря 1840 года, и вплоть до окончания своего ангажемента в Хеймаркете, 13 марта 1841 года, Макреди выступал только в роли Ивлина. Хотя Макреди выкинул все политически острые места пьесы, комедия все равно завоевала успех и вытеснила все другие спектакли сезона.

Перед зрителем развертывались картинки из жизни лондонского света, проходила целая галлерея светских бездельников, охотников за богатыми невестами. В «Деньгах» проявилась самая сильная сторона дарования Бульвера — его дар комической характеристики, который в свое время принес успех его роману «Пелэм». Но если прежде сатира Бульвера оказывалась иной раз несколько беспредметной, то теперь, построив сюжет своей пьесы на теме денег, драматург выявил основную силу, движущую поступками персонажей. Это и придало комедии законченность и целенаправленность. Это же помогло зрителям не заметить известной искусственности сюжета.

Макреди досталась самая неблагодарная роль во всей пьесе. Ивлин оказался не только наследником большого состояния усопшего мистера Мордаунта, но и наследником большого числа героев Бульвера, не знающих житейских искушений, живущих лишь духовным началом. Все попытки автора «приспособить» этот образ к атмосфере комедии повели только к тому, что характер Ивлина стал чрезвычайно непоследовательным. Этот персонаж высказывает горькие мысли об испорченности света, погрязшего в корыстолюбив; онже осуществляет интригу, достойную искушенного светского пройдохи; он же произносит заключительную реплику, гласящую, что, как ни говори, а без денег нет подлинного счастья.

Мораль пьесы компромиссна, слаба, беспомощна. Зло не в деньгах — зло в том, что они часто достаются нехорошим людям. Но талант Бульвера на сей раз победил его концепцию. Нарисованная им картина светских нравов говорила сама за себя.

Иначе сложилась судьба комедии «Мы не так плохи, как кажемся, или Различные стороны человеческого характера», поставленной 27 мая 1851 года любительской труппой «Бродячие актеры», которую возглавлял Диккенс. Сам Диккенс исполнял роль лорда Уилмота, Софтхеда играл один из популярнейших литераторов того времени, драматург и юморист Дуглас Джерральд, Хардмана — друг и биограф Диккенса, известный критик Джон Форстер, Смарта — Уилки Коллинз. Два года спустя, 12 февраля 1853 года, эта комедия была поставлена и на профессиональной сцене — в театре Хеймаркет.

Комедия «Мы не так плохи, как кажемся» была написана специально для «Бродячих актеров», с тем чтобы покрыть часть расходов на основание литературного фонда. Это отразилось отчасти на сюжете комедии. Одним из своих героев Бульвер сделал некоего большого поэта, голодавшего при жизни и похороненного после смерти в пантеоне английских литераторов — Уголке поэтов Вестминстерского аббатства. А в эпилоге Бульвер призвал зрителей, заполнявших зал во дворце герцога Девонширского, где впервые была представлена комедия, ценить писателей, пока они живы, и оказывать им поддержку.

Новая пьеса Бульвера восходит к английской комедии восемнадцатого века, причем «традиционность» автора может показаться, пожалуй, даже чрезмерной. Многие образы этой пьесы, а то и просто реплики, прямым путем перешли сюда из произведений Фаркера, Гольдсмита, Кольмана-старшего и других драматургов той поры. Сэр Джофри Торнсайд, например, удивительно напоминает во многом мистера Крокера из комедии Гольдсмита «Добрячок», а герцог Мидлсекский бесспорно сродни иным персонажам Конгрива и Фильдинга. В этом отношении комедия Бульвера не отличалась от большого числа комедий сороковых-пятидесятых годов. В период когда в английской литературе утверждались реалистические тенденции, драматурги обратились к ближайшей по времени эпохе расцвета реалистической комедии, черпая оттуда полной рукой. Самым известным произведением подобного рода была очень смешная и талантливая комедия Дайона Бусико «Столичные господа» (1841).

Но Бульвер оказался не только интерпретатором чужих находок. Некоторыми своими сторонами его пьеса предвещает позднейшие явления английской драматургии. Нельзя, узнав историю леди Торн-сайд, не подумать о том, что эта сюжетная линия послужила наметкой для пьесы Оскара Уайльда «Веер леди Уиндермир». Характер лорда Уилмота мог явиться основой для образа главного героя комедии Артура Пинеро «Веселый лорд Квекс». Да и всей своей атмосферой пьеса Бульвера тяготеет уже скорее к тому направлению в английской комедии конца века, которое было представлено именами Пинеро, Генри Артура Джонса и, в известной степени, Уайльда, нежели к драматургии предшествующего столетия.

Пьеса Бульвера была одним из явлений того переходного периода от драматургии восемнадцатого века к драматургии двадцатого века, о котором говорилось выше. Этапами этого перехода — самими по себе художественно неполноценными, но сыгравшими известную роль в эволюции стиля английской драматургии — были «романтическая» мелодрама, затем «реалистическая» мелодрама и частичный возврат к тенденциям просветительского реализма. Бульвер прошел через все эти этапы. И на каждом из них он вносил что-то свое. Попытку подобного рода предпринял он и на сей раз. Второе название пьесы — «Различные стороны человеческого характера» (буквально: «Много сторон в характере») — наиболее точно выражает эстетическую задачу, которую ставил себе Бульвер, работая над этим произведением. Он пытается уйти от известной односторонности в изображении человеческого характера, которую далеко не всегда удавалось преодолеть даже крупнейшим комедиографам восемнадцатого века.

Каждое дурное свойство того или иного персонажа влечет за собой, по мысли Бульвера, и хорошее. И если завязка комедии определяется столкновением героев в их «дурном качестве», то комедия приходит к благополучному концу потому, что в каждом из героев возобладали его лучшие человеческие черты. Бульвер явно рассчитывал придать таким способом психологическую глубину своей комедии, не погрешив вместе с тем против остроты сюжета. Первое Бульверу не удалось. Образы его героев оказались скорее противоречивыми, чем глубокими.

Причину своей неудачи объяснил, по существу, сам автор. «Как плохо мы знаем сердце человека, пока оно не возгорелось страстью!» — восклицает один из героев комедии. Да, это так. Но там, где нет настоящей борьбы, нет и настоящих страстей. А в пьесе Бульвера нет борьбы.

В комедии «Мы не так плохи, как кажемся» заключен самый горячий призыв к единству правящих классов, который когда-либо выходил из-под пера Бульвера. Мы не так плохи, как кажемся, когда мы вместе, — эта мораль, высказанная героями в заключение пьесы, определяет собой весь ее сюжет. Смешон герцог Мидлсекский, кичащийся своим титулом. Но ему как аристократу присуще исключительное чувство чести, способное облагородить общественную и политическую жизнь. Комичен купец Гудинаф Изи. Но он замечательный человек — добрый, покладистый, прямодушный. И если он напрасно мечтает о месте в парламенте, он зато принесет немало пользы в муниципалитете лондонского Сити. Всякому свое…

Один из героев привлекает особое внимание. Это Хардман, новый вариант образа Клода Мельнота. Но Хардман реалистичнее Клода Мельнота, а потому и неправдоподобнее его в последнем акте, когда ради того, чтобы поспорить в благородстве с рожденными аристократами, отказывается от руки любимой. Куда убедительнее этот образ в других частях пьесы. Перед нами законченный политический проходимец, один из буржуазных политических деятелей «новой формации». В этом смысле образ Хардмана принадлежит к числу достижений Бульвера.

Именно больший, нежели в «Лионской красавице», реализм в изображении простолюдина, выходящего в буржуа, заставил Бульвера сделать и больший упор на свою сентиментальную философию в конце пьесы. Рисуя «облагородившихся» под влиянием аристократов буржуазных стяжателей, Бульвер еще раз высказал свою затаенную мечту о внутреннем единстве правящих классов. Буржуа с моралью аристократа, аристократ с практической сметкой и чувством современности, присущими буржуа, — таков его идеал. И этот идеал Бульвера вырисовывается все четче с течением времени.

Особенно показательна в этом отношении незаконченная мелодрама Бульвера «Дарнлей», написанная несколько раньше комедии «Мы не так плохи, как кажемся». Поставлена она была уже после смерти Бульвера в Придворном театре (премьера — 6 октября 1877 года), причем последнее действие написал малоизвестный английский драматург Чарльз Коглан, который внес также свои коррективы в текст первых четырех действий. Широко объявленный, долго готовившийся спектакль, однако, провалился, хотя в нем были заняты популярный актер Чарльз Келли (Дарнлей) и Эллен Терри (леди Дарнлей), признанная впоследствии крупнейшей английской актрисой конца девятнадцатого века. Почти одновременно — и также неудачно — «Дарнлей» был поставлен в венском Бургтеатре.

В «Дарнлее» Бульвер снова попытался воплотить на сцене современные типы, подвергнуть критике современные нравы. Удивительно точными штрихами, без тени снисхождения написал Бульвер образ буржуазного стяжателя Селфби Фиша. Не окутывает он романтическим флером и образы аристократов лорда Фицхоллоу и сэра Френсиса Марсдена. Они «так плохи, как кажутся». Но ближе всего подошел драматург к жизни в образе главного героя своей пьесы. Дарнлей — крупный биржевой делец, решительный, трезвый, с огромным размахом. Зуд приобретательства у него в крови. В отличие от героя «Денег» он знает не только, как тратить деньги, но и как их приобретать, и он отнюдь не исполнен морального негодования против той власти над людьми, которую дает ему богатство. Дарнлей — теоретик стяжательства, убежденный, что деньги — именно деньги, а не человеческий труд и не человеческий разум — главный двигатель цивилизации, сильнейшее орудие в борьбе за прогресс.

Бульвер разделяет мнение своего героя. Со времен «Герцогини де Лавальер» он стал реалистичнее не только по форме, но и по взгляду на мир. Самое чувство призвано сыграть отныне прикладную роль — оно должно облагородить стяжателя, придать его действиям некую духовную цель, направить его по пути прогресса, тем более, что «всякое вложение в прогресс доходно в наши дни».

Эта пьеса Бульвера — пожалуй, самое буржуазное его произведение. Бульвер выступает здесь как типичнейший моралист-викторианец. Не только все требования буржуазной морали должны быть соблюдены — не меньше следует заботиться и о буржуазных приличиях. Спокойный и обеспеченный буржуазный дом, где не помышляют о светских успехах, где детей воспитывают в сознании долга и жена — помощница мужу, — вот за что теперь ратует Бульвер. Его герои едва не терпят жизненный крах потому, что муж, чрезмерно увлеченный погоней за деньгами, а жена — капризами моды, на время забыли свой долг. И Бульвер извлекает на свет все аксессуары семейной мелодрамы, чтобы устрашить героев, преступивших на полшага границы буржуазной добродетели, — устрашить заодно и зрителей.

Эволюция, которую проходит Бульвер-драматург, может показаться на первый взгляд прямо обратной эволюции Бульвера-политика. Считаясь одним из видных сторонников антидворянской избирательной реформы, Бульвер воскрешает в «Герцогине де Лавальер» образы доблестных аристократов былых времен и вздыхает о временах, когда «чувства правили миром». Начав отходить от либералов и связав, наконец, свою судьбу с консерваторами, Бульвер, напротив, становится заметно трезвее и «буржуазнее». На смену торийским воздыханиям об испорченности общества, погубленного корыстью новых правителей, приходит славословие богатства. На смену выспренности — деловая простота. На смену морали феодальной — мораль буржуазная. Подобная эволюция Бульвера-художника была, однако, вполне закономерна. В ней по-своему отразился тот дух компромисса, которому всю жизнь служил Бульвер. «Творец „Ришелье“, „Нормана“ и проч, заслуживает внимания критиков и в том случае, когда он ошибается (что, впрочем, бывает с ним довольно часто), потому что вообще английская публика разделяет его заблуждения и участвует в них», — не без иронии писал один русский журнал девятнадцатого века. «Заблуждения» Бульвера действительно всегда были «заблуждениями» английской истории. В период подготовки и осуществления парламентской реформы Бульвер отразил то старое, что правящие классы вкладывали в это политическое новшество. В период успокоения после бурь минувших десятилетий — то новое, буржуазное, что выражала теперь политика консерваторов.

С особой наглядностью обнаружилось это в последней пьесе Бульвера «Уолпол», «комедии на исторический сюжет», написанной в 1869 году. (На сцене эта пьеса поставлена не была.) От консерватора лорда Литтона можно было ожидать самого злого разоблачения крупнейшего вигийского премьер-министра прошлого века, прославившегося как величайший мздоимец. В действительности случилось иначе. Мудрый государственный муж, человек, до конца преданный интересам своей страны, добрый, благожелательный и беспристрастный — таким предстает перед читателем Уолпол в пьесе Бульвера. Уолпол не только берет и раздает взятки. Он подкупает политических противников своей душевной широтой и любовью к родине.

С добродушной улыбкой вспоминает Бульвер «своеобразную манеру» Уолпола вести государственные дела. Он целиком присоединяется к той оценке, которую в минуту раздумья дает себе сам Уолпол. Историки, говорит герой Бульвера, немало, наверно, поиздеваются над моими промахами и пороками. Они раскопают всех прохвостов, которых я подкупил, и подивятся ценам, которые я им назначал. Но им придется признать, что делалось это во благо родины. Я сорил деньгами, но не проливал кровь, и когда Англии угрожали Франция и Рим, сумел усилить страну и сделать ее более свободной. Все это заставит позабыть о моих методах, заключает Уолпол. Так Бульвер делает последний штрих в своем новом кредо. За туманными словами о «благе родины» скрывается полнейшее оправдание политического аморализма. Цель оправдывает средства — если эта цель состоит в усилении буржуазного государства. Это было высказано гем самым Бульвером, который утверждал некогда, что «счастье иль несчастье — лишь в наших душах».

Таков путь, пройденный Бульвером-драматургом. Его успехи перемежались с провалами, правда — с неправдой и полуправдой, художественные взлеты — с искусственностью и претенциозностью. Творчество Бульвера давно перестало быть частью живой практики театра. И тем не менее для нас теперь интересен весь его творческий путь. Драматическое наследие Бульвера не очень велико, но на нем можно изучить чуть ли не все крупные драматические формы, принятые в Англии на протяжении почти полувека.

Познакомившись с драматургией Бульвера, мы получаем возможность судить о длительном периоде истории английской драматургии. И пусть этот период не оставил драматических шедевров. Он следовал за периодом Просвещения и предшествовал творчеству О. Уайльда и Б. Шоу. Изучив этот период, можно лучше понять закономерности развития английского театра, пристальней вглядеться не только в праздники его, но и в будни, оценить традицию и новаторство в работе больших драматургов последующих десятилетий.

Ю. Кагарлицкий

Лионская красавица или Любовь и гордость

ПЬЕСА В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ

THE LADY OF LYONS; or, LOVE AND PRIDE

Перевод Л. БОЛЬШИНЦОВОЙ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Босан — богатый лионский дворянин, влюбленный в Полину Дешанель и отвергнутый ею.

Глэвис — его друг, также отвергнутый поклонник Полины.

Полковник Дамас — офицер французской армии, впоследствии генерал, кузен мадам Дешапель.

Мосье Дешапель — лионский коммерсант, отец Полины.

Хозяин трактира «Золотой лев».

Гаспар.

Клод Мельнот.

Первый офицер.

Второй офицер.

Третий офицер.

Слуги.

Нотариус.

Мадам Дешапель.

Полина — ее дочь.

Вдова Мельнота — мать Клода.

Джанет — дочь трактирщика.

Марион — служанка Полины.

Место действия — Лион и его окрестности. Время — 1795–1798 годы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Комната в доме Дешанель в Лионе. Полина сидит, откинувшись на спинку дивана. Марион, служанка, обмахивает ее веером. Позади дивана — столик, на нем разбросаны ноты, стоит ваза с цветами. Мадам Дешанель сидит тут же. Из открытого окна виден сад.

Мадам Дешапель. Приколи розу чуть левее, Марион.

Марион перекалывает розу в волосах Полины.

Вот так! Она оттеняет и волосы, и турнюр, и… je ne sais quoi[1]. Ты в самом деле очень хороша, дитя мое! Совсем в моем стиле. Меня ничуть не поражает твой успех! Все от мала до велика, старики и юноши, бедняки и богачи поклоняются красавице Лиона! Ах, мы оживаем в наших детях, особенно когда у них наши глаза и цвет лица!

Полина (томно). Вы избалуете свою Полину, мама. (В сторону.) Хорошо бы узнать — от кого эти цветы?

Мадам Дешапель. Нет, дитя! Я расхваливаю тебя лишь для того, чтобы внушить тебе чуточку честолюбия. Ты рождена для блестящей партии, Полина. Красота либо ничего не стоит, либо стоит очень дорого — если знать ей цену. Марион, вели закладывать коляску.

Марион уходит.

Полина. Кто же он? Кто присылает мне каждый день эти чудесные цветы? Какие они душистые…

Входит слуга.

Слуга. Мосье Босан, мадам.

Мадам Дешапель. Проси.

Слуга уходит.

Полина, это еще одно предложение! Я чувствую, верь мне! Твоему отцу давно пора нанять специального писца, чтобы вел книгу учета твоих побед.

Входит Босан.

Босан. Как я счастлив, что застал вас дома! (В сторону.) Как она прелестна! Конечно, это огромная жертва — взять жену из купеческого рода, но уж зато ее семья будет мне век признательна! (Громко.) Мадам, разрешите сказать несколько слов вашей прелестной дочери. (Подходит к Полине.)

Полина с надменным видом поднимается.

Мадемуазель, я посмел сюда явиться в надежде, что вы давно разгадали тайну моего сердца. На вчерашнем балу, когда все красавицы Лиона померкли перед вашей красотой, — я был сражен окончательно. Как вам известно, в нашей провинции нет человека богаче меня, кроме того, я родом дворянин и остался им, хотя титул маркиза у меня отняла революция! Надеюсь, вы не отвергнете мое предложение. Я предлагаю вам свою руку и сердце.

Полина (в сторону). У него такой вид, будто он оказывает мне благодеяние. (Громко.) Вы очень снисходительны, сударь, покорно благодарю вас, но я прекрасно понимаю, что недостойна столь высокой чести, и потому вынуждена вам отказать. (Приседает и отходит в сторону.)

Босан. Отказать! Немыслимо! Вы шутите! Позвольте прибегнуть к вашей помощи, мадам. Я прошу руки вашей дочери — мое богатство и положение достойны ее красоты. Могу я переговорить с вашим мужем?

Мадам Дешапель. Вы очень любезны, но мосье Дешапель никогда не вмешивается в наши семейные дела. Будь вы по-прежнему маркизом или будь у моей дочери на примете жених из простого звания, — тогда, возможно, мы бы вас предпочли.

Босан. Простого звания! Но во Франции сейчас нет никакого другого!

Мадам Дешапель. Во Франции — нет; но в Европе есть другие страны, где сохранилась знать. Мы ценим ваши достоинства, и уж, конечно, вы найдете себе более подходящую жену. А мы всегда будем рады знакомству с вами, господин Босан! Дорогая, нас ждет коляска!

Босан. Ни слова более, мадам! Ни слова! (В сторону.) Отказ! От дочери торговца! Отказ! Солнце сесть не успеет, как об этом раззвонят по всему Лиону! Что делать? Скрыться, заживо похоронить себя в своем поместье, приняться за философию и сделаться женоненавистником. Отказать мне! Да их следует отправить в сумасшедший дом. (Громко.) Дорогие сударыни, честь имею кланяться. (Уходит.)

Мадам Дешапель. Как все мужчины дерзки! Мне кажется, дитя мое, нам удалось сохранить свое достоинство. Любая девушка, даже самая неопытная, сумеет принять предложение, но отказать, как подобает, этак надменно, презрительно — тут надо знать обхождение… Всему этому я хорошо обучилась у моего танцмейстера.

Входит Дамас.

Дамас. Доброе утро, кузина Дешапель! Ну, как Полина, отдохнула после вчерашнего бала? Такой был триумф, что и устать немудрено. Даже Глэвис — и тот жалобно застонал, когда ты уехала; впрочем, возможно, тому виной был ужин.

Полина. Подумаешь, мосье Глэвис!

Мадам Дешапель. Мосье Глэвис! Станет моя дочь думать о каком-то Глэвисе!

Дамас. Вот как! А почему бы и не подумать! Отец оставил ему порядочное состояние, и родом он повыше вас, кузина Дешапель. Но, может, вам приглянулся Босам — его отец до революции был маркизом.

Полина. Мосье Босан! Кузен, вам просто угодно меня дразнить!

Мадам Дешапель. Не обращай внимания, Полина! Кузен Дамас, вы просто бесчувственны, нельзя быть таким неделикатным. Вашему Босану уже известно, что он не пара моей дочери!

Дамас. Ну и ну! Можно подумать, что вы собрались выдать вашу дочь за настоящего принца!

Мадам Дешапель. А если бы и так? Что, собственно, вы можете возразить — иноземные принцы часто…

Дамас (перебивая ее). Иноземные принцы! Иноземная чушь! Постыдились бы забивать себе голову бессмыслицей, да еще в вашем возрасте.

Мадам Дешапель. В моем возрасте! Ну, знаете, такие слова никак не пристало говорить даме, когда ей до семидесяти остался еще добрый десяток лет. Да и тогда это дело только ее исповедника.

Входит слуга.

Слуга. Мадам, коляска подана. (Уходит.)

Мадам Дешапель. Пойдем, дитя; надень чепец, — право, у тебя вид природной аристократки, не то что у твоего бедного отца. (С нежностью.) Ах ты моя маленькая кокетка! Подумать только, сколько сердец загубила: сразу видно, вся в мать пошла!

Полина. Всего хорошего, кузен Дамас, надеюсь найти вас в лучшем расположении духа. (Возвращается к столу и берет цветы.) Кто мог прислать мне эти цветы?

Полина и мадам Дешапель уходят.

Дамас. Что за чудесная была девушка, да вскружили они ей голову; боюсь, теперь ее уж не исправишь! Черт возьми, мне повезло, что я остался холостяком! Пусть их сколько угодно трезвонят о женской преданности, но любить беззаветно всю жизнь женщина может только саму себя. (Уходит.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Небольшой деревенский трактир с вывеской «Золотой лев». Вдали очертания города.

Босан (за сценой). Напоите лошадей, мы отдохнем здесь часок-другой.

Входят Босан и Глэвис.

Глэвис. Что же, Босан, дорогой, сами посудите — я согласился погостить недельку в вашем поместьн, отдал себя в ваше полное распоряжение, а вы печальны и безмолвны, как факельщик на погребальном шествии или как англичанин на вечеринке.

Босан. Извините меня, дело в том, что я несчастный человек.

Глэвис. Несчастный человек? Да богаче и веселее вас нет холостяка в Лионе.

Босан. Потому-то я и несчастен, что холост. Знаете ли вы Полину — единственную дочь коммерсанта Дешапеля?

Глэвис. Знаю ли я Полину? Кто ее не знает? Прекрасна, как Венера, и горда, как Юнона.

Босан. Да уж горда! И еще хуже — заносчива! (С достоинством выпрямляется.) Представьте себе, Глэвис, она отказала мне!

Глэвис (в сторону). И мне! Очень утешительно! Стоит только узнать, что еще кому-то не повезло в сердечных делах, как сразу становится легче на душе. (Громко.) Отказала? По какой же это причине?

Босан. Не знаю. Вероятно, потому, что революция отняла у моего отца титул маркиза, а выйти замуж за простого смертного ей не угодно. Что делать, если во Франции исчезла знать, если все у нас стали равны? Ей остается только мечтать, что, несмотря на войну, какой-нибудь английский лорд или немецкий граф, рискуя жизнью, примчится в Лион, только затем, чтобы эта fille bu bouturier [2] соизволила принять его предложение. Отказать мне, да еще с таким презрением! Ну вот этого я ей не спущу. Я вне себя от бешенства. Отказать мне — подумать только!

Глэвис. Утешьтесь, друг, скажу вам по секрету, по той же причине она отказала мне.

Босан. Вам! Но это не совсем одно и то же. Ну да все равно. Руку, дорогой Глэвис, подумаем, как нам унизить ее, mille diables [3]. Я бы хотел увидеть Полину женой бродячего актера!

Хозяин и его дочь выходят из трактира.

Хозяин. Покорный ваш слуга, гражданин Босан, покорный слуга, сударь. Не угодно ли отобедать, прежде чем отбудете в свой замок, наши кладовые набиты до отказа всякими припасами.

Босан. У меня нет охоты.

Глэвис. И у меня. Хотя, что за удовольствие путешествовать натощак? Что у вас там есть? (Рассматривает поданную ему карточку.)

Издали раздаются возгласы: «Ура, принц! Принцу ура!»

Босан. Принц! Что там еще за принц? Мне казалось, во Франции нет больше принцев.

Хозяин (смеясь). Да это наши парни прозвали его принцем. Он только что выиграл приз по стрельбе в цель, и теперь его с почестями провожают домой.

Босан. Он? А кто такой этот господин «он»?

Хозяин. Да кто ж еще, как не Клод Мельнот — гордость нашей деревни. Небось вы слышали о нем?

Глэвис (возвращая карточку хозяину). Не имею чести знать. Бульон, рагу из зайца, жареный цыпленок, короче говоря, несите все, что есть!

Босан. Сын старика Мельнота — садовника?

Хозяин. Он самый, можно сказать, замечательный молодой человек.

Босан. Замечательный? Что ж у него капуста, что ли, лучше родится, чем у других?

Хозяин. Нет, он бросил садоводство; отец обеспечил его на всю жизнь. Теперь он только гений.

Босан. Гений?

Хозяин. Именно. Раз человек занят всем на свете, кроме полезных дел, стало быть, он гений.

Босан. Это становится любопытно, продолжайте.

Хозяин. Так вот — уже четыре года, как старик Мельнот скончался, а сына оставил в достатке. С той поры мы стали замечать, что Клода будто подменили: засел он за книги, уткнулся в латынь, профессора из Лиона нанял в преогромном алонжевом парике — уж видно, что ученый. Да еще мало того, наприглашал учителей: фехтованья, музыки, танцев, а потом затеял учиться рисованию, и даже слухи ходят, что собирается он в Париж, и там из него сделают настоящего художника. Поначалу наши ребята потешались над ним, но Клод малый упрямый и храбрый, как лев, он быстро их заставил позабыть свои смешки; теперь для них его слово — закон, а девчонки, те прямо молятся на него.

Босан. Что же, юноша далеко пойдет! А почему его прозвали принцем?

Хозяин. Командует он ими, и сам держится гордо, и одежду носит благородную, ни дать ни взять — принц.

Босан. Что же это сбило с толку глупого юнца? Революция, я полагаю?

Хозяин. Да, революция, та, что все вверх дном перевернет. Любовью она зовется, эта революция, вот что.

Босан. Юный Коридон! В кого же он влюблен?

Хозяин. Но только по секрету, господа.

Босан. Разумеется.

Хозяин. Так вот, его мать признавалась мне — простая она душа, к слову сказать, будто его любовь — сама лионская красавица Полина Дешапель.

Босан и Глэвис (вместе). Ха-ха-ха! Великолепно!

Хозяин. Смейтесь, смейтесь! Провались я на этом месте, коли вру.

Босан. И что же говорит лионская красавица своему вздыхателю?

Хозяин. О господи, какое там говорит… Она и глазом на него от роду не глянула, даром что он мальчиком работал у ее отца в саду.

Босан. Вы верно знаете?

Хозяин. Его мать сама говорила, что мадемуазель знать не знает, ведать не ведает, каков он с виду.

Босан (отводит в сторону Глэвиса). Я попал в точку! Попал, вот она, наша месть! Вот принц для нашей зазнавшейся девицы! Вы поняли меня?

Глэвис. Будь я проклят, если понял.

Босан. Тупица! Это ж ясно, как божий день. Что если мы уговорим этого ученого шута выдать себя за чужеземного принца? Снабдим его деньгами, платьем, экипажем? Заставим его сделать предложение Полине, жениться на ней? Плохо разве придумано?

Глэвис (хохочет). Превосходно! Но выдержим ли мы все расходы, связанные с приездом его светлости?

Босан. Чепуха! На такую месть не жаль и пяти со-тен луидоров. Что же до всего прочего, то снарядить его светлость я поручу моему лакею, он надежнейший малый. Не будем мешкать, отправимся к нему и поглядим — действительно ли он Великолепный Крихтон?

Глэвис. С удовольствием. Но как же обед?

Босан. У вас один обед на уме! Эй! Хозяин, отсюда далеко ли до молодого Мельнота? Хотелось бы взглянуть на это чудо.

Хозяин. Спуститесь по тропинке, пройдите через пустырь и сразу за поворотом увидите дом вдовы Мельнота.

Босан. Да, ведь он не один живет, у него есть мать. (В сторону.) Как еще на это дело поглядит старуха — неизвестно, доверить ей нашу затею нельзя. Лучше всего послать за ним. Я черкну ему записку. Войдем в харчевню, Глэвис!

Глэвис. Идем! Босан, Глэвис и компания — производство принцев оптом и в розницу — весьма необычайная и благородная отрасль коммерции. Но что за свирепый вид?

Босан. Вам бы только поразвлечься, а я хочу отомстить.

Входят в трактир.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Комната в домике Мельнота; повсюду расставлены цветы; на дубовом столе — гитара, ноты; стоит мольберт, завешанный покрывалом. Над камином висят скрещенные рапиры. Мебель простая, но на всем лежит отпечаток изящного вкуса. Направо лестница ведет на верхний этаж.

Возгласы за сценой: «Да здравствует Клод Мельнот! Да здравствует принц!»

Вдова. Сыночек идет, чует мое сердце, что он выиграл приз и всех зовет к себе на угощенье.

Мельнот (открывает дверь, на пороге). Вы не зайдете, друзья? Тогда вот вам кой-какая мелочь и выпейте за мое здоровье. Желаю вам хорошо повеселиться!

Возгласы: «Ура! Да здравствует принц Клод!»

Мельнот (входит с ружьем в руке). Порадуйся за меня, матушка! Я выиграл приз! Ни разу не промахнулся! Прекрасное ружье, правда?

Вдова. А цена ему какая, Клод?

Мельнот. Цена?! А сколько, по-твоему, стоит орден на груди солдата? Не в деньгах дело! Дело в славе!

Вдова. Оставь славу большим людям, сынок! Ах, Клод, Клод, дорого тебе обходятся твои воздушные замки! Чем все это кончится? Какая польза от твоей латыни, от игры на гитаре, от фехтованья, танцев и писанья картин? Все очень хорошо; но что это тебе даст?

Мельнот. Богатство! Богатство, матушка! Все то, чему я научился, обогатило мой ум и сердце! Возвысило мои мысли! Окрылило мои мечты, подало надежду, что когда-нибудь я буду достоин любви Полины!

Вдова. Бедный ты мой сынок! Барышня никогда о тебе и не подумает.

Мельнот. Да разве звезды думают о нас? Но если они светят узнику в темнице, — попробуй, заставь его не глядеть на них! Вот так же и я из своего бедного жилища взираю на Полину и забываю о своих оковах, о тех преградах, что разделяют нас. (Подходит к мольберту и откидывает покрывало.) Взгляни на ее портрет, я его писал по памяти… Но как этот грубый холст искажает прелестные черты! (Отбрасывает лежащую у мольберта кисть в сторону.) Нет, не быть мне художником! Я всегда пишу один и тот же портрет, только ее портрет, — какое же это искусство! Лучше бы мне наняться в солдаты, Франции сейчас они нужны! Но как покинуть край, где живет Полина… Скажи мне, который час? Так поздно? Признаюсь тебе, матушка: вот уже месяц, я каждый день посылаю Полине редчайшие цветы. Она их принимает. Они приколоты к ее груди! Я видел своими глазами, и в ту минуту мне казалось, что весь мир — благоухающий цветок. Потом я стал смелее, всю свою любовь я излил в стихах, послал их Полине и подписал под ними свое имя. Мой посланный вернется с минуты на минуту, ему приказано дождаться ответа.

Вдова. Какого же ответа, Клод?

Мельнот. Того самого, что некогда безвестный трубадур получил от королевы Наваррской: «Где певец, сумевший поведать миру о том, как я прекрасна? Хочу его увидеть!» И я буду допущен к ней; услышу ее голос; загляну в глаза и по румянцу, что вспыхнет на щеках, отгадаю ее заветные мечты. И тогда, тогда, быть может, она позабудет, что я всего лишь крестьянский сын!

Вдова. Увы, она и слушать тебя не станет, Клод.

Мельнот. Я все предвижу. Она мне скажет, что человека украшает не звание, а личные заслуги. Мне будет дан залог — цветок, перчатка! О счастье! Я вступлю в ряды республиканской армии, я отличусь, прославлю свое имя и тогда не постесняюсь назвать его перед лицом самой богини красоты. Я возвращусь и буду вправе ей сказать: «Смотри, любовь не принижает гордых, но возвеличивает униженных!» О, как бьется мое сердце! Как сладостно о будущем пророчат юность и надежда!

Стук в дверь.

Вдова. Войдите.

Входит Гаспар.

Мельнот. Добро пожаловать, Гаспар! Добро пожаловать! Где же письмо? Но ты не смотришь на меня, друг? Где письмо?

Гаспар подает ему конверт.

Что это значит? То самое письмо, что я тебе доверил? Ты не вручил его?

Гаспар. Вручил.

Мельнот. Мои стихи возвращены мне, и более ничего!

Гаспар. Можешь гордиться, Мельнот; твоего посланного проводили с почетом. Ради тебя, Мельнот, я стерпел позор, которого ни один француз не стерпит.

Мельнот. Позор, Гаспар! Ты говоришь — позор?

Гаспар. Я вручил письмо дворецкому, тот передал его лакею, и пошло оно гулять по рукам челяди, пока не попало к той, которой ты писал.

Мельнот. Значит, письмо ей передали; ты в том уверен! Передали? Так… дальше продолжай!

Гаспар. Письмо вручили, а потом вернули мне обратно и в придачу отколотили. Ты слышишь, Мельнот? О, лучше умереть! Отколотили крестьянина! Значит, мы все еще рабы?

Мельнот. Отколотили? Нет, Гаспар, нет, не может этого быть.

Гаспар. Я бы показал следы побоев, но и так стыда не оберешься. «Никто не смел так дерзко оскорбить госпожу и ее мать!» — кричал лакей, он смешал с грязью твое письмо. Объясни, наконец, что было в нем?

Мельнот (поглядев на письмо). Ни единой строчки, которой верный раб не смел бы написать императрице. Нет, ни единой.

Гаспар. Лакей поклялся, только покажись им на глаза, они и тебя так встретят. Как нам снести такое унижение, Клод?

Мельнот (сжав руку Гаспара). Прости меня, я виноват в твоем позоре. Этого нельзя забыть. Ты будешь отомщен! О бессердечное высокомерие!

Гаспар. Не сокрушайся, Мельнот. Не думай обо мне! За тебя я готов пойти в огонь и в воду. Боль не страшна — обида меня жжет, Мельнот.

Мельнот. Так оскорбить! За что? Неужто за письмо? Но в чем же наше преступление?

Гаспар. Кому ты писал? Полине Дешапель — дочери богатого торговца?

Мельнот. И что же?

Гаспар. А ты всего лишь плебей — сын жалкого садовника. Вот в чем твоя вина. Отложим решение до завтра, Мельнот. (Направляется к двери.) Подумать только — поднять руку на французского гражданина! Отколотить его! (Уходит.)

Вдова. Может, хоть теперь ты исцелился, Клод!

Мельнот (разрывая письмо). Ее портрет я тоже разорву в клочья, пусть ветер все разнесет, при всех остановлю надменную на улице, нанесу ей оскорбление, отколочу ее наглых слуг… (Внезапно повернувшись, смотрит в упор на мать.) Скажи мне, матушка, может быть, я горбун, урод, чудовище?

Вдова. Что ты!

Мельнот. Так, может, я трус, мошенник, лгун?

Вдова. Да что ты, Клод?

Мельнот. Или дурак, безмозглый идиот, пустой, негодный тунеядец?

Вдова. Да нет же! Что ты говоришь!

Мельнот. Так что же я такое? Что может быть еще страшней? Ах, вот что: я — плебей! И на любовь я права не имею. О, если бы все мы — землекопы, лесорубы, водовозы — исчезли вдруг с лица земли! — тогда бы эти гордецы узнали, что им без нас не обойтись и дня!

Стук в дверь. Входит слуга из трактира.

Слуга. Письмо гражданину Мельноту.

Мельнот. Письмо! Неужто от нее? Кто тебя послал?

Слуга. Господин, то есть я хотел сказать — гражданин Босан, по дороге в замок он заказал обед у нас в трактире.

Мельнот. Босан! (Читает.) «Молодой человек, я узнал твою тайну — ты любишь ту, которую по своему положению любить не можешь. Если ты умен, мужествен и осмотрителен, я приду тебе на помощь, и ты осуществишь свои самые заветные мечты. Я требую взамен только одного: чтобы ты твердо шел к намеченной цели. Поклянись мне своей честью, что ты женишься на той, которую любишь, и в вечер после свадьбы приведешь ее в свой дом. Не прими это за шутку! Если хочешь узнать подробности, не теряй времени и следуй за слугой, принесшим тебе письмо. Твой друг и покровитель Чарльз Босан». Глазам своим не верю! Что за колдовство! Какие силы добра или зла проникли в тайники моей души? Отправлюсь к нему немедленно.

Вдова. Что там еще, Клод?

Мельнот. «Женись на той, которую ты любишь, приведи ее в свой дом». Месть и любовь! Что из вас сильнее! (Смотрит на портрет.) Милое лицо, ты улыбаешься мне с холста, но неужто я такой жалкий глупец, что все еще ее люблю? Нет, я боготворил ту, которую создал в своих мечтах! А той, которая существует на самом деле, я сумею отплатить презрением за презрение. Прощай, матушка! Я скоро возвращусь. Мой мозг в тисках, все плывет у меня перед глазами. (Смотрит на письмо.) Нет, это не шутка и не сон! (Уходит.)

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Сад перед домом Дешапель в Лионе. В глубине, на заднем плане, виден дом.

Входят Босан и Глэвис.

Босан. Каков мой замысел! Просто чудо! Стоило мне представить принца Комо чванливой матушке и ее надменной дочке, и их песенка была спета. Пришел, увидел, победил. И трех дней не прошло с его приезда, а ему уже обещана рука Полины.

Глэвис. В страхе перед Директорией его светлость принужден путешествовать инкогнито. Кто не знает, что Директория не очень-то благоволит к принцам! Его преследуют; право, великолепно вы придумали! Принц не желает ударить лицом в грязь и расточает наше золото с такой же легкостью, с какой поливает свои цветочные горшки.

Босан. Правда, он чертовски расточителен; но, думаю, что в том скрыт злой умысел. Хитрый пес! Однако надо признаться, что доверие своих верноподданных он оправдал с честью. В дорогом камзоле и с Моей алмазной табакеркой принц выглядит весьма недурно.

Глэвис. А мой алмазный перстень! Вот только выдержит ли наш принц до самого конца? Мне кажется, он начинает раскаиваться; если хоть раз совесть одержит над ним верх, — все пропало.

Босан. Он связан клятвой! Отступить — значит нарушить клятву, а простонародье всегда так суеверно! Я сам дрожу, как бы его не разоблачили: этот грубиян, полковник Дамас, кузен мадам Дешапель, видно, что-то подозревает. Надо поторопиться и привести к развязке этот фарс. У меня созрел план — закончить все сегодня же.

Глэвис. Сегодня! Бедная Полина! Как страшно будет пробуждение!

Босан. Да, сегодня они поженятся и сегодня же вечером он доставит новобрачную в трактир «Золотого льва», а там вся роскошь, экипаж, титул и свита — все исчезнет разом, таков был договор. И ее светлость принцесса узнает, что, отказав сыну маркиза, стала женой садовника. О Полина! Я любил тебя, а теперь ненавижу. Я не могу тебе простить, испей чашу до дна, узнай, что значит унижение!

Из дома выходят Полина и Мельнот — он же принц Комо. Мадам Дешапель шествует сзади, обмахиваясь веером. Следом за ней идет полковник Дамас.

Босан и Глэвис приветствуют принца почтительным поклоном. Полина и Мельнот отходят от группы.

Мадам Дешапель. Доброе утро, господа; не могу прийти в себя от смеха; наш дорогой принц так развлекает нас. Как он остроумен! Сразу видно, что он всю жизнь прожил в высоких сферах, при дворе.

Дамас. Да разве вы что-нибудь смыслите в придворной жизни, кузина Дешапель? Вам, женщинам, мужчина, что книга на прилавке — вам дела нет, что там скрыто внутри, был бы лишь переплет покрасивей да позаманчивей. Вы бы небось и в свою библию ни разу не заглянули, не будь на ней золотого тиснения.

Мадам Дешапель. Как вы грубы, кузен Дамас! Сразу видно, что манерам вас обучали в казарме. Нет, вы не заслуживаете чести состоять с нами в родстве; право же, когда Полина выйдет замуж, мне придется отказать вам от дома. Я не могу поддерживать знакомство, которое бросит тень на моего будущего зятя, принца Комо.

Мельнот (подходит). Прелестный сад, мадам!

Босан и Глэвис отходят в сторону.

Мельнот. Кто его разводил?

Мадам Дешапель. Садовник Мельнот, ваша светлость, честный человек, и всегда знал свое место, чего не скажешь о его сыне — предерзкий малый, он, ха-ха-ха, сочинял стихи глупейшие и, представьте, посвящал их моей дочери.

Полина. Как бы вы смеялись над ними, принц. Ведь вы сами пишете такие прекрасные стихи.

Мельнот. Чудовищный наглец!

Дамас. А он красив собою, этот малый!

Мадам Дешапель. Une canaille[4]. Стала бы я замечать этакого шута. Уродливый оборванец, как я припоминаю.

Дамас. Однако ваш дворецкий говорил, что тот шут поразительно похож на его светлость.

Мельнот (нюхает табак). Благодарю за комплимент.

Мадам Дешапель. Стыдитесь! Что вы говорите, кузен Дамас! Похож на принца, как же…

Полина. Похож на принца! Ах, мама, на нашего милого принца! Я с вами не стану говорить, кузен Дамас.

Мельнот (в сторону). Как украшает людей высокий сан. Никто не принимал меня за Аполлона, когда я был садовником; и если вдруг я так похорошел, став принцем, любопытно, с кем бы стали меня сравнивать, будь я монархом. (Громко.) Мосье Босан, не окажете ли мне честь? (Протягивает табакерку.)

Босан. Нет, благодарю вас, ваша светлость, порок хотя невелик, но я им не грешу.

Мельнот. Что вы, мосье Босан, уж если бы понюшка табаку была пороком, вы бы его не избежали.

Мадам Дешапель. Ха-ха-ха! Как язвительно, как остроумно!

Босан (с яростью, в сторону). Будь проклят этот наглец!

Мадам Дешапель. Что за табакерка! Прелесть!

Полина. И какое чудесное кольцо!

Мельнот. Вам нравится эта безделица? Эта табакерка забавна лишь по воспоминаниям — подарок Людовика XIV моей прабабке. Прошу вас, окажите мне честь — примите ее.

Босан (дергая его за рукав). Что? Какого черта, это же мое, вы что — рехнулись? Она стоит пять сотен луидоров.

Мельнот (отвернувшись от него, Полине). А вам понравилось кольцо? Ах, камень сразу засверкал, лишь только вы на него взглянули. (Надевает ей на палец кольцо.) С этой минуты считайте меня рабом кольца, прелестная чаровница.

Глэвис (толкает его). Стойте. Стойте, что с вами? Мое наследство от незамужней тетки, брильянт чистейшей воды. Вас следует повесить, сударь, за плутовство.

Мельнот (притворяясь, что не слышит). Это кольцо своего рода редкость. Этим кольцом мой дед — Венецианский дож — обручился с Адриатикой!

Мадам Дешапель и Полина разглядывают кольцо.

(Босану и Глэвису.) Что это вы, господа! Принц должен быть щедрым! (Повернувшись к Дамасу, который внимательно за ним наблюдает.) Мои друзья очень близко к сердцу принимают мои дела, они заботятся о моем добре, как о своем.

Босан и Глэвис (смущенно, вместе). Ха-ха-ха! Чудесная острота! (Отводят в сторону Мельнота и пытаются знаками его урезонить.)

Дамас. О чем они все шепчутся? Бьюсь об заклад, что тут дело нечисто. Пусть меня повесят, если я поверю, что он итальянец. Я его мигом испытаю. Servitore umillissimo Exellenzal[5]

Мельнот. Хотел бы я знать, что у него на уме?

Дамас. Godo di vedervi in buona salute.[6]

Мельнот. Гм… вот тебе и на!

Дамас. Fa bel tempo — che si dice di nuovo?[7]

Мельнот. Сударь, что это за галиматья?

Дамас. О! Я говорю по-итальянски, ваша светлость, Принц Комо не понял своего родного языка?

Мельнот. У вас такое произношение, сам черт его не разберет.

Мадам Дешапель. Ха-ха-ха! Кузен Дамас, Вы бы лучше молчали, когда не знаете.

Полина (смеясь). Кузен Дамас говорит по-итальянски? Ну, конечно, еще бы… (Насмешливый жест в сторону Дамаса.)

Босан. Ловкий малый! Как вывернулся!

Глэвис. Нетрудно вывернуться с моим кольцом! Провалился бы он в тартарары со своей ловкостью!

Дамас. Смеяться надо мною! Смеяться над полковником французской армии! Этот молодчик — самозванец. Сейчас проверю, так же ли он в ладах со шпагой, как с итальянским языком. (Отводит в сторону Мелънота.) Вы изрядный нахал, сударь! Что вы на это скажете?

Мельнот. Ничего, сударь. Я никогда не отвечаю на оскорбления в присутствии дам. Немного погодя я буду счастлив дать вам урок иль получить его от вас.

Дамас. Я этот случай не упущу, не сомневайтесь.

Мадам Дешапель. Куда же вы, кузен?

Дамас. Пойду займусь итальянским. (Уходит.)

Босан (Глэвису). Пойдем за ним. Он явно что-то подозревает. Надо его отвлечь.

Глэвис. Пойдем, но мой алмазный перстень?

Босан. А моя табакерка? Терпение верноподданных иссякло под бременем налогов — пора отказаться от податей и свергнуть принца.

Глэвис. Принца! Наследник царя Гороха — вот он кто.

Уходят.

Мадам Дешапель. Смею ли я просить вашу светлость не сердиться на моего кузена за его грубость — он так дурно воспитан.

Полина. О да, простите ему дурные манеры во имя его доброго сердца.

Мельнот. И во имя прелестной кузины. Ах, мадам, одно лишь утешает людей высокого звания, мы так уверены в себе, что нас нелегко обидеть. Кроме того, полковник Дамас приобрел право на снисхождение своих друзей уж тем, что никогда не оказывал его своим врагам.

Полина. Ах, он так же смел на поле брани, как груб в своих речах. Он был рядовым и за два года стал полковником.

Мельнот. Два года? Вы сказали — два года?

Мадам Дешапель (в сторону), Я предпочитаю не оставлять девушку наедине с возлюбленным, но быть такой щепетильной с принцем — просто неучтиво. (Уходит.)

Мельнот. Полковник Дамас добился высокого положения собственными заслугами, а не происхождением. Гордитесь своим кузеном, Полина.

Полина. О да, но все же…

Мельнот. Что — все же, Полина?

Полина. Когда получаешь власть по наследству, в этом есть какая-то особая прелесть. Родословное дерево придает человеку ни с чем не сравнимый блеск.

Мельнот. Верно. Но такой человек по большей части сам из себя ничего не представляет. Ах, Полина, не в прошлом, а в будущем слава человека. Она в егб потомках.

Полина. Вы хотите меня утешить и потому так говорите, ведь у меня нет предков. Но вы потомок знатного рода и должны гордиться этим!

Мельнот. Нет! Нет! Будь я пятьдесят раз принцем, я не хотел бы стать нахлебником у мертвецов! Я уважаю древний род и предков, когда они вдохновляют нас на подвиги, но пустую грамоту, что поощряет почести и праздность, я никогда не буду уважать! Я чту могилы, увенчанные лаврами моих отцов, и я хотел бы, чтобы и мой прах заслуженно покоился под вечной зеленью… Дорогая! Если бы ты могла понять меня!

Полина. Как я горжусь, что ты со мною рядом, что я любима тобой… Милый принц, расскажи мне снова о твоем дворце на берегу серебряного Комо; как сладко мне будет слушать тебя. Ведь ты пламенно поклялся, что без меня роскошное поместье покажется тебе заброшенным и холодным. Но почему, когда ты говоришь, на устах твоих усмешка? Ужели же твои воспоминанья, величие их, привычное тебе, в твоем уме рождает лишь презренье?

Мельнот.

Нет, дорогая, нет! Когда ты хочешь,

Чтоб я нарисовал тот дом, куда,

Коль снизойдет любовь к молитвам нашим,

Рука тебя введет вот эта, — слушай:

Грядой Альпийских гор отделена

От мира грубого долина! А внизу,

У озера прозрачного, как радость,

Среди дерев с плодами золотыми,

В густой тени вечнозеленых миртов,

Под небом и безоблачным и светлым,

Таким прозрачным и таким прекрасным,

Каким твою судьбу хотел бы видеть…

Полина

О мой единственный, любовь моя!

Мельнот

Дворец вознесся в вышину, где лето

Сияет вечно. Мраморные стены

Окружены прохладнейшей листвою,

А в ней поют прекраснейшие птицы,

В чьих песнях имя прозвучит твое.

И в полдень, скрывшись в зарослях тенистых,

Мы будем удивляться: как же может

Земля несчастной быть, когда дарует

Нам небо молодость, любовь и счастье?

Друзьями будут нам лишь те, кто любит,

Единственным стремлением тщеславным

Останется для нас с тобой стремленье

Их всех в любви высокой превзойти.

Читать мы будем только те из книг,

Которые нам о любви расскажут,

И посмеемся: до чего же плохо

Мы переводим скудной прозой слова

Прекрасную поэзию сердец

Таких, как наши. А когда на землю

Ночь спустится и ярко вспыхнут звезды,

Гадать с тобой мы будем: а какая

Нас приютит в тот миг, когда с любовью

Бессмертие сольется. И кругом

Сквозь белый гипс светильников прозрачных

Благоуханный свет струиться будет.

И будет воздух напоен дыханьем

Рощ апельсинных, пеньем нежных лютен,

И шепотом журчащего фонтана…

Ну, как тебе поправилась картина?

Полина

О, как пчела на золотом цветке,

Я упивалась медом красноречья.

Я счастлива. И если полюбила

Тебя безумно, то, поверь, другая

Иначе не могла бы поступить.

Мельнот (с горечью)

Ты любишь принца, а не человека.

Ведь если б вместо роскоши и славы

Нарисовал я бедность, труд, заботы,

Ты б не нашла меня красноречивым.

А это не любовь…

Полина

За что? За что же

Считаешь ты меня жестокосердной?

По чести говоря, еще вначале

Не мог бы ты победу одержать,

Когда б не слабость гордости польщенной.

Зато теперь! О, верь мне, как бы низко

Ты ни упал и даже если б стал…

Мельнот

Слугой. Садовника несчастным сыном,

Который на тебя взглянуть не смеет…

Полина

Ты стал бы мне роднее и дороже.

И вот тогда б тебе я доказала,

На что способно любящее сердце,

На что способна женская любовь.

Мы — мотыльки, на огонек слепящий

Летим, летим… Когда ж опалим крылья,

То блеск далеких звезд нам безразличен,

До самой смерти мы уже стремимся

К заветному, родному огоньку.

Мельнот

Мой ангел! (В сторону.) Совесть! Это невозможно…

Ее любовь мучительней стократ,

Чем ненависть ее. Бегу к Босану…

А! Вот он сам! Не можешь ли родная,

Всего на полминутки нас оставить?

Необходимо нам уладить дело.

Немедля я вернусь[8]…

Полина. Не задержись… (Уходит.)

Входят Босан и Глэвис.

Мельнот. Освободите меня от клятвы — я не женюсь на Полине!

Босан. Значит, ты клятвопреступник.

Мельнот. Нет, я был не в своем уме, когда поклялся, что женюсь на ней! Я был слеп ко всему, кроме ее презрения; глух ко всему, кроме моей страсти и моей ярости. Оставьте меня бедняком и верните мне мою честь!

Босан. Поздно отступать, ты обязан на ней жениться! И не далее как сегодня. Я тут кое-что надумал и проверну это дельце быстро. Дамас кое-что подозревает, он натравит полицию, и тебя разоблачат. Полина возненавидит и проклянет тебя. Тебя заточат в тюрьму, как самого обыкновенного мошенника.

Мельнот. Чёрт!

Босан. А девушка в пылу негодованья — а ты по собственному опыту знаешь, куда оно ведет, — с горя и со стыда выскочит замуж за первого встречного. Возможно, даже за твоего покорного слугу.

Мельнот. За тебя! Нет, никогда! Ты слишком низок и бездушен. Я сдержу клятву и женюсь на ней! Но только торопись с твоим дьявольским замыслом, а то я разом покончу или с собой, или с тобой.

Глэвис. Сущий тигр! Пожалуй, даже слишком свиреп для принца; какой-то турок, право.

Босан. Довольно. Я живо все устрою. Будь готов.

Босан и Глэвис уходят.

Входит Дамас, в руках у него две шпаги.

Дамас. Итак, сударь, на этот раз вам не удастся отговориться присутствием дам. Объяснимся с помощью вот этих словарей. (Указывает на шпаги.) Посмотрим, разберется ли ваша светлость, Как будет по-латыни Билбо?

Мельнот. Уйдите, сударь. Мне сейчас не до шуток.

Дамас. Вижу. В грамматике вы разбираетесь отлично; имя существительное «поединок» вы отказались просклонять. Но это не пройдет, и я дам вам урок. Парируйте!

Мельнот. Глупец!

Дамас. Сударь! Сын всегда схож с матерью, и, назвав меня глупцом, вы тем самым оскорбили ту даму, которая родила меня. Вам не удастся ускользнуть, деритесь или…

Мельнот. О, довольно, довольно! Займите позицию.

Они дерутся.

(Выбивает шпагу из рук Дамаса, поднимает её и возвращает с почтительным поклоном.) Вы справедливо наказаны, храбрый воин: ведь вы рискнули жизнью, а она принадлежит не вам, а вашей родине.

Дамас. Сударь, вы фехтуете великолепно! Вы благородный человек, и мне теперь решительно нет дела — принц вы или нет. Но человек, который знает все терции и кварты как свои пять пальцев, — безусловно джентльмен.

Мельнот (в сторону). Я — «джентльмен»! Я был им до того, как сделался заговорщиком: все честные люди от природы джентльмены. (Дамасу.) Полковник, я слыхал, что вы из рядовых?

Дамас. Да, правда.

Мельнот. И за два года дослужились до полковника?

Дамас. Верно. В нашей армии теперь это не в диковинку. Самому старому генералу едва стукнуло тридцать, а есть генералы и в двадцать два.

Мельнот. В двадцать два!

Дамас. Да. Во французской армии в наши дни чины не продаются, их надо заслужить. Мы все герои, потому что каждый из нас может легко стать генералом. Мы не боимся могильного кипариса — мы все мечтаем о лаврах.

Мельнот. В двадцать два года — генерал! (Отворачивается.) Сударь, на днях, возможно, я попрошу вас об одной услуге.

Дамас. Сочту за честь. Право же, удивительно! Стоит мне подраться с человеком, как я тут же начинаю его любить. (Прячет шпагу.)

Входят мадам Дешапель и Босан.

Мадам Дешапель. О ваша светлость! Что я слышу? Ваша светлость вынуждена бежать… оставить нас!

Мельнот. Я?

Босан. Да, принц. Мне только что доставили письмо из Парижа от одного из членов Директории; вас подозревают в заговоре против Республики. Каждый принц у них на подозрении, а вы — в особенности. Ваша семья приняла сторону австрийцев. Узнав, что я укрываю вашу светлость в Лионе, мой приятель просит передать вам, чтобы вы покинули город, в противном случае вас арестуют, заключат в тюрьму, пожалуй, гильотинируют! Поторопитесь! Я велю закладывать лошадей. Спешите в Марсель, а оттуда корабль доставит вас в Ливорно.

Мадам Дешапель. А что же будет с Полиной? И со мной? Значит, мне не быть матерью принцессы?

Входят Полина и мосье Дешапель.

Полина (бросается в объятия Мельнота). Вы должны покинуть нас! Покинуть Полину!

Босан. Нельзя терять ни минуты.

Мосье Дешапель. Я сейчас же отправлюсь в магистрат и наведу справки.

Босан. Это его погубит. Если магистрат узнает, что принца заподозрили в измене, — его немедленно арестуют.

Мадам Дешапель. И я не стану августейшей тещей?

Босан. Нет, отчего же? Все можно устроить превосходно: пошлите немедля за священником. Венчание состоится тут же на месте, и принц повезет новобрачную к себе домой.

Мельнот. Это невозможно! (В сторону.) О негодяй!

Мадам Дешапель. Как? Потерять свое дитя?

Босан. И получить в семью принцессу!

Мадам Дешапель. О господин Босан, как вы добры; пусть так будет, мы не имеем права думать о себе — ведь на карту поставлено счастье дочери. Она поедет и, конечно же, в карете, запряженной шестеркой лошадей!

Полина. Ты здесь, со мной, я не могу с тобой расстаться, мое сердце не выдержит разлуки.

Мельнот. Ужели же ты согласишься на такой поспешный брак, согласишься стать женой изгнанника и беглеца?

Полина. Но если тебе грозит опасность, кому, как не Полине, быть с тобой?

Мельнот (в сторону). О, горе мне! Хоть бы земля разверзлась под ногами!

Мосье Дешапель. Погодите, погодите! А как же брачный договор, контракты. А приданое как же?

Мельнот. Приданое? Я не настолько низок, чтобы брать приданое. Нет, я не возьму ни гроша.

Босан (мадам Дешапель). Благородный юноша! Милейший ваш супруг, пожалуй, слишком меркантилен. (Мосье Дешапелю.) Вы слыхали слова его светлости? Брачный контракт можно составить заочно, как принято в высшем свете.

Мосье Дешапель. Это как же…

Мадам Дешапель. Придержи язык! Не срами себя!

Босан. Я мигом привезу священника. Войдите в дом и приготовьте все к его приходу. Прежде чем церемония закончится, сюда прибудет карета.

Мадам Дешапель. Только, чтобы была шестерка лошадей, Босан! Вы очень добры, что простили наш отказ; но что поделать — это ведь принц, а не кто-нибудь другой.

Босан. И какой принц! Мадам, успех такого знатного соперника меня ничуть не унижает. (В сторону.) Последую за ними до деревни и наслажусь своим торжеством; а завтра, в час позора и печали, твоя гордыня будет сломлена, Полина. Тогда ты предпочтешь союз со мной объятьям сына садовника. (Уходит.)

Мадам Дешапель. Что же ты стоишь, Дешапель? Подай же руку ее светлости принцессе.

Мосье Дешапель. Не по сердцу мне такая спешка в делах; совсем это не в духе фирмы «Дешапель и компания».

Мадам Дешапель. Да что ты, у себя в конторе, что ли? Приди в себя! (Толкает его к Полине.)

Мельнот. Полина, подождите, одно лишь слово. Нет у вас сомнений? Не побоитесь вы? Еще не поздно!

Полина. Люблю тебя, и пусть твоя судьба моей судьбою станет. Успех иль горе, радость иль печаль — всегда, всегда я разделю с тобой.

Дамас. Да, ты счастливчик, принц, вон как тебя любят! Она ведь славная при всех ее причудах. Так пусть же будет счастлива с тобой, принцессой или нет, это не важно. (.Хлопает его по плечу.) Пойдемте, сударь, я желаю вам счастья с супругой юной, любящей и нежной; черт побери, я вам завидую!

Мельнот (углубленный в свои мысли, печально, в сторону).

Ужели вы завидуете мне?

Не знали вы, к кому питали зависть!

«Женись, введи ее в твой дом», — мне предложили,

И я связал себя согласьем. Что же делать?

Нет, в будущее я глядеть не смею;

И, как ребенок в темноте, страшусь

Теней, за мной бегущих в отдаленьи.

Мне позавидовать! Вы увидали радость

В моих глазах — благодарю вас, сударь!

Но если сердца вам язык понятен,

Вы вряд ли позавидуете мне!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Фасад трактира «Золотой лев». Сумерки. Во время действия всходит луна.

Хозяин и его дочь выходят из трактира.

Хозяин. Ха-ха-ха! Нет, сейчас лопну со смеху. Никак наш Клод заделался настоящим принцем. Карета его светлости сломалась возле моей харчевни, ха-ха-ха!

Джанет. А какую важную особу корчит из себя его дама! «Нет у вас комнаты получше, девушка?» — и нос до потолка задрала.

Хозяин. Идем, Джанет; надо накормить слуг, прежде чем они уедут. Займись-ка ты ужином!

Уходят.

Входят Босан и Глэвис.

Босан. Наконец наша принцесса обосновалась, Глэвис. Путешествие идет к концу; еще одна остановка… Прекрасный дворец у подножья Альп — и путешествие кончится… Ха-ха-ха!

Глэвис. Признаться, жаль мне бедную Полину, особенно, как вспомню, что за ужин ее ждет в трактире «Золотого льва». (Корчит гримасу.) Нет, это проклятое заячье рагу мне никогда не позабыть.

Из трактира выходит Мельнот.

Босан. Покорный ваш слуга, любезный принц; вы правили весьма достойно. Оплакиваю вместе с вами ваше отречение. Боюсь, что свита вашей светлости окажется вероломной и тотчас покинет вас — таков удел великих мира сего. Но вам останется ваша роскошная одежда и табакерка, та самая, что Людовик XIV преподнес вашей прапрабабке.

Глэвис. И перстень, которым ваш дед, Венецианский дож, обручился с Адриатикой.

Мельнот. Я сдержал клятву, господа, сдержал полностью — не так ли?

Босан. Спору нет. Свято сдержали.

Мельнот. А теперь, когда со мной покончено, — вон отсюда!

Босан. Что ты сказал, плут?

Мельнот. Запомните: нашему соглашению конец. Гордые победители, мы одержали победу над беззащитной девушкой, предали людской молве ее честное имя, отравили горечью молодую жизнь, растоптали девичьи мечты. Вот оно, ваше торжество и мой позор! (Поворачивается к Босану.) Наслаждайся своей победой, торжествуй, но только чтоб я тебя не видел! Вы заставили меня сделаться предателем, а теперь я буду ее защитником! Не приближайся к ней, одно твое презрительное слово, дерзкий взгляд, нет, не взгляд, а легкая усмешка, и ты у меня поймешь то слово, что навеки поселилось в моем сердце — раскаянием оно зовется.

Босан. Как вы красноречивы, ваша светлость!

Мельнот. Светлости больше нет. Берегитесь! Угрызения совести меня переродили! Прочь отсюда! Иначе вам несдобровать. Прочь!

Глэвис (в сторону). Опасный малый. Лучше с ним не связываться. Пошли, Босан.

Босан. Я знаю, как подобает обращаться с вельможами. Прощайте, принц. Не будет ли поручений в Лион? Да, чуть не позабыл, я обещал вам двести луидоров в день вашей свадьбы — вот они.

Мельнот (бросая кошелек на землю). Я мстил, но не продавался. Подбирай свое серебро, иуда. Научись пресмыкаться, тебе это к лицу.

Босан. Ты еще попросишь у меня прощенья, Мельнот. (Глэвису.) Поедемте ко мне в замок, утром я сюда вернусь, полюбуюсь, как радует Полину ее новый титул.

Мельнот. Вы все еще здесь?

Босан. Имею честь быть вашей светлости преданнейшим, вернейшим…

Глэвис (перебивая). И покорнейшим слугою… Ха-ха-ха!

Босан и Глэвис уходят.

Мельнот. Слава небесам, что при мне нет оружия, не то я бы прикончил их. Негодяи! Что делать? Куда укрыться от насмешек, что сыплются со всех сторон? А тут еще эта челядь…

Из трактира доносится громкий смех.

Силы ада! Неужели за ту минуту, что она была одна, ей все раскрыли? Надо убедить ее уйти отсюда. Я уже послал с верным человеком записку к себе домой. Там по крайней мере никто не станет глумиться над ее позором, не оскорбит ее страданий. Пусть она только там узнает, какому негодяю поклялась в любви.

Полина выходит из трактира.

Полина. Ах, принц, что за дом! Никогда не видела таких грубых людей. Они так глядят на меня, так подмигивают. При виде принца, хоть он и путешествует инкогнито, их честные головы, верно, пошли кругом. Какая досада, что карета сломалась как раз здесь. Но что я вижу? Вы нездоровы? Вам дурно? Влажен лоб у вас и горяча рука, как в лихорадке.

Мельнот

Нет, это лишь недолгий приступ. Воздух…

Полина

Не мягкий воздух вам родного юга.

Как бледны вы. Конечно, нездоровы.

Где ваши слуги? Позову…

Мельнот

Не надо, Мне лучше. Я здоров.

Полина

Тогда я знаю причину.

Это вы вообразили,

Вообразили вы, что нищета

Убогих стен, насмешливые речи,

Кирпичный пол и кислое вино

С простой едой Полину раздражают.

Так было бы, но вы со мною рядом,

И я не помню ничего.

Хозяин и слуги появляются на пороге, громко пересмеиваются.

Хозяин.

Милорд!

Что ваша светлость заказать желает?

Мельнот.

Оставьте нас!

Хозяин и слуги уходят.

Полина

Известно званье ваше!

Откуда же? О, слуги — хвастуны!

Но, милый принц, не гневайтесь на них!

Еще немного дней перетерпеть —

И перед нами встанет наш дворец

На берегу серебряного Комо.

Но где ж сокровище твоих улыбок?

Истощены? Иль расточить боишься?

Ужели, милый, скрягою ты стал?

Мельнот.

Твоим очам и горе улыбнется.

Дай руку мне. Уйдем, уйдем отсюда.

В поселке я просил нам приготовить

Приют на этот вечер. Под простою

Некрашеною кровлей нас радушье

С тобою встретит и, поверь, укроет

И от нескромных взоров и от шуток,

Которые приносят смерть любви.

Смотри, зовет божественная ночь,

И теплый ветерок, и лунный свет…

Пойдем! Я проведу тебя тропинкой,

На ней я знаю каждый поворот.

Полина.

Тебе известны здешние тропинки?

Откуда же? Наверно, ты, повеса,

Пленялся деревенскою красоткой?

Но нынче ты остепенился, правда?

Мельнот

Доверься мне!

Полина

Все принцы ненадежны!

Мельнот

Идем, любовь моя!

Полина

Могли бы слуги

Нам факелом дорогу осветить.

Мельнот

Нам звездный факел зажигает ночь.

Весь путь недальний будет освещен.

Полина

Но ветер ночи — он прохладой веет.

Мельнот

А я тебя моим плащом укрою.

Ужели ты продрогнешь, дорогая?

Полина

Согрелась я — раз улыбнулся ты.

Мельнот (в сторону)

Прости меня, о праведное небо!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Домик Мельнота. Вдова хлопочет, накрывает стол к ужину.

Вдова. Кажется, все выглядит нарядно. Сын прислал записку, что они скоро будут здесь; я ее еле разобрала — из-за помарок. Стало быть, она очень любит Клода, раз позабыла его происхожденье. Его представили ей как принца, но у Клода благородная душа; небось он тут же сознался, что это все только маскарад. А она его так любит, что все простила. Что ж, я не удивлюсь, мой сын хоть и не принц родом, но ничем не хуже любого из них.

Стук в дверь.

Ах, вот они!

Входят Мельнот и Полина.

О мой мальчик, моя гордость! Входи, входи, скорей! Прошу простить меня, мадам, но я его так люблю!

Полина. Славная женщина, я право не… что это значит, принц? Старушка вас знает? О, я догадываюсь, вы оказали ей услугу. Еще одно доказательство вашего доброго сердца, ведь правда?

Мельнот (в сторону). Моего доброго сердца!

Полина. Так вы знаете принца?

Вдова. Знаю ли я его, мадам? Вот боюсь, вы-то сами его не знаете.

Поли и а. Кажется, она не в своем уме. Не опасно ли здесь оставаться, милорд? Она так странно держится.

Мельнот. Мадам, я не… Нет, не могу сказать; земля уходит у меня из-под ног: как ничтожен человек без чести! (Матери.) Поговори с ней, поговори. Скажи ей все. О небо, лучше бы я умер!

Полина. Как он встревожился! В каком я странном доме! И эта женщина… Да, что же это все значит? О, я предчувствую… кто вы, мадам? Кто вы? Но почему же вы молчите? Вы глухи?

Вдова. Клод, неужто ты обманул ее? О стыд, позор тебе! А я-то думала, что прежде чем вести невесту к алтарю, ты ей честно во всем признался.

Полина. Признался во всем! Кровь стынет в моих жилах.

Вдова. Бедняжка! Можно, я скажу?

Мельнот молча кивает головой.

Так разве вы не знаете, мадам, что этот юноша — сын честных бедняков? Разве вы не знали, когда венчались с ним, что это мой сын — Клод Мельнот?

Полина. Ваш сын? Молчите же, молчите! Нет, я не в силах больше слушать вас. (Подходит к Мелъноту, кладет ему руку на плечо.) Ведь это шутка? Правда? Знаю, только шутка. Что же ты молчишь? Скажи хоть слово, взгляни, только улыбнись. Не могу поверить, я так тебя любила! Поверить не могу, что ты такой, такой… Нет, не обижу грубым словом. О, говори же, объяснись!

Мельнот. Оставь ты нас, матушка, уйди. О пожалей ее и меня пожалей. Оставь нас.

Вдова. О Клод, лучше б я умерла, чем видеть, как тебя раздавит стыд. А ведь я так тобой гордилась, сын! (Поднимается по лестнице.)

Полина. Он сын её! Он её сын!

Мельнот. Сударыня, послушайте меня.

Полина

Тебя послушать?! Говори скорее!

Ты вправду сын ее? Исчадья ада

Имеют ли отцов и матерей?

Останови поток моих проклятий,

Скажи, что хочешь. Говори скорей.

Мельнот

Нет, проклинай, красавица, меня.

Твои проклятья я еще снесу,

Снести прощенье мне не хватит сил!

Полина (горько смеясь)

И это твой дворец?!

Где свет благоуханный

Сквозь белый гипс светильников струится,

Где сладкий воздух напоен дыханьем

Рощ апельсинных; пеньем нежных лютен

И шепотом журчащего фонтана?

Не так ли ты мне рисовал его?

Да, это дом! Дом мужа моего! И я его жена…

О, дура!!

Несчастная, обманутая дура!

Как ясно слышу я все кривотолки,

Все шутки, что поднимутся в Лионе.

О, если есть в твоем бесстыдном сердце

Хоть капля человечности, то как же

Ты до сих пор меня не умертвил?

Не спас жену от верного безумья?

Нет, невозможно! Нет, не может быть…

Мне все приснилось, это сон кошмарный,

И скоро я проснусь.

(Прикасается к нему.)

Кто он? он человек —

Иль это тень, пришедшая во сне?

Нет, это правда. Чем я провинилась,

В чем согрешила я, что так жестоко

Меня ты уничтожил?

Мельнот. О Полина

И ангелов господних за гордыню

Из рая изгоняли. Только гордость,

Злой дух любви, обманутой любви

И жажда мщенья говорят в тебе,

Я с детских лет тобою жил. Однажды

Увидел я тебя среди цветов. В тот миг

Дыхание лесов, цветенье мая

На землю снизошло. И для меня

Сама весна в твой образ воплотилась.

И я ушел, тобою незамечен.

Но с этого мгновения в груди

Мечтательного, робкого подростка

Забилось сердце страстное мужчины.

И с той минуты стал я тем, кем буду

До дней моих последних, до могилы —

Пускай моя любовь смешна, преступна,

Но для меня она всегда была

Источником надежд и вдохновенья.

Я сказкой жил, той сказкой, что ночами

Рассказывают, сидя у каминов,

Нам бабушки. О королях, влюблённых

В простых крестьянок. Верил, что любовь,

Как смерть, равняет и больших и малых,

Что царский жезл и посох пастуха —

Ей все равно. Так превратил я

Мой бедный дом в дворец надежд волшебных.

Когда же умер мой отец, остался

Себе я полноправным господином,

Тогда решил бежать я из тюрьмы

Тяжелой бедности и низкого рожденья.

Задумал я все ценности свои —

Пытливый ум и волю — дать, как выкуп,

Тюремщикам моим: судьбе жестокой

И низкому рожденью. Яркий образ

Сверкал в душе мильонами оттенков

Надежд и славы. Звал меня вперед

И вдохновлял на тяжкий труд, который

Над человеком ставит человека.

Лишь для тебя я стал учеником

В полночной школе знанья и мечты,

Лишь для тебя одной у каждой музы,

У каждой грации занять пытался

Те свойства, что могли помочь в любви мне.

Любовь меня поэзии учила.

Твоей поэзии. И на холсте

Художника рождалась красота.

Искусство стало только отраженьем

Твоих очей, сверканью звезд подобных.

Одни меня считали сумасшедшим,

Другие дураком. А я на них

Не обращал вниманья, потому

Что понимал какое это счастье, —

Всегда везде достойным быть тебя,

Пусть ты и далека и недоступна.

Полина

Он, как волшебник, усмиряет гнев!

Мельнот

Тогда решил излить я в песне чувства,

Которые моей душой владели.

Ту песнь послать тебе. Подобным даром

Красавицы пренебрегают редко,

Когда и послан он низкорожденным.

Письмо я написал горящим сердцем,

Я думал, что оно должно раскрыть

Всю силу чувства. Показать, на что

Кумир способен вдохновить поэта.

Я думал, имя принесет мне славу, —

А принесло оно твое презренье.

В тот самый миг, когда моя любовь

Неудержимым гневом обернулась,

В тот самый миг, когда в моей душе

Твое презренье все испепелило,

Пришел ко мне коварный соблазнитель.

Я стал орудием его отмщенья.

Ты в гневе раздавила скорпиона.

Он изогнулся и тебя ужалил.

Полина

Но у любви нет жала, сударь. Что вам

Презрение девчонки беззащитной

В сравнении со злобой, тяжкой местью?

И я любила этого раба!..

Мельнот

Нет, не раба! Отчаянье — свободно.

Ни слова не скажу я о страданьях,

Об угрызеньях совести, о муках —

Пускай они останутся со мной.

Возмездье встречу я, как подобает

Мужчине. Выслушай меня, Полина!

(Порывисто кидается к ней и почти касается её руки.)

Полина

Не прикасайтесь!

Знаю я судьбу. Ты мой закон,

Ты мой тиран, а я —

Жена крестьянина, о небо!

Я буду делать все, что ни прикажешь,

Но об одном прошу — не прикасайся,

Хоть за страданье пощади меня.

Мельнот

Не бойся! Ты не ведаешь о том,

Что весь мой гнев у алтаря исчез,

Желанье мстить пропало без следа.

И с этих пор я, грешник, совершивший

Такое святотатство. Почитаю

Тебя. Ты для меня священней стала,

Чем все святые, что уснули в нишах.

Я муж твой? — Нет! Ты не должна бояться,

У ног твоих кладу свои права.

Наш брак — обман. Французские законы

Его, поверь, всегда легко расторгнут.

А потому сегодня спи спокойно.

Наутро чистой, как заря на небе,

Тебя отец возьмет назад. Закон же

Тебе поможет вновь соединиться

С вновь избранным тобою и любимым.

Когда же в счастье ты почти забудешь

О том, кто так любил тебя, кто столько

Зла причинил тебе, — ты помни лишь о том,

Что вечно будет жить воспоминанье

Об ангеле, который посетил

Крестьянскую лачугу…

Входит вдова.

Мельнот

Вот и мама!

Послушай, мама, не считай, что это

Моя жена. Она наш гость почетный.

Сейчас ты проводи ее к себе.

Пусть комната убога, да зато

Под честной крышей моего отца

Никто еще нарушить не посмел

Сон добродетели. Ступай, Полина.

Вдова

Как не жена? Я что-то не пойму.

Мельнот.

Молю тебя — не говори, а действуй…

Вдова поднимается по лестнице. Полина смотрит ей вслед, оборачивается и плачет.

Спаси ее господь и сохрани![9] (Обессиленный, падает на стул.)

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Та же декорация. Мельнот сидит у стола и пишет. Брезжит рассвет.

Мельнот. Наконец-то она задремала! Слава небесам, хоть на короткий миг она забудет обо мне! Смолкли отчаянные рыдания, они разрывали мне сердце в эту бесконечно долгую, мучительную ночь. Наконец-то все стихло! Сейчас пойду отправлю с посланным письмо отцу Полины; как только он приедет, вручу ему мое согласие на развод. А там, о родина моя, Франция, прими в ряды твоих защитников, твоих солдат — крестьянского сына! Страна наша не кичлива, она не погнушается кровью, сердцем и верной рукой бедняка!

Входит вдова.

Вдова. Сын мой, ты поступил бесчестно; но всякий грех несет в себе и кару. И в час раскаяния не мне, матери твоей, упрекать тебя.

Мельнот. Сделанного не воротишь. А если человек горько раскаивается и жаждет искупить свою вину, то для него не потеряна надежда. Утешься, матушка, придет время, ты еще будешь гордиться сыном. Но не забудь, как жестоко была оскорблена эта девушка; и ради всего святого прошу тебя: будь с ней терпелива, окажи ей почет и уважение. Заплачет она — успокой, а станет бранить меня — молчи. Еще немного — и все кончится. Сейчас я отправлю посланного к отцу Полины, он стрелой туда домчится. Прощай, я скоро возвращусь.

Вдова. Иного исхода у тебя нет, мой сын. Ты запутался, сбился с пути, но ты не ожесточился. Твое сердце по-прежнему великодушно; ведь и в те дни, когда тебя одолевали самые заносчивые мечты, ты никогда не стыдился своей бедной матери.

Мельнот. Тебя стыдиться! Нет, матушка, если я все это вынес, остался жить, не потерял надежды, то лишь потому, что не смею умереть, пока не верну своего драгоценного наследства, — чистую совесть и доброе имя, которые вы с покойным отцом оставили мне. Я снова завладею ими. Благослови тебя господь, матушка! (Уходит.)

Вдова. Мой бедный мальчик! Как посмотрю на него, так у меня сердце кровью обливается!

На верхней площадке появляется Полина. Смотрит вниз и, подождав немного, спускается с лестницы.

Полина (в сторону). Его нет! Он пощадил меня, избавил от мучения на него глядеть, он по крайней мере деликатен, но эта комната без него опустела. О, как бы я хотела его ненавидеть — этого сына садовника! И все же он так благороден… Нет, нет! Надо быть ничтожеством, чтобы простить его.

Вдова. Доброе утро, мадам; я бы пришла помочь вам, если бы знала, что вы уже проснулись.

Полина. Ну что вы — жена вашего сына должна прислуживать себе сама.

Вдова. Жена моего сына! Пусть эта мысль вас не тревожит, мадам, сын сказал мне, что даст вам развод. И я еще доживу до того дня, когда он улыбнется. В нашей деревне сколько хочешь молодых красоток, может, какая и утешит его.

Полина. Наверно, так и будет… Наш брак расторгнут, он снова женится… Конечно, старуха права… (Плачет.)

Вдова. Он мог жениться на самой богатой девушке в округе, если б захотел; но он совсем потерял голову, бедняжка, ничего и никого не видел, кроме вас. (Плачет.)

Полина. Не плачьте, матушка.

Вдова. Ах, я знаю, он поступил с вами бесчестно. Но любовь упряма и в молодости не так-то легко с ней справиться. Не плачьте же, мадам, не надо…

Полина. Ничего… Так что вы сказали? Продолжайте.

Вдова. Я не оправдываю сына, мадам, да только ведь он был не в своем уме.

Полина. Но он всегда… всегда, значит (всхлипывает), меня любил?

Вдова. Да, ни о ком другом он и думать не хотел. Вот, полюбуйтесь, он начал рисовать, чтобы изобразить вашу красоту. (Откидывает покрывало с мольберта.) Но теперь с этим покончено, слава богу, вы сами его исцелили от этой напасти. Господи, а накормить-то вас я и забыла!

Полина. Мне, право, не до еды, не хлопочите.

Вдова. Нет, мадам, я от вас не отстану. Кофе вас освежит. А яйца и молоко у нас чудесные. Я достану чашечку Клода — она из настоящего севрского фарфора; мой сын накопил денег и купил ее три года тому назад — лишь только потому, что на ней выведено золотом «Полина».

Полина. Три года тому назад! Бедный Клод! Благодарю вас; да, пожалуй, я выпила бы кофе. (В сторону.) О, будь он дворянином, пусть даже самым захудалым, или хотя бы коммерсантом. Но сын садовника… И этот дом! Нет, это ужасно!

Обе садятся к столу. Босан приоткрывает ставни, заглядывает.

Босан. Так, так… Значит, путь свободен. Я видел Клода на тропинке. Воспользуюсь удобным случаем. (Закрывает ставни и стучит в дверь.)

Полина (вздрогнув). Уж не отец ли? Ведь Клод еще не посылал за ним? (В сторону.) Неужто он так хочет избавиться от меня?

Вдова. Нет, ваш отец не мог еще приехать. Это кто-нибудь из соседей.

Полина. Прошу вас, не впускайте никого.

Вдова открывает дверь. Босан отстраняет ее и входит.

Полина. О господи! Ненавистный Босан! Как это тяжело!

Босан. Доброе утро, мадам. Ваш сын, хозяйка, просит вас прийти в деревню; он хочет с вами потолковать. Он ждет вас в трактире или у бакалейщика, а может, у булочника, словом, у кого-нибудь из ваших друзей. Поторопитесь!

Полина. Не оставляйте меня, матушка, не оставляйте!

Босан (очень почтительно). Вам нечего меня бояться, мадам. Я ваш друг и ваш покорный слуга.

Полина. Сударь! Я не боюсь вас, даже в этом доме. Ступайте, мадам, раз ваш сын прислал за вами; я не стану возражать, во всяком случае, до тех пор, пока он вправе требовать от меня послушания.

Вдова. Не пойму, зачем я ему понадобилась. Но ничего, я скоро вернусь. (Уходит.)

Полина. Сударь, я знаю, зачем вы пожаловали — вы хотите насладиться унижением той, которая когда-то унизила вас. Пусть будет так; я готова вынести все, даже ваше присутствие!

Босан. Вы ошибаетесь, мадам, вы глубоко ошиблись во мне, Полина! Я пришел сюда, чтобы сложить к вашим ногам мое богатство. Вероятно, вы уже успели освободиться от чар этого самозванца; разве для этих стен расцвела ваша красота? Разве, вы родились для грубых объятий крестьянского сына? Моя обожаемая, прекрасная Полина! Бежим со мной отсюда — моя карета ждет вас. Мой дом создан для вас, Полина. Богатство, роскошь, положение в свете — все это еще не потеряно для вас. Я позабыл ваш надменный отказ. Для меня существует только ваша красота и моя безграничная любовь.

Полина. Уйдите, сударь! Мне оскорбительно вас слушать: дом мужа, как бы он ни был беден, перед богом и людьми — святыня для жены и ее чести. И знайте, я скорее буду голодать, да, голодать с тем, который меня предал, чем соглашусь принять вашу честную руку, будь вы даже тем самым принцем, чье имя присвоил Клод Мельнот. Ступайте!

Босан. Вот как, ваша гордость даже и теперь не сломлена.

Полина. Сударь, то, что в дни счастья зовется гордостью, зовется добродетелью в минуты горя.

Босан. Оглядитесь по сторонам — этот щербатый пол, эти некрашеные стены, эти бессильные попытки создать хотя бы жалкие удобства, подумайте обо всем! И сравните с той изысканной роскошью, с тем великолепием, которые самый богатый лионец приносит в дар лионской красавице. Ах, выслушайте меня!

Полина. О мой отец! Как я могла покинуть вас? За что я так беззащитна? Сударь, вы видите перед собой обманутую, оскорбленную, несчастную женщину! Имейте же уважение к ее горю.

Мельнот бесшумно открывает дверь и остается на пороге.

Босан. Нет, дай мне утешить тебя; дай мне коснуться твоих ароматных уст, пусть они никогда не достанутся этому жалкому плебею, твоему мужу.

Полина. Помогите! Клод! Клод! Неужели нет у меня защитника?

Босан. Молчи! (Показывает пистолет.) Смотри, я предвидел все, я готов даже применить силу. Я не страшусь ни твоего мужа, ни его родни. Ради тебя, ради того, чтобы тебя обнять, я готов на все.

Мельнот (отбрасывает Босана на другой конец комнаты). Полина, взгляни, Полина, ты спасена.

Босан (прицеливаясь в Мельнота). Вы осмелились оскорбить человека моего звания, негодяй!

Полина. О, пощадите его, пощадите моего мужа! Босан, Клод, нет, нет… (Лишается чувств.)

Мельнот. Несчастный фигляр! Позор тебе! У тебя одно на уме — женщин запугивать! Трус, ты дрожишь, ты преступил закон. Да ведь твой пистолет не заряжен, ты это знаешь, комедиант! Полина, приди в себя.

Босан. Будь ты джентльменом, я бы тебе ответил, но мы неровня. Желаю счастливо провести медовый месяц. Прощайте. (В сторону.) Я не умру, покуда не отомщу. (Уходит.)

Мельнот

Ужель в последний раз вот эти руки

Ее обнимут? Больше никогда

Она свою головку не склонит

На грудь мою и не услышит боле

Стук сердца моего. Оно любило

И предало её. Молю, родная,

Один, один лишь только поцелуй!

Презрение меня не остановит!

Один лишь поцелуй, чтоб заключить им

Весь длинный список преступлений тяжких.

Последняя горсть праха на могиле

Моей надежды, около которой

Рыдающая память будет вечно

Скорбеть. Она жива! Она вздохнула!

И встрепенулась!.. Не дрожи, не бойся

Прикосновения любви презренной…

Итак, отныне мы с тобой чужие.

Прощай навек! (Сажает ее в кресло.)

Полина

Все тихо, все спокойно…

Все это сон, ты цел и невредим,

Я не люблю тебя, но сердцем женским

Тревожусь я: не пролилась ли кровь?

Мельнот

Нет, дорогая, нет! Моя вина

Так велика, что я не удостоен

Высокой чести за тебя страдать…[10]

Входит вдова.

Вдова. Я повсюду тебя искала, сынок. Зачем ты присылал за мной?

Мельнот. Я не присылал.

Вдова. Неужто? Ну, да ладно. Вот что — твой посланный вернулся.

Мельнот. Так быстро! Быть не может!

Вдова. Он дорогой повстречался с родными молодой госпожи; они ехали к кому-то в гости. Твой посланный говорит: прочел, говорит, мосье Дешапель твое письмо и весь даже побледнел, так разгневался. Они вот-вот будут здесь. Ох, Клод, Клод! Что они с тобой сделают! Я вся дрожу! Ах, мадам! Не дайте его погубить, заступитесь. Когда б вы знали, как он вас любил…

Полина. Погубить! Нет, мадам, успокойтесь. Но как я погляжу в глаза отцу? Как возвращусь в Лион? Посмешищем всего города. Жестокий, жестокий Клод! (В большом волнении.) Сударь, вы поступили вероломно.

Мельнот. Я знаю, мадам.

Полина (в сторону). Хотя бы он попросил у меня прощения! (Мелъноту.) Я никогда не смогу простить вас. сударь.

Мельнот. Я никогда не смел надеяться на это.

Полина. Но вы мне муж теперь, и я дала обет — обет любить вас, сударь.

Мельнот. Но вас обманули, мадам. Бог и закон освободят вас от вашей клятвы.

Полина (в сторону). Он сведет меня с ума! Если бы он меня попросил остаться! Но он так горд! Я слышу, как подъехал экипаж. Сударь, Клод, они уже здесь; вам нечего сказать мне? Скорее, не то будет поздно.

Мельнот. Я могу только поздравить вас с освобождением. Вот ваши родители.

Входят мосье Дешапель и мадам Дешапель. За ними полковник Дамас.

Мосье Дешапель. Дитя мое!

Мадам Дешапель. О моя бедная Полина! Что за ужасная лачуга! Подайте стул, старушка, мне дурно, я сейчас упаду. Что скажет свет? Дитя, ты вела себя очень глупо. Сердце матери так легко разбить.

Дамас. Благородный принц! Как прискорбно видеть человека вашего звания в подобном положении; боюсь, как бы ваша светлость не очутилась в исправительной тюрьме.

Мельнот. Издевайтесь, сударь; я пощадил вас, когда вы были безоружны, а теперь я сам безоружен. Человек, которому нечего сказать в свое оправдание, — беззащитен!

Дамас. Что бы там ни было, но этот негодяй не лишен благородства.

Мосье Дешапель. Где этот самозванец? Вы — бесстыдный предатель. И у вас хватило смелости явиться на глаза обманутой девушки?

Мельнот. Делайте со мной что хотите, — ведь вы ее отец.

Полина. Сударь, сударь, ради меня… Он виноват, спору нет, но он держался благородно.

Мадам Дешапель. Благородно! Да, ты что, с ума сошла! Ты меня выведешь из терпения — так опозорить всю семью! Благородно! О бессердечный, безжалостный, мерзкий, уродливый негодяй!

Дамас. Уродливый! Еще вчера он был красавцем!

Полина. Мадам, это его дом, и он мой муж. Уважайте вашу дочь. Или пусть ваш гнев обрушится на меня одну.

Мадам Дешапель. Ты! Ты! О, я не нахожу слов!

Мосье Дешапель. Сударь, не будем зря тратить время и взывать к вашей совести. Отвечайте: отказались вы от всяких претензий на мою дочь?

Мельнот. Да. (Передает ему лист.) Вот мое согласие на развод и мое откровенное признание в обмане — вполне достаточно, чтобы расторгнуть брак. Ваша дочь была жестоко обманута, я подтверждаю это, сударь; но пусть она сама вам скажет, что, как только она переступила этот порог, я признался ей во всем, занял подобающее мне место и отнесся к ней с должным почтением. Чистой и целомудренной, как и в то утро, когда вы ее благословили, возвращается она в родной дом. Что же касается меня, то я навсегда избавлю вас от моего присутствия. Изгнанник и преступник, я буду скитаться в далеких краях, оплакивать свою вину и молиться за вашу дочь. Прощайте, прощайте навсегда.

Вдова. Клод, Клод! Неужели ты покинешь свою старуху-мать? Она не отступилась от тебя, приняла тебя вместе с твоим горем, с твоей виной. Нет, нельзя разлучить мать с сыном, такого развода не может быть!

Полина. Эта бедная вдова напомнила мне мой долг. Нет, матушка, — ибо теперь вы и мне мать! — нет таких законов людских или небесных, которые оторвали бы жену от мужа, когда муж в беде. Клод, Клод, все прощено, все забыто, я твоя навеки.

Мадам Дешапель. Что я слышу? Уйдем отсюда или никогда не являйся мне на глаза.

Мосье Дешапель. Полина, мы никогда не отступались от тебя, а ты жертвуешь нами ради него?

Полина (возвращаясь к отцу). О нет, но вы его простите; мы заживем все вместе, он будет вашим сыном.

Мосье Дешапель. Нет, этому не бывать! Ступай за ним и отрекись от нас! Пусть его дом будет твоим домом, его добро — твоим добром, его судьба — твоей судьбою. Но я честно нажил свое состояние и никогда не разделю его с мошенником.

Полина. Да разве можно, чтобы жена утопала в роскоши, когда муж добывает свой хлеб тяжелым трудом. Возьми меня с собой, Клод! Ты не дашь мне ни богатства, ни высокого звания, ни положения в свете, но мне всего дороже твое преданное сердце. Я буду служить тебезаботиться о тебе, терпеть все лишения и никогда, никогда не попрекну тебя прошлым.

Дамас. Пусть меня повесят, если я сейчас не разревусь!

Мельнот. Что может быть тяжелее этого удара! Над каким сердцем я надругался! Не бойтесь меня, сударь; не так я жестокосерд, чтобы отнять ее у вас, — любовь родителей священна. Полина! Ангел любви и милосердия! Во имя твое я снова стану достойным уважения. Муж такой благородной, такой прекрасной, нежной женщины, как ты, может быть беден, не родовит — в том нет его вины — уж так природа рассудила, — но он должен быть таким человеком, которому не стыдно было бы смотреть тебе в глаза, который любил бы тебя, не терзаясь раскаянием, а, прижав к своей груди, мог бы сказать: «Тут не было обмана!» А я не такой человек!

Дамас (Мелъноту). Ты благородный малый, вопреки всему; из тебя выйдет отличный воин. Поступай ко мне в полк. Я получил письмо из Директории — наш юный генерал назначен командующим в Италии, я к нему присоединюсь в Марселе, сегодня я уезжаю, едем со мной, если желаешь.

Мельнот. Об этой услуге я хотел просить тебя, когда б осмелился. Назначь меня туда, где враг всего сильнее, где Франция нуждается в бойцах.

Дамас. Не беспокойся, все будет по-твоему.

Мельнот. Вот моя рука! Благослови меня, матушка. Я вернусь не принцем, но человеком достойнее принца — славные подвиги оправдают мои гордые мечты. А ты — которую я так страстно любил и так жестоко оскорбил… Нет, еще не все потеряно. Память обо мне не оставит тебя до самой смерти! И если только я останусь жив, имя человека, которого ты некогда любила, вновь будет честным, а если мне суждена ранняя гибель в пылу сраженья, на поле брани, то в последний миг душа моя отлетит к тебе, и я погибну с твоим именем на холодеющих устах. Как много я бы хотел еще сказать тебе! Молиться на тебя, благословлять! Но нет; когда я стану достойнее, я обращу свои молитвы к небу… Сейчас не смею… (Поворачивается к мосье Дешапелю.) Простите меня, сударь… Больше я ничего не скажу — прощайте!

Дамас. Возьму его с собой. Франция скажет мне за него спасибо.

Полина (вырываясь из отцовских объятий). Клод! Клод! Мой муж!

Мосье Дешапель. У тебя остался отец, Полина.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Между четвертым и пятым действиями прошло два с половиной года.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Улица Лиона.

На сцену входят первый, второй и третий офицеры.

Первый офицер. Ну вот мы и в Лионе, вместе с бесстрашным стариком Дамасом: ведь это его родина.

Второй офицер. Да, он высоко взлетел с тех пор, как посетил свои края в последний раз. Лионцы могут гордиться подвигами своего генерала Дамаса.

Третий офицер. Во французской армии быстро можно выдвинуться. Вот, например, таинственный Морье, герой Лоди и любимец главнокомандующего, — он за два с половиной года из рядовых стал полковником.

Входит генерал Дамас.

Дамас. С добрым утром, друзья мои, надеюсь, вы вдоволь повеселитесь за тот короткий срок, что мы постоим в Лионе. Чудесный город, он стал еще лучше с тех пор, как я его не видел. Да, есть отрада и в старости, когда видишь, что годы недаром прошли: ты дряхлеешь, а родина твоя становится все краше. Вы не видали Морье?

Первый офицер. Нет, но мы только что о нем толковали.

Второй офицер. Прошу вас, генерал, откройте нам, кто же этот Морье?

Дамас. Как — кто? Полковник французской армии!

Третий офицер. Верно. Но кем он был раньше?

Дамас. Раньше? Младенцем в длинной рубашонке, так я полагаю.

Первый офицер. Ха-ха-ха! Вы, как всегда, острите, генерал.

Второй офицер (третьему офицеру). Генерал не любит, когда его расспрашивают об этом; не надо его раздражать. Какие будут распоряжения, генерал?

Дамас. Никаких. Желаю вам весело провести время.

Второй и третий офицеры уходят.

Наши друзья на редкость любознательны. Бедняга Морье постоянно возбуждает их любопытство.

Первый офицер. Вернее, интерес, генерал. Его грусть, одиночество, отвага, его блестящая карьера, наконец, ваша дружба, благосклонность командующего — все это вызывает и пересуды и восхищение. Но куда он скрылся, генерал? Я его не видел с самого утра.

Дамас. Пожалуй, я посвящу вас в тайну, капитан. Мой юный друг приехал в Лион в надежде найти здесь чудо.

Первый офицер. Чудо?

Дамас. Да, чудо! Иначе говоря — верную женщину.

Первый офицер. О, любовная история!

Дамас. Да. Мы не успели войти в Лион, как он помахал мне рукой, спрыгнул с коня, и я ручаюсь, что сейчас он расспрашивает каждого, кто может знать хоть что-нибудь — верна ли еще некая красавица некоему молодому человеку.

Первый офицер. Пожелаем ему успеха! Да и усомниться в успехе невозможно. Блистательный полковник Морье, герой Лоди, может сделать выбор средь самых гордых фамилий Франции.

Дамас. О, что касается гордости, то и мать и дочь наделены ею в избытке. Кстати, капитан, если невзначай вам встретится Морье, передайте ему, что он найдет меня в отеле.

Первый офицер. Слушаю, генерал. (Уходит.)

Дамас. Так, теперь направлюсь прямо в дом кузины и обо всем доложу моему молодому полковнику. Да! Клянусь Марсом, Бахусом и Аполлоном, навстречу мне идет сам мосье Босан!

Входит Босан.

Доброе утро, мосье Босан! Каковы дела?

Босан (в сторону). Дамас! Не повезло; если итальянская кампания набила ему карманы, он меня выбьет из седла в день моей победы. (Громко.) Покорный ваш слуга, генерал, так называть теперь я должен вас, я полагаю. Только что прибыли в Лион?

Дамас. И часу не прошло. Ну, рассказывайте, как поживает мой кузен Дешапель? Простили они вам эту историю с юным Мельнотом? Вы были порядком замешаны в этом дельце, а?

Босан. Ну, что вы! Гораздо меньше, чем вы думаете. Этот малый обманул меня. Теперь я все уладил. А что с ним сталось? Он ведь так и не присоединился к армии. Я не встречал его имени в списках.

Дамас. Мне ничего неизвестно о Мельноте. И я тоже не слыхал о нем в Великой армии.

Босан. Гм… вы не женаты, генерал?

Дамас. Разве я похож на женатого, сударь? Нет, слава богу, нет! Мое ремесло пустило по белу свету больше вдов, чем жен.

Босан. Вы, должно быть, вывезли немало трофеев из Италии? Полина может оказаться богатой наследницей?

Дамас. Трофеев? Вот чем не могу похвастать. Наследницей чего же может она стать? У меня есть два баула, чемодан и четверка коней, три шпаги, два мундира и к ним шесть пар невыразимых белой кожи… Завидное имущество для молодой дамы!

Босан (в сторону). Спасен! (Громко.) Неужто это весь ваш капитал, генерал Дамас? А я-то полагал, что для солдат Италия станет второй Мексикой.

Дамас. Игра в орлянку, сударь. А я не из счастливцев! Вот приятель мой Морье скопил порядочный капиталец. Наш главнокомандующий заботился о нем, к тому же Морье — ох, как бережлив, про остальных солдат этого не скажешь; они дорожат деньгами так же мало, как своей жизнью.

Босан. Да это не важно! Я не рассчитывал на состояние Полины. Хочу поставить вас в известность, генерал Дамас, что ваша прелестная кузина решилась наконец вознаградить мою длительную и пылкую привязанность и дала согласие на брак со мной.

Дамас. С вами? О черт! Ведь она замужем! Развода-то не было!

Босан. Верно, но именно сегодня она подпишет все нужные бумаги, именно сегодня она подпишет контракт, который сделает ее моею ровно через неделю после того, как ее формальный брак будет расторгнут.

Дамас. Чудеса! Ну, просто чудеса! Нет, после этого я ни во что не ставлю женщин!

Босан. Позвольте пожелать вам всего доброго, генерал. (Собирается уйти.)

Входит мосье Дешапель.

Мосье Дешапель. О, Босан! Удачная встреча. Не будем мешкать, отправимся к нотариусу.

Дамас (Дешапелю). Кого я вижу! Кузен!

Мосье Дешапель. Дамас! Приветствую вас в Лионе! Непременно побывайте у нас; супруга будет счастлива вас видеть.

Дамас. Ваша супруга, чтоб ей… благодарю ее за снисхождение ко мне! Но что я слышу? (Отводит его и сторону.) Возможно ли это, говорят, ваша дочь дала согласие на развод? И выходит замуж за Босана?

Мосье Дешапель. Несомненно! Что можно возразить против него? Прекрасного происхождения, состоятелен и нрава отличного. Мы уже не так горды, как прежде; даже моей жене приелись титулы и принцы.

Дамас. Но Полина так нежно любила этого молодого человека!

Мосье Дешапель (понюхав табак). То было два с половиной года тому назад.

Дамас. Вы правы. Бедный Мельнот!

Мосье Дешапель. Не упоминайте об этом самозванце! Надеюсь, он погиб или покинул Францию. Но даже окажись он сейчас в Лионе, ему бы надо радоваться, что в честном и достойном союзе моя дочь забудет свои страдания и его обман.

Дамас. Раз всё договорено, мне нечего сказать. Мосье Босан говорил, что контракт будет подписан сегодня.

Мосье Дешапель. Да, сегодня. Ровно в час дня. Хотите быть свидетелем?

Дамас. Я?.. Нет, то есть я хочу сказать… конечно, да! В час дня явлюсь к вам.

Мосье Дешапель. Тогда до скорого свидания. Идемте, Босан!

Мосье Дешапель и Босан уходят.

Дамас

А тот, кто сердце женщине свое отдать решился,

Тот сам в хамелеона немедля превратился;

Он воздухом питается, от воздуха меняется,

Надеется — краснеет, ревнует — зеленеет,

И тут же от отчаянья бледнеет.

Несется он на север, несется он на юг.

Его кидает в холод и в жар кидает вдруг.

О милые создания! Грешите вы не слишком,

Но все же сочинили ужаснейшую книжку.

«Мужских страстей безумие» — зовется книжка эта;

О, лучше бы вовеки ей не увидеть света.

Но в небе сонмы ангелов, проливши слез потоки.

Теперь уже не смоют ее убийственные строки!

Входит Мельнот. Он бледен и очень взволнован.

Так я могу не говорить? Ты слышал?

Мельнот

Я слышал то, чего страшнее нет…

Дамас

Красавиц много; ты найдешь другую…

Мельнот

Другую! Из-под ног земля уходит!

Полина для меня была весь мир;

Ее улыбкой солнце улыбалось,

Ее красой блистала мне земля;

Вся прелесть жизни в ней соединилась,

Все прошлое принадлежало ей,

О будущем не мог бы я помыслить,

Коль в нем не встречу облика ее.

Погибло все. И память и надежда —

Все рухнуло! Полина изменила!

Мой свет погас, и с этого мгновенья

Вселенная пустынна для меня…

Дамас

Не сокрушайся: есть еще надежда.

Мельнот

Надежда на солдатскую могилу! —

Не сможет слава пережить любви,

В том сердце, где Полина обитала,

Отныне поселилась Смерть.

(После паузы.)

Но если

Обманут я? Что если это сплетни,

Пустые слухи, если поспешил я

Отчаяться?.. Дамас! Кого ты видел?

Дамас

Я говорил с отцом твоей любимой.

Там был соперник твой. Не скроешь правды.

Мельнот

И никогда Полина не узнает,

Как глубока была моя любовь!

Ночная темнота не принесет

Успокоенья дню; навек простите.

Вы, юные и светлые мечтанья!

Сомкните вежды, отойдите в вечность!

Я пробужден от призрачной мечты!

О, как проснуться, как увидеть солнце,

Узнав, что ты — другому отдана.

Дамас

Да будь мужчиной!

Мельнот

Был им и остался.

Об этом говорят мои страданья.

Дамас

Твоих страданий стоит ли она,

Неверная?

Мельнот.

Молчи, молчи, ни слова!

Ни в чем, ни в чем ее не упрекай!

Да разве можно соблюсти обет,

Когда в молчанье годы протекают,

Не принося ни весточки, ни слуха?

Да разве может верность сохранить

Изменнику обманутая дева?

Нет, милый друг, не упрекай ее,

Мне слишком страшно веру потерять,

Страшней, чем потерять саму Полину.

О этот день надежды долгожданной!

О день, который я благословлял!

Над временем царивший день свиданья!

О этот день!.. А все-таки?.. А если?..

Хоть раз взглянуть, наперекор всему?

Пусть буду незамечен — только б голос,

Пленительной мелодии подобный,

Мне горькие рыдания смягчил…

Дамас! Ужели это невозможно?

Дамас

Да почему ж? Нет проще ничего.

Пойдем к ним вместе — и не опасайся;

Они убеждены, что ты далеко.

В твоем мундире ты неузнаваем.

Твой плащ, усы, загар походов дальних,

И новое, неведомое имя —

Все, все тебя укроет так надежно,

Что подозрений ты не возбудишь.

Идем, идем! Полина молода,

Доверчива, — могли ее принудить

На новый брак…

Мельнот

Не подавай надежды!

Вторично я паденья с облаков

Не вынесу. Ведь солнце лед растопит,

И я погиб. Мне изменяет сила

Опасно мне ничтожество любое,

Я стойко первый выдержал удар,

Не правда ли? Но я уже не тот, Я… я…

(Подавленное рыдание.)

Дамас

Дружище, слез таких не стоят

Все женщины, от сотворенья мира

Мужские разбивавшие сердца!

Мельнот

Так. Я опомнился. Конец страданьям.

Вся туча бурным ливнем пролилась,

И я один стою под небесами.

Дамас

Он сразу постарел. И выдает

Усталое лицо страданье сердца.

Пойдем, Мельнот, найди в себе решимость.

Еще усилье — ты ее увидишь.

Мельнот

Ее увидеть! В этих двух словах

Вся сила страсти той, что ум и гордость

Низвергла в хаос!

Дамас

Время на исходе.

Идем, идем, пока не слишком поздно…

Мельнот

Не слишком поздно! Ужасом звучит

Простая фраза!.. Нет, еще не поздно,

Еще не поздно на нее взглянуть

Один последний раз, чтобы потом…

Дамас

Чтобы потом, не правда ли, забыть?

Мельнот

О да! У смерти нет воспоминаний…

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Комната в доме Дешапеля. Полина сидит одна. Вид у нее очень подавленный.

Полина

Итак, одно из двух: любовью поступиться

Или отцом пожертвовать. О Клод,

О мой возлюбленный, мой муж! Ужели

Вся жизнь прошла бесплодно и теперь

Мне остается лишь одна молитва:

Чтоб ты нашел с другой покой и счастье,

Чтоб сокрушилась пламенная вера,

Которая в твоем царила сердце…

Входит мосье Дешапель.

Мосье Дешапель

Как, дочь моя, тебя благодарить,

Какие призывать благословенья

На голову твою? Отца спасла ты

Не от одной лишь только нищеты —

Нет, разоренье для меня не страшно,

Его, не дрогнув, я бы перенес;

Но ты спасла, что для меня важнее,

Что для меня дороже, чем богатство, —

И это — незапятнанное имя,

Честь безупречная торговой фирмы,

Итог заветный жизненных трудов!

Полина

Так, значит, нет надежды для меня?

Исхода нет?

Мосье Дешапель

Другого нет исхода,

Не принесет Босан солидной суммы,

Обещанной взамен твоей руки, —

И не успеет солнце закатиться,

Как тысяча клиентов разоренных,

Доверивших свои достатки мне,

Дыша презреньем, станут проклинать

Злосчастного банкрота-коммерсанта…

Но от позора ты меня спасла!

Полина

Тебя спасла я, а сама погибла…

Мосье Дешапель

Я все ж надеюсь, что любовь Босана…

Полина

Отец, ты это слово не тревожь!

Любви здесь нет. Любовь не покупает

Чужого чувства; низостью считает

Одной рукой, без сердца, завладеть.

Любовь не вырвет у другого жертвы, —

Она сама пожертвует собой.

Отец, Босаном движет не любовь,

А ненависть; посватавшись из мести,

Он ищет униженья моего;

Неслышных слез, подавленных страдании

Жених мой домогается; он жаждет

Потешиться отчаяньем моим…

Мосье Дешапель

О, если так, то откажи ему!

Дитя, я свой позор переживу,

Не пережить мне твоего несчастья!

К чему бороться? Возраст опрокинул

Песочные часы; песок мой вытек —

Не все ль равно, разбито ли стекло?

Нарушим соглашение с Босаном,

Я завтра стану узником в темнице,

Но дух мой будет за тебя спокоен;

Плоть дряхлая дождется безмятежно

Того освободительного часа,

Что короля и нищего равняет…

Полина

Нет, нет! Прости меня! Отец любимый,

Я помню, как ты баловал ребенка,

Ни разу не обидев резким словом…

Я выросла... люблю и благодарна…

И знаю долг... и выполнить готова…

Нет, я не плачу больше… я спокойна.

Теперь позвать ты можешь жениха.

Веди меня к подножью алтаря, —

Лишь о любви его не говори мне!

Мосье Дешапель

Но жребий твой не так уж неприятен.

Босан не стар, Босан богат и знатен.

И если я тебя ему отдам —

Ты станешь первой средь лионских дам.

Придет мой час — и я умру, спокойный,

Что у тебя защитник есть достойный.

Полина

Одной ногой я на костер ступила,

Как страшно испытание огнем!

Я вынесу. О небо, дай мне силы,

Не о себе я думаю — о нем.

Далекий странник, на твои скитанья

Да бросит луч счастливая звезда;

Да на тебя прольет она сиянье,

Что для меня померкло навсегда!

Входят мадам Дешапель, Босан, Глэвис и нотариус.

Мадам Дешапель. Что же это значит, Полина? Ты все еще не одета? В такой радостный и торжественный день можно бы выглядеть повеселее. Правда, были времена, когда мы метили повыше, но, как-никак, отец мосье Босана все же маркиз, и это большое утешение. Родословная и состояние, записанное на жену! Эти два отличные свойства мы нашли в Босане. У молодой девушки, воспитанной пристойно, должны быть два соображения при выборе супруга: первое — знатного ли он рода? Второе — пойдет ли его смерть ей на пользу? Обо всех остальных мелочах позаботятся родители.

Босан (отстраняет мадам Дешапель). Ах, Полина, могу ли я надеяться, что вы примирились с положением, которое сулит мне счастье?

Полина. Я покорилась своей участи, сударь.

Босан. Участь — печальное слово, дорогая.

Полина (в сторону). Он ведь человек, сострадание ему не чуждо; не камень же у него вместо сердца. (Громко.) О сударь, будьте справедливы… великодушны! Насладитесь двойным торжеством! Отплатите мне за обиду, как благородный человек: спасите отца и не принуждайте к браку дочь!

Босан (в сторону). О победа моей ненависти и моей страсти! Надменная Полина наконец-то взмолилась о пощаде! (Громко.) Я не могу выполнить того, о чем вы просите, Полина, такое великодушие присуще разве только сыну садовника! Не могу я отказаться от своих надежд в самый час их свершения. И потому настаиваю на условиях контракта — гибель вашего отца или ваша рука!

Полина. Тогда все кончено. Сударь, я решилась.

Часы бьют час дня. Входят Дамас и Мельнот.

Дамас. Ваш слуга, кузина Дешапель. Позвольте представить вам полковника Морье.

Мадам Дешапель (низко приседает). Ах, тот прославленный герой! Какая честь!

Мельнот откланивается и остается в глубине сцены.

Дамас (Полине). Моя маленькая Полина, поздравляю вас. Что же это такое — ни улыбки на лице, ни румянца? Вы собираетесь расторгнуть брак с бедняком Мельнотом и выходите замуж за этого богатого господина. Вы должны быть счастливы безмерно!

Полина. Счастлива?

Дамас. Как вы бледны, Полина! Бедное дитя! А ну-ка доверьтесь мне! Вас вынудили на этот шаг?

Полина. Нет!

Дамас. Значит, вы идете на это по доброй воле?

Полина. По доброй воле… да.

Дамас. Тогда вы самая, что ни на есть… нет, лучше я не скажу, что думаю о вас.

Полина. Вы обо мне дурно думаете, пусть так. Но если бы вы только знали…

Дамас. Тут какая-то тайна, откройтесь мне, Полина.

Полина (решившись). О, может, вы меня спасете! Вы нам родственник, наш друг! Мой отец на пороге банкротства. Сегодня срок уплаты крупного долга. Эту сумму вносит Босан, а взамен получает мою руку. Вот условия сделки. Спасите меня, если можете, спасите! Бог вам за это воздаст!

Дамас (в сторону). Каюсь, женщины лучше, чем я думал! (Громко.) Эх, дитя, я не могу помочь вам — я слишком беден.

Полина. Последняя соломинка, за которую я хотела уцепиться, сломалась.

Дамас. Не падайте духом… Вот мой друг Морье; Мельнот его самый близкий друг — они сражались бок о бок, спали вместе в одной палатке. Не хотите ли передать Мельноту несколько слов, чтобы смягчить ему этот удар?

Полина. Он знает Мельнота? Он его увидит и передаст ему мое последнее «прости». (Подходит к Мельноту.) Какой у него строгий вид, он отворачивается. Он меня презирает! Сударь, одно лишь слово, умоляю вас.

Мельнот. О, милый голос! Прошлое воскресло!

Дамас (мадам Дешапель). Не мешайте им. Морье расскажет ей, что за негодяй этот Мельнот; он его прекрасно знает, ручаюсь вам.

Мадам Дешапель. Я вам очень признательна, кузен Дамас.

Дамас подходит к мосье Дешапелю; они беседуют вполголоса. Мосье Дешапель передает Дамасу бумаги, тот их просматривает.

Полина

Я трижды с ним заговорить пыталась,

Но мужество мое иссякло. — Сударь,

Скажите, правда ли, что вы встречались…

Нет! Вы дружили… с неким Мельнотом?

Мельнот

О да, сударыня! Со мной и с горем

Знаком отлично этот человек.

Полина

Прошу сказать ему при первой встрече —

И передайте это слово в слово,

Все, все, что только шлет ему навеки

В разлуке изнывающее сердце…

Мельнот

Сударыня! Мельнот мне говорил,

Что вы вольны себе супруга выбрать,

Что сам он вам на это право дал

И вас освободил от прежней клятвы.

Полина

Скажите же ему, что эти годы

Я не мечтала ни о ком другом;

За странника на всех его путях

Я день и ночь молитвы возносила…

Ещё скажите: даже и теперь

Я с радостью пошла бы вслед за ним,

Изгнанником, сносила бы нужду,

Считала б счастьем для него трудиться,

И в тяжкой доле черпала бы силы

В одной его улыбке дорогой.

Судьбу такую предпочла бы я

Венцу Бурбонов.

Мельнот (в сторону)

Я сошел с ума?

Или в бреду горячечном я слышу

Ее любви и нежности слова? (Громко.)

Так, значит, вы его не разлюбили?

Но что же заставляет вас отречься?

Полина

О, если бы своими он глазами

Увидеть мог всю долгую борьбу

И все мученья преданного сердца,—

Его любовь простила бы измену!

Смотрите — вот старик. Он мой отец;

Ему грозит позор и разоренье,

Он дочь призвал, чтобы его спасла!

Что было делать мне? Не оттолкнуть же

Того, кто дал мне жизнь? И безучастно

Смотреть на гибель моего отца?

Скажите, о, скажите вы Мельноту,

Что наша встреча будет в небесах!

Мельнот

Сударыня… я, я… Но в чем загадка?

Какою жертвой вы спасли отца?

Полина (указывая на Дамаса)

Идите и спросите у Дамаса!

Босан (у стола)

Здесь нужные готовы документы,

Теперь лишь ваша подпись и печать.

Мельнот

Сударыня, постойте! Если только

И долг и верность станут воедино, —

Решитесь вы на брак с мужицким сыном?

Полина

Решусь ли я? Да лучше смерть с любимым,

Чем эта мишура, венком надгробным

Украсившая жертву!

(Отворачивается.)

Я готова.

Мельнот бросается к Дамасу.

Дамас

Вот здесь — условия торговой сделки.

Босан (показывая Дешапелю ценные бумаги)

Все это будет вам принадлежать

По подписаньи брачного контракта.

Она подпишет — вы опять глава

Крупнейшей фирмы города Лиона.

Нотариус передает бумаги Полине. Мельнот перехватывает и разрывает их.

Да вы с ума сошли?

Мосье Дешапель

Что это значит?

Как вы решились на такую дерзость?

Мельнот

Ваш возраст запрещает волноваться.

Мои права — законнейшие. Я

И людям их и богу предъявляю.

У низкого торговца перебил

Покупку я жемчужины прелестной.

(Передает бумажник.)

Вот сумма, вдвое больше нужной вам

Берите не краснея! Каждый грош

Омыт и освящен солдатской кровью,

Она во славу родины лилась.

Босан

Проклятие и смерть!

Полина

Как? Этот голос?

Узнала я… Ты мой…

Мельнот

Я твой супруг!

Полина бросается в объятия Мельнота.

Полина, посмотри! В твои глаза

Отныне погляжу я не краснея!

Омыт позор, и честь возвращена.

Я Франции навеки благодарен,

А ты простишь, не правда ли, меня?

О счастие! У боевых костров

Я звал его бессонными ночами —

Я предвкушал свидание с тобой!

В пылу сраженья полковые трубы

Звучали мне, как сладкий трепет сердца,

Моя Полина, сердца твоего!

Босан

Да как же я отменно одурачен!

Он торжествует в час моей победы!

Проклятье вам обоим! Пусть шипы

Усыплют ваше свадебное ложе!

Пускай любовь во злобу превратится

Чернее той, что душу мне гнетет.

Дамас

Босан, полегче! Брось твои проклятья!

Не знаешь ты арабской поговорки?

«Проклятья, что цыплята: все сбегутся

Под крылышко их выведшей наседки».

Босан

Их счастье в бешенство меня приводит!

И я бессилен отомстить! Мадам,

Я поздравляю вас с таким зятьком!

Сын садовода! Я умру со смеху!

(Уходит.)

Дамас (Глэвису)

Повеситься намерен ваш приятель.

Составьте-ка компанию ему!

Глэвис

Вы, сударь, поразительно любезны.

(Уходит.)

Полина

Отец, отец! Тебя супруг мой спас!

Мельнот

О чем же плачешь ты, моя Полина?

Полина

Я плачу, да, но эти слезы сладки:

Я пролила их на твоей груди…

Мосье Дешапель

Любовь и честь вы заслужили, сударь!

Я от души желаю счастья вам…

Мадам Дешапель

Я, право, ничего не понимаю!

Да кто же, наконец, полковник этот,

По имени Морье?

Дамас

Ты это имя

Оставишь за собой?

Мельнот

Морье нет больше!

Он кончился. В счастливый этот день

Отцовское я принимаю имя,

Его ничем я больше не унижу.

Мой час пришел, мне улыбнулось небо!

Солдат чинами щедро награжден —

И подняла судьба его до знатных.

Мадам Дешапель

Полковник и герой! Не так уж плохо…

Да и красив! Желаю счастья, сударь!

Мельнот

Та самая любовь, что в грех ввела нас,

Сама грехи страданьем искупила.

И тот, кто знает радость покаянья

И цену зла содеянного в Прошлом, —

Тот Добродетель в Будущем найдет.

Занавес

Ришелье или Заговор

ДРАМА В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ

RICHELIEU: or, THE CONSPIRACY

Перевод П. КОЗЛОВА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Людовик XIII.

Герцог Орлеанский — брат Людовика XIII.

Граф Барадас — любимец короля, оберкамергер и пр.

Кардинал Ришелье.

Граф де Мопра.

Беринген — первый камердинер короля, один из заговорщиков

Иосиф — капуцин.

Нюге — начальник телохранителей Ришелье, шпион.

Франциск — первый паж Ришелье.

Первый придворный.

Начальник стражи.

Первый, второй и третий статс-секретари.

Директор Бастилии.

Тюремщик.

Придворные, пажи, заговорщики, офицеры, солдаты.

Графиня Юлия де Мортемар — сирота, воспитанница Ришелье.

Марьон де Лорм — любовница герцога Орлеанского, преданная интересам Ришелье.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Первый день

Комната в доме Марьон де Лорм. Стол на первом плане уставлен винами, фруктами и пр., за ним сидят Барада с, четверо придворных, великолепно одетых в костюмы 1641–1642 годов. Герцог Орлеанский сидит возле, развалившись в кресле. Марьон де Лорм стоит сзади него и подает ему вино. За другим столом Мопра и Беринген играют в кости; другие придворные стоят вокруг и следят за игрой.

Орлеанский

Ещё стакан за наше предприятье.

Барадас (глядя на Марьон)

Нас могут услыхать!

Орлеанский

Не бойтесь, граф!

Нам Марьон не может изменить…

Она мне предана душой и телом;

Здесь менее опасности, чем дома,

Где, кажется, стена имеет уши;

Где каждый луч, что освещает нас,

Нам кажется шпионом кардинала.

Не бойтесь, граф.

Барадас

Но все же у нас есть тайна,

А женщина и тайна так же дружны,

Как масло и вода.

Орлеанский

Ну, хорошо.

По-вашему пусть будет, милый друг;

Подойди взглянуть, как там идет игра.

Марьон останавливается у другого стола, глядит на играющих и потом уходит.

Барадас (вынимая пергамент)

Вот, господа, условья договора;

Лишь подписей на нем недостает;

При этом также копия с союза,

Что заключили мы с Оливаресом.

Когда Бульон получит эту весть,

С испанцами соединится он.

И под Париж придет немедля с ними.

Лишь явится — мы короля низложим,

Регентом вас провозгласим, а мы

Войдем в состав верховного совета.

Орлеанский

Надеяться нам трудно на успех!

Мне страшно! Ришелье — стоглазый Аргус,—

Того гляди, откроет заговор,

И мы тогда пропали безвозвратно.

Барадас

Погибель с ним, победа без него,

Скорей разить — одно спасенье наше…

Когда гонец отправится к Бульону,

Вы Ришелье должны отправить к предкам.

Нам завтра здесь опять собраться надо

В последний раз; вы, герцог, в это время

Найдете нам надежного гонца,

А я берусь подговорить убийцу,

Которого рука не задрожит.

Орлеанский

Я в полночь буду с вами; до свиданья!

Герцог уходит, придворные его свиты, те, которые у другого стола, встают, кланяются ему и снова садятся.

Беринген

Удвойте куш!

Мопра

Идет.

Беринген

Мне, право, жаль

Вас разорять… Ваш кошелек в чахотке.

Мопра

От полноты его вы излечили,

Других врачей на помощь звать не стоит.

Бросает кости и проигрывает.

Все

Он снова проиграл?

Беринген

Еще удар?

Мопра

Благодарю, и этого довольно;

Я все, что мог, сегодня проиграл

И отдал все; фортуна изменила,

Лишь честь да меч не могут изменить.

Беринген

Не в моде честь и длинные плащи,

Они мешают быстро продвигаться.

Зато уж меч всегда в почете будет;

Об этом черт старается.

Первый игрок.

С мечом

Дела поправить можно: Ришелье

Всегда готов платить большие деньги

За сталь, когда она в руках отважных.

Мопра

Ах. Ришелье!

Беринген (обращаясь к Барадасу)

Как только это имя

Произнесут при нем, он весь дрожит,

И лик его бледнеет и мрачится.

Барадас

Давно я сам заметил эту странность

И разгадать хочу ее причину.

Мопра

Друзья, еще налейте мне вина;

Еще вина — и время и богатство

Я б осушить хотел, как этот кубок!

Беринген (подбирая деньги)

Игре конец, пойдемте на гулянье!

Все

Пойдемте, Мопра.

Мопра

Нет, я останусь здесь!

Ведь мы опять увидимся до ночи.

Все

Ну, до свиданья!

Уходят.

Барадас

Я останусь с ним…

Ты проиграл и вовсе не горюешь?

Мопра

О чем же горевать? И жизнь и деньги

Имеют крылья. Ведь когда-нибудь

Им надо ж улететь. Открой им клетки

И пожелай им доброго пути.

Барадас

Ты для меня престранная загадка…

В бою твое чело сияет счастьем,

А в отдых ты и мрачен и уныл.

Поверь, Мопра, — от друга скрыться трудно

Тебя грызет глубокая печаль.

Откройся мне; ты помнишь, наши дни

Текли одной рекой, все те же звезды

В своем теченье отражая: вместе

Воспитывались мы; одни мечты

Пленяли нас в давно былые годы,

И вместе, на волшебных грезах детства,

Воздушные мы воздвигали замки.

Обоих нас судьба не обманула:

Я знатен стал, любимец короля,

А ты прослыл во Франции героем

И рыцарем без страха и упрека…

Скажи мне, друг, о чем же тосковать?

Откройся мне, свою поведай тайну…

Мопра

Да, у меня в душе гнездится тайна;

Она меня преследует, как демон,

И всюду мне грозит и сердце давит.

Ты верный друг — я все тебе открою.

Когда, пылая злобой к кардиналу,

Я к брату короля вступил на службу

И вместе с ним участвовал в восстанье,—

Попался в плен и посажен в Бастилью…

Барадас

Мне помнится, что герцог Орлеанский

Тогда прощенье вымолил для всех

Сообщников своих.

Мопра

Но от меня

Он отказался; вот как было дело:

Я королевским городом Фавьо,

Идя к нему навстречу, завладел

С толпою удальцов; я был тогда

Почти ребенок. Герцог при допросах

Сказал, что он про то не знал, не ведал,

Что без его и воли и согласья

Я поступил. За это кардинал

Меня изъял из общего прощенья.

Барадас

Однако он тебя освободил?..

Мопра

Да, но велел меня к себе позвать

И так сказал: «Ты изменил отчизне,

Но палачу тебя я не отдам;

И молодость твою и славный род

Я пощадить хочу; теперь война —

Иди на бой; взамен позорной плахи

Найди себе солдатскую могилу.

От короля я скрыл твою измену;

Ты, погибая, можешь о себе

Оставить незапятнанную память».

Барадас

Вот милосердие, вот щедрость! Вместо плахи

Он выбрать дал меж пулей и ядром!

Ну что ж?

Мопра

Ты знаешь, я сражался храбро;

За смертью гнался я, как никогда

За Дафною не гнался светлый бог.

Я звал ее, искал ее повсюду,

Чтобы стяжать себе венок лавровый,

Но умереть не мог.

Барадас

Несчастный друг!

Мопра

Вернулись мы, увенчаны победой…

Когда меня увидел кардинал,

Он на меня взглянул, нахмуря брови,

И прошептал: «Ты спасся от меча,

Но топора тебе не миновать».

С тех пор я смерти жду! Ты знаешь все!

Барадас

И ты молчишь и действовать не хочешь,

Когда змея судьбой твоей владеет?

Очнись от сна: твои друзья готовы!

Тирану месть; все нам сулит успех!

Король его не любит и боится

И будет рад из-под опеки выйти.

Вступи в наш заговор, отдайся нам,

И Францию спасешь, себя спасая…

Мопра

Нет! Ришелье заговорен от смерти;

Его враги всегда кончают плахой…

Барадас

Но, если он останется в живых,

Тебя казнят.

Мопра

Я лучше жертвой буду,

Чем палачом. Для Франции он нужен.

А без меня ей обойтись легко…

Что жизнь моя!

Барадас

Но разве ты не любишь?

Мопра

О нет — люблю!

Барадас

И Юлия прекрасна! (В сторону.)

Он на краю своей могилы хочет

Сорвать цветок, который я лелею!

(Громко.) Ты любишь?

Мопра

Да! Кто не глядел на небо

В волшебный час, когда сияют звезды,

Кто в сонме их одну себе не выбрал

Во имя той, которой сердце полно

И в нем блестит, как на небе звезда!

Барадас

Ты говоришь, как говорят поэты.

Мопра

Кто любит, тот поэт. Его мечты

Сродняются с поэзией, как листья

С весенним ветерком. Его душа

Живет всегда в Эдеме и внимает

Волшебным песням ангелов, как Ева

В земном раю. Ты знаешь, что нельзя

Об Юлии понятья дать словами —

Словами не опишешь совершенства…

Все к ней влечет; ее мечты так чисты,

Как волны, где купается Диана…

Так много в ней невинности святой.

Что даже страсть при ней дрожит и млеет

И, затаив палящее дыханье,

Не смеет ей открыться и молчит;

Так много в ней небесного огня,

Что ей могла б завидовать Психея…

Тебе смешна восторженность моя,

Но полюби и, если ты полюбишь

Так глубоко, как я, тогда не будешь

Смеяться над поэзией.

Барадас (в сторону)

Как демон,

Мою он ревность каждым словом будит.

За шпагою рука невольно рвется.

Мопра

Я все сказал — мои ты знаешь тайны;

В своей груди их схорони навек.

Теперь пойдем рассеяться с друзьями;

Пойдем в таверну пить, играть, смеяться…

Забудем скорбь! Да здравствует веселье!

В то время как они уходят, входит Нюге со стражей.

Граф де Мопра, я арестую вас —

Последуйте за мною к кардиналу!

Мопра

Ты видишь, друг, мой смертный час настал:

Довольно тигр играл с своею жертвой…

Прости! Когда умру, скажи, что я

Жил без надежд и кончил жизнь без страха.

Прости!

Уходят

Барадас

Прости! Надеюсь, навсегда!

Я всячески сулил тебе погибель —

Убийцей или жертвой Ришелье…

Тебя давно я ненавижу; в детстве

Ты был меня сильнее, в юных днях

Красивей и отважнее меня…

Теперь опять ты на моей дороге…

Я улыбался, слушая тебя,—

Я знал, что смерть летает над тобою…

Любовь и честолюбье! Звезды смелых,

Свои лучи храните для меня!..

С поддержкой короля я буду мужем

Прелестной Юлии, с поддержкой короля

В министры попаду я, а потом…

(Глядит задумчиво на пергамент.)

С поддержкою Бульона и испанца

Мы слабого Людовика низложим,

И кардинал помехой мне не будет.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Комната в замке кардинала. Стены увешаны коврами. Широкие ширмы в углу. Стол, покрытый книгами и бумагами. Большие стенные часы. Статуи, бюсты, шкафы с книгами. Оружие разных веков и знамена висят над креслом Ришелье.

Ришелье и Иосиф.

Ришелье

Опять враги погибель мне сулят,

Опять грозят и старую лисицу

Хотят поймать в капкан. Скажи, Иосиф,

Что о Лисандре говорит Плутарх?

Иосиф

Я позабыл.

Ришелье

Что если шкуры льва

Недоставало — он сшивал ее

Со шкурсю лисицы. Этот грек

Великий был политик и мыслитель.

Иосиф

Из верного источника узнал я,

Что во главе сам герцог Орлеанский.

Ришелье

Опять болван на сцену выступает.

Иосиф

Граф Барадас, любимец короля,

С ним заодно.

Ришелье

Пустая скороспелка!

Глава придворных, мелкий интриган,

Успел снискать доверье короля

И менее чем в полгода добился

Того, что добивался я годами;

Он не опасен; лестницу держу я

И, лишь тряхну, он свалится на землю.

Иосиф

Они хотят воспитанницу вашу

Своим орудием сделать; во дворец

Ее вы поместили, чтоб она

Могла следить за вашими врагами.

Ришелье

Так думал я, но бедное дитя

Совсем на это дело неспособна,

Она сюда приходит ежедневно,

Зовет меня отцом и молит бога,

Чтоб он меня благословил, — но больше

Я ничего добиться не могу.

Живя в дворце, она не замечает,

С кем совещается король; когда враги.

Забыв вражду, встречаются друзьями

И меж собою шепчутся; не знает,

Как у дверей подслушивать тихонько

И иногда поглядывать сквозь щели.

Ни слуха нет, ни глаз; —а говорит,

Что, как отца, меня всем сердцем любит.

Иосиф

В ней король влюбился не на шутку.

Ришелье

О боже! Я старался вырвать с корнем

Ползучий плющ его любви докучной

И не успел; но я не дам ему

Обвить мое цветущее растенье,

Где светлые мечты поют, как птицы,

Где дышит все невинностью и счастьем,

Великий грех — плотские побужденья.

Их церковь осуждает. Мы должны

Бороться с ними делом и словами.

Король тщедушен, слаб, полюбит он,

И женщина им будет управлять,

А ею тот, кому она отдастся.

Король любить лишь должен государство,

А государство — это Ришелье.

Иосиф

Еще не все — король, держась приличий,

Воспитанницу вашу прочит замуж

За своего любимца.

Ришелье

Вот забавно!

Я для него нашел жену другую.

Иосиф

Кого же?

Ришелье

Она, как женщина, не дышит

Коварством и изменой; с ней печаль

Утешится всегда; ее объятья

Дарят покой и сладкое забвенье;

И ни одною смертного рукой

Ее не смято девственное ложе.

Иосиф (в сторону)

С таким огнем он говорит о ней,

Что можно думать, он влюблен в могилу.

Входит Франциск,

Франциск

Графиня Мортемар.

Ришелье

Проси скорее,

Скажи, что очень рад; а ты, Иосиф,

Сходи ко мне в молельню, там найдешь

Ты четки. Я сегодня позабыл

Прочесть свои молитвы; за меня

Ты их прочти; там также ты найдешь

Ременный кнут для умерщвленья плоти.

Я слаб и хил; ты силен; на себя

Прими мой грех; твои рамена [11] крепки,

И бог тебя за это не оставит.

Иосиф

Нет, никогда принять вас за себя.

Я не осмелюсь!

(В сторону.) Выдумка смешная!

Входит Юлия.

Ришелье

Здорово, друг, — как ты мила сегодня,

Светла, как день.

Юлия

Я рада, что вы в духе.

(Садится к его ногам.)

Позвольте мне отцом вас называть.

Ришелье

Сегодня и всегда.

Юлия

Отец, отец!

Для сироты как сладко это слово!

Ришелье

Нет, сиротой себя не называй,

Пока я жив. Отец твой был мне другом,

Когда еще льстецов я не имел.

Теперь вокруг меня одни льстецы,

А друга нет. Отец твой, умирая,

Мне поручил тебя, и я готовлю

Приданое такое для тебя,

Что можешь выбирать среди знатнейших

Ты при дворе; о чем же ты вздыхаешь.

Иль ты своей судьбою недовольна?

Юлия

Нет, отец!

Ришелье (в сторону)

Не любит ли она временщика?

Скажи, чего тебе недостает?

Ты молода, богата и прекрасна,

Король твоей любуется красой;

Когда поешь, он слушает тебя

И говорит, что этим чудным пеньем

Могла бы ты развеселить Саула.

Юлия

Ужасно мне король надоедает.

Ришелье

Дитя, что говоришь ты! Короли

Лишь надоесть своим министрам могут.

Кто при дворе всех больше успевает?

Лонгвиль, Сурьяк иль короля любимец.

Юлия

Он страшный и опасный человек,

Никто его улыбки не видал,

И я его боюсь и избегаю.

Ришелье

Он за тобой ухаживает?

Юлия

Да,

Но он еще несносней короля.

Ришелье

Да, избегай его; теперь, дитя,

Покайся мне, как бы отцу родному,

Кто из придворных больше всех тебе

Пришелся по сердцу?

Входит Нюге.

Нюге

Граф де Мопра

В передней приказаний ваших ждет.

Юлия (вскакивая) Мопра!

Ришелье

Тебе он тоже надоел?

(Нюге.)

Пусть подождет.

Юлия

Что делает он здесь?

Простите… я… хотела вас спросить,

Знаком ли вам граф де Мопра?

Ришелье

А ты

С ним часто говорила?

Юлия

Часто! нет…

Лишь девять раз, нет десять; во дворце

В последний раз я виделася с ним,

(Грустно.)

Он при дворе бывает очень редко.

Ришелье

Повеса и мотыга.

Юлия

Нет, он скромен.

И, кажется, о чем-то все грустит.

Ришелье

Он носит синий цвет и серебро?

Юлия

Нет, желтое и золото.

Ришелье

Скажите!

Она его заметила цвета.

Стыдись, мое дитя! Теперь я должен

Покончить с этим скромным господином.

Юлия

Вы на меня разгневались напрасно,

Причины нет…

Ришелье

Скажи, ты ненавидишь

Моих врагов?

Юлия

Конечно.

Ришелье

И Мопра?

Юлия

О нет, не Адриана.

Ришелье

Вот нежности! В гостиную пойди,

Там подожди… к тебе я выйду скоро.

Юлия (в сторону)

Мне страшно… он сердит, а говорить

Мне надо с ним.

(Приближается.)

Ришелье (строго)

Ну, что еще?

Юлия

Отец,

Мне подари еще одну улыбку…

Ну, так; теперь я счастлива; отец,

Ты не считай Мопра своим врагом!

Отчизну любит он, я это знаю,

А потому он любит и тебя.

Ришелье

Ну, хорошо — его считать не буду

Своим врагом.

Юлия (уходя)

Благодарю тебя…

Ришелье (звонит в колокольчик)

Сюда, Нюге. Что делает Мопра?

Нюге

Он горд и молчалив.

Ришелье

Введи его!

Он на себе не спрятал ли оружья?

Отчаянье порой дурной советник.

Когда войдет — за эти ширмы спрячься;

Следи за ним, не выпускай из виду,

И, если будет он сопротивляться…

Дай осмотреть ружье. Оно надежно —

Тогда стреляй!

Нюге

Уж я не промахнусь!

Нюге уходит; Ришелье садится к столу и тихо перелистывает бумаги. Входит Мопра в сопровождении Нюге, который потом прячется за ширмы.

Ришелье

Приблизьтесь, граф. Тому назад три года,

Вы не забыли? — с вами я имел

Свиданье здесь.

Мопра

Оно одно из самых…

Ришелье (перебивая его, с иронией)

Приятнейших моих воспоминаний.

Мопра (в сторону)

О боже! он со смертью даже шутит.

Ришелье

Я вас тогда помиловал, но вы

Не соблюли условий договора.

Мопра

Зато теперь опять я в вашей власти

И умереть готов.

Ришелье

Граф де Мопра,

Скажите мне, как провели вы время,

Вам данное для горьких размышлений

И тяжких дум?

Мопра

Как время я провел?

Ришелье

Вопрос понятен; я за вас отвечу…

К духовнику не шли вы с покаяньем,

Не покрывали тело власяницей,

Молитвой и постом не очищали

Греховную и немощную плоть.

Нет! За игрой вы проводили ночи;

Разврату вы платили щедро дань…

Веселый пир сменялся поединком,

Вас оргия пленяла и звала.

Вот перечень святых приготовлений

К суду и смерти! Правду ль я сказал?

Мопра

Таким всегда я не был. Не меня

Винить за это надо; жизнь мою

Вы отравили тяжким приговором;

С тех пор как вы его произнесли,

Покоя я не знал; и днем и ночью

Терзал меня неумолимый призрак

И молодость губил. Еще милее

Казалась жизнь от близости могилы…

А что за жизнь, когда погибель ждет,

Когда в цвету должны надежды блекнуть?

О, если б вам достался этот крест,

Одним путем пошли бы вы со мною.

Ришелье

Я мог бы увлекаться, но, как вы,

Не стал бы ни обманщиком, ни вором.

Мопра (подвигается с угрожающим видом)

От ваших слов должны вы отказаться,

Иль, кардинал…

Нюге прицеливается в него.

Ришелье (махая рукой)

Не торопись, Нюге!

Граф де Мопра спокойный человек

И может подождать.

Вы промотали

Все ваше состоянье; стали нищим;

За это я вас вовсе не виню:

У всякого свой вкус; но, промотавшись,

Наделали долгов, а жить богато,

Давать пиры, роскошно одеваться

На счет чужой и на чужие деньги,

Своим считать насущный хлеб торговца,

Располагать чужим добром без платы,

Брать деньги без отдачи — это все,

По-моему, обман и воровство.

Вы задолжали восемь тысяч ливров

Без двух экю и четырех лиардов.

Мопра (в сторону)

Ах, он кудесник! скоро скажет мне,

Я сколько рюмок выпил за обедом.

Ришелье

Вы род срамите свой; я говорю вам,

Что вы должны долги свои платить.

Мопра

От всей души готов бы это сделать,

Но где занять прикажете мне деньги?

Ришелье (в сторону, смеясь)

На все ответ; какой смешной повеса!

Отваги полн; такого мне и надо!

Мои враги зовут меня жестоким,

Я не жесток, я только справедлив;

Что я нашел во Франции? Крамоль

Бессильные законы, ересь в храме,

Мятеж, готовый вспыхнуть ежечасно…

И что ж? Я перестроил это зданье,

Готовое разрушиться. Я сильных

Сумел смирить, защиту слабым дал.

Я водворил порядок и закон,

И на обломках прежних учреждений

Теперь сияет луч преуспеванья.

Не колдовством, не гением, не счастьем

Достигнул я своей заветной цели —

Одною справедливостью. Я знаю,

Что в вас найду защитника. Сюда

Вошли моим врагом — уйдете другом;

Для Франции вы нужны; я готов

Прошедшее забыть и вас прощаю!

Вас почести и слава ждут.

Мопра падает на колени; Ришелье поднимает его.

За это

Из рук моих прошу принять невесту,

Приданое которой лишь равно

Её красе.

Мопра (в нерешимости)

Я не хочу жениться!

Ришелье

Всё хуже смерть.

Мопра

Я смерти не боюсь.

Последний трус — и тот покончит с жизнью,

А чтоб жениться — надо храбрость льва.

Ришелье

Бездельник, ты глумишься надо мною,

Я знаю все... Ты дерзость возымел

Любить мою воспитанницу.

Мопра

Да,

Люблю ее, как волны любят солнце:

Лишь взглянут на него и вдаль бегут.

Ришелье

Ты ей посмел в своей любви открыться?

Мопра

О боже! если б даже я любил

Последнюю из женщин, я не смел бы

Соединить ее судьбу с своею,

Когда палач у самых алтарей

За жертвой мог прийти!

Ришелье

Тебе я верю,

Но если ты в любви не признавался,

С другой возьми богатство и свободу…

Ответа нет?

Мопра

Вы горя не знавали

И вы понять не можете, как сладко

Одну мечту лелеять и любить,

Когда в душе отчаянье и горе…

Я не могу расстаться с ней; за деньги

Пусть продает другой свою любовь!

Мне без нее не надо и свободы!

И я на смерть готов идти…

Ришелье (звонит).

Входит Нюге.

Нюге!

В гостиной ты оставишь арестанта…

Там ждет палач; молись! тебя спасти

Теперь лишь может бог.

Мопра

Когда умру,

Скажите ей, что я её любил.

Ришелье

От пустяков прошу меня избавить.

Идите!

Мопра

Он смеется надо мною!

Входит Иосиф.

Ришелье

Ты бледен, друг Иосиф; я боюсь,

Что слишком ты усердно бичевался,

Мой искупляя грех.

Иосиф

Об этом, право,

Не стоит говорить.

Ришелье

Какая скромность!

Ну, к делу! ты немедленно вели,

Чтоб к завтрему отделали мой дом,

Что близ дворца; как свадебный подарок,

Отдам его графине Мортемар,

Она выходит замуж.

Иосиф

За кого?

Ришелье

За де Мопра.

Иосиф

Неважная находка!

Он гроша не имеет за душой.

Ришелье

Ей нужен муж, не денежный сундук.

Её отцу, когда он умирал,

Я поклялся сиротки не оставить,

И умер он с улыбкой на устах.

Когда Мопра я пощадил сегодня,

Мне показалось, что я вижу снова

Улыбку эту. Выбор неплохой…

Я графа испытал; он благороден,

Открыт и смел; король его полюбит,

И он легко сместит временщика,

К тому ж он человек со вкусом; помню,

Когда в дворце мою играли драму

Перед толпой бессмысленных невежд,

Он восхищался ей, — людей я знаю…

Он выбор мой сумеет оправдать…

Иосиф

Но он ваш враг.

Ришелье

Не он один — их много;

Двойная польза, если станет враг

Надежным другом. Надо, брат Иосиф,

Употреблять все средства к соглашенью!

Иосиф

Но если все напрасно?

Ришелье (грозно)

О, тогда

Давить врагов железною рукой,

Готовя им погибель и позор,

Как я теперь мятежникам готовлю.

Иосиф

Вам действовать пора: враги не дремлют,

Убийцы точат нож.

Ришелье

Еще не время…

Пусть заговор созреет… пусть он даст

Свои плоды ничтожные — тогда

Я пепел их по ветру разбросаю…

Теперь пойди — когда сюда вернешься,

Тебе готовлю я большую радость…

Я только что окончил пятый акт

Своей великой драмы: я тебе

Его прочту; стихи, могу сказать,

Мне очень удались… и ты охотник

Писать стихи

(в сторону)

— ну уж стихи!

Иосиф

Попался!

Ременный кнут приятней во сто крат.

Дивлюсь я, что великий человек

Такой плохой писака.

Ришелье

Что бормочешь?

Иосиф

Я удивляюсь, что с таким умом

Сумели вы сроднить и вдохновенье.

Ришелье

Я, признаюсь, великими делами

Не так горжусь, как музою своей;

Проходит все; одне лишь книги вечны.

Томить тебя не стану и сейчас

Прочту тебе свое произведенье.

Иосиф

А дело?

Ришелье

Да, дела не могут ждать.

Мне жаль тебя!

(Садится и читает.)

Как мысли хороши.

Входят Мопра и Юлия.

Мопра

Волшебный сон!

Юлия

Мы оба ваши дети!

Ришелье

Как этот стих певуч!

Перестает читать, бросается к Мопра.

Вы еще живы?

Мопра

Нет, кто в раю, тот больше не живет.

Юлия

Он улыбается! Отец, твоя улыбка

Сулит нам дни блаженства.

Ришелье

Встаньте, дети!

Обоих вас усыновлю я…

Мне сладко любоваться вашим счастьем…

Глядя на вас, невольно вспоминаю

Прошедших дней увядшую весну…

Мопра

Я поспешу все приготовить к свадьбе.

Ришелье

Терять не надо времени и завтра

Твоей женой должна невеста быть.

Я отдаю тебе бесценный дар —

Люби ее — и я любил когда-то…

Однако ты нисколько не робеешь:

Ведь, чтоб жениться, надо храбрость льва!

Мопра и Юлия уходят.

Ришелье

Божественная власть! все перед тобою

Склоняется, тебе доступно все…

И миловать ты можешь и карать…

Бессильные и жалкие пигмеи

Тебя хотят похитить у гиганта,

Который их сотрет с лица земли…

О Франция! тобою сердце полно,

К тебе одной лежит моя душа,

Ты мне жена, любовница! — лишь небо

Меня с тобою может разлучить!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Второй день

Великолепная гостиная в доме Мопра; терраса, ведущая в сад; вдали виднеется Люксембургский дворец. Входит Барадас.

Барадас

Каков дворец Мопра! он даже слишком

Роскошен для солдата, сколько блеска!

Но скоро омрачатся эти стены,

Над ними смерть сияет и на них

Ложится тень зловещая Бастильи…

Безумец! Ты негаданно ушел

От Ришелье — но разве дальше плаха?

Я королю открыл твою измену,

Он знает все и будет мстить тебе…

За Юлию он стал твоим врагом,

И снова ты над бездною висишь!..

Входит Мопра, великолепно одетый.

Мопра

Ужасная судьба! так много счастья

И вместе столько горя…

Барадас

От души

Спешу тебя поздравить… Ба! — ты мрачен

И вовсе не глядишь, как молодой…

Мопра

Прошу оставить шутки — не до них.

Барадас

Что слышу, бедный друг! ужель так скоро

Тебе жена успела надоесть?

Мопра

Я в ней души не чаю.

Барадас

Вот загадка!

Мопра

Ты знаешь, что вчера происходило

У кардинала?

Барадас

Да, твою записку

Я утром получил и был готов

От радости и плакать и смеяться…

Мопра

Мы в полдень обвенчались, но лишь только

Окончился обряд, и мы из храма

Приехали сюда — открылись двери…

Барадас

И что ж?

Мопра

Мне Беринген вручил письмо

От короля... Письмо с его печатью…

Барадас

Я руку узнаю…

Мопра

Читай, читай!

Барадас (читает)

«Так как Адриан де Мопра, полковник, служащий в нашей армии и уже подлежащий суду за государственную измену (завладевание нашим королевским городом Фавьо), осмелился без нашего ведома, согласия или разрешения сочетаться брачными узами с Юлией де Мортемар, богатой сиротой, состоящей при особе Ее Величества, Мы сим объявляем и повелеваем считать эту свадьбу противузаконной. Под страхом смерти, Мы запрещаем Адриану де Мопра сообщаться с вышеупомянутой Юлией де Мортемар иначе, как в присутствии Нашего верного слуги де Берингена и то с почтением, подобающим фрейлине французского Двора, до тех пор, пока Нашему Королевскому Величеству угодно будет войти в сношение с Святою Церковью для принятия мер к расторжению сказанного брака и с нашим советом для наказания преступника. Вместе с сим повелеваем графу де Мопра никому не сообщать о нашем распоряжении, в особенности же де Мортемар.

Писано в Лувре Нашею рукою и за Нашею печатью.

Людовик».

Как это странно! Разве кардинал

Тебе не говорил, что про измену

Король не знает?

Мопра

Так он говорил.

Барадас

Понятно все; ты жертва страшной мести,

Которая ужаснее, чем смерть.

(В сторону.)

Теперь он мой! Сомнений быть не может!

(Громко.)

Ты не видал сегодня кардинала?

Мопра

Я не успел еще прийти в себя

От тяжкого удара, но сейчас

К нему пойду.

Барадас

Избави бог, ни шагу!

Пока с тобой я не увижусь снова!..

Мопра

Не мучь меня — скажи, что знаешь…

Юлия и Беринген показываются на террасе.

Барадас

Тише!

Твоя жена и Беринген. Не думай

Сопротивляться воле короля,

А то беда нагрянет; до свиданья!

Пойду твой дом осматривать.

Мопра

Останься,

Куда спешишь?

Барадас

Тебе не до гостей;

Я ваш слуга покорнейший, графиня…

Прелестный вид, счастливцы!

Юлия

Адриан,

Ты вдруг меня покинул; что с тобою?

Здоров ли ты?

Мопра

Благодарю, здоров…

Нет, я хотел сказать, что очень болен.

Юлия

Ты болен, друг?

(Берет его руку.)

Мопра

Когда со мною ты,

Болезнь моя проходит.

Он хочет поцеловать ее руку. Беринген кашляет и дергает его за плечо, Мопра опускает руку и отходит.

Юлия

Боже, он

Меня не любит!

Беринген

Будьте осторожны,

Я королю всё должен передать.

Мопра

Когда бы вы не королю служили,

Я вам сказал бы, сударь, что вы самый

Нахальный и несносный человек.

И скоро вас сумел бы отучить

Совать свой нос в семейные дела.

Беринген

Но так как я лишь исполняю волю

Его Величества…

Мопра

Вы счастливы, а все,

Когда б стояли мы этажем выше,

Верней бы вам не подходить к окошку.

Юлия

Скажи мне, Адриан, — перемениться

Я за ночь не могла и за собой

Я никакой вины не признаю…

Ужель из честолюбья и богатства

Решился ты обманывать меня,

Когда вчера мне говорил, что любишь…

Мопра

Я чувствую, что я с ума сойду…

Клянусь!

Беринген

Не смейте ей в любви открыться:

Король найдет, что это неприлично.

Юлия

Что, Адриан?

Мопра

Что время бесподобно,

Что вид хорош с террасы…

(Берингену.)

О мучитель!

Юлия (в сторону)

Он надо мной смеётся — но его

Я все люблю и не могу сердиться…

(Громко.)

Мой милый, ты находишь, может быть,

Что слишком я серьезна… будем петь,

Смеяться, но скажи мне, ради бога,

Что ты меня по-прежнему все любишь.

Мопра (целуя её руку)

В моей любви не грех ли сомневаться?

Теперь пойдите, сударь, к королю

И расскажите это. Боже правый,

Где слыхано, что можно запрещать

Любить жену и целовать ей руку.

Юлия

Он про любовь боится говорить,

Как будто это страшно. Сядем рядом,

Вот стул; со мной ты вовсе не любезен…

Садятся; когда он отодвигает стул, она приближает свой.

Скажи, что этот страшный господин

Здесь все торчит? Он мне глаза протер,

Не хочешь ли, чтоб он ушел отсюда?

Мопра

От всей души я этого желаю,

Пошли его за чем-нибудь…

Юлия

Мессир!

Перчатку я, гуляя, обронила

В аллее, нет, близ статуи Киприды,

Иль, погодите, около фонтана —

Могу ли вас просить…

Беринген

За ней послать?

Конечно, очень рад… Эй, вы! Как там,

Как вас зовут — сюда скорей!

Вбегают слуги.

Графиня

Перчатку на прогулке обронила

В аллее, нет, — близ статуи Киприды,

Иль, погодите, около фонтана.

Сыскать её!

Мопра

Бесстыдное нахальство!

(Юлии.)

Мой ангел, занят я, бумаги, счеты…

Прошу оставить нас — уйти!

Юлия (плачет)

Жестокий!

В то время как Юлия уходит, Мопра опускается на колени и целует её платье, не замеченный ею.

Беринген

Я очень благодарен.

Мопра

Я хотел бы

Отправить благодарность вашу к чёрту;

Я все терпел, но против слез ее

Ужасно устоять! Скажите мне,

Когда конец настанет этой шутке?

Беринген

Когда угодно вам. Король велел

Вас отвезти немедленно в Бастилью

За невниманье к Высочайшей воле.

Вас отвезти уж я давно бы мог,

Но пожалел по доброте сердечной —

У каждого свои есть недостатки.

Мопра

Я знаю, что во власти короля

Меня казнить; я свыкся с этой мыслью,

Но если завтра церковь и совет

Так или сяк мое покончат дело,

Тогда…

Беринген

Что, милый друг?

Мопра

Милейший друг,

Я вытолкать велю отсюда вас…

Я буду говорить, милейший друг,

С кем я хочу и как хочу, пока

Меня король не выпроводит сам.

Вы понимаете, мой милый, мой милейший,

Мой драгоценный друг.

Беринген

Не кипятитесь;

Вас размышленья охладят! Покуда

Графини нет, позавтракать пойду я,

А вы останьтесь здесь. Как ваши вина?

Я до хороших вин большой охотник.

Пожалуйста, со мной не церемоньтесь;

Вы видите, я сам у вас, как дома.

Входит Барадас. Мопра бежит к нему навстречу.

Мопра

Ты говорил о мщенье хуже смерти,

Что ты хотел сказать?

Барадас

Понять нетрудно…

У Ришелье две только страсти — месть

И честолюбие… Он их обеих

В тебе соединил. Твою жену

Он воспитал; к двору ее пристроил,

Предвидя, что случится, и король

В неё влюблен.

Мопра

О боже!

Барадас

Ришелье,

Потворствуя желаньям короля,

Еще сильнее станет, но для света

Он должен был ей мужа приискать,

Конечно, мужа только по названью;

Таким путем он честолюбью служит

И мстит врагу, его пятная честь.

Мопра

О, докажи!

Барадас

Мне доказать нетрудно.

Подумай сам — письмо от короля,

Изъятье из всеобщего прощенья,

Известное лишь мне да Ришелье,—

Все это очень странно. Он один

Мог жизнь продать иль честь купить…

Мопра

Мне ясно все; нежданная пощада,

Поспешные приготовленья к свадьбе…

О боже — все это я считал за счастье!..

Одно бесчестье!..

Барадас

Месть в твоих руках…

Сегодня мы должны собраться ночью;

Готово все; вступи в наш заговор,

И мы тебя спасем.

Мопра

Сегодня ночью!

О муки ада! в свадебную ночь…

Барадас

По окончаньи службы кардинал

В своей часовне нищих обделяет.

Ты во главе подкупленных людей

Ворвись туда и счеты с ним покончи.

Мопра

А что король, что Юлия?

Барадас

Король

Здоровьем слаб — умом еще слабее…

Игрушка он для умного министра…

Когда займу я место кардинала,

Все поверну по-своему. Король

Простит тебя и страсть свою забудет.

Готов ли ты?

Мопра

Дай с мыслями собраться;

Огонь в груди; в глазах моих темнеет…

И больно мне глядеть на божий свет.

Ответ я скоро дам.

(Уходит.)

Барадас

Свершится мщенье!

Ты от моих ударов не уйдешь!

Входит Беринген с полным ртом и салфеткою, в руке.

Беринген

Могу сказать, ваш повар совершенство!

Да где ж хозяин?

(Подходит к Барадасу.)

Граф, признаюсь вам,

Опасное дано мне порученье…

С Мопра плохие шутки: то и дело

Выходит из себя; он просто порох!

Барадас

Недолго вам терпеть; король сегодня

Потребует графиню ко двору.

Беринген

Ах, бедный де Мопра! Да как же вы

Так хладнокровно смотрите на это?

Вы тоже влюблены в графиню.

Барадас

Да,

Но короля я вовсе не страшусь;

Он нерешителен, застенчив, где ему

С ней справиться! Пока достигнет цели,

Успеет он корону потерять,

А я уж буду новым Ришелье.

Беринген

Все королю расстаться будет трудно

С своим министром; он к нему привык.

Барадас

Король свободы ждет и не дождется

И сам бы рад сойтись с его врагами,

Чтоб от него отделаться. Довольно!

Я отыскал того, который будет

Убийцей Ришелье — кого душе

Неведом страх и чья рука не дрогнет.

Беринген

Он на меня, должно быть, намекает!

Конечно, граф, я храбрая собака,

А все…

Барадас

О вас и речи не идет.

Я говорил о графе де Мопра…

Сегодня, не забудьте, у Марьон

Мы соберемся в полночь; договор

Подпишем и гонца пошлем к Бульону…

(Вкрадчиво.)

От вас я не скрываю наших планов,

Уж место вам назначено в совете.

Беринген

Однако, граф, все это сильно пахнет

Изменою и плахой.

Барадас

Жребий брошен,

И поздно отступать. Про наши планы

Вы ничего Мопра не говорите,—

Он ищет только мести; на измену

Он не пойдет. Его поставить надо

Дозорным у дверей, чтоб он не знал,

О чем мы будем совещаться. В полночь

Вас ожидаем.

Беринген

Буду непременно,

Когда король меня не позовет.

(В сторону.)

Я слишком старый гусь, чтобы играть

С лисицами. Останусь просто дома.

Будь там, что будет. (Громко.)

Рядом ждет пирог,

Заняться им бы вовсе не мешало…

Барадас

Ну, вот! Тому, кто полон честолюбья,

Не могут пироги идти на ум.

Беринген

Тому же, граф, кто пирогом наполнен,

На ум идти не может честолюбье.

Мне кажется, я лучшее избрал.

Вбегает Юлия с первым придворным.

Юлия

Как, во дворец мне велено являться

Сегодня?

Придворный

Да-с. Карета короля

Вас у подъезда ждет — и вас, мессир,

Король зовет к себе

Юлия

Что это значит?

Да где ж мой муж?

Барадас

Он из дому ушел.

И, может быть, до ночи не вернется…

Так мне велел вам передать. О, если б

Я обладал сокровищем таким…

Юлия (перебивая его)

Ушел до ночи!.. Боже, как мне страшно.

Придворный

Король вас ждет.

Юлия (Барадасу)

Когда вернется муж,

Прошу ему всё это рассказать…

Барадас

Клянусь, что никогда с такой любовью

Пчела с цветов не собирала меду,

Как я ловлю слова из ваших уст,

Хотя они назначены другому…

Придворный (Берингену)

Вам тоже ехать надо…

Беринген (в нерешительности)

Погодите…

Придворный

Мне ждать нельзя.

Беринген

Ах, боже, не дадут

Заняться пирогом… Не знаю, право,

Чем кончится вся эта кутерьма.

Уходят.

Барадас

Ушла, Мопра теперь на все решится,

Он Ришелье убьет, — умрет за это.

Его жена моей женою будет,

А там, когда сюда придут испанцы,

Я, может быть, найду себе корону;

Среди развалин Франции и мне

Помехою не будет кардинал…

Входит Мопра с балкона.

Мопра

Глазам я верить не хочу; с террасы

Я увидал карету короля

И в ней жену — все это бред пустой,

Больной души тревожные виденья…

Барадас

Увы, все правда! Мщенье Ришелье!

Мопра

Я в Лувр пойду.

Барадас

Тогда простись с надеждой,

Дворец ведет прямым путем в Бастилью.

Мопра

Что ж делать мне? Король…

Барадас

Его не бойся!

Он только воск в руках у Ришелье;

Погибнет кардинал, и ты спасен;

Твоя жена сумеет отстоять

И честь свою и мужнины права….

Мопра

Святая месть и темная могила,

Обеим вам я посвящаю кровь

Армана Ришелье. Когда встают,

Чтоб мстить за честь и защищать права,

Законы умирают, и убийство

Законный вид возмездья принимает.

Барадас

Ты прав, Мопра, тебя спасет лишь мщенье,

Мы на тебя надеемся.

Мопра

Я ваш!

Я ваш; в моей душе гроза бушует,

Недолго ждать, и скоро грянет гром;

Пусть гибнет тот, кто губит честь другого.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Комната во дворце кардинала, как в первом действии. Ришелье и Иосиф. Франциск пишет у стола.

Иосиф

Нюге, идя дозором, услыхал,

Что шепчут ваше имя; он подкрался

И уши навострил. «Готово все,—

Один из заговорщиков промолвил.—

Мы завтра Ришелье должны схватить

В самом его дворце». «В какое время?» —

Спросил другой. «Мы скоро все узнаем,—

Ответил первый. — Герцог Орлеанский

Сзывает нас для тайных совещаний

Сегодня в полночь в доме у Марьон».

Ришелье

Теперь я их держу.

Иосиф

Они о вас

Того же мненья: верьте мне — их планы

Обширны и обдуманы глубоко.

Вы действовать немедленно должны,

И каждая минута дорога.

Ришелье

Ты прав; порой опаснее гигантов

Бывают карлы. Статуи ваяет

Резец, а не топор. Будь я моложе,

Легко бы мог я справиться один

С толпой убийц презренных. У меня

Под рясой бьется рыцарское сердце.

Франциск, подай мне меч, мой старый меч,

Который при осаде Ла Рошели

В моих руках не раз губил врагов.

Он неуклюж, негоден для гостиной,

Но даже сам великий Карл Мартель

Его носить бы мог… Тогда он был

Игрушкой для меня…

Франциск снимает со стены средневековый меч и подает его. Ришелье хочет его поднять, но он падет из рук его.

Теперь ты видишь:

Ребенок мог убить бы Ришелье…

Франциск (держась за рукоятку своей шпаги)

За вас другие могут заступиться,

Вам приказать лишь стоит.

Ришелье

Да, я знаю, Есть у меня оружие иное —

И меч с ним не сравняется. Перо

Сильней меча, когда владеет им

Великий человек. Оно всесильно…

Пред ним народы падают во прах,

И кесари дрожат.

Возьми мой меч,

И без него спасу я государство…

Теперь уйти ты можешь.

(Смотрит на часы.)

Час настал.

Слышен стук; отворяется потайная дверь, и входит Марьон де Лорм.

Иосиф

Марьон де Лорм!

Ришелье

Иосиф, стань у двери

И чтоб никто не смел сюда войти.

(Марьон.)

Мой верный друг — привет сердечный мой!

Что нового?

Марьон

Сегодня все они

В мой бедный дом должны собраться ночью…

Их предводитель — герцог Орлеанский.

Ришелье

Что дальше?

Марьон

Герцог спрашивал меня,

Не знаю ли такого человека,

Которому поверить можно тайну,

Который прям, отважен и питает

Страсть к золоту и злобу к Ришелье.

Ришелье

Что же ты сказала?

Марьон

Я такого знаю:

Мой брат охотно примет предложенье,

И за него готова я ручаться.

Тогда его высочество велел,

Чтоб он готов был ехать нынче ночью

В Италию.

Ришелье

Ага! Везде измена.

Бульон, должно быть, с ними заодно,

Так думал я… Скажи, ты не слыхала,

В какую часть Италии гонца

Они хотят отправить?

Марьон

На границу

Сардинии, где все войска стоят.

Ришелье

Когда Бульон с испанцами сойдется,

Беда грозит! Без верных доказательств

Король моим советам не поддастся,

И Франция погибла безвозвратно…

Что знаешь ты еще?

Марьон

Они хотят.

Так я могла понять из их намеков,

Особой вашей завладеть; но герцог

Дрожал, когда про это говорил,

И слов его я не могла понять…

Ришелье

Кого ж своим ты братом назвала?

Марьон

Кого угодно вам назначить будет.

Ришелье

Бесценная Марьон, — вот за услугу

(дает ей большой мешок с золотом)

Безделица. Дай на тебя взглянуть…

Как хороша твоя улыбка! Можешь

И старика совсем с ума свести…

(Целует её.)

Когда ж должны они собраться?

Марьон

В полночь!..

Ришелье

И ты уговоришь отдать депешу,

Кому назначу я…

Марьон

Не сомневайтесь.

Ришелье (в сторону)

Кого ж послать? Нюге мне будет нужен.

Иосифа? Конечно, он мне предан,

Но всем глаза протер, к тому ж и стар;

Мопра сегодня только обвенчался…

Нашел, нашел! никто из них не знает

Франциска; он честолюбив и молод.

Сюда, Франциск! Пойди за этой дамой —

Его одень как следует, Марьон,—

Вооружись — и лучшего коня

Возьми в моей конюшне. Нынче ночью

Тебе вручат пакет; храни его,

Как собственную честь, пусть смерть одна

Тебя с ним разлучит. Лишь только ты

Пакет возьмешь, лети во весь опор

В Рюельский замок, там я буду к ночи.

И знай — что, лишь ко мне он попадает,

Отличья на тебя дождем польются.

Франциск

А если не удастся?

Ришелье

Это слово

Ты вычеркни из памяти своей;

Кто честен и отважен, тот не должен

Бояться неудач. Тебе Марьон

Откроет все, что надо сделать. Рядом

По улице ты с нею не иди

И с ней не разговаривай дорогой,

А то еще подметит кто-нибудь,

И все пропало. Ну, ступайте с богом.

Франциск и Марьон уходят.

В моем дворце они меня хотят

Схватить. Я планов их не понимаю,

Но все ж мне здесь опасно оставаться;

Дворец не защищен; один изменник

Легко покончить может с Ришелье…

Скажи, Иосиф, верен ли Нюге?

Подумай — мы приговорили к смерти

Его отца.

Иосиф

Зато купили сына

Обильными щедротами.

Ришелье

Поверь,

Прошедшие награды ни во что

Считаются. В минуты откровенья

Не говорил ли он, какие блага

Ждет в будущем?

Иосиф

Нюге желает быть

Полковником и даже дворянином…

Ришелье

Каков Нюге!

В это время входит Нюге, кардинал его не замечает.

Нюге

Я легок на помине.

Послушаю.

(Прячется за ширмы.)

Ришелье

Нет, скромный мой Нюге,

Уж этого, наверно, не дождешься!..

Но все равно, я обещать могу,

А там скажу, что отказал король.

В таких делах спасеньем для министра

Бывают короли. И что ж?.. Нюге

В накладе сам не будет. Моралисты

Давно уж доказали, что надежда

Приятней обладанья. На него

Теперь мы смело можем положиться!..

Стяженные награды и отличья

Лишь пыл хладят, а сладкая надежда

На будущие блага порождает

Голодную, живую благодарность,

Которая простого пса дворного

В Цербера может превратить. Ты прав,

Опасность нам грозит со всех сторон,

И с заговором нечего шутить,—

Зато, когда покончу я с врагами,

И замыслы их в пепел обращу,

Такая для меня созреет жатва,

Что лето дней моих казаться будет

Бесплодным, если с осенью сравнить.

Нюге делает угрожающий жест и незаметно уходит.

Иосиф

Дай бог, чтоб было так.

Ришелье

Мой край родной,

Лишь для тебя тружусь я и страдаю;

Твое чело обвил я римским лавром;

Перед тобой склоняются народы…

И я теперь хочу тебя спасти;

Я знаю, бог придет ко мне на помощь;

У нас, духовных, отняты права

Обыкновенных смертных: мы не можем

Избрать себе любимую подругу —

Мы лишены семейных утешений,

А все мы не безгрешны и должны

Любить, закон природы исполняя.

Так для себя избрал я идеалом

Мой край родной… что с этою любовью

Сравниться может? Почести, богатства.

Все суета, пустая суета;

Бессмертны только слава и народ!..

Входит Нюге.

Нюге

Вы в это время приказывали мне

Явиться к вам.

Ришелье

Да, помню… Ты вчера

На заговорщиков наткнулся? Им угодно

Ловушку мне готовить… хорошо же;

Я дам им знать себя. Твоя команда

Исправна ли? В ней сколько человек?

Нюге

Десятка два.

Ришелье

И все они надежны?

Нюге

Они годны для обыденной службы,

Но, если речь зайдет о важном деле,

Вернее бы три четверти из них

Переменить.

Ришелье

Кто ж лучше?

Нюге

У меня

Такие господа есть на примете,

Которые поссорились с законом.

Они за жизнь стоят и любят деньги,

Лишь вы одни их можете простить,

Поэтому и можете им верить.

Ришелье

Логично… собери себе команду

Из этих витязей. Вполне успею

Предупредить намеренье врагов.

Где ж пребывают эти украшения

Природы человеческой?

Нюге

Из них

Вернейшие — не любят света дня

И прячутся; я знаю уголок,

Где к ночи их найду.

Ришелье

В какое время

Их приведешь в мой замок?

Нюге

В час за полночь.

Ришелье

Довольно ли твоей команды будет,

Чтоб замок охранять?

Нюге

В нём целый месяц

Держаться против армии берусь

Лишь с двадцатью надежными людьми…

Ришелье

До утра мне опасность не грозит,

Но все вернее выбраться отсюда,

Пока светло; немедленно вели

Все к моему отъезду приготовить…

Приехать в замок до ночи успею

И в час за полночь буду ждать тебя.

Твоею службой я вполне доволен;

Ты честен, неподкупен, и тебя

Блестящая карьера ожидает.

Коль буду жив, полковником ты будешь

И может быть, заметь мои слова,

Ты грамоту дворянскую получишь…

Я жду тебя в условленное время.

Нюге

На деле докажу вам благодарность…

Моей командой будете довольны…

(В сторону.)

Мне у Марьон легко её собрать…

(Уходит.)

Ришелье

Я, как паук, запрячусь в темный угол

И буду ждать, как дрогнет паутина.

Иосиф

Не лучше ли вам оставаться здесь

И заговорщиков схватить сегодня,

На месте преступленья?

Ришелье

Нет, Иосиф,

Король без доказательств не поверит,

Что вкруг него измена; скажет мне,

Что я хочу напрасно обвинить

Его друзей; он до того разгневан

За свадьбу Юлии, что сам не прочь

Желать моей погибели; но если

Удастся нам депешу захватить,

И он поймет, как планы их опасны,

Тогда мы держим их. Когда уеду,

Сходи в дворец; за всеми наблюдай,

Беседуй с королем; скажи ему,

Чтоб чаще он читал святую книгу,

Где сказано, что первого министра

Из духовенства надо выбирать,

Что грех ему перечить, что король

Ему вполне обязан доверяться

И от него не должен ничего

Скрывать. Прекрасный труд!

Победа наша, — Когда Франциск не струсит и

Нюге Останется мне верен; но его

Я что-то опасаюсь; как-то странно

Он мне сегодня кланялся.

Иосиф

Вы вечно

Готовы всех подозревать.

Ришелье

Что делать!

Так много я уроков получил,

Что поневоле в людях сомневаюсь;

Врачи мне яд готовили; пажи

Меня хотели задушить во сне;

Король, который держится лишь мною,

И тот мою погибель замышлял…

Увы! я стал бездетен, без друзей,

Покинут всеми… мне остался верен

Лишь твердый дух Армана Ришелье…

Иосиф

Так вас никто не ценит и не любит?

Ришелье

О Юлия, прости меня, я верю

В твою любовь и знаю, что твой муж

В опасности меня бы не оставил.

Иосиф

А верного Иосифа забыли?

Ришелье (подумав немного)

Да, на тебя надеяться могу!..

Тебя боятся все — никто не любит,

А я один могу тебя возвесть

В архиерейский сан. Пойдем обедать

И говорить о том, как цель достигнуть,

Мой верный друг, архиерей Иосиф.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Второй день. Полночь.

Готическая комната в Рюельском замке Ришелье. Лунный свет.

Ришелье

Вокруг меня тяжелое молчанье,

Тяжелый мрак и мрак в душе моей.

Все спит кругом. Какой-то странный голос

Звучит во мне и про былое шепчет.

Передо мной, обрызганные кровью,

Таинственные призраки встают,

Но не отвечу я за эту кровь

Перед судом грядущих поколений:

Мои враги — враги страны родной.

Других я не имел. Ее детей

Я не щадил, как Брут родного сына

Не пощадил, чтоб родину спасти.

Я их прощал — министр простить не мог;

И там, где он, не ведая пощады,

Их отдавал на жертву палачу,

Служитель алтарей за них молился

И посылал свое благословенье…

Чтоб облегчить взволнованную душу,

Хотел бы я заняться философией…

Но с думами тяжелыми моими

Она идет вразлад. Она сходна

С той лестницей, что увидал Иаков:

На ней стояли ангелы, и к небу

Она вела — но это был лишь сон…

Читать я не хочу — другие мысли

Преследуют меня; душа полна

Тревожных ожиданий, но недолго

Томиться мне, и близок час расчета!

Вбегает Франциск.

Франциск! — все спасено — скорей, скорей

Депешу дай.

Франциск

Казнить меня велите!

Ришелье

Депеши нет? Они тебя узнали?

Её другому отдали?

Франциск

О нет,

Граф Барадас мне сам её вручил.

Ришелье

Так где ж бумаги?

Франциск

Выслушайте прежде,

А там меня пошлите к палачу.

Ришелье

Ну, говори.

Франциск

Когда настала ночь,

Меня позвали в комнату, где были

Граф Барадас и герцог Орлеанский,

И с ними семь иль восемь человек,

Которых я не знаю.

Ришелье

Неужели

Так мало их?

Франциск

Не думаю; я слышал

В соседней зале говор, стук оружья

И дикие, озлобленные крики:

«Тирану смерть! погибель Ришелье!»

Ришелье

Понятно все — отдельная измена

Скрывается под общим заговором:

Одни хотят лишь смерти кардинала,

Другие же отчизну предают.

Франциск

Граф Барадас допрашивал меня

И долго не решался отдавать

Заветную депешу. Наконец,

Его уговорил на это герцог,

Который мне сказал, что жизнь и смерть

В моих руках. Вот золото злодеев.

Ришелье

Ты золотом измены не докажешь.

Франциск

Они мне обещали груды денег,

Когда в Париж придут войска Бульона.

Лишь вышел я — Марьон меня нагнала

И молвила: «Ты к Ришелье спеши:

Должны его убить». Я не успел

За дверь ступить, когда какой-то латник

Схватил меня железною рукой

И завладел пакетом в темноте.

Его я не заметил и к оружью

Прибегнуть не успел. «Шпион презренный,—

Он мне сказал, — я не убил тебя,

Чтобы одною кровью Ришелье

Мой обагрился меч». Дрожа за вас,

Во весь опор сюда примчался я,

Чтоб вы могли спастись от их ударов,

Но для себя пощады не прошу…

Ришелье

Никто тебя преследовать не хочет.

Не падай духрм — все поправить можно, —

Ищи повсюду вора; постарайся

Настичь его и у него отнять

Сокровище, которым ты владел.

Пока оно в руках твоих не будет,

Не смей ко мне являться; еще можешь

Вернуть назад потерянные блага

И родину спасти. Скорей за дело,

Я на тебя надеюсь!

Франциск

Я не знаю.

Как вас благодарить за это слово;

Оно меня к победе поведет.

(Уходит.)

Ришелье

Уверен я, что он достигнет цели,

Я на него рассчитывать могу;

Тревожные мне вести он принес;

Опасность мне грозит, кругом измена…

О, если б эта ночь прошла скорей!

Я к утру разошлю своих шпионов.

Во все концы Парижа; всех окинет

Всевидящее око кардинала;

Я исповедь и пытку в ход пущу,

Чтоб все узнать. Лишь света бы дождаться!

Невольный страх мне душу тяготит,

И сердца стук уныло раздается,

Как стон предсмертной муки. Думать страшно:

Что если мне Нюге неверен? Чу?

Открыли дверь — сюда подъехал кто-то,

Шаги все ближе, ближе…

Входит Юлия и падает к ногам Ришелье.

Юлия

Кардинал!

О мой отец!

Ришелье

Дитя, мое, ты плачешь!

Что привело тебя в такое время?

Юлия

У ног твоих спасенье я найду.

Ришелье

Когда порой бушует непогода,

Она фиалки разве не щадит?

Юлия

Отец, все расскажу тебе; послушай!

Когда домой вернулись мы из храма,

Я мужа не узнала; он не стал

Скрывать своей холодности и скрылся,

Со мною не простясь. Я зарыдала,

Но все надежда теплилась в душе,

И верить я в несчастье не хотела;

Вдруг из дворца приехала карета;

И мне король велел к себе явиться.

Ришелье

Он стал тебя за свадьбу упрекать?

Юлия

О, если б только это! Хмуря брови,

Он мне сказал, что свадьба незаконна:

Затем велел остаться во дворце

И никуда не отлучаться. Ночью,

Когда заснули все, он незаметно

Ко мне прокрался в комнату. Отец!

В сердцах людей читаешь ты и можешь

Меня понять. Я продолжать не в силах

Ришелье

Ты женщина, он — мощный властелин,

И ты не устояла!

Юлия

Боже правый!

Ты мог сказать, что я не устояла,

Ты можешь это думать! Оскорбленный,

Униженный, он вышел от меня,

Бледнея и дрожа. В душе у женщин

Есть больше благородства и величья,

Чем у самих помазанников божьих.

А ты сказал, что я не устояла!

Ришелье

Иди в мои объятья! Если б люди

Не знали лжи, коварства и измены

И честь свою так свято берегли,

Как бедное, бессильное дитя,

Для света бы не нужен Ришелье.

Ну, продолжай.

Юлия

Когда король ушел,

Граф Барадас осмелился ко мне

Незванным утешителем явиться…

Он стал меня притворно сожалеть,

Вздыхал, бросая темные намеки,

Которых смысл скрывался от меня.

Обиженный холодностью моей,

Он, наконец, стал выражаться ясно

И сделал мне ужасное признанье.

Во мне застыла кровь, и горько, горько

Я зарыдала. Боже! он сказал,

Что Адриан, мой муж, — промолвить страшно —

Потворствует желаньям короля,

И мой позор себе за честь считает…

Тогда мне все мгновенно разъяснилось:

Его холодность, странные слова…

Я грязь нашла, где поклонялась богу…

Ришелье

Дитя мое, ты мужа обвиняешь

Напрасно.

Юлия

Ты сказал, отец, напрасно?

О, докажи — и за тебя молиться…

Ришелье

Я должен все узнать…

Юлия

Одна оставшись,

Решилась я бежать, увидеть мужа,

Добиться правды; в страхе и смятеньи

Я к королеве бросилась; упала

К ее ногам, открыла ей опасность

И под ее защиту отдалась.

Она меня к груди своей прижала

И с помощью ее могла я скрыться;

Домой помчалась, дом стоял пустой,

Я мужа не нашла, тогда решилась

Я у тебя спасения искать,

И вот я здесь; недалеко отсюда

Я встретила людей вооруженных;

Они сюда спешат.

Ришелье

Дитя, не бойся,

То стражники мои.

(В сторону.)

Нюге мне верен.

Предчувствия мои не оправдались.

Юлия

Как пережить могла я столько муки!

Ришелье

Теперь, дитя, опасность миновала,

Ты у меня убежище найдешь;

Пойдем со мной; мы все еще уладим,

И счастье не погибло безвозвратно.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Входят Нюге и Мопра. Последний в полном вооружении, с впущенным забралом. Месяц скрылся за тучу.

Нюге

Ето здесь нет.

Мопра

Не бойся, я сумею

Его найти; вели у всех дверей

Расставить часовых; со всех сторон

Пусть замок окружат, чтобы никто

Не мог бы стать меж жертвою и мщеньем.

За тучу месяц скрылся, не успеет

Он снова проглянуть, когда судьбы

Свершится приговор.

Нюге

Не надо ль вам

Кого-нибудь еще послать на помощь?

Мопра

Чтоб старика бессильного зарезать?

Стыдись! Лишь месть за кровную обиду

Злодейство это может оправдать;

Теперь уйди.

Нюге

До скорого свиданья!

(Уходит.)

Входит Ришелье, не замечая Мопра.

Ришелье

Как ночь темна, как тяжело дышать!

Зловещий мрак, зловещее молчанье

Невольно про измену говорит.

Мопра

А также и про смерть.

Ришелье

Я не ошибся,

Предчувствия сбылись… Кто ты, злодей?

Мопра

Я твой палач.

Ришелье

Сюда, Нюге, Вермон!

Ко мне!

Мопра

Старик, ты выжил из ума,

Напрасно будешь звать к себе на помощь,

Вокруг тебя измена. Сделай шаг—

И пред тобой откроется могила.

Ришелье

Твои слова — бессильная угроза.

Я стар и хил, но мне не суждено

Погибнуть от убийцы. Так светила

Предсказывали мне, так говорят

Предчувствия мои. Зови убийц!

Ни у кого из них не хватит духу

Убить во мне отчизну.

Мопра

Час твой близок!

Старик, тебя светила обманули;

Ничто тебя от смерти не спасет;

Твой мощный ум Европой управлял;

Народы и цари пред ним склонялись,

И он теперь бессилен против воли

Того, кто мстит за попранную честь.

Ришелье (в сторону)

Он не наемщик, я спасен!

(Громко.)

Скажи,

В чем обвиняюсь я; не забывай,

Что клевета и сильных не щадит.

Мопра

Напрасно ты оправдываться хочешь!

Ты осужден деяньями своими,

И я палач. Тому назад давно

Один несчастный юноша попался

В измене государству, ты бы мог

Его казнить — но палачу не отдал,

И над его главой повис топор…

Его спасти могла бы смерть твоя,

Но он не замышлял твою погибель

И молча ждал свершенья приговора.

Однажды ты велел его позвать;

Преступника простил великодушно,

Щедротами осыпал и ему

Ты рай открыл, когда над ним склонился

Лик ангела.

Ришелье

И что ж он, недоволен?

Мопра

Старик, послушай дальше; это мщенье

Не Кесаря достойно, а Иуды.

Ты спас его от смерти для позора.

И ты покрыл его таким бесчестьем,

Что даже кости праотцев его

От ужаса в могилах задрожали…

Его жену, как жертву на закланье,

Ты к королю повел; его ж поставил,

Как ширмы, для бесчестья и стыда.

Тогда проснулась в нем святая месть,

Святая месть, что Брута увенчала,

Когда погиб Тарквиний, и ему

Вложила в руку нож. Не жди спасенья,

Узнай Мопра!

(Снимает забрало.)

Ришелье

Пади к ногам моим

И ползай предо мною на коленях,

Прося пощады. Если б ты успел

Злодейство совершить — за смерть мою

Отмстило бы раскаянье безумцу…

Чтоб Юлию спасти от короля,

Я сочетал ее судьбу с твоей,

А ты покинул дом, жену оставил

На произвол врагов; лишь у меня

Она нашла спасенье и защиту…

Сюда, мое дитя, сюда!

Входит Юлия.

Юлия

Что вижу!

Мопра

Глазам своим не верю, ты ли это,

Моя жена возлюбленная?

Юлия

Всё между нами кончено навеки…

Не подходи; когда б не этот старец,

Я, может быть, утратила бы право

Тебя карать.

Мопра

Ум её

Ты клеветой опутал и коварством.

Юлия

О, нет! Когда всю правду я узнала,

Он все тебя старался защищать.

Твой друг, твой верный друг мне все поведал;

Сам Барадас открыл твой гнусный план.

Мопра

Что слышу я!

Ришелье

Он Юлии сказал,

Что ты за честь её позор считаешь.

Мопра

О небо, где твои гром? И ты могла

Бездельнику поверить? Если любишь —

Бессильна клевета.

Юлия

Я так любила,

Как может только женщина любить…

Безумно отдалась душой и сердцем;

Но это был лишь сон, и он промчался.

Прости навек.

(Плачет.)

Ришелье

Не плачь, моё дитя.

Поправить можно все; размолвка ваша

Похожа на туман, что предвещает

Прекрасный день; всю правду ей скажи;

Обоих вас Иуда обманул;

Тебе сказал, что муж тебя не любит;

Ему — что ты способна изменить.

Юлия (целуя его)

Так ты меня все любишь, и враги

Тебя оклеветали.

Мопра

Неужели

Ты сомневалась в этом?

Ришелье

Как ты мог

На удочку попасться?

Барадас

Влюблён в твою жену; он добивался

Её руки и милость короля

Надеялся купить твоим позором…

Тебя подговорил он на убийство,

Чтобы врага вернее погубить.

Куда девал ты разум? Как стекло,

Его прозрачны планы, и сквозь них

Просвечивает день.

Мопра

Я так виновен,

Что не могу помилованья ждать!

Ришелье

Прощаю и спасу тебя.

Мопра

Отец!

Спаси себя: врагами полон замок!

Злодеи жаждут крови и сулят

Тебе погибель…

Юлия

Боже!

Ришелье

Уведи

Свою жену; неосторожный крик,

Невольный вздох нас могут погубить;

Стань у дверей и слушай. В это время

Попробуем спастись.

Мопра

Спасенья нет!

Я жизнь отдам, чтоб защитить тебя…

Но всё напрасно будет.

Ришелье

Славный подвиг

Задумали разбойники, но слишком

От цитадели близко; на тебя

Могу ли положиться?

(Смотрит ему в глаза.)

Да, могу…

В моих войсках кто верен мне остался?

Мопра

Все изменили — все твои враги.

Ришелье

И сам Нюге?

Мопра

Нюге — наш предводитель.

Ришелье

Шпион навек останется шпионом,

На подлеца всегда плоха надежда.

Сегодня шкуры льва недостает,

Сошьем её со шкурою лисицы.

Юлия

Я слышу гул шагов и шумный говор.

Ришелье

Нельзя ль спастись чрез потайную дверь?

Мопра

Нюге и там расставил часовых.

Ришелье

Скорей за мной, в мою опочивальню.

Спасенье впереди!

За сценой голоса: «Смерть Ришелье! Погибель кардиналу!»

Кровопийцы,

Над вами я смеюсь, ха-ха! и вас

Сумею провести.

Уходят; вбегает Нюге с заговорщиками.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Нюге

Сюда, сюда!

Все кончено — Мопра не может струсить.

Но где ж они?

Первый заговорщик

Лисица, может быть,

Запряталась в нору, и за нею

Погналась смерть.

Мопра открывает дверь опочивальни. Ришелье лежит на кровати.

Да здравствует король!

Не стало Ришелье — погиб тиран!

Нюге

Глаза открыты?

Мопра

Точно у живого.

Нюге

Я на него боюсь взглянуть. Как долго

Вы не могли с ним справиться.

Мопра

Я спящим

Его застал и задушил его

Во время сна. Всем надо говорить,

Что Ришелье скончался от удара

И найден мертвым. Крови не видать.

Скорей к Парижу!.. Герцог Орлеанский

Дворянство обещал и груду денег

Тому, кто первый принесет известье,

Что Ришелье в раю. Скорее в путь,

Чтоб Франция узнала нашу радость

И торжество!

Нюге

А вы?

Мопра

Я здесь останусь,

Чтоб отгонять отсюда любопытных

И бренные останки кардинала

Оберегать от слишком зорких глаз.

Вам, господа, в удел предоставляю

Богатства и отличья; сам лишь буду

Скрывать следы убийства. Торопитесь:

Вас герцог ждет.

Нюге

Я буду дворянином!

Первый заговорщик

Нас золотом осыплют!

Все

Едем, едем!

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Комната в доме графа Барадаса. Герцог Орлеанский, Беринген.

Беринген

Так, так!.. Мопра, не зная про депешу,

Чтоб Ришелье отмстить, стал во главе

Убийц, которых бедный кардинал

Считает за защитников своих…

Помилуй бог от этакой защиты…

Орлеанский

Нюге заставил нас переменить

Наш первый план и, если он изменит…

Беринген

Тогда лисица всех гусей пожрет,

Что попадутся ей. Я, слава богу,

Остался в стороне. Позвольте вам

Подать благой совет. Коль неудача,

Скажите, что вам было все известно

И что вы с тем вступили в заговор,

Чтобы верней с злодеями покончить.

Входит Барадас.

Барадас

Я только что оставил короля;

Он сильно взбешен; графиня скрылась,

И он клянется страшно отомстить

Мопра и Ришелье. С последним скоро

Мы справимся. Придворные должны

Предупреждать желанья короля —

Но и Мопра мы тоже не забыли…

(Показывает пергамент.)

Беринген

Не только черт печатать научил,

Он и в письме участье принимает…

Какой нашли предлог?

Барадас

Мопра казнят

За старый грех — измену при Фавьо.

И бедный друг нас выдать не успеет.

Уж мост ему построен от тюрьмы

К могиле.

Орлеанский

Хорошо, когда гонец

Депешу довезет благополучно,

Тогда мы спасены, — а если нет,

Погибель ждет.

Барадас

Погибель иль корона!

Беринген (в сторону Барадаса)

Наш будущий правитель не герой.

Барадас

И незачем ему героем быть:

Когда правитель слаб — министры сильны…

(Герцогу Орлеанскому.)

Ах, кстати, я забыл вам передать,

Что друг Нюге мне на ухо шепнул;

Его совет — Марьон остерегаться:

С ней Ришелье знаком, а потому

Я ей нашел другое помещенье.

Орлеанский

Он лжёт — она во мне души не чает

И нам верна.

Беринген (с соболезнованием)

Тюрьма вернее будет.

Входит паж.

Паж

Солдат какой-то хочет непременно

Ворваться к вам.

Барадас

Где стража?

Паж

Здесь, в передней,

Как вам угодно было приказать.

Барадас

Зови его; я только жду Нюге.

Входит Нюге.

Нюге

Победа! мы покончили с врагом;

Теперь прошу исполнить обещанье

И мне дворянство дать.

Барадас.

Так это правда,

Что Ришелье убит? Как это было?

Нюге

Во время сна его мы задушили,

И нет следов убийства.

Барадас (грозно)

Задушили?

И ты, разбойник, смеешь за убийство

Просить награду. Эй, кто там — сюда!

Входит стража.

Нюге

Вы не посмеете…

Барадас

Связать мерзавца!

И отвезти немедленно в Бастилью!

Нюге

А ваши обещанья?

Барадас

Прочь, злодей!

Нюге

Я вам отмщу.

Барадас

В тюрьму его, в тюрьму!

Стража уводит Нюге.

Все спасено. Нюге умрет в Бастильи,

Мопра за ним последует в могилу.

Других бежать заставим за границу;

Вот Вашему высочеству урок,

Как с карасем должна справляться щука.

Беринген

Ну, с плеч гора! теперь подумать можно

Об ужине; прошу не забывать,

Что место мне обещано в совете.

С делами можно справиться и завтра,

Дела подождут; желудок ждать не может,

К тому ж святая церковь нам велит

Всегда кормить голодных. До свиданья!

(Уходит.)

Орлеанский

Как на душе легко, с тех пор как знаешь,

Что Ришелье убит.

Барадас

Когда б воскрес,

Все не вернул бы прежнего значенья,

Париж спасти не мог бы от испанцев,

Мопра от плахи, Юлию от меня.

И кардинал помехой вам не будет

Вступить на трон.

Входит паж.

Паж

Сюда гонец примчался

Во весь опор и хочет видеть вас.

Барадас

Зови его!

Орлеанский

Кто это мог приехать?

Барадас

Да кто-нибудь из наших, может быть,

И сам Мопра.

Входит Франциск.

А, это ты, изменник!

Все еще здесь?

Франциск

Депешу у меня

Похитили, когда от вас я вышел,

Я не успел к оружию прибегнуть,

Когда шпион, стоявший у дверей,

Схватил её.

Барадас

Шпион?

Франциск

Шпион!

Орлеанский

О боже! Один из заговорщиков.

Барадас

У двери

Поставлен был Мопра, но про депешу

Он ничего не знал.

Франциск

Так было темно

Что ничего я разглядеть не мог,

И он стоял с опущенным забралом.

Барадас

Сомнений нет, то был Мопра. Как мог

Он догадаться? Если выдаст нас —

Погибли мы. Немедленно отправься

Искать его; убийство, воровство —

Все в ход пусти, чтоб возвратить депешу,

Не то палач тебе наградой будет.

Франциск

Я честь спасу — поправлю неудачу.

(Уходит.)

Орлеанский

Пропали мы.

Барадас

До времени не бойтесь;

Мопра в моих руках — я справлюсь с ним,

И Францией мы завтра завладеем.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Сады Лувра. Герцог Орлеанский, Барадас, придворные и прочие.

Орлеанский

Скажите, граф, как переносит брат

Кончину кардинала?

Барадас

Он грустит,

О государстве думая, и рад,

Когда порой о Юлии мечтает.

Входит Людовик с другими придворными; все снимают шляпы. Герцог Орлеанский бросается к нему навстречу.

Орлеанский

Я наконец могу обняться с братом!

Людовик

Твоей любви я верю; Ришелье

Один в ней сомневался и тебя

Со мною разлучал. Увы, он умер!

Кто королевством станет управлять?

Барадас

Вы сами, государь; он слишком долго

Вас затмевал и лишь стране служил,

О короле нисколько не заботясь…

Людовик

Ты прав — он был хороший дипломат;

Но вот и все. Признаться, между нами.

В учености его я сомневаюсь!

Он ничего во многом и не смыслил.

Барадас

Я и теперь без смеха не могу

Одну охоту вспомнить.

Людовик

Да, умора!

Когда простого ястреба он принял

За сокола. Забавная ошибка.

(Крестится.)

Ах, бедные мы грешники — смеемся,

Когда великий муж, служитель церкви

И верный наш слуга, окончил дни.

Барадас

Я не могу скрывать притворно радость:

Он больше вас не будет прикрывать

Своей зловещей тенью.

Людовик

Право, грустно

На свете жить.

(Смотрит на небо.)

Как день располагает…

Барадас

К тяжелым размышленьям?

Людовик (нетерпеливо)

Нет, к охоте.

Давно такой погоды не стояло.

А Ришелье скончался, и нельзя

До похорон охотою заняться.

Да, грустно жить на свете; мадригал

Вчера я сочинил о скуке жизни.

Ты не поешь! Как жаль — учиться надо;

Вот Ришелье великий был мыслитель,

А вовсе уха не имел. Ах, боже,

Как с государством буду я справляться!

Кругом раздоры, войны, Ришелье

Почти весь мир в свои опутал сети,

Как рыбарь мифологии, Протей;

Что без него теперь я стану делать?

Незаменим великий человек!

Барадас

Так говорила ваша мать о нём

И умерла в изгнаньи.

Людовик

Это правда,

Я мать свою любил, и он её

Не пощадил.

Барадас

Он умер, что же делать!

Ведь реки не текут назад: весна

Сменяет зиму; если б ваша милость

Упала на меня, и я бы мог

В лучах величья вашего сиять,

Как Ришелье.

Людовик

Ты хвастаешь, любезный,

А все признаться надо — иногда

Он слишком был жесток.

Орлеанский

Сравняться с ним

В жестокости один бы мог Нерон.

Барадас

Подобно Капитолью — власть его

Воздвигнулась на черепах людских.

Людовик

Любезный граф, один я череп знаю,

Который бы украсил это зданье,

Когда б он жив остался. На тебя

Он сильно стал коситься.

Барадас (встревожившись)

Я уверен,

Что вы меня сумели б защитить.

Людовик

Так думаешь? Ты, может быть, и прав,

Однако он имел особый дар

Всегда уговорить и всем вертел

По-своему; все без него вернее…

Меня зовут повсюду справедливым

И оправдать сумею это имя…

Хоть умер Ришелье

(Отводит его в сторону.)

Людовик

Скажу тебе,

Что не могу я глупую девчонку

Из сердца вырвать; лучше есть ее,

Добрее есть, а все она одна

Мой занимает ум. Я не Тарквиний

И не люблю открытого соблазна,

Что церковь справедливо осуждает,

А все приятно время коротать

С хорошенькою женщиной, когда

Находит грусть и сердце давит скука.

Так много дел, что королю не грех

Искать порой невинных развлечений;

Вот и все, что я ищу… ее мне сильно

Недостает; мне в душу западал

Её веселый смех и чудный голос.

Барадас

Как Ришелье без вашего согласья

Осмелился графиню выдать замуж?

Людовик

Он знал, что мне она пришлась по вкусу,

И ясно доказал своим поступком,

Что не любил меня.

Барадас

Теперь он умер,

И между ней и вами нет преград;

Недельки две в Бастильи, я уверен,

Угомонят Мопра, и сам он будет

Просить у вас развода.

Уходят. Входит Франциск.

Франциск

Все поиски мои остались тщетны;

Нигде Мопра не мог я отыскать;

Всю ночь он не был дома. Мне сказали,

Что он сюда спешит; о, если б мог

Я увидать его хоть на мгновенье,

Назад верну депешу, и судьба

Мне улыбнется. Если не удастся

Мне оправдать доверье Ришелье,

Пусть смерть меня спасет от посрамленья…

Но все в душе надежда не погибла

И на ухо какой-то голос шепчет,

Что цели я достигну.

Входит Мопра.

Мопра

Где Иуда?

Он от моей руки погибнуть должен,

Хотя бы сам король его покрыл

Своей порфирой.

Франциск

Граф, одно словечко.

Мопра

Что хочешь ты?

Франциск

Отдайте мне депешу;

Вы знаете меня; я кардиналу

Служу. Вчера дозорным у дверей

Стояли вы во время совещаний.

Мопра

Да, я стоял; но мне теперь не время

С тобою говорить.

Франциск

Вы спасены!

Отдайте мне депешу, что вчера

Вы у меня похитили.

Мопра

Я думал,

Что Ришелье узнает наши планы

И скроется от нас.

Франциск

О, ради бога,

Отдайте мне её: в ней жизнь и смерть!

Мопра

Она не у меня; пред тем чтоб ехать,

Я передал её.

Франциск

Кому?

Входит Барадас.

Мопра

Злодей!

Ты от меня не скроешься. За шпагу!

И защищайся!

Франциск (удерживает его)

Вы с ума сошли!

Король вернуться может. Ришелье

Верней за вас отмстит — скажите только

Депеша у кого?

Мопра

(отбрасывает его в сторону и бросается на Барадаса).

Не жди пощады!

Я раздавлю тебя своей пятой.

Обнажают шпаги и дерутся.

Франциск

Король идет — бегите!

Входят Людовик, герцог Орлеанский, Беринген, придворные.

Людовик

Что за дерзость:

В самом дворце дерутся на дуэли!

Иль умерли законы с Ришелье?

Барадас

Простите государь. Я жизнь свою

Лишь защищал. Мопра всему виной…

Людовик

Распорядиться с ним!

Мопра

Позвольте мне…

Барадас отдает пергамент страже.

Барадас

Связать его и отвезти в Бастилыо.

Мопра старается защищаться, Франциск хочет заговорить с ним.

В это время входят Ришелье, Иосиф и телохранители.

Барадас

Усопшие встают!

Людовик

Что это значит?

Насмешка надо мной?

Мопра

(вырывается от стражи и бросается к кардиналу)

У ног твоих,

Священник и герой, прошу защиты!

Ришелье берет пергамент и рассматривает его.

Ришелье

В чем провинился он?

Барадас (в сторону)

Весьма понятно,

Что он воскрес. И кошки и лисицы

Имеют девять жизней.

(Королю.)

Будьте тверды.

Людовик

Я докажу ему, что я король.

Иосиф

Гроза шумит, и чей-нибудь корабль

Пойдет ко дну.

Ришелье

Измена при Фавьо

Один пустой предлог! Дурные люди —

Да, государь, бездельники

(смотрит на Барадаса)

Обманывают вас. В измене этой

Не он один участье принимает,

И

(герцогу Орлеанскому)

Вашему высочеству известно.

Кто главный был зачинщик. Старый грех

Он ревностною службой искупил,

И я простил его.

Людовик

Мне дела нет

До вашего прощенья.

(Страже.)

Приказанье

Немедленно исполнить!

Ришелье

Государь,

Вы, может быть, не знаете, что он

Сегодня спас мне жизнь. Я вас прошу

Уважить просьбу старого слуги

И отменить неправый приговор.

Людовик

Настойчивость до дерзости доходит.

(Страже.)

Что медлите? — исполните ваш долг.

Ришелье

Ты видишь, я напрасно унижался,

Не унижайся ты — иди, мой сын.

Франциск (к Мопра)

Скажите, где депеша? Ваша жизнь

И жизнь врагов от этого зависят.

Мопра

Она в руках Нюге.

Франциск

Теперь надейтесь,

Мы вас спасем; про все храните тайну.

Барадас (в сторону)

Ты расспросил его?

Франциск

Молчит упорно.

(В сторону.)

Такого слова нет, как неудача!

Надежда, дай мне крылья!

(Уходит.)

Ришелье (гневно)

Место, место!

Когда король с своим министром занят,

Ему ничье вмешательство не нужно…

Придворные отступают.

Людовик

Что значит ложный слух о вашей смерти?

Ришелье

Вы сердитесь, что я остался жив?

Людовик

К чему ж обман?

Ришелье

Он выдуман не мною!

Я только чудом спасся. Нынче ночью

Мой замок был убийцами наполнен.

Барадас (подходит)

Мы наказали их. Нюге в Бастилии.

Мы приняли немедленно все меры.

Чтоб мстить за вас.

Ришелье

Скажите, государь,

С которых пор вы разделили власть

С придворными? Вы, граф, схватили только

Наемщика простого. Не угодно ль,

Чтоб я назвал зачинщика?

Людовик

Вы принялись за старое; везде

Вы видите убийц, чтоб честолюбье

Могло верней соперников губить.

Ришелье

Соперников в служеньи государству?

Таких я не имею. Пусть в Европе

Вам скажет кто-нибудь, что существуют

Соперники Арману Ришелье.

Людовик

Какая горделивость! Не забудьте,

Кто миловал, тот может и карать.

Ришелье

Я знаю, государь, в минуту гнева

Вы можете лишить меня владений,

Приговорить к изгнанью, но не властны

Затмить мои деянья. Слава их

Принадлежит грядущим поколеньям.

Людовик

Нам далее вас слушать не угодно,

Оставьте нас. Для совещаний здесь

Не место и не время.

Ришелье

Государь,

Для правосудья всякий угол — храм,

И всякая минута драгоценна.

У вас теперь прошу я правосудья…

Решитесь ли мне в этом отказать?

Пятнадцать лет, что Францией я правил.

Ничтожнейший вассал, последний нищий

Мог требовать открыто правосудья,

Не ползая позорно на коленях,

Как челядь, окружающая вас,

А с поднятым челом, как гражданин,

Которого права неоспоримы.

Теперь и я проситель. Неужели

Вы не хотите выслушать меня,

Когда враги уж действуют и мне

Грозит опасность?

Людовик

Мнимая опасность!

Под разными предлогами вы всех,

Кого любил, в изгнанье посылали

Иль отдавали жертвой палачу…

Вокруг меня все преданные люди;

Лишь потому они убийцы ваши,

Что мне верны и что я их люблю.

Довольно заговоров и измен!

Оставьте нас. Уверен я, что ночь

Разгонит эти призраки.

Ришелье

О небо!

Терпенье мне пошли! Вы не хотите

Внимать моим словам, а если буду

Просить приема у подножья трона,

Которого могущество я создал,

Откажете ль вы просьбе старика,

Что дал вам власть и молит о защите?

Людовик

Мы у подножья трона примем вас.

(Уходит.)

Орлеанский

Беда прошла…

Барадас

За то спасибо Юлии.

Ришелье

Граф Барадас, у вас прошу прощенья;

Вы мой преемник — дайте вашу руку.

Барадас (в сторону)

Что это значит?

Ришелье

Как она дрожит!

Рука, что управляет государством,

Должна бы тверже быть. Я вас жалею.

И Францию жалею.

Барадас

О надменный!

(Уходит.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Ришелье

Ты слышал короля?

Иосиф

Он не на шутку

Разгневался, и вам грозит опасность;

Вы слишком с ним сурово обошлись.

Ришелье

Что ж хочешь ты? Чтоб челядь говорила,

Что Ришелье унизился и струсил?

Поверь, за тем останется победа,

Кто не уступит.

Иосиф

Но...

Ришелье

Теперь не время —

«Да», «но», «и», «если». Действовать пора!

Я обличу врагов. Франциск покажет,

Что Барадас ему вручил депешу

К Бульону и сказал ему, что в ней

И жизнь и смерть.

Иосиф

Франциску не поверят;

Он ваш слуга. Вас только осмеют,

Их обличить одна депеша может.

Ришелье

Сходи к Марьон.

Иосиф

Я только что оттуда!

Она в тюрьме по приказанью графа.

Ришелье

Мой край родной. Когда ты погибаешь,

Возможно ль, чтоб меня лишился ты!

Тебе враги кинжал вонзили в сердце,

Дай вынуть мне его, и я умру

Утешен и счастлив.

Входит Юлия.

Юлия

Солгали мне:

Не мог бы ты бездействовать, когда

Гроза шумит.

Ришелье

Что делаешь ты здесь?

Спеши домой.

Юлия

Домой? Но разве там

Найду я Адриана? Ты молчишь?

Уста твои дрожат. Так это правда?

Его в твоем присутствии схватили

И отвели в Бастилью? Где мой муж?

Он спас тебя — ты допустить не можешь,

Чтоб он погиб.

Ришелье

Дитя, уйми волненье.

Приди в себя.

Юлия

Я больше не дитя,

Я женщина. Надежда и страданья,

Страданья и любовь — вот сила женщин,

Вот их величье. Где мой Адриан?

Ришелье (Иосифу)

Ты молодость провел без увлечений,

Ты не любил — открой всю правду ей.

Иосиф (запинаясь)

Мы с королем поладить не могли,

Он приказал…

Юлия (Ришелье)

Отец, скажи мне правду.

Моя судьба, и счастие, и жизнь

От слов твоих зависят. Где мой муж?

Я правды жду.

Ришелье

Услышь ее без страха;

Жена и дочь солдата не должна

Бояться правды, Хочешь знать, где муж?

Он там, где никогда не светит солнце,

Где кажутся мрачнее облака,—

В Бастилии.

Юлия

Благодарю, отец,

Ты видишь, я спокойна. Пусть господь

Тебе простит, что ты его покинул.

Ришелье

Куда идешь?

Юлия

Куда мне долг велит;

Мой муж в тюрьме; в тюрьму пойду за ним;

Ты воспитал меня, он вправе думать,

Что я его, как ты, могу покинуть.

Ришелье

Я много жертв в Бастилью посылал —

Изменников отчизны, и они

Имели жен. Несчастное дитя,

Ты думаешь, что мрачная ограда

Открыта для любви! Когда любовь,

Как светлый луч, в темницу проникает,

И зазвучит прощальный поцелуй,

Последнее прости — готова плаха,

Палачи стоят за дверью…

Юлия

Сжалься, сжалься!

Отец, спаси его! В твоих руках

Погибель и спасенье. Разве ты

Не кардинал-король, перед которым

Склоняются все ниц?

Ришелье

Вчера я был

Всесильным властелином, а сегодня

Лишь старец беззащитный и больной;

Что буду завтра, знает только бог.

Юлия

Я не могу понять его слова.

Но все в душе надежда нс воскресла,

И на груди лежит тяжелый камень.

Иосиф

Великий кардинал теперь бессильней

Последнего лакея.

Входит придворный.

Придворный

За графиней

Меня послал король. Он мне велел

Искать ее повсюду и к себе

Немедленно позвать.

Юлия (бросаясь к Ришелье)

К тебе взываю

О помощи. Ты поклялся отцу,

Когда он умирал, не покидать

Сиротку. Ты меня своею звал,

И детская улыбка разгоняла

Не раз твою тоску. Спаси меня.

Ришелье (придворному)

Назад к тому, который вас послал!

Скажите королю, что у меня

Невинное дитя нашло спасенье,

Свою главу на грудь мою склонив,

Как на алтарь; святые крылья Рима

Охраною ей будут.

Придворный

Кардинал,

Я предан вам и передать боюсь

Опасные слова.

Ришелье

Скорей погибну,

Чем допущу, чтоб горе и невинность

Последнего убежища лишились.

Ответ мой передайте королю.

Придворный (уходя)

Себя погубит он.

Ришелье

Дитя мое,

Не убивайся; бог поможет нам…

Она меня не слышит; злая буря

Сразила и цветок и мощный дуб.

С ее отцом мы жили душа в душу,

Я бедное дитя любил, как дочь;

Она была надеждой и утехой

Моих преклонных лет. Ее печаль

Мне душу раздирает, давит грудь,

И слезы из очей струятся.

Иосиф

Слезы

Не созданы для глаз, которым надо

Лишь молнии метать. Скорей за дело!

Своих шпионов на ноги поставьте,

Немедленно все средства в ход пустите,

Чтобы добыть, хотя б ценою крови,

Улику преступленья. Если медлить,

Грядущий день лучами осветит

Паденье ваше.

Ришелье

Смерть моя близка,

Несчастье пережить не буду в силах;

Вокруг меня все рушится; опоры

Ни в ком не нахожу. Моя звезда,

Как праздничная плошка, гаснет в небе

И скатится на землю. Прах гиганта

Топтать пигмеи будут. Завтра! Завтра

Победа или смерть. Пойдем, дитя!

Входят Беринген и Барадас.

Барадас

Король своим ушам не хочет верить;

Вы не могли ослушаться его,

Забыв свой долг, забыв свою присягу.

Графиня, вас король зовет к себе,

Последуйте за мной.

Юлия

Отец, ты слышишь?

Ришелье

Над нею власть бессильна короля,

Когда ее защитник Ришелье.

Барадас

Располагать судьбою сироты

Вы права не имеете.

Ришелье

Отчизна

Ей заменила мать.

Барадас

Король всесилен,

Его законы святы.

Ришелье

Царство силы

Склоняется пред светлым царством права,

Вокруг нее я проведу черту,

И освятится место, где она

Теперь стоит. Кто дерзкою ногою

Осмелится попрать святую землю,

Хотя б он был венчанный властелин,

Того сразит проклятье Ватикана.

Барадас

Противиться не смею; я хотел

Исполнить только волю короля;

Пеняйте на себя, когда за дерзость

Поплатитесь вы властью.

Ришелье

Надо мной

Тебе глумиться рано, знай, что завтра

Иль Францией ты будешь обладать,

Иль палачу достанешься в удел.

Барадас (в сторону, Берингену)

Пакет не у него?

Беринген

Наверно, нет:

Уж он бы вас давно к теням отправил.

Иосиф (Ришелье)

Терпенье ваш удел.

Ришелье

Молчи, монах!

Я не святой — оставь святым терпенье…

Дитя мое, иди в мои объятья!

Тебя спасу и Францию. О боже,

Дай силу мне нести тяжелый крест

И тяжкий труд исполнить для отчизны.

Увы! слабеет дух и гаснут силы,

Веди меня.

Барадас

Он путается в мыслях

И скоро кончит с жизнью.

Ришелье (услыхав его слова)

Если так —

Развалины твоей могилой будут…

Пока я жив, с тобою кончу счеты:

Топор блеснет, и плаха обагрится…

Как бледен он! Господь, спаси отчизну!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Коридор в Бастилии; в конце его видна одна из тюрем.

Тюремщик

Святой отец — извольте подождать.

Я позову директора.

Иосиф

Депеша

В руках Нюге: так мне сказал Франциск;

Мы все вернем, когда войти в тюрьму

Удастся мне. Великий кардинал

На ладан дышит; властью он живет;

Расстаться с ней — ему в могилу лечь.

Лекарства не помогут — лишь победа

Его спасет; во что бы то ни стало

Мне надобно депешей завладеть;

Высокий сан наградою мне будет.

Входит директор Бастилии.

Директор

Святой отец, обоих арестантов —

Нюге и де Мопра — хотите видеть?

Иосиф

Мне кардинал велел их посетить.

Директор

Вы, верно, ошибаетесь; Мопра

Здесь нет; он отведен в дворец

По приказанью графа.

Иосиф

Но Нюге…

Директор

Его казнят сегодня.

Иосиф

Жизнь земную

Окончит скоро он, и духовник

Его к кончине должен приготовить;

Скорей, скорей меня к нему ведите!

Директор

Монах, его никто не должен видеть;

На этот счет такие приказанья.

Иосиф

Лишь воля Ришелье имеет силу;

Его слова — законы.

Директор

Он бессилен,

Когда король приказывает сам.

Гляди, монах, — вот подпись и печать

Ею величества. Под страхом смерти

Запрещено к обоим арестантам

Входить в тюрьму, и только граф один

Духовника к ним может допустить.

Просить напрасно будешь.

Иосиф

Кардинал

Вам отомстит — его опасен гнев.

Директор

Угроз я не боюсь; к тому ж все знают.

Что Ришелье в немилости и скоро

Окончит жизнь свою. Колокола

О казни возвещают; все готово.

Слышен звон.

Иосиф

Клянусь, что кардинал не умирает,

На миг один меня к Нюге впустите.

И вам вручу пять тысяч золотых.

Директор

Солдата подкупать! Как смеешь ты

Позорить старика! Я целый век

Служил стране и верою и правдой…

Уйди, бездельник!

Иосиф

Десять, десять тысяч

Я предлагаю вам.

Директор

Ко мне, тюремщик!

Сейчас отсюда вытолкать монаха!

Иосиф

Во имя этих доблестных седин,

Во имя знака службы безупречной,

(указывает на орден св. Людовика)

Который украшает вашу грудь,

Во имя чести родины — прошу

Меня впустить к Нюге.

Директор

Напрасны просьбы!

Иосиф

В его руках бумага, от которой

Зависит участь Франции…

Директор

Я знаю;

Так граф мне объяснил; он, без сомненья,

Займется этим делом.

Иосиф

Если граф

Возьмет пакет, тогда прости надежда!

Вам долг велит…

Директор

Монах! Ни слова больше.

В уроках не нуждаюсь. Прочь отсюда!

Иосиф (в сторону)

Не знаю, что придумать! Я теряюсь,

И мысли мне и силы изменяют…

(Директору.)

Законы церкви святы, и пред ними

Должны вы преклониться.

Директор

Я останусь

Своей присяге верен и сумею

Исполнить приказанья короля.

Уйди, монах!

Иосиф (уходит)

О боже, все пропало!

Директор

Опасный интриган; мне граф велел

Его остерегаться.

Тюремщик

Я надеюсь

Обещанную плату получить

И за Мопра.

Директор

Конечно; он сюда

Вернется скоро, велено казнить

Его сегодня вечером. Ты счастлив!

Тебе доставил граф большой доход —

Две казни в день.

Тюремщик

Дай бог ему здоровья!

Я доложить вам должен мимоходом,

Что сын Нюге опять пришел сюда;

Он горько, горько плачет, умоляя,

Чтобы ему позволили хоть раз

Обнять отца…

Директор

Мне, право, жаль бедняжку.

Входит Беринген, сопровождаемый Франциском.

Беринген (Франциску)

Пусти меня, пусти — не камень сердце,

И ты меня совсем расстроил.

Франциск

Нет!..

Они меня без вас опять прогонят;

О, сжальтесь надо мной — позвольте мне

Войти к отцу и с ним навек проститься.

Беринген (директору).

Как можете, мессир? Мое почтенье!

Нюге прислал сказать, что перед смертью,

Имея сообщить о важном деле,

Желал бы видеть графа Барадаса,

Но граф не мог оставить короля

И мне велел с Нюге поговорить.

Директор

Что граф велел, то свято.

(Франциску.)

Ты опять

Здесь вертишься — кто смел тебя впустить?

Беринген

Позвольте за него одно словечко

Замолвить. Этот мальчик — сын Нюге,

Он знает, что отца казнят сегодня,

И хочет с ним проститься. Подождать

Ему позвольте здесь, пока вернусь.

Франциск

Меня с собой возьмите.

Беринген

Нет, голубчик,

Дела сперва; тобой займемся после.

Директор

Никто не может видеть арестанта

Без разрешенья графа.

Беринген

Вот письмо

Его руки. Любезный мой Цербер,

Вам нечего бояться; мой питомец

Не Геркулес; я за него ручаюсь.

Директор

Как вам угодно; если он войдет

В тюрьму Нюге, — я в этом не виновен.

Беринген

Ответственность беру я на себя.

Входит в тюрьму Нюге в сопровождении тюремщика

Директор

Мне, право, жаль тебя; и я когда-то

Имел отца. Твое понятно горе;

Я на тебя глядеть сквозь пальцы буду

(в сторону),

Нельзя к нему быть строгим; бедный мальчик,

Он не чета докучному монаху,

И опасаться нечего.

Тюремщик

Я должен

Пройти в другие тюрьмы. Буду здесь

Минут через пятнадцать. Если раньше

Мессир допрос окончит — мой совет

Немного подождать, а то, пожалуй,

Дороги не найдет. Проходов много,

Он до дверей не встретит часовых

И может заблудиться.

Франциск

Так ему

Я передам.

Директор и тюремщик уходят.

Прекрасного отца

Себе я отыскал; каков злодей,

Послал за графом. Верно, хочет он,

Чтоб жизнь спасти, отдать ему депешу.

На волоске моя надежда.

(Слушает у двери.)

Что слышу? — крик, — в тюрьме идет борьба…

(Смотрит сквозь щель.)

Нюге обороняется с трудом.

(Хочет открыть дверь.)

Ему мешают цепи защищаться.

Придворный победил! Опять Нюге

Пакетом завладел; дерутся снова…

(Отходит.)

Мы здесь одни — тюремщики далеко…

Одна минута — и…

Вынимает кинжал и становится за дверью. Беринген входит с пакетом.

Презренный вор!

Отдай пакет, отдай или умри!

Беринген

Ко мне, ко мне!

Франциск

Победа или смерть.

(Борются.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Кабинет короля в Лувре. Видна анфилада комнат Барадас и герцог Орлеанский.

Барадас

Во всем успех; так болен кардинал,

Что доктора его спасти не могут,

И так король разгневан на него,

Что, если б, чудом, он остался жив,

Всей власти бы лишился. Нам нельзя

На лаврах почивать, пока депешей

Не завладеем снова; наша жизнь

В опасности; когда успел Мопра

Её отдать, — об этом страшно думать.

Орлеанский

Велели вы разыскивать ее?

Барадас

Кому поверить тайну? Только стоит

Кому-нибудь депешу прочитать, —

И мы погибли. Ею завладеть

Лишь я один могу. За королем

И днем и ночью должен я следить,

Чтоб Ришелье к нему не подослал

Своих шпионов. Страшно отлучиться…

Орлеанский

Что ж делать нам?

Барадас

Я за Мопра послал.

Орлеанский

Нюге хотел вас видеть; может быть,

Депеша у него.

Барадас

С трудом поверю

Такому счастью. С нами был Нюге,

Когда гонцу мы отдали пакет,—

Он просто хочет казнь свою отсрочить…

Для верности я преданного друга

К нему послал. Король сюда идёт.

Входит Людовик.

Как вашему величеству угодно

С министром поступить?

Людовик

Его от дел

Я удалил: он мне во всем перечит.

Довольно управлял он государством

И всех давил железною рукой;

Теперь меня он хочет разлучить

С друзьями, с братом, с милою графиней…

Терпенью моему настал конец.

(Быстро оборачивается к герцогу и Барадасу; герцогу Орлеанскому.)

Любезный брат! тебе вверяю я

Начальство над войсками. Барадас,

Тебя в министры жалую. Скажите,

Вы любите меня?

Орлеанский

О государь,

Какой вопрос!

(В сторону.)

Спасибо за войска.

Барадас

Я заслужу доверье ваше.

(В сторону.)

Скоро

Погибнет он.

(Громко.)

Одно осталось средство,

Чтоб Юлию заставить развестись

И справиться с Мопра.

Людовик

Какое средство?

Барадас

Приговорить Мопра к позорной плахе

И подписать немедля приговор;

Угроза, я уверен, вам поможет

Достигнуть цели.

Людовик

Смертный приговор

Нам в действие не надо приводить!

Барадас

Конечно, нет, и так уладим дело.

(В сторону.)

Как только приговор король подпишет

Мопра пойдет на казнь.

Входит придворный.

Придворный

Графиня Юлия

Приема просит.

Людовик

А! вернулась к нам.

Одумалась, должно быть. Мы готовы

Её принять.

Барадас

Она просить за мужа

Сюда пришла; какие вам угодно

Ей предложить условия?

Людовик

Ты министр

И за меня ответить ей сумеешь.

Входят Юлия и начальник стражи.

Начальник стражи (шепчет Барадасу)

Мопра внизу.

Барадас (в сторону)

Депешею займемся!

(Уходит с начальником стражи.)

Юлия

За мною вы прислали, государь,

И я пришла к помазаннику божью…

Его престол — алтарь для правосудья

И милости. Пред ним, убита горем,

Склоняясь в прах, пощады я прошу.

Людовик

Пощада государственное дело,

Ты к Ришелье должна бы обратиться.

Юлия

Мне помощь дать он более не властен

И, может быть, находится теперь

Перед Судьей, которому ответ

Дадут и короли. О государь,

Не откажите просьбе сироты;

На вас моя последняя надежда.

Входит Барадас

Барадас (в сторону)

Я обыскал его, депеши нет,

Он передал её!

Людовик (ласково)

О чем ты просишь?

Юлия

Мильоны верноподданных пред вами

Склоняются, вы мощный властелин, —

Что в жизни вам лишь одного из них?

Что одного помиловать вам стоит!

За мужа я прошу. Его судьба

С моей судьбою связана навеки;

Он для меня блаженство, рай, отчизна;

Его спасая, жизнь дадите мне.

Людовик (Барадасу)

Поговори ты с нею; я расстроен…

Барадас

Король для правосудья слишком мягок,

И власть суда министру предоставил.

Людовик отходит.

Юлия

Вы были друг его.

Барадас

В былое время,

Когда тебя я не любил.

Юлия

О боже!

Барадас

Я поклялся тобою обладать

И стал его врагом.

Юлия

Я ум теряю!

Господь, спаси меня!

Барадас

Я родом знатен

И в храбрости Мопра не уступлю,

Я молод и богат — имею власть;

Лишь я один могу тебя спасти

От короля, который мне игрушка.

Отдайся мне, пади в мои объятья,

И я Мопра свободу возвращу.

Юлия

Так королю не смеешь говорить;

Я обличу тебя; дрожи, изменник.

Барадас

Тебе он не поверит; я скажу,

Что это бред пустой. Пока ты будешь

Ему передавать мои слова

И ползать, умоляя о пощаде

(показывает пергамент),

Я смертный приговор велю исполнить.

Юлия

Что делать мне?

(Бросается к королю.)

О сжальтесь, государь!

Расторгните наш брак; к тяжелой ссылке

Приговорите мужа; в монастырь

Велите мне навеки поступить:

Там сердце умирает, там могила

Людских страстей, желаний и надежд,

Обильна дань для мщения и злобы!

Но только жизнь спасите Адриану!..

Когда для вас настанет час суда,

За это бог вам многое отпустит!

Людовик (в сильном волнении)

Расторгни брак, за графа выйди замуж,

Лишь для приличий; Юлия, ты знаешь,

Что я люблю тебя.

Юлия

О, море срама

И ни одной звезды!

Людовик отходит в сильном волнении.

Барадас

Одно из двух:

Иль жизнь со мной, иль плаха для него?

Юлия

О, сжалься!

Барадас

Жизнь его в твоих руках,

Клянися быть моею…

Юлия

Лучше смерть!

Не искушай меня: я жизнь ему

Хотела сохранить, но не могу

Купить ее бесчестьем. Эту землю,

Где столько мук, отчаянья и горя,

Оставим мы и вместе улетим

В страну любви, в страну, где нет печали

И где разлуки нет.

Барадас

Твой выбор сделан!

(Уходит, потом снова возвращается.)

Послушай; я с минуты первой встречи

Тебя навек безумно полюбил…

С тобою сочетал свои надежды,

Тебя теряя, все теряю я…

Моя любовь тебе престол воздвигнет;

Судьба мне улыбается и светит,

Я верю ей; она поможет мне

Твое чело короной увенчать;

Моя звезда сияет ярко в небе,

Она твой путь лучами озарит.

Отдайся мне. Скажи, что ты решила?

Юлия

Мне изменяет воля, дух слабеет…

Подумать дай…

Мопра показывается у двери в сопровождении стражи.

Барадас (топает ногой)

Твой муж идет на казнь,

А ты его могла спасти от смерти…

Юлия

Скажи мне, Адриан, ты хочешь жить?

Собою я пожертвовать готова,

Чтобы спасти тебя.

Мопра

Хоть раз ещё

Тебя я вижу. Это милость, граф…

Ты знаешь, друг, недолговечна жизнь;

Одна любовь бессмертна.

Барадас

Что решила?

(Хочет поцеловать ей руку.)

Юлия

Не подходи! Тебя я презираю;

Наш выбор — смерть.

Барадас (Мопра)

Признайся, где депеша?

Ты можешь жизнь признанием купить.

Мопра

Ты не узнаешь тайны…

Барадас

Бойся пытки!

Мопра

Какая пытка с совестью сравнится!

Она отмстит злодею за меня.

Юлия

С тобой умру.

Барадас

(подавая пергамент начальнику стражи)

Исполнить приговор!

Отворяются двери.

Придворный лакей (докладывает)

Его преосвященство, кардинал герцог Ришелье.

Входит Ришелье со свитой, пажи и прочие. Он бледен и слаб, опирается на Иосифа. За ним следуют три статс-секретаря с помощниками, которые несут портфели.

Юлия (бросается к нему)

Отец, ты жив — надежда не погибла.

Ришелье

Старик за вас заступится и будет

За вас просить. Вы мой преемник, граф!

И я у вас теперь прошу, как милость,

Спасти Мопра.

Барадас

Вы мне сулили плаху,

И пощадить его я не могу.

Входит Людовик.

Ришелье

Я век свой доживаю, государь…

Предупредить желая вашу волю,

Я вас прошу меня от дел уволить…

Мопра

Всй кончено!

Юлия

Погибли!

Ришелье

Дни мои

Уж сочтены. Моей предсмертной просьбе

Молю не отказать

(указывая на Юлию и Мопра),

Я их люблю —

Отсрочьте казнь его, чтобы я мог

Перед концом детей благословить.

Людовик

Исполнить просьбу — милость небольшая.

Согласен я.

Ришелье

Начальство над войсками

Вам брату своему угодно вверить —

Пусть будет так. Вы графа Барадаса

Назначили министром; славный выбор!

Я статс-секретарям велел собраться,

Чтоб новому министру передать

Текущие дела. Позвольте им,

В присутствии моем, в последний раз

Заняться с вами.

Людовик

Я готов их слушать!

Приблизьтесь, господа.

Ришелье

Мне дурно, дурно.

Иосиф и придворный усаживают его на диван, находящийся подле окошка.

(Мопра и Юлии,)

Со мной побудьте, дети.

Барадас

Он так слаб,

Что еле говорит. Мы спасены.

Мопра, Юлия на коленях возле кардинала; стража стоит позади Мопра, Иосиф подле кардинала, следит за королем. Барадас за креслом короля — рассеян и озабочен. Герцог Орлеанский на некотором расстоянии — он весел и беззаботен. Статс-секретари. По мере того как каждый приближается к королю, его товарищ подает ему портфель.

Первый статс-секретарь

Из Португалии важные известия

Дошли до нас. Тому назад лишь месяц

Браганца был простым бунтовщиком.

Изменником отчизны.

Людовик

Он казнен?

Первый статс-секретарь

Нет, государь, измена удалась;

Его провозгласили королем.

Испания грозит ему войною,

И помощи у вас он просит.

Людовик

Тщетно!

Изменнику мы в помощи откажем.

Не так ли, граф?

Барадас

Вам надо отказать.

Первый статс-секретарь

Но, государь, опаснейший ваш враг —

Испания. Что мощь ее ослабит,

То Францию усилит. Кардинал

Послал бы помощь.

(Торжественно.)

Этого хотят

Законы равновесия Европы.

Людовик

Европа! Кардинал! — подумать надо.

Барадас

Подумаем.

(Статс-сскретарю.)

Вы можете уйти.

Первый статс-секретарь

Что ж отвечать?

Барадас

Уйдите.

Иосиф

Просто смех!

Второй статс-секретарь

Немедленно заняться надо вам

Делами Англии. Стюарт разбит

И подавить восстания не в силах;

У вас он просит помощи и денег.

Людовик

Его исполним просьбы, так ли, граф?

Барадас

Исполним непременно.

(В сторону.)

Где депеша?

Ришелье (тихо, но очень внятно)

Позвольте, государь, вам дать совет;

Напрасно вы порубите войска,

Напрасно вы истратите богатства:

Вам Карла не спасти. Его соперник —

Всесильный человек. В главе народа

Кромвель непобедим. Подумать надо

Пред тем, чтоб дать ответ.

Людовик

Что, Барадас?

Барадас

Подумать надо, государь.

Иосиф

Умора!

Людовик (в сторону)

Преемника не будет кардиналу!

Вокруг меня колеблются престолы,

Лишь Франция цела и невредима

Под мощною охраной Ришелье.

Иосиф (кардиналу)

Вы видите, как сумрачен король,

Он все без вас не может обойтись.

О, если б мы могли схватить депешу.

Ришелье (Юлии)

Тебя, дитя, хотел бы я утешить.

Входит придворный, который вызывает Иосифа.

Барадас (статс-секретарю)

Вы можете уйти.

Второй статс-секретарь

Какой ответ

Прикажете мне дать?

Барадас

Уйдите, сударь.

Третий статс-секретарь (таинственно)

Секретные дела. Вам, государь,

Грозит опасность. Всюду заговоры,

Вот рапорты шпионов и доносы,

Угодно ль вам бумаги просмотреть?

Король рассматривает документы. Входят Иосиф и Франциск, платье которого в крови. Франциск, прячась за свиту кардинала и не замеченный Барадасом, бросается к ногам Ришелье.

Франциск

Опять могу явиться к вам.

Ришелье

Ты ранен?

Франциск

Так, ничего — царапина. Я счастлив,

Что мог исполнить долг и оправдать

Доверье ваше.

(Отдает пакет.)

Ришелье схватывает и читает депешу.

Третий статс-секретарь (королю)

Войско на границе

Усилили испанцы и готовы

Вступить в поход.

Ришелье

По этому отделу

Позвольте вам вручить одну бумагу;

Ее прочтите сами, государь,

Потом совет вы спросите у графа.

Входит Беринген и быстро отводит в сторону Барадаса. Ришелье подает секретарю пергамент.

Барадас

Похитили депешу!

Иосиф

Твой черед!

Теперь уйди, но только не вернешься.

Барадас

Он держит нас!

Людовик (читая)

Депешу подписали

И Барадас и герцог Орлеанский!

Союз с врагами Франции. Измена

Средь наших войск; Бульон вести их должен

К Парижу, завладеть моей особой,

Меня с престола свергнуть и регентом

Должны назначить брата. Силы неба!

Я мог им доверяться!

Барадас хочет скрыться; его удерживают и арестуют. Герцог Орлеанский старается прокрасться незаметно до двери, но замечает, что Иосиф следит за ним, и останавливается. Ришелье падает в изнеможении на диван.

Иосиф

Кардинал

Лишился чувств.

Скорей к нему на помощь!

Барадас

Он умирает — все надежда есть;

Я короля сумею обмануть.

Людовик (бросается к Ришелье)

Великий Ришелье! Прости меня!

Один ты можешь Францию спасти.

Иосиф

Увы, с ним дурно!

Людовик

Царствуй, Ришелье!

Ришелье (слабо)

С неограниченною властью?

Людовик

Да!

Тебе я отдаю бразды правленья;

Один страною управляй и, если

Не для меня, — для Франции живи.

Ришелье

О Франция!

Людовик

Ужасная измена!

Мой брат, испанцы, армия, Бульон,

Что предпринять, как справиться с врагами?

Ришелье (вскакивая)

У ног моих я их заставлю ползать!

(Первому и второму статс-секретарям.)

Посланники сейчас ответ получат!

(Третьему статс-секретарю.)

Мое кольцо отдайте Шавиньи.

Пергамента не надо; он уж знает,

Как действовать. Пусть едет на границу

И арестует герцога Бульона

В виду всех войск. Я так повелеваю.

Я, Ришелье.

(Барадасу.)

Презренный Барадас!

Ты думал, что меня осилить можешь,—

Тебя палач в ошибке разуверит…

Иди на казнь!

Стража его уводит. Когда открываются двери, видна передняя, где придворные стоят в две линии. Барадас проходит мимо них. Ришелье выхватывает смертный приговор Мопра из рук начальника стражи и рвет его на части.

(Юлии.)

Вот смертный приговор

Несчастного Мопра. К твоим ногам

Его клочки бросаю. Можешь с мужем

Обняться. Вас старик благословляет…

Юлия (обнимает мужа).

Ты отдан мне. Ты жив.

Мопра

И нас никто

Не может разлучить.

Юлия

Никто навеки!

Людовик (плаксиво, кардиналу)

Как скоро к вам вернулись силы!

Ришелье

В меня вселилась мощь моей отчизны;

О Франция, тебя я спас и снова

Ты мне принадлежишь; твой сладкий голос

Меня из гроба вызвал.

Людовик

Я готов

Простить Мопра, но Юлью мне оставьте,

Чтобы любить я мог кого-нибудь…

Ришелье

Любовь для королей пустая роскошь,

Лишь подданным простительна она.

Но если, государь, любить вам надо

Кого-нибудь, — любите Ришелье!

Людовик (невольно улыбаясь)

В утрате злой — плохое утешенье.

Ришелье

Заступником их будет ваше сердце.

(Юлии и Мопра.)

Идите короля благодарить.

Юлия

Мы плачем, государь, но эти слезы —

Небесная роса.

Людовик (поднимает их)

Довольно, встаньте!

Я счастья вам желаю.

Ришелье смотрит на Берингена, который к нему подходит.

Беринген (с дрожью в голосе)

Позвольте мне… с успехом… вас… поздравить…

Ришелье

Вы бледны, милый Беринген, нам вреден

Парижский воздух, я давно так думал;

Другую ночь вы здесь не проводите —

Такой даю совет, а то, пожалуй,

Вы жизнь свою поставите в опасность…

Скорей покиньте Францию.

Беринген

Успею

Перед отъездом славно пообедать.

Ришелье (герцогу Орлеанскому)

Чтоб вымолить прощенье короля,

Должны во всем признаться и назвать

Изменников.

(Франциску.)

Не бойся неудач!

Блестящий путь лежит перед тобою.

(Иосифу.)

Скорей тебя епископом он будет.

Иосиф

Ах, кардинал!

Ришелье

Ах, бедный мой Иосиф!

(Королю.)

Пускай кругом раздоры и измена,

Пускай с ножом встает на брата брат

И жаждет крови — все рекою светлой

Струится человеческое счастье.

Людовик

Мы и за это должны благодарить

Великого министра?

Ришелье

Нет, сознаюсь,

Бессильна наша власть и ум бессилен

Пред волею Того, который правит

Судьбою мира. Наша власть и слава

Колеблются меж небом и землей,

Как облака, которых гонит ветер.

И облака, про то не зная сами,

Приносят пользу, землю орошая;

Подобно им, и мы вокруг себя

Порою счастье льем. Промчится туча,

А все цветок ее благославляет.

Деньги

ПЬЕСА В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ

MONEY

Перевод H. НАДЕЖДИНОЙ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лорд Глоссмор.

Сэр Джон Веси — баронет, кавалер ордена Гвельфа, член Королевского общества, член Общества антиквариев.

Сэр Фредерик Блаунт.

Стаут.

Грейве.

Ивлин.

Капитан Дадли Смус.

Шарп.

Ток.

Франц — портной.

Тебурийт — обойщик.

Макфинч — ювелир и серебряных дел мастер.

Макстакко — архитектор.

Кайт — торговец лошадьми.

Кримсон — портретист.

Граб — издатель.

Патент — каретник.

Леди Френклин — сводная сестра сэра Джона Веси.

Джорджина — дочь сэра Джона Веси.

Клара — компаньонка леди Френклин, кузина Ивлина.

Члены клуба, слуги и т. д.

Место действия — Лондон, 1840 год.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Гостиная в доме сэра Джона Веси; на заднем плане двустворчатая дверь в другую гостиную; справа — стол с книгами и газетами, слева — диван, письменный столик.

Сэр Джон, Джорджина.

Сэр Джон. Да, он будет ровно в два. (Читает письмо с траурной каймой.) «Дорогой сэр Джон, с тех пор как умерла эта святая женщина, моя Мария…». Хм! Мария — его жена; она сделала из него мученика, а теперь он делает из нее святую!

Джорджина. Ну и что дальше — «с тех пор как она умерла»?

Сэр Джон (читает). «…я живу в холостяцкой квартире, куда я, разумеется, не смею пригласить дам. Поэтому разрешите мне, для ознакомления с завещанием покойного мистера Мордаунта, душеприказчиком которого я назначен, привести мистера Шарпа, стряпчего, в ваш дом, ибо ваша дочь является ближайшей родственницей покойного. Я буду у вас ровно в два часа. Генри Грейвс».

Джорджина. И ты действительно уверен, что бедный мистер Мордаунт сделал меня своей наследницей?

Сэр Джон. Да к тому же одной из богатейших наследниц в Англии. Неужели ты еще сомневаешься? Разве ты не ближайшая его родственница? Твоя дорогая матушка была ему родной сестрой. Пока он жил в Индии и копил несметные богатства, разве мы упускали малейшую возможность послать ему маленькое напоминание о нашей бескорыстной привязанности? Разве мой дом по был его домом, когда он в последний раз приезжал в Англию? Ты была тогда еще малюткой. Разве я не объедался из вежливости его отвратительными индийскими пряностями и пловами? Разве он не курил свой кальян — противный старый сумасброд… я хочу сказать, бедный милый друг — в моей лучшей гостиной? И разве ты хоть раз забыла назвать его «мой красавец-дядюшка», ибо этот достойный человек был тщеславен, как павлин?

Джорджина. И такой урод!

Сэр Джон. Наш дорогой покойник! Увы, он действительно был некрасив. Точно кенгуру, заболевший желтухой! И если он, после такого нежного отношения к нему, не сделал тебя своей наследницей, — тогда… тогда, видимо, все благороднейшие черты нашего характера: любовь к родне, чувство справедливости… прививают нам с детства совершенно впустую!

Джорджина. Превосходно, сэр! Кажется, я слышала эти слова в твоей последней речи в Таверне Масонов, когда ты выступал по важнейшему вопросу о чистке труб?

Сэр Джон. Ах, ты моя умница! Какая память! Сядь, Джорджи. Поскольку произошло это счастливейшее… я хочу сказать, печальнейшее событие, я, кажется, могу доверить тебе одну тайну. Ты видишь, какой у нас прекрасный дом — прекрасные слуги, прекрасное серебро, прекрасные обеды; все думают, что сэр Джон Веси очень богатый человек.

Джорджина. А разве нет?

Сэр Джон. То-то и оно, что нет. Все это враки, дитя мое, так и знай! Как жертвуют пескарем, чтобы поймать на удочку форель, так, ловко растратив одну гинею, можно приманить их целую сотню. В жизни есть два правила. Первое — людей оценивают не по тому, каковы они на самом деле, а по тому, какими они кажутся. Второе — если у тебя нет своих заслуг или своих денег, надо использовать чужие заслуги и чужие деньги. Мой отец заработал свой титул службой в армии и умер без гроша в кармане. За его заслуги я получил пенсию — четыреста фунтов в год; благодаря этим четыремстам фунтам в год я получил кредит на восемьсот фунтов; благодаря этим восьмистам фунтам я женился на твоей матери, которая принесла мне в приданое десять тысяч фунтов; благодаря этим десяти тысячам фунтов я получил кредит на сорок тысяч фунтов и платил Дику Сплетнику три гинеи в неделю, чтобы он всюду называл меня «скупердягой Джеком»!

Джорджина. Ха-ха! Довольно неприятное прозвище.

Сэр Джон. Зато солидная репутация. Назвать человека скупым — все равно, что назвать его богачом; а когда человека называют богачом — он пользуется всеобщим уважением! Благодаря этому уважению я завоевал избирателей, переменил свои политические убеждения, уступил свое место в палате министру, причем самое меньшее, что тот мог предложить взамен человеку с таким весом, — это контору по выдаче патентов с двумя тысячами годового дохода. Вот как надо добиваться успеха в жизни. Враки, только враки, дитя мое!

Джорджина. Надо сказать, что ты…

Сэр Джон. Знаю жизнь — ну, разумеется. Что же касается твоего состояния, поскольку мои расходы превышают мой доход, мне нечего оставить тебе; однако даже и без дядюшкиных денег, ты всегда слыла богатой наследницей «скупердяги Джека». То же можно сказать и о твоем воспитании. Я шел на любые издержки, чтобы дать тебе возможность блеснуть, — о, я не забивал тебе голову всякими историческими событиями и проповедями, — но ты умеешь рисовать, петь, танцевать, с достоинством входить в комнату… Так воспитывают в наше время благородных девиц, чтобы они стали гордостью родителей и счастьем супруга, когда они его поймают. Кстати, о супруге: ты знаешь, мы думали о сэре Фредерике Блаунте.

Джорджина. Ах, папа, он такой очаровательный…

Сэр Джон. Был очаровательным, дорогая, пока мы не узнали о смерти дядюшки. Но для столь богатой наследницы, как ты, мы будем искать по меньшей мере герцога. Куда же это запропастился Ивлин?

Джорджина. Я его не видела. Какой странный человек — такой насмешник, — а ведь может быть очень приятным.

Сэр Джон. Шутник? Циник? Никогда не знаешь, как к нему подступиться. Мой личный секретарь, бедный родственник, ничего за душой не имеет, а ведь глядит на всех нас свысока, черт побери!

Джорджина. Так зачем же ты держишь его у себя, если от него нет никакого толка?

Сэр Джон. Вот тут ты ошибаешься. У него множество талантов: он подготавливает мои речи, пишет мои памфлеты, проверяет мои расчеты. Мой доклад о последней Комиссии принес мне большую известность, и меня поставили во главе новой Комиссии. Кроме того, он все же наш родственник — ему не надо платить жалованья, а доброе отношение к бедному родственнику всегда ценится в свете. Великодушие — весьма полезная добродетель, особенно когда оно ничего не стоит. Вот с другой нашей родственницей, Кларой, дело обстояло совсем иначе: ее отец счел возможным назначить меня ее опекуном, хотя у нее не было ни гроша, — весьма обременительно и никакой пользы. Поэтому я сбыл ее с рук леди Френклин, моей сводной сестре.

Джорджина. А леди Френклин еще долго будет гостить у нас?

Сэр Джон. Не знаю, дорогая; чем дольше, тем лучше — ведь муж оставил ей весьма кругленькую сумму. A-а, вот, кстати, и она сама!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Леди Френклин, Клара, сэр Джон, Джорджина

Сэр Джон. Дорогая сестрица, мы как раз пели вам дифирамбы. Но что я вижу? Вы не в трауре?

Леди Френклин. Почему я должна носить траур по человеку, которого никогда не видела?

Сэр Джон. Но ведь он мог оставить вам что-нибудь в наследство.

Леди Френклин. Тем меньше причин для скорби! Ха-ха-ха! Дорогой мой сэр Джон, я из тех, кто считает чувства чем-то вроде капитала, и я никогда не делаю вида, что они у меня есть, если на самом деле их нет!

Сэр Джон (в сторону). Глупая женщина! (Кларе.) А вы, Клара, видно, больше соблюдаете приличия, хотя вы очень, очень, очень дальняя родственница покойного; кажется, что-то вроде троюродной кузины?

Клара. Мистер Мордаунт оказал однажды помощь моему отцу, и это черное платье — единственная возможность выразить мою благодарность.

Сэр Джон. Хм! Благодарность! Девчонка, кажется, на что-то надеется.

Леди Френклин. Значит, душеприказчик — мистер Грейвс, именно его назначил завещатель? Того самого мистера Грейвса, что всегда одет в черное и всегда оплакивает свою несчастливую судьбу и эту святую женщину, его Марию, которая устроила ему собачью жизнь?

Сэр Джон. Того самого. Его слуги одеты в черные ливреи, у него черная коляска, он ездит верхом на вороной лошади, и если он когда-нибудь женится снова, готов поклясться, что в память этой святой женщины, его Марии, он возьмет в жены негритянку…

Леди Френклин. Ха-ха-ха! Ну что ж, увидим! (В сторону.) Бедный Грейвс, он всегда нравился мне — такой примерный супруг.

Входит Ивлин, никем не замеченный; он усаживается и берет книгу.

Сэр Джон. Сколько родственников появилось в связи с этим завещанием! Мистер Стаут, политико-экономист… лорд Глоссмор…

Леди Френклин. Его дед был ростовщиком, и поэтому лорд Глоссмор презирает всех простолюдинов, всех выскочек и плебеев.

Сэр Джон. Сэр Фредерик Блаунт…

Леди Френклин. Сэ’ Ф’еде’ик Блаунт, который считает, что буква «р» слишком г уба, и потому отменил ее. Это представитель нового типа благоразумных молодых джентльменов: они слишком вялы и хилы, чтобы предаваться здоровым излишествам, как это делали их предки, и посему предпочитают быть женственно-томными. В прошлом столетии были в моде озорство и беспечность, а нынче — спокойствие и эготизм. Он никогда не делает глупостей и не говорит ничего умного. (Кларе.) Прости меня, дорогая, сэр Фредерик, кажется, твой по-клонник, поскольку, здраво рассудив, он не увидел «никакого в’еда» в том, чтобы влюбиться в твою красоту и в твои большие ожидания. Да, еще наш бедный ученый родственник— о, мистер Ивлин, вы здесь!

Сэр Джон. Ивлин! Вас-то мне и нужно. Где вы пропадали весь день? Вы занялись теми бумагами? Написали мою эпитафию бедняге Мордаунту? По-латыни, вы не забыли? Составили отчет о моей речи в Уксетср-холле? Просмотрели прения о пошлинах? Ах, да, вы очинили все старые перья у меня в кабинете?

Джорджина. А мне вы привезли черный флоретовый шелк? Заехали к Сторру за моим кольцом? Заходили к Хукему за последними карикатурами Дойля и юмористическим альманахом? — ведь из-за траура нам нельзя выезжать.

Леди Френклин. А что же случилось с моей гнедой, вы узнали? Вы взяли мне ложу в Оперу? Купили моему маленькому Чарли кубарь?

Ивлин (продолжает читать). В этом Пэли, разумеется, прав; если так строить данный силлогизм… (Поднял голову.) Сударыня? Сэр? Мисс Веси? Я вам нужен? Пэли пишет, что если вы помогаете даже тем, кто этого не заслуживает, вы развиваете в себе человеколюбие… Не надо извиняться. Я весь к вашим услугам.

Сэр Джон. Опять на него нашло.

Леди Френклин. Вы дозволяете ему странные вольности, сэр Джон.

Ивлин. Не удивляйтесь, сударыня, — это единственная награда за мои труды. А сейчас я хочу воспользоваться щедростью сэра Джона.

Леди Френклин. Прошу меня извинить… мне понравилась ваша находчивость. Сэр Джон, я, видимо, мешаю вам; я знаю, что ваша щедрость так застенчива, что вы никому не даете ее заметить! (Отходит в сторону.)

Ивлин. Я сегодня не мог выполнить ваши поручения — я должен был навестить бедную женщину — мою нянюшку и последнего друга моей матушки. Она очень бедна, очень… больна… она умирает… и задолжала за полгода квартирную плату…

Сэр Джон. Вы знаете, что я с радостью сделаю для вас все, но нянюшке… (В сторону.) У некоторых людей нянюшки всегда больны! (Ивлину.) Кругом столько обманщиков…мы поговорим об этом завтра. А сейчас я весь поглощен нашим прискорбным событием! (Смотрит на часы.) О! как поздно! Мне надо еще написать письма… и ни одно перо не очинено! (Уходит.)

Джорджина (вынимая кошелек). Пожалуй, я дам ему… а если я все же не получу наследства? Папа дает мне так мало карманных денег — и я должна купить эти серьги! (Прячет кошелек.) Мистер Ивлин, дайте мне адрес вашей нянюшки!

Ивлин (пишет на бумажке адрес и дает ей, в сторону.) Несмотря на все ее причуды, у нее доброе сердце! Ах, мисс Веси, если б эта бедная женщина не закрыла глаза моей покойной матушке, Альфред Ивлин не выпрашивал бы милостыню у вашего отца!

Клара заглядывает через плечо Джорджины и читает адрес.

Джорджина. Я обязательно займусь этим… (в сторону) если получу наследство!

Сэр Джон (за сценой). Джорджи, иди же сюда! Джорджина. Иду, папа. (Уходит.)

Ивлин опять сел у стола и закрыл лицо руками.

Клара. Как это тяжело для его благородной души! Что ж, тут я, во всяком случае, могу его утешить! (Села, собралась писать.) Но он узнает мой почерк!

Леди Френклин. Зачем вы вкладываете банковый билет, Клара? По какому счету вы собираетесь платить?

Клара. Тсс! Ах, леди Френклин, вы же так добры! Это для одной бедной женщины… но она не должна знать, кто прислал деньги, иначе она их не возьмет. Может быть, вы? Нет! Ее почерк он тоже знает…

Леди Френклин. Вы хотите, чтобы я передала их? С удовольствием! Бедная Клара… Ведь это же все ваши сбережения… а я так богата!

Клара. Нет, я хочу сделать все сама… я горжусь этим… это мой долг… моя радость! А у меня так мало радостей! Тсс! Отойдемте в сторону!

Уходят в открытую дверь за сцену и там тихо беседуют.

Ивлин. И я должен терпеть все это до конца своих дней! Я честолюбив, а Бедность мешает мне выдвинуться. Я образован, а Бедность вынуждает меня служить глупцам! Я люблю, а Бедность властно преграждает мне путь к алтарю… Но нет, нет, если, как мне кажется, я любим, тогда я… что? тогда я начну одурманивать себя грезами, и мне будет сниться Рай, в который мне, может быть, не суждено войти.

Леди Френклин (Кларе). Да, я велю моей горничной переписать и отправить это письмо… она хорошо пишет, а уж ее почерк никто не знает. Сейчас я распоряжусь, и все будет немедленно исполнено. (Уходит.)

Клара идет к авансцене и садится. Ивлин продолжает читать. Входит сэр Фредерик Блаунт.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Клара, Ивлин, сэр Фредерик Блаунт.

Блаунт. Никого! — О, мисс Дуглас! Нет, нет, не буду вам мешать. А где же мисс Веси, Джо’джина?

Клара встает, он садится на её стул.

Ивлин (поднял голову, увидел это, подал Кларе стул и снова сел читать. В сторону). Нахальный щенок!

Клара. Сказать ей, что вы здесь, сэр Фредерик?

Блаунт. Не надо, не надо! П’емиленькая девица, эта компаньонка!

Клара. Как вам понравилась вчера Панорама, кузен Ивлин?

Ивлин (читает громко):

«С циветтой схож раздушенный сей хлыщ,

Духами он богат, а духом нищ» [12].

Неплохо написано!

Блаунт. Сэ!

Ивлин (подает ему книгу). Вы не находите? — Это Купер.

Блаунт (отмахиваясь от книги). Купе?

Ивлин. Купер.

Блаунт (пожав плечами, Кларе). Ст’анный человек, мисте’ Ивлин! О’игинал! Нет, Пано’ама не дает вам никакого п’едставлсния о Неаполе — п’елестное местечко. Я неп’еменно ез?ку туда че’ез год — я так люблю, путешествовать. Вот вам пон’авился бы им — д’янные т’акти’ы, но очень к’асивые ’азвалины. П’осто начинаешь все это любить.

Ивлин (читает):

«Поверьте, — олух, повидавший свет,

Куда умней, чем олух-домосед».

Блаунт (в сторону). Этот Купе’ пишет очень ст ан-но! Хм. Но я не буду унижать себя ссо’ой. (Вслух.) Надеюсь, чтение завещания не отнимет у нас много в’емени. Бедный ста’ик Мо’даунт — я его ближайший ’одственник по мужской линии. Он был большой чудак. Кстати, мисс Дуглас, вы об’атили внимание на мою двуколку? Тепе’ь входят в моду двуколки. Я буду счастлив, если вы ’аз’ешите мне покатать вас. Да, да, счастлив, счастлив! (Пытается взять ее руку.)

Ивлин (вскрикнул). Оса! Оса! Сейчас она сядет! Осторожно, мисс Дуглас, оса!

Блаунт. Оса! Где? Не гоните ее в мою сто’ону! Есть люди, кото’ые не об’ащают на ос внимания, но я те’петь их не могу — они че’товски больно жалят!

Ивлин. Ах, простите, — это всего лишь овод.

Входит слуга.

Слуга. Сэр Джон просит вас пожаловать к нему в кабинет, сэр Фредерик. (Уходит.)

Блаунт. Сейчас. Нет, в этой девушке есть какая-то привлекательность, клянусь! Конечно, я люблю Джо’джину… но если я п’иглянусь компаньонке… (Задумчиво.) Это не п’инесет мне никакого в’еда! Au plaisir![13] (Уходит.)

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ивлин и Клара

Ивлин. Клара!

Клара. Что, кузен?

Ивлин. И вы тоже живете в зависимости!

Клара. Но у леди Френклин, — а она хочет, чтобы я забыла об этом.

Ивлин. Но разве свет может об этом забыть? Эта дерзкая снисходительность, это самодовольное любование еще оскорбительнее, чем высокомерное пренебрежение! Да, облачите Красоту в шелк и тончайшие шали, посадите Добродетель в колесницу, повинуйтесь всем их прихотям, укройте их обеих от дуновения ветерка, оградите золотой решеткой — и обе они, Красота и Добродетель, будут божествами и для крестьянина и для вельможи. Но лишите их всего этого — пусть Красота и Добродетель будут бедны… зависимы… одиноки… беззащитны! О, тогда все будет по-иному — те же люди будут толпиться вокруг них, глупцы, щеголи, распутники, но не для того, чтобы поклоняться им в храме, а для того, чтобы принести их в жертву!

Клара. Как вы жестоки!

Ивлин. Простите! Когда сердце человека — его единственное богатство, даже нежная привязанность становится горька. Я привык к унижениям, они больше не раздражают меня. Я могу насмехаться над тем, от чего раньше страдал. Но вы, вы! Такая хрупкая, такая чувствительная… одно неуважительное слово, один небрежный взгляд, брошенный на вас, одна презрительная нотка в голосе — вот когда я ощущаю, как тяжела доля бедняка: Он может оборонять своей гордостью только себя, другого она не защитит.

Клара. Но у меня тоже есть гордость… я тоже могу улыбаться в ответ на бессмысленную дерзость!

Ивлин. Улыбаться… а меж тем он взял вашу руку! Ах, Клара, вы не знаете, как я страдаю, ежедневно, ежечасно! Когда вас окружают другие — молодые, красивые, богатые… эти лощеные светские баловни… я готов обвинять вас в вашей красоте, я терзаюсь из-за каждой улфбки, которую вы дарите другим. Нет, нет, не говорите ничего! Мое сердце не может больше молчать, вы Должны выслушать все! Ради вас я терпел докучливое рабство в этом доме, издевательства глупцов, насмешки наемников, добывал себе кусок хлеба таким трудом, который мог бы принести мне иные, более достойные плоды, — да, ради вас, ради того, чтобы видеть вас… слышать вас… дышать одним воздухом с вами… быть всегда подле вас, чтобы хоть один человек мог дать вам возможность насладиться подлинным уважением, — ради этого, ради этого я томился, страдал и терпел. О Клара, мы оба одиноки… у нас обоих нет друзей… вы для меня все, весь мир — не отворачивайтесь, вся моя судьба в этих словах: я люблю вас!

Клара. Нет… мистер Ивлин… Альфред… Нет, нет, не говорите об этом, не думайте… это безумие!

Ивлин. Безумие? О нет! Выслушайте меня до конца — я беден, у меня нет ни гроша, я, как нищий, прошу хлеба для умирающей служанки. Это правда… Но у меня железное сердце.' У меня есть знания… терпение… здоровье… и моя любовь к вам пробудила во мне честолюбие! До сих пор я пренебрегал своими силами, потому что презирал все, пока не полюбил вас! Но когда мне надо будет трудиться для вас… поддерживать вас… облегчать вам путь… я… я, Альфред Ивлин, бедняк, обещаю завоевать для вас славу и богатство! Не отнимайте вашей руки… этой руки… разве она не будет моей?

Клара. Ах, мистер Ивлин… Никогда… никогда!

Ивлин. Никогда?

Клара. Забудьте это увлечение; наш брак невозможен, слова любви принесут нам одно разочарование!

Ивлин (с горечью). Потому что я беден.

Клара. И я тоже! Брак, который принесет нищету… лишения… вечный страх за завтрашний день… Я столько видела таких браков! Не будем больше говорить об этом никогда!

Ивлин. Довольно… я повинуюсь. Я ошибался… ха-ха! Мне казалось, что я тоже любим. Я уже утратил частично свою молодость в заботах и труде… мой дух ожесточился… меня уже никто не может любить… и я не должен был полюбить никого!

Клара (в сторону). Ах, если б только мне одной пришлось страдать… терпеть нужду… Что мне сказать ему? (Вслух.) Мистер Ивлин… кузен…

Ивлин. Сударыня…

Клара. Альфред, я… я…

Ивлин. Отвергаете меня?

Клара. Да, да! Все кончено! (Уходит.)

Ивлин. Что же это? Вчера ее рука задрожала, когда я коснулся ее… А роза, которую я дал ей… она поцеловала ее… как бы не зная, что я все вижу! Это была ловушка… хитрость… ведь я тогда был так же беден, как и сейчас. О, им будет над чем посмеяться! Что ж, смелее. Презренье кокетки способно разбить только слабое сердце! А теперь, когда мне уже никто не мил п весь свет стал для меня лишь гигантской шахматной доской, — сяду и буду всерьез играть в шахматы с фортуной!

Входят лорд Глоссмор и слуга.

Слуга. Я доложу сэру Джону, милорд. (Уходит.)

Ивлин берёт газету.

Глоссмор. Секретарь… хм! Прекрасная погода, сэр; есть какие-нибудь известия с Востока?

Ивлин. Да, все умные люди опять уехали туда.

Глоссмор. Ха-ха-ха! О нет, не все — вот идет мистер Стаут, наш великий деятель в области политической экономии!

СЦЕНА ПЯТАЯ

Стаут, Глоссмор, Ивлин.

Стаут. Доброе утро, Глоссмор!

Глоссмор. Глоссмор! Выскочка!

Стаут. Боялся, что опоздаю… задержали в приходском управлении! Удивительно, до чего невежественны английские бедняки! Полтора часа не мог вбить в голову глупой старой вдове с девятью детьми, что еженедельное пособие в три шиллинга противоречит всем законам общественной нравственности!

Ивлин. Превосходно! Замечательно! Вашу руку, сэр!

Глоссмор. Как! Вы одобряете подобные взгляды, мистер Ивлин? По-вашему, старухи годны только на то, чтобы умирать с голоду?

Ивлин. Умирать с голоду! Какое заблуждение! Право, милорд, когда попусту бросают деньги каждому, кто умирает с голоду, этим лишь поощряют нищету!

Стаут. Он говорит весьма умно!

Глоссмор. Какие бесчеловечные убеждения! Где наши добрые старые времена, когда помощь несчастным была долгом богатых людей!

Ивлин. Да, если подумать, пожалуй, правы вы, милорд! Я тоже знаю одну бедную женщину… больную… умирающую… в нужде… Ей тоже суждено погибнуть?

Глоссмор. Погибнуть! Какой ужас!.. В христианской стране! Погибнуть! Избави бог!

Ивлин (протягивая руку). Что же вы тогда дадите ей?

Глоссмор. Хм! Сэр… ей должен дать приход!

Стаут (энергично). Нет!.. Нет!.. Нет! Разумеется, нет!

Глоссмор. «Нет! Нет» А я говорю: да!' да! И если приход отказывается помогать беднякам, единственное, что остается твердому и решительному человеку, который придерживается тех же убеждений, что и я, и верен принципам наших отцов, — это не давать беднякам ни гроша и тем самым вынудить приход помогать им!

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Сэр Джон, Блаунт, леди Френклин, Джорджина, Глоссмор, Стаут, Ивлин.

Сэр Джон. Здравствуйте! Здравствуйте, джентльмены! При каких прискорбных обстоятельствах мы собрались! Наш бедный покойник! Что за человек это был!

Блаунт. Меня назвали Ф’еде’иком в его честь. Он был моим двою’одным б’атом.

Сэр Джон. А Джорджина его родная племянница — самое ближайшее родство! Превосходный был человек, хотя со странностями… доброе сердце, но какая печень! Два раза в год я посылал ему тридцать дюжин бутылок с челтенхемской минеральной водой! Сколь утешительно вспоминать в такие минуты об этих маленьких знаках внимания!

Стаут. Я тоже аккуратно посылал ему отчеты о парламентских прениях, переплетенные в телячью кожу. Он доводился мне троюродным братом — весьма разумный человек… и мальтузианец: не женился, чтобы не увеличивать избыток народонаселения и нс растратить по мелочам свое состояние на собственных детей. А теперь…

Ивлин. Он пожинает счастливые плоды холостяцкой жизни, предвкушая благодарность всех своих близких и дальних родственников!

Леди Френклин. Ха-ха-ха!

Сэр Джон. Ш-ш! Приличия, леди Френклин, не забывайте о приличиях!

Входит слуга.

Слуга. Мистер Грейвс, мистер Шарп.

Сэр Джон. Вот и мистер Грейвс, а с ним и стряпчий Шарп, который привез завещание из Калькутты.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Грейвс, Шарп, Сэр Джон и прочие.

Сэр Джон Глоссмор Блаунт Стаут (хором). Ах, сэр!.. Ах, мистер Грейвс!

Джорджина прижимает к глазам платок.

Сэр Джон. Какое прискорбное событие!

Грейвс. Все в жизни прискорбно. Утешьтесь, мисс Веси. Правда, вы потеряли дядюшку, но я… я потерял жену… такую жену! Лучшую из женщин… и троюродную сестру покойного! Извините меня, сэр Джон… при виде вашего траура мои раны снова начинают кровоточить.

Слуги обносят всех вином и сандвичами.

Сэр Джон. Освежитесь… выпейте стакан вина.

Грейвс. Благодарю вас. Превосходный херес… Ах, эта святая женщина, моя Мария! Она так любила херес: все напоминает мне о Марии! Ах, леди Френклйн, вы знали ее. Ничто теперь не может пленить меня… (В сторону.) Чрезвычайно приятная особа эта леди Френклин!

Сэр Джон. А теперь перейдем к делу. Ивлин, вы свободны.

Шарп (глядя в свою записную книжку). Ивлин. Вы имеете какое-нибудь отношение к Альфреду Ивлину?

Ивлин. Это я.

Шарп. Родственник покойного, но очень дальний. Присядьте, сэр; и вам могло быть что-нибудь оставлено, безделица, конечно; однако все родственники, хотя бы самые дальние, должны присутствовать.

Леди Френклин. Но Клара тоже родственница. Я позову ее. (Уходит.)

Джорджина. Ах, мистер Ивлин, надеюсь, вы получите хоть что-нибудь — несколько сот фунтов, а может быть, и больше.

Сэр Джон. Ш-ш! Молчите! Тише, тише! Внимание!

В то время как Шарп распечатывает завещание, входят леди Френклин и Клара.

Шарп. Завещание очень краткое, поскольку все, что оставлено, личная собственность покойного. Этот человек никогда не говорил ничего лишнего.

Сэр Джон. Побольше бы таких людей! (Вздыхает и качает головой.)

Все вздыхают и качают головой.

Шарп (читает). «Я, Фредерик Джеймс Мордаунт из Кулькутты, находясь в здравом уме и твердой памяти, хотя и немощный телом, завещаю по собственной воле: первое — моему троюродному брату, Бенджамену Стауту, эсквайру, Пэл-Мэл, Лондон…

Все взволнованы.

стоимость отчетов о парламентских прениях, которыми он изволил надоедать мне долгие годы, за вычетом стоимости пересылки, которую он всегда забывал оплачивать, — в размере четырнадцати фунтов, двух шиллингов, четырех пенсов».

Все облегченно вздыхают.

Стаут. Что-о? Четырнадцать фунтов? Будь он проклят, старый скряга!

Сэр Джон. Приличия… не забывайте о приличиях! Продолжайте, сэр!

Шарп. «Далее — сэру Фредерику Блаунту, баронету, моему ближайшему родственнику по мужской линии…-

Все взволнованы.

Блаунт. Бедняга!

Джорджина кладет руку на спинку кресла, в котором сидит Блаунт.

Шарп. „…насколько мне известно, самому элегантному молодому человеку в Лондоне, в награду за это единственное, как я слышал, его достоинство — пятьсот фунтов на покупку туалетного прибора.

Все облегченно вздыхают. Джорджина, поймав взгляд отца, убирает руку.

Блаунт (смущенно улыбаясь). Ха-ха-ха! Довольно плоская шутка… весьма, весьма плоская!

Сэр Джон. Потише, пожалуйста!

Шарп. „Далее — Чарльзу, лорду Глоссмор, уверяющему, что он является моим родственником, — мою коллекцию засушенных бабочек и родословное древо Мордаунтов, от начала царствования короля Иоанна“.

Все облегченно вздыхают.

Глоссмор. Бабочки! Родословное древо! Я отрекаюсь от этого плебея!

Сэр Джон (гневно). Это уже слишком! Соблюдайте приличия! Продолжайте, прошу вас!

Шарп. „Далее — сэру Джону Веси, баронету, кавалеру ордена Гвельфа, члену Королевской академии наук, члену Общества антиквариев и т. д…“.

Все взволнованы.

Сэр Джон. Ш-ш! Вот теперь действительно интересно!

Шарп. „…который женился на моей сестре и который ежегодно посылает мне челтенхемскую минеральную воду, чуть не приведшую меня к смерти, завещаю — пустые бутылки“.

Сэр Джон. Как! Неблагодарный старый плут, старый…

Все (хором). Приличия, сэр Джон, соблюдайте приличия!

Шарп. „Далее — Генри Грейвсу, эсквайру, Олбани…“.

Все взволнованы.

Грейве. Ба! Джентльмены… мне же всегда не везет… ручаюсь, что ни единого колечка…

Шарп. „...пять тысяч фунтов, трехпроцентными“.

Леди Френклин. Поздравляю вас!

Грейве. Не с чем! Трехпроцентные! Бумаги, которые наверняка будут падать… вот если бы земли, тогда… хоть бы один акр! Не везет, как всегда!

Шарп. „Далее — моей племяннице, Джорджине Веси…“.

Все взволнованы.

Сэр Джон. Вот оно, вот оно!

Шарп. Десять тысяч фунтов, акциями Ост-Индской компании, что, вкупе с известными всем сбережениями ее отца, более чем достаточно для незамужней молодой женщины“.

Сэр Джон. Так что же этот старый дурак сделал со всеми своими деньгами, черт возьми?

Все (хором). Право, сэр Джон, это уже слишком! Соблюдайте приличия! Ш-ш!

Шарп. „…Исключая все выше указанное, завещаю по доброй воле все мое состояние — в акциях Ост-Индской компании, бонах, казначейских билетах, трехпроцентной кснсолидированной ренте и наличных деньгах в Калькуттском банке — Альфреду Ивлину, в настоящем или в прошлом, студенту Трикитиколледжа в Кэмбридже (назначая его тем самым единственным наследником моего имущества и душеприказчиком совместно с упомянутым Генри Грейвсом, эсквайром)…

Все страшно возбуждены.

Шарп. „…Такому же, по слухам, чудаку, как и я, и единственному из моих родственников, который никогда не подольщался ко мне и который, испытав нужду, сумеет найти лучшее применение богатству“. А теперь, сэр, мне остается лишь поздравить вас и передать вам это письмо от покойного, — думается мне, весьма важное.

Ивлин (подходит к Кларе). Ах, Клара, если б вы любили меня!

Клара (отворачиваясь). Теперь его богатство разлучит нас навеки еще скорее, чем бедность!

Все окружают Ивлина и поздравляют его.

Сэр Джон (Джорджине). Джорджина, дитя мое… делай вид, что ничего не произошло… это может быть блестящей партией! Друг мой, поздравляю вас: теперь вы важное лицо… очень важное!

Ивлин (в сторону). И только ее голоса не слышно!

Глоссмор. Если я могу быть вам хоть чем-нибудь полезен…

Стаут. Или я, сэр…

Блаунт. Или я! ’екомендовать вас в мои клубы?

Шарп. Вам понадобится человек, который будет вести ваши дела. Мистер Мордаунт всегда пользовался моими услугами.

Сэр Джон. Позвольте! Позвольте! Дом мистера Ивлина здесь — я всегда относился к мистеру Ивлину, как к сыну! Мы на все готовы для него. На все!

Ивлин. Одолжите мне десять фунтов для моей старой нянюшки!

Все быстро опускают руку в карман.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Прихожая в новом доме Ивлина; в углу, за ширмой, Шарп, окруженный книгами и бумагами, сидит за конторкой и пишет.

Кримсон, портретист; Граб, издатель; Макстакко, архитектор; Тебурийт, обойщик; Макфинч, серебряных дел мастер; Патент, каретник; Кайт, торговец лошадьми; Франц, портной.

Слуги снуют взад и вперед.

Патент (Францу, показывая рисунок). Да, сэр, это новый кабриолет-визави, фасона Ивлин! Никто нынче так не в моде, как мистер Ивлин! Деньги делают человека, сэр.

Франц. А портной, der Schneider[14], телает тшентельмена! Это я, мистер Франц из Сент-Тшеймс, снимай с него мерку, шей костюмы, это я телай красивый, представительный тшентельмен из тех, кого папа с мамой стелал лишь безобразный голый мальшишка!

Макстакко. Мистер Ивлин — человек с большим вкусом! Он хочет купить виллу лишь для того, чтобы снести ее и выстроить вновь! A-а! Мистер Макфинч! Рисунок для нового подноса?

Макфинч (показывая рисунок). Да, сэр! Щит Александра Великого для мороженого и лимонада! Две тысячи фунтов.

Макстакко. Чертовски дешево! Вы из Шотландии?

Макфинч. Из Арбердауншира. Подыхрай, как говорится, мне, а я подыхраю тебе!

Дверь на заднем плане распахивается, входит Ивлин.

Ивлин. Начинается утренний прием! Итак, добрый день! A-а, Тебурийт, эскизы драпировок? Прекрасно! А вам что угодно, мистер Кримсон?

Кримсон. Сэр, если вы разрешите мне написать ваш портрет, я стану богатым человеком. Вы такой знаток живописи — это все говорят!

Ивлин. Живописи! Живописи! Вы уверены, что я знаток живописи?

Кримсон. Ах, сэр, разве вы не купили великого Корреджо за четыре тысячи?

Ивлин. Совершенно верно. Я все понял. Значит, благодаря четырем тысячам я оказался знатоком живописи? Я заеду к вам, мистер Кримсон… до свиданья. Мистер Граб… ах, вы тот издатель, который некогда отказал мне в пяти фунтах за поэму? Вы правы, это были весьма дрянные вирши!

Граб. Вирши?! Мистер Ивлин, это было божественно! Просто времена тогда были плохие.

Ивлин. Очень плохие — для меня.

Граб. Но теперь, сэр, если вы захотите отдать мне предпочтение, я буду продвигать эту поэму… я буду ее продвигать! Я издаю только великосветских поэтов, сэр; а такого джентльмена, как вы, надо продвигать! Пятьсот фунтов за поэму, сэр!

Ивлин. Пятьсот фунтов, когда они мне не нужны, меж тем как пять фунтов показались бы мне тогда целым состоянием!

Я стал богат и, странно, с тех времен

Для всех я стал талантлив и умен!

Обернулся к остальным; те окружают его.

Кайт. Тридцать отменных жеребят из Йоркшира, сэр!

Патент (показывая рисунок). Кабриолет-визави фасона Ивлин!

Макфинч (показывая рисунок). Поднос фасона Ивлин!

Франц (разворачивая свой сверток, с достоинством). Сэр, я принес фрак — знаменитый фрак фасона Ивлин!

Ивлин. Ох, идите вы к… я хочу сказать: идите домой! Прославьте меня кабриолетами, подносами, портьерами и фраками, как я уже прославлен в живописи и скоро буду прсславлен в поэзии. Я отдаюсь в ваши руки — уходите!

Макфинч, Патент и другие уходят. Входит Стаут.

Какой у вас возбужденный вид, Стаут!

Стаут. Говорят, вы только что купили грандиозное поместье Грогджинхоль?

Ивлин. Да, Шарп сказал, что просто даром.

Стаут. Так вот, моему любезному другу, члену палаты Хопкинсу, депутату от Грогджинхоля, осталось жить не более месяца… но интересы человечества запрещают нам сожалеть об отдельных личностях. Наш патриот Попкинс намерен выставить свою кандидатуру тотчас же после смерти Хопкинса! Ваше покровительство обеспечит ему успех. Ваше время настало! Вперед, на стезю Просвещения! О, черт меня побери, сюда идет Глоссмор!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Стаут, Глоссмор, Ивлин; Шарп всё ещё за своей конторкой.

Глоссмор. Как удачно, что я застал вас дома! Хопкинс из Грогджинхоля одной ногой в могиле. Пивовар Попкинс уже начинает тайком собирать голоса — вот что значит плебей! Поддержите молодого лорда Сайфера — весьма ценный для нас кандидат. Наступил ужасный момент— от избрания Сайфера зависит Конституция! Голосуйте за Сайфера!

Стаут. Попкинс — вот кто нам нужен!

Ивлин (задумчиво). Сайфер и Попкинс… Попкинс и Сайфер… Просвещение и Попкинс — Сайфер и Конституция! Что мне делать? Слушайте, Стаут, меня в Грогджин-холе никто не знает.

Стаут. Там знают ваше поместье.

Ивлин. Но ведь неподкупность при выборах… голосование в соответствии с личными убеждениями.

Стаут. Ну, конечно, Сайфер подкупает всех и вся… Разрушьте его планы… сохраните за округом его вольности! Выкиньте на улицу всех, кто собирается голосовать против Просвещения и Попкинса!

Ивлин. Правильно! Долой тех, кто позволяет себе вольности и восхищается еще какой-то вольностью, кроме нашей вольности! Вот это называется вольностью!

Глоссмор. Сайфер человек с весом… у него будет пятьдесят тысяч годового дохода. Сайфер никогда не поставит на голосование проект, не обдумав предварительно, насколько он может затронуть людей с пятьюдесятью тысячами годового дохода!

Ивлин. Правильно! Нет собственности без закона, значит, закон, защищающий собственность, — единственный надлежащий закон! Вот это называется законом!

Стаут. Попкинс всецело за экономию… сколько общественных денег растрачивается впустую! Спикеру в палате платят пять тысяч в год, тогда как мой шурин, председатель приходского управления, заверил меня, что согласен стать спикером при половинном окладе!

Глоссмор. Довольно, мистер Стаут. У мистера Ивлина слишком большое состояние, чтобы защищать равенство в правах!

Стаут. И слишком большой ум, чтобы слепо поддерживать людей с подобным состоянием!

Ивлин. Мистер Ивлин неспособен на все эти хитрости! Вы когда-нибудь играли в волан?

Оба. В волан?

Ивлин. Волан! Это состязание между двумя партиями. Обе партии подкидывают нечто с необыкновенной ловкостью… это нечто не должно упасть на землю… Выше! Ниже! Сюда! Туда! Повсюду! Никуда! Как серьезны игроки! Как волнуются зрители! Как жужжат воланы! Но когда это нечто падает на землю — вообразите, это всего лишь пробка, утыканная перьями! Идите, играйте сами… без меня!

Стаут (в сторону). Прискорбное невежество! Аристократ!

Глоссмор. Бездушные убеждения! Выскочка!

Стаут. Значит, вы не против нас? Я завтра же приведу Попкинса!

Глоссмор. Не связывайте себя ничем, пока я не представлю вам Сайфера!

Стаут. Пойду справлюсь о здоровье Хопкинса. Избрание Попкинса начнет новую эру в нашей истории! (Уходит.)

Глоссмор. Мне надо ехать в клуб… взгляды всей страны обращены на Грогджинхоль. Если Сайфер не пройдет, Конституция погибла! (Уходит.)

Ивлин. Оба хороши! Деньги против Человека! Шарп, идите-ка сюда… дайте мне взглянуть на вас! Вы мой поверенный, мой стряпчий, вы ведете мои дела… полагаю, что вы честны… Но что такое честность?.. Где она кроется? В какой части нашего тела?

Шарп. Вероятно, в сердце, сэр.

Ивлин. Нет, мистер Шарп, в кармане. Вот, посмотрите: я кладу этот кусок желтой земли на стол… я созерцаю вас обоих; здесь — человек, там — золото. Теперь скажите, разве мало у нас людей, таких же честных, как мы, которые движутся, мыслят, чувствуют и рассуждают так же, как мы, прекрасные внешне, с нетленной душой, и которые в то же время способны продать мысль, рассудок, тело, да и душу в придачу вот за эту маленькую монетку, как только их карман опустеет на несколько дней? Виновен ли в этом сам человек? Нет, это вина всего человечества! Бог сотворил человека, а из чего человек сотворил себе божество? Когда я был беден, я ненавидел мир, теперь я богат и презираю его! Глупцы… мошенники… лицемеры! Кстати, Шарп, пошлите сто фунтов тому бедному каменщику, у которого вчера сгорел дом.

Входит Грейвс.

Ах, Грейвс, мой дорогой друг! В каком мире мы живем! Подлая дворняжка, а не мир, — подлизывается к хозяину и кусает нищего! Ха-ха! Теперь она подлизывается ко мне, потому что нищий купил дворняжку!

Грейвс. Мир ужасен! Но астрономы говорят, что есть блуждающая комета, которая в один прекрасный день подожжет его, — хоть какое-то утешение для нас!

Ивлин. Каждый час приносит нам мрачный урок… характер ожесточается… привязанности увядают… сердце обращается в камень! Ну, Шарп! Что вы стоите разинув рот? Вы совсем неспособны на сострадание? Пойдите займитесь каменщиком.

Шарп уходит.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Грейвс, Ивлин.

Ивлин. Грейвс, из всех моих новых друзей, — а имя им легион, — вы единственный, кого я уважаю; мы хорошо понимаем друг друга — у нас одинаковый взгляд на жизнь. Право, я очень рад видеть вас!

Грейвс (с тяжелым вздохом). Чем вас может радовать такой несчастный человек?

Ивлин. Я сам несчастлив.

Грейвс. Вы? Пф! Вы не были обречены на утрату супруги…

Ивлин. Но ведь мне, увы, может быть, суждено обзавестись ею! Сядьте и слушайте. Мне нужен наперсник. Когда я, еще в детстве, потерял отца, моя бедная мать отказывала себе во всем, чтобы дать мне образование. Кто-то сказал ей, что ученость лучше, чем дом и земли. Это ложь, Грейвс!

Грейвс. Возмутительная ложь, Ивлин!

Ивлин. Поверив этой лжи, меня послали в школу, затем в колледж, стипендиатом. Вы знаете, что такое стипендиат? У него гордость джентльмена, знания ученого, но, облаченный в ливрею нищего, он вынужден пресмыкаться перед джентльменами и учеными! Мне присуждали первые премии… меня заметили… я уже надеялся получить ученую степень и стать членом факультета, — иными словами, добиться для себя независимости и обеспечить кров моей матери. И вот однажды некий молодой лорд меня оскорбил… я ответил ему. Он ударил меня… и отказался извиниться… отказался дать мне удовлетворение. Ведь я был стипендиат… пария. Мишень для ударов! Но я все же мужчина, сэр, я отхлестал его кнутом на глазах у всего колледжа! Прошло несколько дней, и о позоре лорда все забыли. А стипендиат на следующий же день был исключен… его будущая карьера пошла прахом. Вот в чем различие между Богатыми и Бедными: одного может сдвинуть с места только смерч, другого сбивает с ног легчайшее дуновение! Я приехал в Лондон. Пока была жива моя мать, мне было для кого трудиться; и я трудился… надеялся… боролся, чтобы стать хоть чем-нибудь. Она умерла, и я как-то пал духом, покорился своей судьбе; Альпы вокруг меня казались слишком высоки, чтобы можно было на них взобраться… я перестал заботиться о своем будущем. Наконец, я согласился стать бедным родственником… приживалом и джентльменом-лакеем сэра Джона Веси. Но у меня были на это свои причины — в его доме жило одно существо, которое я полюбил с первого взгляда.

Грейвс. А она полюбила вас?

Ивлин. Я так полагал, но жестоко ошибся. Не далее как за час до получения этого огромного наследства я признался ей в любви, но был отвергнут из-за своей бедности. Теперь смотрите: помните письмо, которое Шарп дал мне, когда прочел завещание?

Грейвс. Разумеется. Что же было в нем?

Ивлин. После всевозможных намеков, оговорок и предостережений — полушутливых, полусерьезных — о, бедный Мордаунт хорошо знал свет! — он писал… да я прочту вам: "Избрав вас своим наследником, ибо я считаю, что деньги надо помещать туда, где их лучше всего смогут использовать, я не ставлю условия, но прошу об одолжении. Если у вас нет уже другой, прочной привязанности, мне хотелось бы подсказать вам выбор: мои ближайшие родственницы — это моя племянница Джорджина и двоюродная племянница Клара Дуглас, дочь некогда любимейшего моего друга. Когда б вы могли найти себе в одной из них свою будущую жену, это был бы брак, который я мечтаю устроить сам, если успею при жизни возвратиться в Англию". Друг мой, это не формальное условие… наследство не связано с ним. Но я так признателен ему, что почитаю своим нравственным долгом выполнить это условие! С тех пор прошло уже несколько месяцев, мне пора решиться; имена вам известны. Женщина, которая меня отвергла, — Клара Дуглас!

Грейвс. Но теперь она согласится.

Ивлин. И я буду обязан золоту тем, в чем было отказано моей любви? Неужели вы считаете меня рабом своих страстей?

Грейвс. Но вы должны избрать одну из них, ради простого чувства благодарности; это даже ваш долг, вы совершенно правы. Вдобавок вы постоянно бываете у них в доме, и все это заметили; одна из девушек, вероятно, питает какие-то надежды. Да, пора сделать выбор между той, которую вы любите, и той, которую вы не любите.

Ивлин. Тогда я предпочту жениться на той, к которой я буду предъявлять меньше требований. Если мы оба вступим в брак с уважением, основанным на рассудительности, и со спокойным вниманием друг к другу, это может не принести нам счастья, но по крайней мере принесет покой. Ах, жениться на той, которую вы обожаете, но чье сердце закрыто для вас, мечтать о сокровище, а иметь право требовать лишь шкатулку от него, преклоняться перед статуей, которую вы никогда не сможете оживить, — такой брак будет злом, тем более мучительным, что рай уже виднелся впереди.

Грейвс. Джорджина хорошенькая девушка, но она тщеславна и легкомысленна. (В сторону.) Однако он не имеет права быть разборчивым — он не знал Марии! (Вслух.) Да, мой дорогой друг, теперь, по зрелом рассуждении, я полагаю, что вы будете так же несчастливы, как и я. Когда вы женитесь, мы сольем воедино наши стенания!

Ивлин. А если вы неверно судите о Джорджине? Она, может быть, благороднее, чем кажется. В тот день, — но до того, как было прочитано завещание, — бедная женщина, для которой я просил помощи и чей адрес дал только Джорджине, получила письмо, написанное незнакомым или измененным почерком, подписанное "Альфреду Ивлину от неизвестного друга"; в это письмо была вложена весьма значительная для девушки сумма.

Грейвс. Так почему же вы это не проверили?

Ивлин. Не посмел. Иногда, вопреки всякой логике, я надеюсь, что это была Клара. (Вынимает письмо из жилетного кармана и смотрит на него.) Нет, почерк я не узнаю. Грейвс, я ненавижу эту девушку!

Грейвс. Которую? Джорджину?

Ивлин. Нет, Клару. Но, к счастью, я уже успел отомстить ей. Подойдите-ка поближе. (Шепчет.) Я подкупил Шарпа, и он сказал ей, что в письме, которое мне оставил Мордаунт, была приписка к завещанию; по этой приписке Кларе Дуглас причитается двадцать тысяч фунтов.

Грейвс. А разве этого не было? Как странно, что он не упомянул о ней в своем завещании.

Ивлин. Одна из его причуд; кроме того, сэр Джон писал ему, что леди Френклин удочерила ее. Но я рад… я выплатил эти деньги, она больше ни от кого не зависит. Никто не может оскорбить ее теперь… всем этим она обязана мне и ничего не подозревает… ничего, дружище… Она всем обязана мне… мне, кого она отвергла… мне, бедному студенту! Ха-ха! В какой-то мере я отомстил ей, не так ли?

Грейвс. Вы славный малый, Ивлин; мы понимаем друг друга. Может быть, Клара случайно увидела адрес и продиктовала кому-нибудь письмо?

Ивлин. Вы полагаете? Я сейчас же отправлюсь к ним!

Грейвс. Да? Хм! В таком случае я поеду с вами. Леди Френклин приятнейшая особа. Если б она не была так весела, я бы, пожалуй…

Ивлин. Нет, нет, и не думайте, женщины еще хуже мужчин!

Грейвс. Вы правы; любовь — это безумие, свойственное мальчишкам!

Ивлин. Чувствовать — значит страдать!

Грейвс. Надеяться — значит обманываться!

Ивлин. Я покончил с романтическими бреднями!

Грейвс. А мои погребены вместе с Марией.

Ивлин. Если только Клара написала это письмо…

Грейвс. Поспешим, а то леди Френклин еще уедет куда-нибудь. Долина слез! Долина слез!

Ивлин. В самом деле, долина слез!

Уходят. Затем Грейвс возвращается за шляпой.

Грейвс. Опять забыл шляпу! Не везет, как всегда! Если бы из меня сделали шляпного фабриканта, мальчики наверняка рождались бы без голов![15]

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Та же гостиная в доме сэра Джона Веси, что в первом действии. Леди Френклин, Клара, слуги.

Леди Френклин. Уже третий час, а мне еще предстоит посетить столько знакомых! Велите Филлипсу сейчас же закладывать карету. Немедленно!

Слуга. Прошу прощенья, миледи; Филлипс просил меня сказать, что жеребчик захромал и сегодня ехать невозможно. (Уходит.)

Леди Френклин. Пожалуй, это к лучшему; у меня будет повод отказаться от множества несносных визитов. А чтобы ехать на бал, придется занять лошадей у сэра Джона. Клара, вы должны посмотреть на мой новый тюрбан от Карсона — такой прелестный и так мне к лицу!

Клара. Ах, леди Френклин, вы будете очень огорчены, но… но…

Леди Френклин. Но что же?

Клара. Ужасная неприятность! Бедняжка Смис вся в слезах… Я обещала сама сказать вам. Ваш маленький Чарли готовил уроки и пролил на стол чернила, а Смис не заметила… она достала тюрбан, чтобы пришить к нему жемчуг, как вы пожелали, и… и…

Леди Френклин. Ха-ха-ха! И положила его на стол и выпачкала в чернилах. Ха-ха-ха! Воображаю, какое у нее было лицо! Нет, серьезно, это даже к счастью: пожалуй, мне больше всего идет черная шляпа с перьями!

Клара. Дорогая леди Френклин, у вас действительно чудный характер!

Леди Френклин. Пожалуй… А ведь такой тюрбан был бы к лицу любой женщине! Не забудьте об этом, когда выйдете замуж. Да, кстати о замужестве, — я безусловно покорила мистера Грейвса.

Клара. Мистера Грейвса? Я думала, он безутешен!

Леди Френклин. Из-за этой святой женщины, его Марии? Бедняга! Мало того что она изводила его при жизни, она преследует его и после смерти.

Клара. Но почему же он оплакивает ее?

Леди Френклин. Почему? Потому что у него есть все, чтобы быть счастливым, — порядочное состояние, отменное здоровье, вполне приличный характер… А так как быть несчастным доставляет ему наслаждение, он нашел единственный повод для этого, который ему может простить свет, — смерть своей Марии. Что же касается всего остального… вдовцы всегда таковы, то есть тогда, когда они собираются жениться вторично. Но, Клара, дорогая моя… вы рассеянны… бледны… несчастливы… я вижу слезы на ваших глазах!

Клара. Нет… нет… не слезы… нет!

Леди Френклин. С тех пор как мистер Мордаунт оставил вам двадцать тысяч, вы сделались предметом всеобщего обожания. Сэр Фредерик так и пылает!

Клара (презрительно). Сэр Фредерик!

Леди Френклин. Ах, Клара, утешьтесь… я знаю вашу тайну — я уверена, что Ивлин любит вас.

Клара. Любил — но этой любви больше нет. Он неверно понял меня, когда был беден, а теперь, когда он богат, не мне объяснять ему!

Леди Френклин. Дитя мое, счастье слишком редкая вещь, чтобы приносить его в жертву щепетильности! Зачем он так часто бывает у нас?

Клара. Может быть, ради Джорджины!

Входит сэр Джон; он роется в книгах на столе, как бы разыскивая газету.

Леди Френклин. Пф! Джорджина моя племянница; она красива и хорошо образованна… но корыстолюбие отца испортило и ее… она не стоит Ивлина! За его едкой иронией кроется нечто благородное… быть может, он способен на самые доблестные поступки. Ради него, как и ради вас, позвольте мне хотя бы…

Клара. Сделать меня предметом его сострадания? Ах. леди Френклин, если бы он обратился ко мне по чьей-то подсказке, я бы снова его отвергла! Нет, если он не может прочесть в моем сердце… если он не попытается это сделать, пусть он не узнает, что оно разбито!

Леди Френклин. Вы меня не поняли, дитя мое: позвольте мне лишь сказать ему, что — вы продиктовали то письмо… что вы послали те деньги его нянюшке. Бедная моя Клара! Ведь то были ваши последние крохи. Что ж, если он считал вас скупой, он увидит, что ошибся!

Клара. Он догадался бы сам, если б любил так, как я люблю!

Леди Френклин. Догадался? Что за вздор! Почерк ему незнаком… он вполне мог подумать, что письмо писала Джорджина!

Сэр Джон (в сторону). Хм! Писала Джорджина!

Леди Френклин. Позвольте же мне сказать ему только о письме! Я знаю, как это повлияет на его выбор!

Клара. Выбор! Унизительное слово! Нет, леди Френклин, нет! Обещайте мне!

Леди Френклин. Но…

Клара. Нет! Обещайте… поклянитесь!

Леди Френклин. Что ж… обещаю.

Клара. Вы знаете мой нелепый характер: даже дети не бывают такими пугливыми. Сколько раз вы смеялись над тем, как я дрожу и бледнею при виде обыкновенного паука, но я дала бы отрубить себе руку… прошла бы босая по раскаленным угольям, как в старинных пытках, лишь бы избавить Альфреда Ивлина даже от минутного страданья. Но я отказалась разделить с ним его бедность, и я умру со стыда, если он подумает, что я влюбилась теперь в его деньги! Вы не нарушите своего обещания, мой добрый друг?

Леди Френклин. Нет, если вы уж так решили.

Клара. Благодарю вас. Я… я… простите меня… мне нехорошо. (Убегает.)

Леди Френклин. Ну и глупы же эти девушки… Они так же стараются потерять мужа, как бедная вдова старается приобрести его!

Сэр Джон. Вы не видели последний номер "Таймса"? Куда девалась газета? Не могу ее найти!

Леди Френклин. Он. кажется, у меня. Принести вам?

Сэр Джон. Милая сестрица, вы просто бесценное созданье! Пожалуйста!

Леди Френклин уходит.

Тьфу! До чего это противоестественно — устраивать заговор против своей собственной семьи! О каком же письме идет речь? A-а, я что-то припоминаю.

Входит Джорджина.

Джорджина. Папа, я хочу…

Сэр Джон. Мне очень хорошо известно, чего ты хочешь! Скажи мне, ты знала, что Клара послала деньги этой старой няньке, с которой Ивлин приставал к нам в день завещания?

Джорджина. Нет. Он дал адрес мне, и я обещала… если…

Сэр Джон. Дал адрес тебе? Вот это удачно! Шш!

Входит слуга.

Слуга. Мистер Грейвс. Мистер Ивлин.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Грейвс, Ивлин, сэр Джон, Джорджина, леди Френклин.

Леди Френклин (входит). Вот вам газета.

Грейвс. Да-да! Читайте газеты… Они скажут вам, в каком мире мы живем. Ежедневный перечень мошенничеств и бедствий! Здесь — объявления шарлатанов, ростовщиков, второсортных оптовых фирм и изображения мальчишек с веснушками и без оных. Но хватит с нас жертв и обманщиков! Переверните страницу — сообщения полиции, банкротства, шулерства, подлоги и биографическая заметка о курносом мужчине, убившем трех собственных херувимчиков в Пектонвилле. И вы считаете это лишь исключением, подтверждающим добродетель и здоровую натуру нашего народа? Обратитесь к передовым статьям, и у вас волосы встанут дыбом при виде страшной испорченности или печального идиотизма той части населения, которая мыслит иначе, чем вы. За свою жизнь я уже чи-тал о восемнадцати правительственных кризисах, шести периодах упадка сельского хозяйства и торговли, четырех церковных переворотах и трех окончательных, ужаснейших, непоправимых нарушениях всей конституции. И это называется газетой!

Леди Френклин. Ха-ха-ха! Вы, как всегда, говорите с таким блеском, так забавны и добродушны!

Грейвс (нахмурился, очень зол). Я добродушен, сударыня?

Леди Френклин. О, вам надо всегда так приятно улыбаться; когда вы улыбаетесь, вы выглядите настолько моложе… настолько красивее…

Грейвс (смягчившись). Сударыня… Очаровательная женщина, клянусь!

Леди Френклин. Вы не видали последних карикатур Дойля? Они превосходны; даже вы посмеялись бы над ними. Впрочем, я не уверена, что вы вообще умеете смеяться.

Грейвс. Сударыня, я не смеялся со дня кончины этой святой женщины, моей Ма…

Леди Френклин. Вот оно что! А этот насмешник, сэр Фредерик, говорит, что вы никогда не смеетесь, потому что… Вы не рассердитесь?

Грейвс. Рассержусь? Пф! Я слишком презираю сэра Фредерика, чтобы обращать какое-либо внимание на его слова! Так он говорит, будто я не смеюсь, потому что…

Леди Френклин. Потому что у вас нет передних зубов!

Грейвс. Нет передних зубов! Однако! Ха-ха-ха! Это замечательно, честное слово! Ха-ха-ха! (Хохочет.)

Леди Френклин. Ха-ха-ха!

Они уходят и садятся за стол в той гостиной, которая за сценой.

Ивлин (в сторону). Клара, конечно, не выйдет… Как всегда, избегает меня. Но не все ли равно? Что она для меня? Ничто! Это ее перчатка, ручаюсь… Ни у кого нет такой маленькой ручки! Она хватится ее… ну и пусть! Никто этого не видит… Оставлю перчатку у себя… чтобы досадить Кларе!

Сэр Джон (Джорджине). Предоставь это дело мне. Ты нарисовала его портрет, как я тебе велел?

Джорджина. Да, но мне не удалось уловить выражение лица… Я дала портрет Кларе, чтобы она его подправила.

Сэр Джон. Эта Клара вечно нам мешает!

Входит капитан Дадли Смус.

Смус. Здравствуйте, милейший Джон. Ах, мисс Веси, вы и не знаете, сколько сердец вы покорили вчера у Ольмака!

Ивлин (разглядывает Смуса, в то время как тот беседует с Джорджиной). И это знаменитый. Дадли Смус?

Сэр Джон. Его обычно называют губитель Смус. От Англии и до египетских пирамид не найти более искусного игрока в вист, в экарте, в шахматы, в пикет и на биллиарде. Изысканные манеры, всегда называет всех по имени, но будьте осторожны, когда станете играть с ним в карты!

Ивлин. Неужели он плутует?

Сэр Джон. О нет! Но он всегда выигрывает. Каждый сезон он разоряет парочку лордов и десятка два гвардейских офицеров; он действует на чужие состояния, как карлсбадская вода на желудок. Поразительно толковый малый!

Ивлин. Толковый? О да! Когда человек крадет кусок хлеба, мы обвиняем его в мошенничестве, а когда человек отводит реку от чужой мельницы, чтобы молоть свое зерно, мы восхваляем его — какой толковый человек! И все ищут знакомства с капитаном Смусом.

Сэр Джон. А кто посмеет пойти против него? Самый воспитанный, самый любезный джентльмен… и самый меткий стрелок во всей Англии! Вряд ли вы найдете более толксвого человека!

Ивлин. О-о, какой интересный портрет! Подобные люди — живая сатира на наше общество!

Смус (ласково кладет руку на плечо сэра Джона). Милый Джон, вы прекрасно выглядите. Вас как будто обновили! Представьте меня мистеру Ивлину.

Ивлин. Я давно мечтал об этой чести, сэр.

Кланяются и жмут друг другу руки. Входит сэр Блаунт.

Блаунт. Зд’авствуйте, сэ’ Джон. Ах, Ивлин, мне так надо видеть вас!

Ивлин. Как жаль, что я не могу быть невидимкой.

Блаунт. Отойдемте в сто’ону. Может быть, вы знаете, что я когда-то был поклонником мисс Веси, но после этого весьма эксцент’ичного завещания сэ’ Джон дал мне отставку, намекая на какую-то ста’ую любовь. (В сторону.) П’ичем я отлично знаю, что это ложь!

Входит Клара.

Ивлин (увидев Клару). Старую любовь! (В сторону.) О Клара! (Вслух.) Как-нибудь в другой раз, мой дорогой Блаунт.

Блаунт. Одну минуту… я хочу, чтобы вы оказали мне содействие в отношении мисс Дуглас.

Ивлин. Мисс Дуглас!

Блаунт. Да. Видите ли, хотя у Джо’джины большие ожидания, и скупе’дяга Джек оставит ей все, что имеет, но сейчас у нее есть только ее наследство, десять тысяч… и, ве’оятно, п’очно закупленные за ней. У Кла ы двадцать тысяч. И мне кажется, что я всегда немножко н’авил-ся ей.

Ивлин. Еще бы!

Блаунт. Ходят слухи, что вы соби’аетесь сделать п’едложение Джо’джине. Сэ’ Джон очень ясно намекнул, кто эта ста’ая любовь.

Ивлин. Вот как?

Блаунт. И вы почти член этой семьи; стало быть, если вы замолвите за меня словечко пе’ед мисс Дуглас, это не п’ичинит мне никакого в’еда! (В сторону.) Надо наказать Джо’джину за ее ве’оломство!

Ивлин. Но, черт вас побери! Откройтесь ей сами. Вы как раз такой человек, какие нравятся молодым девицам… они понимают вас… у вас одинаковый уровень! Право, вы слишком скромны, вам не нужен посредник.

Блаунт. Вы мне льстите, до’огой мой! Сам по себе я, конечно, не так уж плох. Но вы! Кто сможет устоять пе’ед вами? Вы же возмутительно богаты!

Ивлин (обернулся к Кларе). Мисс Дуглас, что вы думаете о сэре Блаунте? Посмотрите на него. Он хорошо одет… молод… довольно красив…

Блаунт отвешивает ему поклон.

умеет кланяться… Занятный собеседник… словом, у него есть все, чтобы покорять сердца! Однако он считает, что если бы мы оба ухаживали за одной и той же дамой, она предпочла бы меня, потому что я богаче. Что вы на это скажете? Неужели любовь в самом деле аукцион? И правда ли, что женщина отдает свое сердце тому, кто назначит большую цену?

Клара. Сердце? Нет.

Ивлин. Но руку… да! Вы отвернулись. О, вы не решаетесь ответить на этот вопрос.

Джорджина (в сторону). Сэр Фредерик любезничает с Кларой? Я накажу его за вероломство! — Уж вам-то совсем не пристало так говорить, мистер Ивлин! Ваше богатство составляет ничтожнейшую долю вашей привлекательности… ведь вами все восхищаются… такое остроумие, такой вкус, такой талант! Ах, я, кажется, говорю очень опрометчиво…

Сэр Джон (похлопал Ивлина по плечу). Зачем вы кружите голову моей девочке? Нехорошо, нехорошо! A propos [16], я хочу показать вам последние рисунки Джорджины. Она сделала большие успехи, с тех пор как вы обучили ее, как соблюдать перспективу!

Джорджина. Нет, папа, нет! Прошу тебя… Не надо.

Сэр Джон. Чушь, дитя мое! — Странно, она никого так не боится, как вас!

Смус (Блаунту, беря понюшку из табакерки). Наш милейший Джон превосходный отец! Он вполне заменяет ей мать.

Подошел к леди Френклин и Грейвсу. Ивлин и Джорджина садятся и рассматривают рисунки, сэр Джон склонился над ними; сэр Блаунт беседует с Кларой, Ивлин следит за ними.

Ивлин. Прекрасно! Вид из Тиволи… (В сторону.) Проклятье! Она опускает глаза, когда он говорит с ней! (Вслух.) Не находите ли вы, что эта окраска не совсем верна? (В сторону.) Она краснеет, да, да, краснеет! (Вслух.) Но вот этот Юпитер великолепен! (В сторону.) Что за хлыщ! (Встает.) Она любит его, это ясно… меня тоже может кто-нибудь полюбить… мне тоже могут улыбаться и краснеть, глядя на меня…

Джорджина. Вам дурно?

Ивлин. Простите. Да, вы действительно сделали успехи. Кто может быть способнее вас, мисс Веси? (Берет рисунок, подчеркнуто оказывая Джорджине внимание,)

Клара. Да, сэр Фредерик, на концерте была масса народа… A-а, сн полагает, что Джорджина вознаградит его за прошлые огорченья! Ее он только хвалит, на мою же долю остаются одни колкости!

Блаунт. Мне хотелось бы п’едложить вам мою ложу в опе’е на следующую субботу, — это самая лучшая ложа. Я не богат, но все, что имею, т’ачу на себя. Я вменяю себе в обязанность иметь все самое лучшее — без лишней шумихи — лучшую ложу в опе’е… лучших собак… лучших лошадей… лучший в своем 'оде дом. Для полноты ка тины мне недостает лишь лучшей жены!

Клара (рассеянно). Все будет в свое время, сэр Фредерик.

Ивлин. Ах, будет… не так ли? Джорджина отказала этому ничтожеству… а она любезничает с ним! (Берет в руки портрет.) Что это? Мой портрет?

Джорджина. Нет, нет, не смотрите… нельзя! Я не знала, что он здесь!

Сэр Джон. Ваш портрет, Ивлин! Право, дитя мое, я и понятия не имел, что ты умеешь улавливать сходство… это для меня новость! Очень, очень похоже, клянусь!

Джорджина. О, нет! В жизни он гораздо лучше! Дай сюда портрет. Я его разорву! (В сторону.) Противный сэр Фредерик!

Ивлин. Не надо, прошу вас.

Клара. Так, так… значит, он любит ее! О, я несчастная! несчастная! Но я не покажу и вида… Нет, нет… я тоже могу быть гордой. Ха-ха-ха! Сэр Фредерик… прелестно… прелестно… вы так занимательны! Ха-ха-ха! (Истерически смеется.)

Ивлин. О, эти опытные кокетки, даже смеяться они не могут естественно.

Клара смотрит на него с укоризной и отходит в сторону с сэром Блаунтом.

Но где же новая гитара, которую вы хотели купить, мисс Веси? С черепаховыми инкрустациями? Вот уже скоро год, как вы о ней мечтаете, но я все еще не вижу ее!

Сэр Джон (отводит его в сторону, конфиденциально). Гитара? Я открою вам секрет. Она истратила деньги, которые я дал ей на гитару… истратила с благотворительной целью. Уже давно… в тот самый день, когда читали завещание. Я видел письмо… оно лежало на столе… и в нем были деньги. Но только не говорите ей ни слова, иначе она никогда не простит мне!

Ивлин. Письмо… деньги! Как звали особу, которой сна их послала? Не Стентон ли?

Сэр Джон. Право, я не помню.

Ивлин (вынимая письмо). Это не ее рука!

Сэр Джон. Нет, я еще тогда заметил чужой почерк, но я заставил ее открыть мне правду: она просто не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этом, и поручила кому-то переписать письмо. Могу я взглянуть на него? Да, кажется, то самое. Но я не думал говорить вам, кому она посылала деньги. Я ей это обещал. Но как же она узнала адрес миссис Стентон? Вы мне его не давали.

Ивлин. Я дал его ей, сэр Джон!

Клара (в глубине сцены). Да, я поеду в оперу, если поедет леди Френклин. Леди Френклин, дорогая, поедемте! Значит, в субботу, сэр Фредерик…

Блаунт уходит.

Ивлин. Сэр Джон, для такого человека, как я, это простое проявление щедрости, не выставляемой напоказ, — выше всего на свете! Доброе сердце… чувствительный нрав… милосердие, избегающее яркого света… скромность, краснеющая от своего превосходства… стремление к чему-то более возвышенному, чем Маммон… — таковы подлинные совершенства, придающие красоте вечную молодость! Их я и искал в той, которая станет моей спутницей жизни. Но я нашел их… увы! не там, где хотелось бы! Мисс Веси… я буду с вами откровенен… я скажу вам прямо…

Клара подходит ближе, он говорит громче, глядя на неё в упор.

Я любил другую — глубоко, преданно, горько, тщетно! Я не могу предложить вам, как предложил ей, первую любовь, первый трепет сердца, первую его весну! Но если уважение… благодарность… твердое решение подавить все воспоминания, которые могут затмить ваш образ, если всего этого будет достаточно, чтобы побудить вас принять мою руку и мое состояние, я всю жизнь буду стараться оправдать ваше доверие!

Клара стоит неподвижно, стиснув руки, затем медленно садится.

Сэр Джон. Счастливейший день моей жизни!

Клара откидывается на спинку кресла.

Ивлин (бросается к Кларе, в сторону). Она бледна, ей дурно! Что я наделал! Боже мой, Клара!

Клара (встает, улыбаясь). Будьте счастливы, кузен… будьте счастливы! От всего сердца желаю вам, Альфред Ивлин, — будьте счастливы!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Гостиная в доме сэра Джона Веси. Сэр Джон, Джорджина.

Сэр Джон. И он не просил тебя поскорее назначить день свадьбы?

Джорджина. Нет. А с тех пор как он сделал мне предложение, он бывает у нас так редко, и всегда такой мрачный… Ах, бедный сэр Фредерик во сто раз интереснее его.

Сэр Джон. Но Ивлин в тысячу раз богаче.

Джорджина. Сэр Фредерик так хорошо одевается!

Сэр Джон. У тебя будут великолепные брильянты. Но имей в виду: я заметил тебя вчера в парке с сэром Фредериком; чтобы этого больше не было! Когда молодая особа помолвлена с одним, неприлично ей кокетничать с другим! Такое поведение может помешать твоему замужеству. Это в высшей степени неприлично!

Джорджина. Не бойся, папа, он занят Кларой.

Сэр Джон. Кто? Ивлин?

Джорджина. Сэр Фредерик. О-о! Ненавижу таких проныр, как она!

Сэр Джон. Ивлин положит на твое имя весьма крупную сумму. Что бы ни случилось, ты будешь прекрасно обеспечена.

Джорджина. Папочка, дорогой, ты всегда выставляешь все в таком привлекательном виде! А вдруг он узнает, что письмо писала Клара?

Сэр Джон. Нет; и я постараюсь убрать ее поскорее из нашего дома. Но тем не менее меня кое-что тревожит. Ты сама знаешь, — как только Ивлин получил эти деньги, он стал жить в поистине королевской роскоши. В Лондоне у него не дом, а настоящий дворец, и он еще купил очень большое поместье. Ты посмотри, какую жизнь он ведет! Балы… банкеты… изящные искусства… домашние концерты… благотворительность… сколько это должно стоить!

Джорджина. Но если он может себе позволить…

Сэр Джон. О, пока речь шла только об этом, мне нечего было бояться. Но с тех пор как он сделал тебе предложение, он стал еще более расточительным. Говорят, он начал играть; и он не разлучается с капитаном Смусом. А на Смуса не хватит никакого состояния! Если Ивлин запутается, он может ничего не положить на твое имя. Надо торопиться со свадьбой!

Джорджина. О-о! Бедный Фредерик! Как ты думаешь, ему действительно нравится Клара?

Сэр Джон. Право же, не знаю… Надевай шляпку и поедем к Сторру и Мортимеру выбирать брильянты.

Джорджина. Брильянты… Да, мне полезно прогуляться. Значит, ты спровадишь Клару? Она такая хитрая…

Сэр Джон. Не бойся. Пришли-ка ее сюда.

Джорджина уходит.

Да, со свадьбой надо торопиться. У Джорджины не хватает ума, чтобы подчинить себе Ивлина до замужества, ну, а потом женщинам уже нетрудно забрать нас в руки… Благодаря этому браку я стану важной персоной. Ивлин, видимо, отдаст мне десять тысяч Джорджины. Боюсь только, как бы он не пристрастился к картам! Ведь я люблю его, как собственного сына… и считаю его деньги тоже как бы своими собственными!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Клара и сэр Джон.

Сэр Джон. Клара, дорогая моя…

Клара. Сэр…

Сэр Джон. Дитя мое, то, что я скажу, может показаться немного резким и недобрым, но вы знаете мою прямоту… Словом, ближе к делу: я знаю, дорогая, о вашей привязанности к мистеру Ивлину…

Клара. Сэр Джон! Моей привязанности?

Сэр Джон. Это заметили все. Леди Кайнд говорит, что вы таете на глазах… Бедняжка, мне жаль вас, очень жаль. И потом письмо, которое вы написали его нянюшке, ведь это каким-то образом перестало быть тайной, а свет так недоброжелателен. Не знаю, правильно ли я поступил; но после того как мистер Ивлин сделал предложение Джорджи… разумеется, не раньше… мне показалось, что вам, благопристойной молодой девице, должно быть очень неприятно, если вас будут подозревать в определенных намерениях относительно человека, который не питает к вам никаких чувств… И я предпочел намекнуть, что письмо написала Джорджи…

Клара. Не знаю, сэр, какое вы имели право…

Сэр Джон. Совершенно справедливо, дорогая моя… я все думаю, а может быть, мне надо сказать мистеру Ивлину, что письмо писали вы… как вы находите?

Клара. Нет, сэр, не говорите… прошу вас… я… я… (Зарыдала.)

Сэр Джон. Клара, милочка, не надо плакать; я никогда не затеял бы подобного разговора, если б меня не беспокоила моя девочка. Джорджина так страдает от всех этих толков о вашей привязанности…

Клара. Всех этих толков! Боже мой, какое мученье!

Сэр Джон. Они гнетут ее… даже портят ее характер. Видите ли, хотя свадьба состоится в очень скором времени, мистер Ивлин бывает у нас реже, чем следовало бы. Короче говоря, я боюсь, как бы все эти маленькие приступы ревности, эти подозрения не омрачили их будущий союз! Ведь я отец… простите меня!

Клара. Омрачили их союз! Нет, нет! Чего вы хотите от меня, сэр Джон?

Сэр Джон. Вы теперь ни от кого не зависите. Леди Френклин как будто решила остаться в городе. Не станет же она забирать свою долю семейного достояния из-за нелепой склонности к мистеру Грейвсу? Он все время мурлыкает и стонет возле нее, словно мартовский кот. Как вы думаете, а?

Клара. Сэр… вы говорили обо мне… о моей несчастной особе…

Сэр Джон. Плутовка! Ну конечно! конечно! Э-э, я хотел сказать вот что: леди Френклин непременно хочет остаться здесь, вы же сами себе госпожа. Миссис Карлтон, тетушка моей покойной жены, ненадолго уезжает путешествовать; она будет в восторге, если вы согласитесь сопровождать ее.

Клара. Вы угадали мое желание, сэр Джон. (В сторону.) Наконец-то я смогу избегнуть страданий и унижения! (Вслух.) Когда она едет?

Сэр Джон. Через пять дней, в понедельник. Вы прощаете меня?

Клара. Я благодарю вас, сэр.

Сэр Джон (пододвигая кресло к столу). Так напишите ей сами несколько слов, и все будет улажено.

Входит слуга.

Слуга. Экипаж подан, сэр Джон; мисс Веси готова.

Сэр Джон. Подождите. Быть может, сказать Ивлину, что письмо написали вы?

Клара. Нет, сэр, умоляю вас.

Сэр Джон. Но если это откроется, Джорджи окажется в неловком положении…

Клара. Это никогда не откроется.

Сэр Джон. Ну что ж, как вам будет угодно. Я понимаю, для такой гордой и чувствительной девушки… это очень тяжело… Джеймс, если придет мистер Сирьос, священник, скажите ему, что я поехал на большое собрание в Эксетер-Холл; если заедет лорд Спрюс, скажите, что я, кажется, поехал на репетицию "Золушки". Да, если явится Макфинч — этот докучливый кредитор ходит ко мне через день! — скажите ему, что я спешно уехал на торги, хочу приобрести поместье Балстрод. А визитную карточку герцога Лофти бросьте этак небрежно на стол в холле. Да, Джеймс, перед обедом ко мне должны прийти два джентльмена — мистер Скваб, радикал, и мистер Куолм из мерилбонской ассоциации консерваторов. Проведите Скваба в кабинет и дайте ему газету "Уикли тру сан", только не ошибитесь, а Куолма — в заднюю гостиную и дайте ему "Таймс" и "Морнинг пост"! Приходится извора-чиваться, ничего не поделаешь, таков наш свет! Обман… сплошной обман, клянусь! (Уходит.)

Клара (складывая письмо). Итак… решено! Еще несколько дней, и мы расстанемся навсегда! Еще немного, и другая будет носить его имя — его жена! О, счастливица… Она по праву сможет сказать ему: "я твоя!" — даже если это услышит весь мир. И я омрачаю их счастье, я — облако на их солнечном небосклоне! Но если она любит тебя, Альфред, если она знает тебя, если она тебя ценит… и если она сможет прощать тебе обиды, как я… Тогда я буду издали благословлять ее имя и поминать его в своих молитвах за тебя.

Ивлин (за сценой). Мисс Веси только что уехала? В таком случае я оставлю ей записку.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Ивлин и Клара.

Ивлин (в сторону). Клара! (Вслух.) Я не помешал вам, мисс Дуглас?

Клара (направляясь к двери). Нет, я закончила свои дела.

Ивлин. Я вижу, что мое присутствие вам неприятно, — вот почему я так редко бываю здесь. Но я могу вас обрадовать, сударыня: я только назначу сегодня день свадьбы, а затем уеду к себе в поместье, пока… пока… Словом, сегодня мое посещение обратит вас в бегство в последний раз.

Клара (в сторону). В последний раз! И больше мы никогда не увидимся… Но расстаться вот так — с насмешкой, со злобой… нет, не могу! (Подходит к Ивлину.) Да, Альфред, мы в самом деле видимся, должно быть, в последний раз. Я уезжаю из Англии.

Ивлин. Уезжаете?

Клара. Но прежде разрешите мне поблагодарить вас за вашу доброту ко мне в прошлом, — одинокому человеку это не так легко забыть.

Ивлин (автоматически). Уезжаете из Англии!

Клара. Я давно этого хотела… но довольно обо мне! Ивлин, теперь, Когда вы обручены с другой, теперь, не возвращаясь к прошлому, не боясь взаимного непонимания и ошибок, мы можем, хотя бы, остаться друзьями, какими были когда-то. И мне хотелось бы сказать вам несколько слов, которые может позволить себе только друг… сестра…

Ивлин (взволнованно). Мисс Дуглас… Клара… Если я что-либо могу сделать… Ведь сотни чужих людей, попрошаек, говорят мне: "В вашей власти раскрыть или закрыть эту руку, — недостойную руку, уверяю вас, — и горе нищего обратится в радость или перейдет в отчаяние!" Если моя жизнь, кровь моего сердца могут вам помочь… как помогает другим мое золото, — скажите только слово! И прошлое, о котором вы говорите, да, это тягостное прошлое будет зачеркнуто и забыто.

Клара (протягивая руку). Значит, мы друзья! Вы снова мой кузен, мой брат!

Ивлин (выпустил ее руку). Брат! Продолжайте.

Клара. Да, я буду говорить, как слабая, неопытная, невежественная, ничем не выдающаяся сестра могла бы говорить со своим братом, по-мужски честолюбиво мечтая о его будущих успехах. О Ивлин, когда вы унаследовали эти огромные деньги, мне нравилось мечтать о том, как вы распорядитесь своим богатством. Вы добры, умны, талантливы; я знаю, какой пылкий дух кроется за вашим холодным сарказмом, сарказмом человека, столь долго терпевшего неудачи! Я видела, что перед вами открывается, наконец, благородный и светлый путь, и часто думала: пройдут годы, и там, в далеких краях, где я буду очень скоро, я услышу, как ваше имя отождествляют не с теми поступками, на которые богатство толкает низких людей, нет, но с теми деяниями и целями, для достижения которых богатство служит у возвышенных людей только орудием… И я думала также, что смогу сказать себе, проливая гордые и сладостные слезы: "Этот человек когда-то любил меня!"

Ивлин. Довольно, Клара! Довольно, прошу вас!

Клара. Но так ли это получилось? Остались ли вы верны себе? Пышность, тщеславие, роскошь, причуды, безумства — все это может принести известность другим, но оно противоречит всем стремлениям, всем свойствам души Альфреда Ивлина! О, простите меня! Я слишком смела, я причиняю вам боль, оскорбляю вас. Ах, я не решилась бы это сказать, если бы мне не казалось порой, что…

Ивлин. Что в моих безумствах, в моем легкомысленном отношении к судьбе, которая вознесла меня так высоко, виноваты вы? Вот что вы думали, и были правы. В молодости я изведал всю горечь нужды, и, может быть, мне просто хотелось, страстно хотелось вкусить этой ослепительной, сверкающей жизни, которая была видна мне вся, но на которую я смотрел издали, с самой низкой ступеньки и при этом с возмущением. Однако мне хватило месяца, даже недели, для этого опыта. Опыт! Как быстро мы узнаем, сколь холодны сердца, сколь низки человеческие души, будь то у аристократа в его залитом солнцем дворце или у нищего на паперти, чьи лохмотья заливает дождь! Между двумя полюсами общества разница лишь в одном: наверху порок, улыбаясь, предается разгулу, внизу злодеяние, хмурясь, умирает с голоду. Но вы, вы же отвергли меня потому, что я был беден. Можете меня презирать, если хотите, можете считать мою месть недостойной, но я хотел показать вам ту роскошь, тот мишурный блеск, то великолепие, которое, как мне казалось, вы так высоко ценили, показать, сколь привлекательно для вас, женщин, подобное положение в обществе, — ведь вы могли бы разделить его со мной, если б любили меня! Но мне не помогло ничто — ни моя бедность, ни мое богатство! Вы не любили меня ни тогда, ни теперь, и моя судьба решена.

Клара. Счастливая судьба, Ивлин. Ведь вы любите!

Ивлин. И наконец-то любят меня! (После паузы, резко обернувшись к ней.) Вы сомневаетесь?

Клара. Нет, нет, я твердо верю в это! (В сторону.) Неужели она способна не любить его!

Ивлин. Может быть, Джорджина тщеславна… и легкомысленна… и…

Клара. Нет, нет, не думайте! Как только вы оградите ее от корыстолюбивых советов отца, вы сумеете перевоспитать ее и поднять до себя. Она еще очень молода… хороша, весела, жизнерадостна… остальное вы придадите ей сами, если будете верить в себя. А теперь, когда между нами не осталось ничего враждебного, даже сожалений, даже… (улыбаясь) мщения, вы оправдаете свою благородную натуру. И… прощайте, кузен!

Ивлин. Нет, подождите… вас интересует моя судьба! Быть может, я обманулся? О, почему, почему вы оттолкнули сердце, принесшее все к вашим ногам? Быть может, вы еще могли бы… могли… Но я с ума сошел… не знаю, что говорю… ведь я связан словом с другой… мы дали обет… Уезжайте, Клара, так будет лучше. Но о ком-то, возможно, вы все же станете скучать больше, чем обо мне, — о ком-то, к чьим безумствам вы были более снисходительны, о ком-то, кого вы хотели бы назвать нежнее, чем братом!

Клара (в сторону). Может быть, ему от этого будет легче…Ну что же, верьте в это… и расстанемся друзьями!

Ивлин. Друзьями! И это все! Так оно бывает в жизни: ее взгляд отгонял любые горести, от одного прикосновения ее руки трепетало сердце, своей неземной красотой она освещала, подобно лунному свету, все самое низменное, — но пройдет немного времени — год, месяц, день, — все это исчезнет… и мы будем вспоминать с усмешкой наши праздные мечты! Все сладостное очарование, постигнутое лишь однажды, никогда не вернется вновь! И тот, кто первый все забыл, кто навсегда лишил вашу жизнь солнечного света, приходит к вам и говорит небрежно: "Расстанемся друзьями!" Уезжайте, Клара, уезжайте… и будьте счастливы, если можете!

Клара (плача). Как он жесток! Как он жесток до последней минуты… Да простит вас бог, Альфред! (Уходит.)

Ивлин. Глупец! Что она говорила? Как она смотрела на меня? Неужели она меня любит? Она защищает свою соперницу… когда я обвинял ее в привязанности к другому, она этого не отрицала… и все же какой-то внутренний голос твердит мне, что я опрометчиво отдал себя во власть болезненной ревности. Но выбор сделан, и я должен принять все его последствия…

Входят слуга и Грейвс.

Слуга (Грейвсу). Леди Френклин заканчивает свой туалет, сэр.

Грейвс. Я подожду.

Слуга уходит.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Грейвс и Ивлин.

Грейвс. Она была бы достойна Дружбы с моей навеки утраченной Марией! Она так внимательна ко мне — она пригласила меня не для того, чтобы утешать, — это невозможно! — но для того, чтобы наслаждаться скорбью вместе со мной! Да, то будет печальная картина… (Увидел Ивлина.) Вы, Ивлин? Мне только что сказали, что место депутата от Грогджинхоля наконец освободилось. Почему бы вам не выставить свою кандидатуру? Владея таким имением, вы можете пройти даже без обсуждения вашей кандидатуры.

Ивлин. Я презираю эту борьбу за пустяки, эту вечную тяжбу между Властями и Человеком, — и вы хотите, чтобы я стал одним из крикливых спорщиков? Никогда!

Грейвс. Вы правы, простите меня.

Ивлин (в сторону). И тем не менее Клара говорила о моем честолюбии. Когда я сумею отличиться, она пожалеет, что отвергла меня. (Вслух.) Но все же, Грейвс, как бы ни было испорчено человечество, наш долг попытаться хотя бы немного исправить его. Каждый англичанин обязан чем-то своей родине.

Грейвс. Безусловно! (Считает по пальцам.) Восточными ветрами, туманами, ревматизмом, легочными заболеваниями и налогами…

Ивлин нервно ходит взад и вперед.

Вы чем-то взволнованы? Поссорились со своей нареченной? Погодите, пройдет месяц после женитьбы, и вы уже не будете знать, куда деваться!

Ивлин. Как вы умеете ободрить человека…

Грейвс. А стоите ли вы того, чтобы вас ободряли? В одно прекрасное утро вы говорите мне, будто любите Клару или, по меньшей мере, ненавидите ее, что, собственно, одно и то же, — бедная Мария часто говорила, что ненавидит меня! — и в тот же вечер делаете предложение Джорджине!

Ивлин. Клара быстро утешится — с помощью сэра Фредерика.

Грейвс. Он слишком молод.

Ивлин. Хорош собой!

Грейвс. Самодовольный фат!

Ивлин. И потому неотразим.

Грейвс. Тем не менее Клара была настолько бестактна, что отказала ему. Мне говорила об этом леди Френклин, которой он поверял свои горести, поправляя галстук.

Ивлин. Грейвс, дорогой мой, это правда?

Грейвс. Но что с того? Вы должны жениться на Джорджине; она, по словам леди Френклин, искренне привязана… к вашему богатству. Идите, Ивлин, надевайте себе петлю на шею; они вас ловко провели.

Ивлин. Они? Чушь! Если кто и провел меня, так это я сам! Не странно ли, что, когда дело касается разума — арифметики и логики жизни, — мы благоразумны, проницательны, осторожны; но затроньте наши сердца, пробудите наши страсти, лишите нас на мгновенье надежной брони— корыстолюбивой расчетливости, и любой философ окажется глупее дурака! Меня провели — если б только я был в этом уверен!

Грейвс. Ну, конечно! Вы пробовали заполучить Клару, когда были бедны; вы правильно сделали, что попробовали заполучить Джорджину, когда стали богаты!

Ивлин. Совершенно верно! Продолжайте.

Грейвс. У вас будет превосходный тесть. Когда сэр Джон говорит о ваших доходах, у него буквально навертываются слезы на глаза!

Ивлин. Сэр Джон? Возможно! Но Джорджина?

Грейвс. Разыгрывает вечером любовь к вам, поупражнявшись в этом утром с сэром Фредериком!

Ивлин. Будьте же серьезны, наконец, прошу вас! Что вы хотите этим сказать?

Грейвс. Что, идя сюда, я часто встречаю ее в парке с сэром Фредериком.

Ивлин. Это правда?

Грейвс. Ну и что? Человек рожден, чтобы быть обманутым. Но вы, кажется, очень нервничаете… у вас дрожат руки — это все от игры. В клубах говорят, что вы играете при очень крупных ставках.

Ивлин. Ха-ха-ха! Говорят? Проиграть или выиграть несколько сотен — дешевый дурман… все, что угодно, лишь бы забыться… Бедняк пьет, богач играет… а причина одна и та же! Однако вы правы, это средство слишком низко, больше я играть не буду.

Грейвс. Очень приятно — ведь ваш дружок, капитан Смус, разорил половину наших юных наследников. Играть с ним — все равно что объявить себя банкротом. Даже сэр Джон обеспокоен. Я только что встретил его на Пэл-Мэл; он остановил меня и умолял поговорить с вами. Да, я совсем забыл — ваши банкиры Флаш, Бриск, Кредит и К^0?

Ивлин. Ах, сэр Джон обеспокоен? (В сторону.) И этот плут и шарлатан одурачил меня? Но я могу расправиться с ним его же собственным оружием!..Хм! Действительно ли Флаш мой банкир? Почему вы спрашиваете?

Грейвс. Потому что сэру Джону сказали сейчас, что их дела очень плохи; он умоляет вас забрать оттуда все, что вы туда вложили.

Ивлин. Хорошо, я этим займусь. Так сэр Джон обеспокоен моей игрой?

Грейвс. Ужасно! Он даже сказал мне, что пойдет сегодня вечером в клуб понаблюдать за вами.

Ивлин. Понаблюдать за мной! Отлично! Я буду там.

Грейвс. Но вы обещаете больше не играть?

Ивлин. Обещаю… играть. Я не могу отказаться от игры.

Грейвс. Но, черт вас побери! Страдайте, пожалуйста, разбивайте себе сердце, это все чепуха! Но берегите же карман!

Ивлин. Я пойду туда… будут играть с капитаном Смусом, проиграю сколько захочу — тысячи, миллионы, миллиарды… и если сэр Джон посмеет шпионить за моим проигрышем, как бы он сам не проиграл на этом деле! (Собрался уйти, но вернулся.) До чего же я рассеянный! О каком это банке вы говорили? Флаш, Бриск и Кредит? Вот неудача! И сегодня уже поздно забирать деньги. Скажите сэру Джону, что я ему весьма признателен и что он найдет меня в клубе в любое время до рассвета, за картами с моим другом Смусом! (Уходит.)

Грейвс. Он сошел с ума! Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Собаки в страхе ждут летнюю жару, а человек в страхе ждет медового месяца!

Входит слуга.

Слуга. Леди Френклин просит вас, сэр, пройти к ней в будуар.

Грейвс. В будуар? Хорошо, я сейчас приду.

Слуга уходит.

Как бьется сердце! Вероятно, от горя… Бедная Мария! (Ищет в карманах носовой платок.) Ну, конечно, белого нет. Не везет, как всегда. Пошел навестить даму, чтобы побеседовать о дорогой усопшей, и не взял ничего, кроме этой дурацкой, пестрой, блестящей, желто-красно-синей отвратительной индийской тряпки; просто неприлично неутешному вдовцу пользоваться таким платком! Ах, эта Фортуна, вечно она терзает чувствительные сердца! В будуар… ха-ха-ха! В будуар! (Уходит.)

СЦЕНА ПЯТАЯ

Будуар в том же доме. Леди Френклин.

Леди Френклин. Мне так жаль этого несчастного, который твердо решил испортить себе жизнь, что я не менее твердо решила сделать его счастливым. Если только мой план удастся, он будет смеяться, будет петь, будет… Тсс! Он идет.

Входит Грейвс.

Грейвс (вздыхает). Ах, леди Френклин!

Леди Френклин (вздыхает). Ах, мистер Грейвс!

Они усаживаются.

Леди Френклин. Простите, что я заставила вас так долго ждать. Какая сегодня прелестная погода!

Грейвс. Дует восточный ветер, сударыня, но вам все кажется прекрасным — вы всегда в хорошем расположении духа! Бедная Мария, она тоже была так весела…

Леди Френклин. Да, она была весела! Столько жизни и такой характер!

Грейвс. Характер? О да… его ничто не могло сломить. Она всегда умудрялась настоять на своем. О, другой такой женщины я не встречал!

Леди Френклин. И когда она была оживлена, она была так хороша! Глаза ее так и сверкали!

Грейвс. Не правда ли? Ах-ах-ха-ха-ха! А помните ее милую манеру топать ножкой — эдакой крошечной ножкой, — я снова вижу перед собой Марию! Ах, эта беседа так меня утешает!

Леди Френклин. А как она хорошо играла в ваших любительских спектаклях!

Грейвс. Помните ее в роли миссис Окли в "Ревнивой супруге"? Ха-ха! Как у нее это получалось! Ха-ха-ха!

Леди Френклин. Ха-ха-ха! Да, да — в самом первом явлении, когда она выходила и говорила: "Ваша жестокость, ваша грубость убьют меня!"

Грейвс. Нет, нет, не так! Более энергично! "Ваша жестокость, ваша грубость убьют меня!" Ха-ха-ха! Уж я-то знаю, как она это говорила, она проверяла эту фразу на мне по два раза в день! Моя бедная крошка! (Утирает слезы.)

Леди Френклин. А как она пела! Как сочиняла музыку! Напомните мне эту французскую песенку, которую она так любила…

Грейвс. Ха-ха-ха! Веселая песенка, правда? Сейчас… сейчас… позвольте…

Леди Френклин (напевает). Тра-ля-тра-ля-ля-ля-ля! Нет, не так.

Грейвс (напевает). Тра-ля-ля-тра-ля-ля-трам-там-там!

Оба. Тра-ля-ля-тра-ля-ля-трам-там-там! Ха-ха-ха!

Грейвс (откинулся на спинку кресла). Ах, какие воспоминания пробуждает во мне эта песенка! Они слишком тяжелы!

Леди Френклин. Разумеется, тяжелы, но все мы смертны… (Вздыхает.) А помните, как она танцевала у вас на рождество шотландскую джигу с капитаном Макнаутеном?

Грейвс. Ха-ха-ха! Ну, разумеется! Разумеется.

Леди Френклин. Вы помните это па? Что-то в этом роде, не так ли? (Танцует.)

Грейвс. Нет, нет, не так, совсем не так! Встаньте здесь. А теперь… (Напевает мотив.) Ля-ля-ля! Ля-ля-ля.

Танцуют.

Превосходно! Очаровательно!

Леди Френклин (в сторону). Ну, теперь я добилась…

Входят сэр Джон, Блаунт и Джорджина. Все застывают в изумлении. Леди Френклин продолжает танцевать.

Грейвс. Обворожительно! Восхитительно! Я словно вижу перед собой Марию! Так… так… дайте вашу ручку… О, черт! Не везет, как всегда! (Остановился напротив сэра Джона.)

Леди Френклин убегает.

Сэр Джон. Однако, мистер Грейвс!

Джорджина. Бис! Бис! Браво! Браво!

Блаунт. Бис! Бис! Браво! Браво!

Грейвс. Вы ошибаетесь! Я… я… сэр Джон… Видите ли… леди Френклин… то есть я… Моя бедная Мария! Ты по крайней мере избавлена от подобных превратностей судьбы!

Джорджина. Продолжайте, пожалуйста!

Блаунт. Мы не будем вам мешать!

Грейвс. Мешать мне! Должен сказать вам, что это грубо… это недостойно… устраивать себе зрелище из переживаний несчастного страдальца, который ищет утешения у сочувствующего ему друга… Но такова природа человека!

Джорджина. Мистер Грейвс! (Идет за ним.)

Грейвс. Бессердечная!

Блаунт. Д’огой мисте’ Г’ейвс! (Идет за ним.)

Грейвс. Легкомысленное существо!

Сэр Джон. Оставайтесь обедать! (Идет за ним.)

Грейвс. Бесчувственный человек.

Все. Ха-ха-ха!

Грейвс. Чудовища! Прощайте! (Уходит.)

Все следуют за ним.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Клуб; вечер, яркие огни. Маленькие преддиванные столики с книгами, газетами, кофейными и чайными приборами. Несколько членов клуба собралось у камина; один сидит, закинув ноги на спинку стула; другой — закинув ноги на стол; третий — закинув ноги на полку камина. На переднем плане слева Старый член клуба, сидя у маленького круглого столика, читает газету. Справа — карточный столик, за которым сидит капитан Дадли Смус, потягивая лимонад. В глубине сцены еще один карточный стол.

Глоссмор и Стаут.

Глоссмор. Вы редко бываете в клубе, Стаут.

Стаут. Да; время — деньги. Час, проведенный в клубе, — это капитал без процентов!

Старый член клуба (читая газету). Официант! Табакерку!

Официант приносит ему табакерку.

Глоссмор. Так, значит, Ивлин пристрастился к игре? Я вижу, что губитель Смус, "мрачно притихнув, ждет вечерней добычи". Да, работа, надо полагать, предстоит серьезная — Смус пьет лимонад. Хочет сохранить ясную голову — хитрая собака!

Входит Ивлин; по пути пожимает многим руки.

Ивлин. Здравствуйте, Глоссмор! Хэлло, Стаут, вы ведь не играете? Политическая экономия никогда не играет в карты, да? У нее никогда нет времени на что-нибудь более легкомысленное, чем Ренты и Доходы, Оплата и Труд, Высокие Цены и Низкие Цены, Законы о хлебе, Законы о бедных, Десятинные подати, Денежное обращение и другие калеки! Нормы, Загадки, Налоги, Шарады и прочая тоска! Вот кто сыграет со мной — Смус! Послушайте, Смус! Партию в пикет? Вы должны дать мне возможность отыграться!

Члены клуба многозначительно подталкивают друг друга; Стаут отходит в сторону с табакеркой. Старый член клуба свирепо смотрит на него.

Смус. Альфред, дорогой мой, с превеликим удовольствием!

Усаживаются за стол.

Старый член клуба. Официант! Табакерку!

Официант берет ее у Стаута и подает Старому члену клуба. Входит Блаунт.

Блаунт. Так, так! Ивлин опять за столом, — а, Глос-смо’?

Глоссмор. Да, Смус прилип к нему как пластырь. Он не дурак, этот Смус.

Блаунт. Сыг’аем одну па’тию?

Глоссмор. С кем?

Блаунт. Флат и Г’ин.

Глоссмор. Плохие игроки…

Блаунт. Я взял себе за п авило — иг’ать с плохими иг’оками; пять п’оцентов в твою пользу! Ненавижу аза’тную игу! Но сыг’ать спокойно одну па тию, особенно когда ты лучший иг’ок из четве’ых, — от этого в’еда не будет!

Глоссмор. Умница Блаунт!

Блаунт берет табакерку и отходит с ней в сторону. Старый член клуба свирепо смотрит на него.

Блаунт, Глоссмор, Флат и Грин усаживаются за карточный столик в глубине сцены.

Смус. Тысячу извинений, мой дорогой Альфред… Девяносто… репик… десять карт… игра!

Ивлин (передает ему ассигнацию). Игра! Но прежде чем продолжим, — один вопрос. Сегодня четверг — сколько вы рассчитывали выиграть у меня до будущего четверга?

Смус. Се cher Alfred[17]! Такой шутник!

Ивлин (записывая в книжечке). Сорок игр в вечер — пять вечеров, минус воскресенье; наши обычные ставки; кажется, я правильно подсчитал?

Смус (взглянув на запись). Правильно, — если я выиграю все, что почти невозможно!

Ивлин. Это будет возможно, и даже вдвое больше, при одном условии. Вы умеете хранить тайны?

Смус. Уж я-то умею молчать, дорогой Альфред! Я ни от кого не получал наследства, никогда не тратил меньше четырех тысяч в год… и ни одна душа не знает, как это мне удавалось!

Ивлин. Тогда слушайте… два слова.

Они шепчутся.

Старый член клуба. Официант! Табакерку!

Официант берет табакерку у Блаунта и т. д.

Входит сэр Джон.

Ивлин. Вы поняли меня?

Смус. Абсолютно! Я весь к вашим услугам.

Ивлин (снимает карты). Вам сдавать.

Они продолжают играть.

Сэр Джон (стонет). Вот он, мой драгоценный зятек, то есть будущий зятек! Тратит мои будущие доходы и дает себя одурачивать! (Берет табакерку.)

Старый член клуба свирепо смотрит на него.

Блаунт. Я кончил. С вас двадцать пять фунтов на последнюю взятку, Флат. Неду’но, а? (Подсчитывает выигрыш.) Вы не иг’аете, сэ’ Джон?

Сэр Джон. Играю? О нет! Черт бы его побрал — опять он в проигрыше!

Ивлин. Проклятые карты! Удвоим ставку!

Смус. Как вам будет угодно. Я согласен.

Сэр Джон. Вот именно! Он согласен!

Старый член клуба. Официант! Табакерку!

Официант берет её у сэра Джона и т. д.

Блаунт. Я выиг’ал восемь ’аз на свою масть и взял все ставки — я никогда не п’оиг ываю, потому что никогда не иг’аю с компанией губителя Смуса. (Берет табакерку.)

Старый член клуба свирепо смотрит на него.

Сэр Джон (заглядывает в карты Смуса; проявляет признаки беспокойства). Боже, сжалься над нами! У Смуса семь в его масти! Какие у вас ставки?

Ивлин. Не отвлекайте нас… Я сношу только четыре. — Ставки, сэр Джон? Колоссальные! Надо же, чтобы так не везло! Ни одной карты к моей масти! Отойдите, пожалуйста, сэр Джон, прошу вас… я начинаю злиться!

Старый член клуба. Официант! Табакерку!

Официант приносит табакерку.

Блаунт. Ставлю сотню фунтов на следующую иг’у, Ивлин.

Сэр Джон. Нечего, нечего! Не мешайте ему! Все рыбы сплываются к приманке. И акулы, и колюшки — все пощипывают моего зятя.

Ивлин. Сотню фунтов, Блаунт? Самый безупречный джентльмен не побрезгует случайно найденной гинеей. Утроим ставки, Смус!

Сэр Джон. Меня словно посадили на раскаленные уголья! (Хватает табакерку.) Спокойнее, Ивлин! Будьте осторожны, мой мальчик! Спокойнее… Спокойнее!

Ивлин. Что? Что? У вас четыре дамы! Квинт от короля! Проклятые карты! Дайте новую колоду! (Бросает старую колоду назад, через плечо, на сэра Джона.)

Старый член клуба. Официант! Табакерку!

Несколько членов клуба собираются вокруг играющих.

Первый член клуба. Я еще ни разу не видел чтобы Ивлин вышел из себя! Он, наверно, в громадном проигрыше.

Второй член клуба. Да, очень интересно!

Сэр Джон. Интересно! Несчастный!

Первый член клуба. Бедняга, через месяц он разорится.

Сэр Джон. Я весь в холодном поту.

Второй член клуба. Смус — воплощенный дьявол!

Сэр Джон. Дьявол — ребенок перед ним!

Глосемор (похлопывая сэра Джона по спине). Какой умница, этот Смус, а, сэр Джон? (Берет табакерку.)

Старый член клуба свирепо смотрит на него.

Ставлю сотню фунтов на эту игру, Ивлин.

Ивлин (вполоборота). Вы? Да здравствует Конституция! Пусть будет сотня!

Старый член клуба. Официант! Табакерку!

Стаут. Кажется, я рискну двумя сотнями, Ивлин!

Ивлин (обернулся ко всем). Ха-ха-ха! Наконец-то Просвещение и Конституция сошлись во взглядах. О Стаут! Как приятно поставить на счастливое число — самое счастливое число — главное число! По рукам, Стаут! Двести фунтов! Ха-ха-ха! Сдавайте, Смус. Браво, политическая экономия! Ха-ха-ха!

Сэр Джон. Что за истерика? Он заговаривается! И не стыдно вам? Его собственная родня — все в заговоре, настоящая банда разбойников!

Члены клуба возмущены.

Стаут (членам клуба). Шш! Он собирается жениться на дочери сэра Джона.

Первый член клуба. Как? На дочери скупердяги Джека? О-о!

Все. О-о!

Старый член клуба. Официант! Табакерку!

Ивлин (встает; очень взволнован). Довольно, довольно… я кончил… достаточно! Глоссмор, Стаут, Блаунт, я расплачусь с вами завтра. Я… я… будь я проклят, это подлинное разорение! (Хватает табакерку.)

Старый член клуба свирепо смотрит на него.

Сэр Джон. Разорение? Еще бы! Сколько он проиграл? Сколько он проиграл, Смус? Не очень много? А? а?

Все собираются вокруг Смуса.

Смус. Безделицу, дорогой Джон… Прошу извинить меня. Мы никогда не оглашаем своих выигрышей. (Блаунту.) Как поживаете, Фред? (Глоссмору.) Кстати, Чарльз, вы кажется, продаете свой дом на Гросвенор-сквер? За двенадцать тысяч, да?

Глоссмор. Совершенно верно, и всю обстановку по сходной цене. Примерно тысячи на три.

Смус (заглянув в свою записную книжку). Хм! Что ж, мы еще поговорим об этом.

Сэр Джон. Двенадцать и три — пятнадцать тысяч! Какой хладнокровный мерзавец! Пятнадцать тысяч, Смус?

Смус. Да, сам дом — это безделица, но содержание его…не знаю, хватит ли у меня на это денег, мой дорогой Джон!

Старый член клуба. Официант! Табакерку! (Повертел ее в руках, яростно.) Ничего не осталось! (Дает табакерку официанту, чтобы тот наполнил ее.)

Сэр Джон (обернулся). Ничего не осталось!

Ивлин (истерически смеясь). Ха-ха-ха! Ничего не осталось? Как бы не так! Слушайте, Смус! Здесь в клубе слишком шумно. Сэр Джон, вы вечно торчите под носом. Поедем ко мне, поедем! Шампанское и жаркое на вертеле! Попытка — не пытка. Счастье еще может перемениться, у нас впереди целая ночь, клянусь Юпитером!

Сэр Джон. Целая ночь??? Бога ради, Ивлин! Ивлин!! Опомнитесь! Подумайте о Джорджине, о ее чувствах! Подумайте о своей покойной матушке! Подумайте о еще не родившихся детях! Подумайте о…

Ивлин. Ни о чем я думать не буду! Наплевать! Вы и не знаете, сколько я проиграл; это все вы виноваты, вы то и дело отвлекали меня! Пшш! Прочь с дороги! Поехали, Смус! Ха-ха-ха! Целая ночь, мой милый, целая ночь!

Смус и Ивлин уходят.

Сэр Джон (уходя вслед за Ивлиным). Вы не должны играть, вы не смеете!.. Ивлин, дорогой мой!.. Он пьян! Он сошел с ума! Почему никто не посылает за полицией?

Все. Ха-ха-ха! Бедный скупердяга Джек!

Старый член клуба (впервые за все время встал; он окончательно рассвирепел). Официант! Табакерку!!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Та же прихожая в доме Ивлина, что в первой сцене второго действия. Тебурийт, Макфинч, Франц и другие поставщики.

Тебурийт (вполголоса). Говорят, мистер Ивлин стал играть. Сегодня прошел довольно странный слух… не знаю, что и думать! Нам, бедным торговцам, надо смотреть в оба, мистер Макфинч, и ковать железо, пока горячо!

Макфинч. Черт бы побрал эти ихорные дома! Стыд и срам, что джентльмены разоряются сами, кохда мы, честные торховцы, мохли бы помочь им в этом, да еще поддержать наше родное искусство и коммерцию!

Все одобрительно кивают.

Из комнат выходит Смус; в руках у него карандаш и записная книжка.

Смус (осматривается). Хм! Хм! Превосходные картины! (Пощупал портьеру.) Новомодный вельвет, хм! Прекрасная планировка комнат! Да, этот дом получше, чем у Глоссмора! О, мистер Тебурийт, обойщик. Вы обставляли эти комнаты? Все самое лучшее; а?

Тебурийт. Самое наилучшее! Мистер Ивлин не из тех людей, что скупятся на расходы.

Смус. Ваша правда. Вам уже, вероятно, заплатили, Тебурийт?

Тебурийт. О, нет, сэр. Богатым заказчикам я никогда не посылаю счетов. (В сторону.) Счета, что деревья: не прикасайся к ним, они и разрастутся!

Смус. Хм! Не уплатили? Хм!

Все поставщики жмутся друг к другу.

Макфинч. Не нравится мне его "хм"! Весьма подозрительно!

Тебурийт (торговцам). Это величайший картежник, капитан Смус — лучший игрок в Европе… обчистил герцога Силливеля. Очень ловкий человек!

Смус (ходит взад и вперед). Тридцать шесть на тридцать восемь футов… Хм! Пожалуй, там лучше бы сделать фонарь, больше света, — это очень сложно, Гебу-рийт?

Макфинч. Если мистер Ивлин хочет перестраивать дом, ему надо обратиться к моему друху, мистеру Макстакко!

Смус. Ивлин! Я говорил о себе. Мистер Макстакко? Хм!

Тебурийт. О себе? Вы купили этот дом, сэр?

Смус. Купил) Хм! Ха! Как сказать… Значит, вам еще не уплатили? Хм! И вам? И вам? И вам? Хм! Ха!

Тебурийт. Нет, сэр. Ну и что же? За мистера Ивлина нечего опасаться! Ха-ха!

Все (с беспокойством). Ха-ха! Ну и что же?

Макфинч. Ну и что же, сэр? Я человек бедный, у меня семья; прошу вас сюда, капитан! На вас в книхах есть маленький счетец; мы его, так и быть, перечеркнем, если вы скажете, что значат эти "хм!", "ха!".

Смус. Макфинч, дорогой мой, не вынуждайте меня испробовать на вас палку; я ни за что не позволю расстраивать мистера Ивлина. Бедняга! Ему ужас как не везет в карты. Значит, вам еще не платили? Не посылайте счетов, ни в коем случае, — поняли? Да, этот дом весьма неплох, переделки понадобятся незначительные. До свиданья. Хм! Ха! (Уходит, разглядывая все по пути.)

Тебурийт. Ясно как день! Отдал свой собственный дом на последнюю взятку!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Те же; из комнат торопливо выбегает взволнованный Шарп.

Шарп. Боже мой! Боже мой! Кто бы мог подумать! Эти карты — орудие самого дьявола. Джон! Томас! Харрис! (Звонит.)

Входят двое слуг.

Том! Отнеси это письмо сэру Джону Веси. Если его нет дома, разыщи его! Он даст тебе чек. Сходи в его банк и получи по чеку деньги, немедленно. Живо! Живо! Марш!

Тебурийт (хватая слугу за рукав). Что случилось? Что случилось? Что с мистером Ивлиным?

Слуга. Плохо, очень плохо! Всю ночь просидел с капитаном Смусом! (Убегает.)

Шарп (другому слуге). Да, Харрис! Ваш несчастный хозяин! О боже мой! Боже мой! Отнеси это письмо бельгийскому посланнику в Портленд-Плейс. Паспорт в Остенде! И держи наготове дорожную коляску!

Макфинч (хватая слугу за рукав). Паспорт! Слушай-ка, дружочек, зачем он собирается за тридевять земель?

Слуга. Не задерживайте меня! У него какая-то боль в груди… нужна перемена воздуха — поздние часы и капитан Смус! (Убегает.)

Шарп (расхаживая взад и вперед). А если банк лопнет? Если банк уже лопнул и он не сможет взять деньги… Он кругом должен Смусу!

Тебурийт. Банк? Какой банк?

Шарп. Банк Флаша! Флаша, зятя капитана Смуса! А что вы слыхали? Что?

Тебурийт. Народ валом валит, требуют обратно вклады.

Шарп. Мне надо идти! Ступайте! Ступайте! Вам не удастся сегодня повидать мистера Ивлина.

Тебурийт. Мой счет, сэр!

Макфинч. У меня куча ребят и маленький счетец!

Франц. Настоящий тшентльмен в первый ошередь тумай о портной, сэр.

Шарп. Зайдите еще раз, зайдите еще раз на рождество. Банк… карты… банк! О боже! (Уходит.)

Тебурийт. Банк!

Макфинч. Паспорт!

Франц. И от фрака фасона Ивлин увидят одну только спину! Donner und Hagel! [18] Нато остановил его! Нато насыпать ему соль на фалды!

Тебурийт (в сторону). Надо сбегать в Сити и узнать, что слышно с банком.

Макфинч (в сторону). Схожу-ка я к кузену-стряпчему. Терпение, нам остается только терпение, мистер Тебурийт!

Тебурийт. Да… Да… Один за всех, все за одного… на равных правах. Такой мой обычай, сэр!

Все. На равных правах!

Уходят.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Входят слуга, Глоссмор и Блаунт.

Слуга. Мистер Ивлин не совсем здоров, милорд, но я доложу ему! (Уходит.)

Глоссмор. Очень любопытно узнать о результате этой партии наедине.

Блаунт. О, он так ужасно богат, он даже может позволить себе остаться наедине с губителем Смусом!

Глоссмор. Бедный скупердяга Джек! И ведь Джорджина была, кажется, вашей нареченной?

Блаунт. Она действительно н’авилась мне, хотя я и сделал в отместку п’едложение ее кузине. Но человек бессилен пе’ед деньгами.

Входит Ивлин.

Если бы все было по-честному, вы бы узнали, кого п’едпочитает Джо’джина; но отец п’инес ее в же’тву! Она сама намекнула на это.

Ивлин. Итак, джентльмены, за мной есть должок, по сотне каждому из вас.

Оба. Не будем говорить об этом!

Ивлин (пряча записную книжку). Что ж, не будем говорить об этом. (Отводит Блаунта в сторону.) Ха-ха-ха! Вы не поверите, но мне бы не хотелось расплачиваться с вами сейчас: мои деньги под замком, и я должен ждать ренту из Грогджинхоля. Поэтому будем считать, что я вам должен не сто фунтов, а, предположим, пятьсот, хорошо? Вы можете дать мне чек на остальные четыреста. Но, смотрите, ни слова Глоссмору.

Блаунт. Глоссмо’у? Величайшему сплетнику во всем Лондоне? С удовольствием! С удовольствием! (В сторону.) Дать взаймы богачу — это никогда не может п’инести в еда; так или иначе, их получишь об’атно. Кстати, Ивлин, если вы хотите моего се’ого уп’яжного, можете получить его за двести фунтов; всего будет семьсот.

Ивлин (в сторону). Вот вам светские ростовщики — ваш друг не берет процентов, он продает вам лошадь. (Вслух.) По рукам, Блаунт.

Блаунт (пишет чек; задумчиво). Нет, мне здесь ничто не пов’едит; эта исто’ия с п’авой ногой обязательно кончится костным шпатом.

Ивлин (Глоссмору). Мне не совсем удобно отдавать вам сейчас эти сто фунтов; и мне надо набрать крупную сумму для Грогджинхольского поместья. Быть может, вы дадите мне взаймы еще пятьсот или шестьсот фунтов… на текущие расходы.

Глоссмор. Разумеется! Хопкинс умер; ваша заинтересованность в Сайфере…

Ивлин. Этого я в данный момент не могу обещать. Но, в знак моей дружбы и благодарности — весьма ничтожный знак, — я буду счастлив, если вы примете от меня в подарок прекрасного серого упряжного, которого я купил сегодня, — он стоит двести фунтов.

Глоссмор. Купил сегодня! Тогда я могу быть спокоен. Друг мой, вы всегда так по-княжески щедры!

Ивлин. Ерунда! Напишите просто чек; но, смотрите, ни слова Блаунту!

Глоссмор. Блаунту! Это же городской глашатай! (Идет к столу писать чек.)

Блаунт (дает Ивлину чек), ’энсом, Пэл-Мэл, Ист-Энд.

Ивлин. Благодарю вас. Так вы делали предложение мисс Дуглас?

Блаунт. Да, чет побей! Я готов был поклясться, что н’авлюсь ей; вы помните, нап’име’, как она вела себя в тот день, когда вы сделали п’едложение мисс Веси? А ведь Джо’джина…

Ивлин. Имеет лишь половину того, что есть у мисс Дуглас.

Блаунт. Вы забываете, сколько должен был накопить скупе’дяга Джек! П’ошу п’ощения…

Ивлин. Ничего, ничего; только ни слова сэру Джону, не то он еще вообразит, что я разорился!

Глоссмор (дает Ивлину чек). Рэнсом, Пэл-Мэл, Ист-Энд. Скажите, вы вчера проиграли или выиграли?

Ивлин. Проиграл! Выиграл! О! Забудем об этом, если вы мне друг. Я должен сейчас же послать в банк! (Разглядывает чеки.)

Глоссмор (в сторону). Как, он занял деньги и у Блаунта?

Блаунт (в сторону). Это чек ло’да Глоссмо’а.

Ивлин. Прошу меня извинить; мне надо одеваться; я не могу терять ни минуты. Не забудьте, что вы сегодня обедаете у меня, в семь часов. Вы встретитесь со Смусом. (Со слезами в голосе.) Быть может, я в последний раз буду приветствовать вас в этом доме! Но… что я говорю? О, это шутка! Шутка! До свиданья. До свиданья. (Уходит, сердечно пожав обоим руки.)

Блаунт. Глоссмо’!

Глоссмор. Блаунт!

Блаунт. Тут, кажется, что-то неладно!

Глоссмор. Совершенно с вами согласен.

Блаунт. Но я п’одал своего се’ого же’ебца.

Глоссмор. Серого жеребца? Вы? А сколько он стоит, говоря откровенно?

Блаунт. Поскольку он п’одан, я вам скажу — г’ош ему цена!

Глоссмор. Грош? Он подарил его мне!

Ивлин в дверях неслышно отдает слугам приказания.

Блаунт. Как это нек’асиво! Вы знаете, я начинаю не’вничать…

Глоссмор. Нервничать! Нам надо бежать — мы должны приостановить платежи по нашим чекам.

Ивлин закрывает дверь, слуга пробегает по сцене.

Блаунт. Хэлло, Джон! Куда это вы так спешите?

Джон (очень торопится). Прошу прощения, сэр Фредерик, — в Пэл-Мэл, к Рэнсому. (Убегает.)

Блаунт (торжественно). Глоссмо’, мы поте пели по-’ажение!

Глоссмор. Весь город узнает об этом, будьте спокойны!

Уходят.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Входят Ток и другие слуги.

Ток. Живей, живей поворачивайтесь! Время не терпит. Эта комната будет гардеробной. Миссис Крамп и все наши дамы будут здесь прислуживать женщинам до того, как те поднимутся в гостиную. Уберите конторку, да пошевеливайтесь! И дайте мне газету. (Усаживается с газетой.)

Слуги суетятся вокруг.

Странные слухи ходят о моём хозяине! А пучеглазый побежал за паспортом.

Входит Франц со свертком.

Франц. Мистер Ток, милейший мистер Ток, я принес вам маленький потарошек.

Ток. Джон, Чарльз, — брысь отсюда!

Слуги исчезают.

Нельзя развращать низшие классы.

Франц (вынул пару панталон; Ток рассматривает их). Ваш хозяин прошелига. Он хочет спешать — мы все, как это говорится, сел в галошу, мистер Ток! Прошу только пустить в дом мой доуг, мистер Клатш. Я сегодня же, как это говорится, налошу арест на все пошитки!

Ток. Панталоны я возьму, но вы забыли положить что-нибудь в карманы.

Франц. Ну, конешно, забил! (Даст ему деньги.)

Ток. Калитка во дворе останется незапертой. Только, пожалуйста, без шума! Не показывать коготки, как говорят французы.

Франц. Милейший мистер Ток, завтра я потлошу кое-што и в тругой карман. (Уходит.)

Ток. Мой хозяин меня не удовлетворяет.

Входит слуга.

Слуга. Мистер Ток, какие зажечь канделябры? Уже поздно.

Ток. Не мешай мне, теперь я разм-мышляю! Да, да, безусловно! Чарльз, калитка во дворе открыта.

Слуга. А в буфетной все серебро! Я сейчас сбегаю!

Ток. Ни с места! Пусть она будет открыта.

Слуга. Но…

Ток (с достоинством). Надо же впускать свежий воздух.

Они уходят.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Пышная гостиная в доме Ивлина.

Ивлин и Грейвс.

Грейвс. Вы вынули свои деньги из банка Флаша и Бриска?

Ивлин. Нет.

Грейвс. Нет! Значит…

Входят сэр Джон, леди Френклин, Джорджина и Стаут.

Сэр Джон. Вы получили чек на пятьсот фунтов? Очень рад, что…

Ивлин (прерывая его). Сердечно благодарю! Бесконечно признателен! Вы так добры — они пришлись как раз вовремя, эти пятьсот фунтов. Вы даже не знаете цены этим пятистам фунтам. Я никогда не забуду вашего благородства.

Сэр Джон. Признательность! Благородство! (В сторону.) Неужели меня провели?

Ивлин. И в минуту такого отчаяния…

Сэр Джон (в сторону). Такого отчаяния! Он выбирает самые безобразные слова во всем лексиконе!

Ивлин. Я покончил со Смусом. Но тем не менее мои дела не совсем в порядке, и вы должны оказать мне еще одну любезность. Я внес пока только десять процентов залога за Грогджинхольское поместье. Остальное мне надо внести на этой неделе, нет, боюсь, что завтра. Я уже продал процентные бумаги; деньги лежат в банке, и я, разумеется, не вправе их трогать; но если я не заплачу в срок, я потеряю и залог и поместье.

Сэр Джон. К чему это он клонит?

Ивлин. Состояние Джорджины — десять тысяч фунтов. Я все время собирался преподнести эту безделицу вам, дорогой сэр Джон.

Сэр Джон. Ах, Ивлин, ваша щедрость поистине трогательна. (Вытирает глаза.)

Ивлин. Но слухи о моих проигрышах напугали моих поставщиков. В данную минуту у меня столько крупных долгов, что… что… что… Но Джорджина, кажется, слушает нас, и я сам скажу ей все.

Сэр Джон. Нет, нет… Нет, нет! Девушки ничего не понимают в делах.

Ивлин. Вот поэтому я и хочу поговорить с ней. Тут речь идет не о делах, а о чувствах. Стаут, покажите сэру Джону моего Корреджо.

Сэр Джон (в сторону). К черту Корреджо! Этот человек рожден, чтобы терзать меня.

Ивлин. Дорогая Джорджина, льщу себя надеждой, что, несмотря на все слухи, которые ходят обо мне, вы сохранили веру в мою честь.

Джорджина. Неужели вы можете сомневаться в этом?

Ивлин. Должен признаться, что в настоящую минуту я нахожусь в несколько стесненных обстоятельствах: я был настолько слабохарактерным, что проиграл много де-Her; ко мне предъявляют и другие требования. Обещаю вам не играть больше, пока я жив. Мои дела могут поправиться; но первые несколько лет после нашей свадьбы нам, возможно, придется урезывать себя.

Джорджина. Урезывать!

Ивлин. Быть может, даже жить в деревне.

Джорджина. Жить в деревне!

Ивлин. Умерить свои расходы.

Джорджина. Умерить расходы! Я знала — произойдет нечто ужасное.

Ивлин. А теперь, Джорджина, в вашей власти спасти меня от тревог и унижений. Мои деньги в банке и недоступны для меня; мои долги чести должны быть уплачены. Вы совершеннолетняя — вы можете распоряжаться своими десятью тысячами…

Сэр Джон прислушивается. Стаут тоже.

Сэр Джон. Я стою, как на горячих угольях.

Ивлин. Если бы вы могли дать мне их взаймы месяца на два… вы колеблетесь! Неужели вы способны считать бесчестным человека, которого вы назовете своим супругом перед лицом всех клеветников и глупцов, зовущихся "светом"! Можете вы дать мне это доказательство вашего доверия? Какая цена браку без доверия, Джорджина?

Сэр Джон (в сторону, Джорджине). Нет! (Указывая на Корреджо.) Да, краски недурны!

Стаут. Но вам не нравится сюжет?

Джорджина (в сторону). Может быть, он только испытывает меня? Пусть лучше папа сам займется этим!

Ивлин. Итак?..

Входит Блаунт.

Джорджина. Я… я дам вам ответ завтра. (В сторону.) А вот и милый сэр Фредерик! (Идет к нему.)

Входят Глоссмор и Смус; Ивлин приветствует их, особо подобострастно кланяясь Смусу.

Леди Френклин (Грейвсу). Ха-ха-ха! Не забавно ли это было — как нам помешали вчера?

Грейвс. Прошу вас не возвращаться более к этой унизительной теме.

Глоссмор (Стауту). Смотрите, как Ивлин увивается вокруг Смуса.

Стаут. Что за низость? Смус — профессиональный игрок, человек, который живет своей ловкостью! В жизни не завел бы такого знакомства!

Смус (Глоссмору). Итак, Хопкинс умер — вам, наверно, хочется провести от Грогджинхоля Сайфера, а?

Глоссмор. Что? Вы могли бы этому помочь?

Смус. Се cher Charles[19]! Для него — с удовольствием!

Стаут. Грогджинхоль! Какое он имеет отношение к Грогджинхолю? Глоссмор, представьте меня Смусу.

Глоссмор. Как? Игроку? Человеку, живущему своей ловкостью?

Стаут. Но ведь его ловкость — капитал, который приносит большие доходы! Я сам представляюсь ему. Здравствуйте, капитан Смус. Мы, кажется, встречались в клубе — очень приятно познакомиться с вами в приватном доме. Каково ваше мнение о делах нации? Дела плохи, очень плохи! Просвещение в загоне! Доходы падают катастрофически! В финансах никто ничего не смыслит! Только один человек может спасти страну — и это Попкине!

Смус. Он в парламенте, мистер Стаут? Кстати, как ваше имя?

Стаут. Бенджамен. Нет — избиратели так невежественны, они не могут оценить его по достоинству. Он, конечно, не оратор… По правде говоря, он порядком заикается… но необыкновенно глубокий ум. Не могли бы мы выдвинуть его от Грогджинхоля?

Смус. Надо, надо подумать об этом, милый Бенджамен.

Ивлин (подходит к ним). Дорогие друзья, прошу садиться. Я хочу посоветоваться с вами. Ровно год тому назад я получил огромное состояние, и так как, по счастливому стечению обстоятельств, в тот же день я снискал и ваше уважение, я хочу спросить у вас, не находите ли вы, что я мог бы истратить эти деньги иным способом, который оправдал бы ваше расположение ко мне?

Глоссмор. О, нет, это невозможно! У вас такой изумительный вкус… Прекраснейший дом…

Блаунт. П’екрасные лошади! (В сторону, Глоссмору.) Особенно се’ый же’ебец.

Леди Френклин. Великолепные картины!

Грейвс. И превосходный повар, сударыня.

Смус (засунув руки в карманы). По моему мнению, Альфред, — а ведь я знаток по этой части — лучше истратить ваши деньги вы не могли!

Все (кроме сэра Джона). Безусловно!

Ивлин. А что вы скажете, сэр Джон? Вы, вероятно, считаете меня немного безрассудным, но ведь вы знаете, что в нашем мире единственная возможность показать себя вполне приличным человеком — это достаточно прилично выставить себя напоказ!

Сэр Джон. Разумеется, разумеется! Нет, лучше поступить вы не могли. (В сторону.) Не понимаю, к чему он клонит!

Джорджина. Разумеется… (Ласково.) Не урезывайте себя, Альфред, дорогой мой!

Глоссмор. Урезывать тебя! Так поступают только плебеи.

Стаут. Плебеи, сэр! Хуже, чем плебеи! Это против всех правил общественной нравственности. Все знают, что в наше время расточительность — благодеяние для народа. Она поощряет искусство… дает людям работу… требует увеличения количества прядильных машин.

Ивлин. Вы меня успокоили. Признаюсь, я полагал, что человек, достойный столь искренних друзей, мог бы сделать что-нибудь лучшее, чем кутить… наряжаться… пить… играть…

Глоссмор. Ерунда! Тем больше вы нам нравитесь. (В сторону.) Хотя я не прочь получить обратно свои шестьсот фунтов!

Ивлин. И теперь вы такие же верные мои друзья, как и тогда, когда одолжили мне десять фунтов для старой нянюшки?

Сэр Джон. В тысячу раз более верные, мой мальчик!

Все поддерживают его одобрительными восклицаниями. Входит Шарп.

Смус. Кто этот новый друг?

Ивлин. Кто? Этот человек первый сообщил мне богатстве, которое я, по вашему мнению, так хорошо истратил. Но что же, однако, случилось, Шарп?

Шарп что-то шепчет Ивлину.

Банк лопнул!

Сэр Джон. Лопнул? Какой банк?

Ивлин. Флаш, Бриск и К^0.

Глоссмор (Смусу). А Флаш был вашим зятем. Примите мои сожаления.

Смус (берет понюшку табаку). К чему, Чарльз? Там у меня счета нет.

Сэр Джон. Но я предупреждал вас… вы взяли оттуда деньги?

Ивлин. Увы, нет.

Сэр Джон. О! И много у вас там осталось?

Ивлин. Ведь я же говорил вам, что деньги на покупку Грогджинхоля у моего банкира… нет, нет, зачем так пугаться? Не у Флаша… они у Хора, да, да, у Хора! Уверяю вас! У Флаша всего лишь безделица, клянусь! Мы поговорим об этом завтра, Шарп. Еще один день… хоть один день, прожитый весело!

Сэр Джон. Хорошенькое веселье!

Блаунт. А он взял у меня взаймы семьсот фунтов.

Глоссмор. И у меня шестьсот!

СэрДжон. И у меня пятьсот!

Стаут. Хорош гусь! Настоящий Джереми Диддлер!

Смус (сэру Джону). Вы знаете, Джон, если б мне предложили приличную сумму за этот дом, вот так, как он есть — с мебелью, серебром, картинами, книгами, бронзой и скульптурами, — я бы отдал его.

Сэр Джон. Силы небесные!

Стаут (сэру Джону). Вы очень ненадежно поместили вашу дочь. Что делать? Дочь — это тот же капитал; советую вложить свободный капитал в новое дельце!

Сэр Джон (направляясь к Джорджине). О-о! Боюсь, что мы были слишком грубы с сэром Фредериком. Это милейший молодой человек.

Входит Ток.

Ток (Ивлину). Прошу прощенья, сэр, но мистер Макфинч настаивает, чтобы я передал вам это письмо сию же минуту.

Ивлин (читает). Что?! Сэр Джон, этот малый, Макфинч, узнал о моих неприятностях и требует, чтобы я заплатил ему… это письмо от стряпчего. Какая наглость!

Ток. Там внизу еще мистер Тебурийт, сэр; он заявил что не сдвинется с места, пока ему не заплатят.

Ивлин. Не сдвинется с места, пока ему не заплатят? Как же быть, сэр Джон? Смус, как же быть?

Смус. Если он не сдвинется с места, пока ему не заплатят, устройте ему там постель, Альфред, и я включу его в список, как часть недвижимого имущества.

Ивлин. Вам легко шутить, мистер Смус. Но…

Входит полицейский — посыльный от шерифа, подает Ивлину какую-то бумагу и что-то шепчет.

Что такое? Франц, портной? Какой беспримерный наглец! Этого уж я никак не ожидал!.. Сэр Джон, в доме судебные пристава!

Стаут (похлопал сэра Джона по спине, со смаком). В доме судебные пристава, старина! Но я не дал ему взаймы ни пенса!

Ивлин. И ведь из-за сущего пустяка — ста пятидесяти фунтов! Сэр Джон, прошу вас, заплатите ему… или прикажите моим людям выгнать вон этих приставов, или выгоните их сами, или еще что-нибудь, а мы пойдем обедать!

Сэр Джон. Заплатите! Выгоните! Черта с два! О, мои пятьсот фунтов, мои пятьсот фунтов! Мистер Альфред Ивлин, мне нужны мои пятьсот фунтов!

Грейвс. Я собираюсь сделать большую глупость… Потерять и друга и деньги… Не везет мне, как всегда! Ивлин, идите, обедайте! Я сам все улажу.

Леди Френклин. Я готова полюбить вас за это.

Грейвс. Что вы сказали? Значит, я счастливейший из… Ах, сударыня, я не знаю, что говорю!

Грейвс и полицейские уходят.

Ивлин (Джорджине). Не придавайте всему этому значения! Повторяю вам — десяти тысяч фунтов будет более чем достаточно, чтобы со всеми расплатиться. Вы дадите мне завтра ответ?

Джорджина. Да, да!

Ивлин. Но вы же не уходите? И вы, Глоссмор? Вы, Блаунт? Вы, Стаут? Вы, Смус?

Смус. Нет! Пока у вас есть хоть одна гинея на игру, я вас не покину.

Глоссмор. Да, от человека с такими сомнительными политическими убеждениями можно было ожидать чего угодно!

Стаут. Не удерживайте меня, сэр. Ни один мало-мальски просвещенный человек не растранжирил бы свой капитал подобным образом. Картины и скульптуры — пф!

Ивлин. Как, вы же все говорили, что лучшего применения моим деньгам я не мог бы найти! Ха-ха-ха! Какая нелепейшая ошибка! Уж не воображаете ли вы, что я сяду в долговую тюрьму? Ха-ха-ха! Почему вы не смеетесь, сэр Джон? Ха-ха-ха!

Сэр Джон. Какое ужасающее легкомыслие! Обопрись же на руку сэра Фредерика, мое бедное, оскорбленное, невинное дитя! Мистер Ивлин, после этой невероятнейшей сцены вас не удивит, что я… я… О-о! Я задыхаюсь!

Смус. Но, Джон, дорогой мой, нам остается возможность распорядиться хотя бы обедом!

Стаут (в сторону). Завтра в Грогджинхоле выборы. Эти новости могут еще и не добраться туда до окончательного голосования... (Подбежал к Ивлину.) Сэр, Попкинс никогда не дает взяток, но Попкинс побьется с вами об заклад на тысячу фунтов, что он не пройдет в Грогджинхоле.

Глоссмор. Это нечестно, мистер Стаут! Вот Сайфер презирает всякие увертки! (В сторону, Ивлину.) Однако, во имя Конституции, назовите свою цифру.

Ивлин. Я знаю, каковы заслуги Сайфера; мне известен глубокий ум Попкинса; но вы опоздали, кандидатура занята!

Ток (докладывает). Кушать подано.

Глоссмор (остановился). Обед?

Стаут. Обед! Пахнет отменно!

Ивлин (сэру Джону). Суп из черепахи и дичина! Все останавливаются в нерешительности.

Ивлин. Вот-вот, идемте! Но, знаете что… Блаунт, Стаут, Глоссмор, сэр Джон, — одно лишь слово: не дадите ли вы мне взаймы десять фунтов для моей старой нянюшки?

Все отступают на несколько шагов.

A-а, вы отступаете… Вот урок для всех, кто выбирает себе друзей за их богатство, а не за их душевные качества! Утром вы дали мне взаймы сотни на пустые траты, а теперь отказываете в десяти фунтах на великодушный поступок! Уходите! Между нами все кончено! Уходите!

Все, кроме Ивлина и Смуса, уходят возмущенные. Возвращается Грейвс.

Грейвс. Эй, что это значит?

Ивлин. Ха-ха-ха! Затея удалась на славу — обманщик обманут! Идёмте, друзья мои, идёмте; когда в великой битве между человеком и судьбой знамя золота повержено в прах, — остается лишь поднять бокалы за храбрецов, не покидающих нас в беде!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Клуб.

Смус, Глоссмор, другие члены клуба.

Глоссмор. Как вы думаете, его лошади будут продаваться?

Смус. Весьма возможно, Чарльз! Прекрасные кобылы! Хм! Ха! Официант, стакан хереса!

Глоссмор. Говорят, ему придется уехать за границу.

Смус. Что ж, сейчас самое лучшее время года для путешествий.

Глоссмор. С нами со всеми должны сегодня расплатиться; это подозрительно!

Смус. Очень подозрительно, Чарльз. Хм! Ха!

Глоссмор. Дорогой мой, вы, наверно, знаете истинное положение вещей. Почему вы молчите? Сколько вы на самом деле выиграли у него? Дом тоже ушел?

Смус. Дом, безусловно, никуда не ушел, Чарльз, я сам видел его сегодня на том же месте в половине десятого… Он не сдвинулся ни на дюйм.

Слуга подает Глоссмору письмо.

Глоссмор (разглядывая письмо). Из Грогджинхоля — спешное! Что такое? Я просто поражен!!! (Читает,) "В самую последнюю минуту стали продвигать кандидатуру мистера Ивлина, и никто не знает его политической платформы! Нас ждет поражение! Конституция погибла!

Сайфер". О! Как это нечестно со стороны Ивлина! Проходит в парламент, чтобы не сесть на скамью подсудимых!

Смус. Он на это способен.

Глоссмор. Несомненно, сэр. Несомненно!

Входят сэр Джон и Блаунт, беседуя.

Сэр Джон. Мой милый мальчик, я не кремень, я живой человек! Если Джорджина действительно любит вас, — а я в этом уверен, — я никогда не принесу ее счастье в жертву честолюбию. Она ваша: я так сказал ей сегодня утром.

Блаунт (в сторону). Ста’ый в’аль!

Сэр Джон. Это лучшая из дочерей! Самое послушное, безыскусственное создание! И она получила надлежащее воспитание. Из хорошей дочери получается хорошая жена. Приходите к нам обедать, в семь часов, и мы поговорим о денежном обеспечении и всем прочем.

Блаунт. Да, деньги меня не инте’есуют, но…

Сэр Джон. Ее десять тысяч будут положены на ее имя — это само собой разумеется.

Блаунт. Все десять, сэ’? П’аво, я…

Сэр Джон. Ну и что с того, мой мальчик? Я оставлю вам обоим все свои сбережения. О, вы же знаете, какой я экономный! "Скупердяга Джек", а-а? В конце концов, о человеке судят по имеющимся у него ценностям!

Смус. И чем больше он стоит, Джон, тем более стоящим он должен быть! (Уходит.)

Блаунт (в сторону). Да, д’угих детей у него нет; она должна унаследовать все его сбе’ежения — не думаю, чтобы это мне пов’едило. Но все же эти десять тысяч… мне нужны эти десять тысяч; если Джорджина сбежит, я могу ничего не класть на ее имя!

Входит Стаут, вытирая лоб платком; он отводит сэра Джона в сторону.

Стаут. Сэр Джон, нас разыграли. Брат моего секретаря — главный клерк Флаша. У Ивлина не было в их банке и трехсот фунтов.

Сэр Джон. Силы небесные! Вы меня словно громом поразили! Но как же тогда губитель Смус… наложение ареста на имущество… Нет, он несомненно разорен!

Стаут. Что касается Смуса, тот "всегда рад оказать любую услугу". Все это ловкий трюк, ручаюсь вам! Смус уже надул меня, потому что к вечеру Ивлин наверняка станет депутатом от Грогджинхоля. Я получил спешное письмо от Попкинса; он в отчаянии, не из-за себя, но из-за Англии, сэр Джон, — что будет с Англией?

Сэр Джон. Но какая могла быть цель у Ивлина?

Стаут. Цель? И вы ищете цели у такого причудливого существа? У человека, который даже не имеет политических убеждений? Цель? Быть может, разорвать помолвку с вашей дочерью. Примите меры, сэр Джон, не то ваша семья может потерять поместье!

Сэр Джон. A-а! Я начинаю понимать, где зарыта собака! Но еще не поздно, дорогой.

Стаут. Моя заинтересованность в Попкинсе заставила меня побежать к лорду Спендквику, бывшему владельцу Грогджинхоля. Я сказал ему, что Ивлин не сможет выплатить ему остальные деньги, а он сказал мне…

Сэр Джон. Что?

Стаут. Что мистер Шарп полчаса тому назад уплатил их. У Попкинса нет никакой надежды! Англия будет проклинать сегодняшний день!

Сэр Джон. Джорджина даст ему денег взаймы! Я дам ему взаймы, каждый человек в моем доме даст ему взаймы, — я снова понимаю, что значит быть тестем! (В сторону.) Нет, спокойно. Надо соблюдать осторожность. Стаут, может быть, на его стороне… Ловушка… Вряд ли! Но сначала я сам повидаю Спендквика. Сэр Фредерик, извините меня… сегодня вам не удастся обедать у нас. И должен сказать, по зрелом размышлении, что это будет очень некрасиво — покинуть бедного Ивлина теперь, когда он в беде. Нельзя так, мой мальчик, нельзя! Весьма польщен честью и рад видеть вас, как друга. Эй, велите подавать мой экипаж! Хм! A-а, вздумали провести скупердягу Джека, да? Шутка неплоха, честное слово! (Уходит.)

Блаунт. Мисте’ Стаут, что вы сказали сэ’у Джону? Что-то обидное о моем ха’акте’е; да, да, я знаю, не от ицайте. Сэ’, я т’ебую удовлетво’ения!

Стаут. Удовлетворения, сэр Фредерик? Как будто просвещенный человек способен драться, чтобы получить* удовлетворение! Вашего имени я не поминал; мы говорили об Ивлине. Вообразите только, он и не думал разоряться!

Блаунт. Не ’азо’ился! A-а, тепе’ь мне все ясно. Так, так! Постойте, — она должна вст’етиться со мной в па’ке! (Вынимает крошечные часики.)

Стаут (вынимая огромные часы). Мне надо идти в приходское управление.

Блаунт. Как ’аз успею. Десять тысяч фунтов! У меня вся к’овь кипит… Я не позволю так об’ащаться со мной, будь он хоть сто ’аз скупе’дяга Джек! (Уходит.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Гостиная в доме сэра Джона Веси.

Леди Френклин и Грейвс.

Грейвс. Да, я уверен, что бедняга Ивлин все еще любит Клару, но вы меня не убедите, что она отвечает ему взаимностью.

Леди Френклин. Она выплакала все глаза, узнав о его бедах. Она отдала бы все, что имеет, лишь бы избавить Ивлина от последствий его сумасбродства, ручаюсь вам!

Грейвс (в сторону). Ну что же, она всего лишь вернула бы ему его собственные деньги. Хорошо бы попытаться выведать у нее что-нибудь.

Леди Френклин (звонит). Пожалуйста. Я так привязана к ней, что прощаю вашему другу все, кроме предложения Джорджине.

Входит слуга.

Где молодые дамы?

Слуга. Мисс Веси, кажется, все еще в парке; мисс Дуглас только что вернулась.

Леди Френклин. Как? Она уходила вместе с мисс Веси?

Слуга. Нет, миледи. Я провожал ее в банк Драммонда. (Уходит.)

Леди Френклин. Драммонда?

Входит Клара.

Зачем вам понадобилось бежать в такое время к Драммонду, дитя мое?

Клара (в замешательстве). О, я… то есть… мне… A-а, мистер Грейвс! Как поживает мистер Ивлин? Как он держится после такой неожиданной перемены?

Грейвс. С потрясающим спокойствием! Боюсь, что у него тут (постучал пальцем по лбу) не все дома. В городе говорят, что он якобы спешно уезжает за границу, быть может, даже сегодня!

Клара. За границу? Сегодня?

Грейвс. Но всем его кредиторам будет уплачено; его тревожит только одно — останется ли мисс Веси верна ему в его несчастье?

Клара. Ах, значит, он так любит ее?

Грейвс. Хм! Вы очень много хотите знать!

Клара. Вчера вечером она сказала мне, будто он говорил ей, что десять тысяч покроют все его долги. Это верно?

Грейвс. Так он по крайней мере утверждает. Мисс Веси даст их ему взаймы?

Леди Френклин (в сторону). Если она это сделает, я утрачу всякое уважение к ее покойной матери— ведь это означает, что Джорджина не дочь сэра Джона!

Грейвс. Я хотел бы убедиться в том, что моему бедному другу нечего ожидать от женского великодушия.

Леди Френклин. Как это вежливо! Стало быть, мужчины не так алчны?

Грейвс. Я, например, знаю подобного человека; когда он был беден, его отвергло одно столь же бедное созданье; потом он неожиданно разбогател и немедленно заставил своего стряпчего сочинить приписку к завещанию, никогда там не существовавшую, — чтобы женщина, которая им пренебрегла, могла стать полностью независимой.

Леди Френклин. И он ничего не сказал?

Грейвс. Ничего, никогда. В Юридической общине этой приписки к завещанию нет. Вам не верится, мисс Клара? Всего хорошего!

Клара (бежит вслед за ним). Одно слово, умоляю! Так ли я вас поняла? О, как я могла быть так слепа! Ивлин, Ивлин, какое великодушие!

Грейвс. Вы это цените, а Джорджина бросит его. Мисс Дуглас, он по-прежнему вас любит… Вот вечно я так! Сую нос в чужие дела, как будто они стоят того… черт бы их побрал! (Уходит.)

Клара. Джорджина бросит его! Вы полагаете? (В сторону.) Он скоро узнает, что Джорджина и не думала писать то письмо!

Леди Френклин. Вчера она сказала мне, что никогда больше не увидится с ним. Надо отдать ей справедливость, она не так корыстна, как ее отец, и, насколько она вообще на это способна, привязана к другому. Даже когда она была помолвлена с Ивлином, она каждый день встречалась в парке с сэром Фредериком.

Клара. А он остался один — печальный, всеми покинутый, разоренный… И я, которая обязана ему своим состоянием, я, женщина, которую он любил когда-то, стою здесь и трачу время лишь на слезы и молитвы… О, леди Френклин, сжальтесь надо мной, сжальтесь над ним! Мы обе в родстве с ним… мы обе имеем право утешить его! Прошу вас, пойдемте к нему, пойдемте!

Леди Френклин. О нет… вряд ли это будет прилично. Что скажет свет? Я не могу!

Клара. Все покидают его… тогда я пойду одна!

Леди Френклин. Вы, такая гордая, такая самолюбивая?

Клара. Что такое гордость, когда ему нужен друг!

Леди Френклин. Он сам виновен в своих бедах… игрок!

Клара. Можно ли разбираться сейчас в том, кто виноват? Я не имею на это права. Все, что у меня есть, все подарено им, а я об этом и не подозревала!

Леди Френклин. Но если Джорджина действительно вернет ему слово, если она уже сделала это, — что он подумает? Только то…

Клара. Только то, что… если он по-прежнему любит меня, у нас хватит на двоих. И я буду рядом… Но это слишком радужные мечты! Он сказал мне, что я могу называть его братом. Где же должна быть сестра, как не подле него! Но… я… я дрожу… а если я… и впрямь слишком смела? Что мне до света! Я слушаюсь только голоса совести! — но не будет ли он презирать меня?

Леди Френклин. Нет, Клара, нет! Ваша Душа открыта всем, самые злые языки не смогут превратно истолковать ваши намерения! Но я предвижу, что эта встреча может составить счастье вас обоих! Одна вы не пойдете. Мое присутствие вас оправдает. Дайте мне вашу руку, мы пойдем вместе!

Уходят.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Комната в доме Ивлина.

Ивлин. Пока что все превосходит мои ожидания! В Смусе я уверен. И я убедил даже Шарпа. Мое избрание в парламент расценят, как возможность избежать долговой тюрьмы. Ха-ха-ха! Вряд ли это продлится долго, но мне нужны еще лишь несколько часов, и за это время, надеюсь, я буду полностью разорен!

Входит Грейвс.

Что говорят обо мне, Грейвс?

Грейвс. Чего только не говорят!

Ивлин. Три дня назад меня все уважали. Сегодня утром оказалось, что я подлец, а ведь я все тот же!

Грейвс. Хм! Но игра…

Ивлин. Что за ханжество! Разве играть — преступление? Преступно было проигрывать! Молчите уж! Если б я разорил Смуса, а не он меня, признайтесь, мне бы жали руку еще сердечнее, и все улыбались бы, поздравляя меня с удачей! О-о, Грейвс! Я недаром был богат и недаром был беден. Пороки и Добродетели начертаны таким языком, который свет не может истолковать; он читает их в скверном переводе, а переводчики — Удача и Неудача! Один вы не изменились!

Грейвс. В этом нет большой заслуги. Я всегда готов смешать свои слезы с чужими слезами… (В сторону.) Я знаю, что это глупо, но ничего не могу поделать. Слушайте, Ивлин, вы мне нравитесь, я богат, и если я смогу помочь вам выпутаться, это позволит мне остаться брюзгой до конца моих дней! Вот я и высказался!

Ивлин (взволнованно). Значит, в людях все же есть что-то хорошее! Друг мой, я должен открыть вам всю правду — напрасно вы считаете меня мотом, мои потери ничтожны, меньше ежемесячного дохода с моих капиталов.

Грейвс радостно трясёт его руку.

Это была лишь стратегическая уловка, чтобы выяснить, кому отдана любовь, на которой будет зиждиться счастье всей жизни, — Деньгам или Человеку? Теперь вы понимаете, почему я просил у Джорджины этого единственного доказательства доверия и привязанности. Как вы полагаете, даст она мне его?

Грейвс. Вы очень будете страдать, если она вам откажет?

Ивлин. Я все так же люблю Клару, к чему отрицать… Когда я в последний раз говорил с ней, во мне снова вспыхнули прежние чувства; чтобы подавить их, мне надо собрать все силы своей души. Ну что же, я не из тех изнеженных господ, которые считают, что человек неспособен побороть любовь; они называют собственную слабость голосом неодолимой судьбы. Так оправдывается — и неудачно оправдывается — каждая женщина, продающая свою честь, каждый прелюбодей, обманывающий друга! Нет, сердце дано разуму в союзники, а не в предатели!

Грейвс. Что вы хотите сказать?

Ивлин. Только одно: если Джорджина останется верна мне, что бы ни случилось, — да я и не собираюсь слишком тяжко испытывать ее, — если она не страшится — не разорения и нищеты, нет! — а просто скромного существования, если, короче говоря, она любит меня такого, какой я есть, я навсегда вычеркну Клару из своих мыслей. Я связан с Джорджиной словом и приду к алтарю, полный решимости заслужить ее любовь и исполнить обет.

Грейвс. А если она отвергнет вас?

Ивлин (радостно). Если так, я опять свободен! А тогда… тогда я осмелюсь спросить, без урона для своей чести, не может ли Клара объяснить то, что было, и благословить то, что будет!

Входит слуга с письмом.

Ивлин (читает письмо). Жребий брошен! Конец мечтам… Великодушная девушка! О Джорджина, мне еще надо заслужить тебя!

Грейвс. Джорджина! Не может быть!

Ивлин. И как это деликатно, как женственно, какое в этом достоинство! Да, мы неверно судим о человеческом сердце. Мы видим на поверхности мусор и забываем, что в глубине могут таиться жемчужины! Я думал, что она неспособна на такую преданность!

Грейвс. Я тоже.

Ивлин. Было бы низко продолжать это испытание, я сейчас же напишу ей и открою всю правду ее великодушному сердцу! (Пишет записку.)

Грейвс. Я бы дал тысячу фунтов за то, чтобы эта маленькая плутовка Клара опередила ее! Но так уж мне не везет: если я хочу, чтобы человек женился на одной женщине, он непременно женится на другой, назло мне!

Ивлин звонит, входит слуга.

Ивлин. Отнеси это немедленно мисс Веси; скажи, что я буду через час.

Слуга уходит.

Теперь я навсегда отказался от Клары! Почему же мне так тоскливо? Почему, заглядывая в будущее, я вижу только прошлое?

Грейвс. Стало быть, вы снова считаете себя помолвленным с Джорджиной?

Ивлин. Бесповоротно.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Входит слуга и докладывает о леди Френклин и мисс Дуглас. Леди Френклин, Клара, Ивлин и Грейвс.

Леди Френклин. Милый Ивлин, вам может показаться странным наше посещение в такую минуту, но у нас, право, нет времени на церемонии! Мы с вами в родстве… говорят, вы собираетесь покинуть Англию!.. Скажите нам откровенно, чем мы можем быть вам полезны?

Ивлин. Сударыня… я…

Леди Френклин. Полно, полно… не бойтесь довериться нам; Клара еще ближе вам, чем я; быть может, ваш друг позволит мне посоветоваться с ним? (В сторону, Грейвсу.) Пусть они останутся одни.

Грейвс. Если бы все вдовы были такими ангелами, как вы! Но вы пришли слишком поздно, как всегда бывает, когда хочешь чем-нибудь помочь.

Уходят в другую комнату, дверь в которую приоткрыта.

Ивлин. Мисс Дуглас, не знаю, как и благодарить вас, — ваша доброта, ваша участливость…

Клара (дав волю своим чувствам). Ивлин! Ивлин! Зачем вы так говорите? Доброта, участливость… Ведь я узнала все, все! Это я должна говорить о благодарности… Даже тогда, когда я причинила вам такую боль, когда вы сочли меня корыстной и холодной, когда вы думали, что я так слепа и низка, что не могу оценить вас, даже тогда вы не забыли обо мне, о моем благополучии, о моей судьбе! И это вам, вам я обязана всем, это вы избавили бедную, одинокую девушку от рабства и зависимости. Ваши слова были так горьки, а ваши поступки так деликатны… Так вот какова была ваша месть, благородный Ивлин!

Ивлин. Не благодарите меня — месть была сладка. Мне радостно было думать, что я неотступно следую за вами, хоть вы сами того и не подозревали; ведь во всем — от самого малого до самого большого, — во всем, что могло купить это золото, даже в ваших драгоценностях, вашем платье, в котором вы казались другому еще прекраснее, во всем, что доставляло вам свойственную молодым женщинам невинную радость, была и моя доля! И даже если мы разлучимся навеки, если спустя много лет, в другом, может быть, более счастливом доме, где чьи-то нежные голоса будут называть вас "матушка", вся эта мишура вызовет на ваших устах улыбку, эта улыбка и будет моей, предназначенной мне, — тому, чью руку вы отвергли, чьей любовью вы пренебрегли!

Клара. Пренебрегла! Вот вам доказательство моего пренебрежения: сейчас, когда мне сказали, что вы снова бедны, как прежде, я забыла все — свет, гордость, даже то, что я женщина, — я помню лишь о ваших горестях, и Я с вами!

Ивлин (в сторону). О небо! Пошли мне сил перенести все это! (Вслух.) Неужели это тот же голос? Ведь когда я стоял перед вами на коленях, когда я молил оставить мне надежду хоть когда-нибудь назвать вас своей, вы говорили только о бедности, вы ответили: "Никогда!"

Клара. Потому что я была недостойна вашей любви, если б вынудила вас жить в еще большей нужде! Выслушайте меня, Ивлин! Мой отец, как и вы, был беден, но щедр, одарен, как и вы, полон честолюбивых стремлений, чувствителен, как и вы, к малейшему оскорблению. Он женился, как это случилось бы с вами, на женщине, которая принесла ему в приданое лишь бедность и заботы. Альфред, Альфред, я видела, как талант стал проклятьем для самого себя, как честолюбие перешло в отчаяние; я видела, как боролся, какие терпел унижения, как мучился этот гордый человек; видела его горькую жизнь, раннюю смерть и слышала, как моя мать рыдала над его бездыханным телом, осыпая себя упреками. Так скажите мне, Альфред Ивлин, могла ли женщина, к которой вы питали столь благородную любовь, отплатить вам подобной участью?

Ивлин. Клара, мы должны были разделить ее!

Клара. Разделить? Никогда не дозволяйте женщине, которая любит по-настоящему, оправдывать этими иллюзиями свой эгоизм. В таких браках жена не может разделить тяготы, это муж должен добывать деньги, рассчитывать каждый грош, работать, терпеть, мучиться- из-за повседневных забот… Жена… увы, не может разделить с ним эту тяжелую борьбу, она может быть лишь свидетельницей отчаяния. Вот почему я отказала вам, Альфред!

Ивлин. Но ведь сейчас вы думаете, что я так же беден, как тогда?

Клара. Зато я не бедна, мы не столь бедны. Все мое состояние — ваше, и если, как я слышала, половина его избавит вас от долгов, у нас еще останется другая половина. Это скромные возможности, Ивлин, но это не нужда!

Ивлин. Довольно, довольно, вы даже не знаете, как вы меня мучаете. Ах, если бы тогда, когда надежда была еще возможна, вы предложили бы мне скрыть ее в своем сердце и дождаться лучших дней!

Клара. И погубить вашу жизнь из-за надежды, которой, быть может, до старости не суждено сбыться, закрыть вам путь к более счастливому выбору, к заслуженной удаче, сковать вас обетами, которые лишь раздражали и злили бы вас, — ведь моя молодость со всеми ее скудными украшениями к тому времени уже увяла бы, — свести все ваше существование к одному долгому ожиданию! Нет, Альфред, даже теперь вы меня не знаете!

Ивлин. Не знаю вас! Вы кроткий ангел, чье превосходство просто непонятно грубой мужской натуре, и мне дозволено лишь благоговеть перед ним! Почему эти благословенные слова не были обращены ко мне раньше? Почему, почему я услышал их только сейчас? Слишком поздно! Боже мой, слишком поздно!

Клара. Слишком поздно? Зачем же я все это сказала?

Ивлин. Богатство! Что оно мне без вас? Рядом с вами я готов признать его могущество — предвосхищать каждое ваше желание, облегчать вам каждый шаг, подчинять вам все, что жизнь берет взаймы у Грации и Красоты, а потом заглянуть в эти глаза и увидеть там сокровища вашего сердца, которые так велики, что их не мог бы расточить даже король! Да, тогда золото и впрямь превратилось бы в божество! Но все напрасно! Напрасно! Всеми узами веры, признательности, верности и чести я связан с другой!

Клара. С другой? Значит, она все же верна вам, даже в беде? Я не знала того! Не знала… И так выдала себя! Какой стыд! Теперь он будет меня презирать!

СЦЕНА ПЯТАЯ

Входит сэр Джон; в это же время из комнат входят леди Френклин и Грейвс.

Сэр Джон (искренне и с достоинством). Ивлин, вчера я был слишком резок с вами. Но это вполне естественно, вы сами понимаете. Однако Джорджина так энергично защищала вас…

Леди Френклин подходит поближе, чтобы послушать.

Закройте дверь, сестрица, прошу вас… Я не мог устоять перед ней. Что такое деньги без счастья. Напишите мне обязательство; она настаивает на том, чтобы дать вам десять тысяч взаймы.

Ивлин. Знаю, я уже получил их.

Сэр Джон. Уже получили? Он шутит! Право, последние дни я живу среди каких-то тайн замка Удольфо! Сестрица, вы не видели Джорджину?

Леди Френклин. Нет, мы расстались, когда она пошла погулять в парк.

Сэр Джон (о сторону). Ее нет ни в парке, ни дома… куда же она запропастилась?

Ивлин. Я написал мисс Веси, просил ее назначить день нашей свадьбы.

Сэр Джон (радостно). В самом деле? Леди Френклин, ступайте, найдите ее немедленно, она, вероятно, уже вернулась; возьмите мою карету, тут всего лишь два шага — вы сразу же будете обратно. (В сторону.) Я поехал бы сам, но боюсь оставить его хоть на минуту, когда он в таком прекрасном расположении духа!

Леди Френклин (отталкивая Клару). Нет, нет, оставайтесь тут, пока я не вернусь. (Уходит.)

Сэр Джон. И не надо падать духом, дорогой мой, на худой конец, у вас будет все, что я смогу вам оставить. А тем временем, если я могу быть вам чем-нибудь полезен…

Ивлин. Ха! Вы! И вы тоже? Сэр Джон, вы видели мое письмо мисс Веси? (В сторону.) А может быть, она узнала правду до того, как решилась на такое великодушие?

Сэр Джон. Нет, клянусь честью! Я только заглянул домой по пути от лорда Спендк… то есть из Сити. Джорджины не было дома — какая досада, правда?

Голоса за сценой: "Ура! Ура! Да здравствуют консерваторы!"

Что это такое?

Входит Шарп.

Шарп. Сэр, это депутация из Грогджинхоля. Голосование закончилось в течение часа. Вы избраны! Поздравляю, сэр, поздравляю!

Ивлин. И все это, чтобы угодить Кларе!

Сэр Джон. Мистер Шарп… мистер Шарп… скажите мне, сколько мистер Ивлин потерял у Флаша и К^0?

Шарп. Очень много, сэр, очень много!

Сэр Джон (в испуге). Как? Очень много?

Ивлин. Говорите правду, Шарп… тайну можно раскрыть!

Шарп. Двести двадцать три фунта, шесть шиллингов, три пенса — сумма слишком велика, чтобы выбрасывать ее на ветер!

Грейвс. A-а, теперь я понимаю. Бедный Ивлин попался в свою собственную ловушку!

Сэр Джон. Что, мой милый, что? Что? Ха-ха-ха! Так это все был обман… обман, клянусь честью! Стало быть, он вовсе не разорен, а, мистер Шарп? Ну ничуть, ни крошечки, ни капельки не разорен?

Шарп. Он даже тратил меньше, чем ему позволяют его средства, сэр.

Сэр Джон. Какой достойный человек! Я готов подпрыгнуть до потолка! Я самый счастливый тесть во всем Соединенном Королевстве! — А вот это стучит в двери сестрица!

Клара. Поскольку я ошиблась, кузен, поскольку вы теперь не нуждаетесь во мне, забудьте обо всем, что произошло: мне здесь нечего больше делать. Прощайте!

Ивлин. Если бы вы могли в эту минуту заглянуть в мое сердце, если б вы видели, какой любовью, каким уважением, какой тревогой оно полно, вы бы поняли, как мало, по сути, стоит богатство в час испытаний! И мы должны расстаться теперь, теперь, когда… о, я не плакал со дня смерти моей матери…

Входят леди Френклин, Джорджина и весьма смущённый Блаунт.

Грейвс. Вот и сама Джорджина — все надежды рухнули!

Сэр Джон. Какой черт принес сюда этого Блаунта? Джорджи, Джорджи, дорогая моя, я хочу…

Ивлин. Отойдите от нее, сэр Джон.

Сэр Джон. Но я должен кое-что сказать ей… я хочу…

Ивлин. Отойдите, я вам говорю, — ни слова, ни знака! Если вашей дочери суждено быть моей женой, мое сердце будет искать ответа лишь в се сердце!

Леди Френклин (Джорджине). Джорджина, только не лги!

Ивлин. Стало быть, это правда, Джорджина, что вы доверяете мне, хотите меня выручить? Это правда, что, поступая так, вы считали меня разорившимся? Простите мне мои сомнения… Отвечайте, как если бы вашего отца не было здесь, отвечайте со всей правдивостью, которую вам еще оставил свет, отвечайте, как если бы на чашу весов были поставлены горе или счастье человека, отвечайте так, как сердце женщины, еще девственное и неоскверненное, должно отвечать тому, кто доверил ему все!

Джорджина. Что это значит?

Сэр Джон (делая ей знаки). Не смотрит сюда… ну, не смотрит, черт ее дери! Хм! Хм!

Ивлин. Вы колеблетесь. Умоляю… заклинаю вас, отвечайте!

Леди Френклин. Только правду!

Джорджина. Мистер Ивлин, ваше богатство могло ослепить меня так же, как оно ослепило других. Поверьте мне, я искренне сочувствую вашему несчастью.

Сэр Джон. Молодец! Вы слышите, Ивлин! Джорджина. Что такое деньги без счастья? Сэр Джон. Какая умница! Мои слова!

Джорджина. И теперь, поскольку наша помолвка расторгнута, — так мне сказал папа сегодня утром, — я обещала свою руку тому, кому уже отдала свое сердце: сэру Фредерику Блаунту.

Сэр Джон. Я сказал тебе? Я? Ничего подобного… ничего подобного… вы просто насмерть запугали ее, она не понимает, что говорит!

Ивлин. Не сон ли это? А письмо… письмо, которое я получил сегодня?

Леди Френклин (заглядывает в письмо). От Драммонда, банкира.

Ивлин. Читайте! Читайте!

Леди Френклин. "На Ваш счет только что поступило десять тысяч фунтов… от того же самого неизвестного друга". О Клара, теперь я поняла, почему вы были сегодня утром у Драммонда!

Ивлин. Что? Клара? И то, первое, письмо… та же подпись, из-за которой я связал себя на всю жизнь и пожертвовал своей любовью…

Леди Френклин. Письмо было написано у меня на глазах, и тайна сохранена, чтобы…

Ивлин. Клара, поднимите голову! Я свободен… освобожден! Вы меня прощаете? Вы меня любите? Вы моя! Мы богаты, богаты, — я могу дать тебе состояние, власть, могу посвятить тебе всю свою жизнь, свои мысли, сердце, душу, — я весь твой, Клара, моя Клара, моя жена!

Сэр Джон (Джорджине). Ты проиграла из-за ренонса, побила главную масть у своего же собственного отца. О-о! Несносная девчонка! A-а, леди Френклин, это вас я должен благодарить за все, что произошло!

Леди Френклин. Вы должны благодарить меня за то, что она сейчас здесь, а не на пути в Шотландию с сэром Фредериком. Я застала их в парке как раз вовре^ мя, чтобы разубедить и спасти ее! Но надо отдать ей справедливость — мне понадобилось только намекнуть на ваше недовольство…

Джорджина (чуть не плача). Ты же сам сказал мне сегодня утром, папа, что с бедным Фредериком поступили несправедливо и что ты все уладишь в клубе, — разве ты забыл?

Блаунт. Полноте, сэ’ Джон! Вам надо винить только себя и дьявольскую хит’ость Ивлина. В конце концов я уж не такая плохая па’тия, а что касается десяти тьь сяч…

Ивлин. Я их удвою. Ах, сэр Джон, что такое деньги без счастья?

Сэр Джон. Пф! Пустяки… ерунда… не морочьте мне голову!

Леди Френклин. Но если вы не согласитесь, она останется совсем без мужа!

Сэр Джон. Да-а, сказано неглупо! (В сторону, Ивлину.) Вы хотите удвоить сумму? Тогда поместите ее только на имя Джорджины. Что ж, я не корыстолюбив. Пусть она будет счастлива с вами, Блаунт. Дитя мое, я тебя прощаю. (Ущипнул ее за руку.) У-у, дура!

Грейвс (леди Френклин). Боюсь, что все это очень заразительно. Что вы скажете? Я уже ощущаю какой-то брачный зуд. Может быть, и мы, а? Только откровенно… откровенно!

Леди Френклин. Откровенно? Вот вам моя рука — при одном условии: мы дотанцуем нашу джигу в день свадьбы.

Грейвс. Согласен. Неужели это правда? О моя бедная Мария! Как хорошо, что ты избавлена от подобных превратностей судьбы!

Входит Смус.

Смус. Здравствуйте, Альфред. Я не помешал? У вас; кажется, семейный прием?

Блаунт. Пожелайте нам счастья, Смус. Джо’джина моя, и…

Смус. И наши четверо друзей тоже как будто составили свою партию в пикет! Джон, милый мой, у вас такой вид, словно вы поставили крупную сумму на последнюю взятку!

Сэр Джон. Сэр, вы… я… Черт бы его побрал! И к тому же он стреляет без промаха!

Поспешно входят, оживленно разговаривая, Стаут и Глоссмор.

Стаут. Я уверен, что он на нашей стороне; с нами все просвещенные люди.

Глоссмор. Он наш, без сомнения, — если сохранил свое состояние; с нами все собственники… Милый Ивлин, вчера вы были дурно настроены, но я прощаю вас.

Стаут. Разумеется! Что сталось бы с обществом, если б человеку надобно было сохранять два дня подряд одинаковое расположение духа. Прошу слова! Мне только что сообщили о вашем избрании, Ивлин. Поздравляю! Обсуждение главного законопроекта этой сессии назначено на пятницу. Мы рассчитываем на ваш голос. Двигайтесь по пути прогресса вместе с эпохой!

Глоссмор. Храните Конституцию!

Стаут. Ваши деньги сотворят для нашей партии чудеса. Смелее вперед!

Глоссмор. Наша партия уважает людей с подобным состоянием. Крепче держитесь за нее!

Ивлин. Поверьте, я тоже безгранично уважаю всех этих достойных и разумных, хоть и несколько самонадеянных людей, почитающих себя осью в колесе, но быстрота нашего продвижения вперед зависит, я полагаю, не столько от них, сколько от Дородного Джентльмена, который сидит в коляске и оплачивает почтовые! А согласно моим политическим убеждениям, надо считаться только с тем, что будет полезнее всего именно Дородному Джентльмену.

Смус. Сиречь, Джону Булю. Се cher старикан Джон!

Стаут. Так я и остался несолоно хлебавши.

Глоссмор. Это не человек, сэр, а какой-то флюгер!

Ивлин. Смус, мы еще должны свести наш первый и последний счет по пикету. Я бесконечно признателен вам и за оказанную услугу и за урок, который вы преподали этим джентльменам! (Кларе.) А ты, Клара, тебе я обязан всем, ты примирила меня с человечеством. Друзья мои, надо признаться, что среди причуд и безумств, тщеславия, обмана и пороков, — этих актеров в великой Комедии Жизни, — мы только по своей вине не находим прекрасные души, облагораживающие других! Этих душ мало, они редки, но лучами вечной истины и любви они рассеивают мрачные тени, которые отбрасывает Время.

Грейвс. Но даже если истина и любовь найдены, для нашего более или менее полного счастья нужны еще…

Леди Френклин. Здоровье…

Грейвс. Ровный характер…

Клара. Доброе сердце…

Смус. Партия в картишки…

Джорджина. Родственные души…

Блаунт. Надлежащая степень осто’ожности…

Стаут. Передовые взгляды…

Глоссмор. Нерушимость конституции…

Сэр Джон. Знание света…

Ивлин. И… побольше денег!

Занавес

Мы нe так плохи, как кажемся или Различные стороны человеческого характера

ПЬЕСА В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ

NOT SO BAD AS WE SEEM; or; MANY SIDES TO A CHARACTER.

Перевод H. МИНЦ и Ф. МИРКАМАЛОВОЙ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Герцог Мидлсекски и Лорд Лофтус — пэры, приверженцы сына Якова II, называемого Первым Претендентом.

Лорд Уилмот — молодой человек, законодатель моды, сын лорда

Лофтуса.

Мистер Шедоули Софтхед — молодой джентльмен из Сити, друг и тень лорда Уилмота.

Хардман — преуспевающий член парламента, приверженец сэра Роберта Уолпола.

Сэр Джиофри Торнсайд — джентльмен хорошей фамилии и обладатель значительного состояния.

Мистер Гудинаф Изи — человек, высокоуважаемый в деловых кругах, друг сэра Джиофри.

Полковник Флинт — бретер.

Мистер Джекобс Тонсон — книготорговец.

Смарт — камердинер лорда Уилмота.

Ходж — слуга сэра Джиофри Торнсайд.

Пэдди О’Суливан — хозяин квартиры мистера Фоллена.

Мистер Дэвид Фоллен — памфлетист и литератор, проживающий на Грэб-стрит.

Люси — дочь сэра Джиофри Торнсайд.

Барбара — дочь мистера Изи.

Дама из Мертвого переулка (леди Торнсайд).

Посетители кафе, официанты, газетчики, караульные и другие.

Время действия — годы царствования короля Георга I. Место действия — Лондон.

Предполагается, что действие протекает с 12 часов одного дня до вечера следующего дня.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Апартаменты лорда Уилмота в Сент-Джеймс.

Смарт (вводя Даму, лицо которой скрыто под вуалью). Милорд еще одевается. Вы правы, мадам, действительно уже поздно. Но ему удается выспаться не чаще раза в неделю…зато когда уж он спит, то спит лучше любого человека во всех трех королевствах Великобритании, и я очень этим горжусь!

Дама. Я много слышала о странностях лорда Уилмота, так же как о его благородстве и щедрости.

Смарт. Да, мадам, его никто не любит именно за то, что он плохо о себе говорит и делает добро другим.

Входит Уилмот.

Уилмот. "Любовники, не знающие сна, просыпаются в полдень". Сегодня кто-нибудь дерется на дуэли, Смарт? О, здесь нечто более опасное — женщина. (Смарту.) Скройся! (Подавая Даме стул.) Мадам, имею ли я честь знать вас? Не приподнимете ли вы свое забрало?

Дама приподнимает вуаль.

Какая изящная и, несомненно, очень опасная женщина. Но позвольте вас сразу предупредить: мое сердце, увы, уже занято…

Дама. Я так и предполагала. Из окна своего дома я видела вас в саду Джиофри Торнсайд с его очаровательной дочерью. Мне кажется, она способна покорить сердце даже самого ветреного молодого человека.

Уилмот. Дорогая миледи, вы знаете сэра Джиофри?! Замолвите за меня словечко перед ним, и я буду предан вам всю жизнь.

Дама. Разве в этом есть необходимость?! Молодому человеку такого прекрасного происхождения и с таким положением…

Уилмот. Сэр Джиофри очень не расположен ко мне. Он говорит, что питает отвращение к молодым людям моего типа. По его намекам я догадываюсь, что один из подобных мне изящных джентльменов когда-то нанес ему смертельную обиду. Но вы взволнованы?! Дорогая миледи, кто же вас, собственно, интересует — сэр Джиофри или я?

Дама. Об этом вы узнаете позднее. Скажите, Люси Торнсайд когда-нибудь рассказывала вам о своей матери?

Уилмот. Со слезами на глазах она говорила, что не знала своей матери. Мне кажется, ее мать умерла, когда Люси была ребенком.

Дама. Когда вы увидитесь с Люси, скажите ей, что встретили подругу ее матери, которая может сообщить ей нечто такое, что осчастливит и ее самое и ее отца.

Уилмот. Я сегодня же выполню вашу просьбу и…

Софтхед (за сценой). Не стоит докладывать обо мне, Смарт.

Дама (поднимаясь). Я не хочу, чтобы меня видели здесь. Я пойду. Зайдите ко мне сегодня в девять часов вечера. Вот мой адрес.

В то время как Уилмот провожает Даму, заслоняя ее собою, входит Софтхед и ошеломленно смотрит им вслед.

Уилмот (Даме). Не бойтесь его — это самое безобидное существо на свете. Хочет прослыть шалопаем, а сам теряет разум от страха при виде юбки. (Громко, провожая ее.) Разрешите сопровождать вас, ваше сиятельство!

Софтхед. Подумайте, "ваше сиятельство"! Счастливая собака! Какой негодяй…

Уилмот (возвращаясь и читая адрес на визитной карточке). Какая таинственная посетительница — герб "Корона и крепость", и живет в Мертвом переулке, нечего сказать — кладбищенская резиденция… А, Софтхед! Мой Иилад! Моя вторая половина! Animoe[20].

Софтхед. Враг![21]

Уилмот. Dimidium тесе![22]

Софтхед. Dimi! Ручаюсь, что это самая модная клятва! (Дурачась и хлопнув по плечу Уилмота.) Моя половина, как поживаете? Кто эта дама? Да еще со спущенной вуалью. О Фред, Фред, вы просто чудовище!

Уилмот. Ужасное чудовище! Этой даме необходимо скрываться — она отравила трех мужей…

Софтхед. Dimidium meoe!

Уилмот. Невинное ухаживание уже не привлекает меня.

Софтхед. И меня. (В сторону.) И никогда не привлекало!

Уилмот. Нас, прожигателей жизни, может взволновать только какая-нибудь из ряда вон выходящая жестокость, за которую грозит эшафот.

Софтхед. Он совершенный демон! Увы, я никогда не сравняюсь с ним.

Входит Смарт.

Смарт. Мистер Хардман, милорд.

Уилмот. Тс-с не надо шокировать мистера Хардмана, он весьма дружелюбный и любезный человек. И притом умница, когда-нибудь он станет министром, не нам чета.

Входит Хардман.

Хардман. Как дела, дорогой милорд?

Уилмот. Превосходно, а у вас? Впрочем, вам, как и всем людям, живущим для других, должно быть, приходится нелегко. Позвольте представить вам моего друга, мистера Шедоули Софтхеда.

Хардман. Сын известного фабриканта, который пользуется большим уважением в гильдии? Я слышал о вас от мистера Изи и от других, хотя и не имел чести встречаться с вами раньше, мистер Софтхед.

Софтхед. Софтхед. Моя бабушка, урожденная Шедоули, происходила из благородной семьи, близкой ко двору. Она вышла замуж за одного из Софтхедов…

Уилмот. Род, весьма почитаемый в Сити.

Хардман. У вас новая картина, милорд? Я не считаю себя знатоком, но, мне кажется, это произведение высокого искусства.

Уилмот. У меня страсть к живописи. Я продал конюшню, чтобы купить эту картину (в сторону) и чтобы доставить удовольствие своему бедному отцу. Это Мурильо.

Хардман. Мурильо! Вы знаете, у Уолпола тоже слабость к картинам. Он в отчаянии, что не может найти Мурильо, чтобы повесить в своей галерее. Если когда-нибудь вы захотите подкупить премьер-министра, вам достаточно сказать: "У меня есть Мурильо!"

Уилмот. Что ж, если вместо картин он повесит людей, которых подкупил, можете сказать ему, что я отдам ему этого Мурильо даром.

Хардман. Подкупил!.. Право, милорд, все это только сплетни. Позвольте уверить ваше сиятельство, что сэр Роберт…

Уилмот. "Ваше сиятельство"! Как невыносимы эти титулы среди друзей! Хотя, если сам герцог Мидлсекский, которого обычно величают "Гордым герцогом", сказал своей герцогине, когда она однажды поцелуем умалила его достоинство: "Мадам, моя первая жена была из рода Перси, но даже она никогда не позволяла себе такой смелости…".

Хардман. Ха-ха. Ну, если бы "Гордый герцог"…

Уилмот. Соизволил прийти сюда, мы бы фамильярно сказали: "Как поживаете, дорогой Мидлсекс!"

Софтхед. Так и сказали бы, Фред, Мидлсекс! Хотели бы вы познакомиться с каким-нибудь герцогом, мистер Хардман?

Хардман. Я знаю одного или двух, состоящих в оппозиции. И для меня это более чем достаточно.

Софтхед. Более чем достаточно?! А для меня было бы мало одного герцога!

Хардман. Поживете, будете думать иначе.

Входит Смарт.

Смарт. Его светлость, герцог Мидлсекскии.

Входит герцог.

Герцог. Мой дорогой Уилмот, ваш покорнейший слуга!

Уилмот (в сторону). Ну, теперь смелее! Как поживаете, дорогой Мидлсекс?

Герцог. "Как поживаете"?! "Мидлсекс"?! Боже небесный, какая фамильярность, до чего же еще может дойти нынешний век?!

Хардман (Софтхеду). Может быть, это и модно, однако я не советую вам следовать этой моде.

Софтхед. Но если Фред…

Хардман. О, конечно, Фред великолепный образец для подражания…

Софтхед. И, однако, испытываешь невольное благоговение, когда видишь настоящего герцога?!

Хардман. В конце концов он такой же смертный, как и мы с вами.

Софтхед. Вы и в самом деле так думаете?! Честное слово?

Хардман. Сэр, честное слово, я убежден, что он такой же смертный!

Герцог (приподнимаясь со своего стула и с царственным снисхождением оглядываясь по сторонам). Это, по-видимому, друзья вашего сиятельства? Добрый день, джентльмены!

Софтхед. Вам также добрый день, милорд, гм… я хочу сказать, дорогой дружище! Как поживаете, Мидлсекс?

Герцог. "Мидл… секс"… "дружище"… "дорогой"… Уж не сон ли это?!

Уилмот (Софтхеду). Немедленно извинитесь перед герцогом. (Хардману.) Уведите его скорее в другую комнату. (Герцогу.) Позвольте объяснить вашей светлости.

Софтхед (Хардману). Но что я должен ему сказать?

Хардман. Что-нибудь очень вежливое, даже подобострастное.

Софтхед. Я… Я… мой герцог, я умоляю вашу светлость о прощении, я…

Герцог. Маленький человек, прощение вам даровано, потому что само ваше существование ставится под сомнение. Поскольку оно нуждается в моем признании, считайте себя отныне несуществующим, уничтоженным!

Софтхед. Покорнейше благодарю, ваша светлость. Однако — "уничтоженным", что это значит?..

Хардман. Это особый оборот герцогской речи для тех, кому он дарует прощение.

Софтхед хочет подойти к герцогу.

(Останавливая его.) Как? Разве вам недостаточно было общества герцога?

Софтхед. Нет, недостаточно. Теперь мы помирились. Я никогда долго не питаю злобы. А мне хотелось бы больше знать о нем, ведь не каждый же день встречаешься с герцогом. Раз он назвал меня "маленьким человеком" — значит, это настоящий герцог! Да еще какой изысканный!

Хардман (уводя его). Смотрите, он станет преследовать вас! Нет, нет, пойдемте в другую комнату.

Уходят через боковую дверь. Софтхед очень неохотно покидает герцога.

Герцог. В дерзости этого маленького человека есть что-то зловещее, какое-то отклонение от природы. Но сейчас мы с вами одни, два джентльмена. Отец ваш — мой друг, и его сын должен обладать смелостью и благородством.

Уилмот. Клянусь, я был смел, когда дал слово, что назову вашу светлость "Мидлсексом", и был благороден, когда сдержал свое слово. Таким образом, я доказал, что храбрости и благородства у меня хватит на любое дело.

Герцог (доброжелательно). Вы сумасбродны, легкомысленны и безрассудны. Увы, даже высокое звание не освобождает его обладателя от ошибок. Как странно! (С негодованием во взгляде.) Мой покойный брат…

Уилмот. Ваш брат, лорд Генри де Моубрей? Дорогой герцог, умоляю, простите меня, но я надеюсь, что Тон-сон, книгопродавец, солгал мне, когда в кофейне Вилля он говорил, будто ваш брат оставил после себя какую-то исповедь или мемуары; судя по их содержанию, они могут принадлежать лишь человеку с характером циничным, успех которого в шумном свете был столь… ужасным?.. (В сторону.) Этот Моубрей — законченный соблазнитель и безжалостный головорез.

Герцог. А, значит, эти мемуары в самом деле существуют?! М’ой брат все-таки выполнил свою грязную угрозу? И теперь я, глава Моубреев, буду осмеян и опозорен. Силы небесные, неужели на земле не осталось ничего святого?! Не могли бы вы узнать, в чьих руках находятся эти скандальные мемуары?

Уилмот. Попытаюсь это сделать. Я знаю, лорд Генри был зол на вас за то, что вы из-за его проделок отреклись от родства с ним. Я помню, рассказывали, будто из пустого хвастовства он подрался в кофейне с каким-то беднягой, по имени Морлэнд — чьим-то мужем… О, не будем говорить об этом… Во всяком случае, необходимо достать эти мемуары. Это долг джентльмена!

Герцог (беря его руку). Вы достойный сын своего отца. И бесспорно заслуживаете того доверия, которое я решил вам оказать. Слушайте! Его величество король Яков, обманутый ложными обещаниями во время восстания Пятнадцатого года, отказался снова рисковать своими королевскими правами, пока он не будет уверен, что достаточное количество влиятельных лиц поддержат его. Без этого он не хочет рисковать жизнью людей и всем тем, что имеется в его распоряжении. Я, так же как и многие другие небезызвестные вам лица, готов присоединиться к клятве, которой с таким благоразумием требует наш король. Ваша помощь, милорд, была бы особенно ценной, так как вы кумир молодежи. Правда, возникли некоторые сомнения в вашей лояльности, но я пришел, чтобы рассеять их… Для этого достаточно одного вашего слова. Если мы преуспеем, вы будете участвовать в восстановлении на престоле сына Стюарта. Если мы потерпим поражение, вы пойдете на эшафот, но рядом с Джоном, герцогом Мидлсекским. Вы колеблетесь, или ваше молчание следует принять за согласие?

Уилмот. Мой дорогой герцог, прошу простить меня, но я вынужден, с помощью шутки, отказаться от обсуждения столь рокового вопроса. У меня так много дел сейчас, что для того только, чтобы помнить о них всех, мне надо иметь голову на плечах — поэтому мне никак нельзя ее потерять. Примите мои покорнейшие извинения.

Герцог. Примите также и мои — за то, что я ошибся в сыне лорда Лофтуса. (Идет к боковой двери.)

Уилмот. Снова лорд Лофтус!.. Подождите, ваша светлость, вы упомянули о лицах, небезызвестных мне. Умоляю вас объясниться.

Герцог. Милорд, достаточно того, что я доверил вам свою собственную жизнь, вы хотите, чтобы я каким-нибудь словом скомпрометировал другого?! Позвольте напомнить вашей светлости, что я Джон, герцог Мидлсекский! (Уходит.)

Уилмот. Неужели мой отец замешан в каком-нибудь якобитском заговоре? Как мне это узнать?

Входят Хардман и Софтхед.

А! Хардман! Хардман! Вот человек, который может все разузнать! Послушайте, Софтхед, продолжайте "уничтожаться" еще несколько минут. Эти книги помогут вам прекратить физическое и духовное существование. Мистер Локк в трактате о разуме объяснит вам, что у вас нет прирожденных идей. А эссе епископа Беркли докажет, что в вашем существе нет ни одного материального атома.

Софтхед. Но…

Уилмот. Никаких "но". Это модные книги.

Софтхед. О! Если так, тогда другое дело… (Садится в дальний конец комнаты. Начинает энергично читать поочередно то Беркли, то Локка, но затем, убедившись, что они выше его понимания, впадает сначала в отчаяние, а затем в дремоту.)

Уилмот (Хардману). Дорогой Хардман, вы единственный из моих друзей, кого мой отец удостаивает признать, несмотря на то, что у вас иные политические взгляды. Хорошо известно, что в его роду все убежденные роялисты, приверженцы Стюартов…

Хардман (в сторону). А! Теперь я догадываюсь, зачем приходил сюда якобит-герцог. Придется повидать Дэвида Фоллена. Он всецело поддерживает Стюартов. Ну, а…

Уилмот. А якобиты смелы и многочисленны. Короче говоря, я хотел бы убедиться, что мой отец смотрит на вещи глазами нашего более мудрого поколения.

Хардман. Почему бы вам не спросить об этом его самого?

Уилмот. Увы! Я у него в немилости. Он мне не позволяет близко подходить к его дому. Видите ли, он хочет, чтобы я женился.

Хардман. Ваш отец просил меня передать, что он предоставляет вам самому выбрать невесту. И при этих условиях женитьба кажется вам ужасной жертвой?

Уилмот. Жертвой! Самому выбрать невесту? Мой дорогой отец! (Дергает шнурок звонка.) Смарт!

Входит Смарт.

Прикажи подать карету.

Хардман. Такая поспешность! Уж не влюблены ли вы?

Уилмот. При вашем честолюбии разве можно что-нибудь понять в любви?! И однако вы, старый ветреник, можете быть опасным соперником…

Xардман. Да… но всегда можно угадать соперника и в любви и в честолюбивых помыслах. Надо только быть наблюдательным, уметь выследить противника и вовремя его уничтожить.

Уилмот. Уничтожить! Безжалостный истребитель! Не хотел бы я быть вашим соперником. Умоляю, держитесь лучше честолюбия.

Хардман (в сторону). Но честолюбие-то и заставляет меня сделаться соперником в любви. Эта очаровательная Люси Торнсайд так же богата, как и красива! Горе тому, кто станет моим соперником. Сегодня же отправлюсь туда.

Уилмот. Значит, вы увидитесь с моим отцом и все у него узнаете?

Хардман. Непременно.

Уилмот. Вы мой лучший друг. Если я сумею когда-нибудь вам услужить в ответ на вашу любезность…

Хардман. Ну, служа своим друзьям, я служу себе самому. (Уходит.)

Уилмот (после минутного раздумья). Теперь к Люси! Да! Софтхед!

Софтхед (просыпаясь). Ага!

Уилмот (в сторону). Надо сбить с толку этого мни-тельного сэра Джиофри, отца Люси. Что если неистово и безрассудно за девушкой станет ухаживать Софтхед…

Софтхед (зевая). Я готов весь мир отдать за то, чтобы сейчас же забраться в постель.

Уилмот. У меня есть план… Сложнейшая интрига… все полно жизни и огня… Почему вы так дрожите?..

Софтхед. От волнения. Продолжайте!

Уилмот. Есть такой ворчливый, подозрительный сэр Джиофри Торнсайд, отец красавицы дочки, к которой он совершенно не привязан — он только стережет ее.

Софтхед. Я его знаю!

Уилмот. Вы? Каким образом?

Софтхед. Да как же. Мистер Гудинаф Изи его самый близкий друг.

Уилмот. Люси познакомила меня с Барбарой Изи. Хорошенькая девушка!

Софтхед. Не ухаживаете ли вы за нею?

Уилмот. Сейчас нет, а вы?

Софтхед. Как же, ведь мой отец хочет, чтобы я женился на ней!

Уилмот. И что же, вы отказались?

Софтхед. Нет, не отказался.

Уилмот. Значит, она имела дерзость отказать вам?

Софтхед. Нет, это ее отец отказал. В свое время он хотел, чтобы мы поженились, но с тех пор как я стал модником и учинил сенсацию в Сент-Джеймсе, он сказал, что не позволит, чтобы такой человек ухаживал за его дочерью. О, он очень старомоден, этот мистер Изи. Он, правда, добродушный и сердечный, но очень уж ограниченный, трезвый и даже туповатый. Поистине старомодный! Да что говорить, он вырос в Сити! Так что, понимаете, я не очень-то могу у них бывать. Но иногда я вижу Барбару у сэра Джиофри.

Уилмот. Отлично! Послушайте, я склонен включить Люси Торнсайд в список моих побед. Но ее отец дурно воспитан и уже дал мне понять, что ненавидит лорда…

Софтхед. Ненавидит лорда?! Неужели существуют такие люди?!

Уилмот. И презирает модников…

Софтхед. Я знал, что он чудак, но это уже совершенное безумие.

Уилмот. Коротко говоря, если мне не удастся убедить его, что в его доме меня интересует вовсе не его дочь, он очень скоро захлопнет свои двери перед самым моим носом. Слушайте, что мы должны сделать. Вы будете ухаживать за Люси, но, смотрите, по-настоящему, плутишка.

Софтхед. Но ведь сэр Джиофри знает, что я влюблен в другую?!

Уилмот. Это ничего не значит: отец той вам отказал… вы перенесли любовь на другую. Вполне понятно ваше негодование; да и, кроме того, следует взять в расчет человеческое непостоянство… А я, чтобы услужить вам, буду так же пылко ухаживать за Барбарой Изи!

Софтхед. Постойте, постойте, я не вижу в этом никакой необходимости.

Уилмот. Нет ничего яснее: мы таким образом обманем двух соглядатаев, сможем обмениваться дамами и объединим усилия, чтобы затем…

Входит Смарт.

Смарт. Ваш экипаж подан, милорд.

Уилмот. Пойдемте… Фу, нет, вы совсем не умеете обращаться с тростью. Наш великий модный поэт мистер Поп дал нам очаровательное наставление в этом искусстве.

Янтарной табакеркою по праву он гордится

И тростью, что в руках его порхает точно птица.

Не трость ведет вас, а вы ведете трость.

Вот так, надо идти, добродушно покачиваясь, держа руку на бедре, легко и непринужденно, с нахальной грациозностью джентльмена и сердцем чудовища. Aliens! Vive la Joie! [23]

Софтхед. Vive la jaw [24]. Я чувствую себя так, будто меня собираются повесить. Allons! Vive la jaw!

Уходят.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Библиотека в доме сэра Джиофри Торнсайд. В глубине большое окно, доходящее почти до самого пола. Сбоку дверь в смежную комнату. Обстановка в голландском стиле, распространенном во времена Вильгельма Третьего, поэтому по отношению ко времени действия она кажется старомодной. Богатая и тяжелая мебель, дубовые, частично позолоченные панели, стулья с высокими спинками и т. д.

Входят сэр Джиофри и Ходж.

Сэр Джиофри. Я тебе говорю, прошлой ночью выла собака, и это очень подозрительно.

Ходж. Вы беспокоитесь, мой дорогой хозяин, не удалось ли лондонским ворам разнюхать, что неделю назад вашей чести принесли арендную плату? Тогда, может, мне лучше лечь спать здесь, в библиотеке?..

Сэр Джиофри (в сторону). Откуда он знает, что я храню свои деньги здесь?..

Ходж. У меня есть старый мушкетон. Клянусь вам, он кусается лучше любой собаки.

Сэр Джиофри (в сторону). Я начинаю подозревать его. Подумать только — десять лет я согревал на своей груди гадюку… Сейчас он хочет улечься здесь, в библиотеке, с заряженным мушкетоном, чтобы убить меня, если я приду и выслежу его. У него лицо убийцы. Ах, как я был слеп до сих пор!.. Ходж, ты очень добр, очень. Подойди поближе. (В сторону.) У него походка преступника!.. Но я не держу здесь свои деньги: все уже положено в банк.

Ходж. Может, мне запереть столовое серебро? Или, может, вы и его пошлете в банк?

Сэр Джиофри (в сторону). Удивительно! Уж нет ли у него в банке сообщника! Очень похоже на то!.. Нет, я не стану отсылать серебро в банк. Я… подумаю. Ты еще не выследил того негодяя, который вот уже четыре дня подряд бросает цветы в окно моей библиотеки! Тебе не удалось узнать, кто это следит за твоим хозяином, когда он гуляет в саду, из окна вон того безобразного старого дома в Мертвом переулке?

Ходж. Из дома с гербом "Корона и крепость"? Может, там в самом деле кто и поселился. Да только неделю назад дом пустовал.

Сэр Джиофри (в сторону). Как он уклоняется от ответа — точно подсудимый в уголовном суде. Ну, иди покорми дворовую собаку — она-то ведь честная!

Ходж. Хорошо, ваша честь. (Уходит.)

Сэр Джиофри. Какой же я несчастный человек. Никогда и никому не делал зла, наоборот, кому только я не делал добро?! А между тем, когда я еще лежал в колыбели, люди уже злоумышляли против меня. Какой жестокий мир! Никак не могу понять, что хорошего нашли в нем другие планеты? Зачем они вот уже шесть тысяч лет притягивают его к себе и заставляют вращаться?! Разве только они и сами не лучше!.. Не стоит удивляться. Эта новая теория тяготения, по-моему, весьма подозрительна. Она говорит не в пользу планет, а ведь их целая куча…

В окно влетает букет цветов.

Небо, защити меня! Ещё один! Это уже пятый букет, которым в меня бросают через окно. Что это значит? Весьма тревожный знак. (Осторожно ворошит, цветы своей шпагой.)

Голос Изи (за сценой). Барбара, пойди и найди мисс Люси.

Входит мистер Гудинаф Изи.

Изи. Здравствуйте, мой сердечный друг.

Сэр Джиофри. Действительно сердечный…

Изи. Что случилось? Почему это вы ворошите цветы, змея, что ли, в них сидит?

Сэр Джиофри. Подозреваю нечто худшее. Гудинаф Изи, надеюсь, я могу вам довериться…

Изи. Вы однажды доверились мне, одолжив пять тысяч фунтов.

Сэр Джиофри. Да что вы говорите, а я забыл об этом. Вы же мне их вернули?

Изи. Конечно, но эти деньги спасли мой кредит и положили начало моему благосостоянию. Вы оказали мне неоценимую услугу.

Сэр Джиофри. О, не говорите так, ведь добро и коварство идут рядом. Эту истину я рано познал. Сколько добра я сделал своему молочному брату, а он объединился с моим кузеном, настроил против меня моего отца и перехватил мое наследство!

Изи. Вы облагодетельствовали сына своего бездельника-брата, а он…

Сэр Джиофри. Он ничего не знает об этом. Да, кроме того, моя… мать этой девочки…

Изи. О да, это было такое несчастье… Человеку подозрительному это действительно могло испортить всю жизнь. Когда-то она очень любила вас, дружище. Будь она жива и сумей она в конце концов доказать, что ни в чем перед вами не виновата…

Сэр Джиофри. Не виновата?! Сэр?!

Изи. Ну, ну! Мы с вами условились никогда не говорить об этом. А что же букет?

Сэр Джиофри. Да, да, букет! Черт возьми! Мне кажется, кто-то покушается на мою жизнь. Прошлой ночью выла собака; когда я гуляю по саду, из окна дома в Мертвом переулке кто-то наблюдает за мною, не знаю кто! Нечего сказать, приятное соседство — улица с таким мрачным названием! Но что хуже всего, последние пять дней в меня ежедневно бросали оттуда, тайно и анонимно, тем, что вы называете букетом цветов.

Изи. Ха-ха! Вот счастливец! Вы выглядите еще совсем неплохо. Уверен, что эти цветы от женщины…

Сэр Джиофри. От женщины? Это подтверждает мои самые худшие опасения. В маленьком городке Плацентии за один только год было около семисот случаев медленного отравления. И во всем замешаны женщины. Цветы были одним из средств, которыми они пользова-лись для отравления, их пропитывали ядовитыми веществами. Эти цветы отравлены, я уверен. Как это ужасно!

Изи. Но кому может прийти в голову отравить вас, Джиофри?

Сэр Джиофри. Не знаю. Ну, а зачем в Плацентии отравили в один год семьсот человек — этого я тоже не знаю! Ходж! Ходж!

Входит Ходж.

Убери эти цветы и спрячь их вместе с остальными в погребе, где хранится уголь. Я подвергну их тщательному химическому анализу.

Ходж уходит.

Да не нюхай их и, главное, не давай их нюхать дворовой собаке.

Изи. Ха-ха!

Сэр Джиофри (в сторону). А это животное еще смеется: сочувствия к людям у него не больше, чем у камня. Гудинаф Изи, вы счастливый человек.

Изи. Счастливый? Да, вы правы, я был бы счастливым, даже если бы сидел только на воде и на хлебе.

Сэр Джиофри. И получили бы удовольствие, поджаривая хлеб на огне большого пожара, а воду набирали бы кувшином при наводнении. Оставим это, у меня большая забота. Вы ее поймете, ведь у вас тоже есть дочь, которую надо уберечь от зла. Некий человек, по имени Уилмот и величаемый "милордом", много раз приходил сюда. Он считает, будто спас мою… гм… Люси… от разбойников, когда она однажды возвращалась от вас домой. Мне кажется, что этот человек собирается ухаживать за ней.

Изи. Ей-богу, из всех тех подозрений, о которых вы здесь говорили, это единственное, пожалуй, похожее на правду. Я слышал кое-что о лорде Уилмоте. Софтхед утверждает, что он во всем этому лорду подражает. Софтхед — сын торговца! — слоняется по кофейням Уайта и Билля и обедает в обществе остряков и джентльменов! Проводит время с лордами! Подражает моде! Нет, я могу уважать человека, когда он совершает ошибки, но когда он кривляется, словно обезьяна, — это не по мне.

Сэр Джиофри. О! Вы так злы на Софтхеда, уж не завидуете ли вы ему? Человек и обезьяна — что за сравнение, в самом деле? Как может обезьяна раздражать человека? Ведь если к хвосту обезьяны привязать орденскую ленту, то она может привести в бешенство не человека, а лишь другую обезьяну, у которой этой ленты нет…

Изи (сердито). Я презираю ваши инсинуации! Не хотите ли вы сказать, что это я — обезьяна? Не буду хвалить себя, но, во всяком случае, я человек степенный, всеми уважаемый, трезвый…

Сэр Джиофри. Ого, трезвый! Я думаю, вы опьянели бы не хуже любого лорда, особенно если бы лорд угостил вас бутылочкой…

Изи. Но, но, но… Осторожней, не то вы окончательно разозлите меня.

Сэр Джиофри. Ну, не будем, прошу прощения, но мне показалось, что у вас есть какое-то необъяснимое почтение к титулу лорда.

Изи. Сэр, я уважаю Британскую конституцию и палату лордов как один из элементов этой конституции. Что же касается титула лорда, как такового, то я рассматриваю его как пустяковую приставку к имени! Она не может иметь никакого значения для независимого и разумного британца. Этим я как раз и отличаюсь от Софтхеда. Но если вы не хотите в зятья настоящего светского джентльмена, может быть, у вас есть виды на его копию?! Я убежден, что вы благоволите к Софтхеду.

Сэр Джиофри. Нет, у меня иные намерения.

Изи. Вот как? Какие же именно? Может быть, это ваш любимец, молодой Хардман? Кстати, я давно не встречал его здесь.

Входят Люси и Барбара.

Люси. Дорогой отец, простите, если мой приход обеспокоил вас, но я так хотела вас видеть…

Сэр Джиофри. Что случилось?

Люси. Ах, отец, разве это удивительно, что ваше дитя…

Сэр Джиофри (прерывая ее). Что случилось?

Люси. Ходж сказал мне, что прошлой ночью вы были встревожены воем собаки. Но было полнолуние, и собака выла на луну.

Сэр Джиофри (в сторону). Откуда она знает, что было полнолуние? Значит, она смотрела в окно…

Входит Ходж и объявляет о приходе лорда Уилмота и мистера Шедоули Софтхеда.

Уилмот! Мои подозрения подтверждаются: она действительно смотрела в окно. А все этот Шекспир со своей подстрекательской ерундой о Ромео и Джульетте.

Входят Уилмот и Софтхед.

Уилмот. Ваш покорный слуга, леди; ваш покорный слуга, сэр Джиофри. Я не мог отказать мистеру Софтхеду в его просьбе справиться о вашем здоровье.

Сэр Джиофри. Благодарю вас, ваша светлость. Но когда мое здоровье таково, что о нем следует справляться, я посылаю за врачом.

Уилмот. Неужели вы способны на такой более чем неосторожный, опасный шаг?!

Сэр Джиофри. Как? Как?!

Уилмот. Посылать за врачом, который заинтересован как раз в том, чтобы вы болели, разве это благоразумно?!

Сэр Джиофри (в сторону). А ведь это очень верно. Никогда не думал, что он рассудителен.

Сэр Джиофри и Изи удаляются в глубину сцены.

Уилмот. Вероятно, нет необходимости справляться о вашем здоровье, леди? Вечно юная Геба разделила между вами цвет своей юности. Мисс Барбара, прошу удостоить меня чести, которую королева оказывает даже самым скромным джентльменам. (Целует руку Барбары, уводит ее в сторону, как будто разговаривая с нею.)

Софтхед. Ах, мисс Люси, удостойте меня чести, которую… (В сторону.) Но она не держит своей руки так же, как Барбара.

Изи. Браво! Браво! Господин Софтхед, encore![25]

Софтхед. Браво! Encore! Я не понимаю вас, мистер Изи.

Изи. А ваши поклоны — они просто великолепны! Видно, что вы не забыли старого танцмейстера из Кривого переулка.

Софтхед (в сторону). Я человек постоянный, но я покажу этому увальню, что кроме его дочери в Лондоне существуют и другие люди. Dimidum meoe, как вы прекрасны, мистрис Люси! (Отходит с ней в сторону.)

Сэр Джиофри. Этот щеголь лорд куда внимательнее к Барбаре, чем раньше был к Люси.

Изи. Гм, гм, вы так думаете?

Сэр Джиофри. Я подозреваю, что он прослышал о вашем богатстве.

Подходят Уилмот и Барбара.

Барбара. Папа, лорд Уилмот умоляет, чтобы я его представила тебе.

Изи и Уилмот обмениваются поклонами. Уилмот предлагает Изи табакерку, тот сначала отказывается, потом принимает и громко чихает: он не привык нюхать табак.

Сэр Джиофри. Хе-хе, все совершенно ясно! Он титулованный охотник за богатством. По уши в долгу. (Уводит Уилмота в сторону.) Не правда ли, мисс Барбара хорошенькая девушка, а?!

Уилмот. Хорошенькая — это не то слово. Скажите лучше — красавица!

Сэр Джиофри. Хе-хе, ее отец даст за нею пятьдесят тысяч фунтов приданого.

Уилмот. Я просто благоговею перед британским купцом, который может дать за своей дочерью пятьдесят тысяч фунтов приданого! Какая у нее прелестная улыбка! (Беря под руку сэра Джиофри.) Сэр Джиофри, видите ли, я очень робкий… очень стеснительный человек, а мистер Изи следит за каждым словом, которое я говорю его дочери: мне так неловко! Не могли ли бы вы увести его из комнаты?

Сэр Джиофри. Нечего сказать, необыкновенно робкий человек! Просите выставить моего старого друга, чтобы вы могли ухаживать за его дочерью! (Отходит от него.)

Уилмот (Изи). Пожалуйста, мистер Изи! Мой двойник, вон там, мистер Софтхед, он такой стеснительный, такой робкий человек, а этот подозрительный сэр Джиофри следит за каждым словом, которое он говорит мистрис Люси, — это так неловко! Пожалуйста, уведите вашего друга из комнаты!

Изи. Ха-ха! Непременно, милорд. (В сторону.) Я понимаю, ему хочется остаться наедине с моей Барбарой. Что скажут на Ломбардной улице, когда она станет миледи? Я не удивлюсь, если они выдвинут мою кандидатуру в парламент. (Джиофри.) Пойдемте в соседнюю комнату, поделитесь со мной планами по поводу Люси.

Сэр Джиофри. Великолепно! По-видимому, вы хотите поощрить этого избалованного сатрапа! (В сторону.) Как ему нравится лорд и как лорду нравятся пятьдесят тысяч фунтов! Хе-хе.

Сэр Джиофри и Изи уходят.

Уилмот (подбегая к Люси и отталкивая Софтхеда). Возвращайтесь к своей подлинной привязанности. Объявляется перемирие и обмен пленницами. (Уводит Люси в сторону, она мрачна и сопротивляется.)

Барбара. Итак, мистер Софтхед, вы больше не будете разговаривать со мной? Светские джентльмены слишком скупы на слова, чтобы тратить их на старых друзей?

Софтхед. Гм!

Барбара. Вы уже успели позабыть и зимние вечера, которые обычно проводили у нашего камина? И ветки рождественской омелы, и игры в жмурки, и крепкий чай, который я вам готовила, когда у вас бывала мигрень? И то, что я не позволяла вам есть за ужином бенбери-кекс, так как знала, что после него вам становится плохо? По-моему, вы так почерствели, что можете есть бенбери-кекс хоть каждый вечер! И, уверяю вас, мне это теперь совершенно безразлично!

Софтхед. Как трогательны эти воспоминания о временах нашей юности! Ради удовлетворения своего тщеславия и ради славы человек жертвует часто даже большим счастьем… Барбара!

Барбара. Шедоули!

Софтхед. Какого бы высокого положения ни достиг человек в жизни и в какое чудовище его ни превратила бы мода…

Барбара. Чудовище?

Софтхед. Да, мы с Фредом оба чудовища! И все же, все же… все же… ей-богу, я люблю вас всем сердцем. В этом вся правда.

Подходят Уилмот и Люси.

Люси. Подруга моей исчезнувшей мамы… О! Дорогой лорд Уилмот, обязательно повидайте ее еще раз, расспросите, что она знает. Иногда мне так хочется говорить о маме, но отец избегает даже упоминать ее имя. Должно быть, он сильно ее любил!

Уилмот. Какая неподдельная искренность! В вас я нашел то, что искал всю жизнь: сочетание женственности и детской непосредственности. (Пытается взять Люси за руку.)

Люси мягким движением высвобождает её.

Если полное отречение от легкомыслия и всех безрассудств молодости, если самая прочная верность вам, несмотря на все случайности жизни, все опасности, все искушения…

Голос Хардмана за сценой.

Барбара. Тсс! Кто-то идет.

Уилмот. Переменить партнеров! Переменить руки! Мой ангел Барбара!

Входит Хардман.

Хардман. Лорд Уилмот? Здесь!

Уилмот (Барбаре). Как! И он знает сэра Джиофри?

Барбара. О да! Сэр Джиофри считает, что никто не может сравняться с Хардманом.

Уилмот. Вас хорошо здесь встречают, дорогой Хардман. По-видимому, вы здесь совершенно свой человек?

Xардман. Да, а вы?

Уилмот. Наше знакомство еще только началось. Сэр Джиофри — забавный человек, а я получаю удовольствие от общения со странными характерами. Кроме того, здесь есть и другие прелести. (Возвращается к Барбаре.)

Хардман (в сторону). Неужели это мой соперник! Хм, я слыхал от Дэвида Фоллена, что отец Уилмота на грани государственной измены! Этот секрет даст мне возможность держать в руках Уилмота. (Присоединяется к Люси.)

Уилмот (Барбаре). Так вот, я предлагаю вам договор. Вы поддержите мою выдумку?

Барбара. Конечно. А вы вылечите Софтхеда от пристрастия к моде и вернете его… в Сити.

Уилмот. Нет ничего легче, ибо в Сити живете вы и дарите это чудовище своим вниманием.

Барбара. Мы выросли вместе. У него такое нежное здоровье, я хотела бы заботиться о нем… Но боюсь, что уже слишком поздно: папа никогда не простит ему всех этих глупостей.

Уилмот. Но, по-моему, ваш папа очень добродушный человек. Вероятно, у него есть и другие стороны характера?

Барбара. О да! Папа очень независимый человек! И он презирает людей, которые не довольствуются своим положением в обществе и выставляют себя на посмешище, только бы подражать кому-нибудь.

Уилмот. Не беспокойтесь: как-нибудь я приглашу его пообедать, и за веселым стаканчиком он откроет мне сердце.

Барбара. Стаканчик вина? О, вы не знаете папу — это самый трезвый человек на свете. Если есть что-нибудь, от чего он свирепеет, так это — стаканчик вина…

Уилмот. Вот как! Неужели он никогда не бывает хоть немного… навеселе?

Барбара. Навеселе? И не рассчитывайте на это! Кроме того, он так трепещет перед сэром Джиофри, который задразнит его до смерти, если только узнает, что папа непоследователен в том… что касается…

Уилмот. В том, что может заставить его… быть навеселе. (В сторону.) Этих намеков мне достаточно. Eй-богу, вот если бы я смог хоть разок подпоить его. Попытаюсь… До свидания, милая Барбара, положитесь на усердие вашего верного союзника. Пожалуйста, скажите мистеру Изи, пусть заглянет в кофейню Билля, Я буду поджидать его там часа через два. Он повстречается там со многими друзьями из Сити, со всеми остряками и денди. Allons! Vive la joie! [26] Софтхед, нас ждет веселый вечерок!

Софтхед. Ах, то были приятные вечера, когда мы укладывались спать в половине одиннадцатого… Фью!

В то время как Хардман целует руку Люси, Уилмот весело целует руку Барбаре. Хардман наблюдает за Уилмотом с некоторой подозрительностью. Уилмот отвечает легкомысленным и беспечным взглядом. Люси и Барбара все понимают.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Кофейня Билля. Она расположена в глубине сцены. Различные группы посетителей кофейни. Некоторые сидят за столиками, отгороженными барьером, образующим как бы отдельные ложи, другие стоят у стойки. За одним из таких столиков сбоку сидит и что-то пишет Дэвид Фолле н.

Входит Изи и идет в глубину сцены, по дороге перебрасываясь фразами со знакомыми.

Изи. Здравствуйте… Вы не видали лорда Уилмота? Добрый день… Да, я редко здесь бываю, но сегодня я обещал моему близкому другу… лорду Уилмоту встретиться… Ваш покорный слуга, сэр! Ищу моего друга Уилмота. Он не пришел еще? Ха! Очаровательный молодой человек, этот Уилмот: законодатель моды, необыкновенно великодушный, но благоразумный. Я коротко с ним знаком.

Входит газетчик.

Газетчик. Последние новости! Чрезвычайные новости! Подозрения на якобитский заговор! Опасения министров! Увеличивается численность армии! Чрезвычайные новости!

Завсегдатаи кофейни окружают газетчика, берут газеты, образуют новые группы.

Входит Хардман.

Хардман. Я отослал письмо сэру Роберту Уолполу. Эта должность — он не может не дать ее мне: ведь это первая любезность, о которой я прошу его. Надежда улыбается мне; я в Ладу со всеми людьми. Теперь примемся за спасение отца Уилмота. (Подходит к столику Дэвида Фоллена, за которым тот пишет, и наклоняется, как будто застегивая пряжку. Фоллену.) Тсс, что бы вы ни узнали, запомните, никому ни слова, кроме меня. (Проходит в глубину сцены, его шумно приветствуют завсегдатаи кофейни.)

Входит лорд Лофтус.

Лофтус. Официант, я займу вот эту ложу. Дайте мне газету. Итак, "Слухи о якобитском заговоре"…

Входит герцог Мидлсекский.

Герцог. Дорогой милорд! Я пришел сюда по вашей просьбе. Но место, избранное вами для свидания, — не кажется ли оно вам странным?

Лофтус. Садитесь, прошу вас. Уверяю вас, что для нашей цели нет места более подходящего. Во-первых, здесь всегда так людно, что наше появление ни у кого не вызовет подозрений. Мы пришли в кофейню, где собираются люди разных партий и разного положения, чтобы, как и все, услышать новости. Во-вторых, мы едва ли сумели бы повидать нашего посредника где-нибудь в другом месте. Он памфлетист, тори. Во времена Вильгельма и Марии сидел из-за нас в тюрьме. Если нас с вами, всем известных тори, увидят здесь с ним, подумают, что мы обсуждаем какие-нибудь материалы для памфлета. Можно позвать нашего посредника?

Герцог. Конечно. Он рискует из-за нас своей жизнью, и его следует высоко наградить. Пусть сядет здесь с нами.

Лорд Лофтус подзывает Дэвида Фоллена, тот берет свой памфлет и подходит к ним.

Я уже где-то видел этого худощавого человека. Садитесь, сэр. Благородная опасность делает равными всех людей.

Фоллен. Нет, милорд. Я вас не знаю. Я имею дело с лордом. (В сторону.) Я никогда не сидел в его передней.

Герцог. Силы небесные! Это пугало отклоняет знакомство со мной! Каково! (Ошеломлен и удивлен.)

Лофтус. Имейте в виду, герцог, Мы говорим на условном жаргоне: посланец обозначается словом "памфлет". (Громко, Фоллену.) Итак, мистер Фоллен, когда же будет готов памфлет?

Фоллен (громко). Завтра, милорд, ровно в час.

Герцог (все еще сбитый с толку). Я не понимаю…

Лофтус. Ш-ш-ш! Поймите, Уолпол смеется над памфлетами, но посланцев он вешает. (Громко.) Завтра, а не сегодня! Ну что ж, будет больше времени для…

Фоллен. Для подписчиков. Благодарю вас, милорд. (Шепотом.) Где же посланец встретится с вами?

Лофтус. Позади нового дома герцога. Там тихо и безлюдно…

Фоллен (шепотом). У старой мельницы возле Темзы? Я знаю эту мельницу. Посланец будет там. Пароль "Марстон Мур". Никаких переговоров не должно быть. Но кто принесет пакет? Ведь это первый опасный шаг!

Герцог (вдруг подымаясь, с достоинством). Значит, сэр, этот опасный шаг должен сделать я, по праву происхождения.

Фоллен (громко). Я приму к сведению все предложения вашей милости: они великолепны и несомненно встревожат это подлое правительство. Премного благодарен, ваше сиятельство. (Возвращается к своему столу и начинает снова писать.)

В кофейне группы оживленно шепчутся. Джекобс Тонсон выходит вперед.

Изи. Этот Дэвид Фоллен — ядовитый писака! Я готов поклясться, что его новый клеветнический памфлет будет таким же злым, как и предыдущий.

Тонсон. Памфлет — горький, как желчь, сэр, горжусь, что могу это вам сказать. Ваш слуга, Джекобс Тонсон, книгопродавец, к вашим услугам. За этот памфлет я внес один фунт аванса.

Герцог. Я увижусь с вами завтра в парке точно в четверть второго. Теперь мы можем уйти. Силы небесные, он сошел с ума: собирается выйти раньше меня!

Лофтус (отступая от двери). Я последую за вами, герцог.

Герцог. Дорогой друг, если вы настаиваете на этом…

Уходят раскланиваясь.

Хардман. Позвольте предложить вам стакан вина, мистер Фоллен. (В сторону.) Ну?..

Официант ставит на его стол вино и т. д. Фоллен, продолжая писать, подвигает к нему бумагу.

(Читает.) "Завтра в час… у старой мельницы… около Темзы… Марстон Мур…". Герцог собственной персоной… Так! Мы должны спасти этих людей… Я зайду за вами утром, и мы сговоримся, как это сделать.

Фоллен. Да, спасем, не допустим уничтожения этих энтузиастов. Пусть меня называют наймитом, я готов примириться с этим, — но не палачом!

Хардман. Вы служите одновременно и вигам и якобитам. Вы равнодушны и к тем и к другим?

Фоллен. Ах, вы, иронизирующий политик! Ни тем, ни другим не было до меня никакого дела! Я вступил в жизнь, посвятив душу и сердце трону Стюартов и славе Литературы. Я смотрел на то и другое глазами поэта. Отец не оставил мне никакого наследства, кроме учености и лояльности. Карл Второй хвалил мои стихи, а я голодал. Яков Второй восхвалял мою прозу, а я продолжал голодать. Наконец, царствование короля Вильгельма— я провел его в тюрьме!

Хардман. Зато правительство Анны было благосклонно к писателям?

Фоллен. Да, и назначило бы мне пенсию, если бы я оклеветал прошлое и писал оды королеве, которая лишила трона собственного отца… Тогда я еще не освободился от иллюзий, я отказался. Это было много лет назад. И хоть я голодал, зато у меня была слава. Сейчас у меня появились враги пострашнее — мои товарищи по перу. Что такое слава, как не мода? Но достаточно остроты низкопробного писаки с Грэб-стрит или стихотворной цитаты из молодого Попа, и десяток заурядных тружеников, подобных мне, лишится последнего утешения. Время и голод укрощают все. Сам я, пожалуй, продолжал бы голодать, но у меня шестеро детей — и они должны жить!

Хардман (в сторону). Этот человек талантлив. Он мог бы стать украшением своей эпохи. (Фоллену.) Вы меня поставили в тупик. Но сэр Роберт Уолпол?

Фоллен. Сэр Роберт презирает литературу — и я отрекся от нее. Зато пишу клеветнические памфлеты. Он оплачивает услуги такого рода; ну что ж — я служу ему. Оставьте меня, идите!

Хардман (подымаясь). Он не так плох, как кажется, — вот еще одна сторона характера.

Входит официант с письмом для Хардмана.

(В сторону.) От Уолпола! Ну, наконец! Здесь моя судьба, моя любовь, мое состояние!

Изи (заглядывая через плечо Хардмана). Он получил письмо от премьер-министра с отметкой "лично" и "секретно". (С большим волнением.) В самом деле, он настоящая умница.

Посетители кофейни проявляют полную готовность согласиться и живейшее восхищение.

Хардман (выходя на авансцену и читая письмо). "Мой дорогой Хардман. Чрезвычайно сожалею: должность, о которой идет речь, весьма необходима, чтобы успокоить некоторых дворян, которые могут быть очень опасны [27]. В другой раз вам больше повезет. Вполне сознаю ценность вашей службы. Роберт Уолпол". Отказал! Ну пусть пеняет на себя! Я… Я… Увы! Он необходим моей стране, и я бессилен против него. (Садится.)

Входят Уилмот и Софтхед.

Уилмот. Официант! Отдельный кабинет — стол накрыть на шесть персон, через час обед[28]! Да, официант, передайте мистеру Тонсону, чтобы он пока не уходил. Сегодня, Софтхед, мы устроим оргию, достойную дней короля Карла Второго. Позвольте, Софтхед, представить вас нашим веселым собутыльникам. Вот мой друг, лорд Стронгбоу, самый большой любитель выпить во всей Англии; сэр Джон Бруин, лучший боксер Англии, победил Фигга, он скандалист, но человек приятный; полковник Флинт, самый светский джентльмен Англии, один из лучших фехтовальщиков. Он кроток, как ягненок, но не выносит возражений. Неумолим в вопросах чести. Что же касается шестого… А, мистер Изи! Я его позвал ради вас. Изи, вашу руку! Так приятно, что вы пришли. Пообедайте с нами — для вас я отказался от пяти приглашений. Пожалуйста, sans cérémonie[29].

Изи. Ну что вы, право, милорд, я человек простой, никогда не пью, мне здесь не место…

Уилмот. Если это все, что вас беспокоит, то вам нечего бояться. Побудьте с нами, и мы сделаем из вас совсем другого человека, Изи!

Изи. Какая пленительная фамильярность! Ну что же, я не могу сопротивляться вашей светлости. (Важной поступью идет в глубину сцены, разговаривая со своими знакомыми.) Да, мой друг Уилмот, лорд Уилмот, просит меня пообедать с ним. Приятный человек, мой друг Уилмот. Сегодня мы обедаем вместе.

Софтхед отходит в глубину сцены с другими приглашенными, пытаясь при этом ускользнуть от сэра Джона Бруина — боксера. Полковник Флинт, фехтовальщик с покровительственным видом присоединяется к Изи.

Уилмот (в сторону). Теперь пора услужить дорогому герцогу. (Тонсону.) Вы еще не завладели мемуарами покойного представителя высшего света?

Тонсон. Нет еще, милорд. Я пытался, но это нелегко. (Вытирает лоб.) К счастью, человек, который ими владеет, очень беден! Это один из моих авторов.

Уилмот (в стерону). Его глаз направлен вон на того человека, похожего на призрак. (Тонсону.) Вот тот, вероятно, и есть один из ваших авторов, мистер Тонсон? Он выглядит таким тощим?

Тонсон. Гм, это он и есть! В свое время он Наделал много шуму, этот Дэвид Фоллен.

Уилмот. Дэвид Фоллен! Его книги заставили меня полюбить чтение, когда я был еще школьником. Благодаря ему чтение стало для меня удовольствием, а не скучным уроком. О, как многим я ему обязан! (Низко кланяется мистеру Фоллену.)

Тонсон. Милорд так низко кланяется?! О, если ваша милость знает мистера Фоллена, скажите ему, чтобы он не упорствовал. За мемуары я заплатил бы ему огромные деньги! Честное слово, я дал бы ему двести гиней! (Шепотом.) Скандальная история, милорд, — книгу расхватают. Послушайте, мистер Хардман, я видел, вы разговаривали с беднягой Дэвидом. Не могли ли бы вы помочь мне в одном деле? (Шепотом.) Личные мемуары лорда Генри де Моубрей! Они в руках Фоллена, но он отказывается их продать. Любовные похождения — лакомый кусочек для публики. Я сам только заглянул в них. А какая там исповедь о красавице леди Морленд!..

Хардман. К черту леди Морленд!

Тонсон. В мемуарах он разоблачает собственного брата. Там якобитские секреты семьи! Вы представляете, какой это козырь для вигов?!

Хардман. К черту вигов! Какое мне до них дело?

Уилмот. Я позабочусь об этом, Тонсон. Дайте мне только адрес мистера Фоллена.

Тонсон. Но будьте осмотрительны, милорд: если негодяй Керлл пронюхает про это дело, он перебежит мне дорогу, злодей!

Уилмот (в сторону). Керлл? Я так ловко имитировал Керлла, что даже сам Поп был обманут и, задыхаясь от гнева, выгнал меня из комнаты. О, в таком случае они у меня в руках! Мистер Керлл утром навестит Фоллена и перебьет мемуары у Тонсона. (Тонсону.) Благодарю вас, сэр. (Берет адрес.) Вы не в духе, Хардман? Разрешаете какие-нибудь проблемы политической этики? Вы отворачиваетесь, не хотите поделиться со мной своими неприятностями. Ведь только сегодня утром я просил вас о любезности. Это дает мне право на ваше доверие; любезность теряет ценность, когда исходит не от друга!

Хардман. Вы очаровали, вы покорили меня, я по-нял теперь, как необходимо человеку сочувствие другого. Вашу руку, Уилмот! Это тайна: я тоже осмелился полюбить. Она богаче меня, может быть, и более высокого происхождения. Но свободное государство может возвысить тех, кто ему служит, до уровня дворян. Такого рода должность вакантна в казначействе. Я честно служил министру, так говорят люди. Поэтому без стыда я попросил у него этот дар: он мне законно причитался. Но Уолпол отдает эту должность не в качестве награды за усердие, а как взятку тем, в ком он сомневается. Вот, посмотрите. (Даёт письмо.) "Необходимо успокоить некоторых дворян". Ох, и трутни любят мед!

Уилмот (читая и возвращая письмо). Если бы вы получили эту должность, вам удалось бы завоевать любимую?

Хардман. По меньшей мере это придало бы мне смелости просить ее руки. Ну, да ладно, это мне урок. Но у вас-то другое дело, благородный Уилмот, вы богаты и знатны, неужели и вы боитесь получить отказ от той, которую любите?!

Уилмот. Представьте, то, что вы считаете моими достоинствами, отец той, которая мне нравится, считает недостатками.

Хардман. Вы ошибаетесь: я знаю этого человека гораздо лучше, чем вы. Поверьте, уже теперь он смотрит на вас так любовно, будто на корону, которая должна украсить экипаж миледи, его дочери.

Уилмот. Смотрит на меня? Где он?

Хардман. Да вот там, ха! Разве это не мистер Изи, чью дочь…

Уилмот. Мистер Изи?! И вы поверили нашему розыгрышу! Так слушайте же — секрет за секрет: ту, которую я люблю, зовут Люси Торнсайд!

Хардман. Вы… вы ошеломили меня!

Уилмот. Как деспотична любовь: даже думать не позволяет нам ни о чем, что находится за пределами ее власти! При входе мне сказали, что мой отец был здесь. Вы его видели?

Хардман. Да.

Уилмот. И разговаривали с ним?

Хардман. Нет, я сделал больше — я принял меры предосторожности. Сейчас я должен вас оставить, завтра днем вы будете знать все. (В сторону.) Жизнь вашего отца вот в этих руках — плата за его выкуп то, что я пожелаю спросить. Вот счастье! Я снова обрел себя! Каким надо было быть дураком, чтобы подумать, что мужчина может быть мне другом. Какое счастье! Я рожден для раздоров и борьбы, только в борьбе с врагами изощряется моя изобретательность! Теперь я знаю соперника, которого должен одолеть, а это уже половина победы. (Фоллену.) Не забудьте прислать посланца в час, больше ничего не предпринимайте до встречи со мной. (Уилмоту.) Еще раз жму вашу руку. Сегодня я ваш посол. (В сторону.) А завтра — ваш хозяин. (Собирает бумаги и уходит.) Уилмот. Вот самый верный друг из всех, живших со времен Дамона и Финтия. Я буду зверем, если не отплачу ему услугой за услугу. Потерять любимую женщину из-за какой-то жалкой должности. Боже мой! Нужно что-нибудь придумать! Вот они, разные стороны человеческого характера… Мне кажется, есть более верный путь, чем у Хардмана. Ха-ха, это превосходно! Мой Мурильо! Я не продамся, но премьер-министра подкуплю! Друзья, прошу меня простить, у меня срочное дело! Я вернусь к обеду. Кабинет приготовлен. Официант, проводите джентльменов. У Хардмана будет и должность и жена! А я подкуплю архивзяточника! Человек, мою карету! Ха-ха, подкуплю премьер-министра! Никогда еще не было такого ловкача, как я, когда дело шло о преступлении и дерзости. (Уходит.)

Полковник Флинт. Вашу руку, мистер Софтхед. Софтхед. И Фред оставил меня в лапах этого тигра!

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Библиотека в доме сэра Джиофри. Входит сэр Джиофри.

Сэр Джиофри. Меня выслеживают! Меня преследуют! Я выхожу на прогулку, ничего не подозревая, а вслед за мной кто-то крадется, бесшумно, как кошка. Я оборачиваюсь — ни души… Иду дальше — тип, топ — опять бесшумный кошачий шаг. Снова оборачиваюсь, и вдруг! Темная фигура, как призрак, вся закутанная и в маске, на мгновение показывается и тут же исчезает. Уф! Против меня что-то замышляют. У меня нет больше сил бороться. (Опускается в кресло.)

Входит Люси.

Кто там?

Люси. Ваше дитя, мой дорогой отец.

Сэр Джиофри. Дитя! Что тебе надо?

Люси. Ах, отец! Поговорите со мной ласково, мне так необходима сейчас ваша сердечность.

Сэр Джиофри. Сердечность?.. Я подозреваю, что от меня хотят чего-то добиться! Как она плачет! Что тебя беспокоит, моя бедняжка?

Люси. Вы так добры, что я осмеливаюсь рассказать вам. Я сидела одна и думала: отец постоянно мне не доверяет… не доверяет всем…

Сэр Джиофри. Ну и что же?

Люси. Однако по натуре — он великодушен. Так не могло быть всегда. Возможно, когда-то его обманула та, которую он любил. Но его Люси никогда его не обманет… Я поднялась и прислушалась к вашим шагам. Я услыхала их… и вот я здесь… здесь, на вашей груди, отец мой!

Сэр Джиофри. Никогда не обманешь меня… это хорошо… хорошо… Ну продолжай, моя милая, продолжай. (В сторону.) Если бы в конце концов она была действительно моей дочерью!

Люси. Есть один человек, он недавно приходил сюда, кажется, он вызвал ваше неудовольствие; этот человек хотел, чтобы вы поверили, будто он приходит сюда не из-за меня, а из-за моей подруги. На самом деле это не так, отец; он приходит только из-за меня. Так пусть он больше не является сюда, пусть я больше никогда не увижу его, так как… так… как… я чувствую — его присутствие может сделать меня такой счастливой… а это огорчит вас, о мой отец!

В окне появляется фигура в маске, она наблюдает за происходящим.

Сэр Джиофри (в сторону). Должно быть, она действительно мое дитя! Благослови ее бог! (Люси.) Я никогда не буду больше сомневаться в тебе. Я откушу себе язык, если он скажет какое-нибудь грубое слово. Я вовсе нс так плох, как это может показаться. Огорчит ли это меня?.. Да, это разобьет мне сердце. Ты не знаешь этих легкомысленных придворных… а я их знаю! Ну… ну… ну… не плачь… чем мне утешить ее?

Люси. Сказать?.. Разрешите мне поговорить с вами о моей матери?

Сэр Джиофри (отпрянув). Ах!

Люси. Не утешит ли вас, если вы узнаете, что ее подруга была в Лондоне и…

Сэр Джиофри (поднимается, он весь преобразился). Я запрещаю тебе говорить о твоей матери… она обесчестила меня…

Маска (взволнованным голосом). Это ложь! (Исчезает.)

Сэр Джиофри (вздрагивает). Это ты сказала "ложь"?

Люси (рыдая). Нет… Нет… это сказало мое сердце!

Сэр Джиофри. Странно. Может быть, все это мне представилось?

Люси. Ах, отец, отец! Как жаль мне будет вас, если вы убедитесь, что ваши подозрения ошибочны. И снова я говорю… потому что чувствую… чувствую сердцем женщины… что мать ребенка, который так любит и чтит вас, ни в чем не виновна.

Голос Хардмана (за сценой). Сэр Джиофри дома?

Люси вскакивает и уходит. Сумерки. Во время предшествовавшего диалога на сцене постепенно стемнело. Входит Хардман.

Хардман. Сэр Джиофри! Вы были обмануты… Лорд Уилмот и не помышляет о дочери мистера Изи.

Сэр Джиофри. Я знаю… Люси рассказала мне все и умоляла меня запретить ему появляться здесь снова.

Хардман (радостно). Она умоляла вас об этом?! Значит она не любит этого лорда Уилмота? Но все же будьте с ним начеку. Вы помните искусство обмана — письма, посредничество, шпионаж!

Сэр Джиофри. "Искусство обмана!" "Шпионаж!" А что если Изи был все-таки прав?! Если цветы, брошенные в окно, слежка из дома в переулке и замаскированная фигура, следовавшая за мной, — если все это говорит о злоумышлении против одной Люси…

Хардман. Цветы, брошенные в окно? За вами следили? Замаскированная фигура следовала за вами? Еще один вопрос: и все это с тех пор, как лорд Уилмот познакомился с Люси?

Сэр Джиофри. Да, да, разумеется. Каким же я был слепцом!

В окне снова появляется фигура в маске.

Хардман. Вот! Посмотрите гуда! Позвольте мне выяснить эту тайну.

Фигура в маске исчезает.

Если за ней скрывается интрига лорда Уилмота против чести вашей дочери, не ваша шпага потребуется, чтобы защитить ее. (Прыгает в окно.)

Сэр Джиофри. Что он хочет этим сказать? Потребуется не моя шпага? Надеюсь, что он имеет в виду не свою собственную? Если он так думает, я от него отрекусь. Я сам не трус и не позволю другим рисковать жизнью из-за своих ссор. Я служил волонтером в армии Мальборо при Бленгейме. И шел в наступление, не взирая на пушки! Каковы бы ни были мои заблуждения, никто не назовет меня трусом. (Вздрагивает.) Господи помилуй! Что это? Мне что-то послышалось… Я весь дрожу! И сам дьявол не был бы смелым, если бы его окружали отравители… преследовали призраки, и их безобразные черные лица заглядывали бы в окно!.. Ходж! Иди сюда, закрой ставни на засов, запри дверь, спусти дворовую собаку. Ходж, Ходж! Куда девался этот негодяй?! (Уходит.)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Улица в перспективе, к ней примыкает другая — Мертвый переулок. На углу большой старомодный мрачный дом с дверью, выходящей на сцену. Над дверью в стену вделан герб "Короны и крепости". Появляется женщина в маске… останавливается, оглядывается, и скрывается за дверью. Темно… Свет потушен.

Входит Хардман.

Хардман. Ого! Она входит в этот дом. Я набрел на след! Найти только какой-нибудь предлог, чтобы зай-ти сюда завтра, и я быстро распугаю этот клубок. (Уходит.)

Изи (поет за сценой).

…Старый дедушка Коль

Был веселый король

Входит Изи вместе с лордом Уилмотом и Софтхедом. Его одежда в беспорядке, во рту трубка, он пьян, шумен, весел, говорлив и лирически настроен. Софтхед — тоже пьяный, но жалкий, полный раскаяния, плаксивый. Уилмот трезв, но притворяется пьяным.

Изи (поет).

Громко крикнул он свите своей:

— Эй налейте нам кубки,

Да набейте нам трубки,

Да зовите моих скрипачей, трубачей,

Да зовите моих трубачей!

Уилмот. Ха-ха! Я похож на Бахуса, между Силеном и его… ослом!

Изи. Уилмот, вы веселый, добрый малый, и я отдам вам свою Барбару.

Софтхед (рыдая). Увы, увы! Я обманут в самых нежных своих чувствах.

Уилмот. Мой дорогой мистер Изи, ведь я говорил вам, что уже обручен.

Изи. Уже обручен! Это дьявольски некрасиво! Но я гляжу на вас сейчас, и вы кажетесь мне двойным: а если вы двойной, значит вы не один. Верно! Но тогда почему же один из вас не может жениться на моей Барбаре?! Ах да, тогда это было бы двоеженством? Но мне все равно, вы добрый малый!

Уилмот. Ничуть! Вы ошибаетесь, мистер Изи. Но если вы действительно хотите иметь своим зятем доброго малого, то… вот он!

Софтхед (снова принимается рыдать). Увы! Увы! Увы!

Изи. К черту лорда! Что такое лорд? Я сам почтенный и независимый британец… Софтхед, дайте нам вашу руку: вы добрый малый, и Барбара будет принадлежать именно вам!

Софтхед. Увы! Я не добрый малый, я грешное, злое, несчастное чудовище! Увы! Увы!

Изи. Что это значит "чудовище"? Мне нравится чудовище! Моя дочь не будет просить дворянской милости. Вы славный, хороший малый, а ваш отец — член городской управы. На выборах он получил очень много голосов. Я стою за Сити, а Барбара непременно будет принадлежать вам.

Софтхед. Я не стою ее, мистер Изи, я не стою этого ангела! Я не славный и не хороший. Лорды и франты развратили меня. Увы, меня нужно повесить.

Караульный (за сценой). Половина девятого!

Уилмот. Идемте, джентльмены, иначе нас застанет стража!

Изи (поет).

Крикнули войска повстанцам:

Сдайтесь или вам конец.

Входит караульный.

Караульный. Половина девятого! Проходите, проходите!

Изи. Порядок, порядок! Мистер Шут, джентльмены! Вот он неизвестный, нарушающий гармонию вечера. Я сейчас разделаюсь с ним. (Выхватывает трещотку у караульного.) Ну, держитесь, господин Половина девятого собственной персоной! Пойте, сэр, я мигом сшибу вас с ног!

Караульный. Помогите, помогите! Стража, стража!

Крики за сценой: "Стража!"

Софтхед. Послушайте! Блюстители порядка! Моя злосчастная карьера приходит к концу.

Изи (сел верхом на шею караульного, убежден, что остальная часть караульного — это стол). Мистер Шут и джентльмены! Предлагаю тост… Однако, что случилось со столом? Он ходит ходуном… Стол пьян! Прикажите принести стул… да, вы стол, вы!.. (Наносит караульному удар трещоткой.) Наполните свои стаканы… Небывалый тост. За процветание лондонского Сити… девятью девять раз… гип… гип… ура! (Машет трещоткой над головой, она производит страшный шум. С удивлением.) Послушайте, почему молоток председателя пьян, как стол!

Входит стража с палками, гремя трещотками.

Уилмот (увлекает Софтхеда в угол сцены). Придержите язык… Здесь они нас не увидят!

Караульный (освобождаясь). Убийство… убийство… Вот этот человек!.. Это самый отъявленный злодей.

Изи расстроен тем, что караульному удалось освободиться. После неудачных попыток увести Изи, ночные стражи взваливают его себе на плечи.

Изи. Я избран в члены городского совета! Граждане и избиратели, выражаю вам сердечную благодарность за выдвижение меня на пост члена столичного муниципалитета. Эй, вы там, осторожнее!.. Это самый торжественный день в моей жизни… В том и состоит величие Британской конституции, что такой простой и трезвый человек, как я, может возвыситься до почестей, воздаваемых высокопоставленным лицам! Да здравствует Британская конституция! Гип… гип… ура!

Размахивающего трещоткой Изи уносят. Софтхед продолжает плакать в невыразимом горе.

Уилмот (выступая вперед). Ха-ха-ха! Прирожденный британец возведен в члены городского совета! Человек строгих правил по части "веселого стаканчика" выбрал себе зятя спьяна. Ей-богу, он повторит свой выбор, когда протрезвится. Поднимайтесь, как вы себя чувствуете?

Софтхед. Чувствуете? Да я погиб!

Уилмот. Клянусь, я никогда не встречал более мрачного человека! Мы, по-видимому, находимся рядом с домом сэра Джиофри! Надо же было случиться, чтоб я привел их именно сюда, в Мертвый переулок, по пути к моему мрачному свиданию! Что за наказание, где оно может быть — это место свидания? Не здесь ли? Похоже на то! Как же мне теперь избавиться от Софтхеда?.. Ха-ха! Придумал! Софтхед, проснитесь! Наступила ночь… время, когда чудовища нападают на свои жертвы. Попробую приподнять вуаль над тайнами Лондона. Вот этот дом в Мертвом переулке.

Софтхед. Мертвый переулок! У меня проступил холодный пот!

Уилмот. В этом доме… под старинным гербом "Короны и крепости" творятся такие ужасы, что волосы становятся дыбом! Приключение опасное, но необычайно захватывающее. В это обиталище, в котором женщины гибнут, едва только осмеливаются в него войти, а мужчинам, когда они пытаются из него выйти, уготован страшный конец — в это обиталище мы вступим и будем созерцать, подобно Макбету, "деяния, не имеющие названия".

Из дверей дома в Мертвом переулке выходит фигура в маске и подходит к Уилмоту, который все еще держит Софтхеда.

Софтхед. Э, нет, нет, нет! Я не согласен созерцать деяния, не имеющие названия. Я не вступлю в обиталище мертвых! (Заметив фигуру в маске.) Смотрите! Правда, темная вуаль! Тайны Лондона! Прочь, ужасное видение! (Вырывается из рук Уилмота, который отпускает его, увидев фигуру в маске.) Нет, нет! Я пойду домой к своей маме. (Уходит.)

Маска манит Уилмота, он направляется к ней, и оба скрываются в доме.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Библиотека в доме сэра Джиофри. Хардман и сэр Джиофри.

Сэр Джиофри. Да! Я заметил, что вы неравнодушны к Люси. Но, прежде чем обнадежить или разочаровать вас, я бы хотел побольше узнать о вас… о вашем происхождении, состоянии, жизни в прошлом. Конечно, вы сын джентльмена? (В сторону.) Теперь все зависит от того, будет ли он лгать или говорить правду — я либо разоблачу его как лжеца, либо в качестве награды отдам ему Люси… Он смотрит в сторону. Он будет лгать!

Хардман. Сэр, хотя я рискую своими надеждами, я буду говорить горькую правду. "Сын джентльмена"! Вероятно, нет. Мое детство протекало в доме фермера. Дети, с которыми я играл, говорили, что я сирота. Потом, не знаю как, я оказался в страшном, грубом мире, который называют школой. "Вы талантливы, — сказал мне учитель, — но ленивы, а права быть беспечным у вас нет, вы должны сами пробивать себе дорогу в жизни; вас определили сюда из милости".

Сэр Джиофри. Из милости! Ну, старый дурень ошибался!

Хардман. Я перестал бездельничать… Сделался первым в школе. Затем решил больше не быть учеником из милости. В шестнадцать лет я сбежал и сделал своим девизом слова учителя — "Вы должны пробить себе дорогу в жизни". А надежда и гордость нашептывали: "Ты пробьешь ее!"

Сэр Джиофри. Бедняга! Ну и что же потом?

Хардман. Восемь лет скитаний, приключений, трудностей и испытаний. Мне часто не усватало хлеба… но мужество никогда не оставляло меня… К концу этих лет я возвысился… до чего же? До должности клерка в адвокатской конторе в Норфольке.

Сэр Джиофри (в сторону). Мой собственный адвокат, там я впервые напал на его след.

Хардман. В городе разгорались политические страсти. Политическая деятельность стала привлекать и меня. Я стал выступать в ораторском клубе. Тщеславие толкало меня вверх… и оно вылилось в решение сделаться писателем. С десятью фунтами в кармане и с произведением на тему "О положении нации" я поехал в Лондон. Моя книга хорошо раскупалась. Издатель заплатил мне четыреста фунтов. "Громадное состояние", — сказал он мне, — можно заработать на акциях компании Южного моря. Рискните своими сотнями… я пришлю вам маклера".

Сэр Джиофри. Хе-хе! Надеюсь, этот маклер был из умных?

Хардман. Безусловно: через две недели он сказал мне: "Ваши сотни превратились в тысячи. За эти деньги я могу приобрести для вас ежегодную земельную ренту, вполне достаточную для того, чтобы вы могли сделаться кандидатом в члены парламента". Эта мысль зажгла меня. Я купил ренту. Теперь вы осведомлены о моем состоянии и о том, как я приобрел его.

Сэр Джиофри (в сторону). Хе-хе! Надо рассказать об этом Изи: какое он получит удовольствие!

Хардман. Спустя некоторое время в политической кофейне какой-то человек отозвал Меня в сторону. "Сэр, — сказал он, — вы мистер Хардман, который написал известную книгу "Положение нации". Не согласитесь ли вы вступить в парламент? Нам нужен человек, подобный вам, в качестве кандидата от нашего округа. Мы освободим нас от избирательных издержек: ни одного шиллинга на взятки".

Сэр Джиофри. Хе-хе! Чудесно! Ни одного шиллинга на взятки.

Хардман. Человек этот сдержал слово, и я сделался членом парламента — без друзей и без опыта. Я выступал — надо мной смеялись. Выступал снова — и меня стали слушать. Часто терпел поражение. И наконец одержал победу. Вчера, заканчивая этот рассказ, я должен был бы сказать, опустив глаза: "Можете ли вы отдать свое дитя человеку, чье происхождение более чем сомнительно, а состояние столь незначительно?" Домогаясь руки вашей наследницы, я написал сэру Роберту, прося его о только что освободившейся должности. Ее занимал человек, получивший повышение, — он был возведен в звание пэра. Сэр Роберт отказал.

Сэр Джиофри. Так и следовало ожидать. (В сторону.) Не слишком ли он опрометчивый и самонадеянный человек.

Хардман. Однако сегодня этот отказ взяли обратно, и теперь должность моя!

Сэр Джиофри (с удивлением, в сторону). Ха! Я. во всяком случае, ничего не сделал для этого!

Хардман. Сейчас я стал одним из тех… конечно, не самых высокопоставленных… но все же одним из Членов правительства, через которых ее величество Англия осуществляет свои законы. Поэтому я говорю вам откровенно, как сказал бы первому пэру королевства… Я не обладаю обширными владениями и не имею старинной родословной. Но один, без друзей, вопреки судьбе, я пробил себе дорогу. Разве это не стоит вашей родословной? Моя страна доверила своему новому слуге управление. Если же она чтит его — он равен всем.

Сэр Джиофри. Смелый малый, вашу руку. Получите согласие Люси, и я дам вам свое. Не благодарите меня! Но послушайте: я рассказал вам свою мрачную историю… эти цветы не от Уилмота. Я еще раз исследовал их… Букеты составлены так же, как были составлены те, которые я имел глупость посылать своей будущей жене в дни, когда еще за ней ухаживал, жене, которая впоследствии мне изменила…

Хардман. Почему вы так уверены в ее измене? Ведь нет никаких доказательств, кроме хвастовства какого-то распутника…

Сэр Джиофри. Который был моим близким другом многие годы… так что… О пытка! Меня преследуют сомнения, является ли моя наследница моей дочерью. И это-му злодею, как признался один из моих слуг, моя жена тайно послала письмо в тот самый день, когда в кофейне я вырвал из его уст слова насмешки и хвастовства. О, он всегда был остряком и насмешником… возможно, эти цветы от него с целью оскорбить меня. Он разыскал человека, которого раньше обесчестил, даже несмотря на то, что тот переменил имя.

Хардман. Вы переменили имя в связи с получением наследства. Вы не назвали мне имени, которое носили раньше.

Сэр Джиофри. Морланд.

Хардман. Морланд… а соблазнителя?

Сэр Джиофри. Лорд Генри де Моубрей…

Хардман. Безнравственный брат герцога Мидлсекского! Он умер несколько месяцев тому назад.

Сэр Джиофри (опускаясь в кресло). Тоже умер! Умерли оба!

Хардман (в сторону). Тонсон упоминал о мемуарах лорда Генри… Его признание о невиновности леди Морленд находится в руках Фоллена… Я сейчас же пойду к Фоллену. (Громко.) Вы подали мне новую мысль. Я разузнаю все… Когда я могу снова увидеть вас?

Сэр Джиофри. Я иду к Изи… Я пробуду у него все утро. Но не забудьте Люси… мы должны спасти ее от Уилмота.

Хардман. Не бойтесь больше Уилмота… Сегодня же он откажется от своего сватовства. (Уходит.)

Сэр Джиофри. Ну, ну… Ходж!

Входит Ходж.

Ходж, возьми свою шляпу и дубинку… проводи меня в Сити. (В сторону.) Она будет счастлива с Хардманом. Ах! Если бы только она оказалась моей дочерью!

Сэр Джиофри и Ходж уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Мансарда Дэвида Фоллена. Сцена напоминает картину Хогарта "Поэт в нужде".

Фоллен (открывая окно). Утренний воздух так свеж! Как приятен хоть минутный отдых от тяжкого труда. Еще одна строка моего завещания родине! Ах! Это описание, даже незаконченное, оно так хорошо, так хорошо!

В страну чудес, мечтая мы пришли,

Где золото валяется

Входит Пэдди.

Пэдди. Простите, сэр, долг молочнице!

Фоллен. Постой… постой…

Где золото валяется в пыли…

Молочнице? Ей обязательно надо заплатить, иначе дети… Я… я… (Ощупывает карманы, затем осматривает стол.) Вон на кровати еще одно одеяло: заложите его.

Пэдди. Что вы?! Разве можно быть таким неблагодарным к своему старому другу, одеялу?! Тут вот мистер Тонсон, великий книготорговец, однажды сказал мне так: "Пэдди, я дам тебе двести золотых гиней за бумаги, которые лежат у мистера Фоллена в столе".

Фоллен. Идите, идите!

Раздается стук.

Пэдди. Ах ты, господи! Кто ж это в такую рань колотит в дверь! (Уходит.)

Фоллен. О эти проклятые мемуары! Мои собственные труды еле спасают меня от голода, а гнусные каракули этого распутника сделали бы меня богачом. Небо, поддержи меня! Меня подвергают искушению!

Входят Пэдди и Уилмот, переодетый Эдмундом Керллем.

Пэдди. Осторожнее, сэр, пригните голову, сэр! Это не кредитор, сэр. Это мистер Керлл, говорит, что пришел перебить рукопись у мистера Тонсона, сэр.

Фоллен. Идите сейчас же. Заложите одеяло. Я хочу быть уверенным, что мои дети сыты.

Пэдди уходит.

Что вам угодно, сэр?

Уилмот (вынимая носовой платок и всхлипывая). Мой дорогой мистер Фоллен, не сочтите за обиду… я так сочувствую страданиям гения. Хоть я и книготорговец, но у меня есть сердце… Я пришел купить…

Фоллен. Правда? Эту поэму? Она почти закончена… двенадцать книг… труд двадцати лет… двадцать четыре тысячи строк! И за них дают — десять фунтов, мистер Керлл, десять фунтов?!

Уилмот. Цена "Потерянного рая"… В наше время за стихи так не платят, мой дорогой мистер Фоллен!.. Что не остро и не пикантно — у нас не ходкий товар. Хм! Я слыхал, у вас есть очень интересная рукопись — мемуары, исповедь одного аристократа, который недавно скончался. Нет, нет, мистер Фоллен! Не отказывайтесь. Я не какая-нибудь жалкая тварь, вроде Тонсона: даю триста гиней за мемуары лорда Генри де Моубрей.

Фоллен. Триста гиней за такую макулатуру! И меньше десяти гиней за поэму! А дети… Ну хорошо. (Вынимает папку с мемуарами, великолепно переплетенную и украшенную по бокам щитами с гербом Моубреев.) Ах!.. но честь женщины… тайна семьи…

Уилмот (хватая папку, которую Фоллен все еще не отдает). Мой дорогой, дорогой Фоллен, ничто лучше не продается… Но как, каким образом вы заполучили это сокровище, мой бесценный друг?

Фоллен. Как? Лорд Генри сам дал мне их на смертном одре.

Уилмот. Но, милый мистер Фоллен, с какой иной целью он мог дать вам их, как не для опубликования? Без сомнения, чтобы обессмертить дам, которые его любили.

Фоллен. Нет, сэр. Конечно, он был низким человеком и немало подлости заключено в его мемуарах. Но перед смертью в его намерениях не было гадкого, хотя первоначальный замысел, вероятно, и был таким. Леди, которую он однажды оклеветал… была единственной женщиной, которую он любил… В мемуарах содержится его исповедь: она могла бы обелить имя, которое он сам когда-то опозорил. В последние дни своей жизни, в припадке внезапного раскаяния, он завещал мне отыскать эту леди и вручить в ее полное распоряжение его рукопись. Он надеялся, что это поможет ей восстановить свое доброе имя.

Уилмот. Но как могли вы разыскать эту леди, мой благожелательный, дорогой друг?

Фоллен. Мне не удалось этого сделать. Предцола-галось, что она находится за границей вместе с отцом… он якобитский изгнанник. Я же в то время был якобитским агентом и поэтому мог скорее любого другого напасть на ее след.

Уилмот. И что же?

Фоллен. Я только узнал, что она умерла где-то во Франции.

Уилмот. Значит, теперь вы можете доставить удовольствие нашей просвещенной публике и вместе с тем соблюсти свои интересы. Все это ясно, как день, мой великодушный друг! Триста гиней! Они у меня здесь, в кошельке!

Фоллен. Уходите прочь! Я не продам ничьей тайны на потеху публике.

Уилмот (в сторону). Благородный малый! (Фоллену.) Спокойно, спокойно, мой добрый, но слишком горячий друг! Откровенно говоря, я пришел сюда не из-за себя. Подумайте, дорогой сэр, кому же должен быть вручен этот документ после смерти леди, если вы не хотите отдать его добродетельной и взыскательной публике? Конечно, не иначе, как ближайшему родственнику лорда Генри. А лорд Мидлсекс как раз и поручил мне договориться об этом с вами. Назовите свои условия.

Фоллен. Ха-ха! Так вот наконец ваш гордый герцог пресмыкается передо мной? Сэр, много лет тому назад, когда доброе слово его светлости, кивок его головы или прикосновение руки могло обратить в льстецов моих врагов, я был так жалок, что называл его своим покровителем. Я посвятил ему стихи, принес их ему домой и ждал в передней среди швейцаров и лакеев… а он, величаво проходя к своей карете, сказал мне на ходу, протягивая Мйлостыню, как нищему: "О, вы поэт? Возьмите это. Вы такой худой — Добавил он, — останьтесь и пообедайте с моими людьми". С людьми, то есть с его слугами!

Уилмот. Успокойтесь, мой добрый мистер Фоллен: его светлость со всеми нами обращается подобным же образом.

Фоллен. Идите и расскажите ему о содержании этих мемуаров! Они превратят гордого герцога в посмешище всего города… над ним станут глумиться лакеи, некогда потешавшиеся над моими лохмотьями, мемуары разобла-чат его слабости, ошибки, наконец, его тайны. Скажите ему это и еще скажите, что бедность моя не станет орудием мести его брата; моя гордость не позволит мне взять у него деньги. Разве я неправ, сэр? Отвечайте, но не как искуситель бедняку. Если есть в вас хоть искра мужества, отвечайте, как человек человеку.

Уилмот (принимая свой собственный вид). Я отвечаю вам, сэр, как человек человеку, как джентльмен джентльмену. Я Фредерик лорд Уилмот. Простите этот обман. Герцог — друг моего отца. Я здесь для того, чтобы добыть то, что совершенно очевидно принадлежит ему одному. Мистер Фоллен, ваши произведения впервые подняли меня над миром прозаических чувств и научили верить в благородство, какое, я надеюсь, вам присуще. Дайте мне эти записки, и я отнесу их герцогу… без всякой оплаты, сэр, — такие вещи не имеют цены… И позвольте мне унести отсюда зримый образ нищеты, а в душе своей сохранить воспоминания о прекрасном человеке, с неподкупной честью, который сумел унизить своей щедростью именитого герцога, некогда оскорбившего его милостыней.

Фоллен. Возьмите ее… возьмите… (Отдает папку.) Я спасен от искушения. Благослови вас бог, молодой человек!

Уилмот. Теперь я дважды ваш должник: в ваших книгах я нашел богатство мысли, в вас самих героический пример. Примите от меня ничтожную часть моего долга. Я буду выплачивать вам ежегодно сумму, равную той, от которой вы отказались, как от взятки мистера Тонсона.

Фоллен. Милорд… милорд… (Заливается слезами.) Уилмот. О, поверьте мне, наступит день, когда люди почувствуют, что тем, которые облагораживают жизнь, мы обязаны отвечать не благотворительностью, а данью! Значение писателя подымется вместе с цивилизацией, которую он вызвал к жизни, и обратит свои требования к широким кругам людей свободных, к той Королеве, которую мог бы воспеть даже Мильтон, а Хемпден мог бы умереть за нее.

Фоллен. О мечта моей юности! Сердце мое разрывается на части!

Входит Хардман.

Хардман. Что это? Фоллен рыдает! И разве после этого Эдмунд Керлл не негодяй?

Уилмот (сразу меняя свой тон в обращении к Фол-лену на высокомерный). Не хочу и слушать о поэме, мистер Фоллен, не говорите мне ничего об этом. A-а, мистер Хардман! (Пряча папку.) Ваш покорный слуга! Сэр, сэр… если вы захотите опубликовать что-либо остроумное или пикантное… например подробности закулисной игры членов кабинета… или любовные похождения сэра Уолпола… я возьму это с таким же удовольствием, как любой другой издатель — остроумное и пикантное…

Хардман. Хотите подкупить меня, наглый мошенник.

Уилмот. О мой добрый мистер Хардман, я подкупил даже самого премьера — ха-ха! Ваш слуга, сэр, ваш слуга. (Уходит.)

Хардман. Отвратительный бездельник! Мой дорогой мистер Фоллен, у вас есть рукопись мемуаров лорда Генри де Моубрей. Я представляю себе их большую ценность. Назовите вашу цену, я бы хотел познакомиться с ними.

Фоллен. У меня их уже нет, они в руках его брата, герцога Мидлсекского.

Хардман. Герцога? Это для меня как удар грома! Сэр, ведь вы читали эти мемуары… скажите, упоминается ли в них некая леди Морланд?

Фоллен. Да. В них заключено признание о том, что лорд Генри оклеветал ее, чтобы поддержать свою репутацию соблазнителя. Эта часть мемуаров была написана на смертном одре.

Хардман. Значит, его хвастовство…

Фоллен.…Было вызвано ее письмом, отклонявшим его домогательства.

Хардман. Вот будет радость для сэра Джиофри! А это письмо?..

Фоллен. Оно в мемуарах. Это один из документов, из которых они состоят.

Хардман. Эти документы сейчас в руках герцога?

Фоллен. Да. Так как леди Моубрей умерла…

Хардман. Вы уверены в том, что она умерла?

Фоллен. Я знаю об этом по слухам.

Хардман. Слухи часто бывают ложными. (В сторону.) Кто же еще эта маска, если не леди Морланд? Сейчас же отправлюсь в ее дом и выясню все. Но свидание с герцогом! Об этом нельзя забывать. Мой соперник должен быть устранен прежде, чем он успеет завоевать Люси. Стоит ли считаться с герцогом, если я получу послание. Итак, мистер Фоллен, что касается мемуаров, то тут сказать больше нечего. Ваш посланный встретит его светлость, как мы договорились. Я буду совсем рядом, — и заметьте! — ваш посланный должен передать депешу, предназначенную для Претендента, мне. (Уходит.)

Входит Пэдди.

Пэдди. Сэр, я заплатил молочнице…

Фоллен (прерывая его). Я буду богат… очень богат! Теперь моя очередь. Вы делили со мной свои скудные средства, я разделю с вами мое богатство.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Аллея в парке в Сент-Джеймс. Входит Софтхед. Он в глубоком раздумье, руки скрещены на груди. Ищет правильное решение.

Софтхед. В дни моей юности, когда мистер Лилло читал мне свою волнующую трагедию о Джордже Барнвелле [30], я не предвидел, что шаг за шагом приближаюсь к пропасти, свершая поступки, которым нет названия. Мертвый переулок!.. Мрачный призрак в черном!.. Такое предостережение должно заставить насторожиться даже самую закоснелую совесть!

Входит Изи, недавно выпущенный из караульного помещения; неряшливо одетый, притихший и удрученный.

Изи. Ни одного экипажа на стоянке! Хорош я буду, если меня кто-нибудь увидит! Такому трезвому, всеми уважаемому человеку проснуться в караульне, где меня держали до полудня среди верой И карманников, да ещё быть оштрафованным на пять шиллингов за пьянство и буйное поведение. И все потому, что я пообедал с лордом, который даже и не помышлял сделать мою Барбару миледи! Черт бы его побрал! (Увидев Софтхеда.) Софтхед! Как бы мне скрыться от него!

Софтхед (заметив Изи). Изи! Какое падение! Притворюсь, что я ничего не помню. Отец Барбары не должен чувствовать себя униженным в глазах такого негодника, как я! Как поживаете, мистер Изи! Сегодня вы вышли рано.

Изи (в сторону). Он сам был так пьян, что ничего не помнит. (Софтхеду.) Да, головная боль. За обедом вы были так милы. Мне захотелось подышать свежим воздухом.

Софтхед. Вы что-то неважно выглядите, мистер Изи!

Изи. Конечно. Деловой человек не может позволить себе валяться в постели… так я подумал — прежде чем поехать домой в Сити, загляну-ка я… ха-ха, вы такой опытный пьяница… наверное, станете смеяться, если я скажу вам, что собираюсь заглянуть к аптекарю!

Софтхед. Я сам только что от него, мистер Изи!

(Показывая склянку.)

Изи (смотря на склянку мрачно, с отвращением). Последний раз принимал лекарства еще мальчишкой! Оно выглядит противно!

Софтхед. А вкус еще того хуже! И это называется удовольствием! Ах, мистер Изи! Не поддавайтесь очарованию Фреда. Вы не представляете себе, чем это может кончиться!

Изи. Я-то представляю! (В сторону.) Это кончается караульной. (Софтхеду.) Мне больно думать, что станет с вами, если каждый вечер вы будете проводить с лордом, который…

Софтхед. Тише! Заговорили о черте и… смотрите! Он идет по аллее.

Изи. Это он? Тогда я ухожу. Я вижу экипаж. Экипаж, экипаж, остановись!.. Экипаж, экипаж… (Уходит.)

Входят Уилмот и герцог.

Герцог (глядя на папку). Какой позор! Этот низкий человек оболгал бедную женщину, мужа которой он ранил; К мемуарам приложено ее собственноручное письмо. Ха!.. Что это? Ругает меня. Боже милостивый, так выпачкать в грязи мое имя, и кто же — представитель моего рода. Милорд, как мне благодарить вас?

Уилмот. Благодарить надо не меня, а поэта, которого ваша светлость не допускала дальше прихожей.

Герцог. Не говорите так… Я буду просить у него прощения! До свидания. Я должен пойти домой и запереть этот скандальный документ. Когда у меня будет досуг, я прочту его и затем уничтожу, чтобы он никогда больше не появился на свет! И тогда ни одного пятна не останется на моей репутации. Ничего не опасаясь, я смогу рисковать жизнью за дело моего короля. (Уходит.)

Уилмот (напевая).

Сорви эти розы!

Скорее сорви,

Здесь время

Летит вперед.

После того как вчера вечером я побывал в Мертвом переулке и у меня появилась надежда осчастливить Люси, я не чувствую под собой ног от счастья. Ах, Софтхед! Что с вами, почему это вы такой вялый и безжизненный, как будто вы только и способны… удить рыбу!

Софтхед. Я задумался о…

Уилмот. Задумался! У вас и в самом деле такой усталый вид! Наверное, это потребовало больших усилий!

Софтхед. Ах, Фред, Фред, не будьте так бесчувственны! Какую жестокость вы проявили вчера вечером!

Уилмот. Вчера вечером? О, в Мертвом переулке, действительно чудовищную. А сегодня утром еще одну! Никогда еще я не совершал столько жестокостей, сколько за эти последние сутки. Но все это ничто в сравнении с тем, что я сделал вчера, перед обедом. Представьте, я подкупил премьер-министра.

Софтхед. О боже!

Уилмот. Ха-ха! Попал в его самое уязвимое место. Я должен рассказать, вам об этом. От Билля я поехал домой, положил своего Мурильо в экипаж и — к сэру Роберту. Меня ввели в его кабинет… — А, милорд Уилмот, — сказал он, и его глаза с веселым блеском начали, как обычно, перебегать с предмета на предмет, — ваше посещение для меня большая честь, чем могу быть вам полезен?.. — Сэр Роберт, — говорю я, — мы, светские люди, быстро приступаем к существу дела; каждая вещь имеет свою цену — таков наш принцип. — Не совсем так, — говорит сэр Роберт, — но допустим, что это так. — Глаза его опять забегали, как бы говоря: с этим жуликом у меня состоится неплохая сделка!.. — Итак, сэр Роберт, — произношу я с поклоном, — я пришел подкупить премьер-министра… — Подкупить меня, — закричал он и стал так смеяться, что я испугался, как бы он не задохнулся. — Боюсь, моя цена будет очень высока. — Тогда я иду к двери и приказываю своим лакеям внести Мурильо. — Пожалуйста, взгляните на это… подпись неплоха! — Сэр Роберт подбегает к картине, глаза его горят, грудь вздымается. — Да это же Мурильо, — кричит он, — назовите вашу цену?.. — Я уже назвал ее. — Тогда он посмотрел на меня так, а я, в свою очередь, посмотрел на него эдак!., выставил лакеев, принес перо, чернила и бумагу. — Цена — место в казначействе, которое вакантно, — и Мурильо ваш… — Вы хотите занять это место? Я очарован… — закричал сэр Роберт. — Нет, не я, а ваш друг: вакансия ему необходима… — О, это меняет дело. У меня так много друзей, которые добиваются того же. — Но Мурильо подлинный, можете ли вы то же сказать о друзьях? — Сэр Роберт рассмеялся. — Я не могу противостоять одновременно вам и Мурильо! Получайте назначение. Но так как ваша светлость купила меня, я должен в свою очередь купить вашу светлость. — Долг платежом красен. — Тогда я принял самый независимый вид. — Сэр Роберт, — сказал я, — вы давно купили меня! Вы дали нам мир тогда, когда мы боялись гражданской войны, и власть короля, ограниченную конституцией, взамен деспотизма. Если же всего этого недостаточно, чтобы купить голос англичанина, то, поверьте мне, сэр Роберт, он не стоит того, чтобы его покупали… — Тут он сердечно протянул мне руку, а я сердечно пожал ее. Он получил Мурильо, Хардман — должность. И вот перед вами единственный человек во всей Англии, который может похвастать тем, что подкупил самого премьер-минист-ра! Вы можете считать, что я зачерствел, но, клянусь честью, я ничуть не раскаиваюсь!

Софтхед. Хардман! Вы получили должность для ХарДмана?

Уилмот. Я не говорил, что для Хардмана…

Софтхед. Вы сказали, что для Хардмана. Но так как это секрет, который в случае огласки может доставить вам неприятность, я сохраню его в тайне… Однако Dimidum meoe, разве это не чудовищно?

Уилмот. Это в самом деле кажется предательством добрых старых нравов. Но если честь есть даже у воров, она есть и у чудовищ. А Хардман находится в таком же затруднительном положении, как и мы сами: он влюблен. Эта должность поможет ему добиться руки его дамы. Имейте в виду… Он не должен знать, что я вмешался в его дела. К черту. Никто этого не любит. Значит, ни слова…

Софтхед. Ни слова. Мой дорогой Фред, я очень рад, что вы не так плохи, как кажетесь. А я уже было собрался покинуть вас, но у меня не хватило решимости. Я буду подле вас всю свою жизнь!

Уилмот (в сторону). Вот как! Ничего из этого не выйдет. Бедный малый! Мне жаль терять его, но я дал слово Барбаре, и все это для его же пользы. (Вслух.) Всю жизнь? Увы! Это напомнило мне об одном вашем небольшом деле. Вы знаете, что Я должен быть вашим секундантом?

Софтхед. Секундантом! Дело!..

Уилмот. С тем свирепым полковником Флинтом. Ведь я говорил вам, не нужно с ним связываться. Но вы были чертовски задорно настроены… Неужели вы не помните?

Софтхед. Совершенно не помню… А из-за чего все произошло?

Уилмот. Дайте вспомнить… О, Флинт сказал что-то обидное о мисс Барбаре.

Софтхед. Разве? Какой негодяй!

Уилмот. Тогда… тогда… вы вызвали его на дуэль! Но если вы уполномочите меня взять вызов обратно и извиниться…

Софтхед. Никоим образом! Оскорбительно отозваться о Барбаре! Dimidum meœ! Я бы дрался с ним даже в том случае, если бы он был первым дуэлянтом Англии.

Уилмот. Так оно и есть.

Софтхед. Мне все равно; даже мертвый… я к его услугам…

Уилмот (в сторону). Черт возьми, что касается этой черты характера, то он так же смел, как я сам. Надо найти другую причину. (Софтхеду.) Нет, Софтхед, настоящей причиной вашей ссоры было совсем не это… я сказал так, просто чтобы встряхнуть вас, вы казались мне слишком подавленным. Просто он пошутил, посмеялся над вами, а вы приняли шутку всерьез.

Софтхед. Ссора, действительно, возникла только из-за меня?

Уилмот. Да, причина пустяковая, а Флинт так хорошо фехтует!

Софтхед. Дорогой Фред, я готов просить извинения. Я ненавижу эти абсурдные, противные истому христианину дуэли.

Уилмот. Предоставьте все мне. Забудьте об этом. Я все улажу. Только, видите ли, Софтхед, в нашем кругу существуют жесткие правила. Если вы извинитесь перед таким храбрецом, как Флинт, вернее, если вы не будете весело и восторженно драться с ним, даже уверенный в том, что будете наверняка убиты, боюсь, что вам придется отказаться от мысли вести светский образ жизни.

Софтхед. Dimidum meœ, но ведь несветская жизнь все же лучше, чем никакая Жизнь!

Уилмот. Против этого трудно что-нибудь возразить. Вас должна утешить мысль, что мистер Изи совсем не признает светской жизни. Поэтому если вы от нее откажетесь, то сумеете вновь завоевать его расположение.

Софтхед. Я как раз размышлял об этом, когда вы пришли сюда. Размышлял… (Нерешительно.) Но покинуть вас…

Уилмот. Не сейчас еще! Но отступить вам надо с блеском. Разделите со мной последнее, грандиозное, отчаянное, смелое, венчающее все приключение…

Софтхед. Вероятно, опять что-нибудь связанное с Мертвым переулком? В таком случае благодарю вас,

Фред. Долгое время я преданно следовал за вами во всем (с чувством), но теперь, милорд, ваш покорный слуга. (В сторону.) Барбара утешит меня. Возможно, она у сэра Джиофри. (Уходит.)

Уилмот. Ну что ж! Любовь его вознаградит, а лондонское Сити за то, что я помог вернуть в его лоно блудного сына, подарит мне свободу в золотом ларце. Мертвый переулок… это было настоящее приключение… Мать Люси жива… она умоляет меня помочь ей хотя бы взглянуть на дочь… Поверит ли мне Люси? Поверит ли…

Входит Смарт.

А… Смарт? Так как же вам удалось сбить с толку сэра Джиофри?

Смарт. Его не было дома.

Уилмот. А мое письмо вы передали молодой леди?

Смарт. Да, милорд! Оно так взволновало ее… что… вот она сама идет. (Уходит.)

Входит Люси.

Люси. О! Милорд! Неужели это правда? Может ли это быть? Мама жива! Вас не удивляет, что я забыла все приличия?.. Что я здесь… лишь с одной мольбой: ведите меня к ней! Она говорит, что была оклеветана, она благословляет меня… говорит, что мое сердце защищало ее… но… но… это не ловушка?.. Вы не обманываете меня?

Уилмот. Обманывать вас?! О Люси… в отцовском доме у меня есть сестра.

Люси. Простите… ведите меня… скорее, скорее… о мама, мама!

Люси и Уилмот уходят.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Старая мельница около Темзы. Входит Хардман.

Хардман. Послание Претенденту. (Открывая письмо.) А, Уилмот в моей власти. На этом закончится его соперничество со мной. Жизнь герцога обменять на мемуары? Нет, в недостатке храбрости его никогда нельзя было упрекнуть. Но как же этот самый высокомерный из людей уступит такие мемуары. Если даже допустить, что его брат солгал? Все же в ее истории есть что-то такое, что может тронуть его. С тех пор как я увидел ее, я поверил, что она невиновна. Идет герцог. Теперь все будет зависеть от моего умения затронуть лучшую сторону его характера.

Входит герцог Мидлсекский.

Герцог. А лорда Лофтуса еще нет! Странно!

Хардман. Милорд герцог… простите за это вмешательство…

Герцог. Этого человека я встретил у лорда Уилмота? Сэр, ваш слуга. Я тороплюсь.

Хардман. Тем не менее я осмелюсь задержать вашу светлость, так как дело идет о вопросах чести!

Герцог. Чести! О, это прежде всего! Тогда располагайте моим временем, как своим, сэр.

Хардман. Ваша светлость, вы — глава рода, чья слава составляет часть славы нашей страны. Вот почему я говорю с вами так смело. Возможно, что несправедливый поступок, совершенный одним из членов вашей семьи…

Герцог. Как, сэр?!

Хардман. Я убежден, что если это на самом деле так, то ваша светлость открыто и прямо исправит его, если это будет в вашей власти. И вы сделаете это с тем же достоинством, с каким приняли вместе с горностаевой мантией и короной пэра обязательства чести…

Герцог. Вы хорошо говорите, сэр. (В сторону.) Совсем как настоящий джентльмен!

Хардман. У вашей светлости был брат, лорд Генри де Моубрей.

Герцог. Сэр, изложите существо дела!

Хардман. Хорошо, милорд. Много лет назад между лордом Генри и сэром Джиофри Морланд состоялась дуэль — ваша светлость знает ее причины.

Герцог. Гм!.. Да… Леди… которая… которая…

Хардман.…Была изгнана из дома мужа и отлучена от колыбели ребенка из-за подозрений, основанных, милорд, на… ваша светлость не будет удивляться тому, что этот муж поверил словам самого Моубрея.

Герцог (в сторону). Злодей! (Хардману.) Но что же стало с мужем? О нем ничего больше не было известно с тех пор. Он…

Хардман. Бежал за границу от злых языков и от бесчестья. Он не возвращался на родину, пока ему не удалось переменить свое имя, которое Моубрей обесчестил. Несчастный человек! Он все еще жив.

Герцог. А леди… леди…

Хардман. Она еще до дуэли возвратилась в дом своего отца, которого обстоятельства вынудили в тот же день покинуть страну, так как его жизнь была в опасности.

Герцог. Почему?

Хардман. Он был верен Стюартам, и… был обнаружен заговор.

Герцог. Смелый, благородный джентльмен! Продолжайте, сэр.

Хардман. Дочь пошла в изгнание вместе с отцом… так как ее семейные узы были разорваны. Она разделила с отцом все — его дом и его надежды… Их земли были конфискованы. Дочь, несмотря на свое высокое происхождение, работала, чтобы добыть хлеб своему отцу. Представьте себя, милорд, на месте этого отца — человека, преданного королю, и без единого пенни; благородного — и объявленного вне закона; зависящего от труда своей дочери; а имя этой дочери обесчещено…

Герцог. Словом?..

Хардман. Словом человека, который подавал пример всему рыцарству Англии.

Герцог (в сторону). О небо! Неужели и моя слава может обратиться в позор?! (Хардману.) Но говорили, что леди умерла?

Хардман. Когда ее отец скончался, она сама или кто-то другой с ее ведома распространил этот слух. Она решила умереть для света, ушла в монастырь и была готова стать монахиней, как вдруг узнала, что ее разыскивают в Париже. Это был человек, утверждавший, что лорд Генри до Моубрей оставил после себя мемуары…

Герцог. Ах!

Хардман.…которые ее оправдывали. Она узнала также, где найти своего мужа… и решила приехать сюда… Шесть дней назад она появилась здесь… Никаких других доказательств ее невиновности, кроме тех, о которых я взываю к вашей светлости, не существует.

Герцог. О гордость, помоги мне. (Высокомерно.) Сэр, вы взываете ко мне — а по какой причине?

Хардман. Против леди свидетельствует то, что она отправила лорду Генри письмо, а также его собственное бахвальство. Она утверждает, что это письмо восстановило бы ее невиновность. Она уверена, что ваш брат на смертном одре отрекся от своих слов, а мемуары, которые он оставил, подтвердят лживость его хвастовства.

Герцог. Утверждает, уверена… продолжайте… продолжайте…

Хардман. Я кончил, милорд. Я знаю, что и письмо и мемуары существуют, что они в ваших руках. Если ее утверждения лживы, если мемуары не подтвердят ее неви-новности… тогда Достаточно одного слова… нет, только намека главы рода, так широко известного своим благородством… Тогда я уйду и прокляну ее. Но если её рассказ правдив, — это последняя возможность для жены и матери быть возвращенной к мужу, которого она любит и прощает, и к дочери, которая стала взрослой, так и не узнав материнских забот. А как она благословляла меня, когда я обещал ей свою помощь; если то письмо и те мемуары докажут, что хвастовство было…

Герцог. Ложью, сэр, ложью, и ложью грязной… самым худшим преступлением труса… ложью на честное имя женщины! Сэр, может быть, эта горячность, с которой я клеймлю собственного брата, непристойна! Но если мы, пэры Англии, представители ее аристократии, можем спокойно, с холодным сердцем слушать и размышлять о подлых делах, кем бы они ни совершались, тогда уничтожьте все наши титулы В чем же было бы тогда преимущество герцогского титула?

Хардман (в сторону). Вот это самая яркая черта его характера!

Герцог. Сэр, вы правы. Мемуары, о которых вы говорите, в моих руках; к ним приложено письмо самой леди Морланд. Многое в этих мемуарах относится лично ко мне; они уязвляют мою гордость настолько, что еще десять минут тому назад я думал, что скорее лишусь своего герцогского сана, чем соглашусь раскрыть их содержание, способное вызвать жалость или насмешку какого-нибудь незнакомца. Но теперь я не думаю больше о себе. Ведь женщина взывает к моей чести, к чести мужчины, в надежде, что я помогу ей восстановить ее доброе имя. Скажите, сэр, что я должен сделать?

Хардман. Ни одного листа из мемуаров, сверх тех, которые оправдывают леди Морланд, не нужно. Пусть мемуары остаются в ваших руках. Соблаговолите только принести их немедленно ко мне домой: могу ли я надеяться, что лорд Лофтус будет сопровождать вас… есть еще одно неотложное дело, по которому я хотел бы поговорить с вами обоими.

Герцог. Ваш адрес, сэр. Я вернусь домой только за документами и немедленно буду у вас. Можете не торопиться, я вас подожду. Позвольте пожать вашу руку, сэр. Вы знаете, как тронуть сердце джентльмена. (Уходит.)

Хардман (в сторону). Однако как мало мы знаем о людях, пока их сердца не загорятся страстью! Этот дворянин так ясно показал мне, что такое честь! Однако я должен подумать… сделать выбор! Я чувствую, что в моей жизни наступила критическая минута.

Входит Софтхед.

Софтхед. Что я видел!.. Куда же после этого идти?! С кем посоветоваться? О мистер Хардман! Вы друг лорда Уилмота, сэра Джиофри, Люси?

Хардман. Говорите… скорее… в чем дело.

Софтхед. По пути к сэру Джиофри я проходил мимо дома самого подлого назначения. Я не смею даже передать вам, как сам Уилмот описал его. (Серьезно.) О сэр, вы знаете Уилмота! Вы знаете его отношение к женитьбе. И вот, я видел, как в этот позорный дом входили Уилмот и Люси Торнсайд!.. В Мертвом переулке!

Хардман (в сторону). Мертвый переулок? Уилмот бросает Люси в объятия ее матери. Он предупреждает мой собственный план, пожинает плоды моих трудов. Выходит, что я трудился для него. Нет, каково, клянусь небесами!

Софтхед. Я побежал к сэру Джиофри… его не было дома…

Хардман (что-то написал в своем блокноте, затем вырвал листок). Отнесите это к судье Кайт, здесь совсем близко: он пришлет двух полицейских к дому в Мертвом переулке. Пусть они встанут у дверей и ждут моих инструкций. Их нужно прислать немедленно, чтобы они прибыли туда вместе со мной. Затем поспешите к мистеру Изи: сэр Джиофри у него. Собщите ему свои новости, но осторожно, а затем приведите его к этому дому. Остальное предоставьте мне. Теперь идите, скорее.

Софтхед. Я знаю, он убьет меня! Но я прав. А когда я прав… Dimidum meoe! (Уходит.)

Хардман. Ну! Война объявлена! Выбор сделан! Я полностью вооружен и буду драться до победы. (Ухддит.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Комната в доме с гербом "Корона и крепость" в Мертвом переулке. Очень старомодная и мрачная. На стенах полинявшие гобелены. Высокий камин с глубоким очагом. Мебель грубая и простая. Но комната не кажется безвкусной. Скорее просто заброшенной, как в домах, за которыми со времен Елизаветы никто не следил и в которых мало жили. В глубине, в том месте, где приподнят гобелен, видна дверь, ведущая во внутренние апартаменты. Люси и ее мать. Здесь же Уилмот.

Леди Торнсайд. Ты веришь мне, дорогое дитя? Это такое счастье. Ах, если бы твой жестокий отец…

Люси. О… он тоже поверит.

Леди Торнсайд. Нет. я не решусь встретиться с ним, пока у меня не будет доказательства, что он несправедливо обидел меня.

Уилмот. О, если бы только я знал раньше, отчего вы так интересовались этими мемуарами! Как взять их обратно у герцога?!

Люси. Вы их возьмете… вы должны… дорогой… дорогой лорд Уилмот… вы вернули меня моей матери, теперь верните мою мать в ее дом.

Уилиот. Ах!.. а эта рука… отвергли бы вы ее тогда?

Люси. Отвергнуть руку того, кто соединил моих родителей? Никогда.

Леди Торнсайд. Я слышу голоса… шаги!

Уилмот. Если это сэр Джиофри, сгоряча он может… удалитесь… скорее… скорее…

Леди Торнсайд и Люси уходят. Входит Хардман.

Хардман. Вы один! А где же Люси, милорд?

Уилмот. В другой комнате с…

Хардман. Ее матерью?

Уилмот. Как, вы знаете?

Хардман. Я знаю, что мы с вами соперники, я пришел разрешить наш спор. Вы любите Люси Торнсайд?

Уилмот. Я уже говорил вам об этом!

Хардман. Вы сказали это, милорд, своему сопернику. Вы улыбаетесь: конечно, вы богаты, высокого происхождения, умны, хорошо воспитаны. У меня ничего этого нет, да я и не нуждаюсь в этом. И тем не менее я предупреждаю вас… прежде чем стрелка часов на этом цифер блате покажет ближайший час, ваша любовь окажется безнадежной, а ваше ухаживание будет отвергнуто.

Уилмот. Этот человек сошел с ума! Сэр, до тех пор пока вы не пожелаете доказать, что моя жизнь зависит от вашей шпаги, я не сумею понять, почему моя любовь должна зависеть от ваших часов?

Хардман. Я требую, лорд Уилмот, чтобы вы отказались от своего легкомысленного тона: я требую этого во имя жизни, которую вы цените больше, чем свою собственную, во имя жизни, которая сейчас в моих руках. Вы просили меня поговорить с вашим отцом. Я этого не сделал, так как обнаружил…

Уилмот. Обнаружили! Остановитесь, сэр! Это слово, по-видимому, намекает на преступление…

Хардман. Да, и преступление большое. История называет его фанатизмом. Закон квалифицирует как государственную измену.

Уилмот. Что я слышу? О небо!.. Мой отец! Сэр, но ваше слово еще не есть доказательство?

Хардман. А это! (Достает послание к Претенденту.) Это государственный заговор, его участники замыслили поднять оружие против законного короля, который здесь именуется узурпатором. Это государственная измена — они готовы встретить Претендента, называемого ими Яковом Третьим, со знаменами и фанфарами. Таково содержание документа, который я держу в руке… а вот подпись вашего отца.

Уилмот (в сторону). Мы оба вооружены и совсем одни. (Запирает наружную дверь, около которой он стоит.)

Хардман (в сторону). Так, я догадываюсь о его намерении. (Открывает окно и выглядывает.) Хорошо, полицейские уже здесь.

Уилмот. Я не знаю, что закон называет государственной изменой, но что честные люди называют изменой — это я знаю. Предатель тот, кто использовал доверие сына, злоумышляя против жизни его отца! Вы не уйдете отсюда живым, пока не отречетесь от документов, которые либо выкрали, либо сфабриковали. (Хватает его.)

Хардман. Полицейские находятся внизу. Если вы не отпустите меня, тот, которого вы хотите спасти, будет отдан в их руки!

Уилмот (отпрянув). О, как я одурачен! Одурачен! Как поступить! Что делать? О мой отец! Твой сын навел сыщика на твой след! Сэр, вы говорите, что вы мой соперник. Я догадываюсь о ваших условиях!

Хардман. Я не ставлю вам никаких условий. В этом нет никакой необходимости. Разве у вас есть выбор? Я лучше думаю о вас. Мы оба любим одну и ту же женщину. Я люблю ее год, вы — всего неделю. Ее отцу вы не нравитесь, а мне он уже дал согласие. Один из нас должен уступить, так почему же это должен сделать я? Хоть я и простой сын народа, но почему я должен быть лишен счастья? Неужели только потому, что вы, человек благородного происхождения, стоите у меня на пути! Чем я обязан вашему сословию и лично вам?

Уилмот. Мне, сэр! Даже если бы вы были мне хоть чем-нибудь обязаны, сейчас я не унизился бы до напоминания об этом.

Хардман. Я никому не обязан ни малейшим одолжением — в этом предмет моей гордости. И все же слушайте: я составил план, как спасти вашего отца. Я не хочу губить его. Разве вам хотелось бы, чтобы этот документ попал в руки шпиона? Если же я отдам его вам… то этим спасу ваше имя от бесчестия, ваше состояние от конфискации, а голову вашего отца от топора палача… Так зачем же мне ставить вам какие-то условия? Неужели после всего этого вы могли бы сказать: "Благодарю вас, сэр. Взамен я сделаю все возможное, чтобы лишить вас женщины, которую вы любите и с которой я знаком всего неделю". Могли бы вы, сын пэра и джентльмена, ответить так?.. Я кое-что смыслю в этих знатных людях Англии, поэтому не могу этого предположить; даже мастеровой, шагающий по этим улицам от ткацкого станка до своей лачуги, и тот, услышав такой ответ, крикнул бы: "Позор!"

Уилмот. Я не могу ни спорить, ни соперничать с человеком, в чьей власти находится жизнь моего отца, сэр, жизнь, которую он хочет предложить в качестве сделки или в качестве милости. В любом случае с этой минуты соперничество между нами невозможно. Можете не тревожиться! Дайте мне бумагу… Я ухожу.

Хардман (в сторону). Его мужество трогает меня! (Уилмоту.) Нет, позвольте мне самому передать документ вашему отцу. Я хочу сказать ему несколько слов, которые в будущем спасут от опасности и его и других, замешанных в этом деле.

Уилмот. Боюсь, что и здесь у меня нет выбора. Я должен, насколько могу, верить вашему благородству! Но будьте осторожны, если…

Хардман. Не угрожайте. Значит, вы сомневаетесь в моей порядочности.

Уилмот (со сдержанной страстностью). Откровенно говоря — да! Мы с вами люди разные. Я чувствовал бы себя обесчещенным, если бы наши роли переменились… Представьте себе, если, пользуясь таким доверием, каким пользовались вы у меня… я бы скрывал соперничество… тайно строил планы… выжидал время… чтобы заставить человека принять условия, будто бы выгодные для него?.. Нет, сэр, нет: такая тактика может быть проявлением своеобразного таланта, но не благородства.

Хардман (в сторону). Как жалит! Этот высокомерный дурак не видит, что я уже наполовину смягчился. А теперь я снова чувствую, что это враг! Как же опять побольше уязвить его? Я сделаю его свидетелем моего триумфа. (Уилмоту.) Постойте, милорд. (Пишет у стола.) Вы сомневаетесь, что я передам документ вашему отцу? Приведите его сюда сейчас же! Он у меня дома, вместе с герцогом Мидлсекским. Попросите их обоих прийти сюда: передайте вот эту записку герцогу. (С улыбкой.) Вы сделаете это, милорд.

Уилмот. Да, конечно, а когда мой отец будет вне опасности, я постараюсь думать, что был несправедлив к вам. (В сторону.) И ни одного слова на прощание… этому… этому… Ужасно! Мужество мне изменяет. Показать ему такое душевное волнение… нет, нет! А если я не смогу сохранить благородную жизнь моего отца, то кто же это сделает за меня!.. Я иду, сэр… Исполните договор. Я заплатил за него настоящую цену. (Уходит.)

Хардман. Он любит ее больше, чем я предполагал. Но она? Любит ли она его? (Идет к двери.) Мисс Люси! (Пропускает Люси вперед.)

Люси. Лорд Уилмот ушел!

Хардман. О, не говорите, о нем. Раньше он надеялся преодолеть неприязнь вашего отца к его ухаживанию, но теперь он должен навсегда отказаться от этой надежды.

Люси отворачивается и тихо плачет.

Поговорим лучше о ваших родителях… о вашей матери…

Люси. О да… моя дорогая мама… я уже так люблю ее…

Хардман. Вы узнали ее историю! Хотите, чтобы ее имя вновь стало незапятнанным и она вернулась в дом вашего отца.

Люси. Говорите! Говорите! Неужели это возможно?

Хардман. Если ради этого вам придется пойти на некоторые жертвы?

Люси. Я не пожалею самой жизни ради такого святого дела!

Хардман. Слушайте и решайте. Я прошу вашей руки, и ваш отец желает того же…

Люси. Нет… нет!..

Хардман. Неужели жертва так трудна? Послушайте, что вы получаете взамен. Сейчас вы обнимали свою мать тайком. Я сделаю ее гордостью вашего дома. Вы тосковали по отцовской любви — я разрушу стену между вами и его сердцем и разгоню тучи, омрачавшие его жизнь!

Люси. Вы сделаете это… вы сделаете! Дай вам бог счастья!

Хардман. Счастье может мне дать ваша рука!

Люси. А… сердце… сердцу ведь не прикажешь?

Хардман. Оно согласится позднее. Я молю вас испытать. Я надеюсь завоевать это сердце, а не разбить его! Ваш отец должен прийти сюда, я жду его с минуты на минуту. Он придет полный подозрительности, полагая, — простите это мерзкое слово, — что вас заманил сюда Уилмот. Как ему объяснить? Говорить с ним о своей матери вы не можете, пока я не докажу ее невиновность. Если же они встретятся до этого, то они могут обменяться друг с другом такими словами, после которых совместная жизнь может оказаться слишком горестной для ее женской гордости. Дайте мне возможность немедленно разрушить его подозрения, отбросить опасения и отложить на время всякие объяснения. Позвольте мне говорить… позвольте мне действовать так, будто мы уже обручены с вами… Однако… внизу голоса… идет ваш отец!.. У меня нет более времени умолять вас… Простите, если все это покажется грубым, невеликодушным…

Сэр Джиофри (за сценой). Уйдите с дороги! Отпустите мою шпагу!

Люси. О, спасите маму!.. Не пускайте его к ней!

Хардман. Согласитесь на испытание, обещайте мне свою руку сейчас… вы мне откажете в будущем, если захотите. Во имя вашей матери… ради примирения ваших родителей! Да или нет?! Вы обещаете?

Люси. Можете ли вы сомневаться в ответе дочери?! Я обещаю…

Входят сэр Джиофри, он вырывается из рук Изи, который хочет его удержать; Софтхед и Барбара.

Сэр Джиофри. Где он? Где этот злодей? Дайте мне добраться до него! Что, что? Он ушел? (Падая на грудь Хардмана.) О Хардман! Вы пришли, вы пришли! Я еще не смею взглянуть на нее. Она спасена?

Хардман. Ваша дочь невинна как в мыслях, так и в поступках — я говорю вам это на основании того права, которое получил от нее. Вы разрешили мне просить ее руки, и она дала мне свое согласие.

Сэр Джиофри. О мое дитя! Мое дитя! Я никогда еще не называл тебя так. Но сейчас я знаю, что ты мое дитя. В этом убеждают меня и мои страдания и моя радость. Кто бы мог заставить меня так рыдать, как не мое дитя?

Изи. Но что же произошло, мистер Хардман? Вы все знаете! Этот глупец Софтхед со своими небылицами до смерти напугал нас!

Софтхед. Вот и вся благодарность, которую я получил! Что же произошло, мистер Хардман?

Сэр Джиофри. Разве это не ясно? Он пришел сюда, ой ее спас! Моя дочь ответила благодарностью. Подойдите, Хардман, ближе, ближе. Простите меня за то, что детство ваше было таким одиноким и вам казалось, что у вас нет друзей. Ваш отец заставил меня Дать обещание, что вы никогда Не узнаете тех соблазнов, которые, как он думал, развратили его самого. Он взял обещание, что вы не узнаете о моем покровительстве вам, чтобы вас не раздражали, как он говорил, мои подозрения… Вы не должны были чувствовать иго зависимости, должны были считать, что сами пробили себе дорогу в жизни. И вы сделали это. О, значит, не напрасно я простил вашего отца. Не напрасно исполнил его печальное завещание — оно вызвало последнюю улыбку на устах умирающего. Не напрасно оказал вам денежную помощь. Вы спасли ее, я это знаю, чувствую: вы спасли от позора мое дитя.

Люси. Замолчите, сэр, замолчите! (Кидается в объятия Барбары.)

Хардман. Мой отец! Денежная помощь! Вы улыбаетесь, мистер Изи? Что он хочет этим сказать? Никто никогда не оказывал мне денежной помощи!

Изи. Ха-ха-ха! Простите меня, но когда я слышу все это из уст такого умного человека, как вы, — ха-ха! — это похоже на хорошую шутку. Как будто кто-нибудь в этом мире ездит в карете, если другой не запряг для него лошадей! Кто же дал вам образование, сделав вас тем, чем вы стали? Кто тайком заплатил издателю Тонсону за выпуск в свет работы, обратившей на вас внимание? Кто подослал к вам маклера с россказнями о компании Южного моря? Из чьего кошелька были уплачены деньги за землю, приносящую вам ежегодную ренту? Кто просил Флинта, члена городского муниципалитета, предложить вам место в парламенте? Кто оплатил все предвыборные расходы? Кто, как не мой вспыльчивый, страдающий подозрительностью, но добросердечный друг? Вы — сын его молочного брата, человека, который причинил ему много огорчений и неприятностей!

Софтхед. И это тот самый джентльмен, который знает всех и вся? А своего собственного отца он и не знал? Как же ловко вы его провели! Ха-ха!

Изи. Ха-ха-ха!

Хардман. А я-то считал, что стою в стороне от людей, ни в ком из них не нуждаюсь, не прибегаю к их помощи, подчиняю их себе, влияю на их характеры. А люди, которым мой отец причинил зло, шли впереди меня и молча дарили меня своими благодеяниями, прокладывали мне тропу через горы, которую, как мне казалось, я прорубал своей рукой!

Сэр Джиофри. Тсс! Я только подготовил вам Почву, пока вы не набрались сил, чтобы подняться самому. Не я выдвинул вас на пост, о котором вы говорите с такой мужественной гордостью! Не я помог вам получить эту новую должность, так возвысившую вас.

Софтхед. Нет! За это вам надо благодарить Фреда. Это он подкупил премьер-министра его любимым Мурильо. Он сказал, что вам нужен этот пост, чтобы завоевать сердце леди, которую вы любите. Dimidum meoe, думаю, что вам следовало бы сказать ему, кто была эта леди?!

Хардман. Как? Уилмот?! Только этого Мне недоставало!

Изи. Это вздор, мистер Софтхед! Сэр Джиофри никогда не дал бы согласия на брак его дочери с лордом. И он совершенно прав! Мистер Хардман человек практичный, благоразумный. Что же касается его отца, который пользовался дурной репутацией, о нем не следует вспоминать. Единственное, чего вы добиваетесь, Джиофри, — это чтобы Люси была счастлива.

Джиофри. Да, и это теперь зависит от него.

Хардман. Я принимаю это обязательство. Но сначала я должен обеспечить ваше благополучие, о мой благодетель! Дом, в котором вы боялись встретить позор, на самом деле обитель печали и добродетели. Это жилище женщины не запятнанной, но оклеветанной, женщины, которая, все еще любя вас, следовала за вами по пятам, следила за вами день и ночь, из тех вон окон посылала вам цветы, символ невинности и молодости. Да, это все очень романтично, и на такую романтику способна только женщина с чистым сердцем. Лорд Уилмот невиновен! Это он привел ваше дитя в объятия ее матери!

Сэр Джиофри. Заставьте замолчать этого человека! Заставьте его замолчать! Это ловушка! Я беру назад свое слово! Я не отдам ему Люси! Это ее дом? Я дышу одним воздухом с этой женщиной, столь любимой и столь вероломной!

Люси. Сжалься над моей матерью! Нет, нет! Будь к ней справедлив! Сжалься ради себя и ради меня!

Сэр Джиофри. Замолчи, или ты мне не дочь, я отрекусь от тебя. Этот человек говорит…

Входят Уилмот, герцог и лорд Лофтус.

Хардман. Я говорю и докажу это… (Герцогу.) Мемуары… (Взглянув на них.) Вот письмо, которое ваша жена послала лорду Генри и о котором рассказал вам ваш лакей. Прочтите его и посудите сами, мог ли такой человек, как он, оставить неотомщенным то презрение, которое в нем выражено? А какую форму мести мог он избрать? Конечно, только одну — бахвальство!

Сэр Джиофри (читая). Дата того дня, когда он распространил свою клевету! Какие смелые слова! Какое гордое сердце! И все же я подозреваю… подозреваю!

Хардман. Но ведь это — исповедь лорда Генри, она написана на смертном одре.

Лорд Лофтус. Это его почерк, я удостоверяю это.

Герцог. И я тоже, я, Джон, герцог Мидлсекский.

Сэр Джиофри (который в это время читает исповедь). Небо, прости меня! Может ли она меня простить? Цветы, тень… Как я был слеп! Где она? Где она? Вы говорили, она здесь.

В дверях появляется леди Элеонора Торнсайд.

Элеонора! Элеонора! Дай мне обнять тебя… прижать тебя к моему сердцу… О моя жена! Прости! Прости!

Леди Торнсайд. Я все простила, когда снова обняла наше дитя.

Хардман (Лофтусу и герцогу). Милорды, уничтожьте это послание! Когда вы подписывали его, вы, несомненно, были уверены, что принц, которому вы готовы были служить, — протестант! Теперь вы свободны от обещания. Принц отбыл в Рим, он отрекся от нашей веры. Я приведу вам убедительные доказательства.

Герцог и Софтхед избегают глядеть друг на друга.

Изи (Уилмоту). Очень рад, что вы совсем не так плохи, как казались. И теперь, когда Люси обручена с мистером Хардманом…

Уилмот. Уже обручена! (В сторону.) Так! Он позвал меня сюда, чтобы оскорбить своим триумфом! Ну что ж!

Хардман. Люси, ваши родители теперь соединены, свое обещание я выполнил; теперь позвольте мне… (Берет ее руку.) Сэр Джиофри! Сын того, кто причинил вам так много обид и чьи обиды вы простили, напоминает вам сейчас, что вы доверили ему сделать счастливой вашу дочь! Посмотрите на человека, которого она выбрала, и пусть он — с его видимыми ошибками и скрытыми добродетелями — исцелит вас от чувства недоверия. Она любит и любима! Итак, я снимаю с себя обязательство, но гарантирую счастье! (Кладет ее руку в руку Уилмота.)

Сэр Джиофри. Как?

Леди Торнсайд. Это правда. Разве ее смущение не выдает тайны ее сердца?

Уилмот. Как я могу принять счастье такой ценою?

Хардман. Молчите, в третий раз сегодня у вас нет выбора. Вы ведь не можете притвориться, что ради меня готовы пожертвовать сердцем, которое целиком принадлежит вам. Берите то, что по праву ваше, милорд, не то я расскажу всему свету, как вы подкупили премьер-министра.

Софтхед (отведя в сторону Изи). Право, мистер Изи, я изменюсь. Я раскаиваюсь. Мистер Хардман обручился с политикой, позвольте же мне обручиться с торговлей. В конце концов я не такое уж чудовище.

Изи. Не хочу и слышать об этом. Вы и жениться-то хотите только из подражания милорду.

Барбара. Дорогой лорд Уилмот, замолвите, пожалуйста, за нас словечко.

Изи. Нет, сэр, нет! Лорд вскружил всем голову!

Уилмот. Это не первый человек, подвергшийся такой участи… с помощью герцога Бургундского… не так ли, мистер Изи? Я обращусь за помощью к сэру Джиофри.

Изи. Нет… нет… Милорд, попридержите язык.

Уилмот. Вы настаивали на том, чтобы выдать дочь за мистера Софтхеда, вы навязывали ее ему.

Изи. Я? Этого не может быть!

Уилмот. Вчера вечером, когда вы были избраны членом городского совета Лондона… Я все разъясню сэру Джиофри…

Изи. К чертям, молчите, молчите! Барбара, ты любишь этого молодого негодяя?

Барбара. Дорогой папа, у него такое слабое здоровье! Я бы хотела заботиться о нем.

Изи. Ну, и ладно: можете заботиться друг о друге. Ха-ха! Все идет к лучшему.

Герцог выступает вперед и надевает очки; испытующе и с любопытством оглядывает Софтхеда, убеждается в том, что он имеет человеческий вид, и предлагает ему руку, которую Софтхед с опаской, но принимает, подбодренный Барбарой.

Много скучной дряни, называемой философией, написано о жизни. Но великое дело уметь принимать ее хладнокровно и относиться с добродушной иронической терпимостью…

Уилмот. К силе примера, мистер Изи!..

Изи. Ха-ха-ха!

Уилмот. И к тем, кто следует моде и совершает чудовищные преступления, подобно мне и этому ужасному Софтхеду.

Сэр Джиофри. Ха-ха!

Хардман. Мой дорогой Уилмот! Вот они, разные стороны человеческого характера.

Уилмот. А чтоб им было пусто! Но, если разобраться, выходит, что и мы не так плохи, как кажемся.

Софтхед. Да, Фред, не так уж плохи!

Уилмот. Если взять нас такими, какие мы есть!

ДЭВИД ФОЛЛЕН УМЕР, ИЛИ КЛЮЧ К ПЬЕСЕ,

НАПИСАННЫЙ В ФОРМЕ ЭПИЛОГА И ПРЕДНАЗНАЧЕННЫЙ ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ ПОДЛИННЫМИ АКТЕРАМИ-ЛЮБИТЕЛЯМИ

Сцена в доме Уилмота: Уилмот, сэр Джиофри, Софтхед, Изи и Хардман сидят за столом. Вино, фрукты и пр.

Уилмот.

Вино передайте. Есть новости?

Изи.

Да.

Курс акций растет.

Сэр Джиофри.

Будет дождь.

Изи.

Не беда.

Я сено убрал.

Хардман.

Умер Дэвид.

Все. Кто?

Фоллен?!

Уилмот.

Бедняга!

Сэр Джиофри.

Я с ним не знаком.

Софтхед.

Он был болен.

Хардман.

Сэр Джиофри убил его рентой.

Уилмот.

Скажите?!

Хардман.

Все — нервы.

Нахлынуло столько событий.

Разлуке конец. Он был гений…

Изи.

Поверьте,

Что можно признаться теперь,

после смерти —

подобных ему вы найдете едва ли —

с талантом таким…

Уилмот.

Чтобы так голодали.

Хардман.

Страна его чтит.

Софтхед (удивлен).

Он был тощ.

Хардман.

Его кости…

Софтхед.

Их горстка осталась.

Хардман.

На славном погосте

в аббатстве лежат.

Софтхед (смотит изумленно).

Благодарность! О небо!

Не лучше ли было послать ему хлеба.

Изи.

Несете вы бог знает что…

Пауза. Очевидно, что реплика Изи не помогла.

Уилмот.

Спорим зря мы.—

Сразил его Поп

Хардман.

острием эпиграммы.

Уилмот.

А кто сочинил эпитафию?

Хардман

Поп.

Уилмот.

О, будь я поэт —

я бы мертвым на гроб

писал эпиграммы и наоборот —

слагал эпитафии тем, кто живет.

Вот если бы Поп наш, забыв про богатство,

судил бы иначе…

Софтхед.

То Дэвид в аббатство

отправился б толще.

Изи.

Бездельник он тоже.

Уилмот.

На месте его...

Изи (в ужасе).

Упаси меня боже!

Хардман.

В Роду Литераторов пусть он для нас

последний…

Сэр Джиофри.

Богатый бы род не угас.

Хардман.

Сам автор я.

Знаю — безжалостен суд.

Работай! Но где же награда за труд?

Писателям тоже построить не грех…

Изи.

Свою богадельню?

Хардман.

Нет, собственный цех.

Для юности крепость в сраженьи за славу,

для старости дом, чтобы жить в нем по праву,

для Рыцаря Знаний надежный оплот…

Уилмот.

Пусть маленький колледж,

но только не тот,

в котором лишь

Власти наводят порядки.

Изи.

Студент и учитель зависят от взятки.

Хардман.

Над всем Покровитель.

Он скуп и сердит…

Уилмот.

Сын гордого Знания в дверь постучит,

не станет он хныкать: "Я беден, мой брат",

а скажет достойно: "Я знаньем богат".

Хардман.

Все правда.

Ведь те, кто при жизни — рабы,

в могилах, подчас, властелины судьбы.

Изи.

Но их же порода во всем виновата:

живые — они ненавидят собрата.

Уилмот.

Повсюду от Темзы до дальней границы

сословная гордость доныне хранится:

солдат помогает солдату в беде,

юристу— юрист.

Но никто и нигде

не видел еще у писателей братства.

Дерутся, как кошки.

Софтхед.

Чтоб в стенах аббатства

их кости белели.

Хардман.

Все верно точь-в-точь.

Уилмот.

Ужели ничем невозможно помочь?

Хардман.

В характере их много темных сторон.

Ну что б им не драться, как стае ворон?

отдельные спицы непрочны и слабы,

а вместе сложить —

и повозка была бы.

Софтхед.

Стать Рыцарем Знаний согласен и я,

когда б вы свой колледж построить, друзья,

в том Мертвом, глухом переулке смогли…

Сэр Джиофри.

Увы, не валяются деньги в пыли.

Где взять их?

Изи.

Я жертвую фунт.

Хардман.

И прекрасно.

Писатели мы, и должно быть нам ясно,

что действовать, как подобает мужчинам,

нам следует вместе — усильем единым;

что помнить о вьюгах

должны мы и летом…

Изи.

Не делать долгов.

Сэр Джиофри.

Кто одолжит поэтам?

Хардман.

Наш план.

Изи.

Все он знает.

Уилмот.

Скажите на милость!

Есть план у меня.

Колесо закрутилось!

Достанем мы пьесу.

Хардман.

Писатели в ней

Уилмот.

Сыграют все роли.

Оба.

За дело скорей!

Сэр Джиофри.

Так, так... хорошо…

Только где она — пьеса?

Дарить ее — автору нет интереса.

Среди сочинителей щедрого нет…

Изи.

Ах, где он, наш Фоллен!

Все.

Великий поэт!

Хардман.

В веках будет жить его слава, сверкая.

Софтхед (нетерпеливо).

Он умер.

Все (печально).

Он умер.

Изи.

Потеря какая.

О, если назад возвратился бы он…

Уилмот.

Не думаю, сэр. —

Дэвид слишком умен.

(Отводит Хардмана в сторону.)

Есть автор.

Хардман (с сомнением).

Но Дэвид был ярче.

Все.

Так что же?

Он умер…

Хардман.

Живой может выручить тоже.

Изи.

Живой — это плохо.

Софтхед.

Живой не по мне.

Уилмот.

Поверьте, — он может быть мертвым вполне.

Софтхед.

Живой и напишет?

Хардман.

Всего лишь услуга.

Пускай вы умней, но имеет досуга

он больше…

И дружит он с музой.

Сэр Джиофри.

Однако недурно устроился он.

Ах, собака!

Уилмот.

Воззвать к его свойствам прекрасным

пора нам.

Хардман.

Он — подлинный автор,

он горд своим кланом.

Уилмот.

Начнем.

Сэр Джиофри.

В книгах ум он найдет.

Хардман.

В этой драме

Кто будет играть?

Уилмот.

Все актеры — мы сами.

Все удивлены. Оцепенение. Начинают говорить с жаром.

Сэр Джиофри.

О нет!

Софтхед.

Боже!

Изи.

Волю нельзя давать нервам.

Уилмот.

Сэр Джиофри, держитесь!

Попались вы первым.

Ваш ум омрачен. Вижу черную тень я —

Сыграйте себя, Палладии Подозренья.

Сыграйте!

Пусть зрителям станут видны —

вы сам, ваш характер с дурной стороны.

Хардман.

А вы?

Уилмот.

Я сыграю.

За вами все дело.

Хардман (смотрит на часы).

Я занят.

Уилмот.

Коль в пьесе есть заговор, смело

считайте, что Хардман замешан и тут,

Ну, Софтхед?

Софтхед.

Я занят.

Родители ждут.

Уилмот.

Чудовища нашей породы повсюду

в беде помогают друг другу.

Сэр Джиофри.

Не буду

я спорить, но кажется мне, что

сыграете вы.

Софтхед.

Я сыграю, конечно.

Одно утешенье осталось — опять

смогу в этой роли тому подражать.

Хардман.

Кто неподражаем.

Уилмот.

Уверен заране —

успех обеспечен, ведь мы англичане.

Сэр Джиофри.

Что с Изи? Мне снится? Он трезв или пьян?

Изи (поднимаясь).

Я выпью за то,

ЧТОБЫ СБЫЛСЯ НАШ ПЛАН![31]

Занавес

Дарнлей

(НЕОКОНЧЕННАЯ ПЬЕСА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ)

DARNLAY

Перевод В. ЛИВШИЦ И Л. РЕЙНГАРДТ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дарнлей.

Парсонс — его служащий.

Мейнуэринг — его друг.

Лорд Фицхоллоу — его тесть.

Сэр Френсис Марсден и Селфби Фиш — его знакомые.

Слуга.

Леди Джулиет Дарнлей.

Фэнни Дарнлей.

Мисс Плесид.

Дама из виллы Сент Джонс Вуд.

Служанка.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Комната сэра Френсиса Марсдена.

На стенах рисунки с изображением лошадей, фотографии танцовщиц В глубине комнаты по стенам развешаны турецкие трубки, оружие; на одном из столов разбросаны конфетные обертки, коробки из-под перчаток. Туалетный стол. Общий вид комнаты говорит о том, что здесь живет молодой человек, холостой, богатый и не отстающий от моды.

Марсден (сидит в кресле и читает газеты). "Французский любительский спектакль в доме герцогини Дешмор. В роли маршала Ришелье блестящий сэр Френсис Марсден". (Весьма признателен за похвалу.) "Непринужденно и весело он исполняет свою роль, чувствуя себя на сцене, как дома". Как дома? Что за невежество! Будто "веселиться" и "чувствовать себя, как дома" это не два исключающих друг друга понятия. (Зевает.) В нашем мире даже наслаждаться и то стоит труда. А это что такое? "Прекрасная леди Джулиет Дарнлей…" — длинный абзац, посвященный ее достоинствам и бриллиантам. Да, она очень привлекательна, весь Лондон будет завидовать моей победе. (Опять зевает.) Человек постоянно должен быть влюблен — это единственное спасение от скуки.

Входит Селфби Фиш.

Мое почтение! Как видите, я собираю новости целого дня, чтобы вернуть их людям в светской беседе одного лишь вечера.

Фиш. Новости? А меня они не интересуют. Что мне новости? Мы узнаем новости о других, а до других мне нет никакого дела.

Марсден (читает). Какой страшный пожар разразился вчера в Сент-Джайлсе!

Фиш. Да? У меня нет никакой недвижимости в этих местах.

Марсден. В Луи Филиппа опять стреляли. Что станет с Францией, если она потеряет этого мудрого короля?

Фиш. Не все ли равно? У меня нет ничего во французских банках.

Марсден. Боже мой! А это что такое? Ваш друг бедняга Дик Сквендер размозжил себе голову вчера вечером без четверти шесть.

Фиш. Вот как? Слава богу, я ничего не одалживал Сквендеру, кроме зонтика. Нужно срочно послать за ним.

Марсден. Вы непревзойденный философ. Ничто не может тронуть вас — ни пожар в населенном месте, ни покушение на короля, ни опасность гибели целого государства, ни даже самоубийство друга!

Фиш. Здесь нет ничего удивительного. Человеку следует благодарить судьбу, когда несчастья других не касаются его самого. (Протягивает Марсдену табакерку.) Я сам придумал эту смесь. Она так и называется — смесь Селфби Фиша.

Марсден. Нет, дружище, ненавижу я эти слабые наркотики, вроде нюхательного табака или сигар, они только слегка возбуждают. Мне нужно нечто посильней, такое, чтобы всколыхнуло сердце и взволновало кровь. То ли дело сражение, политика, карты, вино или, наконец, любовь!

Фиш. Оставьте, пожалуйста, Марсден!

Марсден. Ха-ха-ха! Ну вот, даже вы не можете слышать равнодушно слово "любовь". Готов поклясться, что вы без ума от прекрасной Амелии Плесид. Просто голову потеряли!

Фиш. Выражайтесь точнее, "без ума" — это слишком сильно сказано, а "потерял голову" — совсем ни на что не похоже. Дядюшка Амелии Плесид был близким другом моего отца. Он оставил ей тридцать тысяч фунтов, из которых она наследует только половину в том случае, если отказывается выйти за меня замуж, и получает все, если я сам отказываюсь составить ее счастье, дав ей имя миссис Фиш. Но я не камень. И я женюсь на ней. Правда, требования мои велики. Моя жена должна быть покорна и хорошо воспитана. Мисс Плесид, кажется, очень сдержанна и неразговорчива. Я уже предвижу спокойное супружеское счастье в Фиш-Холле, когда вернусь туда со своей молчаливой подругой жизни. (Задумчиво.) Она так тиха, что, может быть, и дети ее не будут шуметь!

Марсден. Ну если так — желаю вам тихого счастья с вашей Амелией. Пожелайте и мне любовных восторгов с моей Джулиет.

Фиш. Ваша Джулиет уже замужем, и за эти восторги вам придется дорого заплатить, когда дело дойдет до бракоразводного процесса.

Марсден. Ах! Я готов отдать все мое состояние за одну ее улыбку!

Фиш (в сторону). Значит, улыбка обойдется недорого, ведь он давно промотал все, что у него было. (Громко.) Между прочим, хоть это и не мое дело, ваши попытки разрушить счастье порядочного человека, который дает в своем доме отличные обеды, кажутся мне довольно безнравственными.

Марсден. Счастье? Ну, нет, хоть я и повеса, но я не так уж испорчен, как вы думаете. Брак моей двоюродной сестры Джулиет Дарнлей несчастлив.

Фиш. Почему же? Ее муж довольно благороден для своей роли купца, вернее, биржевого спекулянта, ведь он скорее спекулянт, чем купец.

Марсден. Отец Дарнлея был министром, и он провел свою юность при дворе. Когда он подрос, отец нашел ему синекуру, но один из родственников матери предложил ему участие в доходном деле. Он выбрал последнее и провел свои молодые годы за конторкой. В возрасте тридцати трех лет Дарнлей познакомился с моей двоюродной сестрой Джулиет. Тогда ей было только семнадцать, влюбился в нее, и его предложение было принято. Два-три года они жили, смею сказать, так, как все женатые люди. Но год назад этот Дарнлей, которому почему-то удивительно везет на бирже, несколькими удачными операциями удвоил свое и без того значительное состояние и стал одним из богатейших людей в Европе. С тех пор он с головой ушел в свои спекуляции, а Джулиет окунулась в светскую жизнь. Они почти не видят друг друга, и вот Джулиет живет без наставника, а Дарнлей — без спутницы жизни.

Фиш. Очевидно, Дарнлей и в самом деле очень занят своими делами, если он не замечает ваших далеко не родственных ухаживаний за Джулиет. Неужели он ничего не подозревает?

Марсден. Вы же знаете его исключительную невозмутимость и великосветские манеры. Энтузиаст в делах, он стоик в жизни. Если Дарнлей даже и подозревает что-нибудь, это выражается лишь в преувеличенной вежливости, которая весьма похожа на презрение. (Смотрит на часы.) Однако я понятия не имел, что уже так поздно. Пора к леди Джулиет, могу подвезти вас в моем кебе.

Фиш. Нет, в кебе легко разбиться. У меня своя вполне безопасная, правда, довольно тесная карета.

Марсден. Тогда, может быть, вы прихватите меня?

Фиш. Нет, в карете Селфби Фиша только одно место. Она не рассчитана на незваных пассажиров. (Открывает окно и высовывает руку.) Кажется, будет дождь, а я оставил свою карету за углом. Прежде чем размозжить себе голову, этот проклятый малый должен был вернуть мне зонтик.

Марсден. Англия жаждет дождя — урожаи гибнут.

Фиш. Вполне вероятно, но я не выращиваю овес и ячмень на полях моей новой шляпы. (Уходит.)

Марсден. Ха-ха-ха! Иди же своей дорогой, ты, воплощение жалкого эгоизма девятнадцатого века. Если молния поразит твою молодую жену в медовый месяц, ты, подобно майору Лангбау, позвонишь, чтобы принесли чистый бокал и вынесли миссис Фиш! (Звонит.)

Входит слуга.

Джон, кеб готов?

Джон. Да, сэр.

Марсден (одеваясь). Пальто. Нет, в самом деле, я просто боготворю Джулиет. Одеколон. Никого не любил так, как ее. Кроме, может быть, Джейн и Кейт… и Кэролин, ну и, конечно, бедняжки Сьюзен. (Изменившимся голосом.) Бедняжка Сьюзен, если бы она не покинула меня, я, может быть, был бы другим человеком. Сколько нелепых безумств я совершил, чтобы заглушить муки совести. Но она покинула меня, и я снова свободен. Черт бы побрал эти сумерки, как они действуют на нервы. Джон, я хочу принять несколько капель опия. (Пьет.) Ну вот, я опять стал убежденным эпикурейцем. Прошлое не воротишь, а будущее не в нашей власти. Если хочешь наслаждаться жизнью, лови каждый миг радости.

Джон. Счет от мистера Пландера, сэр, от мистера Рекета и от Сквеба — торговца лошадьми.

Марсден. "Вот вестники, что не дают забыть нам о существовании нашем". Джон, всем один ответ — когда благородный человек не может заплатить свои долги, его честь страдает. Пощади же мои чувства и сожги счета. (Уходит, напевая.)

"C’est l’amour, l’amour,

Qui fait le monde a la ronde

Et chaque jour, a son tour

l’amour fait passer le monde"[32].

СЦЕНА ВТОРАЯ

Библиотека в доме Дарнлея. Дарнлей и Парсонс.

Дарнлей. Дерзкая спекуляция, говорите вы, сэр? Компания по устройству газового освещения в городах Германии! Скупайте все акции, непременно все. Как магнит притягивает иголку, так цивилизация притягивает капитал. В наше время участие в человеческом прогрессе — самое надежное предприятие. Скупайте все акции.

Парсонс. Хорошо, сэр, как вам угодно. Но что делать с этими испанскими процентными бумагами. Они катастрофически падают. Лучше продать их.

Дарнлей. Продать? Ну, нет. Я вложу еще десять тысяч, но изменю положение на рынке. Ха-ха! Славная вещь капитал! Я, простои английский купец, могу влиять на судьбы Испании!

Парсонс. Но, сэр…

Дарнлей. Да, повторяю, я предвижу день, когда эти бумаги поднимутся в цене на десять пунктов. Вот (протягивает ему бумагу), поступайте так, как здесь написано.

Парсонс уходит. Входит Мейнуэринг.

Мейнуэринг. Все хлопочете о деньгах, всегда о деньгах?

Дарнлей. Кто же позаботится об этом мире, если не тот, кто делает деньги? Подаянием можно накормить одного человека, капиталом — миллион. Он достигает высот гения, он та почва, на которой расцветают искусства, он превращает пустыню в цветущий сад, и глухую деревню в цивилизованный город. Без конкуренции не может быть совершенства, но без капитала не может быть конкуренции. Без энергии нет добродетели, но где же взять энергию, если нет золота? Человек, делающий деньги, величайший носитель мировой цивилизации!

Мейнуэринг. Гм! Вам повезло, у вас и жена под стать вам. Она очень энергична, когда дело касается светских приемов.

Дарнлей. Вы всегда насмехаетесь над моей бедной Джулиет. И вам не стыдно?

Мейнуэринг. Не стыдно ли вам, Гарри Дарнлей? Ваша сумасбродная жена…

Дарнлей. Осторожнее, Мейнуэринг!

Мейнуэринг. Осторожнее? Черт возьми, сэр, не говорите со мной таким тоном. Это невеликодушно. Разве я не обязан вам всем и разве это не дает мне права говорить вам все, что я думаю? Я помню, годы прошли с тех пор, когда я, рожденный в благородной семье, в роскоши, из-за расточительности моего отца остался без гроша, в полном отчаянии. Тогда я струсил и готов был лишить себя жизни, очевидно, я так бы и поступил, если бы не маленькая сестра, которая нуждалась в моей поддержке. Я помню, кто узнал в опустившемся бедняке своего старого школьного товарища. Я помню, кто пришел в мою жалкую лачугу. Этот человек не был тогда еще богат, но он дал кров моей сестре, а мне надежду на будущее. Я помню этого человека. Это были вы, Гарри Дарнлей, вы! Обвиняйте себя самого, если я кажусь вам надоедливым, неприятным, но честным другом, и, черт возьми, сэр, меня не интересует, нравится вам это или нет. Если я могу избавить вас от огорчений, я буду это делать!

Дарнлей. Дорогой Мейнуэринг!

Мейнуэринг. Не нужно называть меня дорогим. Я не желаю, чтобы мне льстили и этим лишали права упрекать. Вы устроили мне назначение за границей. Я тоже стал деловым человеком. Я видел, как выросла и возмужала моя сестра — прекрасная, невинная девушка, радость всей моей жизни! Неожиданно дела заставили меня вернуться в Англию, я получил наследство от родственника, чье имя я ношу. Меня не было дома всего три месяца. Я возвращаюсь — и что же? Сестра покинула мой дом, бежала с каким-то негодяем, не оставив мне ни строчки! Тогда-то я и постиг бессилие денег, денег, которые вы так превозносите! Дарнлей, Дарнлей, уверяю вас, деньги могут цивилизовать нацию, но они не могут сохранить святость семейного очага!

Дарнлей. Успокойтесь. Ваша сестра еще вернется.

Мейнуэринг. Вернется? Мне легче похоронить ее, чем взглянуть ей в глаза. К счастью, по условиям завещания, я переменил имя, которое она носила и опорочила. Только вам одному рассказал я о ее позоре, и вы ответили: "Живите у меня, пусть мой дом заменит вам тот, который вы потеряли". И вот я здесь, но где же этот дом, Дарнлей? У человека нет дома, если его жена забыла свой семейный очаг.

Дарнлей. Ах, если бы вы видели первые счастливые годы после нашей женитьбы!

Мейнуэринг. Они могут вернуться, если вы не будете забывать о правах мужа. Прислушайтесь к моим предостережениям. Вы потворствуете жене, как я некогда потворствовал сестре. В награду за это она покинула и опозорила меня. Все женщины одинаковы. Хотите жить спокойно — будьте непреклонны!

Дарнлей. Что вам нужно от меня? Ведь сам я поощрял ее в том, за что я должен, по-вашему, ее упрекать. В блеске моего растущего богатства я видел только сверкающую улыбку Джулиет. Я слишком занят своими делами и слишком прост в своих привычках, чтобы наслаждаться тем, что дают мне мои миллионы. Но я наслаждаюсь, когда вижу, что они доставляют удовольствие Джулиет. Она — олицетворение моего богатства. Его блеск отражается в тех наслаждениях, которые дает ей мое золото. Вспомните, я гораздо старше ее. Неужели я должен требовать, чтобы она забыла о своей молодости только потому, что развлечения юности уже наскучили мне?

Мейнуэринг. Одним из таких развлечений вы, очевидно, считаете красивого бездельника, ее двоюродного братца?

Дарнлей. Замолчите! (Сдерживая себя.) Нет, дружище, наслаждайтесь своей хандрой, а мне нечего бояться.

Мейнуэринг. Человека, который полагается на верность женщины, есть основания бояться.

Дарнлей. Стоит только мужу показать, что он боится, и он навсегда лишится своего достоинства и доверия своей жены. Его счастье — в ее любви, а честь — в ее добродетели. Я не разрушу первого своей поспешностью, а второго — своим недоверием. У Джулиет могут быть недостатки, но у нее широкая натура. Только мягкостью и доверием можно спасти ее от возможной ошибки. (Садится.) Довольно. Что это такое? План Элгров Лодж, виллы Генри Дарнлея, эсквайра, в стиле Альгамбры.

Мейнуэринг. О да. Это последнее проявление широкой натуры леди Джулиет. Никогда не видел женщины, которая обращалась бы более широко и свободно с деньгами своего мужа.

Открывается дверь. Входят леди Джулиет, Фиш, мисс Плесид (она вяжет кружево) и сэр Френсис Марсден.

Леди Джулиет. О да, я непременно должна показать вам проект нашей новой виллы. Тысяча извинений, дорогой Генри, за такое неожиданное вторжение. Смотрите, сэр Френсис, это, правда, очаровательно?

Марсден. Превосходно! Совсем в духе Альгамбры. Очень эффектный стиль, это вызывает массу ассоциаций. Я всегда очень интересовался книгами по мавританскому искусству.

Дарнлей. Неужели? Я думал, что вас больше интересуют расчетные книги ростовщиков.

Марсден (в сторону). Черт бы побрал этого наглеца!

Леди Джулиет. Вам должна понравиться общая мысль. Работы начнутся на следующей неделе. Вы не представляете себе, как мне не терпится!

Дарнлей. Однако потребуется немало времени, чтобы перевезти Альгамбру из Гренады в Лондон. Я должен поразмыслить.

Леди Джулиет. Поразмыслить? Ненавижу размышления. Вы ведь знаете, через месяц все это может мне уже надоесть.

Мейнуэринг. Это верно. Сегодня нам хочется перенести Альгамбру на берег Темзы, а завтра поставить какую-нибудь пагоду на колокольню святого Павла!

Леди Джулиет. Ха-ха-ха! Может быть и так. Однако почему бы нам всем не поехать сегодня в Элгров, чтобы поглядеть, насколько сама местность подходит к мавританскому стилю?

Дарнлей. Сегодня? Но сегодня я так занят.

Марсден. Фиш, вот блестящая возможность для вас поухаживать за мисс Плесид. Уговорите леди Джулиет поехать. Великолепная вилла!

Фиш. Ненавижу эти виллы. Там слишком много насекомых и сквозняков.

Мисс Плесид. Мистер Мейнуэринг, поедемте с нами. Раз мистер Фиш не едет, вы должны быть моим кавалером.

Фиш. Она хочет меня задеть, бедняжка! Я думаю, мне следует поехать. (Мейну Эрингу.) Всегда с вязаньем в руках — безропотное создание! В конце концов мы можем закрыть все окна и отдохнуть, как только приедем туда.

Леди Джулиет (обращаясь ко всем, после разговора с Дарнлеем). Итак, решено. До свидания, Генри. Мистер Фиш, пожалуйста, возьмите эскизы. И вот этот альбом… Альгамбра в рисунках Робертса! Я вернусь рано.

Дарнлей. Рано? Очень рад!

Леди Джулиет. Ну, конечно, вечером я в опере. Мистер Мейнуэринг, не находите ли вы, что эта шляпка от Хербольта мне очень к лицу?

Мейнуэринг. Нисколько не нахожу.

Леди Джулиет. Меня восхищает ваша откровенность, но у вас нет вкуса. Мистер Фиш, вы понесете мой зонтик.

Мисс Плесид. И мой.

Леди Джулиет. Где же бедный Шок? Если я не возьму его с собой, он умрет от горя.

Марсден. Сбегайте за Шоком, Фиш, он сидит в своей корзинке.

Фиш. Сбегайте сами. Шок кусается. Мисс Плесид, вашу руку, моя к вашим услугам.

Мисс Плесид. Вы не едете с нами, мистер Мейнуэринг?

Мейнуэринг. Нет.

Мисс Плесид. Жаль. Мистер Фиш, я буду вязать всю дорогу.

Фиш. Очаровательное занятие, и оно совершается так бесшумно!

Марсден. До свидания, Дарнлей. Мы будем скучать без вас.

Дарнлей. Одна мысль, что сэр Френсис будет скучать без нас, может возместить нам даже его отсутствие.

Мейнуэринг. Ха-ха-ха!

Марсден (смущен, предлагает руку леди Джулиет). Пойдемте, леди Джулиет… allons [33].

Дарнлей (окликая его). Вы забываете — эта рука предназначена Шоку. Вы должны сходить за ним. Будьте осторожны. Он сердитый, но обращайтесь с ним как следует, и он будет вести себя смирно, как все щенки его породы.

Марсден (в ярости). Сэр, я… (В сторону.) Черт побери, хозяин кусается больнее собаки. (Уходит.)

Дарнлей. Прощайте, леди Джулиет! Бедняга Марсден! Какая у него добрая душа.

Леди Джулиет, Фиш и мисс Плесид уходят.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Мейнуэринг и Дарнлей.

Дарнлей. Сердце замирает в груди. Да, я боюсь этого человека.

Мейнуэринг. Вы тюфяк, а не муж!

Дарнлей. Мне так хочется вернуть ее.

Мейнуэринг. Зачем же? Кузен отличный кавалер!

Дарнлей. Нет, она не поедет.

Мейнуэринг. Ха-ха!

Дарнлей. Она не должна ехать. (Идет к дверям.)

Входит леди Джулиет.

Леди Джулиет. Я чувствую угрызения совести, дорогой Генри. Может быть, вы хотите, чтобы я осталась?

Мейнуэринг. Конечно, хочет.

Дарнлей. Нет, дорогая Джулиет. Я вовсе не такой эгоист. Но мне кажется… (В сторону.) Молчи, ревнивое сердце!

Джулиет. Вам кажется?..

Дарнлей. Может быть, вы возьмете с собой еще кого-нибудь из наших знакомых, какую-нибудь даму?..

Леди Джулиет. Действительно. Я приглашу старую леди Бэблтон.

Дарнлей (в сторону). Молодая жена нуждается в более надежной компаньонке. (Громко.) Почему бы вам не взять с собой дочь?

Леди Джулиет. Прекрасная мысль, я возьму с собой нашу дорогую Фэнни. Это великолепно. Фэнни немного заменит мне вас.

Дарнлей. Гора с плеч, она не боится глаз своего ребенка.

Леди Джулиет. Вы все еще мрачны?

Дарнлей. Нет, я счастлив, когда счастливы вы. Поезжайте, моя Джулиет, и пусть вам будет весело. Вы веселы потому, что молоды и невинны. (Открывает ей дверь.)

Мейнуэринг. Как! Все-таки едете?

Леди Джулиет. С вашего благословения. Ха-ха-ха! Посмотрите, каким несчастным он выглядит! Бедный старый холостяк! Что он смыслит в супружеской жизни. Бедняга Мейнуэринг!

Дарнлей. Ха-ха-ха! Бедняга Мейнуэринг. (Целует ей руку.)

Деди Джулиет уходит.

Мейнуэринг. Ну что с вами поделаешь после этого!

Дарнлей. Не сердитесь. Бы должны согласиться, что у нее прекрасный характер.

Мейнуэринг. Очаровательный! Чисто женское средство. Три драхмы железного упрямства на одну унцию трогательных слов — вот вам и смесь от подозрительности мужа!

Дарнлей. Упрямство? Она никогда мне не противоречит!

Мейнуэринг. И каждый раз поступает по-своему.

Дарнлей. В любом случае готова мне уступить.

Мейнуэринг. Но всегда настоит на своем!

Дарнлей. Гм!

Мейнуэринг. Гм!

Дарнлей. Эта Альгамбра будет стоить тысячи! Ничего, меньше времени буду проводить в праздности. Пойдемте со мной в Сити. Я хочу с вами посоветоваться. Речь идет о грандиозной спекуляции! Если мне повезет, я заработаю полмиллиона.

Мейнуэринг. Это не прибавит вам счастья.

Дарнлей. Это верно. Сами деньги — ничто, но азарт игры! Счастливый человек мирно наслаждается своим счастьем, а для того, кто испытал разочарование — успокоение в действии. Занятый осуществлением своих планов, человек способен забыть, ради чего он трудится. Только за своим рабочим столом я чувствую себя счастливым.

Входит слуга.

Слуга. Сэр, какая-то дама ждет вас в библиотеке.

Дарнлей. Кто она?

Слуга. Дама, сэр. Она не назвала своего имени.

Дарнлей. М-да… Но я занят.

Слуга. У нее, кажется, несчастье, сэр. (В сторону.) Я уверен, что это его тронет.

Дарилей. Несчастье? В таком случае я не заставлю ее ждать. Видите, пока есть несчастья на земле, тот, кто делает деньги, становится подобным божеству. (Уходит.)

Мейнуэринг. Какая-нибудь бедная старуха. (Вытаскивает кошелек.)

Слуга. Нет, сэр. она молода и очень привлекательна.

Мейнуэринг (прячет кошелек обратно в карман).

Я приберегу свою скромную лепту для старой и безобразной.

Слуга уходит.

Если бы Дарнлей легко поддавался соблазну, эта нищая могла бы воспользоваться минутой. Зловещее стечение обстоятельств для бедняги мужа — пока его жена кокетничает с другим, молодая девушка является просить о помощи. О женщины, женщины, сколько мук вы приносите! Взять хотя бы эту скверную Амелию — приглашает меня ехать на виллу, чтобы я мог полюбоваться, как она флиртует с Фишем. И все ради его денег! Поистине, для женщины главное получше устроиться в жизни, и ради этого она выйдет замуж даже за жалкого пескаря и станет жить с ним в болоте.

Входит Дарнлей.

Дарнлей. Дорогой Мейнуэринг… друг мой… (В сторону.) Как бы мне выпроводить его из дома? Ага! Не завезете ли вы эти бумаги Парсонсу, моему клерку? Мы встретимся с вами через час, у меня в конторе, только отправляйтесь поскорей.

Мейнуэринг. А что, собственно, случилось? Несчастье этой молодой дамы кажется слишком тронуло вас.

Дарнлей. Это действительно так… то есть, но идите же, умоляю вас. Парсонс должен получить эти бумаги прежде, чем закроется биржа.

Мейнуэринг. Но…

Дарнлей (выталкивая его). Вот ваша шляпа, ваша трость. Возьмите кеб, иначе вы опоздаете.

Мейнуэринг. О женщины, женщины! Старик или молодой, ветреный или постоянный — вам все равно.

Дарнлей. Вы уморите меня! Мой характер…

Мейнуэринг. Характер? Господи боже мой, у них не больше уважения к характеру мужчины, чем у волка к характеру овцы. Ну иду, иду. Будьте осторожны. Только не давайте ей плакать. Держите ваш характер, как зонтик над головой. Правда, если женщина начнет плакать, этот зонтик окажется плохой защитой. (Уходит.)

Дарнлей. Слава богу, ушел! (Звонит.)

Входит слуга.

Никого не принимать — пошлите за коляской.

Слуга уходит.

Где мне ее поселить? Где найти такой дом, куда я могу прийти, оставаясь неизвестным? Как она молода, как прекрасна! Никогда в жизни я не был так тронут и потрясен. (Уходит.)

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Гостиная в доме Дарнлея.

Входит слуга, за ним Марсден и Фиш.

Фиш. Я хочу видеть мисс Плесид.

Слуга. Слушаюсь, сэр. (Уходит.)

Марсден. Как? Уж не собираетесь ли вы сделать ей предложение?

Фиш. Не совсем так. Прежде чем допустить кого-нибудь в свою жизнь и в свою карету, о многом нужно подумать. Девушка безусловно тиха и молчалива. Но есть ли у нее другие достоинства, необходимые для жены, — вот в чем вопрос! Хотел бы я знать, например, избавит ли она меня от всех забот, властолюбива она или нет, не забывает ли она о вкусах мужа, заказывая обед, и, упаси бог, не кладет ли к себе в тарелку лучший кусок цыпленка?

Марсден. Вы как жених очень оригинальны в своих поисках совершенства! Я думаю, мисс Плесид вполне подходящая вам пара. Просто шедевр в белом муслиновом платье!

Фиш. Да, но мне так удобно быть холостяком, и если этот шедевр стоит меньше тридцати тысяч фунтов, я не повешу его в моей гостиной. (Оглядывается, в сторону.) Этот человек может мне помешать. (Громко.) Надеюсь, вы уйдете, когда появится мисс Плесид?

Марсден. Конечно. Леди Джулиет примет меня в своем будуаре.

Фиш. После поездки на виллу вы, кажется, нашли дорогу к сердцу ее милости.

Марсден. Я еще не тронул ее сердца, но дорога к нему для меня открыта. Мне кажется, оно ко мне благосклонно. Однако признаться ли? Совесть постоянно сдерживает мои надежды. Дорого бы я дал. чтобы обнаружить какой-нибудь нравственный промах Дарнлея. Мне необходимо оправдать чем-нибудь мои собственные попытки разрушить привязанность Джулиет к мужу.

Фиш (в сторону). Интересно, что бы он мог дать за это? Что с него можно взять? Гм-гм. Нравственный промах… гм-гм…

Марсден. Но это невозможно.

Фиш. Невозможно? Вот как? Гм-гм…

Марсден. Вы что-нибудь знаете?

Фиш. Я? В мои правила не входит что-нибудь знать. Я ничего не приобрету от того, что буду совать нос в чужие дела.

Марсден. У этого субъекта многозначительный вид. Он что-то пронюхал, но чужой секрет даром не отдаст. Вы делаете вид, будто знаете что-то, мистер Фиш. Ставлю моего гнедого рысака, того самого, что я отказался продать вам на прошлой неделе, против вашего старого зонтика, который вы не забыли взять у душеприказчиков бедняги Сквендера, — вы не сможете сказать ни одного дурного слова о репутации Дарнлея.

Фиш. Так вы ставите своего гнедого рысака? Идет.

Марсден. Идет.

Фиш. А ваш рысак не спотыкается?

Марсден. Нет.

Фиш. Зато Дарнлей, кажется, споткнулся. У меня есть вилла в Сент Джонс Вуд — наследство тетки. Я поручил своему агенту сдать ее. И он сдал ее… женщине… молодой, необыкновенно привлекательной. Между прочим, не могли бы вы прибавить еще уздечку и седло?

Марсден. Да, да, ради бога, продолжайте.

Фиш. Дарнлей платит за виллу, он оплачивает счета, содержит экипаж этой дамы и посещает ее почти каждый день.

Марсден. Вот так лицемер! А вы уверены в том, что говорите?

Фиш. Уверен ли я? Разве я не рискую своим зонтиком? Вот адрес. Я видел девушку собственными глазами, когда заезжал туда, чтобы забрать кое-что из своих вещей. Дарнлей не знает, что я владелец… Он имеет дело с агентом. Только не ссылайтесь на меня.

Марсден. Мои последние сомнения исчезли!

Входит слуга.

Слуга. Ее милость примет вас, сэр Френсис.

Марсден. Иду, иду. Ага, попался святой грешник!

Фиш. А это безопасно?

Марсден. Безопасно?

Фиш. Я имею в виду рысака.

Марсден. Да, вполне, а если он когда-нибудь начнет горячиться, вы сможете подарить его будущей миссис Фиш. (Уходит.)

Входит мисс. Плесид. Она вяжет кружево.

Фиш. Избави боже, чтоб будущая миссис Фиш предавалась такому неистовому занятию, как верховая езда! А, мисс Плесид, вы вечно трудитесь. Как это приятно, должно быть. Это лучше, чем шить — не так шумно.

Мисс Плесид. Вы не любите шума?

Фиш. Нет, совсем не люблю. Мне это неприятно. А вам?

Мисс Плесид кивает в знак согласия.

Мужчина прежде всего должен заботиться о своем здоровье. Шум разрушает нервную систему и расстраивает пищеварение.

Мисс Плесид кивает.

Какое молчаливое создание, эта женщина! Она родилась, чтобы стать миссис Фиш. Вы знаете о последнем желании моего старого друга, вашего покойного дядюшки, моя дорогая леди?

Мисс Плесид. Да… он хотел, чтобы я вышла за вас замуж. Только я не пойму, зачем.

Фиш. Ах, как мила ее простота. Ваш дядя заботился о вашем счастье, выбирая вам в мужья человека богатого и нравственного. Я никогда не играю в карты. Это дорого стоит. Никогда не пью — это губит здоровье; не занимаюсь флиртом — слишком беспокойно. Короче говоря, я могу сказать без всякого тщеславия: у меня нет никаких пороков — они плохо отзываются на тех, кто им предается. Вот почему ваш дядя выбрал меня.

Мисс Плесид. Но дядя говорил, что вы очень благоразумны, а я, как вам известно, слишком проста и потому не всегда бываю благоразумной.

Фиш. Это и хорошо. Те, кого называют совершенными женщинами, всегда слишком суетливы и поэтому не в своем уме.

Мисс Плесид. Но, мистер Фиш, говорят, что муж и жена должны любить друг друга. Боюсь, что я не люблю вас.

Фиш. Любить? Человеческая натура не создана для таких сильных чувств. Любовь — это враг спокойствия и возбудитель желудочных заболеваний!

Мисс Плесид. Какая жалость! Вряд ли я смогу выйти за вас замуж. Нет, не смогу. А что касается потери пятнадцати тысяч фунтов в случае моего отказа, мне кажется, вы достаточно великодушны, чтобы отказаться от них.

Фиш. Вы справедливо оценили мой характер. Но я выполняю свой долг, как бы неприятен он ни был, к тому же в денежных делах у добросовестного человека есть обязанности перед самим собой.

Мисс Плесид (в сторону). Отвратительный человек! (Громко.) Неужели эти условия так точно оговорены в завещании?

Фиш. Несомненно. Привезти вам копию?

Мисс Плесид. Да… завтра к двенадцати часам. Нельзя же в самом деле потерять столько денег!

Фиш. Весьма благоразумное замечание. Ах, мисс Амелия, поверьте, мы будем бесконечно счастливы. Фиш-Холл — тихое местечко, дичи сколько угодно, птица на вкус превосходная. Между прочим, какую часть цыпленка вы предпочитаете?

Мисс Плесид. Мне все равно!

Фиш. Слава богу. Лучший кусочек в безопасности. Прелестное создание, настоящее сокровище! (Страстно.) О моя Амелия, моя Амелия!

Мисс Плесид. Вы пугаете меня! Ступайте, жду вас завтра к двенадцати.

Фиш. Я принесу копию завещания. (Восхищенно.) Как безмятежно она вяжет свое кружево. Ее ничто не волнует. Она создана для меня, не женщина — автомат. Она может спокойно прожить и без мужа. Мне удивительно везет. Прощайте же, моя Амелия. (Уходит.)

Мисс Плесид. Чудовище. Я готова была надавать ему пощечин. Говорят, он очень умен. Мне хотелось вызвать у него отвращение, разыграв из себя дурочку! О женская ловкость, помоги мне придумать что-нибудь. Он ненавидит беспокойных людей. Ах, если бы мне удалось сохранить часть состояния, которую я могу потерять, чтобы все, все мое богатство досталось милому упрямцу Мейнуэрингу, если, конечно, этот милый упрямец снизойдет до меня!

Входит Мейнуэринг.

Мейнуэринг. Я бы хотел быть книгой, стулом, столом, каминными щипцами, ковриком или, наконец, философом, — одним словом, чем-нибудь неодушевленным.

Мисс Плесид. Вы всегда чем-то возмущены! Почему бы вам не вязать кружева! Идите сюда — я научу вас.

Мейнуэринг. Как вы разговариваете со старшими, дитя мое?

Мисс Плесид. Как вы разговариваете с дамами, друг мой? Садитесь. Наматывайте нитку на эту катушку.

Мейнуэринг. Ну вот еще!

Мисс Плесид. Что вы сказали, злой человек? И это в ту минуту, когда я решилась просить вашего совета? Я так несчастна!

Мейнуэринг. Несчастны? Вы? Но почему же?

Мисс Плесид. Садитесь.

Мейнуэринг (садится). Хорошо, но почему же вы несчастны?

Мисс Плесид. Наматывайте осторожно.

Мейнуэринг (начинает быстро наматывать нитку; очень смущен). Да, да, я наматываю, но почему же вы несчастны?

Мисс Плесид (в сторону, она явно тронута). Дорогой Мейнуэринг! (Громко.) Вы знаете, я потеряю половину моего состояния, если откажусь выйти замуж за мистера Фиша.

Мейнуэринг. Да? А вы разве собираетесь отказать ему? Все что угодно, лишь бы не потерять деньги!

Мисс Плесид. Совершенно верно.

Мейнуэринг. Совершенно верно? Да вы меркантильная особа!

Мисс Плесид. Но что мне делать, если я не люблю его.

Мейнуэринг. Тем лучше. Что такое любовь? Это лишь право одного человека мучить другого.

Мисс Плесид. Я думаю, вы не ошиблись, и если вы советуете мне выйти замуж, я так и сделаю, ведь я так верю вашим советам — ваше одобрение… (Протягивает ему руку.)

Мейнуэринг. Не дотрагивайтесь до меня!

Мисс Плесид (в сторону). Он любит меня! (Громко.) Да, но если мистер Фиш сам отвергнет мою руку, как только что это сделали вы, я сохраню все свое состояние.

Мейнуэринг. Об этом следует подумать!

Мисс Плесид. Теряя половину своего состояния, женщина наполовину теряет свою привлекательность. Кто женится на бедной девушке, вроде меня, если у нее не будет денег?

Мейнуэринг. Я знаю одного глупца, который охотно сделает это не ради ваших денег, впрочем… нет, вы слишком красивы для него.

Мисс Плесид. Как? Неужели он женится на мне, если я потеряю…

Мейнуэринг. Если вы потеряете решительно все. Осмелюсь доложить, он непременно женится, но это лишний раз докажет, что он глупец.

Мисс Плесид. Расскажите мне что-нибудь о нем. Он не ворчлив? Добр, хорош собой?

Мейнуэринг. Нет, он сварливый, вспыльчивый, раздражительный человек, к тому же еще и урод. Готово! Вот ваша катушка!

Мисс Плесид. Я знаю только одно. Я не выйду замуж ни за мистера Фиша, ни за кого-нибудь другого, пока не увижу, что мистер Дарнлей и леди Джулиет обрели то счастье, которого они достойны.

Мейнуэринг. Ах, это напомнило мне… несчастный Дарнлей, бедный друг!

Мисс Плесид. Что случилось?

Мейнуэринг. Как, разве вы ничего не знаете? Эта последняя, самая грандиозная операция Дарнлея провалилась. Его кредит поколеблен. Кредиторы начали предъявлять счета. И среди них самые настойчивые те, у которых счета его жены!

Мисс Плесид. Возможно ли? Богатый мистер Дарнлей! Миллионер!

Мейнуэринг. Человек никогда не остановится на одном миллионе, если он может заработать два! Но что его винить? Счастье детей и жены могут заполнить жизнь человека, а золото — никогда. А если Дарнлей искал успокоения от горя и разочарования в биржевых спекуляциях и обанкротился — пусть его прекрасная жена винит себя и пусть она провалится ко всем чертям!

Мисс Плесид. Молчите!

Дарнлей (за дверью). Очень хорошо. Пусть подождет в моем кабинете. Я заплачу ему.

Входит Дарнлей, за ним слуга.

Слуга. Пожалуйста, сэр, мадам Кремузен была очень настойчива. Она дважды звонила сегодня утром.

Дарнлей. Мадам Кремузен? Кто она такая?

Слуга. Портниха ее милости.

Дарнлей. Ах да. Пусть пришлет свои счета ко мне в контору завтра утром. Амелия, а где леди Джулиет?

Мисс Плесид. Она у себя в будуаре.

Дарнлей. Одна?

Мисс Плесид. У нее Фэнни.

Дарнлей. Еще кто-нибудь?

Мисс Плесид. Я… я не знаю…

Дарнлей. Она смущена! О мука, и она подозревает. (Спокойно.) Где же кузен… мой друг мистер Марсден?..

Мейнуэринг. Он, конечно, у нее.

Дарнлей (после паузы). Но вы говорите, ребенок с ней.

Мисс Плесид. Да, и сэр Френсис зашел только для того, чтобы занести Фэнни какую-то занимательную книжку по истории Англии. (Мейнуэрингу.) Ах вы, интриган! Дайте мне мою катушку. Вы вносите беспорядок во все, за что бы ни взялись. Вы умеете плести если не кружева, то сети! (Уходит.)

Мейнуэринг. Она меня околдовала. Как я хотел бы быть веселым, красивым и богатым. Нет, нет, лучше быть кочергой, каминным ковриком или философом. Какая я скотина, однако, думаю о себе, а Дарнлей так. грустен. (Подходит к Дарнлею, кладет ему руку на плечо. С чувством.) Друг мой!

Дарнлей. Те векселя Марсдена, которые вы недавно купили по моей просьбе… платеж истекает на этой неделе?

Мейнуэринг. Да, черт бы побрал этого расточительного негодяя. Векселей на десять тысяч фунтов. Вы дали за них две тысячи — самая неудачная сделка, которую вам приходилось когда-либо заключать.

Дарнлей. Прошло время, когда знание было силой. Сила в деньгах, и у меня они будут!

Мейнуэринг (уловил последние слова). Сила в деньгах? Нет, Дарнлей, деньги не сохранят любви вашей жены, а моей сестре не вернут добродетели.

Дарнлей. Да… ваша сестра! Ах, Мейнуэринг! Не будьте так жестокосердны. Если бы оказалось, что ваша сестра не так уж виновата, если бы…

Мейнуэринг. Молчите!

Дарнлей. Неужели страдание не искупает вины? Неужели покорностью и терпением нельзя склонить вас к прощению?

Мейнуэринг (гневно). Да, если она откроет имя соблазнителя. И если его кровь смоет позор с моего имени. Только при этих условиях!

Дарнлей (в сторону). Придется ждать более удобной минуты.

Мейнуэринг. Давайте поговорим о чем-нибудь другом — о политике, о погоде, о делах. Что у вас нового?

Дарнлей. Опять неудачи. Через несколько дней моей фирме предстоят тяжкие испытания. Но волны разобьются о нашу скалу.

Мейнуэринг. Безрассудства леди Джулиет могут поколебать и скалу Гибралтара.

Дарнлей. Когда пройдет буря, я сумею поставить им преграду.

Мейнуэринг. Не нужно откладывать. Настало время открыть ей глаза на то, к чему приводит расточительность.

Дарнлей. Но я люблю ее. Мне нравится смотреть, как она сорит деньгами. Богатство для меня было бы обузой, но благодаря его чудесному свойству я могу окружить ее королевской роскошью. И теперь, даже теперь, я, которого считают дельцом, спекулянтом, — я боюсь не бедности, не она тревожит и пугает меня. Потерянное состояние можно возвратить. Но если потерян дом, честь, счастье — тут уж не утешит никакая философия, не поможет никакая энергия. Вы правы, Мейнуэринг. Сила не в деньгах!

Мейнуэринг. Простите за то, что я причинил вам боль. Но теперь, когда вы наконец очнулись от этого кажущегося равнодушия, все опять будет хорошо. Вспомните о правах мужа. Скажите леди Джулиет, что она ведет себя легкомысленно, и вышвырните из вашего дома этого беспутного Лотарио.

Дарнлей. Чтобы она стала жалеть его? Неужели человек, который поклялся боготворить и лелеять это молодое существо, из-за одного лишь подозрения, страха превратится в жалкого ревнивца и этим опозорит ту, которая пришла в его дом без единого пятна на совести? Свет никогда не оправдает женщину, которую запятнал подозрением собственный муж. И неужели я подам повод этому человеку распускать слухи о том, как он заставил гордого Дарнлея дрожать за свою честь. Ведь если он увидит, что я препятствую его преступным намерениям, его тщеславие восторжествует. Чего я этим добьюсь? Если она равнодушна к нему, моя поспешность только оскорбит ее, и он в ее глазах станет лучше, чем есть на самом деле. Но если она любит его… если… о боже! ее добродетель… Нет-нет, не за нее я трепещу. Но ее сердце! Вот чего я боюсь! (Молчит, очень расстроен.) Как я начал, так и буду продолжать. Я не стану бороться со своим врагом его оружием. Если будет нужно, я сокрушу его презрением и уничтожу при помощи моего золота. А у Джулиет, чьей любовью я дорожу, как скупец своим богатством, пусть не будет другого ангела-хранителя, кроме ее чистоты и доверия ее мужа.

Входит Фэнни.

Фэнни. Папа, папочка!

Дарнлей. Моя маленькая красавица!

Фэнни. Мама только что узнала, что вы дома! Идите к ней!

Дарнлей. Она звала меня?

Фэнни. Конечно. Пойдемте, я расскажу вам, как хорошо я отгадала загадку, которую мне загадал сэр Френсис.

Дарнлей (отстраняет ее от себя). А… сэр Френсис. Ты любишь его?

Фэнни. Нет, не люблю.

Дарнлей (улыбаясь). Почему, Фэнни?

Фэнни. Он плохой, он говорит неправду.

Дарнлей. Да?

Фэнни. Да, маме он говорит, что так меня любит (передразнивая его), "милочка Фэнни", а мистеру Фишу говорил, что я ужасно беспокойный ребенок и всегда ему мешаю. Не то, что добрый Мейнуэринг, хоть он и ворчун! Мейнуэринг меня никогда не обманывает. Где моя кукла, сэр?

Мейнуэринг. Дорогое дитя мое. Она ждет вас, и такая красавица! Пойдемте скорее в детскую.

Дарнлей. Сейчас я увижу ее с Марсденом, смелее!

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Будуар леди Джулиет.

Леди Джулиет и Френсис Марсден сидят.

Марсден. Нет, я не могу с вами согласиться, моя дорогая кузина. Я не верю, что люди с разными характерами могут быть счастливы. Что мрачный и угрюмый характер может ужиться с веселым, а педантичный разум — с причудливой фантазией.

Леди Джулиет. Видели вы когда-нибудь деда, играющего со своим внуком? Какой контраст — старик, для которого мир точно старое поношенное платье, и ребенок, превращающий в игрушку даже седые кудри своего деда! И, однако, морщины старика разглаживаются, когда он слышит веселый смех внука, а ребенок бросает игру со своими сверстниками и с удовольствием взбирается на колени деда. Не думаете ли вы, что свет оживляет тень, а тень дает отдохновенье свету?

Марсден. Дед и внук? Наивный пример. Я говорю о людях, которые связаны более тесным союзом. Любовники или… супруги.

Леди Джулиет. Ну хотя бы супруги. Возьмите для примера меня и Генри. Я так легкомысленна, он так благоразумен. Я подчиняюсь каждому своему порыву, он всегда спокоен и сдержан. Будь он похож на меня, боюсь, я презирала бы его. А будь я похожа на него, ему, быть может, было бы меньше хлопот со мной, но он и любил бы меня меньше!

Марсден. Ах, моя дорогая кузина, вы коснулись предмета, который я не рискну обсуждать. И все же не станете же вы отрицать того очарования, которое, к сожалению, незнакомо вам? Оно создается полной гармонией душ, когда сердца бьются в унисон, а мысли и чувства, как эхо, повторяют друг друга: если вы печальны — небо заволакивается тучами и для того, кто вас любит, если вам весело — он радуется вместе с вами.

Леди Джулиет (слегка растрогана). Ах, это все поэзия. В жизни все не так.

Марсден. Нет, это жизнь, настоящая жизнь — если только мы умеем воспользоваться ее благами.

Входит Дарнлей.

Если на нашем пути встречается тот, кто близок нам по духу, а это бывает раз в жизни, мы должны освободить себя от власти бездушных условностей света, если во всем мы видим лишь воплощение дорогого нам, бесконечно близкого и бесконечно желанного образа… Черт! Здесь муж!

Дарнлей. Продолжайте, прошу вас! Прелестно — "близкий по духу", "холодные условности", "бесконечно желанный образ" — просто сцена из "Страданий молодого Вертера" [34], не так ли?

Марсден. Я… Я говорил… то есть я высказал леди Джулиет, в виде предположения, конечно, что… короче говоря, философское понятие… вы понимаете…

Дарнлей. Прекрасно понимаю. Философское понятие родства душ…

Марсден. Вот именно — это очень приятная вещь.

Дарнлей. Заключение оказалось менее блестящим, чем вступительная часть, не правда ли, Джулиет? Бедняга Марсден! Как говорят в палате общин, тон речи не соответствует ее содержанию.

Марсден (в сторону). Какой позор!

Леди Джулиет. Ваша ирония смутила кузена. Мы болтали о пустяках и не могли согласиться друг с другом. С чего это началось? А… мы говорили о мистере Фише и Амелии. Дорогой Генри, вы, конечно, никогда не согласитесь на такое самопожертвование со стороны Амелии?

Дарнлей. Амелия уже совершеннолетняя и может решать сама за себя. А у мистера Фиша есть хорошая рекомендация, он друг сэра Френсиса Марсдена.

Леди Джулиет. Друг? Ему ровно ни до кого нет дела.

Дарнлей. У него вид человека чрезвычайно умного.

Леди Джулиет. Потому что он никогда не пренебрегает собственной выгодой.

Дарнлей. Он щепетилен, добродетелен и экономен.

Леди Джулиет. Просто он слишком жаден, чтобы тратить деньги, и слишком холоден, чтобы иметь какие-нибудь чувства.

Дарнлей. Вы очень проницательны. Все это верно. Есть люди слишком эгоистичные, они не позволят себе ошибаться, есть и такие, чей эгоизм менее смешон, но более достоин презрения. Как по-вашему, сэр Френсис?

Марсден. Я не изучал этих разновидностей.

Леди Джулиет. Может быть, вы расскажете нам о них?

Дарнлей, С удовольствием, о каждой разновидности в отдельности. Представьте себе человека, который никогда ие лишает себя удовольствий, для которого не существует понятий долга. Он откровенен, но бесчестен в своей откровенности, он щедр, но его щедрость лишена благородства. Он, как червь, который не вдыхает аромата розы, а делает ее своей добычей. Счастье его состоит в том, чтобы потакать своим порокам, а свои таланты он превращает в орудия предательства. Он равнодушен к страданиям, которые он причиняет другим, лишь бы потешить свое тщеславие, он может разрушить счастье целой жизни ради удовольствия одной минуты. И, несмотря на то, что свет может считать такого человека участливым и щедрым, несмотря на то, что поверхностным людям он может казаться человеком слишком широким и сумасбродным, чтобы заботиться о своих интересах, такой человек — самый отвратительный эгоист, эгоист до мозга костей. Для него не существует ни Привязанности, ни милосердия, ни любви, ничего того, чем дышит мир, его бог — это он сам! Разве я неправ, сэр Френсис?

Леди Джулиет. Замолчите, циник! Таких чудовищ нет на свете.

Дарнлей. Простите меня, я знаю такого человека. Однажды у меня был друг, сэр Френсис, он женился на девушке, которая была моложе его, и не раскаивался в этом. Жена была единственным счастьем его жизни, жизни вполне безупречной. Жена хранила в чистоте его незапятнанное имя, но у нее был двоюродный брат, красивый, блестящий молодой человек. Он пожимал руку мужа, ел за его столом, считался другом дома и, прикрываясь родственными отношениями, предательски домогался своих низких целей. Вот видите, такие чудовища бывают на свете. Сэр Френсис, вы узнаете его по этому описанию?

Леди Джулиет. Что это значит?

Дарнлей. Я называю такого человека эгоистом. Если бы он любил эту женщину, он уважал бы ее честь и счастье. Но в ее падении он ищет лишь удовлетворения своему тщеславию. Однажды мой друг вошел в комнату, где его жена сидела со своим двоюродным братом. Они были одни. Случайно он подслушал пышную сентенцию, в которую этот эгоист вложил изрядную долю своего коварного яда…

Леди Джулиет. Генри! Генри!

Марсден (гневно). Не бойтесь, сударыня. Этот эгоист, может быть, сумеет ответить на клевету, разоблачить лицемера и отплатить за оскорбление. Итак, сэр, что же сделал ваш друг?

Дарнлей. Мой друг, сэр, посмеялся над замешательством, которое он внес. Но потом, подумав, что пришел наконец час открыть глаза невинности на происки виновного, он рассказал случай подобный тому, который рассказал только что я. Так непобедима была его вера в ее чистоту и любовь, что он знал — раз предательство разоблачено, преступник навсегда будет обезоружен. Окончив свой рассказ, он гордо поклонился тому, кто был ему не страшен, и доверчиво улыбнулся той, которая не внушала ему сомнений, взял шляпу и оставил их. (Уходит.)

Леди Джулиет падает в кресло и закрывает лицо руками.

Марсден (в сторону). Как? Оскорбив врага, он покидает поле боя? Лицемер и к тому же глупец. (Громко) Леди Джулиет, простите меня, если словом или действием я виноват в подозрении, которое так несправедливо и оскорбительно для вас.

Леди Джулиет. Подозрение? Для меня?

Марсден. Обвинять меня — значит подозревать вас.

Леди Джулиет. Неужели мое беспечное легкомыслие так ранило это великодушное сердце?

Марсден. Великодушное? Вот уж поистине великодушное равнодушие!

Леди Джулиет. Равнодушие?

Марсден. Как легко мужу великодушно прощать жену, когда его собственные чувства принадлежат другой.

Леди Джулиет. Это клевета!

Марсден. Простите, я, кажется, сказал слишком много. Однако жаль… Есть нечто большее, чем негодование… Но нет! Молчу, пока кто-нибудь другой не скажет вам правды. Ах, Джулиет, думайте что угодно о тех, кто обвиняет, и о тех, кто воздерживается от всяких обвинений. Прощайте.

Леди Джулиет. Да, уходите! Я никогда не знала вашего истинного лица. Стыдитесь, вы стараетесь внушить мне подозрение, которое…

Марсден. Остановитесь! Для вашего же блага.

Леди Джулиет. Говорите! Жизнь Дарнлея только лишний раз изобличит вас!

Марсден. Боже!

Леди Джулиет. А… вы колеблетесь. Значит, все это ложь.

Марсден. Бог свидетель, что я не произнес ни одного слова, в которое бы не верил. Я не первый день живу и знаю — нравственность того, кто так упорно старается казаться святым, весьма сомнительна. Искренний человек может ошибиться, но лицемер может только грешить. Если какой-нибудь молодой и жизнерадостный человек снимает дом на окраине города и поселяет туда даму, если он содержит этот дом, оплачивает расходы и ежедневно посещает его, это, по мнению света, вполне простительная любовная интрига. Но если это делает праведник, который поучает других и приводит свою жизнь, как вы изволили сказать, в пример, будем надеяться, что он делает это только из благотворительности.

Леди Джулиет. И вы осмеливаетесь обвинять мистера Дарнлея в…

Марсден. Только в том, о чем я сказал, не больше. Вы вырвали у меня эту тайну.

Леди Джулиет. Дайте мне доказательства!

Марсден. Я не имею права. Но вот адрес, который поможет вынести справедливый приговор эгоисту или изобличить притворщика. (Уходит.)

Леди Джулиет (после паузы). Где я? Одна? Одна! О боже! Только сейчас я поняла, как я его любила[35].

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Комната на вилле Сент Джонс Вуд.

Дама. Как медленно тянутся часы. Настоящее так горестно, а будущее? Найду ли я утраченное счастье? (Замечает на столе гитару.) Эти струны хранят воспоминания прошлого. Прошлое! Я помню время, когда весь мир, казалось, был напоен музыкой, а его шепот я слышала даже в тихом дуновении ветерка. (Ударяет по струнам.) Мое единственное утешение. Когда я вновь повторяю слова песни, которую он так любил, мне кажется, что голос мой издалека касается его слуха. (Поет.)

Взрастишь ли ты цветок надежды,

Не уставая спорить с ветром,

Считая время не по числам,

А по одним мгновенья светлым?

Любви не верь!

И сохранишь ли ты с годами

Беспечной юности сиянье,

Чтоб забывать в минуты счастья

О том, что будет час прощанья?

Любви не верь!

Когда доверчивое сердце

На отдых вечный в землю ляжет,

Пусть безымянное надгробье

Какой-нибудь счастливой скажет:

"Любви не верь!" [36]

Входит служанка.

Служанка. Вот книги и письмо от мистера Дарнлея. (Уходит.)

Дама (разочарованно). Так он не придет сегодня! (Читает письмо.) "Я чрезвычайно сожалею, но весьма спешное дело лишает меня возможности навестить вас в ближайшие дни. Постарайтесь обрести спокойствие и надежду на лучшее будущее. Будьте уверены, что, как только дела позволят мне, я приложу все старания к тому, чтобы вернуть вам счастье и заставить вас забыть о причиненном вам горе". Великодушный Дарнлей! В вас одном моя единственная надежда! Книги — они потеряли для меня всякое очарование! Каждая страница пробуждает во мне печальные мысли.

Стук в дверь.

Кто-то пришел ко мне? Но это невозможно! Кому удалось обнаружить…

Входит леди Джулиет, лицо ее закрыто вуалью.

Леди Джулиет (в сторону). Так молода! И кажется совсем невинной. (Громко.) Сударыня, простите меня за вторжение.

Дама. Я думаю, здесь какая-то ошибка.

Леди Джулиет. Надеюсь, что это так. (В сторону.) Что мне ей сказать? Я пришла сюда потому, что не могла побороть себя, и теперь более смущена, чем она. (Громко.) Сударыня, один из моих друзей… не могу продолжать!

Дама. Ее голос дрожит. Слезы. О каком еще несчастье пришла она поведать мне?

Леди Джулиет. Прочь малодушие! Сударыня, вы знакомы с мистером Дарнлеем?

Дама (вздрагивает). С мистером Дарнлеем? Вы пугаете меня. Что случилось с мистером Дарнлеем? Говорите же.

Леди Джулиет (насмешливо). Успокойтесь. Он чувствует себя прекрасно.

Дама. Странно! Этот тон, эти взгляды, этот расстроенный вид… Кого я имею честь видеть?

Леди Джулиет. Вы видите женщину, которая забылась, придя сюда, женщину, которая знает тайну вашего позора.

Дама. О пощадите, пощадите!

Леди Джулиет. Бедное дитя! Все еще не примирилась с бесчестьем.

Дама. Если вы знаете мой позор, вы должны знать, как я была обманута, как меня предали. Нет. Я не хочу обвинять его. Все это я заслужила. Имею ли я право искать сочувствия? Ведь я сама обманула доверие другого, может быть, брат уже проклял меня. И душа моя запятнана его кровью? Сударыня, я не знаю, кто вы и что привело вас сюда, но я обращаюсь к вам как женщина к женщине и заклинаю вас помнить, что эта тайна принадлежит не одной мне. Если мой брат узнает о той обиде, которую мне нанесли, если он узнает имя обманщика, он будет мстить до тех пор, пока не погибнет сам или не погубит того, кто еще слишком дорог мне.

Леди Джулиет. Погубит? О, не беспокойтесь. Ваша тайна — моя тайна. Обещаю вам, ни один упрек не коснется ушей того, кто оскорбил меня, так же как и вас.

Дама. Оскорбил вас? Так вы его знаете? Вы…

Леди Джулиет (гордо). Довольно, сударыня. Мои обиды не похожи на ваши, у меня нет угрызений совести.

Дама (закрывает лицо руками). Ах!

Леди Джулиет (ходит взад и вперед по комнате). Нет, я не стану выставлять напоказ свое несчастье. Я не выставлю на позор отца моего ребенка! А его жизнь? Заставить его рисковать жизнью только потому, что он смотрел на женщину, как на забаву. А… она закрыла лицо, так вот кто похитил у меня его сердце! Какая мука! (Подходит к столу и видит письмо.) Его почерк! (Читает.) "Будьте уверены, что, как только дела позволят мне, я приложу все старания, чтобы вернуть вам счастье и заставить забыть причиненное вам горе". Женщина, ты лишила меня всего на свете. У грешницы всегда есть утешитель, у покинутой нет никого!

Дама. Кто вы? Чем я оскорбила вас? Чем могла вызвать упреки незнакомой мне женщины?

Леди Джулиет. Чем? Так знайте же, что я… Но нет! Нс унижу своего имени, не назову его в этих стенах!

Дама. Скажите же! Скажите! Я больше страдала, чем заставляла страдать других! Не уходите так. Освободите меня от тяжести ваших упреков. Не отворачивайтесь от меня с таким презрением.

Леди Джулиет. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть вашего лица, чтобы больше не оскорблять падшую, чтобы той, которая отняла у меня все, оставить мое сострадание и мое прощение? (Уходит.)

Дама. Прощение? Ах, все ясно! Мой позор ослепил меня! Это еще одна жертва, которую он, может быть, тоже называл своей женой. Остановитесь! Остановитесь! (Идет к двери.)

Дверь открывается, входит служанка.

Служанка. Что случилось, сударыня? Эта странная леди…

Дама. Пустите меня! Я должна остановить ее…

Служанка. Но она ушла, сударыня! Вы нездоровы, вам дурно!

Дама. Дайте мне руку. Джейн, вы помните меня со времен моего счастливого детства.

Служанка. Я качала вас в колыбели.

Дама. И видели меня на руках матери.

Служанка. Сокровище мое, да…

Дама. Сейчас у меня нет матери — и я совсем беззащитна. Ну ничего, невинность спит не так крепко в своей колыбели, как печаль в могиле.

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Библиотека в доме Дарнлея.

Входит Мейнуэринг, он обмахивается шляпой.

Мейнуэринг. Ну и дела. Кредиторы просто проходу не дают. Я тайно передал все мои сбережения старшему клерку Дарнлея. Если Дарнлей разорен, я тоже разорен. Но теперь я спокоен. Так и следовало поступить! Я обязан ему всем — всем, что я сэкономил и отложил для сестры, которая, надеюсь, не умирает с голоду. Если бы она и в самом деле голодала, я бы и тогда не дал ей ни гроша, не подал бы ей даже милостыни. (Молчит, потом садится.) Бедняжка! Я бы дал отрубить свою правую руку, лишь бы снова услышать, как дом наполняется ее веселым пением. Она никогда не пела, если знала, что провинилась. Черт бы побрал эти изящные кресла! В этом доме даже посидеть удобно нельзя! А эта мерзкая леди Джулиет, как всегда, где-то пропадает, пока муж борется с отчаянием и разорением. (Вынимает портсигар и зажигает сигару.) Да… Между прочим, этот запах наверняка шокировал бы ее милость. Она с наслаждением вдыхает фимиам лести своего любовника и падает в обморок от запаха сигары.

Входит мисс Плесид, она разговаривает со слугой.

Мисс Плесид. Если придет мистер Фиш, проводите его сюда. Не докладывайте, скажите только, что я жду его в библиотеке. Ага! Сейчас посмотрим, смогу ли я напугать его до того, что он сам откажется от нашего союза и оставит деньги за мной. У меня ничего не вышло, когда я пыталась разыграть из себя дурочку, попробуем достигнуть цели, представ перед ним мегерой. Здесь кто-то курит! Ах, это вы, дорогой мистер Мейнуэринг.

Мейнуэринг. Прошу прощения. Дарнлей разрешает курить в библиотеке. Для мужчины выкурить хорошую сигару все равно, что для женщины всласть поплакать.

Мисс Плесид. Безусловно. Я ничего не имею против. Мне это даже нравится. (В сторону.) Он, кажется, удивлен. Проделаю-ка я с Мейнуэрингом то, что собираюсь проделать с Фишем. (Громко.) Да будет вам известно, что, когда я жила со своим бедным дядюшкой в Лестершире, я имела обыкновение курить сигару, когда выезжала верхом на охоту.

Мейнуэринг. Верхом на охоту?

Мисс Плесид. Ну да! Неужели вы никогда не слышали о моих успехах в Мелтоне, никогда не слышали о моем торжестве в Ленгли Брум?

Мейнуэринг. Мой бедный молодой Друг, разрешите пощупать ваш пульс.

Мисс Плесид. Он всегда бьется немного учащенно. когда я вспоминаю о Ленгли Брум.

Стук в дверь.

(В сторону.) Это он. Начнем же. (Громко.) Что это был за день. (Напевает.)

Южного ветра порыв, мутного неба рассвет

Возвестили начало охоты…

Мне пришлось скакать верхом пятнадцать миль. Дядюшка страдал подагрой, поэтому мы наняли фаэтон, запряженный четверкой, и погнали лошадей. В Кратч Холлоу я села на коня. Зрители сгорали от нетерпения. Вот здесь герцог — стоит с нахмуренными бровями: гончие еще не чуют добычи. Там, где вы стоите, — граф Скемпер.

Входит Фиш.

А вон там красавчик Том. (Показывает на Фиша, делая вид, что не замечает его.) Вдруг слышим — гав, гав, гав — гончие почуяли добычу. Лошади захрапели. Новички явно нервничают. И вот выбегает лисица — здесь, у самого камина. Ой, ла-ла, гей, гей! Ату ее! Ату! Перескакиваем через каменную ограду, по холмам, прямо в лес. Красавчик Том впереди всех, и вдруг он резко останавливается перед забором и бух со всего размаху в канаву. "Лежи спокойно, если тебе дорога жизнь!" — кричу я и перескакиваю через него на моей гнедой Бесс, оставляя позади забор, канаву, Тома! Лисица поворачивает к мельнице, собаки в другую сторону — все замерли. "Ушла! — кричит герцог, — вон она крадется с другой стороны ручья! Лови ее, лови!" Скачу прямо в ручей — бултых! Брызги во все стороны. Благополучно добираюсь до берега, перевожу дыхание, вода стекает с меня ручьями, лошадь дрожит. Несусь дальше! Моя лошадь и лошадь графа Скемпер идут ноздря в ноздрю. Ату ее, ату! Суета, суматоха! Наконец-то лисица ранена!

"Отважная девчонка!" — кричит герцог. Ну и день! Разрешите прикурить сигару. (Зажигает сигару и опускается на диван, на котором в безмолвном оиспенении сидит Фиш.)

Фиш. Да это же сумасшедший дом! Может быть, ее искусал противный щенок леди Джулиет?

Мисс Плесид. Ах! Мистер Фиш, как я испугалась.

Фиш. Я тоже. (Мейну эрингу.) Что все это значит?

Мейнуэринг. Откуда я знаю? Что я, семейный оракул, что ли?

Мисс Плесид. Ах, мистер Фиш, надеюсь, я не совсем погибла в ваших глазах.

Мейнуэринг. Вот как? Она не хочет погибнуть в его глазах? Эй, сэр. Женитесь на ней, она вам покажет, где раки зимуют. Вы родились, чтобы жить под башмаком. (Уходит.)

Фиш. Действительно, мисс Плесид, я никогда не ожидал, что ваши наклонности так противоестественны.

Мисс Плесид. Итак, я считаю, что бесполезно дальше продолжать этот обман. Видите ли, мой опекун так часто делал мне выговоры за мой слишком необузданный характер, он так часто мне повторял: "мистер Фиш очень вежлив и благоразумен, ему нравится, когда молодые девушки ведут себя благопристойно", что… ха-ха-ха! Мне удалось поймать вас на удочку.

Фиш. Поймать меня на удочку?

Мисс Плесид. Не сердитесь же, по-моему, в вас больше юмора, чем кажется с первого взгляда. Клянусь, в вас есть немного темперамента. Но от этого вы нравитесь мне не меньше. И так как скоро мы станем мозолить друг другу глаза, посмотрим, кто кого перетянет.

Фиш. Мозолить глаза? Кто кого перетянет?

Мисс Плесид. Между прочим, что за прелесть оседлать вдвоем велосипед и гнать вовсю. А вы умеете нажимать?

Фиш. Господи благослови! Да она выражается, как извозчик.

Мисс Плесид. А! Вы принесли завещание. (Выхватывает у него бумагу.) Понимаю. Вот это условие. Совершенно верно. Я теряю половину, если отказываю вам. Когда же свадьба? На следующей неделе? Чем скорее, тем лучше. Хочу наконец стать самостоятельной и поступать, как мне заблагорассудится.

Фиш. Но, мисс Плесид, разрешите заметить вам, что охота, верховая езда и сигары (о сторону) — она, наверное, и пьет тоже (громко) — качества, которые едва ли совместимы с хозяйкой моего изящного уединенного поместья.

Мисс Плесид. Осмелюсь вам заметить, что вы будете еще больше удивлены, когда мы поженимся.

Фиш (в сторону). Я безумно волнуюсь. Может быть, она все-таки сама откажет мне. Мне кажется, сударыня, авторитет мужа…

Мисс Плесид. Это то, что я никогда не буду признавать.

Фиш (в сторону). Вот гадюка! Взгляну на завещание. Три процента годовых! С такой женой я погиб! Но тридцать тысяч фунтов. Если я женюсь, она доведет меня до самоубийства. Но тридцать тысяч фунтов! Если бы хоть сумма немного меньше… Мисс Плесид, прошу вас назначить день.

Мисс Плесид (в сторону). Все погибло! Бедный Мейнуэринг! Потерять половину состояния, которое я могла бы принести ему. (Громко.) Нет, мистер Фиш, боюсь, что я должна буду пожертвовать…

Фиш. Продолжайте, прошу вас. (В сторону.) Сейчас она откажет мне. И это обойдется ей в пятнадцать тысяч фунтов. Пятнадцать тысяч фунтов и никакой жены! Продолжайте же, моя дорогая Амелия.

Входит леди Джулиет, она очень взволнована.

Леди Джулиет (падает на грудь Амелии). О друг мой! Я… я… (Рыдает.)

Мисс Плесид. Боже! Что случилось? Успокойтесь! Сэр, леди Джулиет нездорова. Желаю вам всего хорошего.

Фиш. Да, она выглядит совсем больной. Но вы сказали…

Леди Джулиет подходит к столу и пишет.

Мисс Плесид (зовет слугу). Карету мистера Фиша. Сэр, если вы сию же минуту не уйдете, я…

Фиш. Вы…

Мисс Плесид. Приму ваше предложение.

Фиш. Мисс Амелия, ваш покорный слуга. (Уходит.)

Леди Джулиет запечатывает письмо и звонит. Входит слуга.

Леди Джулиет. Мистер Дарнлей не возвращался?

Слуга. Нет, ваша милость. Он все еще в Сити, и…

Леди Джулиет. Отдайте ему это письмо, когда он придет. Нет, пошлите его сейчас же. Немедленно!

Слуга. Да, ваша милость, я сам отнесу его.

Леди Джулиет. Хорошо.

Слуга уходит.

Мисс Плесид. Вы пугаете меня. Что это за письмо? Что вы там написали?

Леди Джулиет. Что я написала? Я написала ему о своем решении расстаться с ним немедленно и навсегда. (Выходит в раздвижную дверь.)

Мисс Плесид. Расстаться? Не ослышалась ли я? Господи, неужели эта замечательная женщина действительно раба своих страстей. Но нет! Эти рыдания. Я должна пойти и…

Слуга докладывает о Марсдене, который появляется в дверях.

Марсден. Простите, мисс Плесид. Где леди Джулиет? Я должен видеть ее. Я… вот ее голос. (Идет к двери.)

Мисс Плесид (останавливая его). Нет, нет! Сейчас вы не можете видеть леди Джулиет.

Марсден. Но почему?

Мисс Плесид. Чьи-то низкие происки сильно расстроили ее. Она очень несчастна. И в такую минуту…

Марсден. В такую минуту друг имеет право утешить. (Кланяется и уходит.)

Мисс Плесид. Утешить? Для него утешить — значит погубить. Я не оставлю ее в таком состоянии наедино с этим человеком, который ведет какую-то коварную игру. Горе женщины может утешить только женщина. (Уходит вслед за Марсденом.)[37]

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Контора Дарнлея.

Входит Дарнлей, за ним Парсонс.

Дарнлей. Итак, нажим кредиторов усиливается?

Парсонс. Сэр, паника растет с каждой минутой. Огромная сумма, которую мы имели в понедельник, почти иссякла.

Дарнлей (показывает на свои часы). Мои часы правильны?

Парсонс. Да, сэр, правильны.

Дарнлей. Тогда все в порядке. Меньше чем через час деловой день окончится.

Входит Мейнуэринг.

А завтра я получу деньги из Гамбурга.

Парсонс. А послезавтра…

Дарнлей. А послезавтра акции, на которых мы прогорели сегодня, поднимутся в цене настолько, что мы сможем замостить золотом Ломбард-стрит. А еще через день, если ветер не переменится, "Удалец" будет в устье Темзы. Потом прибудут мои агенты из Роттердама и Франкфурта, и еще через день толпа на фондовой бирже узнает, что фирма Дарнлея окончательно оправилась и что она предоставила одному из европейских монархов самый грандиозный заем из всех когда-либо предоставленных государству простым купцом. Ступайте. Мы спасены.

Парсонс уходит.

Мейнуэринг. А если все эти надежды не оправдаются? Если гамбургские суммы задержатся? Если акции будут по-прежнему падать, вместо того чтобы подниматься, если…

Дарнлей. Законы жизни принимают в расчет все эти "если". Пока вы говорили, я думал о том, на что еще я могу рассчитывать. Так вот! Я могу еще продать принадлежащие мне акции Австралийского банка, а на следующей неделе поступят переводы из Гвианы и Барбадоса. (Роется в своих бумагах.)

Мейнуэринг. Ваше хладнокровие бросает меня в жар. Эти громадные операции рассеяли по свету все ваши богатства, и если подкрепление, которого вы ждете и которое зависит от тысячи неожиданностей, вдруг не придет, вы погибли.

Дарнлей. Погиб? Человек никогда не погибнет, если его разум тверд, а имя его не запятнано. Подобно пауку, который вновь и вновь плетет свою паутину, отважный человек создает новое богатство взамен утраченного.

Мейнуэринг. Стоик! Будьте же человечны.

Дарнлей. Я человечен и именно в том, в чем человечество всегда проявляет свою слабость, — в любви. Если я спокоен, когда кругом бушует буря, это только потому, что я вижу, как над моим домом всходит солнце. Вчера я нашел в себе силы предупредить Джулиет, да еще в присутствии Марсдена. Я следил за ее лицом — на щеках ее горел румянец невинности. Теперь опасность, угрожавшая моему дому, устранена, и муки ревности уже не терзают сердце. Я сохранил самое дорогое для меня сокровище, все остальное потеряло для меня прежнюю цену. Стоик, говорите вы? Теперь мне угрожает только потеря состояния, поэтому я стоик.

Входит слуга.

Слуга (подавая ему письмо). От ее милости, сэр.

Дарнлей. От Джулиет? Дела задержали меня слишком поздно вчера вечером, и я не видел ее с той минуты, когда она осталась наедине с человеком, который мне не страшен. Она, вероятно, обеспокоена моим отсутствием или состоянием моих дел. Подождите за дверью.

Слуга выходит.

Дарнлей (читает). "Сэр"! Сэр? "Я всегда знала, что наши привычки и вкусы совершенно несходны. Оскорбление, которое вы нанесли мне вчера своим подозрением, как бы хорошо оно ни было замаскировано, бросило на меня тень…". Тень? На нее? "…вынудило меня принять решение…". Не могу больше читать. Уж не схожу ли я с ума? Я не спал несколько ночей, зрение изменяет мне. Человек сказал, что письмо от леди Джулиет Дарнлей?

Мейнуэринг. От леди Джулиет. Да.

Дарнлей. Что же дальше? "…Решение, которое…" — здесь так душно, тяжело дышать.

Мейнуэринг открывает окно.

Спасибо. Теперь легче. "…Просить вашего согласия на немедленный развод. Подробности предоставляю решать вам и моему отцу". Это не ее почерк. Ха-ха! Это подделка! Посмотрите, смотрите.

Мейнуэринг (читает). О Дарнлей, будьте же и теперь стоиком.

Дарнлей. Говорю вам, это подделка. Три месяца тому назад какой-то несчастный безумец подделал мою подпись за жалкую подачку. Я не преследовал его. Но какое наказание придумать для того, кто так лжет, лжет, говорю я вам! Подделать руку той, которая… Подделка! Гнусная подделка!

Мейнуэринг. Нет, это не подделка. Очевидно, это какое-то недоразумение. Кто-нибудь довел ее до этого… Ясно! (Звонит.)

Входит слуга.

Её милость выходила сегодня утром из дома?

Слуга. Да, сэр.

Мейнуэринг. Куда?

Слуга. Не знаю, сэр.

Мейнуэ ринг. Кто с ней был, когда вы в последний раз видели ее?

Слуга. Когда я уходил, зашел сэр Френсис Марсден. Будет какой-нибудь ответ, сэр?

Дарнлей (спокойно). Скажите, что дела задержат меня и я буду дома только завтра днем. Тогда я передам леди Джулиет ответ.

Слуга уходит.

Марсден. Марсден с ней! Немедленный развод. Это… это…

Входит Парсонс.

Парсонс. Сэр, неприятные известия. Мейер и Вандервельт из Гамбурга, на которых вы рассчитывали, обанкротились.

Дарнлей. Обанкротились? Не важно. Это не страшит меня.

Парсонс (в сторону). Вот это человек! Его ничто не может сломить. (Уходит.)

Мейнуэринг. Ради вашего ребенка мужайтесь, сэр! Вырвите эту женщину из сердца.

Дарнлей. Да, да. Я не настолько низок, чтобы оплакивать распутницу.

Мейнуэринг. Те векселя Марсдена, которые я скупил по вашей просьбе, может быть, их продать? За них кое-что дадут. Сейчас у вас каждая копейка должна быть на счету.

Дарнлей. Продать? Ни за какие миллионы. Я раздавлю его моим золотом, моей державой и скипетром, пока еще я крепко держу их в руках. Итак! Мейер и Вандервельт не поддержали меня. На какую сумму я надеялся? Дайте-ка мне ту расчетную книгу. Понимаю. Как я был богат, пока она любила меня! Так вы говорите, завтра нужно оплатить срочные счета? Дайте мне список. Ну, это еще не страшно. Нужно еще достать денег для виллы в Элгров. Помните эти старые ивы, что растут на берегу реки, — это было любимое место наших прогулок, когда мы отдыхали там в первые счастливые годы супружества. Тогда она любила меня, а ведь я не был так богат, как сейчас. Какие глупые мысли лезут в голову, и в такую минуту. Просто глупые.

Мейнуэринг. Мужайтесь. Вот когда вы бросили вызов судьбе.

Дарнлей. И более того… (Звонит.)

Входит Парсонс.

Дарнлей. Пошлите посыльного в Дом Мистера Симондса, биржевого маклера, но так, чтобы никто не знал.

Парсонс. Хорошо, сэр. Прошу прощения, вот чек на три тысячи фунтов, подписанный леди Джулиет, на имя мистера Фринджа за работы по отделке виллы в Элгров. По-моему, его оплату можно отложить. Это не ваша подпись. Мы не можем выделить сейчас такой суммы.

Дарнлей (берет чек). Ее почерк. (Сравнивает его с письмом.) Смотрите, Мейнуэринг, смотрите, буквы совсем другие.

Мейнуэринг. Ради бога!

Дарнлей. Нет-нет-нет! Это не подделка. Вы знаете, леди Джулиет получила от меня разрешение подписывать счета. Оплатите его.

Парсонс. Но, сэр…

Дарнлей. Ступайте.

Парсонс уходит.

Вы видите, я ни в чем ей не отказывал.

Мейнуэринг. Послушайте, Дарнлей. Сегодня вы в долгу перед вашими клиентами, перед своей честью, своим ребенком, перед торговлей вашей страны. Думайте только об этом. Изгнать свою неверную жену из дома, которому она принесла лишь разорение и позор, вы можете в любую минуту. Просмотрите эти счета. Подготовьтесь к завтрашнему дню. Если вы потеряете самообладание, вы банкрот, а ваша дочь нищая.

Дарнлей (пишет). Вы совершенно правы, но вам не придется краснеть за вашего друга. У меня впереди целый вечер. За это время я подсчитаю, что у меня еще осталось. (Звонит.)

Входит Парсонс.

Пошлите это письмо в контору к мистеру Ришмор, Парсонс, а это — к сэру Джону Гоулду. Пусть посыльный ждет ответа. Принесите железную шкатулку с делом Элгров.

Парсонс уходит.

Дарнлей. Вон тот документ…

Мейнуэринг подает ему документ.

Эти счета довольно запутаны. Вы видите, у меня совсем ясная голова. Я могу решить алгебраическую задачу в уме. Итак! Завтра я буду готов бороться до конца. На следующей неделе богатство волной хлынет ко мне обратно. На следующей неделе… а дом… Джулиет… ее улыбка… ее голос! Боже! Мое сердце разрывается от горя!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ[38]

Гостиная в доме Дарнлея.

Леди Джулиет. Я не снизойду до того, чтобы объяснять ему причины моего решения. Мне не пристал жалкий вид ревнивой и покинутой жены. Расстанусь с ним, не-унизив себя упреками. Мое достоинство, моя невинность и то оскорбление, которое он мне нанес, укрепят мое мужество. Его шаги! Буду же стойкой!

Входит Дарнлей.

Дарнлей. Она не в силах скрыть своего волнения. Может быть, еще не все кончено. Джулиет!

Леди Джулиет. Мистер Дарнлей!

Дарнлей. Мистер Дарнлей? Неужели это конец? Леди Джулиет Дарнлей, это "ваше письмо?

Леди Джулиет. Конечно.

Дарнлей. И вы настаиваете на своем решении? Неужели вы покинете меня?

Леди Джулиет. Называйте это, как хотите. Мне нужно получить ваше согласие на развод.

Дарнлей. Сударыня, вы его получили.

Леди Джулиет. Как спокойно он согласился! Я рада, что мои доводы убедили вас.

Дарнлей. Доводы? Я не вижу их в этом письме. Очевидно, эти доводы там, где я уже не имею права их искать, в вашем сердце, которое забыло свои клятвы. "Несходство взглядов" — вы не говорили этого, когда… Впрочем, это не имеет значения. "Оскорбительное подозрение", в то время как другой, может быть… но не будем говорить об этом. Я не ищу объяснений, я буду безропотно страдать, принимая это как наказание за мою слепую веру и снисходительность.

Леди Джулиет (насмешливо). Пусть сознание ваших собственных пороков поможет вам примириться с моими. Снисходительность! Ха-ха-ха!

Дарнлей. Господи, этот легкомысленный тон! И все же это не заставит меня забыться — молчаливое негодование и гордость, вот что осталось мне. Снисходительность? Не хотите ли вы сказать, что я неправ? В вас, такой прекрасной и благородной, я мечтал найти друга, жену, товарища, женщину, которая хранила бы семейную честь. Не станете же вы отрицать, что я ошибся. Но разве я роптал, видя, что вы счастливы! И даже когда после целого дня забот и тревог я возвращался к своему одинокому домашнему очагу, усталый и опустошенный, я утешал себя мыслью, что мои "привычки и вкусы", совершенно несхожие с вашими, не омрачают вашей беспечной молодости. Вы блистали повсюду, восхищая всех. Я радовался вашей радости, ваша молодость делала и меня молодым.

Леди Джулиет. Дарнлей! Генри! (В сторону.) Скажу ему все.

Дарнлей. О, как нужно знать сердце той, от которой зависит счастье человека. Страдание и горе ждут его, если у его жены нет интереса к заботам мужа, если она не утешает его в горькую минуту, если ее желания далеки от всего, во что она может вдохнуть жизнь, что она может осветить как бы лучами солнца! Среди простых людей многие от безрадостного существования предаются порокам! Многие из них осуждены и гниют в ссылке или в тюремных камерах, а они ведь могли бы избежать падения. Женщине, которую само небо предназначило им в ангела-хранителя, так легко создать из своего дома рай и этим предостеречь их на пути в ад. Но для жены бедняка священные семейные узы не игрушка, она не презирает их, как это часто делают женщины вашего круга. Для нее не унизительно быть матерью и женой. Посмотрите вокруг себя, на беспечный мир, в котором вы живете, и если вы увидите неверного мужа, который прожигает свою жизнь, теряет состояние и честь, предаваясь порокам, — ищите причину в холодном взгляде и пустом сердце его светской жены.

Леди Джулиет (в сторону). Он ищет себе оправданий! (Громко.) Но если муж переносит свои нежные привязанности на другую женщину, неужели и тогда нужно винить только его жену?

Дарнлей. По крайней мере она должна делить с ним позор.

Леди Джулиет. Довольно, мистер Дарнлей. Скоро вы освободитесь от той, которую судите так строго, от той… той… (Рыдает.)

Дарнлей. Ее сердце смягчилось — она плачет! Джулиет, дорогая, возьмите же назад свои роковые слова!

Леди Джулиет. Назад? Никогда! Это была лишь минутная слабость, но она прошла. (Звонит.) Пошлите за моим отцом и попросите его прийти немедленно. Теперь, сэр, мы оба будем счастливы.

Дарнлей. Счастливы! Желаю вам найти это счастье, но не в пирах и наслаждениях, не в роскошных экипажах, не в мишурной красоте и уж, конечно, не в лживой лести, слетающей с уст развратника. Найдите это счастье в добром имени, в спокойной совести, в молитвах, во всем, что не приведет вас к раскаянию. Остерегайтесь, Джулиет, остерегайтесь, пока еще не поздно! Вы покидаете меня, но моя дочь останется со мной. И если когда-нибудь ваше сердце дрогнет от желания увидеть вашего ребенка — загляните в ее чистые глаза, прислушайтесь к ее невинному сердцу, — и, может быть, чувство матери спасет в вас жену! (Уходит.)

Леди Джулиет. Остерегаться! Спасет меня! Низкий притворщик! Он знает, что изменил мне, и притворяется, будто подозревает меня. Господи, пощади! Я так одинока, так несчастна!

Входит Марсден, отстраняя слугу, который собирается доложить о нем.

Марсден. Наконец-то я вижу вас, и одну. Из-за подруги, которая не отходила от вас вчера, я не имел возможности сказать вам, как искренне я разделяю ваши невзгоды, как глубоко чувствую нанесенную вам обиду. Кузина, дорогая кузина. (Пытается взять ее за руку.)

Леди Джулиет. Оставьте меня! Уйдите.

Марсден. Оставить вас? Нет. Теперь я воспользуюсь преимуществом, которым Дарнлей пренебрег, — в радости и в горе быть вечно рядом с вами.

Леди Джулиет. Вечно! Разве мужчина знает, что такое "вечно"?.. Предана, покинута, лишена даже права упрекать. Почему женщина бессильна отомстить за себя?

Марсден. Бессильна?. Нет! Полюбите другого, и это будет страшным мщением. Вы должны наконец узнать, что я живу только для вас. Как искренне, как терпеливо, как безнадежно я тосковал по любви, которой пренебрег этот неблагодарный,

В то время как он становится на колени, а Джулиет рыдает, не обращая на него внимания, Дарнлей с Фэнни на руках открывает дверь — делает шаг вперед, потом отступает и уходит.

Леди Джулиет. Встаньте, встаньте! Это жестоко, оскорбительно…

Марсден. Нет, смотрите на мою любовь хотя бы как на мщенье. Выслушайте меня…

Леди Джулиет. Молчите! Кружится голова. Я не понимаю, что говорю, думаю, чувствую. Что это — стыд или сознание вины?

Входит Мейнуэринг.

(Бросается к нему.) Садитесь, здесь, здесь. Садитесь же! Останьтесь! Слава богу, появился кто-то, кто может встать между "преступлением и безумием.

Марсден (в сторону). Мейнуэринг! Провались он. И это, когда я уже близок к цели.

Мейнуэринг (пристально смотрит на них). Благодарю. Я очень рад посидеть здесь, готов просидеть здесь целый год.

Марсден. Но, мистер Мейнуэринг, я взываю к вашей деликатности. Мне нужно сказать моей родственнице, леди Джулиет, нечто очень важное. Оставьте нас всего на несколько минут, умоляю вас.

Мейнуэринг. Леди Джулиет, желаете вы, чтобы я вышел и оставил вас с сэром Френсисом Марсденом?

Леди Джулиет. Нет-нет, останьтесь.

Мейнуэринг. Тогда, с вашего разрешения, сэр, я буду читать газету. Гм! Что вы думаете о событиях в Китае?

Марсден. Сэр, эти шутки…

Мейнуэринг. Шутки? Нет, тут не до шуток. Сэр Генри Поттингер, кажется, стал разговаривать серьезно.

Марсден (леди Джулиет). Умоляю вас, пожертвуйте мне одну минуту. Не могу ли я поговорить с вами в другом месте?

Мейнуэринг. Если я вам мешаю здесь, вы можете пройти в соседнюю комнату — там мистер Дарнлей. Ну-ка, сэр Френсис, скажите-ка, на какой широте находится остров Гонконг?

Марсден. Черт! До каких пор я буду терпеть эти насмешки! (Шепотом.) Джулиет, помните, когда мы увидимся с вами снова, вы должны дать мне ответ.

Леди Джулиет остается безучастной, её взгляд устремлен в пространство.

Мейнуэринг (смотрит на них, потом снова принимается за газету). Боже мой! Дело о разводе. Помоги господи покинутым детям беспутной жены!

Леди Джулиет (вздрагивает). Что такое?

Марсден (сквозь зубы). Будь он проклят. (Уходит.)

Мейнуэринг. Поистине этот ежедневный оракул, как голос нашей совести. (Роняет газету и берет леди Джулиет за руку.) Ваша рука холодна. Пусть остается она холодной для пожатий всех мужчин, только не для вашего благородного мужа. Очнитесь, Джулиет Дарнлей. Зачем вы здесь? С этим сладкоречивым плутом, когда ваше место рядом с Дарнлеем в этот час краха и отчаяния. Знаете ли вы, что он почти разорен?

Леди Джулиет. Разорен?

Мейнуэринг. Разорен, и вы этому причиной. Если бы вы ограничили свои расходы тем, что Дарнлей имел, ему не нужно было бы строить безумные планы, играть на бирже. Он шел на любой риск, лишь бы не отказывать вам ни в чем. И вот наступил крах — его кредит пошатнулся, и та роскошь, которая окружает вас, лишь усиливает страхи кредиторов. И в такую минуту вы покидаете его! Когда он больше всего нуждается в поддержке и участии, вы покидаете его и слушаете признания в любви другого мужчины…

Леди Джулиет. Замолчите, сэр, как вы смеете! Нет, нет, ваша горячность не оскорбляет меня. Я понятия не имела, господи, прости меня за это. Я понятия не имела о том, что Генри попал в такую беду. Я думала и продолжаю думать, что он оскорбил меня, глубоко оскорбил. Но теперь не все ли мне равно? Я хотела уйти от него навсегда, но сейчас я не покину своего мужа, нет, не покину его в нужде и горе, пока он сам не выгонит меня из дома.

Мейнуэринг. Он выгонит вас? Он так вас любит…

Леди Джулиет. Любит? Не будем говорить о его любви. Расскажите лучше о его делах.

Мейнуэринг. Помощь, на которую он сегодня рассчитывал, не пришла, а кредиторы продолжают нажим. Если нам удастся продержаться до конца дня, мы спасены. Завтра деньги польются рекой. Но сегодняшний день еще не кончен, только энергия Дарнлея могла бы отвратить опасность, но он убит горем, которому вы причиной. Впервые в жизни он склоняет голову перед бурей, опускает руки перед грядущей судьбой. Зато я не теряю времени. Вот когда проверяются друзья. Чаще всего — это лишь стадо чудовищ, вроде мамонтов, которые не выдерживают потопа. Случись такое месяц назад, четверть миллиона понадобилось бы, чтобы спасти грандиозное дело Дарнлея, сегодня для этого нужны только десять, нет, двадцать тысяч фунтов.

Леди Джулиет. Как? Вы серьезно это говорите? Двадцать тысяч…

Мейнуэринг. Да, или десять.

Леди Джулиет. Какое счастье! Какое счастье! Подождите меня здесь одну минуту. Подождите… (Уходит.)

Мейнуэринг. Честное слово, чем больше я смотрю, тем больше я убеждаюсь, что женщина подобна ртути. Она то здесь, то там, то она появляется, то исчезает, то ее теряешь, то находишь, она застывает на месте при нормальной температуре и падает при температуре ниже нуля. Если ее заключить в сосуд и повесить в гостиной, она могла бы служить неплохим барометром. Ведь женщина падает духом, когда тучи на небе, и поднимает голову с первым лучом солнца.

Снова входит леди Джулиет.

Леди Джулиет. Вот, мистер Мейнуэринг. Это бриллианты моей матери. Я могу ими распоряжаться, как хочу, в них состояло все мое приданое. А эти вот бриллианты — свадебный подарок Генри. Счастливые дни! Вот еще… и еще, берите их все! За них можно выручить больше, чем вам нужно. Торопитесь, скорее, скорее! Только с одним условием — обещайте — ни слова Генри. Поклянитесь честью.

Мейнуэринг. Да, но почему?

Леди Джулиет. Почему? Вы знаете, как он горд. При наших теперешних отношениях он откажется от них. К тому же он может подумать, будто я хочу купить его любовь.

Мейнуэринг. При настоящем положении вещей вы, может быть, правы. Я не настолько щепетилен, чтобы отказаться от вашей помощи. Этим еще можно спасти его.

Леди Джулиет. Спасти? Так бегите же…

Мейнуэринг. А вы уверены, что не пожалеете. Драгоценности, которые принадлежали вашим предкам… их не заменишь деньгами.

Леди Джулиет. Деньгами нет! Если бы вместо них вы вернули мне любовь моего мужа. (Уходит.)

Мейнуэринг. Если бы Дарнлей разорялся каждый день, они были бы очень счастливой парой. Боюсь, я начинаю сам влюбляться в неё. Ах, пропади она пропадом! (Уходит.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Библиотека.

Дарнлей и Фэнни. Дарнлей сидит, закрыв глаза руками. Фэнни старается расшевелить его.

Фэнни. Папа, ну поговори же со мной!

Дарнлей. Дитя мое, дитя мое!

Фэнни. Не говори "дитя мое". Когда няня сердится, она всегда зовет меня "дитя мое". Зови меня Фэнни, твоей Фэнни. Тебе грустно. Подожди, я позову маму.

Дарнлей (вздрагивает и отстраняет от себя ребенка). Как я был счастлив, когда эти губки впервые научились произносить слово "мама". (Молчит, потом обнимает дочь.) Ты любишь меня? Любишь? Скажи, что ты любишь меня.

Фэнни. Фэнни любит своего папу всем сердцем.

Входит слуга, докладывает о лорде Фитцхоллоу.

Лорд Фитцхоллоу. Дорогой Дарнлей, вы страшно напугали меня. Джулиет посылает за мной, я прихожу — она у себя и в таком состоянии, что не может принять даже отца. Вы чем-то обеспокоены. Неужели эти ужасающие слухи верны?

Дарнлей. Мне нужно о многом с вами поговорить. (Спускает с колен ребенка, который уходит в другую часть комнаты и начинает строить домик из игральных карт.)

Лорд Фитцхоллоу. Слушаю вас.

Дарнлей. Почему именно меня избрали вы мужем для вашей дочери?

Лорд Фитцхоллоу. Почему? Дорогой Дарнлей, что за странный вопрос? Вы благородного происхождения, хотя и купец, богаты, преуспеваете. У вас безукоризненная репутация, к тому же вы разделяете мои политические убеждения. Я знал, что подобный союз сделает мне честь.

Дарнлей. Но подумали ли вы о том, смогу ли я составить счастье вашей дочери как муж?

Фитцхоллоу. Почему бы и нет? Ваш дом великолепно выглядит. У нее лучшая ложа в опере. В обществе она самая модная дама. Леди Джулиет Дарнлей может позавидовать любая знатная леди в Лондоне.

Дарнлей. Значит, думая о счастье своей дочери, вы прежде всего рассчитывали на мое богатство?

Лорд Фитцхоллоу. Дорогой Дарнлей, мы не в Аркадии, и, конечно, человек моего имени и Положения не дал бы согласия на брак Джулиет с лицом, которое не может обеспечить дочери лорда Фитцхоллоу соответствующего положения в обществе.

Дарнлей. Понял. Я разорен. Вместе с деньгами я потерял власть даровать счастье другим. Возьмите назад вашу дочь.

Лорд Фитцхоллоу. Сэр!

Дарнлей. По дарственной записи она получит прочный ежегодный доход. Что бы ни случилось со мной, эта сумма ей обеспечена. Когда я женился, она была бедна. Я возвращаю ее вам богатой. Вы согласны?

Лорд Фитцхоллоу. Мистер Дарнлей, ваш тон слишком резок. Но если вы так опасаетесь за состояние ваших дел, мне было бы неприятно думать, что честь моей дочери, так же как и моя честь, могут пострадать, если имя ее будет замешано в ваших злополучных делах. Короче говоря, до тех пор, пока ваши дела не поправятся, самым правильным для вас было бы разъехаться, если, конечно, удастся убедить в этом Джулиет.

Дарнлей. Это ее собственное желание.

Лорд Фитцхоллоу. Неужели? Поистине в ней очень сильно развито сознание общественного положения.

Дарнлей. Завтра, если вы окажете мне честь своим присутствием, мой адвокат подготовит дело о разводе.

Лорд Фитцхоллоу. Неприятная история, но, чтобы избежать пересудов, нам нужно представить дело в лучшем свете. Надеюсь, у вас нет претензий к Джулиет?

Дарнлей. Ни одной! Она, как никто, отвечает требованиям моды.

Лорд Фитцхоллоу. Гм! Что за сарказм! Вы, конечно, поручаете дочь ее заботам?

Дарнлей. Нет. Час назад я готов был решиться на эту страшную жертву. Но я изменил свое решение. Довольно и одной жертвы.

Лорд Фитцхоллоу. Но…

Дарнлей. Я непреклонен.

Лорд Фитцхоллоу. Не мне, конечно, диктовать вам условия. Закон на вашей стороне. Но мой дом и опыт леди Фитцхоллоу могут оказать огромное влияние на будущую жизнь нашей внучки. Наше влияние поможет ей вступить в общество и рассчитывать на хорошую партию.

Дарнлей. Какое воспитание дали вы своим дочерям?

Лорд Фитцхоллоу. Самос лучшее. Бохса преподавал им лютню, а Гертц — фортепьяно. Мои дочери говорят на семи языках, и все без исключения считают их высокообразованными.

Дарнлей. Да. И вот эта мишура может, по-вашему, укрепить в человеке чувство долга в минуты жизненных испытаний? Она способна только извратить характер, который мог бы составить счастье домашнего очага, она может только ослабить те духовные качества, которые позволяют человеку стать выше светской пустоты. О да, ваши дочери учились всему, что могло развить их тщеславие и опустошить их сердца, всему, что отвратило их от святых устоев тихого семейного счастья, что заставило их страстно желать успеха и стремиться к волнениям, которые только оскверняют сердце и опустошают душу!

Лорд Фитцхоллоу. Взгляды на воспитание могут быть разные. И все же я утешаюсь тем, что, по общему мнению, воспитание моих дочерей делает мне честь.

Дарнлей. "Делает мне честь"! Этим эгоизмом заражен весь мир, отравлены источники самых святых чувств. Сначала мы даем детям такое воспитание, которое тешит наше собственное тщеславие, потом выдаем их замуж так, чтобы удовлетворить нашу спесь. Мы смотрим на их судьбу, как ростовщик на свое богатство, которое должно принести ему доход.

Лорд Фитцхоллоу (в сторону). Я и раньше замечал, что, когда человек разорен, он забывает о хороших манерах. (Громко.) Извините меня, мистер Дарнлей, если я не отвечаю на ваши нравоучения. Нет ничего хуже взаимных упреков, по-моему, это просто mauvais ton [39]. Вы говорите, завтра в два часа? Au plaisir [40]. Между прочим, для оформления дела понадобится еще один свидетель. Кого бы вы предложили? Нужно найти спокойного, добродетельного, разумного и достойного человека — не слишком любопытного по части чужих дел.

Дарнлей. Почему бы не пригласить мистера Фиша? Он откровенно выставляет напоказ то, что все вы тщательно скрываете.

Лорд Фитцхоллоу. Что вы хотите сказать?

Дарнлей. Он спокоен, добродетелен, разумен, вполне достойный человек, не слишком любопытный по части чужих дел.

Лорд Фитцхоллоу. Мистер Фиш? Ничего не слышал о нем дурного. Пусть будет мистер Фиш. (Уходит.)

Фэнни. Папа, пойди посмотри, какой чудесный домик я построила. (Хлопает в ладоши.) Ах, он сломался!

Дарнлей. Не огорчайся. Дом твоего отца так же неустойчив, как и твой.

Входит Мейнуэринг.

Мейнуэринг. Вашу руку, Дарнлей! Ура! Своевременная помощь позволила нам расплатиться с последним предъявленным нам требованием. Паника утихает. Акции компании по устройству газового освещения повышаются в цене, вы весьма разумно предполагали, что именно они покроют все потери. Почему вы молчите? Я говорю вам — вы спасены.

Дарнлей (помогая ребёнку строить карточный домик). Слишком поздно. Вот видишь, дочурка, мы не можем построить заново наш дом.

Мейнуэринг (шепчет ему). Джулиет берет свое решение назад, она раскаивается, она любит вас.

Дарнлей. Замолчите. (Открывает дверь и уносит ребенка в другую комнату.) Поиграй там, Фэнни! (Возвращается.) Не произносите имени матери в присутствии этого невинного ребенка.

Мейнуэринг. Что с вами? У леди Джулиет есть недостатки, заблуждения, но не забывайте о ее молодости, ее воспитании, о влиянии этого проклятого великосветского общества. Она будет просить, чтобы вы простили ее.

Дарнлей. Бог да простит ее. Но есть оскорбления, которые человек простить не может.

Мейнуэринг. Дарнлей, я никогда не защищал вашу жену. Но теперь я прошу за нее. Она любит вас. Будьте снисходительны. Этот Марсден…

Дарнлей (гневно). Я видел его у ее ног. видел собственными глазами и все же сдержал себя… (После паузы.) Да, всего лишь несколько минут тому назад. Мое сердце смягчилось, я сказал самому себе — мои слова не тронули ее, пусть же ее ангел-хранитель скажет ей уста ми ребенка. Я пришел к ней с дочерью, чтобы опа могла обнять ее, я хотел сказать: "Смотри, безрассудная, вот твой ангел, пусть же он спасет тебя из пропасти". Я вошел и увидел любовника у ее ног. Возмущение охватило меня, я готов был подчиниться естественному инстинкту мужчины — мстить, но мой взгляд упал на дочь, и мать исчезла из моего сердца. Ребенок, один ребенок остался мне, подумал я. Неужели я должен был поступить так, чтобы свет когда-нибудь мог шепнуть моей дочери: "Твоя мать нарушила супружескую верность, а руки твоего отца запятнаны кровью". У меня потемнело в глазах, я потерял способность соображать, но маленькие розовые пальчики оторвали руки от моего лица, и я увидел перед собой невинную улыбку, ничего не подозревающий взгляд. Вот когда я возблагодарил небо, что я сдержал себя!

Мейнуэринг. Дарнлей, успокойтесь! То, что вы видели, не доказательство вины. Нет, скорее я могу доказать вам, что в эту минуту сердце вашей жены с вами, она…

Дарнлей. Довольно. Доверия больше не существует — всякие извинения излишни. Супружеская вера слишком серьезная вещь, чтобы можно было вертеть ею то так, то эдак — куда подует ветер.

Входит Джулиет и робко останавливается у двери.

Леди Джулиет. Генри! Он не слышит меня. Голос мне не повинуется.

Мейнуэринг. Послушайте меня, одно только слово…

Дарнлей. Ни одного! Я устал от этой женщины! Я утешаю себя мыслью, что моря и горы скоро разделят нас навсегда. Пусть она сама встретится лицом к лицу с невзгодами этого шумного мира, если ей так этого хочется. Я же бегу искать убежище от человеческой подлости в единственном сердце, которое я могу лелеять. (Идет в комнату, где оставил Фэнни.)

Леди Джулиет. Что я слышу? Генри! Пощади, пощади!

Мейнуэринг. Посмотрите же на нее…

Дарнлей оборачивается и бросает взгляд на леди Джулиет, которая заламывает руки.

И пусть ваше сердце смягчится.

Дарнлей поворачивается и уходит.

Леди Джулиет. Устал от этой женщины? Единственное сердце, которое он может лелеять! Скажите ему, я подчиняюсь, скажите ему, я согласна уйти, скажите… О, потерян, потерян для меня навсегда! (Падает на руки Мейнуэрингу, который поддерживает ее.)[41].

ПРИМЕЧАНИЯ К "ДАРНЛЕЮ"

Текст четырех действий пьесы печатается в настоящем издании по второму и последнему варианту черновика, обнаруженного в рукописях моего отца. Оба варианта очень схожи. В обоих те же имена и действующие лица, за исключением Фиша, персонажа, который в первом варианте иногда действует под именем Ленгвида. В процессе создания первого черновика автор, очевидно, еще не знал, на каком из этих имен он остановит свой выбор. Среди бумаг моего отца мне не удалось обнаружить никаких следов пятого действия, за исключением нескольких отрывков сцен, которые, очевидно, были написаны для этого действия, а также некоторых указаний, которые можно найти в публикуемом ниже кратком конспекте всей пьесы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена I. Та же ситуация, иная характеристика Марсдена.

Сцена II. Мейнуэринг и Дарнлей.

Сцена III. Леди Джулиет и сэр Френсис. Сентиментальная.

Сцена IV. Мейнуэринг и Дарнлей. Помогает Дарнлею в осуществлении его планов.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Леди Джулиет и Марсден. Сентиментальная сцена, опасная ситуация. Входит Дарнлей. Напряженное положение. Входит Мейнуэринг. Возбуждает ее ревность. Она уходит. Дарнлей возвращается. У него Ленгвид, который купил у Марсдена виллу и сдал ее Дарнлею. В заключение комическая сцена между Мейнуэрингом и мисс Плесид.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Сцена I. Мисс Плесид и Ленгвид. Мисс Плесид просит его отказаться от брака с нею. Ленгвид не соглашается.

Сцена II. Леди Джулиет и мисс Плесид. Ревность леди Джулиет. Пишет своему мужу, что она решила с ним расстаться.

Сцена III. Дарнлей. Хладнокровие, потом отчаяние.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Ленгвид и мисс Плесид. Он узнает, что её состояние потеряно. Выясняется, что это не так. Ситуация меняется.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Марсден и Ленгвид. Радость первого при известии о разводе. Приглашен в свидетели при оформлении развода. Комната в доме Дарнлея. Дарнлей и Марсден. Последняя сцена — разоблачение и примирение.

Бросается в глаза, что второй черновик, по которому опубликована пьеса в этом издании, отличается в некоторых основных деталях от упомянутого выше конспекта, например, в отношении последовательности и аранжировки событий. Черновик, так же как и конспект, постоянно указывает на желание автора глубже разработать схему фабулы и особенно тех ситуаций, "которые помогают понять и раскрыть характер Марсдена. Из всех персонажей публикуемого здесь варианта эта фигура наиболее искусственна и наименее понятна. Однако в драматическом отношении Марсден принадлежит к наиболее важным фигурам пьесы, так как развитие сюжета непосредственно связано с его поступками. Для общего хода пьесы чрезвычайно важно, чтобы действия этого персонажа были обоснованы развитием драматического сюжета. И мне представляется, что это обоснование (которое господину Коглану кажется лишенным внутренней необходимости и даже невозможным) определено автором пьесы уже в первоначальном наброске характера Марсдена. Ни законы драмы, ни законы морали не требуют, чтобы Марсден был подлецом. Его характер должен быть таким, чтобы мы видели: это человек без принципов, но у него есть сердце. С момента его появления на сцене зрителю должно быть ясно, что он ведет легкомысленную жизнь повесы только потому, что хочет отвлечься от тягостных воспоминаний. "Бедняжка Сьюзен, — говорит он, — если бы она не покинула меня, я, может быть, стал бы другим человеком". И он добавляет: "Но она покинула меня, и я снова свободен". А потом, проклиная сумерки и слабые нервы, он просит подать ему опий. Он эгоистичен, но отнюдь не в духе Фиша, не из принципа, а по легкомыслию. Однако это легкомыслие — следствие глубокой жизненной неудачи, которая лишила его какой бы то ни было серьезной цели или серьезного отношения к жизни.

В его ухаживаниях за леди Джулиет нет ничего опасного. Та развязка пьесы, которую мыслил себе автор, невозможна, если Марсден действительно был влюблен. Едва ли автор хотел заставить зрителя думать, что Марсден любит леди Джулиет, ибо в таком случае искусственность его сентенций и его языка вообще в тех сценах, где он признается ей в любви, явились бы крупным недостатком пьесы. Художественная правда пьесы в целом могла бы серьезно пострадать при любой попытке сделать Марсдена более естественным в этих сценах. Автор намеренно старался показать, что Марсден не влюблен в леди Джулиет. Поэтому в сценах, где он старается увлечь ее, Марсден действует, по замыслу автора, скорее как актер, чем как влюбленный. Делая поправки в характере этого персонаЖа, автор, несомненно, слегка подчеркнул бы положительные его стороны и смягчил бы его отталкивающие черты. Разумеется, автор не имел намерения раскрыть характер Марсдена с самого начала, и драматические пружины этого характера оставались бы загадочными вплоть до пятого действия.

Попытаюсь объяснить характер Марсдена, как я его понимаю, а также изложить мои предположения о развязке пьесы, поскольку эта развязка так или иначе связана с этим персонажем.

Вероятно, Марсден был молодым человеком с привычкой к роскоши, с очень небольшими средствами, но большими ожиданиями; его будущее зависело от завещания какого-нибудь родственника (отца или дяди), которого глубоко оскорбил бы мезальянс или просто опрометчивая женитьба Марсдена. Живя за границей, он познакомился с сестрой Мейнуэринга — Сьюзен. Она моложе его, из бедной, но благородной семьи; у нее нет средств, она целиком зависит от своего брата, который старается составить себе положение. В то время он еще не называл себя Мейнуэрингом. Неожиданно брат был вызван в Англию в связи с болезнью родственника, чье имя и состояние перешли к нему по наследству. Девушка, у которой нет ни отца, ни матери, остается одна. Возможно, что молодые люди познакомились после того, как Марсден совершил какой-то благородный поступок по отношению к ней или выручил ее из какого-нибудь затруднения. Поводом к близкому знакомству должно было послужить что-то в этом роде. С одной стороны, чувство сострадания, согретое красотой девушки, с другой — благодарность и преклонение перед воображаемым блеском иного, идеализированного мира, недоступного ей, все это способствовало возникновению страсти. Это чувство невинно и чисто с обеих сторон. Марсден не стремится соблазнить и покинуть Сьюзен, но он боится, что его союз с ней, как только он станет достоянием гласности, окажется роковым для его будущего. Поэтому Марсден убеждает ее согласиться на тайный брак, и для того чтобы гарантировать тайну, вступает в этот брак под чужим именем. Как бы то ни было, у Марсдена были веские и разумные основания верить, что обстоятельства, заставившие его скрывать брак с Сьюзен, изменятся в недалеком будущем, и он сумеет устранить тайну, которая возникла не потому, что намерения его были легкомысленны; таким образом, он надеялся, что законные права его ребенка будут обеспечены.

Именно эти обстоятельства заставляют Марсдена неожиданно уехать в Англию. В его отсутствие случай открывает Сьюзен совершенный им обман, и она делает самые неблагоприятные выводы, так как ей неизвестны истинные причины этого обмана. Воспитанная в духе благоговения перед гордым, непреклонно честным братом, охваченная ужасом и униженная сделанным открытием, она бежит из дома своего предполагаемого соблазнителя.

Отсюда ее первое желание — скрыться от всех, кто знал ее прежде. В это время Марсден, готовый, наконец, открыто объявить о своем браке, возвращается из Англии. Жизнь кажется ему цепью добродетельных радостей и благородных обязанностей. Он горд тем, что может разделить свое богатство, положение и, может быть, дальнейшее возвышение в обществе с Сьюзен; его чувство к ней полно романтики первой юношеской любви, в нем есть и смутный порыв честолюбия молодости и надежды на чистое семейное счастье. Но дом его опустел. Жена, которую он с таким волнением желал увидеть, оставила ему лишь письмо, полное упреков. Он искал ее, но его поиски оказались безрезультатными. В каком положении он очутился? Как стал он относиться к окружающему миру? Это был человек в расцвете лет и здоровья, с неутоленной страстью и чувством, но уже с разбитой надеждой и горестными воспоминаниями. Женат — и все же без жены, бездетен, лишен семьи. Одинок и все же несвободен. Он связан узами, которые порваны, но не стремится заменить их новыми, ибо новые узы не могут иметь законной силы. Он в разладе с самим собой и с окружающим его миром; он не может найти успокоения от тайного горя, связанного с прошлым, а потому и в настоящем ему нет покоя; не видит он его и в будущем. Явная искусственность этого характера проистекает из нереальности его положения. Это положение создается ложными внешними отношениями, которых oн не в силах избежать. Его характер, вернее, то, что кажется его характером, точно железная маска, навязанная ему обстоятельствами. Матери и отцы семейств, считая его человеком независимым, видят в Марсдене вполне подходящую партию для своих взрослых дочерей. Однако он вынужден ограничивать свои отношения с женщинами, останавливая свой выбор только на замужних. Человек с пылким темпераментом, страстно ищущий сильных впечатлений и активной деятельности, он стоит на пороге жизни, которая уже лишена для него какой-либо серьезной цели, или в лучшем случае его единственное стремление — в вихре наслаждений забыть прошлое. Таким людям жизнь предоставляет на выбор только два способа жить и чувствовать: погрязнуть в наслаждениях или с головой окунуться в политику. В первом случае человек добивается власти над женщинами, во втором — над мужчинами. Но карьера политического деятеля только тешит честолюбие и возбуждает жажду деятельности, а большинство мужчин нечестолюбивы и пассивны. Уже в начале жизненного пути Марсден обладает состоянием, которое дает ему возможность удовлетворять свои капризы и освобождает его от труда и забот о хлебе насущном. Без жены, без детей, без надежды на то, что они когда-нибудь будут, у Марсдена нет охоты трудиться ради славы. Понятие славы, так же как и понятие труда на пользу общества, неведомо ему. Любовь — вот что ему доступно, и невозможность любить вносит в его жизнь пустоту, которую он стремится заполнить легкими отношениями с женщинами — подделкой настоящего чувства. Его сердце ищет деятельности, рассудок предпочитает праздность. Эти поиски сердечных волнений и делают его волокитой. А то, что он сам презирает эти волнения, ибо они не в силах заполнить его жизнь, делает Марсдена бессердечным. Это и есть ключ к его характеру и поведению. Страстное и благородное объяснение, которое он сам мог бы дать этим фактам в заключительном действии, обращаясь к женщине, которую он никогда не переставал любить и не хотел обидеть, безусловно явилось бы сильной и впечатляющей сценой пьесы.

Но благодаря драматическому кальвинизму безжалостного господина Коглана в пятом действии выясняется, что Марсден самым низким образом соблазнил Сьюзен Мейнуэринг. Обвиненный в присутствии леди Джулиет не только в том, что юн якобы соблазнил и обманул Сьюзен, но и в том, что он оставил ее умирать с голоду, а может быть, и того хуже, Марсден небрежно признает, что все эти обвинения справедливы. Уходя со сцены в последний раз, он бросает нелепую реплику о том, что мужчина не может выдержать, когда его бранят сразу две женщины. Что может быть бессмысленнее? Более того, несмотря на признание Сьюзен, что она "покинутая женщина" в полном смысле этого слова, ее брат, Мейнуэринг, исполняет просьбу мисс Плесид "пойти и заключить сестру в объятья", хотя это противоречит его характеру и поведению на протяжении всех четырех действий пьесы.

В одной из самых остроумных сцен Конгрива сэр Гарри Уайлдер кладет несколько гиней на камин в доме молодой дамы, которую он принял за женщину легкого поведения. При этом она с удивлением восклицает: "Как, сэр Гарри, и это вы называете умом и хорошими манерами?" Уайлдер отвечает: "Клянусь честью, дорогая, это весь ум и манеры, которые сегодня имеются при мне". Я убежден, что варварская развязка пьесы, предложенная господином Когланом, не есть лучший образец его драматического ума и манер. Очевидно, когда он писал окончание пьесы, имевшихся при нем ума и манер оказалось явно недостаточно, ибо все это свидетельствует о полном непонимании положений пьесы и характеров ее героев.

В четырех действиях, которые предшествуют этим примечаниям, вы, может быть, не найдете никаких намеков на иное окончание пьесы, отличное от окончания, написанного господином Когланом. Решающие указания автора на действительную развязку пьесы можно обнаружить лишь в черновиках его, которые мы приведем здесь. Так, в одном из отрывков рукописи моего отца, очевидно, в одном из отвергнутых им вариантов первого действия, Мейнуэринг говорит о своей сестре: "Я любил ее, как отец любит своего первенца. Помню, она заболела. Я бросаю все свои дела, порываю взятые на себя обязательства, связанные с выгодными денежными делами, и везу ее за границу. Неожиданно меня вызывают домой. Оставляю ее в Туре всего на несколько недель. И она исчезает. Бежит с каким-то негодяем! Пропала, и с тех пор ни слова! И хорошо делает, что не дает о себе знать". В том же черновике первого акта Марсден, как бы отгоняя воспоминания о Сьюзен, восклицает: "Что такое жизнь? Безвозвратные потери в прошлом, скука в будущем. Так лови мгновенье, пока оно не улетело, и наслаждайся им, если можешь!" На желание автора придать серьезный характер отношениям Марсдена и Сьюзен указывают некоторые нюансы, скрытые в первоначальной рукописи сцены на вилле, которой открывается третье действие. Господин Коглан совсем выпустил это место из сценического варианта пьесы. И не без оснований. Прежде чем сыграть, ее нужно было бы основательно переработать. А эта задача едва ли по силам писателю, который незнаком с замыслом автора. Есть указания на то, что даже сам автор считал переработку этой сцены задачей весьма тонкой и откладывал се на будущее, не исключена возможность, что он собирался завершить эту сцену после окончательной обработки пятого действия. Маловероятно, почти неправдоподобно, чтобы в жизни сцена между леди Джулиет и ее предполагаемой соперницей оставила в силе недоразумение, возникшее между ними. Между тем в пьесе оно еще больше обостряется. И если бы эта сцена была поставлена в том виде, как она публикуется здесь, я думаю, зритель почувствовал бы этот недостаток, что могло погубить всю пьесу и свести на нет ее значение в целом. Зрительный зал едва ли примирился бы с продолжением линии недоразумений между леди Джулиет и Дарнлеем после сцены прерванного свидания жены с предполагаемой любовницей мужа в том виде, как эта сцена выступает в недоработанном варианте автора. И действительно, здесь больше поправок, зачеркнутых и подчеркнутых мест, чем в любой другой части рукописи. Это дает основание думать, что автор не был удовлетворен данным вариантом. Все места этой сцены, вычеркнутые рукой автора, не вошли в текст нашего издания. Но в одном из зачеркнутых мест дама из виллы восклицает: "Если вы знаете мою тайну, вы, наверное, знаете, как я была обманута, как поверила клятвам, красноречивым, но неискренним; вы должны знать, что я совершила грех, не ведая о том, положившись на человека с фальшивым именем. Вы должны знать, как я была вовлечена в союз, который только по видимости казался добропорядочным и честным, как я верила в то, что я жена, пока случайно не открыла, что я падшая". И когда леди Джулиет отвечает (имея в виду Дарнлея), что, каков бы он ни был, он не способен присвоить себе чужое имя, подобно какому-нибудь негодяю, и заключить фальшивый брак, дама из виллы отвечает: "Я не хочу обвинять его. Господи, какое право я имею упрекать обманщика, когда я сама обманула доверие человека, чья привязанность была более прочной, чем эта? Я, ослепленная страстью, навеки разбила нежнейшее и благороднейшее из сердец! Если бы брат мой знал об этом, моя душа была бы проклята и, может быть, запятнана его кровью!"

Отсюда ясно, что Сьюзен Мейнуэринг решилась на тайный брак, но отнюдь не на фальшивый союз. Ясно, что она ушла из дома брата не для того, чтобы стать любовницей Марсдена, что она в действительности не была его любовницей и что оскорбление, нанесенное ею Мейнуэрингу, заключалось в ее неожиданном побеге и в том, что она скрыла от него брак, который, как она думала, был честным и благородным. Ясно и то, что Марсден не соблазнял Сьюзен Мейнуэринг, что он никогда не желал и не пытался ее соблазнить. Его обман заключался в том, что он женился на ней под фальшивым именем, но он твердо и неуклонно верил, что этот брак настоящий, и хотел "уладить дело", как только обстоятельства, связанные с получением наследства, позволят ему это. Марсден не положительный персонаж, он не герой. Это человек, лишенный принципов, опрометчивый, самонадеянный, отчасти эгоистичный и морально распущенный, но он не злодей и совсем не подлец. В другом вычеркнутом отрывке дама из виллы говорит своей служанке, что Дарнлей советует ей чаще посещать парк и другие места общественных увеселений, чтобы иметь возможность узнать предполагаемого обманщика в толпе других людей. И так как известно, что Дарнлей оплачивает ее экипаж и виллу, открытые выезды подтвердили бы мнение Фиша и прочих лиц, что она любовница Дарнлея в самом обычном смысле слова. Очевидно, Дарнлей не осведомлен о подробностях ее отношений с Марсденом и предполагает самое худшее. В другой части первоначального варианта сцены, тоже вычеркнутой автором, происходит следующее: немедленно после того, как леди Джулиет уезжает, торопливо входит служанка и умоляет даму из виллы последовать за ней в другую комнату, чтобы посмотреть в окно на господина, который разговаривает на улице с только что ушедшей дамой. "Что это значит?" — восклицает дама из виллы, и сцена заканчивается так:

Служанка. Мне кажется, это был господин Суинфорд, я уверена, что видела его верхом у кареты дамы, которая только что вышла от вас.

Дама. Суинфорд? О боже! Один лишь взгляд, один-единственный взгляд, и потом… (Уходит вслед за служанкой.)

Из этого отрывка ясно, что под именем Суинфорда Марсден и женился на Сьюзен. Я не утверждаю, что, заканчивая пьесу или готовя ее к постановке, мой отец разработал бы развязку в этом духе. Я не знаю, каким образом Сьюзен Мейнуэринг открыла, что она жена человека с фальшивым именем, если она не имела понятия о том, что его зовут Марсден. Многие другие детали композиции и фабулы навсегда останутся загадкой. Волшебная палочка Просперо погребена глубоко, а вместе с ней и секрет его искусства. Но, для того чтобы в пьесе было оправдано прощение брата, а положение Сьюзен вызывало симпатию публики, важно, чтобы сестра Мейнуэринга не покинула его дома с намерением стать любовницей Марсдена. А для ее полного примирения с Марсденом необходимо, чтобы брак, не вызывавший у него сомнений, когда она дала свое согласие, оказался безусловно честным. Драматическую значимость этого положения для характера Мейнуэринга подтверждает следующий отрывок из сцены пятого действия, найденный в бумагах автора.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Библиотека в доме Дарнлея. Дарнлей и Мейнуэринг сидят.

Дарнлей. Повторяю, Мейнуэринг, я не был сегодня в конторе. Что бы ни случилось, меня это больше не тревожит. Отныне — богатство или бедность — не все ли равно. Довольно об этом и довольно обо мне. Но, прежде чем уехать из Англии, я хочу уладить одно дело, все еще волнующее меня. Теперь я должен на время забыть о своих горестях и перейти к вашим. Что если у меня есть известия о вашей сестре?

Мейнуэринг (сначала взволнованно). Моей сестре? Она в безопасности? Здорова? (Изменившимся голосом.) Имеет ли она право все еще называть меня братом?

Дарнлей. Неужели это право может быть у нее отнято? Друг мой, послушайтесь своего доброго сердца.

Мейнуэринг. Только одно слово, Дарнлей, она вышла замуж? Только одно слово, она… не могу говорить… осталась она честной?

Дарнлей. Вспомните о ее молодости, невинности, красоте. Что если ее обманули, предали. Заманили в ловушку, ее добродетель…

Мейнуэринг. Молчите! Довольно! Я проклинаю ее. Пусть пожинает плоды своего позора!

Дарнлей. Но…

Мейнуэринг. Я не хочу слышать о ней! Не хочу!

Дарнлей. Как же быть? Когда я покину берега этой страны, пусть ваша сестра… Кто защитит ее, если… Ах, Мейнуэринг, пойдите к ней, выслушайте ее, пусть она расскажет вам все сама.

Мейнуэринг. Я не увижусь с ней, я не собираюсь попирать свою…

На этом сцена обрывается.

А теперь о развязке всей пьесы. В ней переплетены две линии — сентиментальная и комическая. Мне кажется, что логика драматического построения подсказывает, во-первых, что действие легкого плана должно непосредственно помогать развитию и развязке действия серьезного плана; во-вторых, что фирма Дарнлея оправилась от разорения не в результате усилий воспитанницы Дарнлея, мисс Плесид (как у господина Коглана), так как этот персонаж не связан непосредственно с причиной разорения, а благодаря усилиям жены Дарнлея, леди Джулиет, ведь именно из-за любви к ней и разорился Дарнлей, и ее роль в развитии пьесы — одна из важнейших. Эта линия связывает дела фирмы с событиями в его доме, именно она. и есть моральное содержание пьесы. То, что автор имел в виду именно такое решение, не только доказывается ходом четырех действий пьесы, но видно также из двух отрывков сцен, написанных им для пятого действия, которые мы включили в эти примечания.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

СЦЕНА ПЯТАЯ

Мисс Плесид и Фиш.

Фиш. Что я вижу! Вы обманываете меня!

Мисс Плесид. Клянусь честью, это так! Но с пятнадцатью тысячами фунтов и вашим родовым имением мы все-таки можем ездить вдвоем на велосипеде и охотиться дважды в неделю.

Фиш. Проклятье! Все кончено. Расстроены все мои расчеты. С одной стороны — охота, велосипедные гонки, курение сигар, с другой — тридцать тысяч фунтов. Стороны почти уравновешивались. Теперь вычитаем пятнадцать тысяч фунтов с одной стороны и добавляем поцелуи Дика Мейнуэринга к другой… Черт! Дело выглядит довольно скверно! Кажется, придется увильнуть.

Мисс Плесид. Почему вы молчите? Терпеть не могу молчаливых людей. Болтайте, смейтесь, трещите! Плюньте на деньги — игра закончилась вничью! (Поет.)

Фиш (в сторону). Это чудовище действует мне на нервы, она поглощает здесь весь кислород, я чувствую себя, как мышь, попавшая в насос!

Входит слуга.

Слуга. Леди Джулиет желает вас видеть, сударыня.

Мисс Плесид. Извините меня, мистер Фиш. Если вы ждете лорда Фитцхоллоу, пройдите в гостиную, рядом с библиотекой — там в портфеле вы найдете мои последние карикатуры.

Фиш. Она еще и карикатуры рисует!

Мисс Плесид. Некоторые из них имеют сходство с вами. Это развлечет вас. Вы не представляете себе, как они позабавили ваших друзей. О, вы еще не знаете и половины моих способностей.

Фиш. Благодарение богу, нет! (В сторону.) Я вижу, что способности возрастают в обратной пропорции к деньгам. Только тридцать тысяч фунтов — ни копейки меньше — могут компенсировать жизнь с этой особой, даже если бы у нее была только половина ее способностей. Стрельба, охота, гонки, сигары, поцелуи, карикатуры… Это уже слишком! Для qui pro quo этого недостаточно. (Громко.) Мисс Плесид, я освобождаю вас. Я уверен, что мы не можем быть счастливы. Я напишу…

Мисс Плесид. Освобождаете меня! Как, вы не женитесь на мне?

Фиш. Я скорее женюсь на шимпанзе. Что ж, надо поглядеть карикатуры на мою особу и кстати написать, что освобождаю вас от условий завещания. (В сторону.) Гора с плеч, какие надоедливые, буйные дети пошли бы от нее! (Уходит.)

Мисс Плесид. Ха-ха-ха! Наша взяла! А теперь сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь друзьям.

Возможно, что половина состояния мисс Плесид должна была погибнуть при банкротстве, если бы не продажа бриллиантов леди Джулиет. Накануне отъезда Дарнлея из Англии Мейнуэринг, который не знал о проделках мисс Плесид, думая, что ее состояние потеряно, предлагает ей переехать к нему, так как Дарнлей уже не может предоставить ей крова. Между ними происходит сцена, которая заканчивается объятиями как раз в тот момент, когда входит Фиш. В рукописи "Дарнлея" имеется еще один вариант этой сцены, который тоже зачеркнут автором. Но зачеркнутая сцена дает представление о том, как должна была завершиться эта линия. Вот этот отрывок.

Входит слуга, за ним дама в вуали.

Слуга. Какая-то дама хочет видеть вас, сударыня.

Мисс Плесид. Меня? Присаживайтесь, сударыня. Мистер Фиш, прошу прощения.

Фиш. Боже мой! Что я вижу! Любовница Дарнлея приходит в дом, как друг мисс Плесид! В дом, где она живет! Господи помилуй! Да они же одного поля ягоды!

Как я вовремя увильнул! Как раз вовремя! Какие буйные, надоедливые дети пошли бы от нее! (Уходит.)

Этот последний отрывок исчерпывает все указания, какие можно было найти в рукописях моего отца, относящиеся к пятому действию, так и оставшемуся недописанным. Я считал целесообразным включить их в это издание "Дарнлея", сопроводив одновременно их некоторыми объяснениями. Хотя их мало и это всего лишь черновые наброски, они, мне кажется, помогут читателю пьесы понять, какова должна быть ее развязка по мысли автора.

16 мая 1882 г.

Примечания

ЛИОНСКАЯ КРАСАВИЦА

Пьеса "Лионская красавица, или Любовь и гордость" ("The Lady of Lyons; or Love and Pride") написана в 1838 г., в том же году поставлена на сцене лондонского театра Ковент-Гарден.

Стр. 38…алонжевый парик — мужской парик с локонами, спадающими на плечи. В Англии такие парики надевают судьи, а также придворные на официальных церемониях.

Стр. 39. Коридон — условное имя, которое часто давалось в античной, а вслед за нею в пасторальной поэзии, влюбленным пастухам.

Стр. 45. Директория — правительство во Франции с октября 1795 по ноябрь 1799 г., была органом диктатуры крупной буржуазии.

Стр. 48. Этим кольцом мой дед — венецианский дож — обручился с Адриатикой. — Глава Венеции, дож, каждый год в определенный день в торжественной обстановке бросал кольцо в море в знак союза с ним.

Стр. 54. Бильбо — хорошо закаленная испанская шпага. Такие шпаги выделывали в городе Бильбао.

Стр. 81. А я-то полагал, что для солдат Италия станет второй Мексикой. — Имеется в виду завоевание Мексики испанскими завоевателями-конкистадорами в конце XV — начале XVI века, которые нещадно грабили страну. "Золото было тем магическим словом, которое гнало испанцев через Атлантический океан" (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XVI, ч. I, стр. 563).

РИШЕЛЬЕ

Драма "Ришелье, или Заговор" ("Richelieu; or, The Conspiracy") написана в 1839 г., поставлена в том же году на сцене лондонского театра Ковент-Гарден. Печатается сценический, сокращенный вариант пьесы. Перевод принадлежит поэту-переводчику П. А. Козлову (1841–1891).

Стр. 102. Оливарес Гаспар де Гусман (1587–1645) — испанский реакционный политический деятель. С 1621 по 1643 г. первый министр при короле Филиппе IV, проводил агрессивную внешнюю политику. Жестокий экономический и политический гнет в период правления Оливареса привел к ряду восстаний, что вызвало его отставку.

Стр. 102. Бульон, Фредерик-Морис (1605–1652) — сын герцога Генриха Бульонского, маршала Франции, одного из протестантских вождей. Ярый враг Ришелье.

Стр. 102. Аргус — по греческому преданию, многоглазый великан.

Стр. 105…как никогда за Дафною не гнался светлый бог. — Дафна — в греческой мифологии дочь речного бога Ладона и богини земли Геи. Светлый бог — Аполлон — по преданию любил Дафну.

Стр. 109…что о Лисандре говорит Плутарх. — Лисандр — спартанский полководец, ярый враг демократии. Командовал флотом во время Пелопоннесской войны (в основном между Афинами и Спартой, 431–404 гг. до н. э.). Плутарх (ок. 46— 120 гг. н. э.) — греческий писатель, историк и философ. Его перу принадлежат многочисленные "Биографии" греческих и римских государственных деятелей, в том числе Лисандра.

Стр. 112…могла бы ты развеселить Саула. — Саул— первый царь еврейского народа. Узнав, что, разуверившись в нем, судья израильский Самуил помазал на царство Давида, Саул впал в мрачность. (Библ.)

Стр. 128. Киприда — одно из имен греческой богини любви и красоты Афродиты, данное ей по острову Кипру, который считался ее родиной.

Стр. 136. Осада Ла Рошели. — Стремясь к централизации Франции, Ришелье осадил и взял в 1628 г. крепость Ла Рошель — главный оплот гугенотов. Гугеноты — французские протестанты-кальвинисты XVI–XVII веков. В эпоху первоначального накопления кальвинизм был идеологией "самой смелой части тогдашней буржуазии" (Ф. Энгельс).

Стр. 136. Карл Мартель (ок. 688–741 гг.) — майордом (высшее должностное лицо во Франкском государстве при династии Меровингов). Вследствие упадка власти последних королей из династии Меровингов Карл Мартель был с 715 г. и до самой смерти полновластным правителем государства, его фактическим королем. Его роль и задачи, при всей разности эпох, во многом сходны с ролью и задачами Ришелье. Вот почему Ришелье говорит о нем с таким уважением.

Стр. 145…как Брут родного сына не пощадил, чтоб родину спасти. — Брут, Люций Юний — полулегендарный герой Древнего Рима, свергнувший последнего римского царя Тарквиния Гордого и ставший одним из двух первых римских консулов. Тарквиний Гордый организовал против него заговор, в котором участвовал и сын Брута. Заговор был раскрыт, и Брут осудил на смерть собственного сына наравне с другими заговорщиками.

Стр. 165. Сравняться с ним в жестокости один бы мог Нерон. — Нерон, Клавдий Цезарь (37–68 г. н. э.) — римский император с 54 по 68 г., отличался невероятной жестокостью: он был виновником смерти своей матери, обеих своих жен, сводного брата и т. д.

Стр. 165. Капитолий — один из холмов, на которых был расположен Древний Рим. Здесь находился знаменитый храм Юпитера Капитолийского. Капитолий был религиозным и административным центром города Рима, а тем самым и всей Римской империи.

Стр. 166. Я не Тарквиний и не люблю открытого соблазна. — Сын Тарквиния Гордого, Секст, обесчестил жену Луция Коллатина, Лукрецию, о чем стало широко известно.

Стр. 194. Тому назад лишь месяц Браганца был простым бунтовщиком. — Недовольные испанским засильем в Португалии португальские дворяне организовали заговор, в котором участвовал и Браганца — герцог Браганский. В 1640 г., после восстания в Лиссабоне, он был провозглашен королем Португалии.

Стр. 195. Кромвель, Оливер (1599–1658) — крупнейший деятель английской буржуазной революции XVII века.

ДЕНЬГИ

Пьеса "Деньги" ("Money") написана в 1840 г., в том же году поставлена на сцене Лондонского театра Хеймаркет.

Стр. 203. Баронет — дворянский титул, составляющий переходную ступень между низшим и высшим дворянством. В отличие от представителей высшего дворянства баронет, например, не имеет наследственного права заседать в верхней палате английского парламента.

Стр. 203…к а в а л е р ордена Гвельфа. — Гвельфский орден был учрежден в 1815 г. в Ганноверском королевстве принцем-регентом Георгом (впоследствии английским королем Георгом IV).

Стр. 203. Королевское общество — английская Академия наук.

Стр. 210. Эксетер-холл — здание на Стрэнде, одной из главных улиц Лондона; здесь обычно происходили религиозные, благотворительные и политические собрания.

Стр. 210. Д о й л, Джон (1797–1868) — английский карикатурист. Ему принадлежат карикатуры на многих политических дея-

Стр. 210. Пэли, Уильям (1743–1805) — английский богослов и моралист.

Стр. 212. С Циветтой схож раздушенный сей хлыщ, Духами он богат, а духом ни щ…

Строки из стихотворения английского поэта Уильяма Купера (1731–1800) "Беседа". Циветта — зверек, выделяющий ароматную жидкость цибет.

Стр. 213. Поверьте, олух, повидавший свет, Куда умней, чем олух-домосед!

Строки из стихотворения того же автора.

Стр. 221. Консолидированная рента (консоли) — обязательства государственных бессрочных или долгосрочных займов; в Англии они составляют основную массу государственных займов.

Стр. 224. Я стал богат и, странно, с тех времен Для всех я стал талантлив и умен!

Строки иэ поэмы английского поэта Александра Попа "Опыт о критике".

Стр. 246…из м е р и л 6 о н с к о й ассоциации консерваторов. Мсрилбон — один из районов в северной части Лондона, приравненных к городам и графствам, имеющим право представительства в парламенте. Ассоциация консерваторов — зародыш английской партии консерваторов.

Стр. 255…в роли миссис Окли в "Ревнивой жен с". — "Ревнивая жена" — пьеса английского драматурга Джорджа Кольмана (1732–1794); обработка для сцены романа "Том Джонс" Фильдинга.

Стр. 257…"м р а ч н о притихнув, ждет вечерней добычи". — Цитата из оды "Бард" английского поэта Томаса Грея (1716–1771).

Стр. 271. Корреджо, Антонио Аллегри (1494–1534) — итальянский художник эпохи Возрождения.

Стр. 275. Настоящий Джереми Диддлер — персонаж из водевиля ирландского драматурга Джемса Кенни (1780–1849) — "Погоня за деньгами" — любитель пожить на чужой счет.

Стр. 283. В Юридической общине — корпорация (общество) юристов, занимавшихся адвокатской практикой в особом — церковном — суде, где слушались бракоразводные дела, дела по утверждению завещаний, по наследству и т. д.

Стр. 287. Заблуждения, как мусор, всплывают наверх, Если жемчуга ищешь — ныряй.

Ивлин использует образ из пьесы английского драматурга Джона Драйдена (1631–1700) "Все за любовь".

Стр. 291. Я живу среди каких-то тайн замка Удольфо. — Намек на один из самых популярных "романов ужаса" — "Удольфские тайны", принадлежащий перу английской писательницы Анны Радклиф (1764–1823).

Стр. 296. Сиречь, Джону Булю. — Джон Буль — сатирический образ, созданный английским писателем Джоном Арбетнотом (1667–1735) в серии политических памфлетов "История Джона Буля". Имя Джона Буля стало нарицательным для обозначения корыстолюбивого, расчетливого буржуа-англичанина.

МЫ НЕ ТАК ПЛОХИ, КАК КАЖЕМСЯ

Пьеса "Мы не так плохи, как кажемся, или Различные стороны человеческого характера" ("Not So Bad As We Seem; or, Many Sides to a Character") написана в 1851 г. для труппы любителей, руководимой Чарльзом Диккенсом, и в том же году поставлена этой труппой в доме герцога Девонширского в Лондоне.

Стр. 299. Сын Якова II, называемого Первым претендентом, — сын английского короля Якова II Стюарта, низложенного в 1689 г.

Стр. 299…сэр Роберт Уолпол (1676–1745) — лидер вигов (английская политическая партия, представлявшая интересы верхов торговой и банковской буржуазии и части обуржуазившейся дворянской аристократии). В 1721–1742 годах премьер-министр. Деятельность его была направлена в пользу крупной буржуазии. Старался снискать себе популярность и среди тори (английская реакционная политическая партия; выражала интересы земельной аристократии и высшего духовенства), снизив, например, поземельный налог, что было чрезвычайно выгодно крупным землевладельцам.

Стр. 299. Грэб-стрит — улица в Лондоне, на которой селились мелкие писатели и журналисты. Человек с Грэб-стрит — литературный поденщик.

Стр. 303. Пил ад — верный, преданный друг Ореста, сына Агамемнона, помогавший Оресту в трудных и опасных делах. Имена Ореста и Пилада стали нарицательными, как имена истинных друзей.

Стр. 303. Animoe dimidium meoe — мое второе я. Так римский поэт Гораций назвал своего друга (Горации, Оды, кн. I, ода 3).

Стр. 304. Мурильо, Эстебан Бартоломе (1618–1682) — выдающийся испанский живописец.

Стр. 304. Что ж, если вместо картин он повесит людей, которых подкупил. — Того влияния, каким пользовался Уолпол, он достигал в значительной мере массовыми подкупами, которые стали характерным явлением английской политической жизни той эпохи.

Стр. 307. Его величество король Яков, обманутый напрасными обещаниями во время восстания Пятнадцатого года, отказался снова рисковать своими королевскими правами. — В 1715 г. сын Якова II, которого якобиты (приверженцы Якова II) называли Яковом III, попытался поднять восстание в Англии с целью реставрации Стюартов. Восстание оказалось неудачным: претендент не получил ожидавшейся поддержки от Франции и Англии и не встретил активного сочувствия в самой Англии. Якобиты поддерживали постоянные сношения с бежавшим во Францию и низложенным Яковом II, составляли заговоры в Англии и открыто восставали в Шотландии и Нормандии.

Стр. 308. Локк в трактате о разуме. — Локк, Джон (1632–1704) — английский буржуазный философ-материалист. Его основное сочинение — "Опыт о человеческом разуме".

Стр. 308…эссе епископа Беркли. — Беркли, Джордж (1684–1753) — английский философ, субъективный идеалист, епископ англиканской церкви. Эссе (франц, essai, буквально — опыт) — очерк (научный, исторический, критический, публицистический).

Стр. 310…в С е н т — Д ж е й м с е. — Имеется в виду Сент-Джеймский парк, расположенный в аристократическом районе Лондона, рядом с королевским дворцом.

Стр. 311. Наш великий модный поэт мистер Поп. — Александр Поп (1688–1744) крупнейший английский поэт начала XVIII века. Приводятся строки из его героико-комической поэмы "Похищение локона".

Стр. 315…по кофейням Уайта и Билля. — Знаменитые лондонские кофейни. В кофейне Билля собирались любители изящной литературы, "Ни под одной кровлей нельзя было встретить большего разнообразия лиц, — пишет о ней Маколей (английский буржуазный историк, публицист и политический деятель первой половины XIX века), — графов со звездами и в лентах, священников в рясах и воротничках, дерзких темпляров (воспитанников школы правовёдения), робких студентов университета, переводчиков и составителей указателей в оборванной фризовой одежде".

Стр. 324…В о времена Вильгельма и Марии — Английский король Вильгельм III и английская королева Мария JI, оба из династии Стюартов, в 1688–1695 гг. совместно правили Англией.

Стр. 325. Марстон-Мур. — В битве при Марстон-Муре (около Йорка) парламентская армия (состоявшая из приверженцев парламента и воевавшая против короля) во главе с Кромвелем нанесла сильный удар роялистам, показав тем самым, что победа над королем возможна. И якобиты, желавшие свергнуть короля и королеву, не случайно выбрали такой пароль — он означал для них неустойчивость нынешнего царствования.

Стр. 326. Карл II (1630–1685) — английский король, царствовал с 1660 по 1685 г. В 1660 г. в его лице в Англии были восстановлены королевская власть и династия Стюартов. Несмотря на обещание управлять в согласии с парламентом, Карл II стремился восстановить абсолютизм и проводил политику феодальной реакции.

Стр. 326. Анна (1665–1714) — королева Великобритании и Ирландии в 1702–1714 гг.

Стр. 326…королева, которая лишила трона собственного отца. — Революция 1688 г. привела Анну на сторону партий, изгнавших ее отца (Якова II) и возведших на престол Вильгельма и Марию. Так как они были бездетны, после смерти Вильгельма (Мария умерла раньше) престол достался Анне.

Стр. 328…у строим оргию, достойную дней короля Карла Второго. — Царствование Карла II прославилось безнравственностью и вольностью нравов.

Стр. 330…о н смотрит на вас так любовно, будто на корону, которая должна украсить экипаж миледи, его дочери. — Уилмот — лорд, а звание лорда дает право на гербы и короны.

Стр. 331. Вот самый верный друг из всех, живших со времен Дамона и Финти я. — Дамон и Финтий — два пифагорейца (последователи греческого философа-идеалиста Пифагора, жившего ок. 580–500 гг. до н. э.) из Сицилийского города Сиракузы; их дружба служит образцом верности и преданности. За покушение на жизнь сиракузского тирана Дионисия Младшего (вступил в правление в 367 г. до н. э.) Финтий был приговорен к смерти. Он попросил отпустить его на короткий срок для устройства семейных дел, и его друг Дамон остался заложником. Финтий вернулся. Восхищенный их самоотверженной дружбой, Дионисий простил Финтия и просил принять его третьим в их союз, но они не согласились.

Стр. 334…Я служил волонтером в армии Мальборо при Бленгейме. — Мальборо, Джон Черчиль (1650–1722) — английский полководец и государственный деятель. Был главнокомандующим английскими войсками во время воины за испанское наследство. 13 августа 1704 г. разбил французов и баварцев при Бленгейме.

Стр. 335. Старый дедушка Коль — строки из старинной английской песенки для детей.

Стр. 342. Сцена напоминает картину Хогарта "Поэт в нужде". — X о г а р т, Уильям (1697–1764) — знаменитый английский художник, сатирик и бытописатель, создавший несколько классических циклов гравюр, рисующих без прикрас быт и нравы английского общества XVIII века.

Стр. 344. Цена "Потерянного рая". — "Потерянный рай" — поэма одного из величайших поэтов Англии Джона Мильтона (1608–1674), поэта английской буржуазной революции, яростного противника монархии. Эта прославившая его на весь мир поэма писалась и была издана уже после того, как революция окончилась и по всей Англии торжествовала реакция. Поэма была встречена холодно, и Мильтон получил за нее мизерный гонорар — 10 фунтов стерлингов.

Стр. 346…Ваш орден… обратит свои требования к широким кругам людей свободных, к той Королеве, которую мог бы воспеть даже Мильтон, Хемпден мог бы умереть за нее. — Хемпден. Джон (1594–1643) — деятель английской буржуазной революции XVII века. Как и Мильтон, Хемпден был убежденным противником королей, один из лидеров оппозиции королю в Долгом парламенте (английский парламент, созванный королем Карлом I в обстановке начавшейся буржуазной революции и превратившийся в ее законодательный орган). Участник гражданской войны на стороне парламентской армии. Убит в сражении против защитников королевской власти.

Стр. 348. В дни моей юности, когда мистер Лилло прочитал мне с в о ю в о л н у ю щ у ю т р а г е д и ю о Джордже Барнвеле. — Лилло, Уильям (1693–1739) — английский драматург, родоначальник буржуазной драмы XVIII века. Одна из его трагедий — "Лондонский купец, или История Джорджа Барнвелла" (1731).

ДАРНЛЕЙ

Пьеса "Дарнлей" ("Darnlay") не была закончена. Впервые поставлена в 1877 г. в Придворном театре, после того как третьесортный английский драматург, Коглан, дописал пятое действие.

Стр. 390…в стиле Альгамбры. — Альгамбра — старинная крепость и дворец арабских халифов в Гренаде. Один из прекраснейших образцов мавританской архитектуры. Воздвигнут между 1248 и 1354 гг., во время арабского владычества в Испании.

Стр. 391…И вот этот альбом… Альгамбра в рисунках Робертса! — Робертс, Давид (1796–1864) — выдающийся английский пейзажист и живописец архитектурных видов. Изображения замечательнейших зданий Испании и Египта, изданные им в 1835–1839 гг. в виде альбомов, были встречены публикой с чрезвычайным интересом.

Стр. 405…этого беспутного Лотар и о. Персонаж из пьесы английского драматурга Роу Николаса (1674–1718) "Прекрасная грешница" — соблазнитель и распутник.

Стр. 431. Сэр Генри Поттингер, кажется, стал разговаривать серьезно. Потт ингер, Генри (1789–1856) — уполномоченный английского правительства в Китае во время захватнической, так называемой "опиумной" войны против Китая (1839–1842), положившей начало превращению Китая в полуколонию. "В этой войне английская солдатчина совершала ужасающие жестокости исключительно ради забавы; ее страсти не освящал религиозный фанатизм, нс обостряла ненависть против надменного завоевателя, не вызывало упорное сопротивление героического врага. Насилование женщин, насаживание детей на штыки, сжигание людей целыми деревнями — факты, зарегистрированные не мандаринами, а британскими же офицерами, — совершались тогда исключительно ради распутного озорства" (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XI, ч. I, стр. 239). Поттингер как уполномоченный английского правительства и был проводником этой беспощадной политики. Очевидно, в газете, которую читает Мэйнуэринг, было напечатано сообщение о каком-либо "твердом" шаге Поттингера в Китае.

Стр. 434…в Аркадин. — Аркадия расположена в центре Пелопоннесса, место действия событий, излагаемых во многих мифах. В античной литературе и в литературе XVII–XVIII веков нередко служила фоном для идиллических сцен из пастушеской жизни.

Стр. 440. Речь идет об издании, подготовленном к печати сыном Бульвера Литтона. "The Works of Edward Bulwer Lytton", New York. P. E. Collier and Son, Thirty Volumes, Publisher, 1892.

Стр. 446. В одной из самых остроумных сцен Конгрива сэр Гарри Уайлдер кладет несколько гиней на камин в доме молодой дамы, которую он принял за женщину легкого поведения. — Конгрив, Уильям (1670–1729) — английский драматург. Писал сатирические комедии нравов из жизни аристократического общества. Но сценка, о которой говорит автор, на самом деле принадлежит перу другого английского драматурга — Джорджа Фаркера (1678–1707). Гарри Уайлдер — один из героев его комедии "Верная супружеская пара".

Стр. 449. Волшебная палочка Просперо. — Просперо — один из героев романтической драмы Шекспира "Буря". С помощью волшебной палочки он вызывает бурю на море, и его враги терпят кораблекрушение.

Редактор Л. Козелова

Оформление художников Е. Голяховского и Б. Соковнина

Художественный редактор В. Богданов

Технический редактор В. Борисова

Корректор С. Заболотная

Подписано в печать 3/XI—1959 г. Сдано в производство 10/XI—1919 г. По оригиналу-макету

Форм. бум. 84Х108 1/з2. печ. л. 14,5687

(условных 23,82), уч. — изд. л. 23,12. Тираж 25 000 вкз. Изд. № 12314. Зак. № 1042.

"Искусство", Москва, И-51. Цветной бульвар, 25.

Московская типография № 8 Управления полиграфической промышленности Мосгорсовнархоза

Москва, 1-й Рижский пер., 2

Цена 8 р. 50 к.

Примечания

1

Я сама не знаю что. (Франц.)

2

Дочь выскочки. (Франц.)

3

Тысяча чертей! (Франц.)

4

Дерзкая тварь, каналья. (Франц.)

5

Покорнейший слуга вашей светлости. (Итал.)

6

Рад вас видеть в добром здравии. (Итал.)

7

Чудесная погода. Какие новости? (Итал.)

8

Перевод Р. Сефа.

9

Перевод Р. Сефа.

10

Перевод Р. Сефа.

11

Плечи (церковно-книжное, устарелое).

12

Перевод стихов в пьесе Мих. Донского.

13

Желаю всего наилучшего! (Франц.)

14

Портной. (Нем.)

15

Этой меланхолической шуткой мистер Грейвс обязан одному итальянскому поэту. (Прим. авт.)

16

Кстати. (Франц.)

17

Наш милый Альфред! (Франц.)

18

Тысяча чертей! (Нем.)

19

Наш милый Чарльз! (Франц.)

20

Душа. (Лат.)

21

Слова animoe и enemy — враг — по-английски произносятся одинаково; Софтхед путает их смысл.

22

Моя вторая половина, мое второе я.

23

Идем! Да здравствует веселье!

24

Здесь непередаваемая игра слов. Французское "joie" ("веселье") звучит как английское "jaw" ("челюсть"), Софтхед путает эти два слова.

25

Ещё раз! (Франц.)

26

Пошли! Да здравствует веселье! (Франц.)

27

Уолпол не был склонен осыпать милостями тех, чья оппозиция могла быть опасной для него. Но он любил власть и ревниво относился к талантам, которые не были ему полностью подчинены. Нежелание повысить в должности мистера Хардмана, о чем он давал понять в своем неискренном извинении, возможно, объяснялось тем, что он знал о беспокойном тщеславии и силе воли этого джентльмена. (Прим. авт.)

28

В кофейне Билля не было заведено "подавать обеды"; исключение, сделанное для лорда Уилмота, свидетельствовало о влиятельности этого главы модников. (Прим. авт.)

29

Без церемоний. (Франц.)

30

Боюсь, что в подтверждение этого факта нам придется сослаться только на авторитет мистера Софтхеда и предположить, будто Джордж Барнвелл был уже написан в то время: пьеса была поставлена много лет спустя. (Прим. авт.)

31

Перевод Р. Сефа.

32

О любовь, о любовь,

Только сила твоя движет землю в туманном эфире,

Не пропустишь ни часа, ни дня,

Не оставив следа в этом мире.

33

Пойдемте. (Франц.)

34

Произведение Гёте.

35

В сценическом варианте конец сцены был изменен.

36

Перевод И. Красногорской.

37

В сценическом варианте окончание сцены было изменено.

38

В сценическом варианте эта сцена перенесена в дом лорда Фитцхоллоу.

39

Дурной тон. (Франц.)

40

С удовольствием. (Франц.)

41

Пьеса "Дарнлей" Бульвер Литтоном не окончена. Ниже даются примечания к этой пьесе, написанные сыном доаматурга. (Прим. ред.)

Content

Бульвер-Литтон Эдвард Джордж Пьесы

Бульвер Литтон — драматург

Лионская красавица или Любовь и гордость

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Ришелье или Заговор

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Деньги

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Мы нe так плохи, как кажемся или Различные стороны человеческого характера

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ДЭВИД ФОЛЛЕН УМЕР, ИЛИ КЛЮЧ К ПЬЕСЕ, НАПИСАННЫЙ В ФОРМЕ ЭПИЛОГА И ПРЕДНАЗНАЧЕННЫЙ ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ ПОДЛИННЫМИ АКТЕРАМИ-ЛЮБИТЕЛЯМИ

Дарнлей

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ПРИМЕЧАНИЯ К "ДАРНЛЕЮ"

Примечания

Примечания