ЭТНОС. Часть первая — "Парадигма"

Ретроспекция

Два года назад

* * *

— Как в старые добрые, да? — комментирует Слон, глядя на море сквозь стакан. О стекло позвякивает лёд. Так мир, наверное, выглядит лучше.

— Они никогда не были «добрыми», Слоняра, и ты это отлично знаешь.

— Просто ты унылый депрессивный мудила, Докище. Как минимум, снова можешь пить, разве плохо?

Я тоже звякаю льдом в стакане и смотрю сквозь него на море. Да, определённо лучше.

— Снова старый добрый виски и снова старый недобрый Док, — комментирует Слон. — Пока ты был пацаном, мне всё время хотелось выдрать тебя ремнём. В таком маленьком объёме концентрация твоей говнистости была невыносимой.

— Теперь ремень считается непедагогичным. Кроме того, постареть на сорок лет за месяц было тем ещё удовольствием. Странно, что я никого не убил.

— Ага, особенно этого рыжего синеглазого говноеда. Хорошо, что Нагма не в него пошла. «Ой, доченька, дай папочка тебя поцелует! Уй, доченька, зачем же по яйцам?» — передразнивает он.

— Да, подросла девочка. Держите семеро.

Нагма внезапно, как специально ждала, ударилась в предпубертат — вымахала, пустив весь рост в конечности, шею, нос и подбородок. И стала похожа на нескладное белобрысое буратино. Вместе с детской очаровательной округлостью черт гормоны смыли её покладистость. Теперь по дому ходит на длинных не по росту ногах колючее задиристое существо, имеющее своё мнение по любому вопросу, ни в грош не ставящее чужое и начавшее подсчёт поголовья первых прыщей.

Обожаю её.

— А что твоя неслучившаяся супруга? Мать почти твоей дочери?

— Анахита? Ну, Калеб сказал Нагме, что у них всё ещё любовь-любовь. Но глазки у него при этом бегали даже сильнее, чем обычно.

— Это же не твоя проблема, так? — Слон потянулся за бутылкой. — Освежить?

— Давай, — я протянул стакан. — Вроде бы не моя. Анахита взрослая женщина, сама сделала выбор. Нагма за неё не переживает, а я доверяю интуиции дочери.

— Тогда за интуицию! — мы легонько стукнулись краями стаканов.

— Чем занимался в последнее время? — вежливо поинтересовался я.

— Можно пафосно сказать: «Искал себя». Но вообще-то, скорее, балду пинал.

— То есть так, недопинавши балду, и приехал?

— Балда всегда со мной, потом допинаю. Кстати, ты ещё не соскучился дома сидеть?

Я посмотрел сквозь стакан на море, посмотрел сквозь стакан на дом, на крыльцо которого вышла огромным пузом вперёд Алиана, на сад, где сидит с мольбертом встрёпанная и неумытая с утра Нагма, и спросил:

— А что, есть идеи?

— Ну…

— Эй, старпёры! — перебил его Дмитрий. — Можно к вам? А то Альке ещё долго не пить, а одному как-то скучно.

— А с нами, значит, весело? — сказал задумчиво Слон. — Мы тебе, значит, стендап-комедия?

— Слон, не цепляйся, — отмахивается он. — Лучше налей.

— За льдом для дедушек сначала сгоняй, душара! А дедушки пока подумают, достоин ли сей боец вискаря.

— Ой, я тебя умоляю! Мог бы просто сказать, что лень жопу из шезлонга поднять. Сейчас принесу.

— Не достаёт его Контора? — кивнул вслед ему Слон.

— Нет вроде. Они же сгребли всех спецов, которых Берана бросила. Там была парочка сильных хакеров. Димка, конечно, считает, что он лучше, но эти зато некапризные.

— Ты про их родителей? — Слон показал бокалом на идущих с моря Лиранию с Онькой.

Девчонки загорели, откормились и выглядят даже почти счастливыми. Хотя Лирания до сих пор не смотрит на меня прямо. Мои скоропостижные «плюс сорок» шокировали её сильнее, чем она ожидала и чем признаётся.

— Про них. Но это секрет, младшая так и не знает.

* * *

— Ты понимаешь, что поступила с ней нечестно? — спросил я у Лирании, кивнув в сторону Оньки, которая с визгом скачет по мелководью верхом на Нагме. — Лишила сестру родителей.

— Понимаю. Но она слишком мала для выбора. Они искалечили бы её так же, как меня.

— У этого есть и другая сторона. Если они однажды появятся, она будет перед ними совершенно беззащитна.

— Я знаю.

— А ведь если они захотят вас найти, это будет не слишком сложно.

— Я дурной человек, Док, — мрачно ответила Лирания. — Злобная, больная на всю башку истеричка и вообще наделала в жизни говна. Может быть, это ещё одно поганое решение. Одно из многих. Но я готова за него ответить перед Онькой, и я не передумаю.

— Уверена, что хочешь к Слону?

— Не на эстраду же мне идти. Стреляю я лучше, чем играю на гитаре.

— Прости стариковский гундёж, но ты достаточно юна, чтобы научиться чему-нибудь ещё.

— Взрослым ты смотришься лучше, — призналась Лирания. — Естественнее. Напросилась бы тебе в приёмные дочери, но мне поздно. Так что попрошу за Онию.

— Ты серьёзно?

— Ну да. Кто-то же должен за ней присмотреть, когда я отправлюсь убивать людей за деньги?

— Ты странно себе представляешь нашу работу.

— Не суть, ты понял. Ты унылый гиперответственный зануда, но сестру тебе можно доверить. Если решишь, что она — твоя, перегрызёшь за неё глотку. Как за Нагму. Если я что и поняла в корпе, так это то, что лучше быть среди тех, кто твой.

— Ты среди них.

— Я знаю. Но это пройдёт, вот увидишь.

* * *

— Присмотришь, если что, за мелкой косоглазкой? — уточняет Слон.

— Дмитрий удочерит. Алька уже над ней кудахчет, как ненормальная. Окситоциновое умиление. А ты всерьёз настроен с Лиранией?

— У неё отличные задатки и немеряно злости, а у меня больше нет Змеямбы. Марксман из неё уже неплохой, постепенно и снайпера выращу.

— Так ты опять собираешь команду? — задал я вопрос, который весь день незримо витает в воздухе.

— Да, Докище. Хватит мне слоняться. Да и Джабба так извелась, что аж похудела.

— Она жива ещё?

— Я же говорил, она нас всех переживёт. Сидит на базе, делает переучёт недоукраденного, поднимает списки личсостава, связывается с теми, кто хотел продолжать, ну и прочая кадровая бухгалтерия.

Слон взболтнул в стакане лёд, посмотрел через него и сказал:

— Да, хорошо у тебя тут. Правильно я тебе этот дом подогнал.

— Продал!

— Ну, продал. Зато как под тебя строили. Море, пляж, вот это всё…

— Слоняра, не жуй хобот, — вздохнул я. — Ты же не выпить сюда за тридевять миров тащился.

— Не, ну и выпить тоже…

— Слон!

— Ладно, пусть это будет сказано вслух. Докище! Ты, конечно, мрачный ушлёпок, вечно влипающий в неприятности, но чёрт меня дери — возвращайся в команду! Хрена тебе тут сидеть? Я ж тебя знаю, ты в этой поликлинике взвоешь через полгода, как волк на луну! Или хуже того — найдёшь на жопу приключений, как в прошлый раз. Не выяснили, кстати, кто в тебя стрелял?

— Нет, глухо. Местный полицеймахер клялся, что землю рыли, но не откопали ни хрена.

— Вот видишь! — воодушевился Слон. — Да тебя вообще без присмотра нельзя оставить! А что у тебя семья — не беда. Димка теперь парень женатый, почти детный, никуда от своей зазнобы не денется, есть кому приглядеть.

— Факт, — соглашаюсь я, — Оньку уже в школу пристраиваем. Тут есть одна репетиторша, к сентябрю подготовит.

— Тем более! Дети, школа, расходы! Одних колготок, небось, вагон нужен! Или что там теперь носят дети? Стринги?

— Слон!

— А чего сразу «Слон»? Не, Докушка, на зарплату педиатра ты этот колхоз не прокормишь. А наш бизнес, сам знаешь, хлопотный, но прибыльный. Тут ко мне, не поверишь, такие интересные ребята подкатили! Так вот, они предлагают — сядь покрепче…

— Слон, — перебил я его.

— Чего?

— К чёрту подробности! Когда выдвигаемся?

— Ну, пока народ наберём-оформим, пока снарягу… Стоп, так ты согласен? Реально? Я думал, тебя теперь не вытащить. Будешь нянчить внука, медленно, но верно впадая в сентиментальный маразм.

— Я и сам так думал. Но обстоятельства изменились.

* * *

— Нет, то, что она моя дочь, не делает её корректором, — объясняет мне рыжий Калеб. — Это работа, а не свойство.

— Уже легче, — киваю я.

— А вот и нет, — спешит меня расстроить «билохический» отец Нагмы. — Нам не зря запрещено иметь детей. Мы, «катализаторы коллапса», в особых отношениях с Мультиверсумом. Однажды мы уже погубили свои миры.

— Миров много.

Мне несимпатичен Калеб, и я борюсь с желанием ему нахамить.

— Может быть, мы действительно проводники воли Ушедших. Не знаю. Но наши дети — живые фрактальные бомбы, это факт.

— Настолько плохо?

— Думаешь, я первый, кто однажды пренебрёг гондоном и не уследил за последствиями?

«Не уследил за последствиями того, что ты гондон», — хочу сказать я, но сдерживаюсь. Мне уже не шестнадцать.

— Сколько у нас времени?

— Год. Месяц. Неделя. Кто знает? Нагма растёт, но уже очень сильна.

— И что нам делать?

— Лично я просто буду держаться от вас подальше, — пожимает плечами Калеб. —Если узнают, что она моя дочь, её сразу убьют.

— Кто?

— Если честно, это должен буду сделать я. Но я не хочу, Анахита не простит. Буду и дальше делать вид, что не в курсе.

— А эта оторва, Аннушка, не сдаст?

— Анка-пулемётчица? — смеётся Калеб. — Не, она по жизни факзесистем, потому у нас не прижилась. Мне всё высказала, но доносить не побежит. Единственное, что могу посоветовать, — не задерживайтесь в одном мире надолго. Миров действительно много, на ваш век хватит.

* * *

— Внезапно испытал тягу к перемене мест, представляешь? — я салютую Слону стаканом, опустошаю его и ставлю на столик. — Такой каприз.

— Мне кажется, ты чего-то не договариваешь… — внимательно смотрит на меня командир.

— У тебя научился.

— Справедливо, — соглашается он. — Тогда остаётся только одно!

— Что именно?

— Выпить за твоё возвращение, конечно!

И мы, разумеется, выпили.

Глава 1. Междумирье

На базе Слона — нашей базе — хорошо всё, кроме Джаббы.

Слоняра умеет устраиваться. Отыскать безлюдный мир — не проблема, их как говна за амбаром. Отыскать мир пустой, но с более-менее целой инфраструктурой — чуть сложнее, но тоже не бог весть какая задача. Срезы, прошедшие свой коллапс недавно, готовы предоставить материальные ресурсы вполне приличной сохранности. Если, конечно, их не раскатало в радиоактивный пепел тотальной войной, не утопило климатическим катаклизмом, не сожгло каким-нибудь астероидом — коллапсы довольно разнообразны в своих проявлениях. Но это, скорее, исключение. Как правило, люди тщательно уничтожают друг друга сами, стараясь при этом сохранить как можно больше имущества и до последнего надеясь, что выжившие его унаследуют. Но даже если выжившие и случаются, то в количестве столь незначительном, что наследство предков им уже не по росту. Так что засквотить себе ничейную недвижимость под базу — дело нехитрое. Но сделать это с таким шиком, как Слон, — постараться надо.

База расположилась в роскошной горной долине на берегу чистейшей (хотя и чертовски холодной) речки. В составе имеются склады, кухня, учебные классы, полигоны стрелковые и под бронетехнику, небольшой аэродром и так далее. Но самое главное — то, что здесь выполняет роль казарм, имеет комфорт уровня пятизвёздочного отеля. Никаких вам двухъярусных коек с проходами — индивидуальные номера с мягкими кроватями и роскошными санузлами. Слон предполагает, что это был центр переподготовки офицеров высшего звена, но спросить уже не у кого. Офицеров переподготовили и, наверное, употребили по назначению. Если в этом срезе кто-то и выжил, то мы их за эти годы ни разу не видели.

Два года как этот прелестный горный уголок стал домом для нашей семьи. В это понятие я включаю себя, Нагму и, пожалуй, Лиранию, которая мне теперь приходится, за неимением лучшего термина «сводной внучкой». Её младшую сестру, Онию, официально удочерил мой сын Дмитрий. Она живёт со второй частью семьи в моём родном мире, в домике у моря, вместе с Димкой, его женой Алианой и их родным сыном Яриком. Все думают, что это от «Ярослав», но на самом деле его зовут Ярк. Имя из мира его матери. Там любят короткие имена, меня звали Михлом.

Онька ходит в школу и вообще ведёт нормальную детскую жизнь, уже вполне естественно называя Димку с Алькой «папой и мамой». Мы их навещаем, но не так часто, как хотелось бы, — дорога туда через четыре кросс-локуса занимает больше суток, причём идёт по срезам не сильно уютным, а кое-где и небезопасным. Ничего особенного, но не накатаешься. А главное — я всё ещё опасаюсь. Из-за Нагмы. Калеб, её биологический отец, наговорил мне всяких ужасов, что моя девица несёт мирам гибель и поругание. Он, конечно, тот ещё мудак, но всё же корректор и в вопросе разбирается. Здесь я более-менее спокоен — этому миру уже не навредишь, а если даже и да — так и чёрт с ним. Новую базу найдём. А вот в родном мы стараемся бывать пореже и долго не задерживаться. Его и без нас трясёт и лихорадит, осыпая разнообразными бедами и катаклизмами. И я до сих пор не уверен, что Нагма тут совсем ни при чём.

Здесь очень красиво, и наши с дочерью апартаменты увешаны пейзажами. Она рисует гораздо лучше, но и я малость руку набил, уже справляюсь с цветом. В свои ориентировочно четырнадцать моя белобрысая девица растёт как горный чертополох, учится сама чему хочет и как хочет, читает много книг и бесконечно рисует всё и вся. Мне кажется, что рисует она гениально, но я пристрастен. Нагма собой недовольна, потому что «Аллах видит её глазами совсем не то».

А кто собой доволен в четырнадцать?

В общем, всё хорошо, кроме Джаббы. Наша мадам квартирмейстер, пожилая, толстая и злобная баба, как невзлюбила меня годы назад, так и по сейчас не переваривает. Бог весть почему. К Нагме она, к примеру, нормально относится, Лиранию даже слегка опекает, а вот на меня каждый раз скалит прокуренные редкие зубы и говорит через губу. Вот как сейчас.

— Где отчёт по расходу боепитания? — скрипит она, не вставая из-за стола.

— Тебе, может, и трупы надо было приволочь? — злюсь я. — Чтобы ты убедилась, что патроны не зря потрачены?

— Ты замкомандира, — нудит Джабба, — это твоя обязанность! Трупы ты можешь хоть сожрать, хоть в жопу выебать, а за патроны изволь отчитаться!

Очаровашечка же, да? Бездна обаяния. Не нужны ей на самом деле те отчёты, куда она их денет, кроме как себе же в стол? Она тоже замком, хоть и по матчасти, и отчитывается только Слону, а он отродясь крохоборством не страдал. Потратили патроны — и молодцы. Потому что патронов у нас как говна и всегда ещё купить можно, а вот людей у нас немного и новых мало того, что искать, так ещё и учить надо. Вон, Лирку уже два года натаскивает, а всё равно до Змеямбы ей ещё расти и расти.

База нам досталась в варианте «олл инклюзив» — с техникой в ангарах и оружием на складах. И то, и другое идёт на тренировки и боевое слаживание, потому что больше ни на что не годится. И стандарт не наш, и качество посредственное. Здешняя массовая штурмовая винтовка с виду похожа на ФН-ФАЛ, но как-то излишне замудрённо спроектирована, и калибр 6,5 мм, ни туда ни сюда. Так себе у них тут оружейники были. Впрочем, раз ни одного живого аборигена не осталось, в целом они со своей задачей справились. Грех жаловаться. В общем, под «рабочее» оружие мы припас завозим, и Джабба над ним избыточно чахнет. Но мозг выносит только мне.

— Да отъебись ты уже, ну! — не выдерживаю я. — Принимай остатки боекомплекта, не дома же мне гранаты хранить!

— Ещё чего не хватало! Дома! Да вам разреши, вы весь склад по норкам растащите, а потом чего коснись — хрен найдёшь!

В общем, в очередной раз посравшись с Джаббой, испортил себе с утра настроение, а ведь день только начался.

— Чего она ко мне вечно цепляется? — пожаловался я Слону. — За столько лет могла бы и привыкнуть, что это бесполезно.

— Это любовь, Докище, — смеётся командир. — Безответная и потому безжалостная.

— Иди в жопу, не смешно.

— А я и не шучу. Она в тебя ещё двадцать лет назад втрескалась, когда первый состав собирали. Но у тебя была жена-красотка, а у Джаббы лицо как крокодилья жопа и фигура как у оружейного сейфа.

— Да, она и в молодости была страшненькая, факт, — согласился я. — Ты серьёзно, что ли, про любовь?

— Да я без понятия, — заржал Слон. — Не мог же я подойти и спросить: «Эй, Джабба, ты что, в нашего медика втюрилась?» Ну, то есть мог бы, но она бы меня послала, и правильно бы сделала. Потому что не моё дело.

— То есть ты всё выдумал? — спросил я с облечением.

— Не, мне действительно так тогда казалось. Но это и правда не моё дело. В конце концов, если вы за эти годы друг друга не поубивали, то авось и дальше как-то перетопчетесь. Забей, Док, у неё не так много в жизни радостей, кроме как в тебя ядом плюнуть. Сдал амуницию?

— Сдал.

— Тогда приходи через час на совещание комсостава. Есть тема на перетереть.

Нагму я нашёл на её любимом месте — на плоской крыше «второго жилого» корпуса. Он называется «жилой» по предназначению, а не по факту, на самом деле там никто не живёт. У нас маленькая команда, мы и в «первом жилом» один этаж еле освоили. Большая часть наших операций — охрана и сопровождение, разведка и «экстракция», то есть помощь в вопросе «оперативно свалить». Чаще всего мы обходимся вообще без стрельбы, так что Джабба могла бы и не ныть каждый раз, когда пострелять всё же приходится.

Нагма рисует. Это занятие поглощает большую часть её времени, что меня иногда слегка тревожит. Что-то есть в такой упёртости излишнее, что-то она этим компенсирует, и я даже догадываюсь что, но она не хочет говорить об этом. Четырнадцать лет — не двенадцать, и отделение идёт вовсю. Девочка всё меньше «папина дочка» и всё больше отдельный человек со своими личными границами. Это правильно и это неизбежно, но это не значит, что не больно и не обидно. Когда внезапно натыкаешься на броню и шипы там, где ещё вчера было тепло и мягко. Наши отношения теперь во многом бесконечная проверка допустимой дистанции. Люблю её безумно.

Нагма рисует Лиранию. Наброски у неё всегда точны и пронзительны, удивительным образом вытаскивая на поверхность что-то важное. В Лиркином портрете я сразу вижу тот надлом, что чувствовал всегда. Но я знаю, что потом Нагма его скроет. Начнёт колеровать акварелью и сгладит резкость подачи, размоет эту неуловимую безжалостную точность. Специально. «Нельзя показывать людям, какими их видит Аллах».

Это просто выражение. Рефлекторная детская религиозность, которой она нахваталась в кыштаке, давно прошла. Но надо же как-то называть ту силу, что смотрит её глазами на мир?

Лирания увидела меня, и её лицо разом утратило безмятежность.

— Что такое? — отреагировала Нагма. — А, это ты, пап. Привет. Рисую.

— Вижу. Привет, Лир.

— Привет, Док.

У нас странные отношения. Когда мы познакомились, ей было шестнадцать, а я выглядел на пятнадцать. Сейчас ей восемнадцать, а я честно выгляжу на свои пятьдесят плюс. Мироздание, как строгий судебный пристав, востребовало и изъяло всё незаконно присвоенное мной время. Хорошо, что хоть пеню не начислило. Между нами было… всякое. И Лирания это помнит. Но смотрит на меня и не верит. Не знаю, кто я для неё теперь. Для меня она — своя. То есть входит в узкий круг тех, за кого можно отдать такую невеликую ценность, как моя непутёвая жизнь.

Даже если они этого не попросят.

Особенно если они этого не попросят.

Но это её ни к чему не обязывает, потому что это мои тараканы. У неё и своих полно, причём прежирных.

— Позирую, — с укором сказала Лирка. — Не стреляю, заметь.

Отголоски наших споров. Мне не нравится, что она упорно делает из себя Змеямбу 2.0, ей не нравится, что я не одобряю её способ превратить свою жизнь в говно. Зме не образец для подражания юных дев. Впрочем, они и не знакомы.

— Снайпер — это не настрел. Снайпер — это способ смотреть на мир, — не сдержался я. — Не самый оптимальный, как по мне.

Сразу же пожалел — Лирка надулась, встала и ушла. Нагма, вздохнув, посмотрела на меня с осуждением и стала собирать раскатившиеся по крыше карандаши.

— Зря ты, пап, — сказала она.

— Знаю. Прости. Не стоило. Я беспокоюсь за неё, правда.

— Я понимаю. И она понимает. Она — наша. Но ей сложно с нами.

— С собой ей сложно, — буркнул я.

— А кому с собой легко? Раз ты Лирку спугнул, давай я тебя нарисую? Сядь.

— Через полчаса совещание комсостава.

— Я только набросок. Я быстро.

— Ладно, — я присел на раскладной стул у края крыши.

Вид отсюда открывается великолепный, но если дочь хочет рисовать вместо шикарного пейзажа нешикарного меня, мне не жалко. Я уже привык к тому, как выгляжу. Что борода с сединой, что для чтения нужны очки, что для девушек я старик. К тому, что полёт подходит к концу и впереди только посадочная глиссада, «двигатели стоп» и «дождитесь полной остановки». Дождусь. Всё, чего я теперь прошу у Мироздания, — возможность вырастить эту белобрысую врединку, прикрывать её до тех пор, пока я ей нужен.

— Па-ап, а мы когда домой поедем? — Нагма скрипит карандашом. И нос уже, как всегда, в грифеле. — Давно Оньку не видела, и Димку, и остальных.

— Может, прямо завтра, — обнадёжил я её. — Контракт закрыт, клиент расплатился, имеем право развеяться. Скорее всего, на совещании об этом речь и пойдёт.

— Нормально всё прошло? Лирка не рассказывает.

— Ну, так-сяк. Пострелять пришлось, — признался я. — Но потерь нет, даже не ранен никто. Клиент тоже жив-здоров, впечатлён нашей эффективностью, и даже на премию раскошелился.

— Хорошо. Хотя…

Нагма закусила губу и сморщила нос. Это значит, раздумывает, достоин ли я услышать что-то важное для неё лично. Решилась.

— Мне снится всякое.

— Опять?

— Ну… Наверное, да. Меня ищут, пап.

— Найдут — пожалеют, — пообещал я мрачно.

— Ты не всегда рядом. Мне страшно.

— Я никому не дам тебя обидеть.

— Я знаю. Но…

Увы, в четырнадцать вера в несокрушимость и всесильность отца уже не так абсолютна.

* * *

— Так, народ! — призвал собравшихся к порядку Слон. — Понимаю, все устали, но сосредоточьтесь. Подобьём итоги, и валите пьянствовать.

Шум в небольшой аудитории стих. Нас тут всего восемь — командиры отделений, «замок» (то есть я), зампотех и зампотыл. Джаббе по должности положено быть, но она никогда не ходит, Лирании по званию не положено, но она тут. Снайпер у нас по традиции сам себе отделение, а значит, считается комсоставом, хотя никем не командует. Лирку в этом ранге держат отчасти авансом, до самостоятельных решений она ещё не доросла, но Слон считает её перспективной, а ему виднее.

— Итак, вкратце, — Слон взял в руку распечатку.

Ему очки не нужны, он выглядит на сорок, хотя на самом деле меня даже чуть старше. Удачно скрутил пробег, зараза. Не то что я.

— Сначала у нас по графику раздача пиздюлей, потом пряников. Извините, так положено.

Все понимающе захмыкали.

— Итак, почему всё пошло по пилотке? Док, будь любезен, разъясни.

Я нехотя поднялся. Слоняра мог бы и сам всем пистон вставить, не переваливая на меня неприятную часть. Но на то он и командир, а я — заместитель.

— Разведгруппа провафлила, — коротко пояснил я.

— Чего сразу мы? — возмутился командир разведвзвода с позывным Сигнал.

— Вы должны были убедиться, что за нами никто не прошёл.

— Мы убедились!

— До самого закрытия кросс-локуса?

— Ну… Почти.

— Это «почти» стоило мне Джаббиного говнежа по поводу перерасхода боеприпаса, а могло бы стоить кому-то башки. Хорошо, что Лирка ссадила их машинганера, а остальные так стволами в жопе и проковырялись. Но в следующий раз может попасться кто-то умеющий стрелять.

— Да кто мог знать! — не унимается Сигнал.

— Не надо знать, — отрезал я, — надо делать, как сказано. Вы должны были дождаться полного закрытия кросс-локуса, и только потом выдвигаться за основной группой. Вы забили. Так?

— Да он звездец какой длинный! Мы бы там полдня загорали, а вы бы потом ждали нас на следующем. О вас же, блин, заботились!

— Вы не выполнили задачу, из-за вас мы — а также и клиент — попали под обстрел.

— Но всё же обошлось!

— Сигнал! — обрывает его Слон. — Док прав. Вы лажанули. Ваша группа гуляет мимо премии, извини. Ещё раз повторится — сменю командира. Доступно?

— Так точно.

Неприязненным взглядом он при этом, надо отметить, окатил меня, а не Слона. Слоняра хитрый и ушлый, я ему для этого в замках и нужен. Как громоотвод. Меня никто не любит, а он как бы всегда прав. Впрочем, мне фиолетово. Хрена мне в их любви.

Приятные новости Слон, разумеется, оставил себе.

— Поскольку наш клиент не заметил, как вы облажались, а заметил только, как героически справились с последствиями собственных косяков, то выписал премию в размере четверти контрактной суммы. Так возрадуемся же, братие, что он так высоко ценит целостность своей задницы!

Собравшиеся одобрительно закивали головами, а Сигнал снова злобно покосился на меня.

— Думаю, будет справедливо, что половину доли, просратой разведкой, получит снайпер, который эту задницу в нужный момент прикрыл. Лирания, ты получаешь полуторную премию. Не пропивай всё сразу.

Лирка привстала и слегка поклонилась, командиры одобрительно закивали.

К ней относятся… Да почти никак. Снайпер у нас — отдельно, подчиняется непосредственно Слону и используется для «специальных задач». Именно это мне и не нравится в выборе Лирании. Знаю я эти «задачи». Помню, как иногда срывалась, пила по-чёрному и трахалась с кем попало стальная на вид Змеямба. Девочка этого не понимает, хитрый Слон её пока бережёт, даёт коготку увязнуть. Но эта дорога в одну сторону.

Некоторые бойцы помоложе пытались подпустить к Лирке торопливого военного амура, но получили отлуп и отстали. Непонятливым я бы объяснил, но непонятливых не случилось. С человеком, способным всадить тебе пулю в башку с двух тысяч, лучше не ссориться.

Общается она только со Слоном, который её учит, Нагмой, с которой у них, несмотря на разницу в возрасте, довольно приятельские отношения, и, пожалуй, со мной. Иногда и очень неровно. Может и прорыдаться на плече, и послать в жопу с порога. Но она и раньше такая была.

* * *

— Останься, Докище, — остановил меня Слон. — Есть ещё тема.

— Излагай, — сказал я, усаживаясь обратно. — Так-то я хотел уже собираться, домой сгонять, внука проведать.

— Боюсь, придётся тебе пересмотреть планы.

— Нагма расстроится, — вздохнул я, — она уже на низком старте.

— Ничего, прокатится с нами в одно местечко, сразу об этом забудет. Там такая красота, что даже я пожалел, что рисовать не умею.

— Если там нет интернета, то всё зря. Она каждый раз, как мы приезжаем домой, выкладывает свои картинки и купается в лучах восторга поклонников.

— Ничего, успеет ещё в свои медные трубы. Прокатимся, и отпущу вас.

— Куда прокатимся?

— У нас потенциальный клиент. Жирный, сытый, денежный, но очень, сука, непростой. Не разовая задача, а длинный контракт. Так что очень хотелось бы зацепиться.

— А я тебе нафига? Ты у нас переговорщик, ты и езжай торговать лицом. Ты умеешь.

— Видишь ли, Докище, они хотят видеть тебя.

— Меня? С каких хренов?

— Тебя и Нагму.

— Так, вот сразу нахер с пляжа! — моментально озверел я. — Откуда они про неё знают?

— Тихо-тихо! Знал, что ты завопишь, как в жопу укушенный, но выслушай меня пожалуйста.

— Это ты им рассказал, — дошло до меня, — ну, знаешь, Слон, это даже для тебя…

— Стоп, говорю! Дослушай, а потом ори! Можешь меня даже на дуэль вызвать! Будем стреляться, как боевые офицеры, на тридцати шагах, через платок, из РПГ.

— Ладно, говори.

— Я знаю этого человека. Давно знаю. Почти как тебя. Я ему доверяю, реально. А я мало кому доверяю, ты меня знаешь. Рассказал не для того, чтобы что-то на этом вымутить… — увидев мою выразительную гримасу, поправился. — Ладно, не только для этого. У них есть спец по всяким таким делам. Наилучший.

— По каким делам?

— Ну, вся эта делюга с Ушедшими, корректорами, временем и пространством. Фрактальные заморочи. Они с этим работают. Ты с дочкой не можешь вечно скрываться. Лично я не спал бы спокойно, зная, что моя судьба в руках такого засранца, как Калеб. Однажды он вас сдаст просто по дури или пьяни.

— Её уже ищут, — признался я, — или Нагма так думает.

— Именно! — обрадовался Слон. — А эти ребята реально могут помочь. Они такие штуки вытворяют, божешь мой! Или, по крайней мере, точно скажут тебе, что такое твоя дочь и почему. Может, всё окажется и не так страшно, подумай. Может, Калеб тебе и вовсе натрындел, с него станется.

— Допустим, — кивнул я, — но им-то это нафига?

— Они учёные, им интересно. Это раз. Им нужна наша команда, это два.

— Зачем учёным наёмники?

— Вот пусть они тебе сами и расскажут!

* * *

Своей страсти к дорогим пафосным тачкам Слон не изменяет. Модель мне незнакома, но этот сарай на колёсах сияет и снаружи, и внутри. Впрочем, не могу не признать — в салоне комфортно, а мотор тащит лихо.

Нагма сначала пялилась в окно, потом задремала, положив голову мне на плечо. Узнав, что мы не едем пока домой, расстроилась, но умеренно. Спросила только:

— Будет интересно?

— Слон уверяет, что да. Смотри на это как на экскурсию на каникулах.

— Я же не хожу в школу.

— И что ж теперь, страдать без каникул? Прогуляемся. Ещё один мир в твою коллекцию. Не забудь этюдник, говорят, там красиво.

Вот, едем теперь. Дочь сонно сопит под ухом, мелькают пустоши по сторонам заброшенной дороги. Меняются кросс-локусы — гаражи, сараи, подземные парковки, какие-то подозрительные халупы из горбыля и рубероида, куда машина еле-еле влезает впритык. Двери закрываются в одном мире, открываются в другом, мы едем дальше.

— Ты хорошо знаешь дорогу, — спрашиваю я у Слона, — часто там бываешь?

— Частенько.

— Не замечал, чтобы ты пропадал надолго.

— В этом и суть. Доедем — поймёшь.

Доехали до заброшенного мотеля у заметённого пылью и палой листвой шоссе, по которому никто не ездил десяток лет минимум.

— Придётся подождать здесь, — сказал Слон. — Дальше кросс-локусом не пройти, он за угол не работает.

— За угол?

— Ну… В общем, я сам не очень понимаю, как это устроено, но нам надо в другую часть дорожного фрактала.

— Перпендикулярный Мультиверсум, как у Ушедших?

— Может, так же, а может, как-то совсем иначе. Мне объясняли, да я так и не понял. Типа это на бумаге перпендикуляр в одной точке может быть только один, а в Мультиверсуме — сколько угодно. На то он и «Мульти». Но я в душе не имею, как это вообще работает. Поэтому делаю вот так…

Слон толкнул непрозрачную от слоя севшей на неё грязи стеклянную дверь и вошёл в холл мотеля. Мы с Нагмой проследовали за ним. Она — с любопытством озираясь, а я — просто так. Насмотрелся на заброшки, мотаясь по задворкам мироздания.

Вот и этот мотель оказался ничуть не примечательным — пыльный холл, пустая стойка с доской, полной никому не нужных теперь ключей, микромагазинчик с дорожной мелочёвкой, стойка с журналами на каком-то языке, близком к русскому, но не вполне идентичном. «Нови шкандали» — судя по вырвиглазной кричащей обложке и паршивой бумаге, какой-то жёлтый дайджест из мира местной богемы. Впрочем, судя по слою пыли, те «шкандали» давно уже не «нови». Слева от стойки обнаружился вендинговый автомат. Самого банального вида — стеклянная витрина, полки с подающим механизмом, жестяные банки с напитками, какие-то сладости и пакетики со снеками. Такой или почти такой же можно увидеть в любом среднетехнологичном мире, потому что идеи ходят по кругу. Удивило меня то, что он работает. Светится витрина, моргает приглашающим огоньком монетоприёмник. Вокруг следы многолетнего запустения, здание давно заброшено — откуда у него электричество?

Я нашёл на стене выключатель, щёлкнул — свет, разумеется, не зажёгся.

— Это не так работает, — ухмыльнулся Слон, — не ищи логики.

— А как оно работает? — заинтересовалась Нагма, разглядывая яркие упаковки конфет.

«Сласточки» они тут называются, поди ж ты.

— Можно мне попробовать?

— Не стоит, — покачал головой я, — им небось лет двадцать, не меньше. Вряд ли это съедобно.

Слон прошёл за стойку, выдвинул ящик стола, достал оттуда пригоршню тусклых монет, выбрал одну, остальные ссыпал обратно.

— Если доведётся самому добираться, — сказал он назидательно, — запомни: одну банку «Свежемеля». Он на третьей кнопке.

Командир сунул монету в автомат, нажал на маленькой цифровой клавиатуре кнопку с тройкой. Монета брякнула, проваливаясь, автомат секунду раздумывал, потом дрогнул, зажужжал, шнек провернулся, выпихивая из держателя серебристый цилиндр банки. Та съехала по наклонному лотку и вывалилась в приёмное отделение внизу.

— Вот и всё, — Слон вытащил банку, обтёр рукавом и потянул непривычной формы язычок, открывая. — Теперь только ждать.

Банка зашипела, открываясь, он рассеянно глотнул, потом протянул мне.

— Хочешь?

— А что это?

— Просто лимонад. Вода, сахар, лимонная кислота, ароматизатор. Испортиться нечему. Тёплый, правда.

— Нет, спасибо, воздержусь. А в чём смысл?

— Я хрен его знает. Сигнал такой. Как тридцать восемь утюгов и четыре кактуса.

— Типа «Явка провалена»?

— Не, наоборот. Ждём лоцмана.

— И долго ждать? — Нагма вытащила из стойки журнал и с интересом разглядывает.

— Да как повезёт, — вздохнул Слон. — Как-то раз я даже ночевал тут. Терпимо, только от пыли весь исчихался. Но обычно быстрее.

— Угу, — задумчиво сказала Нагма, переворачивая страницу.

Я заглянул ей через плечо и увидел, что издание изрядно «восемнадцать плюс».

— О чём пишут? — спросил я осторожно.

Она глянула на обложку.

— Называется «Шоферски развлеки». Но тут не про машины почему-то.

— Это чтобы дальнобойщик ночью в номере не заскучал, я думаю, — Слон тоже оценил содержание глянцевых разворотов. — Тебе, пожалуй, про такое рано.

— Вот ещё, — фыркнула Нагма, — а откуда я ещё, по-вашему, узнаю про все эти штуки? Про пестики и тычинки я в курсе, но тут как-то нагляднее…

Слон покачал головой и отошёл, а я только улыбнулся понимающе. Это у неё теперь манера эпатировать. Проверка реакций, замеры дистанций. Эхолокация поля социальных взаимодействий. Как ни крути, девочка растёт хотя и в доброжелательной, но не естественной среде. Без сверстников, с преобладанием вокруг взрослых мужчин специфического профессионального состава. Из подружек одна Лирания, а она точно не образец для копирования поведенческих моделей юных барышень.

В основном Нагма тренируется на мне. Например, может демонстративно выйти из душа голой, а может завопить: «Уйди, ты, что не видишь, я не одета!» — будучи в трусах и футболке. Может специально выругаться матом, искоса поглядывая, шокирован ли я? Выкрасила прядь волос зелёнкой. Не понравилось. Выстригла прядь. Потребовала разрешить ей татуировку, причём абсолютно дурацкую. Почти всерьёз обсуждала идею интимного пирсинга. Смело экспериментирует в одежде, иной раз выглядя совершенно клоунски, а иной — не по возрасту вызывающе. Красит ногти в чёрный. Сама проколола себе уши, но серьги ей быстро надоели, и дырки заросли обратно. Стрижёт её Лирка, и результаты тоже бывают… Неоднозначными.

В татуировках и пирсинге ей отказано до восемнадцати лет, всё остальное я принимаю стоически. Возраст такой. Вот и порножурнал ей нужен не для изучения, а для того, чтобы посмотреть на нашу реакцию. Убедившись, что Слона она успешно сконфузила, а я как всегда непробиваем, вздохнула и отложила сомнительную прессу.

— О, вот и он, — с облегчением сказал Слон, выглянув на улицу. — Быстро в этот раз.

Глава 2. Негропарадайз

Рядом с нашей машиной паркуется другая, и я со злорадным удовольствием наблюдаю, как у Слона перекашивается физиономия. Его дорогущий пафосный внедорожник на этом фоне выглядит убогой телегой, брошенной за негодностью ассенизационным обозом.

— Вот и всё у них так, — говорит он с плохо скрываемой завистью, — выпендрёжники! Надо же, сам приехал…

— Кто?

— Пошли, познакомлю.

Представительный, холёный, хорошо одетый мужчина стоит возле своего транспортного средства, которое можно охарактеризовать только словом «обалдеть», что Нагма немедленно и проделывает.

— Обалдеть, красотища! — громко восхищается она незнакомой школой промышленного дизайна, разглядывая автомобиль.

Мужчина чуть-чуть, одними уголками губ, улыбается такой непосредственности.

— Господин Мейсер Ковиарди, — представил его Слон.

— Можно просто Мейсер, — улыбнулся мужчина.

— Это мой заместитель Док и его дочь Нагма.

— Наслышан, — улыбается тот, протягивая мне руку.

Ладонь сухая и твёрдая, рукопожатие крепкое и уверенное. Мужчине на вид около сорока, но это, скорее, трудно формулируемое «отсутствие возраста», которое я уже видел у тех, кто вольно обращается с личным ресурсом времени. Лицо правильное, располагающее, хотя и несколько жестковатое, подбородок с волевой ямочкой. На прямом породистом носу большие очки с затемнёнными стёклами. Одет в нечто среднее между военным кителем и гражданским полупальто, под которым виден необычного покроя костюм. Человек смотрится так же стильно, как машина, и я просто вижу, как у Нагмы ручки чешутся его рисовать.

И всё же что-то мне в нём сразу не нравится. Не то интуиция работает, не то зависть.

— Не будем терять времени, — сказал Мейсер. — В этой формулировке многовато внутренней иронии, но вы, я надеюсь, ещё получите возможность её оценить.

— Выпендрёжник, — снова бурчит Слон, заводя машину.

Наш сопровождающий сел в свою. Приоткрыл на секунду сногсшибательную роскошь салона и снова отгородил её непрозрачными снаружи стёклами.

Шикарная машина стартовала резко и бесшумно, Слон, выругавшись, вдавил педаль газа в пол, чтобы не отстать. Мы рванули по пыльному заброшенному шоссе, но оно почти сразу куда-то делось. Внезапно мир вокруг моргнул, и оказалось, что мы едем в каком-то туманном подобии придорожного пейзажа, через который смутно проступают размытые силуэты не пойми чего. Я видел такое однажды, поэтому рефлекторно поёжился.

— Это же… Как бишь его… Какое-то межпространство?

— Обычно его называют просто «Дорога», — сказал Слон мрачно. — Куда удобнее кросс-локусов, но, увы, я в такое не умею. Да и оборудования нет.

— А у него, — я кивнул на маячащие впереди габаритные огни, — значит, оборудование есть?

— Да хер его знает, чего у него есть. Навскидку я бы сказал, что всё.

— Откуда он взялся такой красивый?

— Не поверишь, один из моих первых клиентов. Ещё когда я в проводниках подвизался. Давно дело было. Ушлый такой паренёк, из сталкеров.

— Ты же не любишь сталкеров?

— Терпеть не могу, — признался Слон, — в большинстве своём они мародёры, грабители могил и просто жадные идиоты. Но этому, видать, повезло. Впрочем, в нём с самого начала были задатки видны. Не дурак, осторожный, продуманный, скрытный, всегда особняком держался. Я его водил несколько раз, но потом он вроде как-то сам навострился. Или кого другого нашёл, не знаю. Долго его не видел. А потом Мейсер объявился — уже с большими деньгами и своими задачами. Тебя как раз с нами не было, он нанимал несколько раз команду. Платил хорошо, найм был без гнили, задачи внятные. С тех пор мы с ним, пожалуй, приятельствуем. На деловой основе, но всё же. Бываю у него в гостях, там… В общем, сам увидишь.

— И что у него за бизнес такой сытый?

— Буст-команда. Но он тебе расскажет куда лучше, чем я. Обожает похвастаться, выпендрёжник. Но врать не буду, есть чем.

— Можно хотя бы вкратце? В рамках общей эрудиции. Чтобы совсем уж валенком в разговоре не выглядеть.

— Ну, в самых общих чертах, они прогрессоры…

* * *

— Нас можно, пожалуй, со всем основанием назвать «прогрессорами», — Мейсер полусидит-полулежит в кресле с бокалом в руке, и кресло это является тем идеалом мебели, о котором, не подозревая того, мечтает каждая жопа в Мультиверсуме.

Я это точно знаю, потому что сижу в таком же. И грубое слово «сижу» никак не отражает божественный процесс пребывания в оном. Уж не знаю, как этого удалось добиться его создателям, но реально оргазм всей задней части организма. Никогда в жизни я не получал столько наслаждения просто от того, что давлю задницей мебель.

— Посмотрите вокруг! — сказал он, сделав красивый жест бокалом. — Вам нравится то, что вы видите?

— Я в полном ахуе, — признался я честно.

Я в нём пребываю с того момента, как мы, прокатившись по странным туманным путям междумирья, вынырнули на окраине здешнего города. Катящаяся впереди машина, только что поражавшая глаз совершенством дизайна, вписалась в его архитектуру, как бриллиант в платиновый перстень. Пока мы неторопливо ехали по широчайшему проспекту, Нагма прилипла лицом к стеклу, и я уже начал всерьёз опасаться, что она теперь останется навеки курносой и пучеглазой.

— А-а-а! У-у-у! Ы-ы-ы! — подвывала она, как в детстве. — Я сейчас лопну от восторга! Какая красота! Так не бывает!

Город идеально расположен между двух зелёных гор в широкой долине, гармонично выливаясь из неё на морское побережье. От множества городов в разных мирах (а мне за годы контракта довелось повидать немало) он отличается тем, что кажется созданным в один миг.

Обычно города растут, как опухоль: старый центр прирастает новыми кварталами, те ещё более новыми, эти — новейшими, потом идут унылые коробки спальных районов, потом субурбии и прочие пригороды. Даже богатые столицы, строящиеся в рамках единого генплана, всегда несколько эклектичны, их эстетика либо размыта новостроем, либо локализована в каком-нибудь историческом центре. Здесь же сразу создаётся впечатление, что весь город от центральных зданий до последней лавочки в пригороде нарисован, как идеальная картинка, и по ней же дотошно построен. Гениально вписанный в пейзаж и великолепно продуманный внутри, он неправдоподобно хорош. Перечеркивают небо воздушно-лёгкие эстакады, впиваются в облака изящные шпили высоток. По шикарным улицам среди великолепных домов едут роскошные машины, и даже если среди них есть какой-то местный «лоукост», то я не могу выделить его среди потенциальных «роллс-ройсов». По широким тротуарам среди аккуратно подстриженных кустов и деревьев прогуливаются ярко одетые люди. И лишь одно меня смутило.

— Слон, а чего они все чёрные-то?

— Что вас больше всего удивило здесь? — продолжил выспрашивать меня Мейсер.

— Цвет кожи аборигенов, пожалуй.

— Как интересно! А почему?

— Я помотался по Мультиверсуму, но беспримесно чернокожих этносов нигде не встречал. Чисто белых — да, хотя и редко. Чисто азиатов — тоже. Разнообразных мулатов-метисов — сколько угодно. Мультирасовый мир — сам в таком вырос. Но целый срез чернокожих почему-то вижу впервые. Вроде бы, по логике, удивляться нечему, но всё равно как-то странно.

— Отчасти вы правы, — кивнул Мейсер, — в моей практике это тоже единственный чернокожий монорасовый срез. И он не всегда был таким. Некогда население представляло большее генетическое разнообразие, но здешний коллапс имел расово-неравномерную природу.

— Этот мир прошёл коллапс? — поразился я, невольно выглядывая в широкое, во всю стену, окно.

— А так и не скажешь, да? — засмеялся Мейсер.

Я видел много постколлапсных миров, и все они либо полностью вымерли, либо жалкие остатки выживших влачат крайне убогое существование на обломках.

— Когда мы пришли сюда, аборигены уже успели частично оправиться и нарастить численность населения, но пребывали на уровне развития, соответствующего в вашем мире примерно раннему средневековью. Уже есть железо, чтобы пырнуть им ближнего своего, но оно ещё слишком дорого, чтобы сделать из него плуг. Нам пришлось много поработать с их обществом, но посмотрите на результат! Впечатляет?

— Не то слово, — признал я. — И как вам это удалось?

— То самое «прогрессорство», с которого мы начали наш разговор. Технологии работы «буст-команды», услуги которой мы теперь предлагаем на платной основе в разных срезах, оттачивались здесь. Это был мир-полигон, ставший в итоге нашим шедевром. Я, признаться, горжусь им.

— И заслуженно, — кивнул я, отхлебнув вина из бокала.

Надо ли упоминать, что оно оказалось великолепным?

— И как много времени у вас на это ушло?

— Довольно много, — признал Мейсер, — но учтите, что это был наш первый серьёзный проект. Сейчас технологии отработаны, мы справляемся гораздо быстрее.

— И всё же сколько? Десять лет? Двадцать?

— Ну что вы, — засмеялся он. — Порядка пятисот.

— Вам… Так много? — поразился я.

— Нет, конечно! — захохотал Мейсер, явно наслаждаясь моей растерянностью. — Я выгляжу моложе своих лет, но не настолько. Мы с вами примерно ровесники, Док.

— Но… Как тогда?

— Давайте отложим этот разговор до встречи с моей командой. Объяснение некоторых вещей лучше доверить тем, кто в них действительно разбирается. Я же занимаюсь стратегическим планированием. Сейчас вам стоит отдохнуть с дороги, переварить впечатления, а также успокоить дочь. Встретимся за ужином, тогда и продолжим беседу.

— Успокоить дочь? Что с ней?

* * *

Отрада отцовских очей скачет на кровати, как обезьянка, но, увидев меня, падает в постель лицом вниз и застывает неподвижно.

— Что с тобой, колбаса?

— Сам сосиска, — отвечает она невнятно, не вынимая лица из простыней. — Погладь, ну, погладь, давай!

Я растерянно провёл ладонью по её растрёпанным волосам.

— Да не меня! Постель! — задрыгала босыми ногами Нагма.

Я потрогал простыни и понял, о чём она. В них хотелось замотаться и провести так остаток жизни. Мне доводилось как-то щупать настоящий натуральный шёлк, так вот — он, по сравнению с этой тканью, просто старый брезент.

— Скажи мне, отец, только честно, — она перевернулась на спину, и на меня уставились её пронзительные зеленущие глаза. — Мы умерли?

— Э… Что?

— Стоп, неправильно спросила, — она помотала белобрысой головой, потом потёрлась щекой о простыню и тихо мурлыкнула. — Я умерла, да? Меня всё-таки нашли и убили, и теперь всё ненастоящее? И ты тоже?

Она подкатилась ко мне, подскочила на кровати, вцепилась мне в плечи, потёрлась щекой об мою щеку, лизнула её, а потом вдруг сильно куснула мочку уха.

— Эй, — сказал я, — больно же.

— Нет, — она упала на спину и откатилась обратно. — Ты, кажется, как всегда. Зануда, борода колется и не мешало бы принять душ.

— Зануда?

— Ой, отстань. Так мы оба умерли?

— С чего вдруг?

— Здесь всё слишком. Так не бывает. Слишком мягко, слишком красиво, слишком вкусно.

— Вкусно?

— Там печеньки на столике, попробуй — ум отъешь.

— Поверю на слово. Ум мне ещё пригодится.

— А главное, пропало это ощущение.

— Какое?

— Что меня ищут. Пока оно не исчезло, я даже не знала, как это на меня давило! Как будто тащила на плечах собственный труп.

— Ну, ты и скажешь…

— Да, так вот, я подумала, что меня, наверное, уже нашли. И убили. Если человека внезапно убить, он, пожалуй, и не заметит. Я так думаю. Просто всё сначала станет очень странным, а потом, наверное, исчезнет. И страннее этого, — Нагма подняла с постели руки и ноги, указывая ими в четыре стороны сразу, как морская звезда, — я ничего отродясь не видала. Я только не могла решить, убили нас с тобой вместе, или ты тоже мне кажешься. Сначала думала, что кажешься. В идеальной загробной жизни у меня идеальный загробный папа. Но ты нифига не идеальный, так что я передумала. Кроме того, фиг бы ты дал кому-то меня так запросто убить, да?

— Определённо, — согласился я.

— Значит, тебя убили тоже. И у нас общий посмертный экспириенс, один на двоих. А вот насчёт Слона я не уверена. Может быть, он этот, как его… Проводник душ. Хотя нет, вряд ли. Проводник, наверное, тот мужик на красивущей тачке. Он лучше подходит. А Слона, наверное, тоже убили. Нас ведь если убивать, то всех разом, а то отомстим!

Нагма снова зарылась лицом в постель, и последние слова звучат невнятно.

— Интересная теория, — признал я. — Но её легко проверить.

— Как? — её лицо вынырнуло из мягких складок ткани, зелёные гляделки уставились на меня с любопытством.

Уже не первый раз за последнее время она ставит меня вот так в тупик. Не могу понять, насколько это игра, а насколько всерьёз. Может быть, она и сама этого не знает.

— Подождать, пока захочется писать. Если приспичит, то ты точно живая. Мёртвые не писают.

— Блин, а точно! — засмеялась она. — Давай подождём.

Она подняла руки, вцепилась мне сзади в плечи и уложила на кровать. Матрас оказался каким-то фантастически удобным, моя спина возликовала. Так, и правда, поверишь, что в рай попал.

Нагма подкатилась ко мне, легла на живот рядом и положила голову острым подбородком на грудь.

— Я хочу хотеть писать! — объявила она, подумав. — Самое странное желание в моей жизни. Если это, конечно, ещё моя жизнь.

— Скоро узнаем, — сказал я серьёзно.

— Пап, ты меня любишь? — спросила она вдруг после паузы.

— Больше всего на свете, — подтвердил я.

— А если окажется, что я всё-таки умерла, ты сильно расстроишься?

— Я ведь вместе с тобой умер, забыла?

— А, ну да, точно.

Она помолчала, задумчиво елозя голыми коленками по простыням, потом спросила снова:

— А если бы нет? Расстроился бы?

— Не то слово. Мне тогда и жить незачем.

— Не, — она перевернулась на спину, скатившись затылком мне на живот и теперь смотрит в потолок. — Так неправильно.

— А как правильно?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, колбаса.

— Как ты думаешь, мама меня вспоминает? — внезапно переключилась она. — Хоть иногда?

— Думаю, она очень по тебе скучает, — соврал я.

Ничего такого я не думаю. Уже скоро пять лет как её унесло куда-то с Калебом, и она определённо могла бы дать о себе знать. Если бы хотела. Калеб, вон, дважды с тех пор объявлялся.

— Я когда решила, что умерла, то подумала: «А мама-то и не знает!» А потом подумала, что ей, может быть, и плевать.

— Часто о ней вспоминаешь? — спросил я, чтобы не врать ребенку снова.

— Иногда. Чаще, чем раньше. Думаю, какой она была в четырнадцать. Такой же как я, или другой? Было ей так же странно от себя?

— Наверняка, — сказал я. — Не забывай, она росла в кыштаке. Вряд ли там подробно объясняют девочкам особенности процесса взросления.

— Да уж. Я уже почти забыла, каково там. Казалось, что ничего, норм. А сейчас подумаешь — ужас-ужас же. Козы эти. Одежда. Холод. Еда. Бе.

— Что бе, то бе, — согласился я.

— А знаешь что? Если я умерла, то всё правильно.

— Что именно?

— После смерти попала в антикыштак. Специальное место с офигенными простынями для тех, кто родился на вонючих шкурах.

— Глубокая теория, — оценил я, — но я всё же не думаю, что ты умерла.

— Я тоже, — вздохнула она. — Мне уже хочется писать, просто встать лень.

— Отнести тебя? Сказать «пись-пись-пись»?

— Фу, прекрати! — Нагма встала, потянулась и пошла к двери в здешний санузел.

Зайдя, она немедленно выскочила обратно, выпучив зелёные глаза.

— Ты это видел, ну?

— Видел, — подтвердил я, ранее посетивший аналогичное помещение в своих апартаментах.

— Охренеть же, да?

— Абсолютно согласен.

* * *

Ужин сервирован так, словно мы ждём Императора Вселенной. Но не исключено, что тут всегда так питаются. К такому столу захотелось переодеться в смокинг, но у меня отродясь не бывало смокингов. Впрочем, самыми шикарно и изысканно одетыми оказались внезапно слуги — чернокожие красавцы и красавицы с белоснежными улыбками идеальной зубной формулы, наряженные так, что наши кинозвезды на вручении «Оскара» разбежались бы в слезах убивать своих модельеров. Хозяева же стола вышли к нему одетые совершенно казуально, что выглядит странным диссонансом с прислугой.

— Позвольте представить вам наших гостей, — сказал Мейсер, постучав серебряной (а может, и платиновой) ложечкой по бокалу немыслимой тонкости и изящества. — Со Слоном вы знакомы, а это его заместитель Док и его очаровательная дочь Нагма. У вас всех будет возможность пообщаться с ними лично, а пока я, с вашего разрешения, кратко представлю вас. Итак, начнём по часовой стрелке. Теконис!

Мужчина с морщинистым худым лицом привстал и отсалютовал нам бокалом. Свет в обеденном зале неяркий, но он в глухих тёмных очках в массивной латунной оправе с металлическими боковинками. Они выглядят как некое техническое устройство, а не имиджевый аксессуар. Одет в нечто винтажно-старомодное, вызывающее ассоциации со словом «сюртук», хотя я не уверен, что знаю, как он выглядит.

— Наш специалист по физике фрактала, — кратко представил его Мейсер. — Вам есть о чём с ним побеседовать. Александр Павлович!

— Генерал Корц, с вашего позволения, — чётко, как складной метр, поднялся со своего места человек с лицом военного. Суровый, с квадратной челюстью, коротким ёжиком полуседых волос, классическими офицерскими усами и бледно-серыми стальными гляделками. Слуга царю, отец солдатам, надо полагать, хотя глаза слишком умные для такого кирзового имиджа.

— Генерал, наш главный военный эксперт, — продолжил Мейсер, — если наше сотрудничество состоится, он будет одним из тех, кто ставит вам задачи. Антонио, будь так любезен, отвлекись на секунду.

Пухлый лысеющий бородач в растянутой футболке рассеянно поднял глаза от какого-то гаджета, похожего на узкий планшет.

— Да, что? — спросил он без особого интереса.

На вид ему лет тридцать, причём, в отличие от остальных, скорее всего, натуральных. Глаза у него небольшие, близко посаженные, и, несмотря на отсутствие очков, производят впечатление близорукости. Так бывает у людей, прошедших коррекцию зрения — зрение уже нормальное, а мимика «напряженного приглядывания» осталась.

— Антонио Беневанто, специалист по вычислительным системам, — представил его Мейсер.

— Рад знакомству, — равнодушно сказал тот и уткнулся в свой гаджет обратно.

— Антонио — тот человек, который знает, какая информация вам нужна, раньше, чем вы сами это поняли. Фредерик…

— Я думал ты меня уж не представишь, — приветливо помахал мне рукой растрепанный седой бородач с располагающим улыбчивым лицом. — Просто Фред, ради бога.

Он одет в лёгкую джинсовую куртку. Закатанные рукава открывают жилистые предплечья, а мимические морщины на лице выдают преобладание улыбки над другими гримасами. Пожалуй, единственный, кто вызвал во мне симпатию с первого взгляда. Может быть, потому что выглядит моим ровесником. На вид мы с ним два самых возрастных человека в зале, но он похож на стареющего битника, а я чёрт знает на что похож.

— Фред — технолог-энциклопедист, — пояснил Мейсер. — Человек, знающий как из самовара сделать паровоз, а из паровоза — космолёт.

— А уж что я могу сотворить из пластиковой бутылки, фольги и пары зубочисток! — смеётся тот.

— И последний, но не по значению, член нашей команды…

— Не надо называть меня «членом», Мейс, — интересное, но жестковатое лицо женщины «неопределенно за тридцать», короткая причёска, строгие серые глаза. — И я могу сама представиться. Джулиана Ерзе, доктор социологии, эксперт по этнодинамике. И давайте уже ужинать.

— Как скажете, доктор Ерзе, — кивнул Мейсер, — приступим!

Передо мной склонилась умопомрачительно стройная негритянка в открытом платье, широко улыбнулась белоснежными зубами и с поклоном поставила на стол блюдо с каким-то мясом.

— Вина, господин? — спросила она глубоким бархатным голосом.

— Если несложно, — кивнул я.

— Служить вам — честь для меня, — ответила женщина, ловко и точно наполняя бокал.

Надо же, как тут всё интересно устроено.

После ужина Мейсер пригласил нас со Слоном в отдельную небольшую комнату, которая могла бы сойти за переговорную, не будь она столь роскошна. Кроме нас троих там уже сидит тот, который спец по фракталам, ну, в очках ещё… Как бишь его?

— Профессор Теконис, — очень своевременно освежил мою память Мейсер, — поможет мне разъяснить некоторые особенности нашей работы.

— А мне точно надо их знать? — уточнил я.

Ужин был чертовски вкусным, вино великолепным, кресло — само совершенство, вид из окна — выше всяческих похвал. Не хотелось портить впечатление ценником, который нам сейчас выставят.

— Мой друг и заместитель, — торопливо вставил Слон, — не в курсе сделанного нам предложения. Я решил, что вы изложите всё точнее.

— Вы правы, — кивнул Мейсер, — к чему пересказы? Давайте обсудим это напрямую. Итак, речь идёт о долговременном контракте. В перспективе — почему нет — о слиянии компаний. Но давайте не будем забегать вперед. Условия, которые мы предлагаем, вы уже могли частично оценить, и, думаю, в ближайшее время оцените их ещё глубже. Детально ваше вознаграждение мы обсудим позже, но поверьте, оно более чем щедрое по любым меркам. Давайте пока исходить из того, что оно вас устроит, ладно?

— Давайте, — согласился я.

За одно кресло под моей жопой можно душу продать, но для торга всегда есть место. Мало ли, что они захотят в нагрузку к душе.

— Тогда, — довольно кивнул Мейсер, — перейдём к тому, за что это щедрое вознаграждение будет выплачиваться. Ведь именно это вы хотите услышать, не так ли?

— Хочу, — кивнул я.

Главный обращается именно ко мне, а значит, Слон, надо полагать, уже их с потрохами. И это вызывает во мне некоторое недоумение.

— А почему вы просто не наняли нас через него? — указываю я на командира. — Не припоминаю, чтобы наниматели частной военной компании вели бы индивидуальные переговоры с бойцами или, к примеру, командирами подразделений. Обычно заключается контракт, который подписывает ответственное лицо, а остальным просто командуют «Ать-два, левой!».

— Действительно, — согласился Мейсер, — если бы нам нужна была просто боевая группа, мы бы так и поступили. Собственно, ранее мы нанимали вашу группу именно таким образом. Однако сейчас речь идёт о более глубокой интеграции и несколько ином спектре задач.

— Звучит очень… Уклончиво. И неконкретно. И в силу этого, уж извините, подозрительно. Сыр в этой мышеловке, — я обвёл рукой роскошный интерьер, — чертовски вкусный, но боюсь, что и хвост она прищемит больно.

— Прекрасно понимаю ваши опасения, уважаемый Док, — не стал спорить Мейсер. — Поэтому первым раскрою карты. Итак, как вы уже поняли из замечаний общего характера, наша команда предоставляет услуги социально-технического бустинга условно отсталых миров. Или, если угодно, прогрессорства. Мы помогаем этносам пройти за короткое время тот путь, который в естественных условиях занял бы столетия. Сейчас мы гарантируем заказчикам буст на порядок — сто лет за десять, — но это минимум. Наши компетенции растут, технологии совершенствуются, нарабатывается бесценный опыт. Наилучший достигнутый показатель сейчас — один к двадцати пяти. То есть век за четыре года. Это возможно, увы, не при всех стартовых условиях. Но даже один к десяти, согласитесь, недурно. Воспользовавшийся нашими услугами этнос экономит немало ресурсов, в первую очередь, человеческих, совершая за одно поколение рывок, который в нормальных условиях занял бы три-четыре. Как правило, это даёт ему достаточное преимущество для дальнейшего безусловного доминирования в своём мире, что само по себе становится долговременным вложением в развитие, которое продолжается даже после прекращения нашего вмешательства.

— Тащите за шиворот из каменного века в космический?

— Это серьёзное преувеличение, — покачал головой Мейсер. — На таких больших социально-технических диапазонах буст просто не окупится. В каменном, как вы выразились, веке просто нет структур, способных принять нашу помощь, а самостоятельное их выстраивание слишком трудоёмко. Впрочем, дело даже не в этом — на нижних ступенях развития этносов в них просто отсутствуют акторы, способные осознать предложенную услугу, принять её и гарантировать оплату.

— А можно полюбопытствовать, чем же они расплачиваются?

— А вот этого нельзя, — резко оборвал меня Мейсер, — это, уж простите, коммерческая тайна. Вы получите вознаграждение в иных, более общеупотребительных в Мультиверсуме ресурсах, а проблемы конвертации оплаты оставьте нам.

— Допустим, — пожал плечами я. — Но я всё ещё не понимаю, зачем вам мы.

— Прежде всего, ваша команда нанимается по прямому назначению. Прогрессорство — довольно конфликтная активность. Быстрый рост одних создаёт отставание других, а не имея возможности догнать соседей, можно попытаться их затормозить. Например, устранив фактор роста.

— То есть вас, — констатировал я.

— Именно. Доверять свою жизнь аборигенной охране при этом категорически не рекомендуется, потому что она может быть легко подкуплена или идеологически мотивирована. Поэтому группу силовой поддержки мы приводим с собой. Специализация вашей команды — сопровождение, охрана и экстракция, у вас хороший послужной список и отличные рекомендации, кроме того, что немаловажно, мы с вашим командиром давно знакомы, — Мейсер кивнул в сторону Слона.

— Пока всё логично, кроме этого самого разговора. Для найма он излишен.

— Для найма — да, но в этот раз мы предлагаем нечто большее чем найм. Теконис, вам слово…

Глава 3. Рискменеджмент

— Позвольте представиться, — сказал мужчина в круглых чёрных и похожих на сварочные очках, — Лейхерот Теконис, адъюнкт-профессор Библиотеки.

Он так это сказал, как будто «Библиотека» на свете одна, пишется не просто с большой, а с огроменной буквы «Б», и каждый должен знать, как это круто. Но я не знаю, придётся верить на слово.

— Бывший, наверное, — уточнил он, подумав. — Вряд ли меня до сих пор числят в штате.

— Зная консервативность Библиотеки, — смеётся Мейсер, — я не удивлюсь, если они до сих пор начисляют вам жалованье!

Мы со Слоном переглянулись и пожали плечами — нас этот этюд не впечатлил. Наверное, он тоже не знает, что за Библиотека такая.

— Перейду сразу к делу, — продолжил Теконис, уставившись на меня очками. — В данном случае мы хотим нанять не столько команду бойцов, сколько лично вас.

— Меня? — удивился я.

— Бойцы нам тоже нужны, — уточнил Мейсер, — но будет ли контракт обычным или расширенным, зависит от.

— А что во мне такого особенного?

— Ваша дочь, — круглые чёрные стёкла на меня так и пялятся.

— Вот сразу, сука, нет, — сказал я, вставая. — Благодарю за ужин, нам пора. И очень не рекомендую настаивать. Глотки поперекусываю. В буквальном, блядь, смысле.

— Остынь, Док, — просит Слон.

— Хрена с два. Я не торгую дочерью.

— Ну какого чёрта? — раздосадовано говорит Слон Мейсеру. — Говорил же, давайте я! Разве так можно? У него же моментально башню клинит!

— Башню? — закипаю я. — Слоняра, ты…

— Да можешь ты до конца дослушать? Блин, Докище, я тебя подставлял когда-нибудь?

— Ну, так чтобы прямо подставлял — так нет.

— Рабочие моменты я в виду не имею. Чисто по жизни?

— Нет, вроде.

— Так поверь мне, ради бога! Их стоит выслушать! Потом скажешь «нет», плюнешь им в хари и уедем. Если захочешь. Клянусь. Но ты не захочешь, зуб даю.

— Зуб сам выберу!

— Я тебе даже пассатижи подам. С поклоном. Но потом. Замётано?

— Ладно, — я неохотно сел обратно. — Излагайте.

— Он всегда такой нервный? — спросил Мейсер у Слона.

— Нет, только из-за дочки, — ответил тот угрюмо, — я же говорил, аккуратнее надо формулировать.

* * *

— Значит, дело во времени? — уточнил я после первой порции объяснений.

— Именно, — терпеливо вздохнул Теконис. — Разные ветви фракталов имеют разную временную линейность, модуль тайм-проекции друг на друга и даже её вектор.

Наверное, с профессорской колокольни я выгляжу тупее самого раступого из его студентов. Если у него, конечно, есть студенты.

— Мы не можем сидеть десятки лет в срезе, на который у нас контракт, — пояснил Мейсер, — поэтому приходится как бы «срезать углы».

— Это как ускоренная перемотка, Док, — вставляет своё веское слово Слон. — Я сначала тоже удивлялся, а потом привык. Вышел, перекурил, вернулся — а там уже лет десять прошло…

— Не так буквально, — уточнил Теконис, — но, упрощенно, перемещаясь между срезами с разным временным лагом относительно заданного, можно быть независимым от локальной линии в достаточно широких пределах. Однако этот процесс, скажем так, привлекает внимание.

— Чьё?

— Это… Предмет научной дискуссии, которая ещё не завершена. Есть разные мнения. В практическом плане важен не актор, а механизм. Чем дальше, тем чаще мы сталкиваемся с тем, что наши действия катализируют срабатывание механизма коллапса среза.

— Это полностью обесценивает наши вложения, — пожаловался Мейсер. — Труд, затраты, инвестиции сгорают в пламени коллапса вместе с нашей оплатой. Вы себе не представляете, как обидно, когда результаты десятков лет локального времени развития оказываются аннулированы каким-нибудь глобальным катаклизмом.

— Однако ваша дочь, — сказал веско Теконис, — располагает крайне редким даром, который может предотвратить этот печальный конец.

— Мне говорили, что всё обстоит ровно наоборот, — напрягся я. — Мол, в силу своей связи с какими-то тонкими структурами Мультиверсума она может стать причиной возникновения коллапса.

— «Тонкими структурами», вы только послушайте! — всплеснул руками профессор. — Какие дилетанты вам это объясняли?

— Один корректор, — сказал я без уточнения, — знаете, с синими глазами такие ребята.

— Знаю, — сказал Теконис и сдвинул на лоб свои жуткие очки.

— О чёрт…

Глаз под ними нет — грубые впадины шрамов, провалившиеся глубоко в глазницы.

— Они были синими, — пояснил он, возвращая очки на место.

— Сочувствую. И как вас угораздило?

— Неважно. Скажем так, способность не порождает обязанность.

— По вам никак не скажешь, что вы слепой.

— Я не слепой. У меня просто нет глаз.

— Как скажете, — пожал плечами я. — Так что насчёт Нагмы? Мне наврали?

— Не то чтобы наврали… Скорее, указали лишь на один из возможных аспектов. Так называемые «корректоры», как правило, очень слабо образованны, я бы даже сказал невежественны. Их школа с давних пор пренебрегает фундаментальными вопросами в пользу тактических навыков. По форме они ближе к религиозному ордену, чем к научному учреждению. Дают неофитам минимум знаний. Поэтому и результаты их деятельности… Но я отвлекся. Ваша дочь действительно может катализировать коллапсы там, где они, в силу ряда причин, высоковероятны. Но это, скажем так, далеко не единственное, что она может. Поэтому риски относительно невысоки, а польза очевидна.

— Невысоки, но есть?

— Есть, — согласился Теконис. — Но признайте, ваша дочь рискует уже самим фактом своего существования.

— Это не повод увеличивать риски.

— Привлекательность этого предложения для вас в том, что вы их не увеличите, а уменьшите.

— Это как?

— В период нахождения в ортогональных ветвях фрактала ваша дочь становится недоступна для поиска. Например, здесь, в этом срезе, — профессор показал на вид за окном, — ваша темпоральная проекция на основную линию так мала, что ей можно пренебречь. А значит, девочке ничего не угрожает.

— Не понял про проекцию, — признался я.

— Пока мы тут, — вмешался в разговор Слон, — дома время как бы не идёт, понимаешь? Если в момент, когда мы сюда въехали, Джабба пёрнула у себя в каптёрке, то мы вернёмся раньше, чем её помощник скажет: «Фу». Даже если мы тут будем год загорать.

— Серьёзно?

— А ты думаешь, почему я так люблю это место? — заржал он. — Всегда есть возможность хорошо отдохнуть! Так что вы с дочкой пока что не потеряли из своего отпуска ни дня. Ну, кроме дороги, конечно.

— Ваш командир прав, — кивнул Мейсер. — Этот мир имеет очень удачный таймлаг относительно большинства популярных срезов, что делает его крайне удобным для наших операций. Оставалось только сделать его удобным для проживания. И мы, согласитесь, добились в этом немалых успехов!

Мейсер откинулся в идеальном кресле и отхлебнул идеального вина из идеального бокала. За окном стемнело, и зажглась городская иллюминация.

Идеальная, разумеется, а как же иначе.

* * *

Слон проводил меня до комнаты.

— Ну как, стоило их выслушать? — спросил он, разглядывая интерьер.

— Стоило, пожалуй, — признал я. — Но можно было обойтись и без провокаций.

— Так не интересно, — засмеялся он. — Шучу. Ты должен был увидеть всё это, Докище, пойми. Словами такое хрен опишешь. А прикинь, каково так жить всегда?

— Приестся, наверное. Это как одни пирожные жрать. Сначала вкусно, потом надоест.

— Это если, к примеру, пирожные, то да. А если, к примеру, водку, то нет… А если серьёзно — работы в поле у них тоже хватает, поверь. И там отнюдь не пирожными пахнет. Так что не соскучишься. А главное, про дочку тебе всё хорошо расписали. Я же знаю, как ты параноишь на её счет.

— Это не…

— Да, да, не паранойя, у тебя есть причины. Её действительно могут найти какие-нибудь засранцы. Но не тут! Теконис правильно говорит — на круг риск сильно меньше, чем оставлять её в лагере с тыловиками. Джабба, конечно, трындец какая страшная, но она не всесильна. А так девочка будет всегда с тобой, под нашей охраной, и мы за неё кому хошь глаз на жопу натянем. Подумай!

— Уже думаю.

— Не затягивай. Здешнее время, конечно, нашему перпендикулярно, но оно тоже на месте не стоит.

— Завтра скажу. Надо переспать с этим.

— Да, насчет переспать…

— Что?

— Видишь, кнопка на столике у кровати?

— Это кнопка?

— Кнопка-кнопка. И если её нажать, то будет тебе обслуживание в номер.

— В смысле чего?

— В смысле энтого самого. И уж поверь, качество энтого самого соответствует тут всему остальному. Если ты, конечно, не расист.

— Вроде бы нет. Спасибо за информацию.

— Бери от жизни всё, что она предлагает. А то в следующий раз может не предложить. До завтра.

Когда Слон ушёл, я долго рассматривал вычурную кнопку. До того, как я узнал о её назначении, она казалась мне похожей на приоткрытую ракушку, но теперь в голову приходят другие ассоциации. Соблазн велик — в последнее время было как-то не до установления близких контактов с противоположным полом. Накопился, так сказать, нерастраченный потенциал. Но есть одно обстоятельство…

«Обстоятельство» не обмануло моих предчувствий. Стоило мне выключить свет и начать засыпать, как открылась дверь, простучали босые пятки, нырнули под одеяло и прижались к моему боку ледяные ноги.

Нагма уже не приходит ко мне спать как в детстве, выросла. Исключение — новое, незнакомое, а значит, вызывающее тревогу место. В первую ночь не может уснуть и обязательно прискачет. В общем, правильно я не стал испытывать магию кнопки-ракушки, неловко бы вышло.

— Что, холодные ножки, не спится?

— Пап, ты прикинь! — зашептала она, сдавленно хихикая. — Я там валялась-валялась, а потом смотрю, на тумбочке ракушка прикольная!

— Ракушка, говоришь?

— Ну! Я такая: «Дай, думаю, погляжу!» Хвать её! А она нажалась, как кнопка, и зажглась. Тускло так, розовым.

— И что дальше?

— Сначала ничего. Я такая: «Агась, ночник, наверное». И лежу себе дальше, туплю в планшет. И тут хренась — какой-то парень входит! Чёрный, как грифель, только глаза и зубы блестят. И главное, в одних плавках такой!

— Симпатичный? — поинтересовался я.

— Ну, так, да, пожалуй, — сказала она, подумав. — Спортивный. Фигура хорошая.

— И что?

— Я говорю: «Ты чо, эй, тут тебе не бассейн! Ты заблудился, что ли?»

— А он что?

— «Я, — говорит, — счастлив служить вам, госпожа!» «Чем это служить?» — спрашиваю. А он: «Чем скажете госпожа! Любой ваш каприз!» И давай, главное, плавки стягивать!

— А ты?

— А я обалдела ваще. Иди, говорю, отсюда, дурак ненормальный! А то я папу позову, он тебе яйца оторвёт и в уши вкрутит!

— А он? — уже откровенно смеюсь я.

— Ну, труселя обратно натянул и ушёл. Только на ракушку нажал, и она погасла. И тут я сообразила, что сама ж его и вызвала, и сама ж и испугалась. Очень неловко вышло, блин. Так что ты пап, лучше на неё не нажимай.

— Договорились.

— Слушай, пап, — спросила она успокаиваясь, — а он для чего приходил? Для того, что я подумала?

— А чего ты подумала?

— Ну, ты понял, не притворяйся.

— Агась, — ответил я.

— Это моё слово! Не трожь, — пихнула она меня твёрдой пяткой.

— Ладно, не буду.

— Значит, вон оно тут как… — задумалась Нагма. — Это как-то неправильно, что ли.

— Что именно?

— Ну, когда вот так, по кнопке. И сразу «госпожа» и всё такое. Это, как её… сегрегация, да?

— Сложно сказать. В разных обществах разное отношение к этому вопросу. А какое здесь, мы не знаем. В общем, не бери в голову. Спи лучше.

— Я у тебя посплю сегодня, ладно? А то мне прям возвращаться туда неловко.

— Я храплю, — напомнил я.

— У меня беруши есть!

— Какая предусмотрительная!

— Агась!

Нагма быстро пригрелась и уснула, я ещё какое-то время размышлял, но потом решил, что доразмышляю завтра и уснул тоже. Хлопотливый выдался денёк.

* * *

— Простите, что тороплю вас с решением, — сказал Мейсер за завтраком, — но у нас есть заказ. Один довольно привлекательный срез срочно нуждается в наших услугах. Подключать новых людей на ходу очень неудобно, поэтому мне бы хотелось получить от вас ответ — вы с нами, или я ищу другую команду?

Слон уставился пылающим взглядом. Ого, как ему хочется получить этот найм!

— Нагма, ты как насчёт снова сменить локацию? — спросил я у дочери.

Она лопает тончайшей выпечки пирожки с каким-то немыслимо прекрасным джемом, запивает их соком, всё внимание ушло во вкусовые сосочки, и слышит она меня не сразу.

— А, пап, что?

— Да вот, предлагают длительный контракт. Хочу взять тебя с собой. Ты как к этому?

— Ну, на базе сидеть — та ещё скучища. А что за срез?

— Мы будем проводить часть времени здесь, — вмешался Мейсер, — а часть в мире заказчика. Там довольно мило, хотя и несколько патриархально.

— А интернет там есть? — деловито спросила Нагма.

— Увы, — улыбнулся тот, — боюсь, там даже электричества пока нет. Именно это нам и предстоит исправить. Но нам предоставят максимум комфорта, который способно обеспечить их общество. В бытовом плане технологическая отсталость отчасти компенсируется наличием института слуг.

— Интернетом наешься дома, — сказал Слон. — Я вас отпущу на недельку до начала операции.

— А, ну ок тогда, — Нагма кивнула и вернулась к своим пирожкам.

— Думаю, — ответил я не без сомнений, — мы примем ваше предложение.

— Молодец, Докище, — с заметным облегчением выдохнул Слон. — Ты не пожалеешь!

— Тогда, — кивнул Мейсер, — после завтрака жду вас на первое установочное совещание.

* * *

— Итак, я дам некоторые общие вводные.

Совещание открыла единственная в команде дама, Джулиана Ерзе. В небольшом помещении круглый стол посередине, удобные кресла, настенный экран и красивая негритянка возле столика с напитками, готовая в любой момент их подать. Неплохие условия труда, я бы сказал.

— Почему я рекомендовала выбрать именно этот заказ, — продолжила женщина. — В первую очередь, срез имеет удачную таймпроекцию, мы сможем комфортно работать, используя минимальный локальный тайминг. Второй аспект — заказчик находится на удачной стартовой позиции.

— Можно уточнить, Джулз? — спросил Фред. — Что там по моей части?

— Для вновь привлечённых участников, — Джулиана повернулась ко мне, — поясню, что для удобства мы используем эквиваленты хронологии среза, который является родным для меня, Антонио, Фреда и, как я понимаю, вас, Док. По ряду причин он обладает одной из самых насыщенных исторических линий. Но важно понимать, что все параллели условны.

Она замолчала и уставилась на меня, так что я счел нужным пояснить:

— Учту.

— Отвечая на вопрос Фреда, — продолжила Джулиана, — техническое развитие среза на текущий локальный момент приблизительно гомогенно и находится в эквиваленте середины девятнадцатого века. Промышленная революция назрела, но, в силу социальных факторов, её приход затянулся.

— Да, Джулз, — кивнул Фред, — ты права, самый лучший момент для буста. А что там с соцфактором, ты сказала?

— Недостаточная интенсивность глобального метаконфликта.

— Ну, это не самое сложное, — пренебрежительно махнул рукой Фред. — Это само подтянется.

— Именно, — подтвердила женщина. — Тем более, что все условия есть. Обратите внимание!

Жестом руки она включила настенный экран. На нём замелькало слайд-шоу качественных фотографий города, который я бы назвал «викторианским», если бы был в точности уверен, что именно значит это слово.

— Это столица государства-заказчика. Около тридцати тысяч населения, по местным меркам — мегаполис. Урбанизация здесь, по понятным причинам, не началась.

— Нет промышленности — нет урбанизации, — кивнул Фред. — Миленько, кстати, для этой-то стадии. Даже почти чисто.

Город по большей части каменный, но чем дальше от центра, тем больше дерева. Фахверковые вторые этажи на каменных первых, черепичные крыши, заборы и огороды — всё это за каналом, окружающим винтажную прелесть архитектурной готики. Конные повозки класса «карета», вычурные наряды дам, мундиры и замысловатые шляпы на кавалерах сменяются общими планами, снятыми явно с воздуха.

— Смотрю, вы провели неслабую разведку, — отметил Слон.

— А как же иначе? — удивился Мейсер. — В нашем деле главное — риск-менеджмент.

— А что с ресурсами? — поинтересовался Фред.

— Антонио? — передала инициативу Джулиана.

Толстый бородач неохотно оторвался от гаджета.

— По результатам обработки аэрофотосъемки с дрона нейросетью, выявлены признаки близкого залегания как минимум угля и железа. Есть многообещающие признаки нефтяных полей, а где нефть…

— …Там и газ, — кивнул Фред. — Что-то ещё?

— Есть перспективные районы, где стоит поискать полиметаллы. Но туда надо запускать геологов, как и для всего прочего. Это только прикидки.

— Геологи на низком старте, — сказал Мейсер. — Как только заказчик подтвердит готовность, мы дадим им аванс, они начнут формировать группы. Ребята не в первый раз с нами работают, специфику знают.

— И как заказчик насчёт оплаты? — спросил Фред.

— Как всегда, — пожал плечами Мейсер, — слегка шокирован, но предварительно согласился.

— Ещё одна причина, почему именно этот заказ, — снова вступила Джулиана, — относительная вменяемость заказчика. С поправкой на исторический период, Император Перидор довольно прогрессивный политический деятель. Реформатор, заинтересованный в развитии страны. Мы с ним предварительно поработали, он вполне контактен и управляем.

На экране фото — молодой мужчина с усами и бородкой, в шитом золотом мундире. Волосы зачёсаны наверх, волевое неглупое лицо. Рядом красивая молодая женщина.

— Императорская чета, — пояснила Джулиана, — Перидор с супругой, Криатной. Брак, конечно, династический, но удачный, они в хороших отношениях, двое детей, мальчик десяти лет и дочь пяти. У императора есть младший брат, моложе его на пять лет, у императрицы близких родственников при дворе нет.

— Заказ выглядит многообещающим, — подытожил Мейсер. — То, что нужно, чтобы наши новые друзья втянулись, прочувствовали специфику работы.

— А какова их роль, можно поинтересоваться? — внезапно ожил молчавший до сих пор генерал.

— Уже знакомый вам Слон, — пояснил главный, — займётся организацией охраны миссии при работе в локальном времени. У него есть необходимые для этого кадры и ресурсы.

— По нему у меня вопросов нет, — упрямо сказал военный, — есть по второму.

И уставился на меня с такой неприязнью, как будто я у него денег занял и не отдаю.

— Уважаемый Док, а также его дочь проходят по ведомству Текониса.

— Они заменят Тронга, — твёрдо сказал профессор.

— Он не похож на Тронга.

— Никто не похож. Все разные. Они справятся.

— Как скажешь, твоя епархия, — потерял ко мне интерес генерал.

— У кого ещё есть вопросы? — спросил Мейсер.

— У меня, — сказал я не вставая. — Мне бы хотелось понять, как будет выглядеть в практическом смысле моя занятость. Моя и дочери.

Все посмотрели на Текониса, видимо, именно он числится по нам ответственным.

— Ничего сложного, — ответил тот. — Вы же рисуете? Вот и рисуйте. Рисовать придется много, но ваша дочь, как я понял, это любит. Что именно — я ей подскажу. Остальные задачи относятся к вам и находятся в ведении вашего командира.

Профессор указал на Слона.

— Как всегда, Докище, — пояснил тот. — Медик и замок. Ничего нового.

Больше вопросов от участников совещания не последовало, и Мейсер подвёл итоги.

— Итак, коллеги, заказ берём в работу. Завтра я отправляюсь к заказчику за подтверждением оплаты и подписанием договора, сегодня отдыхаем. Вас, — он обратился к Слону и мне, — по дороге закину на вашу ветвь фрактала, собирайте группу, готовьтесь, о начале работы в локали извещу. У вас примерно полторы недели. Остальные сами знают, что делать. Поздравляю с заказом, все свободны до завтра.

* * *

— Пойдёшь гулять? — спросил я Нагму. — Слон обещал показать город.

— Не, пап, может, потом. Я рисую.

Дочь сидит на кровати, завернув ноги, на коленях — доска с листом бумаги, вокруг разбросаны карандаши, мелки, краски и прочее. Перед ней стоит, повернувшись в профиль, служанка в красивом платье — позирует. На бумаге уже почти полноценный портрет, даже цвет набросан, только фон не прорисован.

— Никогда не рисовала чернокожих, — сказала Нагма рассеянно, — такие интересные лица! Я балдею прям.

— Она вас не слишком замучила? — спросил я служанку.

— Что вы, господин! — засмеялась та. — Это такая честь для меня позировать драгоценной гостье!

— Ну, как хочешь, — сказал я Нагме. — А мы прогуляемся. Не забудь убрать потом всё с кровати, а то ночью в попу карандаш воткнётся.

— Значит, буду рисовать попой, — засмеялась она. — Типа авангард и перфоманс.

— Тебе не надо попой, ты и руками умеешь, — отмахнулся я.

— Я уберу, господин, не волнуйтесь! — горячо заверила меня служанка.

Какие-то они тут избыточно старательные, или мне кажется?

* * *

— Не кажется, — заверил меня Слон. — Аборигены реально прутся по белым. В лепёшку разобьются, чтобы угодить. Ты знаешь, что мы находимся во дворце местного короля?

— Тут и король есть?

— А то! Хочешь, познакомлю?

— Ты серьёзно?

— Серьёзней некуда! Пошли! — Слон взял меня за локоть и повёл по коридору.

Его Величество король Ифрении и сопредельных земель Эпифаний восемнадцатый — солидный бородатый негритос, довольно молодой. У него и супруги — шоколадной дамы с огромной плотной шапкой мелкокурчавых волос — на головах небольшие золотые украшения, изображающие короны. С ними двое детишек, девочки лет восьми.

Слон бесцеремонно распахнул двери и ввалился в зал, где августейшее семейство вело приём, или совещание, или аудиенцию, или что там делают короли, вещающие в окружении почтительно внимающих им подданных. Однако ни тени досады или неудовольствия не отразилось на их лицах, наоборот — чёрные физиономии озарились искренними белозубыми улыбками.

— Дорогой Слон! Вы привели нашего нового драгоценного гостя! Как это замечательно! Мы мечтали с ним познакомиться, но, разумеется, не хотели показаться навязчивыми. Поприветствуйте наших драгоценных гостей!

Окружающие королевскую чету граждане разного пола и возраста, числом до двух десятков, почтительно склонились, выдохнув единым порывом:

— Счастливы служить!

Мне аж неловко стало.

— Позже обсудим, — величественно отослал их король и повернулся ко мне, расплываясь в счастливой улыбке. — Как зовут вас, драгоценный гость?

— Э… Док, — представился я позывным, слегка растерявшись от такого фонтанирующего дружелюбия.

— Довольны ли вы пребыванием у нас, Док? Хороша ли пища, удобны ли апартаменты, приятны ли ночные услуги?

— Э… Всё прекрасно, спасибо, — король, ведущий себя как управляющей мелкой гостиницы, вызывает во мне когнитивный диссонанс, и я не знаю, как себя с ним вести. — Очень… Э… красиво у вас.

Я обвёл жестом зал, имея в виду не только его, но и вообще город в целом.

— Мы счастливы служить нашим драгоценным гостям, — кивает король, его жена чуть приседает и склоняет голову. — Ведь вся эта красота существует лишь благодаря вам. Могу я предложить что-то ещё? Напитки? Партию в шахматы? Прогулку? Экскурсию по дворцу?

— Э… Нет, наверное…

— Эпифаний, дружище! — перебил меня Слон. — Мы тут собрались по городу прошвырнуться, хочу показать Доку ваши красоты. Если не сложно, организуй нам какой-нибудь транспорт и гида. Только без пафоса, ладно? А то в прошлый раз это было похоже на парад-алле.

— Драгоценный Слон! — засуетился король. — Я буду счастлив сам показать вам город!

— Нет, нет, друг мой, не стоит! — отмахнулся командир. — Не хочу отвлекать тебя от государственных дел.

— Я безмерно польщён тем, что драгоценный Слон называет меня своим другом, — расплылся в улыбке Эпифаний. — И разве есть что-то важнее желаний друзей? Государственные дела подождут!

— О нет, пожалуйста, — упорствует Слон, — давай не усложнять. Пошли с нами кого-нибудь из прислуги, лишь бы знал, что как называется, а то я путаюсь.

— Прислуги? — возмутился король. — Прислуги? Это было бы просто оскорбительным пренебрежением! Достоинство наших драгоценных гостей заслуживает наилучшего сопровождения! Я знаю, кто вам нужен!

Монарх повернулся к детям и попросил одну из дочерей:

— Ëшенька, сбегай за тётей Олли! Скажи, папа просил срочно прийти.

— Ничего срочного, друг Эпифаний! — запротестовал Слон. — Не стоит беспокойства! Это просто прогулка!

— Ещё как стоит! Не так часто к нам прибывают новые драгоценные гости! Я просто обязан позаботиться, чтобы драгоценный Док получил наилучшее впечатление от нашей столицы! Это дело чести, в конце концов. Да вот и она!

Девочка вернулась запыхавшаяся, но довольная, ведёт за руку молодую симпатичную негритянку в изящных одеждах.

— Принцесса Олландрия, моя сестра, — представил её король. — Олли, дорогая, можешь показать драгоценным гостям город? Со Слоном вы уже знакомы, а это Док, он у нас впервые, и я очень надеюсь, что не в последний раз. Так что уж постарайся, чтобы ему у нас понравилось!

— Разумеется, брат. Это огромная честь для меня! Буду счастлива служить драгоценным гостям! — девушка присела и поклонилась, изобразив нечто вроде книксена. — Не будет ли с моей стороны чрезмерной просьба немного подождать? Я переоденусь во что-нибудь более достойное счастья нашей встречи.

— Разумеется, — кивнул Слон.

— Тогда встретимся в главном вестибюле через пятнадцать минут, — девушка пошла к двери.

— Слоняра, что за нафиг? — спросил я в лифте, везущем нас вниз.

В его кабине была бы счастлива поселиться какая-нибудь небольшая королевская семья из стран попроще, настолько он роскошен.

— Что, впечатлён? — смеётся командир.

— Не то слово. Мейсер что, держит в заложниках их кота? Почему они так прогнулись?

— Докище, я сам не сразу поверил, так что просто прими как факт: они не притворяются. Эти гуталины реально обожают белых. Да у них тут главная интрига двора — кто достаточно высоко поднялся, чтобы нам за столом прислуживать!

— Серьёзно?

— А то! Тебе сегодня кофе наверняка подавал не меньше, чем герцог, или как тут это у них называется…

— Но почему?

— Друже, это постколлапсный срез. Когда Мейсер со товарищи сюда припёрся, наши загорелые дружочки уже лет сто бегали по руинам в набедренных повязках из штор и тыкали друг друга в чёрные жопки копьями из гардин. Причём и шторы, и гардины им достались в наследство от цивилизации, построенной и уничтоженной здешними белыми.

— Какая-то это расистская хня, Слоняра.

— Так Мейсер говорил, я за что купил, за то и продаю.

— Ничего себе.

— Ну дык!

Лифт раскрыл двери, и мы вышли в вестибюль. Здесь можно построить пару пятиэтажек и ещё место останется. Архитектура потрясающая, я прямо залюбовался.

— Пошли, — махнул рукой Слон, — выход там.

— В общем, — продолжил он по пути, — представь себе: однажды появляются легендарные белые ребята, о которых им травили байки у костров седомудые предки, и начинают делать хорошо. Ну, там, сельское хозяйство, медицина, промышленность… Не знаю, не вникал. Причём годы идут, проходит век за веком — и в каждом поколении к правителям являются всё те же беложопые перцы, ничуть не изменившиеся, и каждый раз наставляют на путь истинный, вбрасывая заодно следующую порцию вкусных ништяков. В общем, не зря их Мейсер с братками полтыщи лет дрессировал, теперь у них при виде белых слюна сама выделяется, как у собачек Павлова.

— Как-то это… Этически сомнительно, я б сказал.

— Блин, Докище, не занудствуй. И туземцы счастливы, и нам зашибись. Чего тебе надо-то? О, вот и наша прынцесса! Надо же, и правда в пятнадцать минут уложилась!

Через вестибюль к нам шествует Олландрия, одетая в нечто белое и прекрасное, идеальным контрастом подчеркивающее кофейного колера стройную фигуру. Не платье, не блузка, не… Будь я модельер, я бы, наверное, знал, как такое называется. Впрочем, будь я модельер, я бы, наверное, повесился от зависти.

— Олли, ты неотразима! — сказал галантно Слон.

— Наши драгоценные гости заслуживают лучшего! — ответила девушка. — Счастлива служить вам!

Глава 4. Семейные хлопоты

— Ну я же просил без пафоса! — всплеснул руками Слон. — Что это такое?

На улице нас ожидает целый кортеж. Доминирует в нём открытый глянцево-прекрасный лимузин, длинный и широкий, как троллейбус. Если можно себе представить троллейбус-кабриолет с баром, в котором стоят наизготовку два чернокожих официанта. Эту самоходную ресторацию окружает десяток ненамного меньших автомобилей, украшенных флагами, цветами, воздушными шариками и, кажется, даже фикусами в горшках. На открытых платформах двух машин стоят симпатичные шоколадные девицы с корзинами. При нашем появлении они оживились и метнули по пригоршне цветочных лепестков. Запахло розовым маслом, грянула музыка. Я с ужасом огляделся, ожидая увидеть живой оркестр, но, к счастью, бравурный марш дают в записи. Колонки, установленные в кузове головной машины, намекают, что этот саундтрек будет сопровождать нас всю поездку.

— Олли, ну блин! — схватился за голову мой командир. — Опять?

— Мой брат старается вам угодить, — смеётся девушка. — Что, слишком торжественно?

— Да трындец! Слушай, мы просто хотим прокатиться, посмотреть на город, поболтать. Не надо устраивать по этому поводу народные гуляния! Чувствую себя цирковым слоном, ей-богу. А я просто Слон.

— Ладно, я распоряжусь, — вздохнула Олландрия, — но брат расстроится.

Лимузин нам оставили, а остальные машины Олли (не без сопротивления персонала) удалось разогнать. Теперь у нас нет музыки и розовых лепестков, и даже официантов девушка отпустила, сказав, что с удовольствием поухаживает за нами сама. Водитель в забавной фуражке с золочёным околышем и в развесистых аксельбантах выскочил и с поклоном раскрыл перед нами дверь.

— Спасибо, маршал Фуэций, — кивнула ему Олландрия.

— Маршал? — переспросил я.

— К вашим услугам, драгоценный гость, — поклонился тот.

— А разве ему не надо армией командовать? — спросил я девушку, когда мы поехали.

— У нас нет армии, — засмеялась она, — это придворная должность. Просто традиция.

— Простите, — смутился я, — я тут новичок.

— Что вы, я так рада, что имею возможность познакомить вас с нашим миром! — расплылась в белозубой улыбке Олли. — Остальные драгоценные гости слишком заняты своими замечательными делами, чтобы уделять нам время. Обратите внимание, мы как раз отъехали от дворца достаточно, чтобы вы могли оценить его архитектурный комплекс. Он, как и весь город, построен в рамках программы «Дивный новый мир» и является главной частью единого проекта культурного центра столицы…

Здание действительно стоит того, чтобы обратить на него внимание. Я повидал многие миры, как живые, так и заброшенные, но никогда не видел ничего подобного. Белоснежные стены вознеслись в голубые небеса, и описать это в каких-то внятных архитектурных терминах я бы не взялся.

— Охренеть, да, Докище? — выразил мою мысль доступными средствами Слон. — Каждый раз вижу и балдею.

— У вас потрясающе красиво, Олландрия, — сказал я.

— Зовите меня Олли, пожалуйста.

— Хорошо, Олли.

— Мой прапрадед король Эпифаний четырнадцатый сделал девизом своего правления принцип «Красота и гармония для общего процветания». Город Берконес не отягощён древней историей и не стоит на руинах предшественников, он сразу создан красивым и счастливым! Первой была построена королевская резиденция, достойная принимать наших драгоценных гостей.

— И сколько здесь жителей? — уточнил я.

— Почти двести тысяч, можете себе представить? — улыбнулась девушка.

На мой взгляд, город, по которому мы неторопливо катимся в огромной открытой машине, по размеру вполне тянет на миллионник, а по меркам какого-нибудь Гонконга тут можно миллионов семь-восемь запросто утрамбовать. Зато нет пробок. Машин мало, жители гуляют пешком. Автомобили исполнены стильного изящества, а жители прекрасно одеты и выглядят весьма благополучными.

В общем, город восхитителен, разве что жарковат. К полудню солнце вжарило вовсю, температура воздуха, наверное, хорошо за тридцать, а кондиционер в кабриолете даже если есть, то бесполезен.

— Олли, а поехали купаться, — взмолился, в конце концов, Слон. — Вы-то к климату привычные, а мы скоро зажаримся.

— Извините, — расстроилась девушка, — я совсем забыла. Конечно, поехали к купальням. Могу предложить пока охлаждённого вина и мороженое.

Купальни тоже шикарны — огромные беломраморные бассейны с морской водой, расположенные на побережье. Я сразу пожалел, что Нагма с нами не поехала — она обожает плескаться в море. А при наличии халявного мороженого мы бы её отсюда вообще не вытащили.

Олли непринуждённо вошла в воду прямо в своей лёгкой белой одежде, мы со Слоном разделись до трусов. Впрочем, пялиться на нас некому — купающихся кроме нас нет.

— Удивительно безлюдно, — сказал я Олли. — Это всегда так, или людей разогнали ради нас?

— В этом нет необходимости. Это лишь одна из многих купален, я просто попросила маршала отвезти нас туда, где поменьше людей. Я поступила неправильно? Мне показалось, что активное внимание горожан будет для вас утомительным. Каждый захочет выразить свою благодарность драгоценным гостям, а вы хотели тишины…

— Да-да, Олли, ты умничка, всё правильно сделала! — сказал Слон, разливая на бортике по бокалам розовое игристое. — Ты, Док, не удивляйся, у них тут народу вообще не дофига.

— Благодаря мудрости наших драгоценных гостей, — кивнул девушка, — нашему миру не нужно большое население. Это помогает справедливо распределять ресурсы.

— И что, все довольны? — удивился я.

— Разумеется, — ещё больше удивилась Олли, — а как же иначе?

* * *

— Зря ты с нами не поехала, — сказал я дочери, вернувшись. — Мы отлично искупались.

— Здесь есть бассейн, — отмахнулась Нагма. — Мне Дерия показала. Мы с ней сходили.

— Дерия? Это служанка, которую ты рисовала?

— Агась. Только она не служанка, прикинь? Она аж королиная родственница. Племянница, что ли. И вообще как будто графиня, только это как-то по-другому называется, я не запомнила. А убирает у нас по приколу или типа того. Они тут вообще странные, пап. Мы когда искупались, сидим потом у бассейна. Я морожку жру, а она на меня смотрит так, что я думаю, может, у меня прыщ на лбу вылез? Или нос в мороженом? Спрашиваю — она смущается вся такая и просит разрешения вытереть и расчесать мне волосы.

— Разрешила?

— Ну, я не очень люблю, когда кто-то расчёсывает, но отказать было как-то неловко. Так блин, пап, у неё такой вид был, как будто… Даже не знаю, с чем сравнить. У Дерии аж ручки затряслись. Она меня расчёсывает, а сама млеет и тащится. «Даже, — говорит, — мечтать не могла. Вы, драгоценная гостья, сделали меня самой счастливой на свете». Я аж заколдобилась — волосы как волосы, чего она?

— Может, потому что светлые, — предположил я. — Ты тут, возможно вообще первая блондинка. Одна на весь мир!

— А блин, точно, — задумалась Нагма. — То-то она расчёску с волосами выпросила! Сказала, будет хранить как великую ценность. Там всего-то волосьев пять, а она так тряслась над ними… «Ладно, — говорю, — забирай, если тебе не для вуду». А она, прикинь, про вуду и не слышала, хоть и чёрная.

— Это же другой мир, — напомнил я.

— Да я понимаю. Все равно как-то странно.

— Нарисовала её хоть?

— Агась. Вот, глянь.

Нагма показала мне уже вполне законченный портрет.

— Здорово вышло, — сказал я. — Ты молодец. Ты её просто рисовала, или…

— Знаешь, — задумалась дочь, — я бы сказала «всё сложно». Я, наверное, теперь вообще не рисую «просто так». Но и «не просто так» тоже. Каждый раз что-то… Не то меняется, не то открывается.

— И что тебе открылось?

— Что Дерия счастлива.

— В каком-то особенном смысле? Ты выглядишь удивлённой.

— Ну, знаешь, взрослые вообще редко бывают счастливы. Целиком, а не одной какой-то извилиной прям щас. У них всегда какая-то хрень крутится, типа: «Вот вроде мне зашибись, но вообще-то…» А у неё — нет. Счастлива и всё. Онька такая бывает, когда из школы прискакала, а тут пирог на ужин, и Лирка приехала, и в море купаться и морожка в холодильнике осталась.

— А ты, значит, не бываешь?

— Агась. Раньше была как Онька, теперь нет.

— А какая ты теперь?

— Не знаю. Сумасшедшая, наверное, — рассмеялась Нагма. — То ржу ни с чего, как ненормальная, то рыдаю ни с фига, как дура.

— Пубертат. Гормоны, — напомнил я.

— Ты говорил, агась. А ещё я всё время меняюсь, и это реально бесит. Только расставлю всё в себе по полочкам — это мне нравится, это нет, это хорошо, это фигня какая-то — фигак! — и всё порушилось. И это не хорошо, и то не фигня. Аллаха, который смотрит на это моими глазами, наверное, укачивает, как на американских горках. Скоро его мной тошнить начнёт!

— Ничего, — засмеялся я, прижимая к свой груди любимую белобрысую башку, — пусть тренирует вестибулярный аппарат.

* * *

Вечером улёгся в кровать, подумал, поколебался, подождал, убедился, что ничьи холодные пятки не топают в коридоре, и нажал-таки на ракушечку у кровати. В конце концов, это же не проститутку вызвать. Проститутка за деньги, а тут, к моему крайнему удивлению, денег, оказывается, вовсе нет. Такой вот негрокоммунизм. В общем, никто не вынуждает вот эту чёрную в тёмной комнате тень, которая только что вошла в дверь, прыгать в мою одинокую постель. Ни прямого, ни экономического принуждения. Слон меня заверил, что наоборот, у них тут те ещё интриги, кому по статусу позволено к драгоценному гостю пойти, а кто пока не заслужил. Потому что это «типа круто», как моя дочь выражается.

Чёрная тень в чём-то чёрном и кружевном, которое летит на пол, ко мне склоняется знакомое лицо.

— Олли? — шепчу я удивлённо.

— Тс-с-с! — тонкий чёрный пальчик ложится мне на губы. — Не надо слов, драгоценный гость.

И то верно. Не поболтать же она пришла…

* * *

Нагму утром еле добудился.

— Вставай, колбаса, собираться пора. После завтрака сразу выезжаем.

— Да, пап, ща… — потягивается и смешно жмурится на солнечный луч моё белокурое счастье, — не выспа-а-алась…

И зевает до коренных зубов.

— В планшет, что ли, пырилась всю ночь?

— Не, — хихикает она, — не в планшет. Только ты не напрягайся, ладно?

Я немедленно напрягся.

— Я снова на ракушечку нажала. На этот раз специально!

Наверное, на моём лице отразилась какая-то часть того, что промелькнуло в голове, потому что Нагма захихикала ещё сильнее и замахала на меня руками:

— Не-не, не для этого же, ну! Просто интересно стало!

Ну охренеть. Мальчики по вызову ей интересны стали! В четырнадцать-то лет!

— Удовлетворила… интерес? — спросил я чрезвычайно нейтральным тоном, и Нагма аж зашлась от хохота.

— Ты бы на себя посмотрел сейчас, — сообщила она, давясь смехом, — бедный Нагири, наверное, помер бы с перепугу, если бы увидел.

— Нагири, значит. Угу. Очень интересно.

— Агась. Пришёл такой, в плавках, и я сразу: «Стоп, не надо раздеваться, я чисто поболтать. Ты не против?»

— А он?

— Он норм. Кстати, он принц, прикинь? Королевы младший брат! Отпадно же, да?

— Ну… допустим, — согласился я, вспомнив кое-что из своей ночи. — И чем вы так долго занимались, что ты не выспалась?

— Трепались. Я его рисовала. Чай пили с печеньками. Опять трепались. Вон, на столике, глянь наброски.

Я взял со стола несколько листов. Более анатомически детально, чем хочется видеть от столь юной дочери, но не более неприлично, чем классический студийный рисунок обнажённой натуры. Молодой человек, надо признать, хорошо сложен.

Нагма счастлива, рот до ушей. Поддела-таки отца. Так-то я на все её подначки и закидоны реагирую спокойно и с пониманием — возраст. Сам такой недавно был, знаю, как гормонами крышу сносит.

— Странная у них тут жизнь, пап, — сказала она, шлёпая мимо меня босыми ногами в ванную. — Вот реально странная.

— А что именно тебе показалось странным? — спрашиваю я в приоткрытую дверь.

— Ну, вот этот Нагири, — она сунула в рот зубную щётку и говорит невнятно. — Я ефо рифовава. Кофда рифую, я люфей вифу, знаеф?

— Знаю. Я тоже. Хотя и не так, как ты, конечно. И что ты увидела?

— Он как Дерия, — Нагма прополоскала рот и заговорила нормально.

— Счастливый?

— Да. И главное — очень… Как бы это сказать? Простой.

— В каком смысле?

— Обычно в людях много всего. Они думают о разном, о куче вещей беспокоятся, всякой фигней напрягаются, и всё это одновременно. В них всегда шум и суета, хоть уши затыкай. А здешние не такие. Понимаешь?

— Пока не очень.

— Ну вот, допустим, я дома на курсах рисую мальчика. Мы там друг друга рисуем. Я стараюсь специально не приглядываться, но иногда прорывается — он думает о тройке в четверти, что мама больше любит брата, нравится ли он мне, нога чешется, ночью снилась одноклассница, сосед по парте противный, учительница придирается… Он в куче мест разом.

— Ты вот это всё считываешь? — поразился я.

— Ну, не буквально. На ощущениях. Я же очень-очень стараюсь просто рисовать, ты знаешь. А Нагири говорит со мной — и всё. Он полностью здесь, на стуле, и нигде больше. Говорит и думает о том, что рассказывает. Смотрит на меня и думает только обо мне. Прикольно.

— И что он о тебе думает?

— Я не прислушивалась, — быстро сказала Нагма и отвернулась, зардевшись ушами.

— Очень они тут цельные личности, — согласился я, тоже кое-что припомнив. — Уж если чего делают, то от души, не отвлекаясь. Это… впечатляет.

— Вот, и я об чём. Пойдём завтракать?

И мы пошли.

* * *

Возвращались на базу так же — сначала за Мейсером по туманной изнанке Мироздания, называемой Дорогой-с-большой-буквы-Д, затем — по дорогам обычным, через кросс-локус, от гаража к гаражу. Слон ворчал, что надо бы как-то ухитриться раздобыть для отряда своего глойти, раз уж сам он так не умеет. «Глойти» называют тех, кто умеет выходить на Дорогу без всяких артефактных гаджетов, но завидовать этому не стоит, они все на башку не сильно здоровы. Видеть Великий Фрактал дорогого стоит, крыша от такого уезжает только в путь. Так что сам Слон в глойти не рвётся, а вот прибрать такого уникума к рукам не отказался бы. Да где ж их возьмёшь? Была у меня одна знакомая, Лолей звали, да где её теперь носит?

На базе забрали Лиранию. Оказалось, Слон прав — наши с ней календари разбежались на те пару дней, которые мы провели в славном городе Берконесе. Для неё мы отсутствовали всего сутки. Странно, конечно, но и странней бывало. Зато наш отпуск почти не пострадал — к вечеру того субъективного дня нас, слегка офигевших от межмирового джетлага, Слон доставил в последний на маршруте гараж. Мой гараж. У моего дома.

— Зайди, отдохни, — пригласил я его. — А то и переночуй.

— Нет, — отказался он, — это у тебя отпуск, а мне надо базу готовить. Там, где мы будем работать, если судить по фото, боеприпасы разве что к мушкетам добыть можно. Всё с собой тащить придётся. Джабба от такого разорения впадёт в истерику и обратно не выпадет. Так что наслаждайся её отсутствием, пока можешь.

— Не премину, — заверил его я.

Вышли, я закрыл ворота, под ложечкой потянуло сквознячком — всё, отбыл командир по своим командирским делам. На Родине вечер, в окнах горит свет, что-то неразборчиво, но требовательно вещает Онька, так же неразборчиво, но успокаивающим тоном отвечает ей Алиана, заливисто хохочет юный Ярк.

Мы дома. Непередаваемое ощущение. Город Берконес прекрасен, слов нет, но тут… Запахи, звуки, воздух. Родина, в общем.

— Ну наконец-то, — выразила нашу общую мысль Лирания.

— Соскучилась, — подтвердила Нагма.

Ни та, ни другая не родились в этом срезе, но как-то так вышло, что теперь наш дом — вон тот небольшой двухэтажный особнячок, в котором нам уже, если честно, бывает тесновато. Но мы трое теперь тут редкие гости, а Димке с Алианой и детьми места более чем достаточно.

Первая нас углядела с веранды глазастая Онька и, завизжав, ринулась бегом по дорожке. Примчалась, напрыгнула, повисла на сестре. Руки заняты объятиями, Нагме протянула босую ногу. Та её почтительно пожала, сказав: «Привет, мелкая, я тоже рада».

Алиана обняла меня и чмокнула в щёку, Димка поприветствовал издали, Ярк проигнорировал, он занят ужином. В свои два года это очень серьёзный молодой человек, понимает, что действительно в жизни важно.

— Как вы тут? — спросил я сына.

— В целом неплохо, пожалуй, — ответил он. — Онька могла бы уделять учёбе побольше внимания, а играм поменьше, Ярик недавно простывал и три дня температурил, Алька посадила для чего-то прорву помидоров и понятия не имеет, что теперь делать с урожаем. Но ты же не об этом, да?

— Не об этом, — признал я.

— Всё тихо, отец. Никто не искал ни тебя, ни Нагму, ни даже меня.

— А… — я покосился на Лиранию, вокруг которой скачет Онька, приговаривая: «Ну что ты мне привезла, ну что, ну покажи!»

— Нет, их родители не объявились внезапно с претензиями, что я удочерил чужого ребёнка. Но я помню про них. Я буду готов, поверь, и никому её не отдам. Или ты всё ещё мне не доверяешь?

— Доверяю. Просто обстановка нервная. Ладно, пойду разбирать вещи. Выпьем потом или ты занят?

— Занят, но выпьем. Если только немного. С утра за руль, Оньку в школу везти.

Когда мы уселись с ним и бутылкой вина, к нам присоединилась Лирания, с трудом увалившая спать переполненную впечатлениями сестру. Мы сидели, болтали вроде ни о чём, но не могли остановиться. Потом мы дружно решили, что Онька может по такому случаю и прогулять денёк школу, и Димка сходил за второй…

Я смотрел на привычные звёзды на знакомом небе и думал, что, когда тебе за полтинник, дети — это всё, что имеет значение. Димка, Нагма, Алиана, Лирания, Онька, Ярк. Моя семья.

С тех пор, как Мироздание отозвало аванс, и я стал таким, каким и должен быть в свои годы, единственное, для чего я живу — это они.

Вино делает меня сентиментальным.

* * *

С утра Нагма утонула в интернете — сканирует свои рисунки, выкладывает их на каких-то онлайн-тусовках для художников. Собирает урожай социального груминга. Она там «загадочная звезда» — появляется редко, но зато метко. Её работы ждут, и шквал восхищения в комментариях отчасти компенсирует ей выключенность из общественной жизни сверстников. Вон, сидит перед монитором, довольно щурится — купается в заочном одобрении. Хейтеров, с её слов, тоже хватает, зависть никто не отменял, но их она величественно игнорирует.

— Народ трепещет? — спрашиваю я. — Все ли пали ниц к твоим ногам?

— Всего три признания в любви, — хмыкает моя белокурая сердцеедка, — но день только начался! И да, я помню о сетевой безопасности! Димка мне всю голову ей проклевал!

— Дима знает, что говорит.

— Я в курсе, пап. Я не дурочка.

— Извини, — целую дочь в макушку, краем глаза наблюдая поток сердечек, осыпающий мой сделанный карандашом портрет. Не нынешнего меня, а шестнадцатилетнего. Растрёпанного пацана с упрямым и слегка растерянным лицом.

— Не подсматривай! — Нагма сердито захлопывает крышку ноута.

— Я не специально, извини. Хорошо получилось. Скучаешь по «братцу Доку»?

— Иногда, — призналась она. — Ты был тогда таким… моим.

— А сейчас нет?

— Сейчас всё не так.

— Ты выросла. Я постарел. Так бывает, колбаса.

— Я знаю, пап. Это всё было ужасной ошибкой. Но я рада, что у меня однажды был офигенный брат.

— Ты тоже была отличной сестрой. Поехали в город?

— Зачем?

— Надо купить тебе одежды с запасом, ты растёшь как бамбук.

— А, точно. И рисовалок всяких побольше. А то там, небось, нормальных лайнеров не сыщешь. Этот как его… На «М»…

— Мейсер?

— Он самый. Говорил, что надо будет много рисовать, но я не очень поняла зачем.

— Я тоже не вполне. Но тебя же не напрягает?

— Не, я люблю рисовать. Помогает кукухой не двинуться. Ладно, поехали. Потом дочитаю, какая я великая художница!

На улице в Нагму вцепилась Онька, пришлось везти в город обеих девчонок. Кормить мороженым в кафе, шопить по магазинам и так далее. Хитренькая Ония своего не упустит! Впрочем, мне не жалко. Моя офицерская ставка плюс полторы доли как замкомандира — это весьма прилично, а тратить мне не так чтобы есть на что. В кафе Нагма зазвала своих бывших одноклассниц, с которыми поддерживает периодические, но приятельские отношения, и эта стайка чирикающих девиц протрындела мне голову насквозь.

Так и прошла неделя. Я возил Оньку в школу, разгрузив Дмитрия, выгуливал в городе Нагму, помогал Алиане закупать продукты для наших переборчивых девиц, сопровождал так и не научившуюся толком водить машину Лиранию в закупках одежды. Кроме этого только купался в море и жрал от пуза. Алиана, кстати, отлично готовит. Ярк успел меня подзабыть, поэтому сначала слегка дичился, но потом привык и снова принял тот факт, что у него есть «деда Док». В общем, чувствовал себя этаким бодрым пенсионером в кругу семьи. Не самое плохое ощущение.

Неделя пролетела моментально, и Слон, заявившийся, как обычно, из моего гаража, напомнил об этом со всей определённостью.

— Ну что, отвальную? — потёр он руки, принюхиваясь к запаху с кухни. — Или сразу по машинам?

— Давай уж отвальную, — сказал я с досадой. Не наотдыхался что-то.

— Тогда сегодня пьём, а стартуем с утра, — согласился командир. — Мне тоже хочется выдохнуть. Суеты было — ты себе не представляешь!

— Ты это любишь, — буркнул я мрачно.

— Я это умею, — поправил меня Слон. — Поэтому я командир. А люблю я деньги, женщин и выпить. Простой я человек, Докище. Незамысловатый.

Ага, конечно. Не знал бы его почти полвека — поверил бы.

Слон безупречно весел, непрошибаемо позитивен, пьёт, шутит, подначивает Димку, символически заигрывает с Алькой — в общем, как всегда. Но мне отчего-то кажется, что он напряжён.

— Что не так, Слоняра? — спросил я его, когда все разошлись и мы остались вдвоём.

— Чувствуешь?

— Давно знакомы.

— Не знаю, Докище. Не могу ткнуть пальцем и сказать: «Вот оно!»

— Интуиция?

— Жопочуй, ага. Слишком всё хорошо начинается. Слишком просто. Не к добру.

— И только?

— Не только.

— Говори уже.

— Не хотел тебя пугать…

— Да Слон, блин! Я тебе что, барышня на сносях? Рожу с перепугу?

— С тебя станется… В общем, искали твою белобрысую.

— Кто? Где? — я аж протрезвел.

— Помнишь отмороженную бабу на пикапе с пулемётом? Подружку настоящего папаши твоей дочурки ненаглядной?

— Смутно. Видел её пару раз, и то мельком.

— Дык вот, она к нам на базу вчера заявилась. Искала тебя и Нагму. Джабба её чуть в расход не списала, потому что какого хрена? Считается, что никто чужой не знает к нам дороги, и гостей мы не ждём. Но я вовремя вернулся, так что разрулили.

— И чего ей от нас надо?

— Не сказала. Тебя дожидается. Но мне это трындец как не нравится, Докище. Потому что если она нас нашла, то кто ещё найдёт? Ты уж спроси у неё, при случае, кто ей дорогу подсказал.

— Спрошу. У меня так-то вопросов поднакопилось, знаешь ли.

— Ладно, давай по последней и спатеньки. С утра выдвигаемся. Сначала на базу, а потом и далее. Сигнал от Мейсера пришёл, нас ждут.

Глава 5. Влияние артиллерии на архитектуру

— Прости, забыл, как тебя зовут, — сказал я нервной чернявой девушке в тёмных, похожих на сварочные очках.

— Аннушка, — она сняла очки, открыв избыточной синевы глаза.

Смачно сплюнула под ноги и растёрла плевок стоптанным берцем. Очаровательная простота манер.

— Зачем ты меня искала, Аннушка? И как нашла?

— Пусть твой командир не напрягается, я — это я. Так искать больше никто не умеет.

— Вряд ли его успокоит такое объяснение.

— Да мне как-то пофиг его спокойствие.

Девушка одета в пыльную куртку, потёртые драные джинсы, волосы растрёпаны и спутаны, на руках смазка, на лице грязь.

— Тебя что, Джабба в душ не пустила? — спросил я.

— Джабба — это та стрёмная баба, что у вас на цепи сидит и дом караулит?

— Да, мгновенной симпатии она не вызывает.

— Эта самка бородавочника поселила меня в какие-то сраные руины. Я бы её пристрелила, но тогда, боюсь, наш разговор бы не заладился.

— Не то чтобы я сильно о ней волнуюсь… Ладно, пойдём ко мне в комнату, хоть помоешься нормально.

— Если это не вызовет у тебя никаких глупых фантазий на мой счёт, папаша.

— Не прикидывайся, дочурка, — покачал головой я. — Вряд ли ты сильно младше меня.

— Может, и постарше, — не стала спорить Аннушка. — Но мне это дорого обходится, знаешь ли. Я добываю Вещество не для того, чтобы меня вожделели старпёры.

— Обещаю не домогаться.

— Замётано. Показывай, где там у тебя удобства.

В душевой Аннушка провела чуть не час. Вылезла замотанная в Нагмин халатик, прикрывающий её сильно не всю.

— Ты обещал не вожделеть! — сказала она укоризненно, перехватив мой взгляд.

— Я обещал не домогаться, — уточнил я.

— А, ладно, пялься, коли охота. Не убудет. Я тряпьё в стиралку кинула, ничо? Вторую неделю в пути, песок аж в жопе хрустит.

— На здоровье. Так зачем я тебе понадобился?

— Вообще-то мне на тебя насрать, — призналась она спокойно. — Ради тебя я бы чёрта с два подорвалась круги нарезать по Дороге. Вас не так-то просто найти. Пусть твой Слон попустится, база хорошо спрятана. А что от меня хрен скроешься — так я одна такая. Я ж, блин, курьер.

— На меня, значит, насрать. А на кого нет?

— На дочку Калеба.

— Нагма — моя дочь, — сказал я твёрдо.

— Да угомонись ты, — отмахнулась она, садясь на кресло и вытягивая ноги на стул. Ракурсы при этом открывались интересные, но я максимум глаза скосил, не больше. — Твоя так твоя, никто не претендует. Воспитывай на здоровье. Из Калеба всё равно отец, как из соплей солидол.

— Впрочем, — добавила она, подумав, — из него что угодно, как из соплей солидол. Фантастический долбоёб.

— Я думал, вы друзья.

— Просто очень давно знакомы. Слишком давно, пожалуй. В общем, что бы ты там себе ни думал, но кое-для кого важно, что она дочь именно Калеба. В самом, так сказать, прямом смысле слова.

— Это для кого же?

— Да я, блин, перечислять устану! — она вытянула голую ногу и принялась её зачем-то рассматривать.

Нога как нога. Стройная, даже худая. Только шрамов многовато. Застарелых и глубоких. Как будто она всё детство играла в футбол шарами от моргенштернов.

— Напрягись уж, — попросил я. — Не помыться же ты сюда ехала.

— Ехала я сюда потому… Слушай, у тебя бритва есть?

— Бритва? — не понял я. — Причём тут бритва?

— Ноги побрить. Заросла, блин, как пудель.

— Нет у меня бритвы. У меня борода, как видишь.

— Жаль. В общем, дело в том, что Калеб опять неслабо косякнул. Он постоянно какую-нибудь херню отмачивает, но обычно ему везёт, как с той бабой, ну, горянкой. Мамкой типа твоей типа дочери. Он её обрюхатил, что вообще редкий феномен, потому что мы типа бесплодные. Я, например, даже не предохраняюсь. Счастливая мать удачно застряла в какой-то горной заднице, никто ничего не заметил, зашибись. Но в этот раз не прокатило, и его конкретно взяли за жопку. Жопка у него ничего, кстати.

— Я не ценитель. Продолжай, пожалуйста.

Аннушка уставилась на меня твёрдым до ощутимости взглядом невероятно синих глаз и сказала:

— Калеб в разработке. Не знаю, на чём конкретно он спалился в этот раз, но из него вытряхнут всё. Вообще всё, там умеют. А значит, узнают, что где-то по Мультиверсуму бродит белобрысая фрактальная бомба на ножках. И начнут её искать. Если ещё не.

— Скорее, уже да, — сказал я. — Нагма в последнее время чувствует чьё-то внимание. Пока издали, но всё ближе и ближе…

— А, чувствительная, значит, девочка, — кивнула Аннушка, — это плохо.

— Почему плохо?

— Ну, была бы она таким же тупым деревянным буратином, как ты, её было бы гораздо сложнее найти. А так резонирует. Они же чуют страх.

— Кто?

— Ну, эти, Чёрные.

— Какие ещё…

Но тут нас прервали.

— Ой, пап, извини, я не думала…

— Эй, девчонка, — фыркнула Аннушка, — а стучаться тебя не учили? А если бы мы тут трахались?

— Подержала бы вам свечку, — Нагму не так просто смутить. Она сама кого хочешь шокирует.

— Заходи, про тебя разговор. Ты меня помнишь?

— Помню. Вы подруга Калеба.

— В общем, у папаши твоего неприятности…

— Мой отец здесь, — Нагма подошла и обняла меня за плечи. — И неприятности у нас только общие.

— Да-да, очень трогательно, — отмахнулась Аннушка. — Но я не о том. Имей в виду, скорее всего, твоё существование уже не секрет для тех, на кого он работал.

— Они плохие?

— Если бы. Они настолько хорошие, что у них рука вообще не дрогнет. Ради общего блага-то. Они на стороне добра, а ты — злое зло. Так получилось, ничего личного.

— Эй, чой-та я зло? — обиделась Нагма.

— Ты — дочь корректора. Око Ушедших, Фрактальная Бомба и что-то там ещё, не помню. Впрочем, не бери в голову. Какая разница, почему именно тебя грохнут?

— И что же нам с этим делать? — спросил я.

— Найдите местечко понадёжнее этого, — Аннушка обвела рукой комнату.

— Ты же сказала, что базу просто так не найти.

— Базу — да. Девчонку — нет. На неё просто наведутся, как на маяк. Достаточно крови Калеба и кое-каких артефактов, чтобы по следу пошли такие твари, что ну его нафиг. Я, конечно, постараюсь его вытащить, но…

— Лучше маму мою спасите, — сказала Нагма.

— Вряд ли ей что-то угрожает, — отмахнулась Аннушка. — Я не шучу, когда говорю, что те ребята за всё хорошее. Это реально так. Тебе просто не повезло быть на другой стороне.

— Очень утешает, агась, — ответила Нагма.

— Я знаю пару мест, — сказала наша гостья, — где вас даже чёрт не достанет. Там скучновато, но безопасно.

— Не надо, — отказался я, — мы уже к вечеру свалим отсюда.

— Смена среза не поможет. Вас найдут почти везде.

— И даже в ортогональной ветви фрактала?

— Э… Удивил, папаша. Да, это может сработать. Удачи тогда. А я попробую вытащить Калеба.

— Так он тебе всё-таки друг? — спросил я.

— Он моя дурная привычка, — засмеялась Аннушка. — Уже и не вспомню, сколько раз вытаскивала его из задницы. С каждым разом он пахнет всё хуже, но я никак не могу бросить. С курением та же фигня, кстати.

— Можно вопрос? — спросила Нагма.

— Валяй.

— А почему ты сидишь голая в моём халате?

— Если я в твоём халате, — возразила девушка, — то я уже не голая. Кстати, у тебя есть бритва?

— Бритва?

— Ну, станок, или чем ты там ноги бреешь?

— Я не брею ноги, — густо покраснела Нагма.

— Хорошо быть блондинкой, вот у меня щетина сразу видна. А эту, как бы сказать… Зону бикини?

— Нет у меня бритвы, отстаньте! — пунцовая, как помидор, дочь стремительно покинула помещение.

— Надо же, тебе таки удалось её фраппировать, — отметил я.

— Как говорит Калеб: «Наша Аннушка достанет кого угодно!»

* * *

С базы отбыли небольшой колонной. Слон на своём глянцевом танке, автобус с основной группой, грузовик со снарягой и боеприпасами. На хозяйстве, как всегда, осталась Джабба с хозгруппой — им предстоит переучёт и постепенное пополнение склада взамен того, что мы вывезли.

У нас теперь совсем небольшая команда. А раньше бывало по-всякому. Помню времена, когда счёт бойцов шёл на сотни, и «Слонариум» был серьёзной боевой единицей, способной своими силами озалупить небольшую банановую республику. У нас даже броня была и вертолёты. Но бывало, что мы всех распускали и работали десятком «первого состава» — причём зарабатывали при этом как бы не больше. «Иных уж нет, а те далече», как говорится. В строю кроме Слона только я да Джабба. В живых — плюс Змеямба, которая так и исчезла на своей неведомой странной родине, не подавая вестей. Ей на замену Слон тренирует Лиранию, которая сейчас дрыхнет на заднем сиденье, положив голову на колени Нагме. Я сижу рядом со Слоном, место замкомандира тут. В автобусе — двадцать шесть бойцов, да в грузовике водитель. Итого тридцать стволов. Немного. Нанять ещё — проблема решаемая, но….

— Не нужно, Докище, — объясняет мне Слон, — не воевать едем. Там, где не справятся тридцать человек, не справятся и тридцать тысяч. Не будем же мы биться со всем срезом? А в задаче «прикрыть отход и самим грамотно смыться» небольшая, но хорошо сработанная группа — то, что надо.

— Как скажешь, — не спорю я.

— Какой-то ты напряжённый.

— В первый раз тащу с собой дочь, — я оглядываюсь назад, где втыкает в планшет Нагма. — Да и за Лиранию как-то тревожно.

— Это ты брось, — отвечает серьёзно Слон. — Дочке твоей с нами безопаснее, чем без нас.

— Я знаю, но сердце не на месте.

— А насчёт Лирки я тебя понимаю. Она тебе почти родственница, и вообще девчонка молодая-красивая. Кажется, что, мол, «нафига ей эта кровь с говном». Так?

Слон говорит, понизив голос, Лирания то ли спит, то ли притворяется, не понять. Я тоже отвечаю тише:

— Как-то так. Я отговаривал, поверь.

— Не сомневаюсь, — фыркает он, — ты же у нас ниипаца гуманист. Пока твоих не тронут. Тогда, конечно, дело другое. Тогда клочки по закоулочкам. А так — гуманист, куды бечь. Но тут ты опять же не прав, Докище.

— В чём?

— Ей тоже лучше с нами, чем без нас. Девочка рано повзрослела, и шрамов у неё на душе больше, чем многие к седым мудям наживают. Пусть она лучше убивает плохих ребят, чем себя. И пусть она лучше делает это под моим присмотром. Я же тоже не железный, мне тоже её жалко. Но как ни кручу в башке — не вижу для неё другого места и другого занятия. Может, она, как Змеямба, однажды плюнет, воткнёт штык в землю и пойдёт детей рожать. Но для этого она сначала должна дожечь то, что в ней сейчас пылает. Иначе сгорит сама кхуям. Прости, ребёнок, не грей уши, когда взрослые разговаривают.

— А я вовсе ничего и не слышала, — ответила Нагма.

Ну да, конечно.

— Нет от неё вестей? — спросил я.

— От Змейсы? Не, тишина. Но я не удивляюсь, Альтерион с некоторых пор довольно закрытая локация. Не волнуйся за неё, Докище, она способна за себя постоять как никто.

— Я знаю. Просто… Соскучился, пожалуй.

— Я тоже, — вздохнул Слон. — Я тоже.

* * *

Команда Мейсера прибыла к месту встречи на большом и крайне роскошном гибриде автобуса и пикапа. Люксовый монстр на восьми осях, с панорамными стёклами и грузовым кузовом сзади.

— Красиво живут, — позавидовал Слон. — У них на этой штуке, небось, и резонаторы стоят.

— Это что ещё за хрень?

— Это, друже, такая хрень, с которой можно по всему Мультиверсуму шастать, как дома в сортир. Только стоит она больше, чем мы с тобой за всю жизнь заработали.

— Прибыльный у них, видать, бизнес.

— А то! Но главное, что он теперь не «у них», а «у нас».

— Слушай, а чем им платят-то?

— Без понятия, веришь? Но нам они выплатят в любой удобной форме.

Наша колонна пристроилась за их дорожным дредноутом, и мы канули в туманное ничего Дороги. Ехали долго, дважды сворачивали на каких-то очень странных перекрёстках, накрытых сверху высокими чёрными арками, а выехали на ничем не примечательной лесной дороге, грунтовой и такой узкой, что у огромного автобуса ветви по бокам скребут. Тут зима, деревья стоят голые, на земле лежит неглубокий снег.

Остановились. Мейсер вышел, помахал нам, мы подошли.

— Разгружайтесь, — сказал он. — Люди, вещи — на обочину. Машины придётся отпустить.

— А как же… — начал Слон, но тот перебил:

— У меня есть запасные водители, они отгонят и ваши. Не волнуйтесь, пешком тащить ничего не придётся, нас встретят.

Слон неохотно отдал ключи от своего внедорожника какому-то молодому и очень почтительному негритосику, ребята в это время бодро выгрузили из грузовика снарягу. Техника ушла по дороге вперёд и, замерцав, пропала. Теперь мы в этом мире без транспорта.

Вскоре за поворотом послышался непривычный шум, и я впервые увидел здешних аборигенов. Шум издают не они, а повозки — длинные закрытые кареты. Впрочем, может быть, это дилижансы — я не вполне уверен, чем одно отличается от другого. Большие экипажи, каждый запряжён четвёркой лошадей, на козлах сидят люди, управляющие этим гужевым транспортом посредством длинных верёвок, смонтированных на фронтальной части коня. Верёвки называются «вожжи», этим моя компетенция в технологиях гужевых перевозок исчерпывается почти полностью.

Повозок много. Когда они останавливаются, оттуда начинают выходить люди, в которых моя полевая интуиция опознала военнослужащих, несмотря на то, что одеты они довольно причудливо. Форма тех благословенных времён, когда отсутствие достаточно дальнобойных и прицельных средств поражения позволяло военным модельерам руководствоваться эстетическими, а не маскировочными соображениями. Услаждать, так сказать, взор военачальника, взирающего на пехотный бой с подобающего возвышения. Ленты, аксельбанты, яркие мундиры, шапки вида «стрелять сюда». Оружие в наличии, архаичное, но огнестрельное. Навскидку я бы сказал, с колесцовым механизмом, что выдаёт наличие некоего технологического производства. Не пищаль, всё же, и не аркебуза. Впрочем, это епархия Фреда как технолога. А вот ребята наши сразу напряглись, взявшись за автоматы.

— Не беспокойтесь, — предупредил громко Мейсер, — это за нами.

— Вижу, что за нами, — буркнул Слон, — но лучше бы от нас.

— Приветствую вас, благородные господа, — обратился к нам спрыгнувший с козел передней кареты человек, одетый несколько более претенциозно, чем остальные. Пожилой седой дядька с высоким лысеющим лбом и короткой ухоженной бородой, одетый в мундир с воротником-стойкой, обильно украшенный золотым шитьём. — Его императорское величество Перидор приказал мне организовать вашу доставку в загородную резиденцию августейшего семейства. Солдаты погрузят ваши вещи в грузовой экипаж, вас же я приглашаю занять места в каретах.

Значит, я был прав, это кареты, а не дилижансы.

Внутри экипажа видны попытки обеспечить пассажирам некий комфорт — лавки обиты тканью, на них лежат плотные подушки, горят свечи в стеклянных светильниках, греет воздух небольшая чугунная печка. Но амортизаторы это не заменяет. Рессоры не сглаживают мелкие толчки деревянных колёс на неровной дороге, зато добавляют назойливую раскачку.

— Пожалуй, им стоит начать прогресс с пневматических шин, — сказал я Фреду, который уселся напротив меня.

— О нет, коллега, — засмеялся он, — это так не работает. Скажите, вы любите читать фантастику?

— Не могу сказать, что мой образ жизни оставляет мне много времени на чтение беллетристики, — признался я.

— Тем не менее, вы, как мой, в широком смысле, земляк, наверняка хотя бы слышали о жанре «попаданец-прогрессор».

— Да, я понимаю, о чём речь.

— Так вот, на самом деле это полностью порочная и нерабочая схема. Новые технологии нельзя воткнуть в сложившийся технический уклад. Они либо просто не приживутся, либо разломают его ко всем чертям и не приживутся всё равно.

— Почему?

— По целой куче причин. Если вы выпряжете из этого сарая на колёсах лошадей и воткнёте бензиновый мотор — допустим, он у вас есть, — что будет?

— Она поедет быстрее?

— На деревянных колёсах, без тормозов и руля? Поедет, да. Но недолго и недалеко. Потому что все её узлы рассчитаны на другой тип тяги, другую скорость и другую нагрузку. Вам придётся менять узел за узлом, пока у вас не получится автомобиль — потому что двигателю соответствует именно он. То есть притащив в отсталый мир двигатель, попаданец должен будет притащить трансмиссию, подвеску, раму, гидравлику, дифференциал, червячную рулевую передачу… И даже если он это приволок и собрал, то на выходе получит чушь, для которой нет дорог, топлива и инфраструктуры эксплуатации. А ещё её сожгут вместе с ним, потому что повозку без лошадей явно толкают черти. Это очень примитивное сравнение, но, в целом, верное.

— Наверное, так, — признал я, — никогда не задумывался над этим.

— Для того, чтобы получить повозку на пневматических шинах, — продолжал Фред, — аборигены должны для начала иметь каучук. В нашем мире его давали плантации гевеи, которые, если судить по снегу за окном, явно не эндемичны этому климатическому поясу. Если вообще растут в этом мире.

— Но есть же синтетический…

— Знал, что вы это скажете, — кивнул технолог. — Технология получения искусственных эластомеров действительно не так уж сложна. В нашем с вами мире его получили в самом начале двадцатого века, полимеризировав изопрен.

— Так, может, и тут…

— Видите ли, — Фред поёрзал на неудобном сидении, — дело даже не в том, что изопрен — побочный продукт термического крекинга нефти, про которую тут даже пока не знают. Гораздо важнее, что это общество ещё не породило соответствующий запрос. Знаете, что стало причиной появления искусственных каучуков у нас?

— Нет.

— Велосипед.

— Вы серьёзно?

— Ещё как. Именно изобретение велосипеда и ураганный рост его популярности в Европе в конце девятнадцатого века вызвали спрос на эластомеры, который превысил возможности тогдашнего сбора сока гевеи в Бразилии. Телеги и дилижансы более-менее обходились стальными рессорами, мягкими подушками, — технолог похлопал ладонью по лавке, — и тренированными жопами небалованного населения. А вот велосипед на жёстких ободьях по тогдашней брусчатке был тем ещё массажёром простаты. В общем, каучуковые шины до появления велосипедов просто были не нужны. Нет запроса — нет технологии. Именно так это работает: запрос, ресурс, технология. Плясать от технологии — как запрягать телегу впереди лошади. Собственно, поэтому попаданческое прогрессорство из книжек невозможно. Даже если гипотетический попаданец приедет на грузовике, полном технических справочников, он не сможет внедрить ничего, более чем на половинку технологической ступеньки превышающего текущий уклад.

— Так как же с этой задачей справляетесь вы?

— Совершенно иначе, коллега, — подмигнул мне Фред. — Но у вас ещё будет возможность понаблюдать за нашей работой.

* * *

Загородный дворец августейшего семейства представляет собой весьма симпатичный замок над озером. Не из тех мрачных сооружений оборонительного характера, которые предполагают отражение многодневной осады, а потому вместо окон там бойницы, и снаружи стен выступают только машикули и сортиры (первые — чтобы стрелять вдоль стен, вторые, чтобы срать на головы осаждающим), а из тех, что подражают этим, но уже на новом уровне комфорта. С балкончиками и витражами вместо чанов для кипячения смолы.

— Уи-и-и, как красиво! — прилипла носом к окну Нагма.

— Позитивное влияние артиллерии на архитектуру, — засмеялся Фред.

— А причём тут артиллерия? — удивился я.

— Появление осадной артиллерии сделало бессмысленной традиционную надземную фортификацию, — в разговор неожиданно вступил генерал Корц. — При наличии достаточного боезапаса пушки рано или поздно разваливают любую стену, причём с безопасного для осаждающих расстояния. Если раньше срок осады ограничивался только запасами продовольствия гарнизона, и надо было либо сидеть под стеной месяцами, либо идти на штурм, то артиллерия резко изменила тактические схемы. Вывела, так сказать, противостояние в поле, где первые примитивные пушки были гораздо менее эффективны. В стену замка промахнуться тяжело, а до стрельбы по маневрирующей пехоте им было ещё расти и расти. В общем, значимость крепостей в военном деле сильно упала.

— …И они превратились в загородные резиденции, — подхватил Фред. — В стенах прорубили широкие окна, во дворах развели палисадники, рвы засыпали и засадили розами. Ещё один пример того, как тесно всё взаимосвязано.

Повозки въехали в просторный внутренний двор и остановились.

— Прошу вас, господа! — заглянул внутрь кареты сопровождающий. — Мы прибыли!

Выделенные нам с Нагмой апартаменты можно, наверное, назвать роскошными. Уверен, что по местным меркам это все пять звёзд, супер люкс и вообще королевский уровень в буквальном смысле. Почти наверняка девяносто девять и девять десятых населения этого мира нам бы позавидовали чёрной завистью. Меня же больше всего волнует вопрос, насколько крупные тут клопы. Потому что балдахин над кроватью в эту эпоху вешают не для красоты, а чтобы насекомые с потолка не падали прямо в раскрытый рот. А так-то да — драпировки, гобелены, ковры. Всё очень красивое, но свою главную функцию — теплоизоляцию холодных каменных стен — выполняет так себе.

— А тут дубак! — недовольно ворчит Нагма, швыряя рюкзак на кровать.

— С отоплением в замках всегда было не очень.

— Зарядить планшет тоже, надо полагать, негде?

— Мы привезли с собой генератор, — сообщаю я. — Но он один, маломощный, топлива к нему не цистерна, так что на многое не рассчитывай. Твой планшет не входит в список приоритетных потребителей.

— Хорошо, что я закупилась скетчбуками. И карандашами. И красками. И лайнерами. И…

— Надеюсь, туалетная бумага в список вошла?

— А что, должна была?

— В первую очередь. Так же как средства… хм… индивидуальной женской гигиены.

— Да блин! Во засада! А как же местные дамы обходятся?

— Лучше тебе не знать, поверь.

— Слушай, а где тут сортир вообще, как ты думаешь? Мне надо.

Нагма распахивает дверь за дверью, найдя вторую комнату с кроватью поменьше, несколько здоровенных шкафов — один из них забит сложенным постельным бельём, другие пусты, — кладовку неизвестного предназначения и так далее. Искомого санузла не находит.

— Судя по количеству шкафов, они бегают писать под кустик в Нарнию, — сердится она.

— Под кроватью посмотри, — советую я.

— Я серьёзно, пап!

— Я тоже.

Под кроватью обнаруживается неслабых размеров горшок — в такой может целый бегемот опростаться. Посудина из толстого белого фарфора покрыта глазурью и цветочной росписью. В такую хорошо фикус сажать, но она не для этого.

— Папа! Серьёзно? Вот так?

— Для девочки, выросшей в кыштаке, ты чересчур привередлива.

— Это было давно! Я разбаловалась!

— Забаловывайся обратно. Туалетная бумага у меня в рюкзаке, если что.

— Ты знал, да? Откуда?

— Книжки читал. Исторические. Думаю, до ватерклозетов в домах им ещё лет сто. Если, конечно, Фред не позаботится.

— Я в шоке, пап. И куда потом… Ну, то, что в горшке?

— Думаю, для этого тут есть какие-нибудь слуги.

Я не ошибся. Не успели мы толком расположиться, как прибежала симпатичная девица в кружевном передничке, сноровисто растопила большой камин, а также принесла кувшин воды, таз и полотенце — вода холодная, но умыться с дороги можно, причём девушка ещё и полила нам на руки.

— Там это… Ну… Горшок, — смущаясь сказала ей Нагма.

— Что с ним, молодая госпожа?

— Он, э… Больше не пустой, в общем.

— Сию секунду, молодая госпожа! — служанка преспокойно достала горшок из-под кровати, зачем-то заглянула туда, приподняв крышку, кивнула, и унесла куда-то.

— И тут «госпожа», надо же, — фыркнула Нагма. — Этак я привыкну.

Камин большой, но чудовищно неэффективный. Тепло, только если стоять прямо перед ним. Комната прогревается очень медленно, да и вентиляция помещения с открытым огнём оставляет желать лучшего. Точнее, оставляет желать своего наличия. Кислород для горения поступает, кажется, исключительно через щели в рамах окна, вместе с уличным морозным воздухом. Окна здоровенные, но стёкла небольшие, рама ячеистая и одинарная, так что щелей хватает. По полу тянет холодом, а горячий воздух от камина поднимается под потолок, до которого метров пять, и там, видимо, и остаётся, пока не остынет, отдав тепло деревянным перекрытиям.

— И нафига тут два веера? — удивляется Нагма. — На случай, если нам-таки станет жарко?

— Это экраны для лица, молодая госпожа, — старается не подавать виду, что удивлена, вернувшаяся служанка.

Горшок она принесла пустым и чистым, что и продемонстрировала, сняв с него крышку. Нагма покраснела от такой непосредственности, но всё же спросила:

— И зачем эти экраны?

— Ну как же, молодая госпожа, — служанка из последних сил сохраняет нейтральное выражение лица, — чтобы держать перед лицом, когда греетесь у камина. Иначе ваше прелестное нежное личико может покраснеть от жара.

— Э… Ну, ладно. Слу-у-ушай… Как тебя зовут, кстати?

— Дари́я, молодая госпожа. К вашим услугам.

— Так вот, Дарья…

— Дари́я.

— Ладно, Дари́я. А как тут помыться, к примеру?

— Слить вам на руки ещё раз?

— Нет, если, хм, не руки, например?

— Личико ваше нежное можно в тазу умыть.

— Да блин… А всё остальное?

— Не поняла, молодая госпожа.

— Целиком помыться как?

— Вы что, молодая госпожа! Зима же! Лёд с озера месяца через четыре сойдёт!

— О, Аллах милосердный! Папа! Куда ты меня привёз?

Глава 6. Математика не подводит

— Шучу, молодая госпожа, извините! — Дария смотрит на возмущённое лицо Нагмы и заливисто хохочет. — Простите меня, ради бога, не удержалась! Ну конечно же, вам не надо ждать, пока лёд сойдёт с озера, чтобы помыться.

— Уф-ф-ф! — выдыхает Нагма. — А я прям повелась.

— Работники сделают вам прорубь в любой момент.

— Что-о-о?!!

— Ой, я не могу, — служанка аж приседает от хохота, — вы опять поверили!

— Дари́я, — говорю я строго, — прекрати.

— Ой, господин, — осекается она. — Не сердитесь на меня, пожалуйста. Язык мой — враг мой. Постоянно в неприятности влипаю! Но она так смешно… Извините. Я больше не буду.

— Молодая госпожа может велеть наполнить ванну в любой момент, — поклонилась девушка Нагме.

— И где она? Ну, ванна эта?

— Её принесут в вашу комнату.

— Обалдеть тут обслуживание в номерах.

— Не понимаю вас, молодая госпожа. Не сердитесь на меня, молодая госпожа. Не велите меня наказывать, молодая госпожа.

— Перестань, Дария. Я вовсе не сержусь. Ты правда смешно меня подловила, это было весело и ничуть не обидно.

— Спасибо, молодая госпожа. Сказать, чтобы подали ванну?

— Может, позже. Не ожидала, что это такое масштабное мероприятие.

— Как скажете, молодая госпожа. Я могу идти?

— Да, конечно.

— Если я буду нужна, позвоните, — девушка показала уходящий куда-то в стену шнурок у двери и, ещё раз поклонившись, вышла.

— Интересно, как моются те, у кого нет слуг? — задумчиво спросила Нагма.

— А как вы в кыштаке мылись?

— Топили снег в котле на очаге, мама ставила меня в таз и поливала из кувшина. Потом сама мылась в той же воде, она была уже холодная и не совсем чистая.

— Думаю, тут примерно так же. Или ждут, пока лёд на озере сойдёт.

— Кошмар, — поёжилась дочка, — а ведь в детстве казалось, что так и надо.

* * *

— Разместились? — спросил Слон, заглянув в комнату.

— Ну, более или менее, — сказал я с некоторым сомнением. — Нагма несколько разочарована уровнем бытового комфорта, но это она в полевых казармах не жила. Привыкнет.

— И это королевский дворец, прикинь. Хотя и не главный. Ладно, не суть. Я чего пришёл? Собирайтесь, евоное императорское величество прибывать изволят. Мейсер говорит, оно, величество это, такое, шустрое. Немедля возжелает всех лично облицезреть. И ждать оно не любит, потому что величество же. В общем, доедайте, или что вы там делаете… — Слон задумчиво посмотрел на Нагму, которая играет в телефон носом, потому что левая рука занята самим телефоном, а правая — пирожком, который ей принесла с кухни Дария.

Скоро телефон разрядится, и ей придётся искать другие развлечения за едой.

— Нам надо как-то наряжаться? — уточнил я. — Ну, там, аудиенция, этикет, дресс-код… У меня ничего подходящего к случаю нет.

— Ни у кого нет, — утешил меня Слон. — Под местную моду один хрен не угадаешь, на какой ноге должен быть бант, а в каком ухе — роза. Там всё сложно, и каждая пуговица чего-то да значит. Пока величество на нас так поглядит, натюрель, а потом, ежели кому надо будет мордой на публике торговать, тому аборигенные портные чота пошьют. Мы с тобой, бог даст, обойдёмся.

Нагма всерьёз озаботилась вопросом «Как бы так нарядиться на всамделишный императорский приём» и зарылась в своих тряпочках, а я смотрю из окна, как на заснеженный двор прибывает императорский кортеж. Снега мало, так что кареты на колёсах, большие, развесистые, все в золочёных гербах крайне воинственного вида, лошади в плюмажах и лентах, возницы в расшитых кафтанах. Дорохо-бохато, в общем. Слуги торопливо раскатывают багровую ковровую дорожку, как будто на церемонию вручения «Оскара», но смысл, кажется, в том, чтобы августейшие ножки не утопли по колено в том говнище, которое развели на дворе лошади, протащившие экипаж по грунтовым дорогам бог весть сколько километров. Подтаявший снег, грунт с копыт и колёс, навоз из лошадиных задниц — ну и как тут без ковра? Никак.

Величество выпрыгнуло из кареты бодро, подало руку супруге, которая сошла на ковёр более плавно и значительно. Император в сапогах, штанах и, наверное, камзоле, — в общем, чём-то среднем между пиджаком и курткой. Оная одежда имеет некоторый намёк на милитарность стиля — рудиментарные погоны и что-то золочёное в петлицах. Императрица молода, черноволоса, симпатична — насколько я могу разглядеть сверху, учитывая наличие развесистой шляпы. Детишек — мальчика постарше и девочку помладше — приняли из недр кареты слуги. К остальным каретам ковров не раскатывали, оттуда самостоятельно повылезали какие-то люди, небось придворные. Не, ну а кто ещё-то?

— Папа! — нервно сказала сзади Нагма. — Мне совершенно нечего надеть!

— Сакраментальная фраза, — хмыкнул я. — Не ожидал услышать так рано. Взрослеешь, что ли, колбаса?

— От колбасы слышу! Не, ну, пап, целый король же! Как в сказке. Не в школьной форме же к нему идти?

— Во-первых, он император, а не король.

— А в чём разница?

— Император круче. А во-вторых, мы для него всё равно дикие твари из дикого леса, как ни оденься. Ни войти, ни поклониться, ни правильно сесть не сумеем. Так что не заморачивайся. Всем плевать, во что ты одета — ты девочка из другого мира, это всё перевешивает.

— Мне не плевать!

— Тогда оденься так, как сама себе нравишься. Но потеплее, тут не жарко.

— Почему тут такое паршивое мутное зеркало? — бухтит Нагма из своей комнаты, поглощённая чередой примерок. — Тоже мне, дворец…

— Наверное, амальгамирование стекла толком не осилили. Но это у Фреда надо уточнять, я не особо разбираюсь.

* * *

К счастью, никакого пышного приёма император устраивать не стал. Он, его супруга да несколько советников — одна сторона стола. Мы, включая Нагму, — вторая. На неё сразу упал императорский подозрительный взгляд.

— Зачем тут девочка?

— Здрасьте, — растерянно брякнула Нагма, — ваше величество.

— Её роль мы разъясним чуть позже, — напористо ответил Мейсер, — а пока, с вашего разрешения, давайте начнём с общих вопросов. Заранее извиняемся за неизбежные нарушения придворного этикета, примите во внимание, что мы из другого мира.

— Я готов закрыть на это глаза ради блага государства, — сказал Перидор.

— Тогда, — продолжил Мейсер, — начну с главного вопроса. Вы готовы оплатить наши услуги?

— Да, — поморщился император, — отчаянные времена требуют отчаянных мер. Но не ранее, чем я получу доказательства, что ваши обещания не пустой звук. То, что вы из другого мира, ещё не значит, что вы умнее нас.

— Ни в коем случае не умнее. Речь об определённых техниках трансформации государственного устройства с целью повышения его эффективности. Рано или поздно вы пришли бы к ним сами. Но без нас вариант «поздно» может стать «слишком поздно». Вы сами настаиваете на том, что время не терпит, Ваше Величество.

— Да, — мрачно ответил Император. — Ситуация в Меровии ухудшается с каждым годом. Прошлогодний неурожай грозит голодом уже к весне, крестьяне проедают посевное зерно. Учётная численность трудоспособных лиц за пять лет сократилась на четверть из-за Красного Мора, поэтому рекрутский набор сорван. Багратия, видя, что мы слабеем, уже открыто говорит об аннексии Прилесья, утверждая, что это их древние земли. В Калании мутят народ, подбивая на отделение, в прошлом году бунт пришлось подавлять армии, и она показала себя ужасно…

— Это всего лишь стечение неудачных обстоятельств! — заявил пожилой седоусый мужчина в мундире. — Армия верна вам, Ваше Величество, и готова отразить любого врага!

— Прекратите, маршал, — оборвал его Перидор, — наши лучшие части чудом не были разбиты кое-как вооружёнными бандами мятежников. Вас спасли только весенняя распутица, наличие артиллерии и то, что их лидеры переругались, не сумев собрать силы в кулак. Если Багратия решится напасть, нас спасёт разве что Господь Бог.

Маршал надулся и замолчал, неприязненно глядя на нашего генерала Корца. Видимо, профессиональным чутьём угадал коллегу и взревновал. Корц снисходительно и слегка издевательски улыбнулся. Похоже, воинское искусство аборигенов он оценивает невысоко.

— Нам известно о временных трудностях Меровии, Ваше Величество, — сказал Мейсер, — именно поэтому мы здесь. Скоро все перечисленные вами проблемы останутся в прошлом. И, разумеется, выплата первой части нашего вознаграждения будет востребована только после того, как это произойдёт. Мы не шарлатаны и не настаиваем, чтобы нам верили на слово.

— И что вам для этого нужно? — спросил единственный, кроме императорской четы, молодой человек на той стороне стола. — У нас нет ни лишнего золота чтобы его потратить, ни лишних товаров, чтобы это золото получить, ни лишних людей, чтобы усилить армию…

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество, — ответил Мейсер. — Наши методы не потребуют какого-то дополнительного финансирования.

«Высочество» — значит, это брат Перидора. Если я и слышал его имя, то не запомнил. Помню, что он младше всего на несколько лет. Правильное узкое лицо, тёмные волосы, аккуратные усы, строгий (по местным меркам) мундир. На брата совершенно не похож.

— Более того, — продолжил Мейсер, — небольшая оптимизация текущей структуры расходов позволит существенно сэкономить ресурсы казны. Небольшой предварительный анализ, проведённый нашим специалистом, показал… Антонио, будьте любезны.

Пухлый бородач, даже сейчас косящий одним глазом в лежащий на столе планшет, привстал и поклонился.

— Разумеется, мои данные неполны, позже я попрошу точные цифры у вашего экономического ведомства, но их достаточно для построения математических моделей, которые… В общем, не буду вдаваться в детали. Ваши экономические методы чудовищно неэффективны. Вы теряете до семидесяти трёх процентов государственных средств на нецелевые расходы.

— Но позвольте! — вскричал очередной пожилой усач на той стороне стола.

Советники императора примерно моего возраста и старше, а усами разной степени развесистости здесь снабжены вообще все, у кого они допускаются полом и возрастом. Хорошо, что я не побрился, а ведь посещали иной раз такие мысли.

— Простите, не имею чести знакомства? — вопросительно сказал Мейсер.

Антонио возмущение той стороны проигнорировал.

— Граф Роден Селето, министр финансов и советник Его Величества, — представился тот.

— Очень приятно, я Мейсер. Так вот, граф, ваша система распределения средств из казны через систему наместников абсолютно непрозрачна и лишена обратной связи, однако оценочный процент потерь государственного финансирования составляет порядка… Сколько там, Антонио?

— Сорок семь процентов прямого хищения, — буркнул толстяк, не вставая, — ещё двадцать один процент теряется на завышенных ценах контрактов, процентов четыре-пять на транзакциях, остальное просто расходуется не на то, что нужно. Деньги из казны льются рекой, но богатеет не империя, а наместники и их подручные купцы, которым они выдают заказы по тройной цене, получая за это немалую мзду.

— И даже это было бы полбеды, — вступила Джулиана, — если бы наместники тратили украденные у казны деньги в Империи, возвращая их в оборот. Но они вывозят их в ту же Багратию, Лоэцию, Вермельский союз, покупая там виллы и земли, вкладывая золото в их банки, в общем, прямо и косвенно поддерживая их экономики за счёт Меровии.

— Откуда ты можешь это знать, женщина? — гневно возопил граф, нервно косясь на темнеющего лицом Императора.

Что-то мне подсказывает, что этот неравнодушный чиновник тоже имеет виллу на здешних Канарах. И его величеству это известно.

— Меня зовут Джулиана Ерзе. И мы никогда не берёмся за работу, не выяснив ситуацию.

— Так вы за нами шпионили!

— Наблюдали, — Мейсер понял руку в примирительном жесте, — с момента первого контакта с Его Величеством и с его высочайшего дозволения. Наши агенты уже несколько лет внимательно анализируют ситуацию в Империи, собирая все открытые данные: цены на рынках, стоимость займов, объём перевозок, численность и состояние снабжения армии… Вы, кстати, знаете, маршал, что пороха к пушкам у вас много если на неделю активных боевых действий? А что половина ядер не подходят к ним по калибрам, потому что отливались к другим орудиям, который устарели и переплавлены на металл? Что продовольствия на армейских складах почти нет, оно частью разворовано, частью испорчено? Что интенданты продают солдатские сапоги и ремни, чтобы купить рекрутам в котёл перемороженную репу, положив в карман разницу? Вы в курсе, маршал, или видите армию только на парадах?

— Да как вы смеете! — маршал побагровел лицом до свекольности, и я невольно стал вспоминать, что из содержимого полевой аптечки может пригодиться при внезапном инсульте. — Я дворянин и офицер! Стреляться! Сегодня же!

Я не сразу сообразил, что это не призыв к групповому самоубийству, а вызов на дуэль. Как-то не ожидаешь услышать такое не с экрана в историческом кино.

— Прекратите, маршал, — оборвал его Император, — я запрещаю вызывать на дуэль этих людей. Они слишком дорого мне обошлись. Тем более, я подозреваю, что они правы. Прошлогодняя кампания в Калании была полнейшей конфузией, и не в последнюю очередь из-за отвратительного снабжения. Помолчите, дайте им закончить.

— Мы практически закончили, Ваше Величество, — слегка поклонился Мейер. —Меры, которые необходимо срочно принять для исправления ситуации, мы обсудим, я надеюсь, в более… хм… узком составе.

— Ваше Величество, — запротестовал граф, — мы должны присутствовать на всех переговорах! Вы ещё молоды, кроме того, ваша безопасность…

— Я сам позабочусь о своей безопасности, — отрезал Перидор. — Вам же следует вернуться к исполнению своих непосредственных обязанностей.

— А мне? — спросил напряжённым тоном его брат. — Тоже следует убираться?

— Дорогой Джерис, — слегка скривился Император, — пока я буду отсутствовать в столице, кто-то должен присмотреть там за порядком. Кому, кроме тебя, я могу это доверить?

На мой неискушённый взгляд усатый принц не выглядит польщённым этой высокой честью. Наоборот, имеет вид как говна поевши. Соображает, что всё действительно важное будет в ближайшее время происходить здесь. Но с Императором, надо полагать, не спорят, так что надул щёки, пошевелил усами и заткнулся.

На этом предварительное совещание и закончилось. Зачем на него притащили нас с Нагмой, я так и не понял. Разве что для того, чтобы нас Его Величество в лицо запомнил. Но это не точно.

* * *

Мейсер прислал за нами служанку вскоре после обеда, который прошёл без всякой торжественности и присутствия августейших лиц — к нашему с Нагмой большому облегчению. Потому что изобилие разнообразных металлических инструментов, разложенных между тарелками, может поставить в тупик даже автомеханика. Одних вилок — или того, что может за них сойти, — я насчитал семь видов. Все они чрезвычайно изящны, каждая ложка — ювелирное произведение, каждые щипчики — чудо тонкой механики. Но что ими щипать? Волосы в носу? В общем, при Императоре срамиться было бы неловко, а при слугах — как бы и ничего. Посмеялись, похватали, что в руку легло — голодными не остались.

— Как фе фкуфно, Аллах милофердный! — дочь лопает, аж за ушами трещит.

— Натуральные продукты первой свежести, — кивает Фред, — плюс, разумеется повара. Всё-таки дворец, хотя и загородный.

— В этом и прикол быть Императором, — ржёт Слон, — жрать можно слаще всех. Всё остальное так себе бонусы. Я бы не согласился.

— Не зарекайся, — смеётся Мейсер. — Не угадаешь, как жизнь повернётся. Мало ли в Мультиверсуме Империй? Может, и тебе какая подвернётся. Будешь Его Величество Слон Первый.

— А что? — отвечает Слон. — Может, и передумаю тогда. Дока, вон, возьму визирем, Лирку — начальницей стражи, а Джаббу просто так, у ворот посажу. На армии сэкономлю, интервенты от её рожи сами разбегаться будут.

Так и пообедали. А после — к Мейсеру. На «допинструктаж».

— Обратите внимание на вот эту пластину у двери, — сказал он нам с Нагмой.

Все остальные, видимо, уже в курсе.

— Знаете, что это такое?

— Не-а, — беззаботно ответила Нагма.

— Я такое видел однажды, — признался я. — Кросс-чего-то-там. К ней руку надо прикладывать, тогда дверь открывается в другое место.

— Надо же, — удивился Мейсер, — какое совпадение. Это очень редкий артефакт. А уж умеющих его инсталлировать и настраивать — вообще единицы. Теконис установил на эту дверь кросс-бифуркатор, чтобы мы могли оперативно скрыться в случае необходимости. Позвольте вашу руку…

Я приложил ладонь к чёрной пластине, она неприятно скользкая на ощупь и как бы без температуры. Мейсер накрыл мою руку своей, в неё несильно кольнуло, как будто электроразрядом.

— Мадемуазель?

Нагма последовала моему примеру, ойкнув от неожиданности:

— Щиплется!

— Теперь вы тоже авторизованы. Попробуйте.

Я толкнул дверь — за ней открылся здоровенный чулан с каким-то пыльным хламом. Тряпки, швабры, вёдра, пара сломанных стульев… Закрыл, приложил ладонь к пластине, открыл снова — комната.

— Давайте пройдём, только дверь не закрывайте, — сказал Мейсер.

Внутри обнаружился стол, стулья, камин, диванчик, несколько шкафов, двери в другие помещения.

— Это место мы называем «зал ожидания». Это дом, стоящий в одном… Ну, скажем так, особенном мире. Выходить за его пределы не рекомендуется.

— Опасно?

— Скорее, непредсказуемо. Это очень особенный мир, но помимо всего прочего, он имеет неожиданно большую темпоральную проекцию.

— Что это значит? — спросила любопытная Нагма.

— Если вы, мадемуазель, случайно закроете эту дверь, скажете: «Ой, как неловко», — и откроете снова, то обнаружите, что там прошло несколько дней. И может, и недель — смотря насколько вы будете расторопны.

— Положительный временной лаг, — вспомнил я.

— Это несколько двусмысленный термин, не вполне отражающий суть явления, но некоторые говорят и так, — согласился Мейсер. — Позволяет пересидеть здесь практически любой катаклизм, не слишком долго дожидаясь помощи. За этими дверями спальни, кладовые, запасы еды, воды, водяная скважина с насосом, водогрейная система и так далее. Есть камин для уюта, и даже электричество.

— Я могу иногда забегать сюда заряжать телефон? — тут же спросила Нагма.

— Не стоит, — покачал головой Мейсер. — За те несколько часов, пока он зарядится, ваш отец может состариться и умереть. Если, конечно, вы закроете дверь, а он останется там.

— Не надо так! — сказала Нагма, резко побледнев.

— Не обижайтесь, мадемуазель, но я должен донести до вас серьёзность происходящего. Если вам просто захочется уединиться, поищите какое-нибудь другое помещение. Это — аварийное убежище на крайний случай. Использовать только при реальной угрозе жизни.

— Принято, — кратко сказал я.

Мне, признаться, тоже стало не по себе от этих фокусов.

— Если придётся воспользоваться убежищем, — продолжил Мейсер, — вы вряд ли пробудете тут достаточно долго, чтобы вам понадобились припасы. А если всё же понадобятся — без труда найдёте их сами. Так что экскурсию проводить не буду, покажу лишь одно устройство, которым надо будет воспользоваться немедленно, сразу, как только вы вошли и закрыли дверь. Вот оно.

На стене антикварного вида замысловатое устройство с медными трубками и манометром. Мейсер сдвинул заслонку, вытащив из трубы латунный цилиндр с войлочными уплотняющими кольцами.

— Похоже на пневмопочту, — сказал я.

— Это она и есть. Вот, смотрите.

Он раскрутил цилиндр, вытряхнул из него бумагу и карандаш.

— Быстро и кратко пишете, что случилось, засовываете капсулу обратно, поворачиваете рычаг, — он вернул всё как было, убрал цилиндр в трубу, закрыл заслонку, но рычаг трогать не стал. — В крайнем случае, только рычаг, записка не так важна, отправка капсулы сама по себе сигнал бедствия.

— И что потом? — спросила Нагма.

— Как говорит ваш командир: «Ничего не бойся и жди русских», — улыбнулся Мейсер. — Скорее всего, даже ждать не придётся. Как только капсула отправится, дверь откроется и войдут спасатели. Именно момент её отправки считается временной точкой, в которую они должны прибыть. Но если будут какие-нибудь накладки, то вы успеете немного подзарядить телефон.

— Это что, машина времени? — поразилась Нагма.

— Машина времени принципиально невозможна. Однако фрактальная топология Мультиверсума чрезвычайно сложна, это даёт… некоторое пространство для маневра временем, извините за невольный каламбур. В общем, инструктаж по пользованию аварийным выходом вы прошли, пойдёмте обратно. Вас двоих ждёт Теконис.

* * *

С тех пор, как я узнал, что под очками у Текониса нет глаз, я всё время жду от него каких-то признаков слепоты и не нахожу их. Я даже с глазами в таких очках бы на стены натыкался, а он ведёт себя совершенно естественно. Протягивает руку, берёт со стола бокал с вином, отпивает глоток, ставит обратно. Мне не предлагает, но я обойдусь. И всё же, когда он говорит: «Сядьте на эти стулья и посидите немного неподвижно, я хочу на вас посмотреть», — я вздрагиваю.

Тоже мне, смотрельщик пустодырый.

Стулья самые обычные, местные, деревянные, резные, тяжеленные, очень красивые и очень неудобные. Сидим, смотрим на гобелен на стене. Там какие-то ребята на лошадях с мечами скачут рубить других ребят на лошадях с мечами. Местные их наверняка различают по флагам, и знают, какая именно великая битва здесь выткана. Но мне не очень интересно.

Теконис ходит туда-сюда за нашими спинами, но ничего особенного не делает и к нам не прикасается.

— Знаете, как возник Мультиверсум? — спросил он внезапно.

— Нет! — пискнула Нагма.

Зловещий дядька в очках её явно пугает. И это она ещё не знает, что глаз под ними нет.

— Я слышал байку об Ушедших и Основателях, — сказал я, — но краем уха и не знаю, насколько она правдива.

— Как все древние мифы, — сказал Теконис, не прекращая чем-то шуршать за спиной.

Массивная спинка стула выше головы, и даже если повернуться, то ничего не увидишь. Так что я продолжаю разглядывать кавалеристов на гобелене.

— База у них есть, но последующие пересказы внесли много лишнего, — продолжает он. — История Основателей не очень важна как таковая. В них нет ничего особенного. Просто люди, оказавшиеся сначала в нужном месте, а потом — в нужном времени. Нас в ней сейчас интересует всего один важный момент: однажды их пути разошлись. И каждый из них пошёл своей дорогой. И эти дороги стали первыми ветвями Великого Фрактала. С тех пор многие открыли в себе способность делать шаг не вперёд, а в сторону, продолжая это бесконечное ветвление. Это — люди Фрактала, люди Мультиверсума.

— Корректоры? — спросил я.

— Корректоры слишком зациклены на себе, — в голосе Текониса мне послышалось раздражение, — они всего лишь несчастные дети, выращенные такими же несчастными детьми для несчастливой судьбы. Их методы… Не будем об этом сейчас. Мы встретились сегодня здесь, чтобы поговорить не о корректорах, Основателях, Ушедших, Хранителях и прочих. Нам надо поговорить о вас. Знаете, что в вас самое удивительное?

— Что нашими глазами смотрит Аллах? — спросила Нагма.

— Что Нагма — дочь корректора? — спросил я.

— Нет, ни то, ни другое совсем не такая редкость, как многие думают. Способность особым образом сплетать нити фрактала встречается довольно часто. Тех, кто осознают в себе эту способность, гораздо меньше. Дети у корректоров — огромная редкость, но за века их всё равно наплодили немало. Выжили из них единицы, но это не уникальная ситуация.

— А что же уникальная? — меня начало злить то, что он ходит вокруг да около, в том числе и в буквальном смысле, за моей спиной. Как всякий военный, я не люблю неконтролируемого движения вне зоны обзора.

— То, что вы встретились. То, что вы вместе. Это событие столь малых вероятностей, что не могло не привлечь моего внимания. Может быть, это просто редчайшее совпадение. Как столкновение посреди пустыни, где проезжает один автомобиль в несколько лет, двух машин одинаковой марки и цвета.

— Знаете, — раздражённо ответил я, — если в пустыне столкнутся две машины, то они почти наверняка окажутся одной марки и цвета. Какой-нибудь лендровер «песчанка», потому что в эту жопу мира только такие и завезли.

— Может быть, сравнение неудачное, — признал Теконис. — Я не знаток автомобилей. Тем не менее, я хотел посмотреть на вас.

— Посмотрели?

— Да. Можете пересесть на что-нибудь поудобнее, хотя эргономика всей местной мебели не вызывает восторга у моей престарелой задницы.

Нагма, не сдержавшись, фыркнула. Не то чтобы девочку, последние два года живущую в гарнизоне, можно было шокировать словом «задница», но от Текониса оно действительно прозвучало неожиданным диссонансом. Он выглядит слишком пафосным для такой лексики.

— И что же вы увидели? — спросил я, вставая и потягиваясь.

— Много всякого. Моя ценность в проектах такого рода — умение непосредственно видеть структуру фрактала. В тех небольших пределах, которые может вместить человеческий разум, конечно. Это позволяет нашей группе пользоваться ортогональными ветвями не наугад, а с точным расчётом, манипулируя темпоральными проекциями одних срезов на другие.

— А в чём наша ценность для проектов такого рода? — спросил я прямо.

— Деятельность нашей группы очень сильно и быстро меняет судьбы аборигенов подвергшегося воздействию мира. Это приводит к спонтанным выбросам… Впрочем, не буду утомлять вас подробностями процесса. Скажем так, динамика фрактала антропогенна, это доказанный факт. И наше воздействие на аборигенное общество, — это, фактически, воздействие на срез. Оно вызывает в нём своего рода колебания с плавающими частотами. Чаще всего, они имеют самозатухающий характер, но иногда возникают резонансы и самовозбуждающиеся процессы с положительной обратной связью. И всё идёт в разнос. Вплоть до коллапса среза.

— И причём тут мы?

— Ваша способность позволяет определённым образом фиксировать состояние мира. Что вы там делаете? Рисуете? Вот и рисуйте.

— Но что? — спросили мы хором.

— Для начала я попросил Мейсера представить вашу девочку императорской семье. Как портретистку. Дальше жизнь подскажет.

— Ладно, Нагма будет рисовать августейшие физии, допустим. А мне что делать? — спросил я.

— Уверен, критический локус сам вас найдёт. Это чистая математика.

— Докище, эй, Докище! — послышалось из коридора. — Ты здесь? Бегом сюда, ихние величества требуют тебя немедля! Копытом бьют, аж искры летят!

— Вот видите, — тихо засмеялся Теконис. — Математика никогда не подводит.

Глава 7. Красный Мор

— Мне сказали, что вы самый лучший детский врач, — без предисловий заявил Император.

В иных обстоятельствах я бы возразил насчёт «самого лучшего», но с учётом реалий это, скорее всего, правда. Вполне вероятно, что в этом мире я единственный квалифицированный педиатр. Выбирать не приходится. Моего ответа Его Величество дожидаться не стал.

— Это не входит в договор, и я не могу вам приказать, ведь вы не мой подданный. Поэтому я прошу. Прошу осмотреть Катрин, мою дочь.

— Что с ней? — спросил я.

Император явно сильно встревожен, за его спиной нервно мнёт платок августейшая супруга — вряд ли речь идёт о диатезе.

— Мой лекарь говорит, что это Красный Мор. Он ничего не может сделать, надежда только на вас.

— Мы не можем её потерять! — воскликнула императрица Криатна со слезами в голосе.

— Разумеется, я её осмотрю. Когда ребёнок заболел?

— Идите за мной! — Перидор направился к двери.

— Она уже пару дней вялая, много спит, немного кашляла, — рассказала мать, — сопли, глазки затекали. Зимой дети часто простужаются. А сейчас у неё ужасный жар! И… Пятна, эти жуткие пятна! Неужели действительно Красный Мор, доктор?

Знать бы ещё, что это за «Красный Мор» такой… Впрочем, лёгкую болезнь словом «мор» вряд ли назовут.

В детской почти темно. Возле кровати на низком столике разложены инструменты, стоят склянки и сидит строгий седой мужчина в очках. Рукава закатаны, он держит за руку девочку лет пяти, утонувшую в ворохе подушек.

— Увы, Ваше Величество, — сообщает он профессиональным сухим тоном, — самые худшие подозрения подтверждаются. Нам остаётся только уповать на бога. Я сделаю кровопускание и дам маковый отвар, чтобы девочка меньше страдала, но вы сами знаете — Красный Мор забирает половину детей.

— Это наш доктор, мессир Домет, — сказала Криатна, — а это доктор наших гостей, его зовут…

— Михаил, — сказал я. — Или Док.

— Мессир Михаил Док, — повторила она.

— Вы больше не доверяете моей квалификации, Ваше Величество? — мрачно спросил местный лекарь. — Не сомневайтесь, Красный Мор я ни с чем не спутаю.

Лично я бы медика, собирающегося накачать опиодами пятилетнего ребёнка, чтобы пустить ему кровь, не подпустил бы и к корове, но, надо полагать, это лучший специалист из возможных. В конце концов, это домашний врач императорской семьи, вряд ли его по объявлению нашли.

— Давайте я для начала осмотрю девочку, — сказал я примирительно. — Воздержитесь пока от манипуляций любого рода, чтобы не повлиять на клиническую картину. Ничуть не умаляя вашей квалификации, скажу только, что наши методы могут оказаться более эффективными.

Мессир Домет отошёл от кровати без возражений, но с лицом весьма оскорблённым. Да и чёрт с ним.

— Можно сделать тут какой-то свет? — спросил я.

Как они вообще в такой темноте что-то видят?

— Свет вреден больному Красным Мором! Это знает каждый, кто не шарлатан! — заявил лекарь с намёком.

Но я пренебрёг. Есть болезни, вызывающие светобоязнь, но даже при них свет лишь вызывает дискомфорт, но не наносит вреда.

— Пошлите кого-нибудь в мою комнату за медицинским набором, — попросил я. — Дочь знает, где он лежит. И скажите ей, что я ей запретил нести его самой. Даже если она будет настаивать. А она будет.

Болезнь, именуемая «какой-то там мор», почти наверняка заразна. Не будем увеличивать число потенциально инфицированных.

В ожидании, пока слуги принесут требуемое, открыл плотные занавеси на окнах. Комнату залил холодный зимний свет. Девочка застонала, закрываясь рукой.

— Вот видите, Ваше Величество! — торжествующе сказал лекарь.

— Вы уверены, что свет ей не повредит? — тревожно спросила мать.

— Абсолютно.

Я взял ребёнка за руку и даже без термометра понял, что температура очень высокая, около сорока.

— Потерпи, малышка, — сказал я ей, убирая руку от лица.

Девочка болезненно сморщилась, зажмурилась и тихо застонала. Да, с глазками непорядок — коньюктивы заметно гиперемированы, отёчные, есть гнойный экссудат. Повышенная светочувствительность не удивляет. Впрочем, глаза лишь подтверждают всё остальное — многочисленные папулы, окружённые яркими красными пятнами, на лице, отёчность носа и век, сухие губы… Уже по наличию выраженных макуло-папулёзных экзантем можно смело ставить диагноз. Впрочем, окончательно убедиться несложно.

Слуга принёс мой медицинский кейс, и я, отодвинув подальше жутковатые скальпели и подозрительные баночки мессира Домета, водрузил его на столик. Под неодобрительным взглядом коллеги тщательно помыл руки в поданном по моей просьбе тазике, затем протёр их спиртовыми салфетками. Достал фонарик и плоский шпатель.

— Открой ротик, Катрин, пожалуйста. Скажи: «А-а-а».

— А-а-а! — послушно сказала девочка.

Я отодвинул шпателем губу и посветил в ротовую полость фонариком. Вот и они. Пятна Бельского-Филатова-Коплика, синдром патогномоничной экзантемы.

— У ребёнка корь, — сказал я уверенно. — Судя по началу острой фазы, день четвёртый примерно.

— Это Красный Мор! — закричал сердито лекарь. — Только полный шарлатан может его не распознать!

— Скорее всего, мы называем разными словами одно и то же заболевание, — пожал плечами я.

— Вы можете это вылечить? — спросила императрица.

— Специфического лечения кори, к сожалению, нет и у нас. Только симптоматическое.

— Она умрёт?

— Умрёт? Нет, с чего бы? — удивился я. — Это тяжёлая болезнь, но не смертельная. В основном.

— От Красного Мора умирает больше половины детей в Меровии! — заявил Домет. — А вы говорите, что она не опасна! Это шарлатан, Ваше Величество!

Я почти не сталкивался с корью в своей практике, однако помню, что смертность от неё не превышает пары процентов. Впрочем…

— Вы вакцинируете детей от кори? — спросил я коллегу.

— Мы что? От чего?

— Как бы объяснить… Принцип профилактического внесения ослабленного возбудителя в организм, чтобы сделать его невосприимчивым к болезни, вам известен?

— Вы несёте какую-то чушь! Я не понимаю вас!

— Что, по-вашему, вызывает эту болезнь?

— Гнев господень, — буркнул лекарь. — Бог наказывает нас за грехи наши, поражая самое дорогое, детей. Поэтому от Красного Мора нет лекарства.

Кажется, у нас до вариоляции — предшественницы вакцинации — додумались веке в восемнадцатом. Но она помогала от оспы, от кори нужна именно вакцина, с ослабленным вирусом. У нас используется MMR, комбинированная против кори, эпидемического паротита и краснухи, и её не сделаешь на основе коровьей плазмы, простым выпариванием, как противооспенную. Припоминаю, что до массовой вакцинации корь действительно была серьёзным фактором детской смертности. Она чертовски заразна, а учитывая длительный бессимптомный инкубационный период, карантинные меры не слишком эффективны. Но не пятьдесят же процентов!

— От чего умирают при Красном Море? — спросил я лекаря.

— От Красного Мора, тупица!

— От чего именно? Что вызывает смерть? — терпеливо повторяю вопрос я.

— Я не понимаю, что ему от меня надо, Ваше Величество! — жалуется тот императору.

— Опишите клиничес… А, чёрт. Каково течение болезни? — не сдаюсь я.

— Ответьте ему, мессир Домет, — велит Перидор.

Лекарь закатывает глаза, заламывает руки, корчит рожи — всячески изображает, как он угнетён необходимостью просвещать какого-то заезжего шарлатана. Но с императорами не спорят.

— Сначала кашель и насморк, — сообщает он кратко. — В этот момент Красный Мор ещё неотличим от простуды, но ребёнок уже обречён. Затем, через несколько дней, поднимается температура и высыпают пятна. Сначала на лице, потом по всему телу. Несколько дней его мучает лихорадка, ломота, боли в глазах, потом они начинают спадать, пятна бледнеют и шелушатся, и кажется, что больной пошёл на поправку. Иногда так и есть, и ребёнок через несколько дней приходит в себя. Но чаще температура поднимается снова, и даже ледяные ванны не помогают. Приходит ужасная, невыносимая головная боль, начинается тошнота и бред, отказывают руки и ноги, желудок не принимает пищу, человека начинают мучить демоны, он видит невидимое и слышит неслышимое. Часто к этому присоединяется ужасный мучительный кашель, забивающий дыхание…

«Ага, — подумал я, — если температуру ледяными ваннами сбивать, ещё и не такое присоединится».

— А затем ребёнок умирает, — резюмировал лекарь. — В ужасных мучениях. Задыхаясь, бредя, удушаемый невыносимой болью. Медицина бессильна, лишь маковый отвар немного облегчает страдания.

Императрица прижала к лицу платок и выбежала из комнаты.

— А взрослые? — спросил я. — Они не болеют Красным Мором?

— Гораздо реже, — сказал Домет. — И почти всегда выздоравливают. Но мужчины могут утратить постельную прыть.

— Вы знакомы с такой болезнью, Михаил? — спросил Перидор.

— Да, — кивнул я. — Хотя у нас она отличается менее тяжёлым течением.

Мессир Домет, без сомнения, описывает коревой энцефалит — осложнение известное. У нас оно встречается нечасто, но, если не повезло, то летальность заметная даже в современной медицине. А если в паре идёт ещё одно частое осложнение — пневмония, то получается действительно суперкомбо. Их Красный Мор — несомненно корь, все симптомы совпадают. Но здесь она, похоже, протекает тяжелее и с заметно большей вероятностью осложнений. Почему? Бог весть. Или вирус сильнее, или организмы слабее. Например, при гиповитаминозе витамина А вероятность заболеть выше и течение болезни тяжелее. Может, им тут морковки не хватает. Но скорее всего, просто местный штамм вируса отличается от нашего. Более агрессивно атакует гематоэнцефалический барьер, например. А холодные дома и чрезмерно решительная медицина, с её кровопусканиями и ледяными ваннами, стимулируют у ослабленного организма пневмонию, лечить которую тут нечем.

— Вы можете вылечить мою дочь? — спрашивает Император.

— С высокой вероятностью — да, — отвечаю я.

— Ваше Величество! — возопил лекарь. — Вы позволите этому шарлатану…

— Вы можете её вылечить, мессир Домет? — жёстко прервал его Перидор.

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда чем я рискую?

На это коллега не нашёлся, что ответить.

— Если вы спасёте Катрин, я щедро вознагражу вас, Михаил, — сказал император.

— Это мой долг как врача, Ваше Величество, — ответил я скромно. — Красный Мор сложно вылечить, но можно предотвратить. У нас он практически побеждён.

— Вы знаете, как это сделать?

— В самых общих чертах, — признался я.

Технология производства вакцины неизвестна мне в деталях, а просто зная принцип, экспериментировать можно годами.

— Но наша команда, несомненно, располагает необходимой информацией и предоставит её вам.

— Очень надеюсь, — сказал Перидор, — очень надеюсь.

«И пусть только попробуют зажать ради своих поэтапных планов, — подумал я, — пятьдесят процентов детской смертности от кори! Это же офигеть можно!»

* * *

— Нам не надо маски надеть или что-то такое? — с опаской спросил Слон, отстраняясь от меня.

— Мы с тобой как бывшие советские пионеры привиты от кори, — успокоил его я. — Нагму я тоже привил от всего. За остальных не поручусь, но взрослые, даже непривитые, болеют реже.

— Не переживайте за нас, — сказал Теконис. — В крайнем случае мы ненадолго покинем срез и сразу вернёмся. Как известно всем людям Дороги, инфекции между мирами не переносятся, иначе Мультиверсум давно бы вымер.

— Не всем, значит, известно, — прокомментировал Слон. — То-то меня никакая зараза не берет! Буду знать теперь. Так ты вылечишь принцессочку, Докище?

— Не дам умереть, так будет точнее. От кори нет лекарства. Прививка не даёт заразиться, но если уже — то только ждать, пока само пройдёт, и не давать развиться осложнениям. Умирают не от кори, а от них. Кстати, если уже заболевшего человека из среза вывести, он выздоровеет, получается?

— Вирус в его организме исчезнет, — уточнил Теконис, — но симптомы, разумеется, пройдут не сразу. И если развились вторичные осложнения, они останутся.

— Так, может, нам…

— Император не позволит забрать девочку, — покачал головой Мейсер. — Он нам не настолько доверяет. Так что лечите её тут, Михаил. У вас же есть свои, особые методы?

— Да, и у Нагмы тоже. Попробуем взять референс.

— Вашу дочь к этому лучше не привлекать, — сказал Теконис. — Постарайтесь справиться сами.

— Почему? Она гораздо талантливее меня.

— Именно поэтому. Поверьте, я знаю, что говорю.

* * *

— И что, я никак не могу тебе помочь? — расстроилась Нагма. — Мне жалко девочку.

— Можешь, конечно, — ответил я. — Только рисовать её не надо. Надеюсь, что и мне не придётся, потому что неизвестно, во что это для меня выльется.

— Прости меня, пап, — в очередной раз сказала дочь.

— Не извиняйся, — в очередной раз ответил ей я, — ты не виновата.

* * *

— Боюсь, придётся вас огорчить, — сказал Теконис после того, как меня обследовал. — Вы как-то ухитрились полностью выжечь свой таймлимит. Удивительная картина, всего второй раз такое наблюдаю.

— Что это значит? — спросил я.

— Вводить вам ихор или аналогичные субстанции бесполезно. Сколько вам лет?

— Вопрос сложный, — признался я, — из-за нескольких инцидентов я уже не могу сказать точно. Между пятьюдесятью и шестьюдесятью, ближе, увы, к последним.

— Судя по результату, это были весьма любопытные инциденты, как-нибудь о них с интересом послушаю, — сказал Теконис. — А сейчас примите, пожалуйста, во внимание, что вам остался лишь ваш естественный срок, каков бы он ни был. То есть двадцать-тридцать лет, если быть оптимистом и не учитывать ваш род занятий. Поэтому применяйте свой талант с осторожностью, категорически избегая форсированных методов.

— Можете как-то понятнее объяснить, что со мной случилось?

— Возможно, вам как врачу будет понятна такая аналогия: тот орган в вашем организме, который отвечает за выработку времени, надорвался.

— А есть такой орган?

— Нет, конечно! — раздражённо ответил Теконис. — Я же сказал, аналогия! Собственно, сам человек и есть этот орган. Та часть Мироздания, что вырабатывает и потребляет время, как шелкопряд свою нить. Из этих нитей плетётся ткань бытия, если выражаться пафосно, или создаётся ветвление фрактала, если быть точными. Ваша функция в этом отношении исчерпана, можно сказать, что Мультиверсуму вы больше не нужны.

— Звучит обидно.

— Это можно сказать про любого старика. Просто раньше вы были исключением, теперь — нет.

— И в чём причина?

— Откуда мне знать? Вам лучше известна ваша биография. Может быть, вы делали сверхусилия в рамках своего таланта. Может быть, оказались не в том месте не в то время. Может быть, подверглись внешнему воздействию так же, как вы воздействуете своим… Как вы сказали?

— «Референсом»?

— Да, именно, спасибо. Все мы как субъекты, так и объекты процесса взаимодействия с материей времени. Это, по большому счёту, и есть определение жизни. Ваша подходит к концу, примите это. В чём-то это даже хороший исход.

— Не улавливаю позитива, — мрачно сказал я.

— Абсолютное большинство людей, умирая, рассеивают остаток временного потенциала, который не смогли использовать. Возвращают, так сказать, в круговорот. Так же, как возвращают в почву физические субстанции тела. Вам возвращать нечего, вы израсходовали всё. С пользой или нет, вам судить.

— Вы сказали, что второй раз такое видите, — ухватился за соломинку я, — а кто был в первый?

— Тронг, — вздохнул Теконис.

— Погодите… Вы говорили о нём с генералом! Якобы мы с Нагмой должны его заменить… Что с ним случилось?

— Вы меня невнимательно слушали? Разумеется, он умер! Что ещё могло случиться с человеком, который пережёг свой потенциал?

— И как он это сделал?

— В процессе исполнения служебных обязанностей, — отрезал Теконис. — Поэтому будьте осторожнее, не пытайтесь объять необъятное или поднять неподъёмное. Займитесь лучше дочерью, её потенциал несравнимо выше.

* * *

— Прости меня, папа, — в первый раз сказала тогда Нагма.

— За что, колбаса? — спросил я задумчиво.

Не то чтобы я рассчитывал помолодеть снова, но сама потенциальная возможность меня как-то слегка грела. Ну, мало ли, мироздание посылало мне ихор дважды, вдруг оно, как христианский бог, троицу любит? Я уже был однажды старым, мне не понравилось.

— Это я виновата.

— В чём?

— Ну, что Теконис сказал. Что ты постареешь и умрёшь.

— Это нормальный ход вещей, милая. Все стареют и умирают.

— Не нормальный! Не все! — у Нагмы слёзы в два ручья, что вообще-то с ней бывает крайне редко. Почти никогда. — Это я с тобой сделала! Я не знала!

— Что ты со мной сделала?

— А ты меня простишь?

— За что угодно, колбаса.

— Когда ты стал моим братом. Это сделала я. Умолодила тебя.

— Ну, мы рассматривали и такой вариант, да, — припомнил я. — Так что это не новость.

— Не, я тогда делала вид, что случайно. А я не случайно. Я так хотела.

— Да? — удивился я. — А зачем? Я был таким плохим отцом?

— Ты был хорошим отцом. Но я страшно боялась остаться одной. Мама меня бросила, а ты чуть не умер. Решила, что ты должен стать совсем моим.

— Не улавливаю логики.

— Ну, блин, я же маленькая была, пап! Сказала себе: «Он будет как я, мы вместе вырастем и поженимся, тогда он будет совсем мой, и никакая женщина его у меня не заберёт, даже мама». Ну и вот…

— Вот балда, — засмеялся я. — Тебя и так никто не заберёт. Я кому хочешь заберучки откручу!

— Это другое, пап. Теперь понимаю, что дурочка была. Ты всё равно тогда сразу в Лирку влюбился. А потом всё время, что я для тебя взяла, пришлось вернуть. Потому что Ушедшие и всё такое. И теперь ты умрёшь. Из-за меня!

— Прекрати, — обнял я рыдающую дочку, — вовсе не из-за тебя. И я пока что не помираю. Успею тебе ещё осточертеть. Ты знаешь, что каждый подросток обязан хоть раз сказать родителю: «Я тебя ненавижу, лучше бы ты умер!»

— Никогда тебе такого не скажу! — вцепилась в меня Нагма. — Это идиоты какие-то! У меня никого кроме тебя нет!

— Все так думают, а потом раз — и ляпнут. Но имей в виду, я готов и не обижусь. Я знаю, что это просто процесс отделения.

— Вот ещё глупости! — дочь прижалась ко мне изо всех сил. — Не хочу я от тебя отделяться! Я хочу в тебя влезть и там остаться! Пусти меня туда!

— Боюсь, колбаса, там не прибрано. Может быть, в другой раз.

* * *

Нагма девочка небрезгливая, сообразительная и ответственная — детство в кыштаке сказывается. Из неё получилась вполне приличная медсестра. Помогает мне ухаживать за Катрин. Слугам я приближаться к ней запретил, после того как одна из служанок едва не напоила её какой-то дрянью. Быстрое расследование показало, что ей велел мессер Домет, свято уверенный, что я втёршийся в доверие к императору шарлатан, который лишит юную принцессу последнего шанса выжить. Ведь я её ни в ванну со льдом не кладу, ни кровь не отворяю!

Специфического этиотропного лечения, направленного против вируса кори, не существует. Даю витаминный комплекс с витаминами А и С, парацетамол, чтобы сбить температуру, муколитики от кашля, промываю гноящиеся глазки, протираю кожу влажными салфетками, слежу, чтобы помещение проветривалось, но не выстуживалось. Ребёнок всё терпит стоически — не плачет, не ноет, не жалуется, хотя видно, что страдает. Нагма читает ей сказки и даже показывает мультики — наши в подвале поставили генератор, в основном, для запитывания компьютеров Антонио и подзарядки тактических раций, но и зарядить иногда гаджет не отказывают.

Императрица заходила пару раз, держалась в отдалении, была сдержана. Мне кажется, боится заразы — до понимания, что корь передаётся от человека к человеку, здешняя медицина уже доросла, хотя до открытия вирусов ей пока очень далеко. Не за себя боится — за старшего сына, который наследник. Девчонок-то ещё нарожать можно. А может, заранее настраивает себя на то, что дочери у неё больше нет, и не хочет смотреть, как та умирает.

Но Катрин вовсе не умирает — течение болезни среднетяжёлое, опасности для жизни я не вижу. Температура снижается, высыпания дошли до ножек, но на лице уже начался этап пигментации и шелушения. Я решил, что если не будет осложнений, то не стану беспокоить мироздание референсами. Похоже, я его успел ими изрядно достать. Поболеет ребёнок и выздоровеет, получит иммунитет, вырастет настоящей принцессой, будет жить долго, и, надеюсь, счастливо. Вон, уже улыбается, когда Нагма, бесцеремонно завалившаяся на принцессинскую кровать рядом, читает ей стихи, которых нахваталась от меня в детстве:

Я люблю свою лошадку,

Причешу ей шёрстку гладко,

Гребешком приглажу хвостик

И верхом поеду в гости!

— У тебя есть лошадка? — спрашивает она Катрин. — Ты же принцесса, у принцесс должны быть.

— Нет, — мотает головой по подушке девочка, — но мне подарят пони на десять лет. Если я не умру, конечно.

— Не умрёшь, — заверяет её Нагма. — Мой папа — крутейший доктор. Он миллион детей вылечил. Или два миллиона.

— А что такое «миллон»?

— Это больше, чем у вас людей в самом большом городе! Правда же, пап?

— Да, — подтверждаю я, — вряд ли в этом мире тут найдётся хоть один город-миллионник. До урбанизации надо дорасти.

— А вы правда из другого мира? — интересуется Катрин.

— Правда-правда. Ты же сама планшет видела! У вас такое будет лет через тыщу, наверное!

— А у тебя там есть пони?

— Не, нету, — делает вид, что расстраивается Нагма. — Пап, а почему у меня нет пони, кстати?

— А зачем тебе?

— Не знаю. Чтобы был.

— Опоздала, — улыбаюсь я, — вон ноги какие отросли. На пони будут по земле волочиться. Попроси лучше на здешней конюшне лошадь покататься. Думаю, тебе не откажут.

— Не, лошадь я не хочу! Она не няшная. Она большая и жрёт много. И потеет. И воняет.

— И какает всё время, — добавила маленькая принцесса.

Принцессы, кстати, тоже какают, если кто сомневался. Особенно, на фоне общей вирусной интоксикации, которая выражается в том числе и некоторым расстройством работы ЖКТ. Но я привычный, да и Нагма помогает. Справляемся на пару. Увы, не все дети этого мира — принцессы, у которых есть личные врачи и однажды будет пони. Остальные будут умирать, пока не появится вакцина.

* * *

— Не всё сразу! — возражает мне Фред. — Я прекрасно понимаю тебя как врача и вообще неравнодушного человека. Более того, большая детская смертность — один из серьёзнейших депрессивных факторов здешней экономики, не дающий населению расти, а значит, создавать трудовые ресурсы для запланированного промышленного рывка. Но прямо сейчас вакцина не в приоритете.

— То есть вы ничего не будете делать? — злюсь я.

— Почему не будем? Будем. Но не сразу. Сейчас это будут просто выброшенные ресурсы, которые и так категорически дефицитны.

— Не пойму. Какие именно ресурсы?

— Хорошо, — вздыхает Фред, — давай объясню. Джулиана сделала бы это лучше, но она тебя просто пошлёт, так что я уж как смогу, извини.

— Весь внимание.

— Допустим, мы всё бросаем и упираемся в вакцину.

— Допустим.

— Не перебивай! Итак, мы даём местным технологию получения живой вакцины кори. Технически она не очень сложна, её можно воспроизвести даже на здешнем уровне технологий. Чистота и эффективность будет ниже, чем у нашей, но даже такая вакцина лучше, чем её отсутствие.

— Так в чём же дело?

— Ох… с чего же начать… — Фред смотрит на меня как на умственно отсталого, но я упорен. — Прежде всего, как ты наверняка уже убедился, местная медицина не имеет никакого понятия о микроорганизмах. Они эмпирически понимают, что болезнь передаётся воздушно-капельным путём, но считают, что дело в неких «миазмах» — что-то вроде особой болезненной атмосферы, окружающей больных. Соответственно, идея иммунного ответа им тоже не близка. Более того, здешняя научно-медицинская мысль однажды пыталась повторить тот путь, которым пришли к идее вакцинации у нас. Туземные медикусы, какими бы дикими ни были их представления о причинах болезни, тоже заметили, что однажды переболевший корью не заражается ей повторно. И пытались делать нечто вроде примитивных попыток профилактического заражения детей соскобами с пустул, высушивая их и вдувая в нос, чтобы ослабить таким образом болезнь. Скажешь, что пошло не так?

— Они просто заражали детей корью, и течение было такое же, как при обычном заражении. Это не вакцинация, а нечто вроде примитивной вариоляции. В случае кори она не работает.

— Именно! В отличие от оспы, которая стала драйвером вакцинации в нашем мире, у кори нет посредника в виде коров. Нет «коровьей кори» которую можно привить для иммунитета от человеческой. Врачи, которые экспериментировали таким образом, были признаны намеренными распространителями Красного Мора и жестоко публично казнены. Так что идея прививок здесь, мягко говоря, непопулярна.

— Но император же может просто приказать!

— Может, — согласился Фред, — поэтому идём дальше. Допустим, мы завезли технологию и научили местных её механически воспроизводить, не понимая, что они делают. Результат при отсутствии выходного контроля будет так себе, но что-то да наварят. Император велит брать вакцину, везти в города и деревни, прививать там здоровых детей. Допустим, мы его в этом каким-то образом убедили, что само по себе та ещё задача. Что дальше?

— Что?

— Первое, всё императорское окружение, которое и так от нас категорически не восторге, немедля решит, что мы его околдовали, заставили, подменили или что-то в этом духе. Потому что Император не может велеть заражать детей Красным Мором, значит, с ним что-то не так. Но мы-то хитрые, вычисляем дворцовый переворот заранее, топим его в крови мятежников, не даём отравить Перидора за обедом или сунуть ему бешеную крысу в горшок. Следующий шаг, кто будет проводить вакцинацию? Медики откажутся, потому что точно знают, что это просто убийство, помнят судьбу тех, кто пробовал и отчётливо понимают, что родители потенциальных пациентов немедля взденут их на вилы при одном намёке. У вакцинации тут плохая пресса, помнишь? Ладно, мы к этому готовы. Мы отправляем это делать армию. Какая она тут ни убогая, а на вилы её уже никак. Что происходит? Часть офицеров отказывается выполнять преступный приказ, рекруты разбегаются спасать свих детей, немедля, как грибы после дождя, из каждой щели лезут агитаторы какого-нибудь заброшенного из соседних недружественных государств самозванца, который заявляет, что императора на троне подменили, а он-то и есть настоящий, который чудом спасся. Часть войск поддерживает его, часть — Перидора, начинает гражданская война и крестьянские бунты. Этому весьма способствует то, что паршивого качества вакцина у части пациентов приводит к смерти. Это куда меньший процент, чем смертность от кори, но каждый такой случай раздуют до небес, будьте уверены. Под шумок соседи, радостно потирая ручонки, приступают к давно чаемой оккупации с аннексиями. И вот через пару лет Меровии на карте больше нет. А ведь мы всего-то хотели уменьшить детскую смертность и вроде бы даже имели техническую возможность. Но даже это ещё не всё. Представим себе чудо господне — нам удалось это провернуть, не разрушив шаткую здешнюю государственность. Мы вакцинировали всех детей, и почти никто не умер, так процентов пять-шесть, ерунда. Что будет дальше?

— Что? — спросил я мрачно и не ошибся в предчувствиях.

— Репродуктивные политики населения здесь выстроены под семидесятипроцентную детскую смертность. Попросту говоря, женщины рожают каждый год, начиная с тринадцати лет и до окончания репродуктивного возраста. Крестьянская семья заводит два десятка детей, выживает трое-четверо, популяция более-менее в равновесии. И тут, бац — выжили восемнадцать. Триумф? Нет — катастрофа. Их нечем кормить все те годы, пока они достигнут трудоспособного возраста. Под демографический рывок нет ресурсов — земель под расширение посевов, посевного материала, тягловой силы, леса для строительства новых домов, ремесленных товаров, одежды… Ничего нет! Экономика рушится, приходит массовый голод, который убивает больше детей, чем мы спасли, начинаются голодные бунты, соседи, радостно потирая руки… Я убедил вас, Михаил? Или вы всё ещё считаете нас злодеями?

— Убедили, Фред, — неохотно признал я. — Вам действительно виднее.

Глава 8. Дилемма паровоза

Фредерик Консум, или просто Фред, — единственный из команды Мейсера, с кем я хоть как-то сошёлся. Сам Мейсер подчёркнуто дистанцируется, зловещий слепец Теконис вызывает у меня мурашки по всему телу, Антонио не вылезает из своих гаджетов и производит впечатление частичного аутиста, генерал Корц не то на самом деле кирзовый до глубины мошонки, не то специально держит такой имидж. Есть ещё Джулиана Ерзе — дама симпатичная, но странноватая. Она посылает противоречивые сигналы — вроде бы даёт понять, что я ей в каком-то качестве интересен, но при этом хамит и ведёт себя откровенно стервозно. Возможно, дело в том, что она слишком загружена работой, постоянно бегая с бумажками и свирепо допрашивая советников Императора, которые идут к ней в кабинет с таким же оптимизмом, с каким шествовали бы на дыбу. Но преимущество абсолютизма в том, что распоряжения Перидора им приходится исполнять.

А вот Фред производит впечатление этакого хорошо пожившего, многое повидавшего и потому расслабленного плейбоя. Он валяется в своей комнате, бренчит на гитаре, травит байки, читает книги и отнюдь не пренебрегает дегустацией местных вин, в чём я ему составляю компанию вечерами, когда Катрин, утомлённая болезнью, забывается тяжёлым сном. Нагма остаётся с ней, валяясь рядом на кровати с планшетом, скетчбуком или книгой, а я иду к Фреду, пропустить стаканчик-другой содержимого богатейших императорских погребов.

Частенько к нам присоединяется Лирания, которая тоже предпочитает общество Фреда компании сослуживцев, которые то и дело пытаются за ней ухаживать. Зная её склонность к странным токсичным отношениям, я было напрягся, но оказалась, что они сошлись исключительно на музыкальной почве. Лирка тоже привезла с собой гитару, и они с Фредериком отлично играют дуэтом.

— У меня полно свободного времени, — смеется Фред, — но это сейчас. На первом этапе рулит Джулз, я подключусь на следующем. «Сначала этнос, потом технос», как говорят у нас в команде. Вот ты, Майк — он обращается ко мне либо по позывному: «What’s up, Doc?», либо вот так англизируя мое имя, — ты русский, так?

— Есть такое, — не спорю я.

— Значит, ты любишь читать фантастику, — делает он неожиданный вывод.

— С чего ты взял?

— Сколько встречал русских, все, во-первых, много читали, а во-вторых, любили фантастику.

— Я двадцать лет болтаюсь по разным мирам, зачем мне ещё какая-то фантастика? — смеюсь я.

— Но ты же знаешь, кто такие попаданцы? Time slip? Как минимум Марка Твена, ну? «A Connecticut Yankee in King Arthur’s Court»?

— «Янки при дворе короля Артура»? Читал в детстве. Детали помню смутно, но понимаю, о чём ты. Там у него, вроде бы, велокавалерия была?

— Да, там много дурацких идей, но это же юмор, простим ему. Марк уловил главное — попаданчество не работает. Но он был оптимист и не представлял себе, насколько оно не работает, а главное — почему. Я по какой причине вспомнил старину Марка? Мы тут сейчас вроде того янки, да?

— Ну, что-то общее есть, да, — согласился я.

— Так вот, в чём ошибка Марка. Прямые технологические интервенции принципиально невозможны. Почему у Перидора, к примеру, нет железных дорог с паровозами?

— Потому что они не изобрели паровоз?

— А почему они не изобрели паровоз? Почему в нашем мире паровые машины появились только в конце девятнадцатого века, хотя опыты с паром описывал ещё Герон Александрийский?

— Не знаю. Почему?

— Потому что паровоз тут нафиг никому не нужен. Единичный примитивный паровоз можно склепать на коленке даже на здешнем уровне — они умеют катать железо, тянуть-паять трубы, есть примитивный токарный станок для поршней и сверлильный для цилиндров — пушки-то и ружья они делают. Но зачем им паровоз? Железнодорожное движение требует производства рельс, то есть выплавки стали в больших масштабах, прокатных станов, но не это главная проблема. Можно подсказать, где лежит железная руда. Антонио уже вычислил несколько перспективных мест аэромагнитосъёмкой, местные повезли туда наших геологов. Можно дать технологию плавки и проката, но это всё не сработает, Майк.

— Почему?

— Потому что им нечего по этой дороге возить. Нечего и некуда. У них нет столько товаров. А товаров у них нет не потому, что они не могут их произвести (хотя и не могут, конечно), а потому, что их некому покупать. Это большая аграрная страна, где крестьянство обеспечивает себя самостоятельно или с помощью местных ремесленников, потребности аристократии не создают масштабного спроса, большая часть производимого потребляется на местах, а значит, нет запроса на межрегиональную товарную логистику. Местную же гораздо выгоднее организовать гужевым транспортом.

— Ну да, — признал я, — звучит логично.

— Но и это ещё не всё, Док, — Фреду явно доставляет удовольствие меня просвещать, — масштабные инфраструктурные проекты с длительным сроком окупаемости, такие, как железная дорога, требуют значительных инвестиций. Их может сделать только коллаборация промышленного и банковского капиталов. Промышленного тут по очевидным причинам нет, а банковский слаб и представляет собой примитивную залогово-ростовщическую систему без инвестиционных механизмов. Так что железную дорогу тут ещё и некому строить. Поэтому, Майк, попаданец с чертежом паровоза не станет тут местным Дж. Пирпонтом Морганом. «Сначала этнос, потом технос». Сначала Джулиана, потом я!

— И что делает Джулиана?

— Она сейчас создаёт предпосылки для формирования внутреннего спроса. Это самый тяжёлый этап, потому что инерция покоя у аграрно-монархических этносов чудовищная. Поэтому не обижайся на нашу Джулз. Ты ей нравишься, но работа на первом месте.

— Нравлюсь? — удивился я.

— Как мужчина, я имею в виду, — смеётся Фред, — мы давно знакомы, я её хорошо знаю, ты — её типаж. Но учти, она та ещё фем-стервочка.

— Да я, вроде как, и не претендую…

— Да плевать ей, на что ты там претендуешь! Это же Джулз! Вот погоди, суета первых дней схлынет, ей понадобится разрядка…

— Ты же шутишь, да?

— Немного, — Фред ехидно ухмыляется. — Но предупредить тебя из гендерной солидарности был обязан.

— Спасибо. Но послушай, — решил блеснуть школьным курсом политэкономии я, — для внутреннего спроса нужен капитал. Для капитала — буржуазия. Получается, Джулиана готовит буржуазную революцию? Но если Перидора свергнут, то кто будет нашим заказчиком?

— Ох уж эти мне русские, — расхохотался Фред, — в личной жизни у вас непременно Тургенев, в обществе — Достоевский, а в экономике — Карл Маркс! Нет, Майк, в жопу революции. Они вредят бизнесу.

— Но как тогда?

— Не скажу! Это не спортивно! Догадайся сам! Тем более, ты русский, у тебя должен быть исторический опыт.

— Ну хоть намекни!

— Ладно, — снисходит к моему интеллектуальному убожеству Фред, — давай продолжим аналогию с паровозами. Что ещё, кроме товаров, перевозят по железным дорогам?

— Э… — озадачился я. — Людей?

— Теплее, но далеко. Крестьянам ехать некуда и незачем, а у аристократии полно свободного времени, они и на карете доберутся. Кроме того, пассажироперевозки всегда убыточны и дотируются из товарных тарифов. Что ещё?

— Ну… ресурсы? Уголь, там, руда…

— Хорошая попытка, но это тоже товар, а мы выяснили, что под него нет рынка. Деревенскому кузнецу не нужен вагон угля и вагон руды, а для промышленного производства у нас нет ни капитала, ни спроса, ни класса собственников. Ещё варианты?

Я усиленно припоминаю, какие вагоны видел на железной дороге у нас. Зерновозы? После пояснений Фреда я понимаю, что тут столько зерна не производится. А то, что производится, потребляется на месте. Цистерны? Но тут не добывают и не перерабатывают нефть. Контейнеры? До контейнерных перевозок нужна глобальная всемирная торговая система. Автовозы? Вообще смешно…

— Сдаюсь, — сказал я пристыженно, — нет идей.

— Войска, друг мой. Войска, — укоризненно покачал головой Фред.

— Но… — мне было что сказать по этому поводу, но тут в комнату без стука влетела Нагма.

— Папа! Катрин…

— Что?

— Ей стало хуже!

* * *

Девочка вся мокрая, температура сорок один и три, стонет в полубреду.

— Что болит?

— Голова-а-а… — голос еле слышен. — Мне страшно, мне страшно, как мне страшно…. А вы знаете, что лошади умирают стоя? Мне надо встать, ведь я лошадка…

Девочка порывается вскочить, но руки не слушаются, и она валится обратно на подушки.

— Уходи, папа, уходи, мама! — бормочет она, глядя в пространство. — Вы хотите, чтобы я умерла. Умерла-умерла, вот такие дела!

Она неожиданно смеётся, хотя личико перекошено от боли.

— Я не буду вас любить, ведь я лошадка. Я буду Нагму любить, она не хочет, чтобы я умирала стоя. Стоя в стойле. Стойло чтобы стойко стоять стоя…

— Па-а-ап! — говорит Нагма испуганно. — По-моему, она описалась!

— Нарушения функций органов малого таза, — отвечаю я. — Психомоторное возбуждение, галлюцинации, парез конечностей. Энцефалитная симптоматика.

— Всё плохо, пап?

— Отвратительно, дочь. Давай чемоданчик, попробуем купировать хотя бы патогенетически. Преднизолон, дексаметазон, ибупрофен…

— Пап, она же не умрёт? Я не хочу! Я к ней привязалась, блин! — на щеках Нагмы мокрые дорожки от слёз.

— Я не знаю, милая, — отвечаю я, наполняя шприц, — коревые энцефалиты одни из самых тяжёлых. Даже в стационаре смертность до четверти пациентов, а тут совсем не стационар. У меня полевая аптечка, а не реанимационная палата. У меня нет антигипоксантов, ангиопротекторов, антиконвульсантов. Мне нечем купировать отёк мозга, если он будет, нечем снять генерализированные судороги. В этом я не так уж сильно отличаюсь от местных, с их маковым отваром и кровопусканием…

— Будешь рисовать? — сообразила дочь. — Я бы сама, но лечить у тебя лучше выходит. Наверное, потому что ты врач. Видишь, что не так, и как должно быть.

— Теконис просил, чтобы ты не рисовала Катрин, — вспомнил я.

— Ага, я сегодня полдня рисовала их старшего, Биринта. Его почему-то нужно, а малышку почему-то нельзя. Странный этот твой Теконис.

— Ты себе даже не представляешь, насколько! — кивнул я. — Давай постель поменяем. Я её подниму, ты вытащи мокрое и постели сухое, там в шкафу полно белья. Потом переоденем.

— Конечно, пап.

Я взял на руки горячего, трясущегося, что-то неразборчиво бормочущего ребёнка. Она совсем маленькая и лёгкая. Нагма быстро сбросила всё с кровати на пол и притащила новую перину с простынями.

— Вот чистая ночнушка, — подала она кружевную тряпочку.

— Давай оботрем её сначала. Влажными салфетками.

Уложив девочку обратно в постель, взял блокнот с нагмиными набросками старшего принца. Симпатичный мальчик.

— И как тебе Биринт Перидорович?

— Ну, ему десять, — сказала Нагма, помогая мне с гигиеной пациентки, — все мальчишки в этом возрасте ужасно противные.

Подумав, она добавила:

— Да и потом, в общем, тоже.

— У некоторых это проходит, — заверил я её. — А теперь тащи сюда фонарь и дай мне скетчбук. Всё возможное я сделал, пора переходить к невозможному.

* * *

— Она умирает, — сказал Перидор утвердительно.

Его Величество не подходит близко и старается не смотреть на дочь. Я не виню его. Император не может позволить себе слабость, на нём не один ребенок, а тысячи. Отгородиться эмоционально, вести себя так, словно худшее уже случилось, — не самый плохой способ пережить ситуацию.

— Состояние очень тяжёлое, — не отрицаю я. — Но я делаю всё возможное и даже больше. Шансы есть.

— Не так уж вы всесильны, как говорите… — Перидор развернулся на каблуках, звякнув шпорами, и вышел.

Кажется, я дурно влияю на наш корпоративный имидж, но ничего не поделаешь — чудо всё никак не случается. Медикаментозное лечение помогает слабо, а референс не то, чтобы не берется. Берётся. Я вижу, как должен измениться мир. Но стопка набросков ребёнка в кровати так его и не изменила. Может быть, этот мир не хочет меняться в нужную мне сторону. А может, Теконис прав, и мой странный орган, который работал с Великим Фракталом Мультиверсума, просто выработал свой ресурс. Даже если этот орган я сам и есть. Творческий климакс.

Девочке не становится лучше, она зависла на грани и может оказаться по любую её сторону с вероятностью примерно равной. Нагма вся извелась, но тоже ничем помочь не может. На запрет она наплевала почти сразу, сначала помогая рисовать мне, потом попробовала сама — но безрезультатно. Может, и не во мне дело. Иногда так бывает. Возможно, я взял бы этот референс «на рывок», как сделал это со Змеямбой и Калидией, но тогда я, скорее всего, просто умру. И не факт, что добившись результата, а не просто так. И Нагма мне этого не простит, потому что «остаться одной» для неё до сих пор самый сильный страх.

* * *

— И что, больше никак? — спрашивает Мейсер.

— Если Катрин впадет в кому, то не поможет уже ничто. Это может случиться в любой момент.

— Хорошо, поступайте как считаете правильным, я попробую уговорить Перидора.

— Пошли, — сказал я Нагме. — Я несу девочку, ты — медицинский кейс.

— Куда?

— Пошли быстрей, пока никто не спохватился. Может, Мейсер и уболтает Перидора, но это точно займёт время, которого у нас нет.

Девочка не приходит в сознание и с трудом дышит, я уже не уверен, что её состояние обратимо, но не могу не попробовать. Умница Нагма не задаёт больше вопросов, хватает вещи и бежит за мной. Служанка в коридоре уже открыла было рот, но, посмотрев мне в глаза, захлопнула его так, что зубы клацнули. Кинулась опрометью к лестнице — докладывать, что чужой страшный шарлатан поволок куда-то принцессу. Надеюсь, среагируют на это не сразу.

— У нас будут неприятности, пап?

— А как же! — оптимистично подтверждаю я. — Непременно! Но есть и плюсы — у них будет время успокоиться и подумать…

Прижимая ребёнка к себе левой, правую прикладываю к тёмной, неприятной на ощупь пластине на стене.

— Открывай!

Нагма толкает дверь, и мы оказываемся не в кладовке для мётел, а в том странном доме, который Мейсер назвал «убежищем». Будем считать, что ситуация действительно угрожает жизни, хотя и не нашей. За моей спиной дочь закрыла дверь, отсекая нас от того среза. Ну что же, технически мы в другом мире. Вирусная инфекция должна прекратиться. Теоретически. Не поверю, пока сам не увижу. Последствия… Может быть, вне вирусного фактора я вытащу её и так.

Кровать обнаружилась за второй дверью. Здесь совершенно нет пыли, воздух не затхлый, продукты в кладовке выглядят свежими. Такое впечатление, что пока тут никого не было, время не двигалось. Но это, наверное, не так. Если попробовать себе вообразить бесконечное множество перпендикулярных временных линий, пересекающихся при этом всегда в одной, но любой из произвольно выбранных точек, то голова лопнет, наверное. А голова мне ещё нужна. Я в неё ем.

Катрин стало лучше уже через час. Она пришла в себя, открыла глазки. Ещё слишком слаба, чтобы говорить, но это уже больной, а не умирающий ребенок. Разница настолько разительная, что выглядит настоящим чудом.

— Ты молодец, пап! — сказала Нагма. — Ты здорово придумал.

— Давай карандаш и блокнот, — вздохнул я, — постараемся ускорить процесс. И запусти там почтовую капсулу. Помнишь, как?

— Да вроде несложно. А что написать?

— Ну, напиши, что пусть не волнуются, принцессу вернём. Скоро. Или нет, как выйдет.

* * *

— Вы представляете себе, как нас подставили? — беснуется Мейсер.

— Нет, — отвечаю я без особого интереса, — не представляю.

Референс в том странном мире брался легко, как никогда. Видимо, ему плевать, что будет с какой-то совершенно посторонней ему девочкой. Катрин выздоравливала на глазах, и теперь она определённо вне опасности, но я адски вымотался. Не спал… Сколько?

— Четыре месяца! — продолжает меня отчитывать Мейсер. — Перидор был уверен, что мы украли ребенка, чтобы его шантажировать. Или девочка умерла, а мы её спрятали и морочим ему голову, чтобы не признаваться. Или что это заговор врагов короны, и вы похищены вместе с Катрин. Или… В общем, не буду перечислять все версии, но воображение Его Величества не уступает его паранойе.

— Зато у него всё ещё есть дочь, — зевнул я. — И Красный Мор ей не страшен, потому что иммунитет.

— Это, конечно, прекрасно. Но какого дьявола вы там так долго делали? Надо было зайти и сразу выйти! Инфекция всё равно была бы уничтожена, а здесь набежало бы пара часов, не больше.

— Высокий риск вторичной инфекции. Да и перенесённый энцефалит мог оставить последствия для центральной нервной системы. Здесь я не мог ей помочь, этот мир почему-то не хотел видеть её живой. А там вытащил без проблем. Недельку поваляется, наберётся сил и будет как новенькая.

— Начинаю жалеть, что с вами связался, — вздохнул Мейсер.

Но мне не стало стыдно. Ничуть. Нагма считает, что я поступил правильно, а её мнение мне важнее, чем мнения всех остальных людей в Мультиверсуме, вместе взятых.

* * *

— Fuck him, — махнул рукой Фред. — Не обращай внимания на Мейсера. У него работа такая. Поговнит и заткнётся. А что касается Перидора, Его Величество слишком практичен, чтобы рвать контракт из-за ребёнка, который всё равно был обречён. Хотя повод поторговаться ты ему подкинул роскошный, и он воспользовался им на все сто, тут Мейсер прав. Он ещё попытается списать убытки на твой счёт, вот увидишь.

— Fuck him, — повторил я. — Плевать.

— Ничего подобного! — возмутился Фред. — Не вздумай согласиться! Не надо создавать прецедент. Ни одна операция не обходится без факапов, и твой далеко не самый эпичный. Как по мне, всё даже обернулось к лучшему. Мы показали, что умеем добиваться поставленных целей: обещали спасти девочку и спасли. Репутационно это перевешивает то, что вы пропали на четыре месяца.

— Спасибо, что не вытащили насильно.

— Это невозможно, — засмеялся Фред. — Если бы мы вломились за вами, то нашли бы пустое помещение, где даже следов ваших нет. И никогда не было, заметь. Как это работает, надо спрашивать у Текониса, у меня от такого взрывается мозг.

— Пока не отправлена капсула, вас никак нельзя локализовать, — объяснил Теконис. — Где именно в бесконечности временной линии вы находитесь? Именно для этого она и придумана — дать материальную привязку, триггерное событие. Но вы вместо того, чтобы отправить немедленно, как вам объясняли на инструктаже, занялись другими делами, поэтому набежал временной лаг. Это вам ещё повезло обойтись четырьмя месяцами, а не четырьмя годами — функция нелинейная, предсказать модуль лага невозможно.

— Спасти девочку казалось мне в тот момент важнее, — сказал я спокойно.

— Что сделано, то сделано, — сказал Теконис, — но то, что здесь вам референс на её спасение не давался — тревожный признак.

— Признак чего?

— Вы снова навязали миру свою волю вопреки его… — он замялся, подбирая слово.

— Желанию?

— У мира нет никаких желаний, что за глупость! Есть лишь преобладающее направление роста фрактала. Тренды, находящиеся в его парадигме, имеют высокую сбываемость, тренды, направленные на отклонение, вызывают сопротивление и обратную реакцию. Будь девочка обычной дочерью крестьянина, её значимость во фрактале была бы ничтожна, вы бы «отреференсили» её без труда. Но она принцесса, и её существование может повлиять на многое. Очевидно, в базовом векторе она должна была умереть, поэтому ваших усилий не хватало для изменения тренда. Но вы использовали обходной путь, удалив Катрин из среза, вылечив и вернув обратно уже здоровой. То есть всё равно сделали как хотели.

— И что теперь?

— Кто знает? Может быть, она поскользнётся на лестнице и свернёт шею, а фрактал сохранит приоритетный тренд. Может быть, тренд изменится, фрактал сменит направление роста. Это за пределами моих возможностей прекогнистики.

— А нам-то какая разница? — удивился я.

— Дело в том, что наша деятельность сама по себе довольно сильно меняет этот мир. Поэтому впредь постарайтесь избегать внесения дополнительных факторов хаоса в мои расчёты.

— Окей, — сказал я равнодушно. — Договорились.

Откровенно говоря, я так и не понял до конца его рассуждений, но вряд ли мне в этой жизни представится ещё одна возможность спасти от смерти какую-нибудь принцессу. Так что и ладно.

* * *

— Итак, господа и дамы, — заявил Мейсер, — поздравляю вас с окончанием первого этапа. Семя, так сказать, брошено в почву, теперь надо ждать первых всходов. Завтра мы отбываем на базу, а сегодня давайте отметим!

Вечеринка удалась — местная кухня хороша, местные вина тоже, крепких напитков то ли нет вообще, то ли их не принято подавать к столу аристократов, но и без них неплохо. Все радуются, предвкушая отъезд, потому что холодные комнаты, ночные горшки и ванны, которые надо заказывать за два часа (и они всё равно еле тёплые), всех изрядно достали.

И только у меня странное ощущение неловкости, как у школьника, который прогулял общеклассное мероприятие. Всех хвалят, все празднуют, а ты вроде как со всеми и вроде как незаслуженно.

— Так мы чего-то добились? — спрашиваю я у Фреда.

— По большей части, Джулиана, — улыбается он. — Но да, вышло, пожалуй, неплохо. Вполне удачный старт.

— И что же она сделала?

— Думаю, она сама тебе с удовольствием об этом расскажет, — ответил он, глядя мне за спину.

Я обернулся. К нам уверенно и гордо шествует доктор Ерзе. В платье на местный манер — поскольку она общалась со знатью, то обеспечена творчеством лучших местных портных. Открытые плечи, руки, подчёркнутая фасоном грудь. Такое пойдёт не всякой женщине, но ей идёт.

— Оставлю тебя на съедение, извини, — Фред одобряюще похлопал меня по плечу и ретировался.

— Жалеете, что пропустили всё интересное, Михаил? — спросила Джулиана.

— Немного, — признался я. — Как будто выходил за попкорном и пропустил кульминацию. Вернулся, а уже финальные титры.

— О, до финальных титров нам пахать и пахать, — покачала головой женщина. — Это, скорее, был анонс перед вступительными. Знаете, когда сходу показывают завязку, а уже потом, после первой сцены, дают название и «Такая-то пикчерз представляет».

— Получается, я не так уж много пропустил?

— На взгляд из зала, первый этап содержит маловато действия и многовато разговоров, как будто мы снимаем артхаус в декорациях исторической драмы. Но зачем нам драма?

— Вы правы, — соглашаюсь я, — драма нам не нужна.

— Между тем, именно проведённая на первом этапе работа позволяет нам делать всё остальное. Так что не стоит её недооценивать.

— Ни в коем случае, — кивнул я. — Вина?

— Я сама себе налью, если захочется. Не надо за мной ухаживать, оставим тяжеловесный патриархальный флирт аборигенам, он чертовски утомителен и отчасти унизителен.

— Не думал об этом в таком ключе. Но как знаете. Постараюсь сдержать рефлекс открывать перед вами двери.

— Я прекрасно справляюсь с дверями лет с двух. Пойдёмте, продемонстрирую.

«Да какого чёрта, — подумал я. — Почему бы и нет». И пошёл за Джулианой, которая направилась в коридор уверенно и не оборачиваясь, ничуть не сомневаясь, что я приму приглашение. Действительно, дверь в свою комнату она открыла вполне уверенно. И закрыла за нами тоже. А вот снять платье ей пришлось помочь, потому что местные портные о сильных самостоятельных женщинах не заботятся, и завязки расположены сзади.

— Вы отличный любовник, Михаил, — сказала она потом. — И вроде бы неглупый человек. Но я на всякий случай скажу вслух: это был просто секс.

— Я и не собирался предлагать вам руку и сердце, — хмыкнул я. — Тоже, надо полагать, утомительный и унизительный обычай, подобающий диким аборигенам.

— Ваш сарказм проистекает от оскорблённого мужского начала, — ответила она серьёзно, — это нормально. Все мы отчасти рабы гендерных стереотипов. А вот аборигенов вы недооцениваете зря, они отнюдь не дикари. С дикарями мы бы работать не стали, один раз прошли этот путь, и хватит. Слишком утомительно. Этот мир готов к рывку, его надо лишь подтолкнуть и показать дорогу.

— И вы показали?

Мы лежим голые. В комнате прохладно, но нашим телам ещё жарко — всё прошло довольно бурно. Джулиана в постели склонна доминировать, но не чрезмерно. При этом опытна и раскована. В общем, было хорошо, но я рад, что это «просто секс». В отношениях такие женщины меня утомляют.

— Разумеется, иначе что бы мы сегодня праздновали?

— Фред меня интриговал, — признался я, — но ничего не объяснил.

— Это довольно скучные материи, вы действительно хотите обсуждать их в постели? — засмеялась Джулиана.

— Но не стихи же мне вам читать? Это было бы слишком патриархально.

— Я совершенно не понимаю поэзии. Какое-то нелепое торжество формы над содержанием. Ладно, что вы хотите узнать?

— Фред говорил, что для индустриального рывка аграрной державе не хватает собственников и потребителей, но при этом выступил против буржуазной революции. Да, уж, действительно звучит странно для посткоитальной беседы…

— Нет, отчего же, — женщина откинула одеяло и перебралась под него.

Я последовал её примеру — уровень катехоламинов, создающих ощущение жара, в крови упал, и стало зябко. Мы прижались друг к другу, чтобы быстрее согреться, Джулиана практически интимно шепчет мне в ухо:

— Буржуазная природа промышленной революции просто наиболее распространённая модель. Это не значит, что она оптимальна. Более того, я скажу вам то, за что меня бы распяли в любом университете нашего мира, — это весьма неэффективная и ресурсозатратная модель, потому что строится на системе конкуренции, которая в начале создаёт множество дублирующих процессов, размывая ресурсы общества, а потом всё равно скатывается в монополию. Её любят из-за иллюзии саморегулирования, но это действительно иллюзия. Монетарная экономика тоже требует внешнего регулятора, иначе быстро начинает коллапсировать. Но нам важнее, что промышленная революция, основанная на создании новых социальных слоёв собственников и потребителей, требует слишком много времени, очень плохо управляема и неизбежно приводит к деструктивным социальным процессам. Поэтому вместо того, чтобы создавать рынок, выращивая потребителей из крестьян, а промышленников из дворян, мы идём по более рациональному и короткому пути — создаём суперпотребителя.

— И кто же этот кадавр, неудовлетворённый желудочно? — хмыкнул я, но Джулиана, конечно, не поняла отсылки.

— Разумеется, государство! Вам как русскому это должно быть близко. В вашей стране промышленный рывок осуществлялся именно в рамках государственной модели, когда власть выступает основным потребителем промышленной продукции, её же главным производителем и одновременно финансовым регулятором. Это директивная модель, у неё есть свои серьёзные недостатки, но она крайне эффективна, когда у вас нет времени и ресурсов на монетарное стимулирование. Лично меня эта тема крайне возбуждает, а вас?

— Э… не рассматривал экономику в таком ключе…

— Ничего, я вас сейчас директивно простимулирую! — решительно заявила Джулиана, запуская руки под одеяло.

Глава 9. Граф Морикарский

Наутро меня известили, что Его Величество Император Перидор оказывает мне честь внезапной аудиенцией. Я напрягся: с момента, когда я вернул его дочь, он не изъявлял желания высказать претензии лично. Что ему надо, бог весть. С одной стороны, девочка жива и здорова, с другой — четыре месяца внезапного отсутствия. Вряд ли он меня казнит, конечно, но мало ли как ещё выразит своё монаршее неудовольствие.

— Ты что, так идти собрался? — возмутился Мейсер.

— А что? Перидор меня в этом наряде уже видел, как-то пережил.

Я здесь всё время хожу в военном флисе болотной расцветочки, тепло и удобно. Да и все мы, в общем, казуальничаем — местные наряды причудливы и некомфортны. Слуги сначала заходились в когнитивном диссонансе, но потом привыкли.

— Это же официальный приём!

— У меня нет парадного мундира, если вы об этом.

— И это, чёрт побери, большой недосмотр! Пока вы устраивали себе четырёхмесячный отпуск, все обзавелись, как раз для таких оказий. Ладно, сейчас что-то придумаем…

Готовой одежды, которую можно просто купить, тут не бывает в принципе. Только портные, которые шьют по мерке, но чертовски долго. Так что мне собрали что-то более-менее пристойное, сделав микс из гардеробов Фреда, Слона и самого Мейсера.

— На грани неприличия, — недовольно сказал Мейсер, оценив результат. — Выглядите как лесной варнак, ограбивший на большой дороге невезучих дворян и нацепивший их тряпки вместо зипуна и лаптей. Остаётся надеяться только на снисходительность Перидора. Свита будет сочинять про вас анекдоты ещё пару месяцев как минимум.

— Смех и радость мы приносим людям, — процитировал я. — Пусть сочиняют. К чему мне готовиться-то?

— Всё просто. Вас вызовут, заходите, идёте прямо к трону, останавливаетесь, не доходя шагов десять, кланяетесь — не сильно, вполголовы, вы же не подданный. Слушаете, что вам изволит сказать Император, кланяетесь чуть глубже, благодарите за оказанную честь, разворачиваетесь и уходите так же, как вошли.

— А мне точно окажут честь?

— Даже если Император велит вас повесить за самоуправство в отношении принцессы, — я бы на его месте так и сделал, кстати, — это будет большая честь. Потому что лично.

— Успокоили, чёрт вас дери!

— Это крайне маловероятный исход, но в любом случае мы вас вытащим. Его Величество слишком прагматичен, чтобы ссориться с нами сейчас, когда аванс уже выплачен, а до результата ещё далеко.

Местный наряд сидит на мне как на корове седло, но особенно достают ботфорты. Они и так не верх удобства, так ещё и пошиты на Слона, у которого нога на три размера больше. Две портянки не дают им свалиться с ног на ходу, но выгляжу я как цирковой клоун в смешных башмаках, а ходить могу только небыстро и прямо. Если придётся удирать с плахи, то проще из них выпрыгнуть и босиком по снегу драпать.

Такими позитивными мыслями я себя развлекаю, стоя перед дверью малого тронного зала, где Его Величество ведёт приём. Вокруг меня толпятся придворные, тоже ожидающие своей очереди на раздачу не то августейших даров, не то августейших пиздюлин. Все преисполнены торжественности момента, но на меня косятся и за спиной перешёптываются. Надо полагать, я заметно выделяюсь на общем фоне. Остаётся только держать морду тяпкой и стоически переносить жмущий в подмышках камзол, режущие в паху штаны, сбившуюся складками кружевную рубашку и удушающий шейный платок.

— Твоё счастье, что парики тут из моды вышли, — напутствовал меня Фред.

Я счастлив, да.

— Михаил Док! — объявил мужик в золочёной ливрее и распахнул дверь.

Я пошлёпал клоунскими ботинками по ковру, сосредоточившись на том, чтобы не навернуться, и только дойдя до конца поднял глаза на Перидора. По его лицу хрен поймёшь, насколько он на меня гневается, но, если вдуматься, что мне с того? Повесить или отрубить мне башку ему Слон не даст. Слон за меня всю его Империю на кукан насадит и провернёт там три раза. Он может. Так что пусть хоть обгневается. Ах, да, поклониться же надо!

Я коротко наклонил голову и снова уставился в бесстрастное лицо Императора.

— Михаил Док! — сказал тот нейтральным тоном. — За спасение нашей дочери от Красного Мора мы, Император Перидор, повелеваем возвести нашего гостя, Михаила Дока, в достоинство тронного соратника с присвоением графского титула! В качестве подобающего владения графу Михаилу Доку выделяется замок Морикар и все относящиеся к нему земли. Граф Михаил Док Морикарский, подойдите!

Я сделал несколько шагов вперёд и оказался перед троном. Вспомнил, что забыл поблагодарить и поклониться, но уже не уверен, что этого достаточно.

— Опуститесь на левое колено! — шепнул кто-то из-за спины.

Я не стал спорить и опустился, склонив голову, как это делают на картинках при посвящении в рыцари. Вместо меча Перидор несильно хлопнул меня по плечу какой-то расписной палкой.

— Встаньте и поклонитесь, — просуфлировал тот же голос сзади.

Я последовал его совету, добавив от себя: «Благодарю за честь, Ваше Величество».

— Носите титул достойно, граф, — сказал император, и я наконец-то зашлёпал к выходу из зала.

Хорошо, что по здешнему этикету не надо пятиться, не показывая императору зад, в этих ботфортах я бы точно навернулся. А так ничего, доковылял без приключений.

* * *

— Хренассе, граф! — ржёт Слон. — Докище, ну ты даёшь! Я прям завидую, чёрт меня дери! Напомни, я теперь должен тебе кланяться, или что?

— Слоняра, веришь, вообще без понятия. Список прав и обязанностей мне предоставить забыли. Я даже не знаю, где моё чёртово графство… Марипульское? Моритольское?

— Морикарское, — уточнил Мейсер. — Не так далеко отсюда. Включает в себя замок — поменьше и похуже здешнего, но не совсем руины, — городок на полтыщи жителей вокруг его стен, несколько деревенек средней паршивости, которые снабжают всё это хозяйство продовольствием. Но большая часть территории покрыта плотным лесным массивом. С волками и разбойниками, как полагается.

— Ого, так у тебя теперь и крепостные есть! — радуется чему-то Слон. — Право первой ночи вводить будешь?

— Здесь нет понятия крепостных, — сказал Мейсер, — лорду принадлежат земли, но не люди. Юридически здешние вилланы скорее наследственные арендаторы, хотя фактически это мало чем отличается от рабовладения. Они находятся в полной власти владельца, который осуществляет на своей земле в том числе и судебные функции, причём с весьма условной оглядкой на общие законы Империи. Здесь довольно архаичная и примитивная властная вертикаль. Над вами, Михаил, никого, кроме императора.

— Так я теперь его подданный?

— Скорее, вассал. Вы приняли титул, а значит, и прилагающийся к нему вассалитет.

— Вы сами сказали на всё соглашаться и ни с чем не спорить! — возмутился я.

— Успокойтесь, всё продумано, — улыбается Мейсер. — Базироваться в загородном дворце императора удобно только на первых этапах. В дальнейшем нам понадобится некоторое формальное дистанцирование от августейшей фамилии, чтобы император всегда мог сказать: «Это не я, это всё они, смотрите, как сильно я на них гневаюсь!» В тот момент лучше не проживать с Его Величеством на одной жилплощади.

— Так это ваша идея? А предупредить не судьба?

— Ну, скажем так, идея совместная. Император вас не любит, но императрица благодарна за спасение дочери, так что с его стороны это уступка супруге. Необходимость отдельной базы мы с ним обсуждали. В общем, одним выстрелом двух зайцев, очень удачно. А предупредить вас было бы не так смешно. Не было бы такой естественности реакций.

— Ну, ладно, все отлично повеселились за мой счёт. Придворные, вы, император. Пускай. Но что мне делать с этим чёртовым графством? Я не чувствую в себе порыва вступить в права владения. Обделён талантом к управлению сельскими поселениями.

— Ничего не надо делать, — успокоил меня Мейсер. — Мы отправили туда группу аудиторов и управляющего. Владение выморочное, Перидор сплавил нам неликвид, хозяйство подзапущено, но это как раз неплохо. Пока мы будем отсутствовать, его приведут в порядок и подготовят к реформам. Ваш замок, дорогой граф Морикарский, будет нашей витриной. Образцово-показательным владением, наглядно демонстрирующим, во что мы собираемся превратить всю Меровию.

— То есть кто-то из нас тут останется? Надеюсь, не я?

— Нет-нет, — успокоил меня Мейсер, — большую часть полевой работы мы отдаём на аутсорс. У нас есть надёжные подрядчики, работающие в вахтовом режиме, они вполне квалифицированы и имеют большой опыт. Мы отбудем, они останутся. Им придётся несколько лет прожить в условиях сомнительного местного комфорта, но это более чем достойно компенсируется оплатой. Они будут осуществлять мероприятия, которые мы распланировали и наметили, контролировать местные кадры, следить за динамикой процессов и так далее. У них есть средство послать нам сигнал, если что-то пойдёт не так, тогда мы вернёмся досрочно и примем меры. Впрочем, на первых этапах это маловероятно. Так что собирайтесь, граф Морикарский, вас ждёт небольшой, но приятный отпуск!

* * *

— Получается, я теперь графинка? — смеётся Нагма.

— Графиня Нагма Док Морикарская, Ваше Высочество!

— Уи-и-и! Ы-ы-ы! А-а-а! Как же это круто! А-бал-деть! Прямо как в книжке! Катрин, Кать, я графиня, прикинь?

— А я принцесса, — отвечает недовольная девочка, — это всё равно круче!

Пятилетняя принцесса, говорящая «круче», вызывает у меня определённый диссонанс, но влияние Нагмы на неё абсолютно — императорское дитя проводит с моей дочерью чуть ли не весь день и смотрит ей в рот не моргая. Сказку на ночь Нагма ей читает каждый вечер. Кажется, дочку это развлекает, всё равно заняться тут было особо нечем — портретов императорской фамилии, видов и интерьеров замка она нарисовала в количестве, а больше от неё пока ничего не требуется. Играет с ребёнком в куклы, наряжает, расчёсывает, умывает, болтает часами. Проживает детство, которого была лишена сама. Смеётся, что у неё есть «своя ручная принцесса», и это «всяко круче, чем пони». К моему удивлению, император с супругой ничуть не возражают. Вообще они, на мой взгляд, странно равнодушны к дочери. Даже мать, которая вроде бы сильно переживала во время болезни девочки, сейчас почти не уделяет ей внимания, полностью оставляя на прислугу. В то же время старший ребёнок почти всё время с родителями. Может быть, для здешнего общества это и нормально. Старший — наследник, а девочка — ну так, куда-нибудь удачно замуж пристроить при случае. Для укрепления межгосударственных связей династическим браком. А вы думали, жизнь принцесс — это сплошные пони?

Сегодня у принцессы не лучший день. Нагма уезжает. Надолго, на несколько лет, что для пятилетнего ребёнка всё равно что вечность.

— Отец сказал, что я не могу приказать вам остаться, — говорит мне девочка серьёзно. — Вы его вассал, а не мой. Но как женщина и принцесса я могу назначить вас своим паладином.

— «Как женщина», ишь, макаронина мелкая! — смеётся Нагма, но Катрин не обращает на неё внимания, смотрит на меня снизу вверх большими серьёзными глазами. — Граф Михаил Док Морикарский, назовёте ли вы меня своей дамой сердца? Станете ли моим паладином во славу Искупителя?

Я с гордостью приму эту честь, моя принцесса! — сказал я не менее серьёзно в ответ.

— Уи-и-и! — тихо завыла в восторге дочь. — Ы-ы-ы! Я сейчас разрыдаюсь от умиления!

— Опуститесь на колено, мой паладин! — велела Катрин.

Я исполнил.

— В знак нашего небесного союза примите этот символ любви, — девочка сняла с шеи шёлковый платок-шарф и, сосредоточенно сопя и морща носик, завязала мне его на правом бицепсе. — Теперь я дозволяю вам один поцелуй, мой паладин, который скрепит наши клятвы.

Я аккуратно, чтобы не уколоть бородой, чмокнул было ребёнка в румяную щёчку, но не тут-то было — она решительно повернулась и поцеловала меня в губы.

— Теперь мы связаны на небесах, — сказала Катрин. — А значит, вы обязательно ко мне вернётесь. До встречи, граф и графиня Морикарские.

Девочка, гордо поджав губы и смаргивая набегающую слезу прошествовала мимо нас в коридор и разрыдалась уже там. Я остановил дёрнувшуюся за ней Нагму:

— Не надо, дай ей хоть так сохранить достоинство.

— Я сама уже плачу, — пожаловалась дочь, шмыгая носом, — как так? Пап, а мы никак не можем её с собой взять? Как бы на каникулы…

— Ты что, с ума сошла, колбаса? Это тебе не котик. Это цельная принцесса цельной империи! А главное, это ребёнок, и у неё родители есть. Поставь себя на их место — родное дитя утаскивают какие-то странные люди и возвращают через годы таким же пятилетним! Это для неё неделя пройдёт, а для них? Тем более, мы теперь вассалы, нас, небось, и казнить можно. Я б нас сам за такое казнил.

— Да, пап, ты прав, — вздыхает Нагма. — Слу-у-шай, а может, ты женишься и заведёшь мне сестричку? Или братика?

— Ну уж нет, — смеюсь я, — обходись племянником. Стар я уже для этих глупостей.

* * *

Когда мы расселись по каретам, я спросил у Мейсера:

— А что значит, если тебя дама назначила своим паладином?

Ответила мне Джулиана:

— Рудимент средневековья, — сказала она. — В текущем временном периоде почти забытый. Отмер вместе с рыцарским сословием. Некогда считалось, что рыцарь должен выбрать даму сердца, а дама — паладина. Это как бы второй брак, небесный, никак не пересекающийся с обычным. Рыцарь имеет жену и даму сердца, дама — мужа и паладина. Жену дамой сердца иметь было не принято, потому что небесный брак — платонический. Но бывали и исключения.

— И зачем он был нужен?

— Почти все браки знати в ту эпоху являлись хозяйственно-имущественными и политическими сделками, чувства в них никак не фигурировали, внешность невесты не имела значения, единственное обязательное требование носило чисто технический характер: она должна была быть способной к деторождению, чтобы обеспечить наследников, и девственна на момент брака, чтобы исключить вероятность ранней стадии беременности. Вполне характерное для примитивного общества потребительское отношение к женщине. Однако же короткая, бурная, полная опасностей и с высокой вероятностью заканчивающаяся насильственной смертью в молодом возрасте жизнь рыцаря требовала романтики. Её обеспечивал институт «небесного брака». В нашем с вами мире, Михаил, он тоже имел место, хотя и заметно отличался от здешнего — сходные проблемы порождают сходные решения.

— А в чём разница?

— Иная социальная функция. У нас дама сердца могла иметь нескольких рыцарей, здесь — только одного. И эти отношения объявлялись открыто, почти так же официально, как заключение брака. Все знали, кто чей паладин, кто чья дама сердца, паладин был вхож в семью дамы, имел право открыто признаваться ей в любви и оказывать прочие знаки внимания, а она — их принимать.

— И мужья не ревновали? — удивился я.

— Нет, ведь у них были свои дамы сердца. Единственный запрет — сексуальная связь. Заводить детей дама могла только от своего мужа, а от паладина она выслушивала пылкие любовные речи, принимала подарки, иной раз весьма ценные, в качестве особого поощрения дозволялся поцелуй.

— И что, никто никому ни разу рогов не наставил?

— Сплошь и рядом. Вполне обычное дело. Этот был один из самых плохо соблюдаемых запретов — все местные любовные романы полны безудержным трахом дам с паладинами. Так что, Михаил, если вы интересуетесь не из праздного интереса, а какая-то местная дама успела объявить вас своим паладином, надеюсь, вы не терялись. В текущем контексте это означает, что она хочет завести любовника.

— Не мой случай, — хмыкнул я, косясь на багровую от попыток не лопнуть от сдерживаемого смеха дочь, — но спасибо за исторический экскурс.

— Обращайтесь, я всегда очень тщательно работаю с материалом, иллюстрирующими социальные установки этноса.

— А институт паладинства проходит по графе «социальные установки»? — уточнил я. — Никакой романтики?

— Разумеется, — кивнула Джулиана. — Это механизм, формировавший дополнительные горизонтальные связи среди элит в обществе с высокой детской смертностью. Одну дочь можно выдать замуж один раз, образовав одну межродовую связь. Но институт «небесного брака» число связей удваивает. Паладин твоей жены — не чужой тебе человек, иной раз эта связь крепче родственной. В тяжёлые годы такие связи обеспечивали военную поддержку союзных дружин. Ради этого можно было закрыть глаза, на то, что некоторые из твоих детей похожи на паладина. Тем более, если к жене никаких чувств не испытываешь и сам вовсю паладинишь с чужой.

— А теперь, значит, паладинить перестали? — поинтересовался я.

— Нет, теперь просто блудят. По мере усиления властной вертикали и централизации государства значимость горизонтальных связей упала. Набеги отбивают не бароны, которым нужна поддержка соседей, а армия Его Величества.

— Ушла романтика, — заржал Слон.

— Отчего же? — строго сказала Джулиана. — Романтика как раз осталась. Вон, Фред небось половину фрейлин в замке отпаладинил.

— Без комментариев! — ответил Фредерик, улыбаясь в усы.

— Всё-таки, пап, это очень трогательно, — сказала Нагма, когда мы пересели из кареты в машину Слона.

За окнами моргнул и погас этот мир, вместо него покатился туманный шар Дороги. Мы возвращаемся.

— Что именно, колбаса?

— Что ты паладин. Какие бы гадости ни рассказывала доктор Ерзе, Катька-то по-настоящему нас любит, как родных.

— Дочь моя, мы вернёмся туда через пять лет. Спорим, она нас даже не узнает? У детей короткая память.

— Спорим! На желание!

— Но не наглеть!

— Ха! Не очень-то ты в себе уверен, да?

— Просто наглеть не надо.

— Ладно-ладно. Не буду. Но я выиграю, вот увидишь!

Теконис, забрав у меня рисунки дочери, разложил их по столу в своём кабинете, напоминающем лабораторию безумного учёного из комикса в стиле стимпанк. Нагма такие обожает и даже рисует сама. Текониса дочь побаивается. «Зловещий вайб», как она говорит. Не вполне понимаю, что это значит, но интуиция у неё отменная.

— И зачем вам эти художества, — спросил я. — Могли бы парадный портрет со стены попросить. В золочёной раме.

Нагма рисовала пастелью, акварелью, лайнерами и даже маслом, но всё это скорее проработанные наброски, чем финальные образцы. Не для золочёных рам. Такой у неё сейчас период — часто теряет интерес, почти закончив работу.

— Это контрольные точки.

— Можете пояснить? Боюсь, я не вполне понимаю…

— В нашей работе случаются накладки, — пояснил Теконис. — Мы научились строить экстраполяционные модели потрясающей точности и сложности, Антонио — настоящий гений. Но, к сожалению, чёрные лебеди случаются.

— Лебеди?

— Вы не знакомы с термином? Он, кажется, происходит из вашего мира. Во всяком случае, впервые я его услышал от доктора Ерзе. Так она называет принципиально непрогнозируемые события, которые несут радикальный слом тренда.

— Э… — продемонстрировал эрудицию и глубину интеллекта я.

— Ладно, — снизошёл Теконис, — попробую объяснить на примере. Вы представляете себе, что именно мы закладывали на первом этапе?

— Очень смутно, — признался я. — Боюсь, я почти всё пропустил, а потом было как-то не до объяснений.

— Очень упрощая, тем более что это не моя область компетенции: мы создавали параллельные исполнительные механизмы для властной вертикали. В основном этим занималась Джулиана, это её епархия.

— А зачем они нужны?

— Монархия как форма государства имеет свои плюсы и минусы. Плюсы — благодаря случайному распределению душевных качеств среди наследующих власть, штурвал может оказаться в руках у умного, порядочного человека, искренне болеющего о пользе государства. В демократическом устройстве это невозможно вообще никак, лучшее, что вы можете получить, — харизматичного популиста-временщика. При диктатуре такая вероятность существенно выше, в диктаторы обычно рвутся люди государственно озабоченные, но у них большие проблемы с формированием надёжных элит и их лояльностью. Монархия в этом отношении устойчивее. Поэтому наш обычный клиент — именно прогрессивный неглупый монарх, всерьёз озабоченный состоянием своего государства. Перидор — прекрасный образец. Недостаток же монархии, кроме очевидной неравномерной преемственности, — наследник Перидора вполне может не пойти в отца, — почти полное отсутствие обратной связи во властной вертикали. Объяснять надо?

— Если вам не сложно.

— В монархии ячейки исполнительного устройства власти заполняются по сословно-наследственному принципу. Социальные лифты отсутствуют, а значит, нет и конкурентного механизма, стимулирующего участников вертикали к повышению компетенций. К тому же глубокая внутренняя связность аристократических элит, где все друг другу родственники, блокирует возможность эффективного контроля. Как результат, средний уровень компетентности государственного чиновника удручающе низок, большинство позиций в исполнительной вертикали занимают ленивые, глупые, невежественные и очень слабо мотивированные люди, получившие должности в силу родственных связей. Немногие исключения просто не могут повлиять на общую картину в силу инерционности бюрократических процессов. Чтобы такая система хоть как-то работала, в ней формируются формальные бюрократические правила с гиперрегламентацией — они вынуждают чиновника действовать по правилам, даже если ему лень и не хочется, но требуют детальной росписи каждого шага. Такая система устойчива, но имеет ничтожный КПД и абсолютно не умеет реагировать на новые вызовы. Перестраивать эти структуры очень долго, нам недосуг. Поэтому на первом этапе мы как бы подключаемся напрямую, формируя параллельные исполнительные механизмы. Они представляют собой максимально короткие командные цепочки в одно-два звена, замкнутые непосредственно на высшее руководство.

— И как это работает? — поневоле заинтересовался я.

— Сверхполномочия с полной ответственностью. За подробностями идите к Джулиане, но вкратце — набирается небольшой, но высокомотивированный штат проводников императорской воли, подчиняющихся непосредственно ему, и только ему же подотчётных. Они выбираются из людей, не связанных с текущими элитами — бастардов, образованных мещан, даже талантливых простолюдинов. Им даётся право карать и миловать, но за любую провинность они лишаются головы — в самом прямом смысле. Сверхполномочия. Сверхответственность. Между собой мы их обобщённо называем «комиссарами», но обычно находится какой-то аборигенный аналог. Им придаются военные силы быстрого реагирования, также подчинённые непосредственно Императору, без участия генералитета.

— Опричники! — осенило меня. — Опричное войско!

— Это что-то из истории вашего среза? — спросил Теконис. — Я не знаком с ней глубоко. Такой «комиссар» может отправить в отставку губернатора региона, осудить своей властью прокурора и так далее. Их все ненавидят, их пытаются подкупить или убить, но подкупленных вешают, а убитых заменяют. Зато мы получаем эффективный механизм с быстрой реакцией и устойчивой обратной связью. Он груб, несовершенен, зависим от человеческого фактора и склонен к злоупотреблению властью, но на начальном этапе этим можно пренебречь. Это всё равно временная структура. Выживет и докажет свою пригодность один из ста комиссаров, они перейдут на следующий уровень, остальные будут утилизованы в процессе.

— Жестоко, но рационально, — признал я. — А что с лебедями-то?

— Да, простите, отвлёкся. Итак, у нас выстраивается альтернативный исполнительный механизм. Проблемы и издержки этого процесса известны, реакции на них отработаны, у наших вахтовых координаторов на местности есть все инструкции. Это, так сказать, белые лебеди. Даже если Его Величество Перидор подавится косточкой от сливы и помрёт — это лебедь ещё серый. Потому что, хотя предсказать это невозможно, но такая вероятность в планах учтена. То же касается внезапной засухи или эпидемии. А вот если одновременно случатся жесточайшая засуха, морозная зима, эпидемия, голод и крестьянские бунты, да ещё и Перидора зарежут заговорщики, то это будет классический чёрный лебедь, и все наши планы пойдут прахом. Именно на этот крайне маловероятный случай у нас есть ваша дочь.

Теконис взял со стола рисунки и внимательно разглядывая каждый (сложно не забывать, что он слеп), раскладывает их по картонным папкам.

— Это не просто рисунки так же, как ваша дочь не просто начинающий, хотя и талантливый художник. Это контрольные точки. В них запечатлён не только сам объект, — слепец потряс весьма недурно выполненным портретом императрицы, — в них зафиксировано состояние мира в определённый момент. И к этому моменту можно вернуться. Как говорит Антонио: «Загрузиться с сохранения». Хотя это очень сложно, затратно, травматично для ткани фрактала и вообще нежелательно. Крайнее средство.

— Ничего себе! — я посмотрел на Нагмины рисунки с новым чувством. — А этот, наш предшественник… Как бишь его…

— Тронг? Вот, полюбопытствуйте.

Теконис открыл дверцу изящного шкафчика и достал оттуда небольшой, размером с кулак, прозрачный шар. Внутри него оказалась завораживающе-красивая сложная структура, похожая не то на пламенеющие растения, не то на растущее пламя. Я взял его в руки и удивился тяжести — по виду я бы предположил, что он отлит слоями из эпоксидки, иначе как создать такой потрясающий внутренний узор? Но он слишком тяжёл даже для стекла и холоден, как остывший камень. На полке стоят ещё — в некоторых как будто растут деревья, в некоторых — застыли морские волны. Все разные, но все очень красивые.

— Это шар Тронга. Не бойтесь, он только кажется хрупким. На самом деле им можно из пушки стрелять.

— В нём сохранено прошлое этого мира? — я показал рукой на окно, за которым полыхает идеальный закат над идеальным городом.

— Не совсем, но нечто вроде.

* * *

— Какая потрясающе красивая вещь, — сказала Нагма восхищённо. — Знаешь, пап, такое ощущение, как будто держу в руках… Ну, не знаю. Что-то грандиозное. Как будто целый мир в ладонях.

— Если верить Теконису, это так и есть. В некотором смысле.

— Интересно было бы туда заглянуть.

— Скорее всего, ты бы увидела чернокожих дикарей с копьями, скачущих в юбочках из листьев. Довольно неприличное зрелище для юной графини Морикарской.

— Тьфу на тебя, пап, — рассмеялась Нагма. — Кстати…

— Что?

— Ты не рассердишься, если я сегодня опять нажму на ту ракушку? Я в прошлый раз не дорисовала принца.

— Если ты не будешь делать глупостей.

— Пап, не сходи с ума, мне четырнадцать!

— В этом возрасте глупости делаются особенно легко и непринуждённо.

— Клянусь, моя графинческая честь не пострадает, если ты об этом. Я чисто потрындеть, Нагири забавный. Можешь прийти, сесть в уголочке и изображать дуэнью, если хочешь.

— Нет, колбаса, я тебе вполне доверяю, — сказал я и покосился на ракушку у моей кровати. — Приятного вечера.

А и правда, может, и мне, того… Побеседовать?

Глава 10. Мой паладин!

— Олли, зачем тебе это? — спросил я, когда мы отдышались.

Нет ничего глупее, чем спрашивать у женщины, почему она оказалась в вашей постели, но здесь особый случай.

— Зачем мне что? — спрашивает чернокожая красотка, контрастно лежащая на белых простынях.

— Зачем ты приходишь ко мне?

— Чтобы заняться с тобой сексом, — ответила Олландрия с ноткой недоумения в голосе. — Разве это не очевидно?

— Почему ты? Почему ко мне?

— Я — потому что у меня высокий ранг в правящем доме, и я не замужем. К тебе… Я могу обращаться на «ты»?

— О да, — улыбаюсь я, — мы определённо достаточно близко знакомы для этого.

— К тебе — потому что к остальным ходят другие. К тем, кто нажимает на ракушку, конечно.

— Ты же поняла, о чём я, Олли, не притворяйся. Ты умная девушка.

— Да, — смеётся она белоснежными в темноте зубами. — Я понимаю, о чём ты, драгоценный Док. Ты у нас недавно, и тебе кажется, что нас кто-то к чему-то принуждает. Нас всех, наш народ. Обманом или страхом заставляют услуживать. Твой друг Слон даже проповедовал моей сестре Афимии идею революции!

Девушка тихо засмеялась. Надо же, Слоняра, каков вольтерьянец, оказывается.

— Вы не понимаете, — продолжила она, успокоившись, — мы счастливы. Действительно счастливы. И должны делиться этим счастьем с драгоценными гостями.

— Почему?

— Потому что это честный обмен. Вы приносите нам счастье, но очень несчастны сами. Мы — наоборот.

— Разве?

— Скажи мне, Док, ты счастлив? Не прямо сейчас, когда у тебя только что был и скоро будет снова секс, когда ты в постели со мной, а вообще? Является ли счастье твоим постоянным или хотя бы преобладающим самоощущением? Часто ли ты думаешь: «Как же я счастлив!»

— Как-то не очень.

— А я — постоянно. Мы все. Каждый из нас. А вы — нет. Никто из вас. Вас тревожат чёрные мысли, сожаление о неслучившемся, вина за совершённое, разочарование от результатов, ожидание дурного, боль от нечуткости окружающих, безответность собственных чувств… Это то, из чего состоит ваша жизнь, и это ужасно. Для нас большая радость хоть как-то облегчить вашу ношу. Интересной прогулкой. Приятной беседой. Вкусной едой. Сексом. Чтобы вы хотя бы ненадолго перестали быть несчастными.

— Мы не более несчастны, чем все прочие люди в Мультиверсуме, — возразил я растерянно.

— Да, я знаю, — согласилась Олли. — Люди несчастны давно и повсеместно, и не могут поверить, что мы живём иначе. Спасибо драгоценным гостям, которые помогли нам стать счастливыми, ведь когда-то мы были как все — страдали, мучились и мучили друг друга.

— Но как они это сделали?

— Я не знаю, — улыбнулась Олли. — Они не рассказывают. Позволишь мне сделать тебя счастливым ещё разок?

Я не стал отказываться.

* * *

— Скажи, Фред, — спросил я нашего технаря, — а в Меровии в итоге станет как здесь?

— Нет, конечно, — он отвечает рассеянно, перебирая какие-то бумаге на столе в кабинете.

— А почему?

Фред оторвался от бумаг и удивлённо посмотрел на меня:

— А зачем?

— Ну… Чтобы все были счастливы, например?

— Как тут?

— Э… Да, наверное.

— Ну ты скажешь иной раз, хоть стой хоть падай.

— А что не так?

— Всё. Всё не так. Но тебе хватит и одного — это не входит в техзадание. Договором между нашей группой и государством Меровия, представленной на момент заключения контракта императором Перидором, не предусмотрено установление режима всеобщего счастья на её территории. И это, если ты хоть немного подумаешь, абсолютно логично.

— А что предусмотрено?

— Мейсер до тебя не довёл?

— Не в деталях.

— Это он зря, тут секретов нет. Всё просто. Согласно договору, мы обеспечиваем государству Меровия безусловное экономическое, политическое и военное доминирование в своём мире. Всеобщее счастье, разумеется, в этот пакет не входит.

— Разумеется?

— Михаил, — вздохнул Фред, — сам подумай: где счастье, а где доминирование? Это, вообще-то, взаимоисключающие концепции. Суть доминирования в том, что все вокруг рыдают от того, что они не ты, а ты их попираешь кованым сапогом и зловеще хохочешь. Вариант максимально далёкий от всеобщего счастья.

— То есть счастье они просто не заказали?

— Его никто не заказывает, — отмахнулся Фред. — Нафиг оно никому не нужно. Как наш типичный заказчик оценивает исполнение контракта?

— Ну… Смотрит, насколько стало лучше?

— И как он это выясняет?

— Сравнивает, с тем, что было?

— А вот и нет. Он оценивает, «лучше или хуже, чем у соседей». Чтобы чувствовать себя хорошо, в первую очередь надо, чтобы другим было плохо. Пойми, никакого объективного критерия «хорошо/плохо» нет. Перидор не может оценить, в какой жопе его держава, потому что нет оценочной шкалы. Но он может посмотреть на соседей и прикинуть, что у них лучше, а значит, скоро они усилятся достаточно, чтобы прийти по его ресурсы. Потому наша задача будет выполнена не когда у него будет всеобщее образование, бесплатная медицина, интернет и гиперлуп, а когда соседи будут скулить от бессильной зависти и злобы, понимая, что им до Меровии уже не дорасти, как суслику до бегемота. Доступно?

— Вполне.

— Тогда я, с твоего позволения, вернусь к работе. Надо подготовиться ко второму этапу. Не всё же Джулиане за нас отдуваться…

— Конечно, извини. Хотя жаль, что мы не сделаем Меровию счастливой.

— Ничуть не жаль, — Фред снова отложил бумаги. — Твои сожаления происходят от непонимания элементарных вещей, недостатка воображения и простой умственной лени. Давай представим, что в Меровии — щёлк! — и наступило счастье. Как тут. Все потребности обеспечиваются, люди добры друг к другу, а главный приоритет общества — душевный и этический комфорт его членов. Неважно, как это сделано, просто как вводная.

— Допустим, — сказал я осторожно, чуя подвох.

— А что же тогда Багратия с Киндуром, которые являются самыми крупными граничащими с Меровией державами и основными геополитическими конкурентами? С ними-то мы никакого договора не заключали. У них нет внедрённого этического императива, а пушки есть. Угадай, что победит, этика или артиллерия?

— И как же добиться всеобщего счастья в такой ситуации?

— Всеобщее счастье, друг мой, — сказал Фред, возвращаясь к своим бумагам, — обычно начинается с геноцида.

* * *

Второй этап стартовал как-то буднично. Мейсер собрал совещание и оповестил:

— Сегодня отправляемся, собирайтесь. Координаторы-вахтовики выслали отчёт. Всё штатно, небольшие накладки были, но они всегда бывают. Его Величество полон оптимизма и требует продолжения.

— Новичков предупреждаю, — генерал Корц уставился на меня, — не расслабляйтесь. Первая фаза не показательна, сюрпризы начинаются во второй.

— Сюрпризы какого рода? — спросил я, раз уж он меня имеет в виду.

— В сфере безопасности, — уточнил генерал. — Не надо думать, что если у них пушки дульнозарядные, то и разведки нет. Разведка есть всегда, это от технического уровня не зависит. На втором этапе процесс затронет более болезненные для соседей сферы, такие, как реформа армии. И им это не понравится.

— Учитывая высокую трансграничную связанность элит, — добавила Джулиана, — когда все дворяне соседних государств — дальние родственники, они быстро узнают, что у Перидора очень интересные советники. Убрать нас — первое, что им придёт в голову. И это касается не только зарубежных агентов. Местные элиты возмущены введённой нами системой прямого управления. Она лишила их политической власти на местах. А когда мы начнём пересматривать систему подрядов, это лишит их и экономических рычагов. Так что будьте готовы — на втором этапе желающих нам мучительной смерти считать устанешь.

— Спасибо, Джулз, — кивнул Мейсер, — это было нелишне напомнить всем. У нас нет лишних кадров, так что соблюдайте осторожность, не пренебрегайте охраной, не принимайте внезапных подарков, будьте разборчивы в еде и заглядывайте в ночной горшок, прежде чем на него сесть. Я серьёзно. А теперь собирайте вещи, прощайтесь со своими чёрными любимцами, машины подадут к шести часам.

Формулировка «чёрные любимцы» меня покоробила — как будто о домашних животных говорит. Хотя, со слов Олли, это они, скорее, считают своими любимцами нас. Неизлечимо больными несчастьем, которым надо уделять как можно больше душевного тепла, раз уж вылечить их невозможно.

Попросил служанку передать Олли, что я хочу её видеть. Наверное, можно было бы и на ракушку нажать, но это настроило бы нас на ненужный лад. Я, как Нагма с принцем, — просто поговорить. Специально подчеркнул, что только если она ничем не занята… Но принцесса пришла почти сразу.

— Ты хотел меня видеть, Док?

Я залюбовался картиной — стоящая Олландрия на фоне окна. Очень красивая девушка, если привыкнуть к цвету. Я уже привык.

— Хотел попрощаться, мы сегодня уезжаем.

— Да, я знаю. У вас принято говорить «буду скучать», но я не буду.

— Ну, ладно. Как скажешь.

— Прозвучало обидно? — рассмеялась она. — Дело не в том, что я не рада тебя видеть. Просто я не умею скучать. Я счастлива, что ты отправляешься нести счастье другим мирам. Я буду счастлива, пока тебя нет, вспоминая моменты, когда мы были вместе. Я буду счастлива тебя встретить, когда ты вернёшься. Если ты не вернёшься, я тоже буду счастлива, потому что это значит, что ты нашёл что-то более важное и интересное для себя.

— Или что меня убили, — сказал я, вспомнив сегодняшние предупреждения.

— Или так, — легко согласилась Олли.

— Этому ты тоже будешь счастлива?

— Нет, но печаль моя будет светлой, а память сохранит лишь лучшее. Жизнь конечна, и это тоже правильно, иначе мы не могли бы ценить каждый миг нашего краткого бытия. Я знаю, что для тебя это звучит странно, но поверь, я совершенно искренна сейчас. Я желаю тебе счастливой дороги, даже если ты не в силах её правильно оценить.

— Ты удивительная, Олли, — сказал я. — Никогда не встречал таких светлых людей.

— Эй, я же чёрная, как ночь! — рассмеялась она, положив свою изящную ручку поверх моей. — Смотри, какой контраст. Я не буду скучать, но, когда и если ты вернёшься, нажми на ракушку. Я приду и сделаю тебя немного счастливее.

Она поцеловала меня своими пухлыми чёрными губами и вышла из комнаты.

* * *

— По крайней мере, не зима, — довольно сказал Слон, оглядевшись.

Лесная дорога укрыта зеленью, под ногами густая трава, лишь чуть прибитая колёсами в колеях.

— Мы снова в тот дворец? — спросил я. — Я думал, у нас будет новая база… Граф я али не граф?

— Мейсер говорил, что начнём там, а потом перебазируемся. Чтобы к Перидору далеко не бегать. Так что успеешь ещё пографствовать. Там Теконис сделает постоянный грузовой кросс-локус. Он умеет. Жутковатый тип, конечно, но, блин, иной раз ему даже завидую. Хотел бы я свои кросс-локусы научиться строить.

— Даже если ради этого надо ослепнуть?

— А, так ты в курсе? «Мне в детстве мама выколола глазки, чтоб я в шкафу варенье не нашёл…» — процитировал он. — Да, такую цену я бы не потянул. Стрелять-то как потом? О, вон и наш транспорт!

Кареты летом даже хуже, чем зимой, потому что печки в них есть, а кондиционеров нет. Да и трясёт сильней, потому что укатанный снег ровнее, чем грунтовая колея.

— И какие у нас планы, в целом? — спросил я у Фреда, пока мы едем.

Окна зашторены, чтобы не пугать нами случайных селян. Смотреть не на что, читать неудобно из-за темноты и тряски. Так что он заметно скучает, а значит, может рассказать что-то сверх того скудного информирования, что я получаю от Мейсера. Моё положение в команде размытое и двоякое — с одной стороны, я отношусь к подразделению Слона, то есть к охране, а нам знать планы топ-менеджмента ни к чему. Наше дело следить, чтобы аборигены этот топ-менеджмент не порешили от избытка благодарности. С другой — Нагма относится к сфере ответственности Текониса, являясь чем-то средним между подчинённой и инструментом. Но ей всего четырнадцать, она его откровенно побаивается, а он предпочитает общаться с ней через меня. Так что я тоже как бы прохожу по ведомству нашего слепого хроноколдуна, а значит, вхожу в основную группу. В результате приглашают только на общие совещания, вся рабочая текучка обсуждается без меня, а просвещать отдельно недосуг. Не то чтобы меня это как-то обижает, но интересно же. Вот и пользуюсь такими моментами.

— О, тебе понравится, — смеётся Фред. — Наступает время чудес.

— В каком смысле?

— Пока нас не было, вахтовики построили из местных кадров новую исполнительную вертикаль, Длань Императора, — он поморщился. — Да, название оказалось так себе, потому что их сразу прозвали «дланниками», но это местное творчество, им нравится. Сами «дланники» даже гордятся. Вышло нечто среднее между личной гвардией и духовным орденом, пока сойдёт. Теперь у нас есть более-менее рабочий механизм реализации наших планов, а значит, мы переходим к первому серьёзному бусту.

— И что это будет? Пресловутый паровоз?

— Нет, что ты. Однажды непременно, но ещё не сейчас. А ну-ка, скажи мне, что включает в себя стандартная модель промышленного развития?

— Понятия не имею, — признался я. — В медицинском учился, там политэкономию не преподавали.

— Я бы давал основы всем, чисто для понимания, в каком мире мы живём, — покачал головой Фред, — но я не министр образования, и слава богу. Ладно, просвещу тебя: стандартная модель промышленного развития включает в себя четыре условия: общенациональный рынок, внешние таможенные тарифы, инвестиционные банки и массовое образование. Что из этого есть здесь?

— Ничего? — предположил я.

— А вот и нет. Общенациональный рынок, то есть отсутствие внутренних торговых барьеров, тут имеется. Империя есть империя, и всякие местечковые попытки ставить препоны торговле, типа региональных пошлин и платного проезда через мосты, придушил железной рукой ещё Перидоров дедушка. Низкая плотность населения и высокие транспортные издержки мешают его развитию, но сам рынок безбарьерный. До таможенного протекционизма Перидор тоже дорос сам, мы лишь немного подсказали в прошлый раз, сориентировав по товарным группам. Иначе более развитые в экономическом смысле соседи быстро затолкали бы его в сырьевой тупик.

— Это как?

— У Меровии два сильных соседа, Багратия и Киндур. Причём с первым есть давний территориальный спор — Калания. Регион, который сейчас является частью Меровии, но так было не всегда. Разбираться, кто прав в исторических претензиях, дело бессмысленное, но Багратия активно поддерживает местных сепаратистов и мечтает об аннексии. Там относительно легко разрабатываемые месторождения каменного угля, а багратцы уже на пороге промышленного рывка. Пока это всего лишь мануфактурное производство, но и этого достаточно, чтобы полностью наполнить крошечный рынок промтоваров Меровии.

— Это плохо?

— Хуже некуда. Вывозя хлеб и завозя промтовары, Меровия попадает в сырьевой тупик: цены на сырьевые товары снижаются быстрее, чем на промышленные, поскольку с ростом доходов населения спрос на промышленные товары растёт значительно больше. Поэтому торговля развивающихся стран с развитыми всегда со временем становится всё более невыгодной, закрепляя отставание. Из-за малого объёма внутреннего рынка издержки промпроизводства выше, в результате собственная промышленность не может конкурировать по цене с импортом и умирает не родившись. Импорт приходится давить пошлинами, что дико бесит торговую прослойку, не давая ей создавать капиталы, и раздражает элиты, потому что предметы престижного потребления тоже импортные, а значит, пошлины их удорожают. В общем непопулярный шаг, но неизбежный.

— А почему Багратия более развита?

— Море, — пояснил Фред. — У Меровии нет удобного выхода к морю, только на севере, где порты замерзают. Багратия — морская держава, а что даёт море?

— Что?

— Колонии, друг мой. Колонии. Это и дешёвая рабочая сила в агросекторе, в виде завозимых рабов, и рынок сбыта промтоваров, и источник сырья, а главное — механизм формирования инвестиционных капиталов у торгового сословия. Поэтому Перидор в такой заднице и поэтому ему нужны мы. Честно ему эту гонку не выиграть.

* * *

— Мой паладин!

— Моя принцесса!

— Я ждала вас, граф Михаил Док.

— Я вспоминал о вас, принцесса Катрин.

— Я очень, очень вас ждала. Вы мне были так нужны! Вы… — и девочка, забыв о протоколе, бежит ко мне.

Я подхватываю её и осторожно обнимаю, стараясь не помять пышное платье.

— Катька! — восхищается Нагма. — Какая ты здоровенная выросла! А какая красивая!

— Графиня Нагма Док Морикарская! — приветствует её Катрин. — Я рада видеть вас снова.

При этом она не отпускает меня, обняв изо всех сил, поэтому официальность приветствия несколько смазана. Нагма окончательно портит пафос момента, обняв нас обоих сразу.

— Обалдеть, какая ты! — дочь крутит перед собой десятилетнюю девочку, прекрасную, как черноволосый ангел. — Ну просто вот офигеть совсем.

— Круто? — припоминает полузабытое слово принцесса.

— Отвал башки! Мне надо привыкнуть к тому, что ты такая большая. Блин, до меня только дошло, ты наконец-то доросла до аниме! Ну, держись, у меня его прорва!

— Это мультики? — уточняет принцесса.

— Это самые лучшие на свете мультики! Ух, жду не дождусь тебе показать!

— Мой паладин, — Катрин подходит ко мне и смотрит снизу вверх очень серьёзно.

— Да, моя принцесса.

— Верны ли вы нашим обетам?

— Э… — немного теряюсь я, не вполне понимая, что она имеет в виду. — Каким именно?

— Назвав дамой сердца, вы обязались любить меня. Я люблю вас, граф Михаил Док, а вы?

— Я люблю вас, моя принцесса, — сказал я как можно серьёзнее.

И достал из кармана платок, который она повязала мне на руку неделю назад. Пять лет назад.

— А я тебя просто обожаю, Катька! Уи-и-и! — обрушилась на неё затискивающим белокурым торнадо Нагма. — Блин, я же тебе привезла подарки! Пошли скорее, ты обалдеешь! Ы-ы-ы! Как же круто, что ты нас не забыла!

И посмотрела на меня этак торжествующе. Ну да, проспорил. Факт. Не ожидал. Странно это, если вдуматься — пятилетние дети даже родителей забывают через год-два, если их разлучить. А тут такая привязанность…

— Я ещё не придумала, чего от тебя хочу, — сообщила задумчиво Нагма. — Но желание за тобой! Помни!

— Но не наглеть!

— Не буду, — вздохнула она. — Честное графинское. Как странно, что Катька уже совсем большая, да? Я знала, что так будет, и всё равно обалдела.

— Да, к такому сложно привыкнуть.

— А какая красотка!

— Она и в пять была красивой девочкой.

— В пять она была… Ну, такая куколка, ми-ми-ми, но не всерьёз. А сегодня у меня прям аж дыхание перехватило.

— Десять лет — ангельский возраст, — сказал я. — Даже не слишком привлекательные внешне люди в десятилетнем возрасте чаще всего очаровательны. Впрочем, её мать, Криатна, красивая женщина, да и Перидор вполне видный мужчина, скорее всего, принцесса вырастет симпатичной барышней.

— Я хочу её рисовать!

— Теконис запретил.

— Подумаешь, он и в прошлый раз запретил, а я рисовала! И ничего не случилось. Зато у меня есть её портреты в пять лет! Я просто ему не покажу, вот и всё.

— Мне кажется, колбаса, к Теконису стоит прислушаться. Он, конечно, странный тип, но определённо знает о твоём таланте больше, чем я.

— И чем я, — вздохнула Нагма, — и ничего толком не рассказывает. Вот прям бери и верь ему на слово, агась. Если портреты этого противного мальчишки, Биринта, это такие… как он там назвал?

— Контрольные точки. Типа сохранений в игре. Не спрашивай, я сам не понимаю.

— Вот, они. То почему Катькины не годятся?

— Без понятия, колбаса.

— Сам колбаса.

* * *

— Граф Михаил Док, — сказала фрейлина, — вас желает видеть императрица.

Обращение по титулу меня слегка вымораживает. Особенно когда слышишь его не от юной принцессы, для которой это игра, а от вот такой дамы при исполнении. Внезапно понимаешь, что для них это всё зверски всерьёз. А я даже графства своего ещё не видел.

— Перидор не знает об этом разговоре, — предупредила меня Криатна, выставив фрейлину. — И, хотя в нём нет ничего тайного, я бы хотела, чтобы так и оставалось. Мой муж не поддерживает моих опасений и даже смеётся над ними, он рациональный человек. Но я женщина, мне позволены маленькие слабости.

— Внимательно слушаю вас, Ваше Величество. Извините за неподобающий вид, портной уже снял мерку, но мой здешний гардероб ещё пуст.

— Да, ваши наряды ужасны, но я понимаю, что у вас так принято. Неважно. Я хочу поговорить с вами о Катрин.

— То, что она выбрала меня паладином, — смутился я, — поверьте, это была её идея, а мне было неловко отказать ребёнку… Это ничего не значит…

— Я не об этом, — остановила меня жестом Криатна. — Дети часто играют в рыцарские отношения. Я и сама в её возрасте… Впрочем, не буду отвлекаться, хотя имейте в виду — для неё это сейчас значит очень много. Постарайтесь ей подыграть — вам это ничего не стоит, вы тут ненадолго, а разочарование в любви останется у неё на всю жизнь. Поверьте, я знаю о чём говорю.

— Это не составит труда, Ваше Величество. Катрин — очаровательный ребёнок. Но в чём тогда ваш вопрос?

— Скажите, граф, вы… — она замялась с явной неловкостью и досадой, но всё же продолжила. — Вы не наложили на неё никакого заклятия?

— Заклятия? — чего угодно ожидал я от этого разговора, только не обвинений в колдовстве.

— Да, мой муж тоже говорит, что я несу чушь, — вздохнула императрица. — Он совершенно не суеверен. Но я росла в Лоэции, у нас более… сложное отношение к этому. Не бойтесь, скажите честно. Если это было необходимо, чтобы победить Красный Мор, я пойму. В любом случае, это останется между нами.

— Но почему вам вообще пришло это в голову, Ваше Величество?

— Я очень благодарна, что вы спасли Катрин от болезни. Мы уже смирились с тем, что лишимся дочери, лекари говорили, что ни единого шанса… Но вы пропали с ней на четыре месяца и вернули здоровой. Это само по себе чудо, хотя Перидор уверяет, что это не колдовство. Допустим, что так. Но Катрин… С ней что-то не так.

— Что именно?

— Во-первых, вы для неё стали… Чем-то вроде ангела-хранителя. Она разговаривала с вами каждый вечер, и, да простит Господь моё кощунство, почти молилась вам. Уверяла меня, что вы её слышите.

— Клянусь, это не так, — улыбнулся я растерянно.

— Вы знаете, что у неё есть ваш портрет?

— Нет, откуда?

— Кажется, взяла у вашей дочери. Просто рисунок карандашом, ничего особенного, но он уже пять лет стоит возле её кровати, и она целует его перед сном. Вы тоже скажете, что это просто детская экзальтация? Мой муж считает так, но я не уверена.

— Знаете, Ваше Величество, возможно, вы правы, — признал я, — это, конечно, не заклятие и никакой магии в этом нет, но есть такое явление, как «импринтинг». Он иногда возникает как побочный эффект лечения. Некоторая иррациональная привязанность пациента к врачу. Она безвредна и обычно довольно быстро проходит сама по себе. У Катрин это почему-то затянулось, я не знаю, какова причина. Возможно, наложение на какие-то жизненные обстоятельства, например недостаток внимания родителей… О, простите мою непочтительность! Я подумаю, что с этим можно сделать.

— Не обязательно, любовь к паладину — это не страшно, у неё ещё есть время наиграться в чувства, до того, как мы выдадим её замуж. Меня гораздо сильнее беспокоит другое.

— Что же это?

— С Катрин… всё время что-то случается. Что-то… опасное. За эти пять лет её три раза сбрасывали лошади, включая самую спокойную кобылу в конюшне, которую и рысью-то бежать не заставишь. Она взбесилась и понесла, как только на неё усадили Катрин. Моя дочь выжила чудом. Сани, в которых она каталась, провалились под лёд там, где проехали дети старше и тяжелее её. Карета с ней перевернулась и упала со склона, погибли её няня и кучер. На одной из прогулок она упала в реку, потому что обрушился мост. Спасая её, утонули два гвардейца. Когда она вошла в охотничий домик, у егеря само собой выстрелило ружье, пуля сбила с неё шляпку. На неё нападал бешеный пёс, на неё падали со стены меч и две алебарды, четырежды мы в последний момент спасали её из пламени, когда в спальне начинался пожар. Её дважды кусали ядовитые шершни, от укуса которых умирает лошадь. Непонятно, каким чудом она выжила, — а ведь такие шершни даже не водятся в этих краях! Я не могу сосчитать, сколько раз она падала с лестниц, выпадала из окон, попадала под карету… Даже Перидор, который называет всё это глупыми суевериями, перестал брать её на прогулки и вообще старается не выпускать лишний раз из комнаты. Одно время он даже думал, что кто-то хочет убить нашу дочь, но всё происходило совершенно случайно, и тому множество свидетелей. Моя дочь должна была умереть более сотни раз, и это только с того момента, как я решила считать. Но она всегда выживала. И всегда чудом. Катрин уверена, что её защищает от смерти её паладин. То есть вы. А я думаю — может быть, это не защита, а проклятье?

Императрица впилась взглядом в моё лицо, но я лишь развёл руками.

— Не знаю, как убедить вас в этом, Ваше Величество, но я не колдун. Я всего лишь лекарь. И я ни в коем случае не желаю смерти вашей дочери. К сожалению, к её чудесным спасениям я тоже непричастен. Я не знаю, чем вам помочь.

— Глупо было бы рассчитывать, что вы признаетесь, даже если имели бы к этому отношение, — вздохнула она, вставая, — но я думаю, что если это следствие ваших действий, то не намеренное. Вы не похожи на того, кто будет мучить ребёнка ради удовольствия, и вы точно не заинтересованы в её смерти. Вы чужой здесь, и вам нет дела до династии.

— Это так, Ваше Величество.

— Тогда я попрошу вас… присмотреть за ней. Пока вы здесь. Она будет тянуться к вам и вашей дочери, не отталкивайте её. Может быть, рядом с вами она будет в большей безопасности. Или вы поймёте, что с ней происходит.

— Боюсь, Ваше Величество, вы переоцениваете мои возможности. Но я сделаю всё, что могу.

Глава 11. Маркиза Карабаса!

— Ваша дочь её рисовала? — первым делом спросил Теконис.

Я рассказал ему о странностях вокруг принцессы. Наверное, потому что если императрица считает злым колдуном меня, то я — его. В общем, между нами, колдунами…

— Я передал ей вашу просьбу не делать этого, — ответил я обтекаемо. — А что, может быть связь? По крайней мере, я рисовал её многократно.

— Я не могу сказать с уверенностью, но не исключаю такой вероятности. Вы столкнулись с трудностями при её лечении и сами охарактеризовали ваше ощущение: «Мир не видит её живой». Вам пришлось забрать девочку в другой срез, чтобы вылечить. Несмотря на субъективность и неточность этого определения, оно имеет право на жизнь — возможно, существование принцессы Катрин действительно противоречит генеральному вектору роста этого фрактала. Поэтому вероятности постоянно сходятся так, что она должна умереть. Вопрос в другом — что именно не даёт ей погибнуть? Я бы предположил воздействие вашей дочери, поскольку её способности работают именно так. Она вполне способна фиксировать своими рисунками состояние малых вероятностей. Но возможно, что и ваши потуги оказали своё действие… Может быть, я недооценил ваш потенциал?

— И что с этим делать?

— Ничего, разумеется, — удивился Теконис, — будь у меня больше свободного времени я бы изучил этот интересный феномен, но лишь из научного любопытства. Просто не вмешивайтесь больше в её судьбу и напомните о запрете своей дочери. Понятия не имею, почему фрактал отторгает принцессу, но если это случится — так тому и быть. Не стоит без веских оснований нарушать цепочки причинности, наша деятельность и так требует точнейших вероятностных расчётов. Если девочка заболеет снова — лечите её, пожалуйста, только таблетками.

* * *

— Значит, это всё я натворила? — спросила Нагма.

— Агась, — подтвердил я.

— Это мой «агась»! Не трогай его!

— Я разок.

— Ладно, попользуйся, но потом положи на место.

— Агась.

— Но, пап, — сказала она, подумав, — получается, что, если бы я Катю не рисовала, она бы умерла?

— Не исключено. Но вообще это тонкие материи, мне кажется, даже Теконис не вполне уверен. Но просил напомнить, чтобы ты этого ни в коем случае не делала.

— Да щазз! — возмутилась Нагма. — А если она, и правда, жива только благодаря моим рисункам?

— Это не точно.

— Но ведь может же быть, да?

— Теконис считает так. Но ему, мне кажется, вообще нет дела до девочки.

— Пап.

— Что? — спросил я, уже зная ответ.

— Я буду её рисовать.

— Я знаю.

— Плевать, чего там этот мир не хочет. Аллах смотрит моими глазами!

Стоит, бровки нахмурила, губки надула, упрямая и своевольная, как коза. Ждёт, что я её буду отговаривать. А я не буду. Не знаю, «стоит ли мир слезинки ребёнка», и знать не хочу. Но я бы поступил так же. Всегда поступал. Детей на свете много, ну так и мир не один. Может быть, мы об этом ещё пожалеем, но…

— Рисуй, колбаса.

— От сардельки слышу!

* * *

— Ты будешь рад это слышать, уверен, — сообщил мне Фред за вечерним бокалом.

— Что именно?

Мы сидим в его комнате, пьём. С нами Лирания, тихо наигрывающая несложную мелодию на гитаре, и Нагма, рисующая не то её, не то Фреда, с моего места не видно.

— Мы запускаем программу вакцинации от Красного Мора. Уже в следующем году от него останутся разве что редкие очаговые вспышки в глухих деревнях.

— Ого, — удивился я, — а как же все те страсти, что ты рассказывал? Ну, бунты, голод, всё такое?

— Эти пять лет не прошли даром. Во-первых, у нас есть надёжный исполнительный аппарат, «дланники». Для народа они почти святые, их авторитетом и воспользуемся. Во-вторых, у нас теперь есть куда деть лишних детей, пока прирост населения не стабилизируется на новом уровне.

— Неужели и производство вакцины успели развернуть? И каков процент осложнений от местной? — заинтересовался я.

— Не угадал, — смеётся Фред. — Мы же не обязаны играть по правилам. Поэтому в прошлый раз выделили здешнюю культуру кори (кстати, ты был прав, она действительно более агрессивная, чем наша) и заказали партию вакцины на Альтерионе. Альтери берут дорого, но фармакопея у них сказочная, десяток миллионов доз для них не проблема. А главное, она не инъекционная, а аэрозольная, устойчивая к кислороду и ультрафиолету. Это иголками в младенца тыкать не всякий даст, а причастить его при крещении — дело святое. Ну и остальных членов семьи, как же без этого. Церковь тут дохловата, не то, что у нас была, но всё же обрядность в основном соблюдается.

— И что, церковники согласились прыскать на причастие… Чем тут, кстати, причащают? Вином?

— Хлебом. Что-то вроде специального печенья. Монополию на его производство Император на днях торжественно даровал своей Длани. Чтобы, значит, поддержать организацию финансово.

— Втёмную, значит, развели?

— А что, кто-то обещал играть честно? У нас нет времени ждать, пока идея микробиологии и иммунитета прорастёт в заплесневелых бошках местных эскулапов. Однажды они получат эту технологию или додумаются до неё сами. Но это потом. А рост населения нам нужен ещё вчера. Онли бизнес.

— Так ты же сам мне объяснял, что взрывной рост населения — это катастрофа!

— Только если у вас нет таких умных ребят, как мы! — засмеялся уже слегка захмелевший Фред. — Угадай, куда мы денем лишний десяток детишек с каждой семьи?

— Боюсь даже предположить.

— Помнишь, я тебе говорил, что модель промышленного развития включает в себя четыре условия: общенациональный рынок, внешние таможенные тарифы, инвестиционный капитал и массовое образование?

— Помню, — кивнул я.

— Про рынок и таможню я тебе разъяснил, про капитал как-нибудь при случае напомни, а сейчас черёд массового образования!

— Школы, что ли, откроете?

— Нет, во-первых, в школу крестьяне детей не пустят. Нечего ерундой заниматься, надо по хозяйству помогать. Никакого применения образованию они не видят, да его пока и нет. Какой смысл учить ребёнка читать-писать, если на три деревни один писарь при храме, и больше не надо? У писаря свои дети есть, он их и научит. Ну а во-вторых, кто в этих школах преподавать будет? Где найти учителя в каждую деревню, когда читать умеет один из трёхсот? А даже если найти — кто его кормить будет?

— Но вы, конечно, всё продумали.

— Разумеется. Прозит!

Мы выпили, и Фред продолжил:

— При недостатке ресурсов первое дело — инфраструктурная консолидация. Уменьшает затраты на единицу продукции. Один большой завод выгоднее сотни мелких фабрик. Одна большая школа менее затратна, чем сотня деревенских. Потому что там один учитель не на десяток разновозрастных оболтусов, ненадолго отбежавших от сохи, а на сотню детей, рассортированных по возрасту, полу и интеллектуальному потенциалу.

— А как же крестьяне детей будут в эти школы возить? — неожиданно заинтересовалась Лирания. — Вино хорошее?

— Недурное, — рекомендовал Фред, — налить тебе?

— Да, пожалуйста.

— Конечно, крестьяне не будут возить детей за тридевять земель в уездный центр, — пояснил он, доставая третий бокал, — это нереально. Поэтому детей мы у них заберём.

— Отберёте детей у родителей? — ужаснулась Нагма. — Это жестоко!

— Ничего подобного, — Фред подал бокал Лирании и плюхнулся обратно в кресло, задрав ноги. — Прежде всего, никто их насильно отбирать не будет. Сами притащат и будут просить забрать.

— Родители? Детей? — не поверила моя дочь.

— Именно. Не суди по себе, ребёнок, тут совсем другая жизнь, и в ней гораздо меньше сантиментов. Дети — это одновременно рабочая сила и голодные рты. Они нужны в той мере, в какой первое преобладает над вторым. И это не жестокость или чёрствость, а вопрос выживания. Если надел земли может прокормить родителей и троих детей, то четвёртый — это уже голод, а пятый — голодная смерть. И что лучше — отдать ребёнка на казённый кошт к «дланникам» или смотреть, как он умирает с голоду? При этом Длань Императора не только прокормит ребёнка, но ещё и приплатит родителям!

— И они продадут собственных детей? — всё ещё не верит Нагма.

— Знаешь, давно и в другом мире я однажды ехал через поражённые неурожаем земли, — сказал задумчиво Фред. — Я ехал на лошади и был хорошо одет, а значит, очевидно богат. Меня много раз пытались ограбить и убить, но речь не об этом. В каждом селе, которое я проезжал, ко мне выходили крестьяне. Голодные, худые, оборванные. Они не просили еды, они видели, что у меня нет с собой продуктов, чтобы их накормить. Они не просили денег, потому что даже дай я их — им негде было купить продовольствия. Они выносили своих детей, многие из которых уже не могли ходить от истощения, брели за лошадью и протягивали их мне.

— Зачем? — тихо спросила Нагма.

— Чтобы я забрал хоть одного. Может, мне нужен молодой слуга или работник в дом, да пусть даже юная наложница — неважно, лишь бы у ребёнка был шанс выжить. Потому что иначе им придётся убивать самых слабых, чтобы накормить ими остальных.

— Какой ужас… Неужели это правда, Фред? — Лирания отложила гитару.

— Увы, людоедство в то время и в том месте было чудовищной, но достаточно утилитарной практикой. Им надо было кормить тех, кто имел шанс выжить.

— Вы взяли кого-нибудь? — осторожно поинтересовалась Нагма.

— Без комментариев. Но я тебя уверяю — недостатка в контингенте Императорские Интернаты испытывать не будут. Скорее придётся осторожно подходить к размеру вознаграждения, чтобы крестьяне не отдали всех детей до единого и не начали их воровать у соседей.

— Детский дом — это ужасно, — сказала Нагма с чувством.

Она знает, о чём говорит, — я, работая педиатром, регулярно проводил диспансеризацию в детдоме, и дочь несколько раз ездила туда со мной. Война постоянно плодила сирот, и, хотя средств государство на них выделяло достаточно, и они, в общем, были обеспечены всем необходимым, атмосфера там… Довольно специфическая. Место беды. Я каждый раз потом успокаивал Нагму и объяснял, почему мы не можем их всех забрать. Кажется, остаться вот так одной — это единственное, чего действительно боится моя бесстрашная в целом девица. Для неё детдом — это худшее, что может случиться. Воплощённый кошмар. Но бывает участь и куда хуже.

— Поверь, девочка, условия там несравнимо комфортнее, чем те, что у них дома. Они будут сыты, жить в тепле, иметь медицинский присмотр — в меру местной медицины, но это лучше, чем умереть от гангрены, просто загнав в руку занозу. Антибиотиков тут нет, но простые антисептики уже в ходу. А главное — все они получат начальное образование, а те, кто проявит способности и усердие, пойдут и дальше. В ближайшие годы Меровии понадобятся все грамотные люди, которых она сможет получить, так что трудоустройство им гарантировано. И эта работа будет куда лучше, чем всю жизнь пахать землю, собирая крошечный урожай и никогда не зная, хватит ли его, чтобы дожить до следующего.

— Всё равно это как-то… Жестоко, наверное. Правильно, но жестоко.

— Жизнь вообще юдоль страданий, — заметил Фред философски.

Мне подумалось, что Олли бы с ним не согласилась, а я, скорее, да. Жизнь — так себе штука.

— Вот, — сказала Нагма, протягивая Фреду блокнот, — я вас нарисовала.

— Похож, — признал он, посмотрев. — Действительно, талант. То-то Теконис так в тебя вцепился. Но учти, ваши фокусы на меня не действуют.

— Я знаю. Я просто так. Люблю рисовать людей. Так их проще понять.

— И что ты поняла? — спросил Фред серьёзно.

— Без комментариев, — ответила важно Нагма.

— Молодец, — засмеялся техник, — так и надо.

* * *

— Он взял тогда ребёнка, — сказала внезапно Нагма, когда мы вернулись в нашу комнату.

— Откуда ты знаешь?

— Я же его рисовала.

— Ты можешь увидеть такие подробности?

— Обычно нет. Просто совпало — он рассказывал, я рисовала, он очень ярко вспомнил, я вдруг поняла.

— Взял, значит?

— Агась. Девочку. Маленькую.

— И что потом?

— Не знаю. Что угодно. Но для него это важно.

— Надо думать. Не такой он, значит, циник, как выглядит.

— Такой, — вздохнула Нагма. — Хотя не всегда. Но он не злой, а я думала, что да.

— Почему?

— Почему-то. Он так об этом говорит… Как будто здесь… Ну, не совсем люди, что ли.

— Клиенты и инструменты?

— Агась.

— Наверное, иначе нельзя, колбаса. Если переживать за каждого, то ничего не сделаешь для всех.

— А они, то есть мы, — для всех? Или для себя?

— В основном для себя, — признал я. — Всё-таки это работа. Но от неё, по идее, станет лучше всем. В прогрессе хватает минусов, но дети определённо будут умирать реже.

* * *

— Ну и как тебе принц теперь? — спросил я у разглядывающей свежий портрет Нагмы. — Уже не такой противный?

На рисунке весьма симпатичный пятнадцатилетний подросток. Даже, пожалуй, красавчик. В маму. И нарисован так… со старанием.

— Ну… — уклончиво ответила дочь. — Эти пять лет пошли ему на пользу.

— Красивый мальчик?

— Ничего так, да… — признаёт она. — Но, знаешь, слишком… слишком принц, что ли.

— В каком смысле?

— Этакий, знаешь, весь из себя наследник престола. Преисполнен.

— А, ну так Перидор его, говорят, натаскивает вовсю. Готовит себе помощника, а потом и смену. Наследником быть — тоже работа. Причём на всю жизнь и без вариантов.

— Не позавидуешь.

— Ну, с чем сравнивать. Сын крестьянина тоже обречён на отцовскую соху. Наследников хотя бы кормят лучше.

Фред уехал разворачивать какие-то производства. Приступил, так сказать, к своей части программы. Антонио общается только со своим компьютером, строя какие-то прогнозы и экстраполяции, но сообщает о результатах одному Мейсеру. Мейсер в контакте с Перидором, Джулиана с переменным успехом дрессирует здешнюю администрацию, жёстко добиваясь выполнения своих указаний. С ней мы иногда спим. Чистая физиология — дама снимает стресс, я ей вроде вибратора, которому, по удачному стечению обстоятельств, не нужны дефицитные тут батарейки. Мне это должно бы быть обидно, но нет — лишь бы на здоровье. Ничего не имею против секса без обязательств.

Без Фреда мне скучновато, выпить и поболтать не с кем. Своих собственных обязанностей я почти не имею. Слон с основной частью боевой группы отбыл с Фредом, в моё, кстати, личное графство — охранять и приглядывать. На мне как его замкоме, теоретически, оставшаяся часть ребят, но они опытные, свой маневр знают, так что я раз в сутки принимаю доклады и только. «Без происшествий», — «Служи дальше, боец». Необходимость собственно охраны, с моей точки зрения, тут чисто формальная, вряд ли кто-то нападёт на нас в загородном дворце Императора. Но если Мейсер считает, что надо, — ему, наверное, виднее. А вообще я тут больше при дочери, чем при бойцах. Дочерью при этом командует Теконис. Ну, как «командует»… Не особо-то ей покомандуешь. Говорит, кого и когда рисовать, руководствуясь какими-то своими странными расчётами. Она послушно рисует. Говорит, чего, точнее, кого, не рисовать — она рисует всё равно.

— Пап, представь, Катька в диком восторге от аниме!

— Ничего удивительного, колбаса. Самый возраст. Тебя в десять тоже было за уши не оттащить. Необычно, как легко она приняла саму концепцию движущихся картинок, весьма необычную для здешней эпохи.

— Катька такая, да. Она вообще всему учится моментально. С планшетом уже освоилась не хуже меня. Просит, чтобы я её рисовала как в аниме. Пап, если я её как аниме-тян рисую, это же не считается?

Она поворачивает ко мне экран планшета с мультяшной большеглазой девочкой. Действительно, сходство с оригиналом очень приблизительное. Только что причёска и наряд.

— Наверное, не считается. Но, на всякий случай, Теконису не показывай.

— Вот ещё! Конечно, не буду. Он жуткий. Я иногда думаю, может, он портреты, которые я делаю, забирает, чтобы им иголки в глаза втыкать? С него станется… Не, Катькины пусть у меня лучше лежат.

Нагма, вопреки запрету, нарисовала несколько весьма реалистичных портретов принцессы. В красках, тщательно. Я не спрашивал, но наверняка при этом «Аллах смотрел её глазами». Я бы смотрел. Красивый ребёнок, чего на неё не смотреть-то. Но только при мне Катрин трижды чуть не погибла. Первый раз навернулась с парадной лестницы, да так, что, не поймай я её, запросто свернула бы шею. «Спасибо, мой паладин», — и побежала дальше, как ни в чём не бывало. Второй — чуть не застрелилась из моего пистолета, невесть как вытащив его из закрытого ящика секретера. Опалила локон причёски, пуля прошла в сантиметре от левого уха. «Я просто взяла посмотреть!» Третий — упала с балкона, буквально мне на руки. Руки чуть не оторвались, кстати. Соглашусь с Перидором — это определённо не покушения неведомых злодеев. Сама, всё сама. Или пресловутое «мир так хочет» от Текониса.

Перехочет, я считаю.

* * *

Группа готовится к отъезду, что лично меня радует. Мы просидели здесь два месяца, будь в этом мире Луна, я бы уже выл на неё со скуки. Но Луны нет. Этот срез вообще мало похож на наш, я видел карту — ничего общего. Может, тут Луна развалилась и упала на Землю, раздолбав континенты вдребезги, а может, всегда так было. Я не очень хорошо понимаю, как это работает, а у Текониса спрашивать неловко.

Отъезд всеобщий — августейшее семейство направляется с нами. Нанесёт, так сказать, визит. Мне. Я буду иметь невероятную честь принимать Императора в своих графских владениях, в которые впервые приеду с ним же. Там всё это время Фред распоряжался, а недавно и Мейсер с Теконисом отбыли. В графстве Морикарском будет наша новая основная база, туда потащат грузы из других срезов, туда завезут — может, уже и завезли — наёмный персонал для вахтовой работы, там Фред строит промышленно-образовательные центры, по идеологии похожие на советские ФЗУ образца двадцатых годов двадцатого же века. Где из неграмотных крестьянских детей воспитывали рабочих для растущей промышленности. Здешние совмещают работу, учёбу, профподготовку и проживание. Пока их немного, но это, со слов Фреда, «быстромасштабируемая структура», которая примет на себя взрывной популяционный рост. К тому времени, когда Красный Мор оставит Меровию окончательно, и встанет проблема «чем кормить и чем занять такую прорву молодёжи», фабрики-интернаты Фреда уже дадут первые обученные кадры с производственным опытом, которые смогут учить следующих. Кстати, эти заведения называются «Михайловскими ученичествами». И нет, это не совпадение. Их владелец — некий граф Михаил Док Морикарский, и плевать, что он до сих пор их не видел. Этому же ушлому графу принадлежат «Михайловские лечебницы» и даже «Школы народных искусств» под покровительством графини Нагмы. Туда отбирают детей, способных к рисованию, лепке из глины, резьбе по дереву, стихосложению, изящному письму, музицированию и прочим «творческим» профессиям». Доктор Ерзе, которая на самом деле курирует это направление, снизошла однажды разъяснить, что обществу, где начинает ударными темпами расти процент грамотных, совершенно необходим опережающий рост контингента «идеологических работников», которые обеспечат растущий спрос на печатную и иную продукцию. От воодушевляющих гимнов и военных маршей до наглядной агитации и свежей прессы.

Оказывается, у меня уже есть графская типография, где работает первая в срезе «двухцилиндрическая скоропечатная машина». Что это такое, надо спрашивать у Фреда, но Джулиана сообщила не без гордости, что на ней печатаются адаптированные учебники и технические справочники, а также выходит газета «Морикарский вестник», в которой пробует свои силы первая меровийская разночинная интеллигенция. Обычно от неё, как от самого революционного класса, потом масса проблем, но, надо полагать, у Джулз всё предусмотрено. Она дама чертовски продуманная.

В общем, из моего графства срочно делают этакий «бизнес-инкубатор». Научно-промышленно-культурный анклав, в котором будущее будет вызревать, прежде чем выплеснется неудержимым потоком в остальную Меровию. Разумеется, всё было спланировано ещё тогда, когда Император меня этим титулом осчастливил. Я просто удачно подвернулся со спасением принцессы. Как было не воспользоваться оказией? Теперь я символ меровийского прогресса, аристократ-просветитель, меценат и прогрессист. Газеты выходят с моим портретом, на котором я, к счастью, на себя почти не похож. Но только потому, что качество печати паршивое и бумага дрянь. На купюрах я удался лучше. Да-да, моя угрюмая бородатая рожа теперь на деньгах. Правда, это не совсем деньги, скорее, кредитные билеты Меровийского банка, имеющие ограниченное хождение — только на территории графства. Но ими выплачивается содержание воспитанникам «Михайловских ученичеств», на них и только на них можно приобретать продукцию в фабричных лавках, где продаётся первая промышленная продукция Меровии. Так аборигенов постепенно приучают к использованию бумажных денег. Однажды их введут во всем государстве, и портрет там уже будет не мой, а Перидора. Но пока что их называют «михалками». Мои арендаторы охотно берут купюры за свою сельхозпродукцию, потому что за «михалки» можно купить отличные стальные топоры, удобные пилы, косы, металлические части плугов и уникально дешёвые промышленные, а не выкованные вручную, гвозди. Имеют ли «михалки» золотой стандарт, не знаю, забыл спросить.

То, что нам приходится трястись в карете по жаре и пыли, это полбеды. Куда хуже, что это приходится делать в местной протокольной одежде, безжалостно игнорирующей погодные условия. Тесный сюртук, строгий жилет, сорочка с жёстким воротником под подбородок, обязательный удушающий шейный платок, штаны в обтяжечку чуть ниже колена, а внизу — чулки на подвязках, исключающие кровообращение в нижних конечностях. И ботфорты. Тяжёлые и неудобные, хотя и стачаны по индивидуальной мерке. На мне хотя бы под всем этими хлопчатобумажные трусы и такая же майка, остальным ещё хуже приходится. Ничего не поделаешь — мы с Нагмой включены в состав императорской свиты и едем с ней. А значит, должны соответствовать. Дочь моя выглядит в сложном платье совершенно сногсшибательно, глаз не отвести, но вся изнылась, какое оно неудобное. Я её понимаю: даже пописать в таком — целая операция, требующая участия служанки. На месте наших прогрессоров я бы озаботился приведением местной моды к более казуальному стилю, но Джулиана, тоже наряженная, как музейный экспонат, уверяет, что это произойдёт само собой. Стиль одежды определяется образом жизни — прогресс её ускоряет, не оставляя времени на наряды, которые надо надевать и снимать целый час. А пока терпим.

Кортеж немаленький — Император в простоте не путешествует. Советники, ближники, свита — у него, у жены, у детей. И у каждого из них слуги, потому что без них тут ни помыться, ни посрать. И багаж, в который входит всё, от гардероба до постельного белья и посуды. Не считая еды, которой на три дня дороги надо на такую ораву чуть не вагон. Да, паршивую сотню вёрст мы чухаем трое суток, ночуя в специальных императорских ночевальнях. Не знаю, для чего они используются всё остальное время, может, просто пустыми стоят. Монархия — дорогое удовольствие. (Джулиана утверждает, что демократии на круг дороже. Просто там расходы лучше прячут.)

* * *

К счастью, любые мучения когда-нибудь заканчиваются, и вечером третьего дня мы прибываем в мои владения. «Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса», — крутится у меня в голове песенка из старого мультика.

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела! — ехидно напутствует меня Джулиана.

Ну, ещё бы! То, что я прибыл с императором, не отменяет того, что он прибыл ко мне. Я вытряхиваюсь из кареты, кое-как разгибаю отсиженные ноги и мухой метусь к самому большому и пафосному экипажу.

— Ваше Величество, — склоняюсь я в сторону открывшейся двери, — счастлив приветствовать вас на моих землях!

Глава 12. Звук прогресса

— Его Светлость граф Михаил Док Морикарский! — объявляет дрожащий от волнения детский голос, грохочут стулья, и когда я захожу в класс, все уже стоят, глядя на меня выпученными от усердия глазами.

Полсотни подростков, одетых в одинаковую простую, но качественную одежду. Первое, что начал выпускать здешний, пока ещё небольшой пошивочный цех. Там я уже был, там меня вот так же ели глазами девушки-швеи. «Производство средств производства» называет это Фред, и рабочая одежда в список входит. И обувь. Большинство этих ребят здесь обулись чуть ли не впервые в жизни. Во что-то, кроме лаптей на обмотках, я имею в виду. Сапоги тут справляют мужчине на свадьбу, и он их в идеале носит до конца дней своих.

— Её Светлость графиня Нагма Док Морикарская! — и в выпученных глазах учеников «Школы искусств» разливается обалделое восхищение.

В здешних причудливых и неудобных платьях есть своё очарование. Природное обаяние моей белокурой девочки они превращают в нечто умопомрачительное.

Нагма немного теряется от такого потока внимания, но быстро берёт себя в руки и делает лёгкий реверанс, невольно приводя аудиторию в окончательный шок и трепет. Их поприветствовала целая графиня!

А уж когда краснеющий, бледнеющий и дышащий через раз преподаватель (сам чуть старше учеников) объявляет, что её светлость соблаговолила почтить находящуюся под её патронажем школу личным уроком рисования, я с тревогой осматриваю аудиторию в ожидании обмороков. Но крестьянские отпрыски, к счастью, не подвержены нервическим припадкам.

— Садитесь, дети! — строго говорит Нагма, непроизвольно копируя школьную учительницу, и сама начинает хихикать: она тут самая младшая. — Сегодня я покажу вам, как рисовать человека! Итак, начнём с овалов…

Я улыбаюсь, вспоминая, как показывал эту схему в холодном заброшенном замке совсем другого мира малолетней чумазой девчонке из горного кыштака, с трудом царапавшей на стенке слово «каза». Сложно увидеть её в этой юной графине, но она ещё там. И это, наверное, хорошо.

Нагме захотелось посмотреть на школу имени себя, Джулиана, к моему удивлению, эту идею горячо поддержала:

— Отличная мысль, я как раз хотела предложить что-то в этом роде. Одна из самых больших проблем в массовом образовании — падение лояльности. Образованная молодёжь теряет ориентиры — традиционный уклад они уже переросли, неграмотные родители перестали быть моральным авторитетом, при этом они ещё слишком молоды для самостоятельного осмысления. Визит графской семьи — именно то, что нужно. Немного вдохновляющих речей — и они ваши.

— Не владею искусством пропаганды, — открещиваюсь я.

— И не нужно, — настаивает Джулиана, — времена тут пока простые, люди небалованные. Знаешь, в чем их главное отличие от нас?

— В недостатке личной гигиены?

— Им критически важно быть частью сообщества. Времена индивидуализма наступят не скоро, в эту эпоху человек, оставшийся один, — мёртвый человек. Изгнание из общины — худший вид казни. В одиночку не добыть еды, не построить жилища, не выжить. Одиночка — жертва, за него никто не вступится. Он лишён перспектив, он не может создать семью, обрести собственность, потому что всё это только для общин. Его жизнь окончена. С этой точки зрения, молодёжь, выдернутая нами из сёл, чертовски уязвима. Они не понимают, на каком свете находятся. Всё, что тебе нужно, Док, — сказать им: «Вы не сами по себе. Вы — мои». И они — твои.

И вот мы с Нагмой ездим в лёгкой коляске — ещё один демонстрационный образец, которому вскоре предстоит потеснить тяжёлые тихоходные кареты, — из одного «Михайловского ученичества» в другое. Коляска имеет рессоры и дисковые сухие амортизаторы, ехать на ней гораздо приятнее, ход плавный, а главное — её легко тянет одна лошадь, когда на карету надо минимум три. Немалое сокращение нагрузки на тягловый парк — пока не придёт время моторов.

Граф я декоративный, управляют моими владениями неизвестные мне люди с непонятными мне целями — Мейсер привёз целую кучу каких-то спецов, которых мне даже не представили. Поэтому светить рожей в заведениях имени меня любимого — практически единственная моя функция. Нагма хоть показательные уроки рисования проводит, а я так, бровями шевелю многозначительно. И речи говорю. Кроткие, я не Цицерон. Зато не по бумажке — от готовых мотивирующих спичей, подготовленных пиарщиками Джулианы, я отказался. Не знаю почему. Как-то нечестно это, что ли. Не спрашивайте.

— Вы — люди графа Морикарского. Мои люди, — заканчиваю я каждое краткое обращение, объясняющее этом зародышу пролетариата, что они и зачем.

Они ещё не вполне осознали, что не вернутся к сохе, что жизнь их поменялась навсегда, что на их плечах поднимется будущее, к которому они совершенно не готовы. Я даю им такой простой и примитивный ответ на всё. Но им хватает. Странно видеть, каким восторгом наполняют их эти слова. Права Джулиана, им важна принадлежность. Они, как Нагма, больше всего боятся остаться одни. Я обещаю им, что этого не будет, хотя от меня вообще ничего не зависит. А они боготворят меня. И трижды боготворят Нагму, сходящую к ним, как ангел с небес, в сиянии белокурых своих локонов.

Сначала чувствовал себя самозванцем, потом привык.

* * *

Предприятия здешние размером с небольшую мануфактурку. Много если на сотню человек персонала, и тот недоукомплектован. Сделаны «на вырост». Я их «показываю» Императору, выгуливая Его Величество на той самой коляске. Слово «показываю» беру в кавычки, потому что на самом деле ни хрена не понимаю в происходящем. Но я здешний феодал, мне положено. К счастью, с нами ездят Фред и Мейсер, а я так, двери распахиваю с приглашающим жестом. Коляска пока одна, демоверсия, поэтому начальство верхами, но они, вроде, умеют. Надо бы и мне, что ли, научиться, а то что я за граф такой? Стыдобища.

— Это станкостроительный цех, Ваше Величество, — поясняет Мейсер. — Все устройства здесь приводятся от одной машины, использующей силу перегретого пара, я рассказывал вам о таких. Пожалуйста, будьте осторожны, держитесь подальше от приводных ремней и колёс…

Пожалуйста, будьте осторожны, держитесь подальше от приводных ремней и колёс…

— Хреново у вас тут с техникой безопасности, — пеняю я Фреду, показывая на длинные ремённые передачи и открытые маховики станков. — Вы бы хоть кожухами их позакрывали.

Вчера я посещал лечебницу имени себя же. Тут почти всё имени меня, считается, что я это придумал. От токарно-винторезного станка до пенициллина, который здесь понемногу внедряется. Меня будут ещё лет триста в школах изучать под засиженными мухами портретами. «Гений эпохи Перидора». Да Винчи может повеситься в сортире от зависти. Так вот, в этой лечебнице чуть не четверть пациентов — ампутанты. «Нога попала в колесо». Отлетевшие пальцы и вовсе за травму не считаются — завяжи и вали. А всё вот эти дико травмоопасные, по нашим меркам, станки.

— Это специально сделано, — отвечает серьёзно Фред.

— Чтобы побольше инвалидов содержать? — не понял я.

— Это плановые потери, неизбежные на первом этапе. Они уже снижаются и будут снижаться дальше, по мере привыкания людей к машинам. Открытые механизмы способствуют демистификации. Станок в кожухе — колдовство, потому что хрен поймёшь, как он работает. Не наглядно. А когда все кишки наружу — они быстро привыкают к законам зубчатых передач и соотношениям диаметров шкивов.

— И теряют пальцы.

— Такова цена прогресса.

Жизнь в графстве пока почти не отличается от остальной Меровии. Так мне говорит Фред, я-то сам ничего почти не видел. Но под неё уже заложено множество бомб скрытого прогресса. Так мне говорит Джулиана, и я ей верю.

— Железяки Фреда — это, конечно важно, — при этих словах доктор Ерзе делает такое лицо, что становится понятно, что важность «железяк» сильно переоценена, — но гораздо важнее социально-экономические преобразования, которые мы начали внедрять в твоих владениях.

— Спасибо, что нашла время сообщить о них владельцу, — улыбаюсь я.

Я не переоцениваю свою значимость для происходящих событий. Школьные учебники здешнего будущего про меня соврут, но это нормально для учебников.

— На твоих подданных мы обкатываем новые модели, прежде чем внедрять их по всей стране, — не обращает на мой сарказм внимания Джулиана, — каждое общество имеет свои маленькие нюансы, которые облегчают одни аспекты и усложняют другие. Так что Антонио всё просчитать не может, нужна полевая работа.

— И чем таким отличаются мои вилланы?

— Например, они несколько менее религиозны, чем можно было ожидать от аграрного общества такого типа. Здесь церковь выполняет довольно много светских функций, от регистрационно-архивных до фискальных… Ты знал, что в Меровии церковь — уполномоченный налоговый агент?

— Нет, откуда?

Мы беседуем в постели, Джулиана лежит на простынях голая, но это ей ничуть не мешает. Надо чем-то занять паузу, вот она и рассказывает. После повторного соития сразу оденется и уйдёт, времени терять не будет. Вот такие у меня источники, а что поделаешь? Никто не идеален.

— Представь себе. В отличие от христианства нашего среза, здешние церковники не ругаются словом «мытарь», а собирают налоги с прихожан. Потому что церкви ведут учёт населения, фиксируют рождения, браки и смерти, а значит, обладают всей полнотой информации. Имеют с этого свой процент, не без того, зато не берут церковную десятину и оказывают услуги населению бесплатно.

— А что тут вообще за религия? — запоздало поинтересовался я.

— Довольно близкая к христианству. Здешний Искупитель идеологически близок нашему Спасителю, только не одноразовый. Считается, что он не только приходил несколько раз, но и будет приходить ещё, в будущем. Искупать собой грехи мира, умирать и возрождаться снова. В общем, обычная обрядовая цикличность, сакрализующая годовой природный цикл. Весьма распространённая схема, встречающаяся с разными вариациями во множестве миров. Разумеется, церковь также претендует на духовное водительство и выступает этическим арбитром.

— И на что это влияет?

— Это облегчает процесс «раскрестьянивания». В нашем мире церковь ему оппонировала, здесь будет администрировать.

— Процесс чего?

— Нам нужно сокращать долю населения, занятую в аграрном производстве. Развитие торгово-промышленной экономики требует урбанизации. Рассеянная мануфактура на селе предъявляет повышенный спрос на рабочую силу, что делает труд более дорогим. Нам надо концентрировать трудовой ресурс, для этого нужно оторвать его от земли. Этот процесс при промышленной революции идёт сам собой, но медленно, гораздо медленнее, чем нам нужно. Английская промышленная революция, сделавшая Британию в нашем мире державой номер один на столетия, началась в шестнадцатом веке с политики «огораживания» — насильственной ликвидации общинных земель. Крестьянство нищало и подавалось в города, где становилось почти дармовым трудовым ресурсом. Здесь для этого такие же благоприятные условия. В Англии основная масса пахотной земли находилась в руках дворян, церкви и короны, а здесь она принадлежит лендлорду, то есть тебе. Здешние вилланы не фригольдеры, а копигольдеры. Они передают землю по наследству, но лишь с твоего согласия и за плату. Потому что арендаторы, а не владельцы. Достаточно повысить эту плату, чтобы они остались без земли и превратились в деклассированный элемент — субстрат будущего пролетариата.

— То есть, — уточнил я, — вы будете моим именем вышвыривать крестьян с их земель, обрекая на голод и страдания?

— А ты как думал? Исторический процесс несентиментален.

Мда, похоже, что в учебники я могу войти совсем не так красиво, как мне думалось.

* * *

Эпическое полотно «Графиня Нагма Док Морикарская принимает подданных» достойна кисти более талантливого живописца, чем я. Моё белокурое дитя непринуждённо, поджав под себя одну ногу, сидит на троне… Ну, как на троне, — на графском главном кресле в графском главном зале, и даже корона у неё на голове есть. Маленький, но настоящий золотой венец. Графьям, оказывается, тоже положено.

Подданные жаждут графского внимания, и Джулиана настояла, что мы должны устраивать вот такие показательные приёмы. Допускают к нашим ногам не всех, по какому принципу и кто именно производит отбор просителей, понятия не имею. Однако вопросы у них бытового характера и легко решаемые без ущерба для нашей благостной репутации. Рубить младенца пополам, как царю Соломону в известной притче, предлагать не приходится. Довольно много просьб принять кого-то в одно из подопечных мне «Михайловских» заведений, пристроить родственника в лечебницу и всё такое. Мы не отказываем, селяне благодарны, все на позитиве. Создаём запас репутации, чтобы было что просрать в будущих жёстких реформах. Аграрии ещё не знают, что немалой их части предстоит в ближайшее время расстаться со своей тяжёлой, но привычной жизнью виллана и пополнить ряды того, что Джулиана с усмешкой назвала трудовым ресурсом.

На мануфактурах бывшие крестьяне не нужны. Толкового пролетариата, а уж тем более, протоинженерной прослойки «мастеров», зародыша будущей технической интеллигенции, из них не выйдет — эту нишу мы оставим их детям. Но графству в ближайшее время понадобится множество чернорабочих самой примитивной — хватай и тащи — занятости. Лесоповал, дорожные и горные работы и всё такое. Одних землекопов орда — а где их взять, если все землю пашут? В архаичной аграрной системе нет свободных рук и почти не существует наёмного труда.

— Но кто будет кормить эту толпу чернорабочих? — удивляюсь я. — Если вилланы поменяют соху на кайло, откуда возьмётся продовольствие?

— Не волнуйся, — смеётся Фред, — голод твоему графству не грозит. Используемые тут агротехнологии настолько слабопродуктивны, что даже небольшой их апгрейд высвободит половину занятых в поле, а сельхозпродукции при этом станет больше.

— Это как?

— Первое, мы завезли новый посевной материал, который с тех же площадей даёт впятеро больший урожай. Второе, мы внедрим интенсивный севооборот, о котором местные понятия не имеют. Третье, и главное, проведём укрупнение агрохозяйственных единиц. Главное оно для тебя как графа, потому что земля твоя и перераспределяться будет твоей волей.

— Мне предстоит озвучить несколько непопулярных решений? — догадался я.

— Ага, и ещё каких! Ты запретишь дробление земель на семейные наделы, выделив все лучшие пахотные площади тем, кто способен обрабатывать их десятками квадратных миль. В одиночку это не потянет никто, так что крестьянам придётся объединяться для совместного труда. Но есть и чем подсластить пилюлю. Таким объединениям графский управляющий будет выделять пахотную технику: стальные конные плуги, механические сеялки и косилки — всё это с крепкими лошадьми с графских арендных конюшен. Потому что сохой эти площади не поднять. Большую часть урожая ты, разумеется, заберёшь, но то, что им останется, всё равно будет заметно больше того, что они наковыривают сейчас со своих делянок.

— Но объяснить им это будет трудновато…

— Да, тебя будут проклинать, готовься. Впрочем, из графского замка крестьянские страдания видны плохо, так что перетопчешься для пользы дела. Нам нужны рабочие руки прямо сейчас, ждать, пока подрастёт следующее, не выбитое Красным Мором поколение, некогда.

— Понятно. Колхоз, значит. Дело, как известно, добровольное: хочешь вступай, хочешь — попробуй не вступи. Но куда вы их собрались задействовать?

— Пойдём, покажу!

* * *

— Торжественный момент, Ваше Величество, — сообщает Императору его младший брат.

— А я и не знал, что он тут, — шепчу я Фреду.

— Перидор поручил ему курировать проект.

— Прям курировать? — удивился я.

— Не скажи, Джерис совсем не дурак, просто ему не повезло родиться позже. Джулз даже рассматривала вариант замены Перидора на него, но это, конечно, большая тайна.

— В каком смысле «замены»?

— Не спрашивай, ты не хочешь это знать. Впрочем, решили оставить как есть — текущий Император не так амбициозен, но потому и надёжнее как партнёр.

— А что за проект?

— А сейчас увидишь…

Мы собрались на заднем дворе замка, который формально принадлежит мне, но тут я ещё не был. Не было времени осмотреть владения. Здесь расположено нечто вроде здоровенного каретного сарая, с массивными деревянными воротами. К ним неторопливо подошёл Теконис. Положил руки на доски, постоял задумчиво, потом отошёл и кивнул — можно, мол.

К створке подошёл Слон и, взявшись за кованое кольцо, аккуратно, но сильно потянул на себя. Петли кто-то хорошо смазал, ворота открылись без скрипа, но у меня под ложечкой как будто дёрнуло лёгким сквознячком. Значит, это кросс-локус, поди ж ты.

Внутри зашипело, загремело, зарокотало — на свет высунулся массивный стальной отбойник здоровенного колёсного паровика.

— Неужели этот мир дорос до паровозов? — спросил я у Фреда. — А как же все твои аргументы…

— Пока нет, — покачал головой тот, — надо различать артефактные и автохтонные технологии. К паровозам — не готов, к паровозу — да. Кстати, это не паровоз, а самоходный локомобиль, паротяг. Мобильный генератор, привод для станков и тягач, не без того. Вон, смотри — тащит!

За машиной, похожей на стальную цистерну на железных ребристых колёсах, с вращающимся маховиком сбоку и высокой, отчаянно дымящей трубой, тянется длинная плоская колёсная платформа. На ней — штабель рельс, уже в сборе со шпалами. Заготовки будущей железной дороги.

— Вот уложим рельсы, — поясняет Фред, — тогда и паровозик пригоним. Но это всё ещё будет штучный артефакт, воспроизвести который местным не по силам. В отличие от парового привода на мануфактуре, который куда примитивнее. Из него и вырастут со временем местные паровозы, а наш так, для текущих срочных задач. Мы, разумеется, должны дать Меровии не рыбу, но удочку. Однако, пока они эту удочку освоят, немного рыбы тоже не помешает.

Император смотрит на пыхтящий паротяг со сложным выражением лица. Его брат — с не менее сложным, но другим. Да, ребятки, вот так причудливо и слегка пугающе выглядит будущее.

— И куда пойдёт железка? — интересуюсь я. — В столицу?

— Нет, — удивляется Фред, — на кой чёрт? Августейшие жопы возить? Дороговато выйдет.

— А куда?

— Да здесь недалече… Всё в ваших владениях, граф!

* * *

Пока вилланы ещё не вылетели со свих земель, их приходится нанимать посуточно, что дорого, бестолково и неудобно. Но дело движется — в лесу наметилась неслабая просека, по сторонам которой складируются штабелями ошкуренные стволы. Землекопы готовят насыпь под рельсы, все суетятся, как муравьи.

Труд этот, Ваня, был страшно громаден —

Не по плечу одному!

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Водит он армии; в море судами

Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Каменотёсцев, ткачей.

Он-то согнал сюда массы народные.

Многие — в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе…

— Некрасов, «Железная дорога», — заканчивает отрывок дочь.

— Надо же, — удивляюсь я, — ты что-то запомнила из школьной программы?

— Всплыло что-то вдруг…

Мы стоим у окна на верхнем этаже нашего замка, уже почти привыкнув, что у нас он есть. Отсюда открывается вид на горы, к которым в авральном темпе кладут железную дорогу, и на само строительство.

— Здесь всё не так плохо, — заверяю я Нагму. — Труд тяжёлый, но крестьянам привычный. Их хорошо кормят и неплохо, по здешним меркам, платят. Достаточно, чтобы они предпочли стройку своим трудам на земле.

Я не уточняю, что весь ресурс свободного найма уже исчерпан, а значит, вскоре ситуация изменится. Крестьяне не могут бросить наделы надолго, земля такого не терпит, поэтому на «отхожий промысел» уходят немногие. Фред говорил, что они предлагали вариант завезти рабсилу — в Мультиверсуме хватает срезов, откуда люди будут рады сбежать на любых условиях, — но Перидор упёрся. Боится, что слишком много чужаков разбавят его народ, превратив его в совершенно другой. Нельзя сказать, что он так уж не прав.

— А зачем дорога к горам? — спрашивает Нагма.

— Ты на карту смотрела?

— Ну, так…

Впрочем, я сам узнал недавно, хотя карта вот она, перед носом висит. Красивая, большая, во всю стену графского кабинета — прямо на штукатурке и нарисована. В этом срезе всего один континент, похожий на карте на перевёрнутую носиком вверх репку. Меровия занимает верхнюю центральную его часть, кончаясь холодным морем на севере, а боковые сектора принадлежат другим государствам.

— Видишь, этот хребет, в который упираются земли графства, пограничный. Горный массив делит континент на две неравные половины: на меньшей, северной — Меровия с соседями, а южнее гор — огромная территория, которая сейчас практически ничья. То есть там живут туземцы, которые считают её своей, но, за неимением государства, которое могло бы на этом настоять, их мнение в расчёт не принимается. Багратия и Киндур, используя свой морской статус, вовсю колонизируют прибрежную часть, вывозя сырьё и рабов, но в центр им пока не пробиться — далеко от берега. Если мы преодолеваем горы вот тут — я показал узкий горный хребет, то оказываемся в самом сердце южной части континента. Меровия становится колониальной державой, не будучи державой морской, и снимает все сливки.

— У нас тоже будут рабы?

— Нет, Джулиана считает рабовладение стратегически бесперспективным. Но здесь будет свой кофе, каучук и пальмовое масло. Или что там ещё завозят из колоний? А там будет рынок сбыта для ещё не родившейся меровийской промышленности и переселенческие анклавы, куда будет стекаться избыточное и слишком пассионарное население. Когда оно, опять же, появится…

— Это хорошо, — вздыхает дочь, — что рабов не будет. Я и феодалкой-то себя странно чувствую, куда мне в рабовладелицы?

* * *

— Вот он, настоящий звук прогресса, — смеётся Фред.

Взрывы звучат далеко и гулко, но перила балкона слегка вибрируют, и в бокале пробегает крошечная кольцевая волна. Горный хребет узкий, но высокий, и считается непроходимым, поэтому в нём сейчас бьют тоннель. Идут горновзрывные работы. Бригада горных мастеров завозная, аборигены только таскают и грузят камень. Его раздробят и положат в насыпь под рельсы, которые уже дотянулись до самого тоннеля.

— Люди, люди, нам нужны люди! — Фред отхлёбывает вино. — Это самое узкое место сейчас. Через несколько лет подрастут детишки, но пока что Перидор, который запретил завозить людей, нас тормозит. И ведь всё равно, через несколько лет начнётся миграция. Мы пробьём тоннель, на той стороне встанет торговая фактория, надо будет налаживать отношения с туземцами, не успеешь оглянуться — а они просочились, как керосин. Через поколение будет полно метисов.

— А там что, негры? — я как-то забыл поинтересоваться этим вопросом.

— Нет, фенотипически ближе к индейцам, пожалуй. Геноцидить их невыгодно, работать некому будет, а значит, придётся строить туземные администрации, ассимилируя их элиты. Вот увидишь, скоро в Меровии будут бронзовокожие бароны, дикие, но симпатичные. Эх, если бы не время…

— А что нам время? — удивился я. — Мы же всегда можем его «промотать на ускоренной»…

— Мы-то да, но не они, — Фред показывает бокалом вниз, где неторопливо формируется императорский кортеж.

Их величества завтра планируют отбыть обратно во дворец, и мы с Нагмой будем их сопровождать. Потому что Теконису нужны новые контрольные точки. Катрин счастлива, она категорически не хочет расставаться с Нагмой и со мной. Я не очень — в моём замке уже есть канализация и водопровод, а в императорском — пока нет. Хотя Перидор уже оценил и хочет. Но производство медных труб полукустарное, а масштабировать — опять же людей не хватает. На днях мы с Нагмой торжественно открыли «Михайловские ясли» — место, куда принимаются совсем малолетние дети, которых крестьянам тяжело прокормить. Падение детской смертности уже сказывается, графство Мерикарское провело полную вакцинацию первым. Вилланы практичны — сдать младенца графу на полный пансион очень выгодно. Кормить-одевать не надо, дитя под присмотром, лекари лечат бесплатно, а подрастёт — ещё и грамоте научат. Крестьяне думают, что хитрые — мол, пусть граф за свой счёт выкормит, а мы потом заберём и к сохе приставим. Их никто не разубеждает, и теоретически такая возможность есть — никто не отбирает у них детей насовсем. Но мелкий шрифт в договорах и у нас-то никто не читает, а здешние пейзане вообще неграмотные.

— Если бы тут были только мы и меровийцы, то спешить действительно было бы некуда, — поясняет Фред. — Но я тебя уверяю, соседи уже сильно напряглись. К Мейсеру подкатывали эмиссары Киндура и Багратии, зондировали почву, нельзя ли нас перекупить.

— И как? Можно?

— Нельзя, конечно. Чисто технически — оплата сгорит. Но они, разумеется, на этом не остановятся. Увы, информационная прозрачность тут не хуже, чем в век интернета. Депеши идут дольше, зато и отследить их сложнее. Каждый сделанный нами шаг ложится докладом на столы соседним правителям, и они будут беспокоиться всё больше и больше. Однажды они придут к выводу: «Меровию надо остановить сейчас, пока не стало поздно».

— А мы что?

— А мы должны сделать так, чтобы к этому моменту было уже поздно.

* * *

— Мой паладин?

— Моя принцесса!

— Моя фрейлина?

— Моя Катюха! — смеётся Нагма.

Графиня Морикарская произведена во фрейлины и конфидентки, так что официально является придворной дамой высшего полёта. Кажется, даже с содержанием. Принцесса настояла на том, что поедет в нашей карете, а не с братом и родителями. Потому что у них нет планшета с мультиками, книжек со сказками и Нагмы, с которой можно поиграть в куклы. Императрица немного похмурилась, но Император разрешил отойти от правил этикета. Всё равно мы скоро отбудем восвояси, покинув этот срез ненадолго для нас, но на приличный срок для местных. Катрин заранее переживает и не отпускает нас от себя. Старается провести побольше оставшегося времени вместе.

— Зато, прикинь, — утешает её дочь, — когда я вернусь, мы уже будем ровесницами! Ведь да же, пап?

— Приблизительно. Я не знаю точно, сколько мы будем отсутствовать в локальном времени. Мейсер обещает, что отпуск будет дольше прошлого, мы даже сможем съездить домой, но и коэффициент лага не постоянный.

— Вот, представляешь, ты можешь даже оказаться старше! Сразу, небось, нос задерёшь! Будешь дразниться «малявкой»?

— Обязательно, фрейлина Нагма, — серьёзно обещает Катрин. — И «мелочью пузатой». И «козявкой». И «мелкой макарониной». И…

— Вот ты злопамятная! — возмущается Нагма. — Козявкой я тебя называла в прошлый раз! Тебе пять всего было!

— Ты же вернёшься? — перебивает её принцесса.

— Клянусь! У нас ещё куча мультиков не досмотрено! Я торжественно обещаю без тебя их не смотреть!

— Ладно, — вздыхает Катрин. — Я тоже.

— Тебе проще сдержать обещание, у тебя планшета нет! А я буду дни считать!

— Ты — дни, а я — годы, — неожиданно по-взрослому отвечает эта пигалица.

— Прости, Кать, я бы осталась с тобой, — вздыхает Нагма. — А ещё лучше — тебя бы с нами утащила. Но наши родители такое не переживут. Ни твои, ни мои.

— Эй, куда прёшь! — раздалось снаружи кареты. — Обалдели?

Экипаж накренился, его затрясло, и вдруг грохнул выстрел. Один, за ним второй.

— На пол! — заорал я девчонкам. — Быстро!

Нагма упала сама, Катрин я бесцеремонно метнул к ней, схватив за шиворот. Дочь тут же обняла её и прижала к полу.

Высунулся из окна мотыляющейся кареты, остро жалея, что графский наряд не предполагает бронежилета и кобуры. Впрочем, пистолет у меня уже в руке — он был в сумке рядом. Кучер на козлах отсутствует, обалделые лошади тащат экипаж левыми колёсами по неглубокому кювету, не переворачивается он просто чудом, а вдоль дороги в поле скачут всадники. Один на моих глазах вскинул ружье, выстрелил в возницу королевской кареты, которая едет перед нашей, но не попал. Тот в ответ бабахнул из пистоля и тоже промахнулся. Я совершенно не по-рыцарски выстрелил в лошадь ближайшего всадника — потому что это удобная большая мишень. Попал удачно, она споткнулась и завалилась, наездник покатился в траву, теряя оружие. В деревянную стенку кареты рядом ударила тяжёлая пуля, выбив щепки, но я не разобрал в суете, кто именно в меня стрелял. Просто выстрелил в следующего коня, того, что ближе. Патронов у меня немного, надо бить наверняка. К счастью, однозарядный местный огнестрел отстрелялся в самом начале атаки. Хотя у каждого было по нескольку снаряженных пистолей, но на скаку из них не так легко попасть. Я стреляю точнее, у меня автоматический девятимиллиметровый пистолет, и я не даю им приблизиться достаточно, чтобы рубануть меня саблей, заодно не подпуская к Императору. Признаться, не потому что он мне так дорог, а потому что наш экипаж ближе к нападающим. Один из них делает рывок, нахлёстывая коня и, почти поравнявшись с каретой августейшей семьи, изо всех сил кидает в её сторону какой-то чёрный шар, в этот момент я метким выстрелом сшибаю его с лошади, но уже поздно — под передними колёсами императорской повозки расцветает огненный шар, раздаётся оглушительный взрыв. Бабах! Звук прогресса.

Карета летит в кювет, разлетаясь на части. Наши лошади, бежавшие до сих пор на автопилоте, шарахаются в сторону, небо и земля для меня меняются местами, причём вторая летит навстречу.

Удар.

Тишина.

Темнота.

Конец первой части.

Вторая часть:

https://author.today/work/268335

Nota bene

С вами был Цокольный этаж, на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

ЭТНОС. Часть первая — ’Парадигма’

Content

ЭТНОС. Часть первая — "Парадигма"

Ретроспекция

Глава 1. Междумирье

Глава 2. Негропарадайз

Глава 3. Рискменеджмент

Глава 4. Семейные хлопоты

Глава 5. Влияние артиллерии на архитектуру

Глава 6. Математика не подводит

Глава 7. Красный Мор

Глава 8. Дилемма паровоза

Глава 9. Граф Морикарский

Глава 10. Мой паладин!

Глава 11. Маркиза Карабаса!

Глава 12. Звук прогресса

Nota bene