Грэхам Аллисон

Обречены воевать

Graham Allison

Destined for War

© Graham Allison, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Предисловие

Два столетия назад Наполеон предупреждал: «Пусть Китай спит, ибо, когда он проснется, мир ждет потрясение»[1]. Сегодня Китай пробудился, и мир начинает содрогаться.

Тем не менее многие американцы все еще отказываются видеть те последствия, которые сулит Соединенным Штатам Америки это преображение Китая из аграрного захолустья в «крупнейшего игрока на мировой арене». Какова основная идея этой книги? Если коротко – ловушка Фукидида. Когда крепнущая сила грозит вытеснить ту силу, что правила до сих пор, должен зазвучать тревожный набат: опасность близка. Китай и Соединенные Штаты Америки в настоящее время движутся в направлении войны, и война окажется неизбежной, если стороны не предпримут усилия, трудные и болезненные, чтобы ее предотвратить.

Стремительно обретающий могущество Китай бросает вызов привычному доминированию Америки, и эти два государства рискуют угодить в смертельную ловушку, впервые обозначенную и описанную древнегреческим историком Фукидидом. Он рассказывал о войне, которая изрядно ослабила два ведущих города-государства классической Греции две с половиной тысячи лет назад, и объяснял: «Именно возвышение Афин и страх, который это возвышение внушало Спарте, сделали войну неизбежной»[2].

Это исходное «прозрение» характеризовало опасную историческую схему. Изучив последние пятьсот лет человеческой истории для выявления примеров «ловушки Фукидида» (это был мой проект для Гарвардского университета), я обнаружил шестнадцать случаев, когда укрепление крупного государства вело к утрате ранее доминировавшим государством своего положения. Самый показательный и печальный пример таков: столетие назад промышленная Германия столкнулась с Великобританией, утвердившейся на вершине мирового иерархического порядка. Катастрофическим результатом их соперничества стал насильственный конфликт новой категории: мировая война. Наши исследования показывают, что в двенадцати случаях соперничество приводило к войне, всего четыре завершились мирно, и данная статистика нисколько не успокаивает тех, кто стремится осмыслить важнейшее геополитическое противостояние двадцать первого века.

Это не книга о Китае. Она посвящена воздействию роста могущества Китая на США и на глобальный порядок. На протяжении семи десятилетий после Второй мировой войны основанная на соблюдении принятых правил иерархия во главе с Вашингтоном определяла мировой порядок, что обернулось затяжным отсутствием войн между великими державами. Сегодня большинство людей считает такое положение дел нормой. Историки рассуждают об удивительно «долгом» мире. Однако на наших глазах уверенно крепнущий Китай подрывает этот порядок и ставит под сомнение мир, привычный для нескольких поколений населения планеты.

В 2015 году журнал «Атлантик» опубликовал мою статью «Ловушка Фукидида: ждет ли Америку война с Китаем?». В этой статье я утверждал, что историческая метафора обеспечивает наилучшую перспективу для обсуждения отношений между нынешним Китаем и США. Моя концепция вызвала жаркие споры. Однако вместо того чтобы изучить доказательства и обдумать малоприятные, но необходимые корректировки политических курсов с обеих сторон, советники и президенты упорно прилагали максимум усилий к тому, что предсказание Фукидида стало реальностью. А затем к хворосту, что называется, поднесли факел, уверяя всех вокруг, что на самом деле война между Вашингтоном и Пекином не предопределена. На саммите 2015 года президенты[3] Барак Обама и Си Цзиньпин подробно обсудили ловушку Фукидида. Обама заявил, что, вопреки структурному стрессу, вызванному ростом могущества Китая, «обе страны способны преодолеть разногласия». В то же время президенты признали, что, цитируя Си, «если ведущие державы будут время от времени совершать стратегические просчеты, такие ловушки станут возникать и далее».

Соглашусь с тем, что война между США и Китаем не предопределена. Думаю, и Фукидид согласился бы, что война между Афинами и Спартой не была неизбежной. Если учитывать исторический контекст, становится ясно, что он, говоря о неизбежности, отчасти преувеличивал, дабы подчеркнуть значимость событий. Ловушка Фукидида не фатальна и не дает оснований для пессимистических взглядов. Она побуждает нас абстрагироваться от газетных заголовков и политической риторики и признать те тектонические процессы, которые Пекину и Вашингтону надлежит обуздать, чтобы выстроить мирные отношения.

Если бы в Голливуде вздумали снять фильм о том, как Китай готовится к войне с Соединенными Штатами Америки, на главные роли не найти актеров лучше, чем Си Цзиньпин и Дональд Трамп. Каждый из них разделяет глубинные устремления обоих народов к национальному величию. Назначение Си на пост председателя КНР в 2012 году отразило возвышение Китая, а избрание президентом Америки Дональда Трампа сопровождалось кампанией по осуждению действий Китая – и сулило весомый ответ со стороны державы, стоящей во главе мира. Как личности Трамп и Си различаются принципиально. Однако в качестве главных героев конкуренции за право считаться страной номер один в мире они демонстрируют немало схожих черт. Тот и другой

– руководствуются одинаковой амбицией – снова сделать свою страну великой;

– воспринимают государство, которым управляет другой, как основное препятствие к достижению этой цели;

– гордятся своими уникальными способностями к лидерству;

– считают себя важнейшим звеном возрождения своей нации;

– выдвинули дерзкие внутренние повестки, подразумевающие радикальные реформы;

– опираются на популистскую и националистическую риторику в призывах «осушить болото» коррупции и противостоять попыткам друг друга помешать исполнению исторической миссии страны.

Так приведет ли это надвигающееся столкновение между двумя великими державами к реальной войне? Пойдут ли президенты Трамп и Си (или их преемники) по трагическому пути лидеров Афин и Спарты, правителей Великобритании и Германии? Или они найдут способ избежать войны – столь же эффективно, как Британия и США столетие назад, или как США и Советский Союз после четырех десятилетий холодной войны? На эти вопросы никто не даст однозначного ответа, но не приходится сомневаться в том, что динамика, выявленная Фукидидом, сполна проявится в предстоящие годы.

Отказ признавать ловушку Фукидида не делает ее менее реальной. Однако признать ее вовсе не значит, что мы смиренно и покорно принимаем происходящее. Ради будущих поколений мы должны изучить одну из самых жестоких тенденций человеческой истории и сделать все возможное для того, чтобы реализовать шанс на мирный исход.

Введение

Мой труд создан как достояние навеки, а не для минутного успеха у слушателей.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»[4]

Мы находимся на вершине мира. Мы достигли этого пика и намерены остаться здесь навсегда. Конечно, существует нечто, именуемое историей. Но история есть что-то малоприятное, что происходит с другими людьми.

Арнольд Тойнби, воспоминания о праздновании бриллиантового юбилея королевы Виктории (1897)

Меня, как и других практикующих историков, часто спрашивают, каковы «уроки истории». Я обычно отвечаю, что единственный урок, который мне удалось вынести из изучения прошлого, прост: никто не побеждает и не терпит поражение постоянно.

Рамачандра Гуха[5]

«Ах, если бы мы только знали!» Ничего другого канцлер Германии ответить не мог. Даже когда коллега надавил на Теобальда фон Бетман-Гольвега, тот не смог объяснить, каким образом его действия и действия других европейских государственных деятелей привели к самой разрушительной – на тот момент – войне в истории. Когда бойня Великой войны окончательно завершилась в 1918 году, ключевые международные игроки лишились всего, за что сражались: Австро-Венгерская империя распалась, немецкий кайзер отрекся от престола, русского царя свергли, Франция продолжала кровоточить еще целое поколение, а Великобритания осталась без своих сокровищ и молодежи. Чего ради? Ах, если бы мы только знали.

Фраза Бетман-Гольвега преследовала президента Соединенных Штатов Америки почти полвека спустя. В 1962 году сорокапятилетний Джон Ф. Кеннеди находился на втором году пребывания на своем посту и отчаянно пытался разобраться в обязанностях главнокомандующего. Он сознавал, что одним нажатием пальца может привести в боевое состояние ядерный арсенал, способный уничтожить сотни миллионов человек за считаные минуты. Но чего ради? Лозунги тех лет утверждали, что лучше быть мертвым, чем красным. Кеннеди отверг эту дихотомию, счел ее обманчиво простой фальшивкой. «Наша цель, – как он выразился, – не в том, чтобы обеспечить мир за счет свободы, а в том, чтобы добиться и мира, и свободы». Оставалось понять, как ему и его администрации это сделать.

Отдыхая в семейном поместье на мысе Кейп-Код летом 1962 года, Кеннеди случайно взялся читать «Августовские пушки» – убедительный и достоверный рассказ Барбары Такман о начале войны 1914 года. Такман прослеживала ход мыслей и действия немецкого кайзера Вильгельма и его канцлера Бетман-Гольвега, британского короля Георга и его министра иностранных дел Эдуарда Грея, царя Николая, императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа и прочих исторических персон, слепо шагавших к пропасти. По словам Такман, никто из этих людей не понимал, сколь велика грозящая опасность. Никто не желал войны, которая в итоге началась. Выпади им возможность прожить эти дни заново, никто не повторил бы сделанный выбор. Размышляя над собственными обязанностями, Кеннеди пообещал себе, что, случись ему когда-либо очутиться перед выбором в ситуации между катастрофической войной и непрочным миром, он даст истории лучший ответ, чем Бетман-Гольвег.

Кеннеди не подозревал, что ждет его впереди. В октябре 1962 года, всего через два месяца после того, как президент США прочел книгу Такман, советский лидер Никита Хрущев бросил Америке вызов, и началась самая опасная конфронтация в истории человечества. Поводом для кубинского ракетного кризиса послужило обнаружение американской разведкой намерения СССР разместить ядерные ракеты на Кубе, всего в девяноста милях от Флориды. Дипломатические угрозы быстро переросли в американскую блокаду острова, мобилизацию сил США и СССР, а также в реальные боестолкновения с высокими ставками (в том числе над Кубой был сбит американский самолет-разведчик «U-2»). В разгар кризиса, который продлился тринадцать весьма напряженных дней, Кеннеди признался своему брату Роберту, что, по его мнению, шансы на ядерный конфликт составляли «где-то около трех к одному». Последующие разыскания историков не привели к корректировке этой оценки.

Сознавая все опасности своего затруднительного положения, Кеннеди неоднократно делал выбор, который, в чем он отдавал себе отчет, фактически увеличивал риск войны, в том числе атомной. Он решился на открытое противостояние с Хрущевым (вместо стремления разрешить проблему в частном порядке по дипломатическим каналам); недвусмысленно заявил, что Америка требует удаления советских ракет с Кубы (не оставив себе пространства для маневра); пригрозил воздушными ударами для уничтожения ракет (понимая, что это может спровоцировать Советы на агрессию против Западного Берлина); наконец, в предпоследний день кризиса предъявил Хрущеву ограниченный по времени ультиматум (если бы его отклонили, именно США пришлось бы сделать первый выстрел).

В каждом случае Кеннеди осознанно допускал, что дальнейшее развитие событий и действия других людей, не зависящие от его действий, могут привести к ядерным ударам по американским городам, включая и Вашингтон, округ Колумбия (где его семья оставалась на протяжении всего кризиса). Скажем, когда Кеннеди повысил уровень готовности американского ядерного арсенала до статуса Defcon 2[6], Америка тем самым оказалась менее уязвимой для упреждающего советского нападения, но одновременно возросли риски спонтанного нарушения международной безопасности. Согласно этому статусу, немецкие и турецкие пилоты заняли места в кабинах бомбардировщиков НАТО с ядерным оружием на борту, и подлетное время до целей на территории Советского Союза составляло менее двух часов. Поскольку электронные замки на бомбах еще не были изобретены, ничто технологически не мешало отчаянному пилоту принять решение о вылете, направиться к Москве, сбросить на город ядерную бомбу – и начать третью мировую войну.

Ни в коем случае не отмахиваясь от этих «неконтролируемых рисков», Кеннеди и его министр обороны Роберт Макнамара приступили к реализации процедур организационного характера, призванных свести к минимуму случайности и ошибки. Впоследствии историки выявили более десятка поводов для реальной войны, остававшихся вне контроля Кеннеди. Например, американская противолодочная инициатива предусматривала сброс глубинных бомб поблизости от советских подводных лодок, чтобы заставить те всплыть на поверхность; какой-нибудь советский капитан вполне мог поверить в то, что он подвергся нападению, и отдать приказ запустить торпеды с ядерными боеголовками. Или взять другой инцидент: американский самолет-разведчик «U-2» по ошибке[7] пролетел над территорией Советского Союза, напугав Хрущева, который решил, что Вашингтон уточняет координаты для упреждающего ядерного удара. Приведи хоть одно из этих действий к третьей – атомной – мировой войне, смог бы Кеннеди объяснить, как совершенный им выбор этому способствовал? Смог бы он дать лучший ответ на вызов истории, нежели Бетман-Гольвег?

Нагромождение причин и следствий в человеческих делах издавна приводило в замешательство философов, юристов и социологов. Анализируя причины возникновения войн, историки сосредотачиваются преимущественно на ближайших или непосредственных причинах[8]. Так, рассуждая о Первой мировой войне, они непременно вспоминают убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда Габсбурга и решение царя Николая II объявить в России всеобщую мобилизацию. Обернись войной Карибский ракетный кризис, здесь основными причинами могли бы стать решение советского капитана подводной лодки запустить торпеды, не дожидаясь потопления лодки, или спонтанное решение турецкого летчика сбросить атомную бомбу на Москву. Разумеется, подобные причины войн безусловно важны. Но основоположник исторической науки полагал, что наиболее очевидные причины кровопролития обыкновенно маскируют другие, еще более значимые. Фукидид учит нас, что важнее искр, воспламеняющих войну, структурные факторы, лежащие в ее основе: это условия, при которых события, в иных обстоятельствах контролируемые, способны привести к непредвиденным осложнениям и вызвать поистине невообразимые последствия.

Ловушка Фукидида

В исторических трудах и обзорах международных отношений чаще прочих цитируется следующая фраза древнегреческого историка Фукидида: «Именно возвышение Афин и страх, который это возвышение внушало Спарте, сделали войну неизбежной».

Фукидид писал о Пелопоннесской войне, в которую оказалась вовлечена его родина, город-государство Афины, в пятом столетии до нашей эры и которая постепенно охватила почти всю Древнюю Грецию. Ему самому довелось повоевать, и он пристально наблюдал за тем, как Афины бросают вызов господствующей греческой силе того времени, военизированному городу-государству Спарте. На его глазах разворачивались боевые действия между двумя полисами, и он подробно рассказывал об ужасах и жертвах сражений. Фукидид не дожил до горького финала, когда ослабленная Спарта все же одолела Афины, но, пожалуй, это и к лучшему.

Другие историки выявили множество причин, обусловивших войну на Пелопоннесе, а Фукидид первым определил, что называется, суть дела. В своем проницательном замечании о «возвышении Афин и страхе, который это возвышение внушало Спарте» он обозначил первопричину ряда самых катастрофических и загадочных войн в истории человечества. Если оставить в стороне исходные намерения, то, когда крепнущая сила грозит свергнуть с престола силу правящую, возникает структурный стресс, который превращает насильственное столкновение в правило, а не в исключение. Так было между Афинами и Спартой в пятом веке до нашей эры, между Германией и Великобританией столетие назад – и так почти случилось в конфликте между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки в 1950-х и 1960-х годах.

Подобно многим другим, Афины полагали себя несущими благо миру. За полвека накануне конфликта этот полис сделался оплотом древней цивилизации. Философия, драма, архитектура, демократия, история, морские навыки – Афины преуспевали во всем и превосходили всех своих предшественников. Быстрое развитие Афин начало угрожать положению Спарты, которая успела привыкнуть к своей доминирующей роли на Пелопоннесе. С ростом афинской самоуверенности и гордыни возрастало и желание уважения к себе, а заодно все чаще звучали призывы пересмотреть текущие договоренности, дабы они отражали новые реалии распределения сил. С точки зрения Фукидида, это была естественная реакция на изменение статуса. В самом деле, с какой стати афинянам не стоило думать, будто их интересы не заслуживают большего уважения? С какой стати они не должны были настаивать на увеличении своего влияния при разрешении споров и разногласий?

Но столь же естественно, по объяснению Фукидида, что спартанцы воспринимали притязания афинян как необоснованные, даже как неблагодарность. Они справедливо вопрошали – а кто, собственно, гарантировал полуострову ту безопасность, что и оделила Афины благополучием? Афины, так сказать, надували щеки, преисполняясь осознания собственной важности, и не сомневались, что они вправе претендовать на большее, а Спарта ощущала растущую неуверенность и страх – и набиралась решимости отстаивать статус-кво.

Аналогичная динамика обнаруживается и во многих иных ситуациях, даже в семейных отношениях. Когда подростковые амбиции молодого человека создают у него впечатление, будто он способен затмить своими достижениями своего старшего брата (или даже отца), чего нам ожидать? Нужно ли располагать спальные комнаты, место в шкафу или стулья за столом в определенном порядке, отражающем относительное влияние членов семьи, а также возраст? У тех видов живых существ, для которых характерно альфа-доминирование (например, у горилл), по мере того как потенциальный преемник становится все крупнее и сильнее, оба – и лидер стаи, и его соперник – начинают готовиться к столкновению. В конкурентной среде бизнеса, когда прорывные технологии позволяют передовым компаниям вроде «Эппл», «Гугл» или «Убер» стремительно порождать новые отрасли промышленности, нередки случаи ожесточенной конкуренции, вынуждающей, к примеру, таких гигантов, как «Хьюлетт-Пакард», «Майкрософт» или традиционное такси, адаптировать привычные бизнес-модели – или погибать.

Ловушка Фукидида характеризует естественное и неизбежное напряжение отношений, которое возникает, когда новая сила угрожает вытеснить правящую. Это возможно в любой сфере деятельности, но последствия наиболее опасны в международных делах. В исходном, инвариантном, если угодно, случае ловушка Фукидида привела к войне, которая поставила Древнюю Грецию на колени, и с тех пор эта угроза пугала дипломатов на протяжении тысячелетий. Сегодня она ведет две сильнейшие мировые державы в направлении катаклизма, который никому не нужен, но которого, не исключено, вряд ли удастся избежать.

Обречены ли США и Китай на войну?

Мир никогда не видел ничего подобного быстрому тектоническому сдвигу в глобальном балансе сил, порожденному возвышением Китая. Будь США коммерческой корпорацией, то за годы сразу после Второй мировой войны их доля составила бы 50 процентов мирового экономического рынка. К 1980 году эта доля снизилась до 22 процентов. Три десятилетия двузначного роста китайской экономики сократили долю Америки до нынешних 16 процентов. Если текущая тенденция сохранится, доля США в мировом экономическом производстве в ближайшие три десятилетия продолжит снижаться – до жалких 11 процентов. За этот же период доля Китая в мировой экономике возрастет с 2 процентов в 1980 году до 18 процентов в 2016 году и до почти 30 процентов в 2040 году.

Экономическое развитие Китая превращает его в полноценного политического и военного конкурента. В годы холодной войны, когда США неуклюже реагировали на советские провокации, на стене коридора в Пентагоне висел плакат: «Если мы когда-нибудь столкнемся с настоящим врагом, у нас будут серьезные проблемы». Китай – серьезный потенциальный враг Америки.

Вероятность того, что Соединенные Штаты Америки и Китай могут затеять войну, выглядит минимальной, поскольку такое развитие событий кажется неразумным. Но воспоминания о войне столетней давности, то есть о Первой мировой войне, заставляют снова и снова поражаться человеческой глупости. Когда мы говорим, что война «немыслима», что это – утверждение о возможности конкретного события или просто признание того, насколько ограниченно наше воображение?

Как представляется, принципиально важным в этом контексте будет вопрос о структуре глобального порядка: удастся ли Китаю и США избежать ловушки Фукидида? Большинство соперничеств, соответствовавших этой схеме, закончилось трагически. За последние пятьсот лет в шестнадцати случаях крупная крепнущая держава пыталась сместить доминирующую силу. В двенадцати случаях из шестнадцати такая попытка приводила к войне. В тех четырех случаях, когда такой исход был предотвращен, мир обеспечивался лишь ценой существенных и болезненных корректировок политического курса, причем как со стороны претендента, так и со стороны признанного властелина.

Соединенные Штаты Америки и Китай также способны избежать войны, но только при условии, что они могут усвоить два трудных урока. Во-первых, если сохранится нынешний курс, война между США и Китаем в предстоящие десятилетия не просто возможна, но гораздо более вероятна, чем признается в настоящее время. Действительно, если опираться на исторические данные, война более вероятна, чем ее отсутствие. Кроме того, недооценивая опасность, мы усугубляем риски. Если государственные лидеры в Пекине и Вашингтоне продолжат делать то, что делали на протяжении последнего десятилетия, почти наверняка отношения Китая и США перерастут в полноценную войну. Во-вторых, война не является неизбежной. История показывает, что крупные доминирующие державы могут контролировать своих соперников, даже тех, кто угрожает их опередить, не прибегая к насилию. Изучение этих уроков, а также многочисленных провалов видится необходимым и полезным для современных государственных деятелей. Как отмечал Джордж Сантаяна, лишь те, кто отказывается изучать историю, обречены ее повторять.

В последующих главах описывается суть ловушки Фукидида, исследуется ее динамика и объясняются ее последствия применительно к сегодняшним отношениям США и Китая. В первой части книги содержится краткий обзор возвышения Китая. Всем известно, что Китай обретает силу, но мало кто осознает масштабы и последствия его развития. Перефразируя бывшего президента Чехии Вацлава Гавела, можно сказать, что это произошло так быстро, что мы еще не успели изумиться.

Во второй части последние факты американо-китайских отношений рассматриваются в более широком историческом контексте. Это не только позволяет лучше понять нынешние события, но и подсказывает, куда и к чему они могут привести. Наш обзор уходит в прошлое на 2500 лет, к тому моменту, когда быстрый рост Афин шокировал доминировавшую Спарту и обернулся Пелопоннесской войной. Ключевые примеры последних пятисот лет также дают представление о том, как напряженность между «восходящими» и правящими державами может способствовать перерастанию споров в войну. Ближайшим аналогом нынешнего противостояния выступает конфликт Германии и господствующей мировой империи Великобритании перед Первой мировой войной. Памятуя о том, чем все закончилось тогда, стоит задуматься о перспективах сейчас.

В третьей части задается вопрос, следует ли видеть в современных противоречиях Америки и Китая аналог событиям столетней давности. Ежедневные сообщения СМИ об «агрессивном» поведении Китая и его нежелании мириться с «международным порядком, основанным на правилах», который был установлен США после Второй мировой войны, описывают инциденты и происшествия, во многом напоминающие 1914 год. При этом необходимо анализировать собственную позицию. Если Китай ведет себя «в точности как мы», когда мы врывались в двадцатое столетие, нисколько не сомневаясь, что ближайшие сто лет окажутся эрой американского владычества, то соперничество грозит стать еще серьезнее, а война кажется еще неотвратимее. Если Китай и вправду идет по стопам Америки, мы вправе ожидать, что китайская армия будет навязывать волю Пекина на пространстве от Монголии до Австралии – как когда-то Теодор Рузвельт присвоил Америке целое «наше полушарие»[9].

Китай следует по траектории, отличной от той, по которой двигались Соединенные Штаты Америки на пути к своему доминированию. Но во многих отношениях возвышение Китая словно вторит нашему. Чего хочет Си Цзиньпин? Если коротко – снова сделать Китай великим. Более глубоким стремлением китайских граждан, которых ныне более миллиарда, является стремление сделать свою страну не только богатой, но и могущественной. Действительно, их конечная цель – такой богатый и сильный Китай, что другие страны будут вынуждены признавать его интересы и воздавать ему то уважение, которого он заслуживает. Размах и амбициозность этой «всекитайской мечты» должны лишить всяких иллюзий относительно того, что конкуренция между Китаем и Соединенными Штатами Америки естественным образом будет ослабевать по мере превращения Китая в «ответственного игрока». Здесь как нельзя уместно вспомнить удачное выражение моего бывшего коллеги Самюэля Хантингтона – «столкновение цивилизаций»: налицо историческая дизъюнкция, вследствие чего фундаментальные различия в ценностях и традициях между Китаем и США делают сближение двух держав практически невозможным.

Пускай исход нынешнего соперничества выглядит неопределенным, а фактический вооруженный конфликт представляется делом далекого будущего. Но так ли это? По правде говоря, пути к войне весьма разнообразны, а многие из них способны трансформироваться в нечто глобальное даже из сущих пустяков. От нынешних конфронтаций в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях, от стычек в киберпространстве и торговых конфликтов разного масштаба рукой подать (и это не может не пугать) до сценария, в котором американским и китайским солдатам приходится убивать друг друга. Сейчас подобное развитие событий не кажется вероятным, но стоит вспомнить непредвиденные последствия убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда или ядерной авантюры Хрущева на Кубе, и становится очевидным, сколь мизерно различие между «маловероятным» и «невозможным».

В четвертой части книги объясняется, почему война не является неизбежной. Большинство политических сообществ и общественность в целом наивно верят успокаивающим заверениям на сей счет. Между тем фаталисты видят непреодолимую силу, быстро надвигающуюся на неподвижный объект. Все они ошибаются. Если лидеры обеих стран удосужатся изучить успехи и неудачи прошлого, они обнаружат богатый клад подсказок, посредством которых возможно разрабатывать стратегию, позволяющую отстаивать жизненные интересы каждой страны без войны.

Новое возвышение цивилизации с пятитысячелетней историей и с нынешним населением 1,4 миллиарда человек – отнюдь не та проблема, которая нуждается в разрешении. Все дело в точке зрения, в том хроническом состоянии, которое нужно обеспечить за жизнь поколения. Успех потребует не просто новых лозунгов, более частых встреч на высшем уровне и регулярных заседаний министерских рабочих групп. Управление международными отношениями без войны подразумевает пристальное и постоянное внимание на самых высоких уровнях в обоих правительствах. Здесь необходима глубина взаимопонимания, примером которой могут служить беседы Генри Киссинджера с Чжоу Эньлаем после восстановления отношений между США и Китаем в 1970-х годах. А самое важное – понадобятся радикальные изменения в подходах и действиях лидеров и обществ в целом, изменения, которые сегодня трудно вообразить. Чтобы избежать ловушки Фукидида, мы должны мыслить немыслимое и воображать невообразимое. Иными словами, нам придется всего-навсего распрямить (или, наоборот, изогнуть) дугу истории[10].

Часть первая. Возвышение Китая

Глава 1. «Крупнейший игрок в мировой истории»

Вероятно, вам еще никогда не приходилось задумываться о том, что за люди афиняне, с которыми вам предстоит борьба, и до какой степени они во всем не схожи с вами. Ведь они сторонники новшеств, скоры на выдумки и умеют быстро осуществить свои планы.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Пусть Китай спит, ибо, когда он проснется, мир ждет потрясение.

Наполеон, 1817 г.

Вскоре после того, как его назначили директором Центрального разведывательного управления в сентябре 2011 года, я навестил самого успешного в современной истории американского генерала в его кабинете в Лэнгли, штат Виргиния. Мы с Дэвидом Петреусом познакомились лично в 1980-х годах, когда он был докторантом в Принстоне, а я возглавлял школу имени Кеннеди в Гарварде. С тех пор мы поддерживали отношения, пока он строил военную карьеру в рядах армии США, а я занимался академической деятельностью (и несколько раз работал по контракту на Пентагон). После обмена любезностями и вежливых расспросов о его новой работе я спросил Дэвида, нашел ли он общий язык со старыми кадрами агентства и делятся ли те с ним «тайными тайнами», то бишь сведениями о наиболее тщательно оберегаемых, наиболее засекреченных операциях. Дэвид лукаво улыбнулся и ответил: «Еще бы!», а его выжидательное молчание показывало, что он ждет от меня продолжения.

После паузы я спросил, что он узнал о «спящих агентах», то есть о тех людях, которые были завербованы агентством, но которым, по сути, полагалось жить обычной жизнью среднего человека в своей стране, обретая мало-помалу полное, насколько возможно, понимание местной культуры, народа и правительства. Такие люди делали карьеру совершенно незаметно, а агентство ожидало от них всего-навсего, что они, когда к ним обратятся – подобное случалось крайне редко, быть может, единожды или дважды в десятилетие, – честно и откровенно поделятся своими выводами о происходящем в конкретной стране и ожиданиями от будущего.

Дэвид подался вперед через стол и стал изучать принесенный мною отчет, где содержались проницательные и дальновидные выкладки относительно надлежащей реакции Вашингтона на величайшие геополитические вызовы наших дней. Как я сказал новому директору ЦРУ, автор отчета обладал, несомненно, даром предвидения. Он сумел предугадать переход Китая от «Большого прыжка»[11] и культурной революции 1960-х годов к капиталистическим преобразованиям Дэн Сяопина в 1980-х. Более того, он установил тесные рабочие контакты со многими людьми в руководстве КНР, включая будущего председателя Китайской Народной Республики Си Цзиньпина.

Я начал читать первый блок вопросов из пятидесяти страниц вопросов и ответов в этом тексте:

– Насколько серьезно стремление нынешних лидеров Китая сместить Соединенные Штаты Америки с позиции доминирующей силы в Азии в обозримом будущем?

– Какова стратегия Китая в желании стать номером один в Азии?

– Каковы основные препятствия в реализации этой стратегии?

– Насколько вероятен успех Китая?

– Если все получится, каковы будут последствия возвышения КНР для других азиатских стран и для США?

– Неизбежен ли конфликт между Китаем и США?

* * *

Автор отчета предлагал свои ответы на эти и многие другие вопросы. Он убедительно и обоснованно срывал завесу тайны с китайских амбиций. Он трезво оценивал риск возможного столкновения двух наших стран и давал разумные советы по поводу того, как предотвратить такое гибельное столкновение.

Ли Куан Ю, разумеется, был агентом ЦРУ. Душой, телом и сердцем он принадлежал Сингапуру, но этот многоопытный государственный деятель, скончавшийся в 2015 году, был мастером прятать тайное, что называется, на виду. Отчет, который я принес в кабинет Петреуса, был выдержкой из книги «Ли Куан Ю: прозрения великого человека о Китае, Соединенных Штатах Америки и мире в целом»; эту книгу в 2013 году мы написали совместно с Робертом Блэквиллом и Али Уайном. Будучи основателем и многолетним лидером своего крошечного города-государства, Ли Куан Ю обосновался в маленькой, нищей и полуголодной рыбацкой деревеньке – и превратил ее в современный мегаполис. Этнический китаец, он получил образование в Кембриджском университете и стал олицетворением слияния конфуцианства и морали английского высшего света. Вплоть до своей кончины в 2015 году он также являлся, безусловно, признанным и ведущим мировым экспертом по Китаю.

Точка зрения Ли на происходящее в Китае, наряду с восприятием событий в мире, обеспечивала его востребованность в качестве стратегического советника президентов и премьер-министров на всех континентах, в том числе глав государства в США, от Ричарда Никсона до Барака Обамы. Проницательность Ли применительно к Китаю отражала не только его «уникальное стратегическое видение», по выражению Генри Киссинджера, но и осознанную потребность знать как можно больше о «спящем гиганте». Пускай экономическая и политическая мощь Китая представлялась далеко не столь очевидной на фоне аграрного марксизма Мао, Китай все равно оставался колоссом, из тени которого островная страна Ли Куан Ю пыталась выбраться на солнечный свет и выжить. Ли одним из первых осознал истинную природу Китая – и его истинный потенциал.

Пока Ли изучал Китай и его лидеров, те изучали его самого и его страну. В конце 1970-х годов, когда Дэн Сяопин стал размышлять о стремительном переходе к рыночной экономике, китайские лидеры воспринимали Сингапур как своего рода лабораторию, как образец не только экономического, но и политического развития. Ли провел тысячи часов в прямых переговорах с китайскими руководителями, членами кабинета министров и будущими лидерами «северного соседа»[12][13]. Все китайские вожди, от Дэн Сяопина до Си Цзиньпина, почтительно именовали его «наставником», а это признак высочайшего уважения в китайской культуре.

Я обратил внимание нового директора ЦРУ на важнейший вопрос относительно курса развития Китая: что означает драматическая трансформация КНР для глобального баланса сил? Ли напоминал: «Масштабы влияния Китая на мировой баланс сил таковы, что миру придется искать новый баланс. Невозможно будет притворяться, будто на арену просто вступил еще один крупный игрок. Это крупнейший игрок в мировой истории»[14].

Станет ли Америка номером два?

В курсе по национальной безопасности, который я читаю в Гарварде, лекция о Китае начинается с опросов. Прежде всего студентам предлагается сравнить Китай и Соединенные Штаты Америки – по показателям 1980 года и по нынешнему рейтингу. Снова и снова мои студенты демонстрируют шок от увиденного. Достаточно одного взгляда на диаграмму с цифрами 2015 года, чтобы понять причину этого шока.

Всего за поколение вперед вырвалось государство, которое до того не учитывалось ни в каких международных расчетах. В 1980 году валовой внутренний продукт (ВВП) Китая составлял менее 300 миллиардов долларов США; к 2015 году он составил 11 триллионов долларов, что превратило Китай во вторую по величине экономику мира по рыночным показателям. В 1980 году товарооборот Китая с внешним миром достигал менее 40 миллиардов долларов; к 2015 году он вырос стократно, до 4 триллионов долларов[15]. Каждые два года с 2008 года прирост китайского ВВП превосходил общий объем индийской экономики[16]. Даже на этапе минимального прироста в 2015 году экономика Китая повторяла объем греческой каждые шестнадцать недель, а израильской – каждые двадцать пять недель.

Таблица 1. Китай в процентах от США

Расчеты в долларах США. Источник: Всемирный банк.

В ходе того великолепного рывка между 1860 и 1913 годами, когда Соединенные Штаты Америки шокировали европейские столицы, обойдя Великобританию и став крупнейшей экономикой мира, ежегодный рост Америки составлял в среднем 4 процента[17]. С 1980 года экономика Китая росла на 10 процентов в год. Согласно «правилу 72»[18] (нужно разделить 72 на показатель ежегодного прироста, чтобы определить, когда экономика или инвестиции удвоятся), китайская экономика удваивается каждые семь лет.

Чтобы оценить, насколько это достижение замечательно, требуется более длительный срок. В восемнадцатом столетии Британия начала Промышленную революцию, породив известный нам современный мир. В 1776 году Адам Смит опубликовал книгу «Богатство народов», где объяснялось, как после тысячелетия нищеты рыночный капитализм создает достаток и новый средний класс. Семнадцать лет спустя в Китай прибыл эмиссар короля Георга III (того самого «безумного короля Георга», что проиграл американскую Войну за независимость); он предложил установить дипломатические отношения между двумя государствами. На ту пору труд британских рабочих был в целом намного производительнее труда китайских рабочих. Китайцы, как заведено от века, если угодно, превосходили прочих числом, однако прозябали в бедности. К исходу каждого трудового дня результат усилий китайского рабочего едва позволял прокормиться ему самому и его семье, вследствие чего почти не образовывалось излишков, на которые государство могло бы содержать армию или вкладывать средства в иные институты, например в развитие военно-морского флота (так дело обстояло более четырех тысячелетий, не считая единственного краткого полувекового исключения[19][20]), для расширения своих границ и своего влияния. Ныне продуктивность рабочих в Китае равняется четверти американской. Если в последующие два десятилетия она достигнет хотя бы половины американской, китайская экономика вдвое превзойдет по объему экономику США. А если мы сравняемся по производительности, экономика Китая будет вчетверо больше экономики США.

Эта элементарная арифметика является серьезной помехой для стремлений Вашингтона «сбалансировать» растущее могущество Китая. В 2011 году под громкие аплодисменты тогдашний госсекретарь Хиллари Клинтон объявила о важном «повороте» американской внешней политики, суть которого заключалась в перенаправлении внимания и ресурсов с Ближнего Востока на Азию. Процитирую также президента Обаму: «После десяти лет, на протяжении которых мы участвовали в двух войнах, обошедшихся нам очень дорого, по расходам и по потерям, США сосредотачивают внимание на огромном потенциале Азиатско-Тихоокеанского региона»[21][22]. Президент обещал усилить дипломатическое, экономическое и военное присутствие Америки в этом регионе и обозначил решимость США противостоять росту влияния Китая в регионе. Сам Обама считал это «сбалансирование» одним из основных внешнеполитических достижений своей администрации.

Будучи помощником госсекретаря при президенте Обаме и государственном секретаре Клинтон, Курт Кэмпбелл возглавил эту инициативу. Его книга «Разворот: Будущее американской политики в Азии» (2016) старательно оправдывает предложенное «общее сбалансирование» и доказывает, что это не просто благие намерения. Однако, несмотря на все усилия, Кэмпбеллу не удалось найти много количественных показателей в пользу такого утверждения. Разворот политики трудно обнаружить, как ни измеряй – будь то с учетом концентрации внимания президента, по времени, затраченному на заседания Совета национальной безопасности, по числу встреч с руководителями стран региона, по количеству перелетов, по числу военных и торговых кораблей или по объему выделяемых средств. Продолжающиеся войны в Ираке и Афганистане, наряду с новыми (в Сирии и против ИГИЛ на Ближнем Востоке), фактически монополизировали внешнеполитическую повестку администрации и доминировали среди президентских забот все восемь лет пребывания Обамы на посту. Как заметил один из чиновников Белого дома: «Лично у меня не возникало ощущения, будто мы и вправду отвернулись от Ближнего Востока. Около 80 процентов общих собраний в Совете национальной безопасности были посвящены именно Ближнему Востоку»[23].

Даже не фокусируйся американское внимание на других регионах, Вашингтону было бы крайне сложно игнорировать законы экономической гравитации. Сравним относительный вес экономик США и Китая, как если бы они были двумя прямыми конкурентами. Вывод совершенно очевиден – и весьма неприятен. Американцы обсуждали, стоит ли слабее давить левой ногой (Ближний Восток) и перенести основную тяжесть на правую (Азия). Между тем Китай просто продолжал развиваться, втрое опережая США по темпам роста. В результате Америка оказалась настолько в неудобном положении, что грозит вот-вот опрокинуться.

Таков подтекст первого вопроса моей викторины, предваряющей лекцию. Второй вопрос рассеивает иные заблуждения. Студентов спрашивают, когда США могут оказаться вторыми. В каком году Китай может обогнать Соединенные Штаты Америки и стать державой номер один по количеству автомобилей, крупнейшим рынком предметов роскоши или даже самой большой в мире экономикой?

Большинство студентов испытывают потрясение, когда узнают, что по основным показателям Китай уже превзошел США. Китай является крупнейшим в мире производителем кораблей, стали, алюминия, мебели, одежды, текстиля, сотовых телефонов и компьютеров[24]. Еще большее потрясение вызывает осознание того факта, что Китай также является крупнейшим в мире потребителем большинства товаров. Америка была родиной автомобиля как массового товара, но Китай сегодня сделался самым крупным автопроизводителем и крупнейшим автомобильным рынком. Китайские потребители в 2015 году приобрели двадцать миллионов автомобилей – на три миллиона больше, чем было продано в США[25]. Кроме того, Китай также является крупнейшим мировым рынком сотовой телефонии и электронной коммерции и располагает наибольшим количеством пользователей Интернета[26]. Он импортирует больше нефти, потребляет больше энергии и добывает больше солнечной энергии, чем любое другое государство[27]. Вдобавок (это, может быть, наиболее уязвляющий факт для самоуверенной Америки) в 2016 году – как и после мирового финансового кризиса 2008 года – Китай выступил первичным драйвером глобального экономического роста[28].

Это же невозможно!

Для американцев, что росли в мире, где Америка была державой номер один (то есть для каждого гражданина США с 1870 года), сама мысль о том, что Китай способен заместить США в роли крупнейшей экономики мира, кажется немыслимой. Многие американцы считают экономическое превосходство неотъемлемым правом своей страны и даже, если хотите, частью национальной идентичности.

Неоспоримое пребывание Америки на вершине мира позволяет объяснить тот переполох, который случился на совместном заседании Международного валютного фонда и Всемирного банка в Вашингтоне в 2014 году, когда МВФ представил свой ежегодный доклад о глобальной экономике. Газетные заголовки кричали: «Америка стала № 2!» Процитирую обзор «Маркет уотч»: «Не существует способа сказать это аккуратно, поэтому скажем без обиняков: мы больше не являемся номером один»[29]. Газета «Файненшл таймс» подытожила доклад МВФ чуть более содержательно: «Теперь все официально. В 2014 году размер американской экономики, по оценкам МВФ, составил 17,4 триллиона долларов, а размер китайской экономики – 17,6 триллиона долларов». Далее газета отмечала, что «еще в 2005 году экономика Китая была меньше половины американской. К 2019 году МВФ ожидает, что она окажется на 20 процентов больше»[30].

МВФ оценивал ВВП Китая по критерию покупательной способности (ППС), то есть по стандарту, принятому в настоящее время основными международными институтами, профессиональные обязанности которых требуют сопоставления национальных экономик. По мнению ЦРУ, ППС «обеспечивает наилучшую доступную отправную точку для сравнения экономического могущества и благосостояния стран». МВФ объясняет, что «рыночные ставки более волатильны, а их использование может привести к заметным колебаниям совокупных показателей роста, даже если темпы развития отдельных стран остаются стабильными. ППС обычно рассматривается как лучший способ оценки общего благосостояния»[31]. Если отталкиваться от покупательной способности, Китай не только превзошел США, но обеспечивает ныне приблизительно 18 процентов мирового ВВП, тогда как в 1980 году обеспечивал всего 2 процента этого ВВП[32].

Тех, для кого американское превосходство есть жизненное кредо, заявление МВФ побудило к энергичным поискам метрик, по которым США по-прежнему остаются номером один. К числу таких показателей относится ВВП на душу населения, новый параметр, позволяющий точнее учитывать качество жизни и уровень благосостояния, а также шаг вперед по сравнению с предыдущим стандартом, где ВВП оценивался по рыночным курсам[33]. Поскольку ряд уважаемых коллег со мною не согласен, я обратился к ведущему специалисту и банковскому работнику, бывшему профессору Массачусетского технологического института Стэнли Фишеру и спросил, как именно следует оценивать американскую экономику и сопоставлять ее с китайской. Фишер написал учебник по макроэкономике, был наставником Бена Бернанке (бывшего главы Федеральной резервной системы) и Марио Драги (главы Европейского центрального банка), работал председателем правления Центрального банка Израиля, а в настоящее время является заместителем председателя ФРС США. То есть он знает, о чем говорит. По его мнению, ППС действительно может считаться лучшим критерием оценки – и не просто инструментом оценки относительной экономической мощи. «Сравнивая размеры национальных экономик, – говорит Фишер, – особенно если нам нужно определить сравнительный военный потенциал в первом приближении, мы не найдем ничего лучше ППС. Так мы выясняем, сколько самолетов, ракет, кораблей, моряков, пилотов, беспилотных летательных аппаратов, баз и прочего военного снаряжения государство в состоянии купить и какую цену ему придется заплатить в своей национальной валюте»[34]. Выпускаемый Международным институтом стратегических исследований авторитетный ежегодник «Военный баланс» соглашается с этими словами, отмечая, что «аргументы в пользу применения ППС значимы для Китая и России»[35].

Когда я пишу эти строки, излюбленной темой западной прессы в сообщениях о китайской экономике стало «замедление роста». Если проанализировать отчеты по экономике Китая с 2013 по 2016 год в наиболее уважаемых СМИ, бросится в глаза, что слово «замедление» чаще всего используется для описания происходящего[36]. Но мало кто задается вопросом, это замедление по сравнению с чем? За тот же период любимой характеристикой американской прессы для американских экономических показателей сделалось слово «восстановление». Но сравним «замедление» Китая с «восстановлением» Америки. Неужели Китай замедлился примерно до уровня развития США? Или его темпы остались чуть выше? Или они намного больше?

Разумеется, после финансового кризиса и «великой рецессии» 2008 года экономика Китая действительно замедлила развитие: с 10 в среднем процентов на протяжении десятилетия до 2008 года до нынешних 6–7 процентов ежегодно в 2015 и 2016 годах. При этом, пускай экономический рост Китая сократился приблизительно на треть от докризисного уровня, мировой экономический рост снизился почти вдвое. «Восстанавливающаяся» экономика США в среднем после «великой рецессии» росла всего на 2,1 процента в год. В странах ЕС рост составлял 1,3 процента ежегодно, и эта стагнация сохраняется. То же самое можно сказать о Японии, экономика которой за этот период прирастала в среднем на 1,2 процента ежегодно[37]. А что касается шумихи вокруг якобы наблюдаемого в Китае экономического спада, напомню показательный факт: после «Великой рецессии» 40 процентов мирового прироста обеспечиваются исключительно одной страной – Китаем[38].

Возможно ли построить Рим за две недели?

В 1980 году американцы редко бывали в Китае. Страна лишь недавно «открылась» Западу, и путешествия предпринимались нечасто. Те, кто добирался, видели страну, которая выглядела так, будто ее вырвали из далекого прошлого: просторы, поля, время словно застыло, мир непостижим и чужд, а гигант спит. Бамбуковые хижины перемежались ветшающими жилыми многоэтажными домами в советском стиле, а городские улицы изобиловали только велосипедами, на которых восседали тысячи людей в почти одинаковых серых френчах, как у Мао. Туристы, дерзнувшие переправиться на материк из Гонконга, видели пустые поля Гуанчжоу и Шэньчжэня, усеянные крошечными деревушками. Всюду, куда бы они ни пошли, американцы сталкивались с сокрушительной нищетой: 88 процентов от миллиарда граждан Китая пытались выживать, как и на протяжении тысячелетий до Промышленной революции, менее чем на 2 доллара в день[39].

Некогда пустые улицы Пекина ныне забиты шестью миллионами автомобилей. Вспоминая свою секретную дипломатическую миссию в Китай в начале 1970-х годов, Генри Киссинджер, государственный секретарь США, сыгравший ключевую роль в «открытии» Китая Западу, говорил: «Если бы кто-нибудь в 1971 году показал мне фотографию современного Пекина и сказал бы, что через 25 лет Пекин будет выглядеть вот так, я бы ответил, что это абсолютно невозможно»[40]. Деревня Шэньчжэнь сегодня превратилась в мегаполис, где проживает свыше десяти миллионов человек, а цены на недвижимость конкурируют с Силиконовой долиной. Бывший премьер-министр Австралии Кевин Радд, проницательный очевидец китайских реформ, описывает феномен Китая так: «Словно английская Промышленная революция и глобальная информационная революция разразились одновременно и сжались до 30 лет вместо трехсот»[41].

Когда американцы жалуются на то, сколько времени требуется на строительство или ремонт дороги, им часто отвечают, что «Рим строился не один день». Кто-то явно забыл рассказать об этом китайцам. К 2005 году страна создавала городской ландшафт, равный по площади сегодняшнему Риму, каждые две недели[42]. С 2011 по 2013 год Китай произвел и использовал больше цемента, чем США на протяжении всего двадцатого столетия[43]. В 2011 году китайская компания возвела 30-этажный небоскреб всего за 15 дней. Три года спустя еще одна строительная фирма построила 57-этажный небоскреб за 19 дней[44]. А на создание всего жилого фонда Европы Китаю понадобилось не более 15 лет[45].

Впервые увидев «массивный, красиво расположенный» конгрессно-выставочный центр Тяньцзинь-Мейцзян, где проходила летняя конференция Всемирного экономического форума 2010 года, колумнист газеты «Нью-Йорк таймс» Томас Фридман, по его собственному признанию, онемел от восторга. Центр построили всего за восемь месяцев. Помимо изумления и восторга, Фридман испытал и смятение. Почти столько же времени потребовалось ремонтникам вашингтонского метрополитена на ремонт «двух крохотных эскалаторов, по 21 ступеньке каждый, на красной линии метро» возле дома Фридмана в Мэриленде[46].

Целая глава книги Фридмана «Жаркий, плоский, многолюдный» посвящена фантазиям насчет последствий далеко идущих реформ, какие могли бы предпринять Соединенные Штаты Америки, став они «Китаем на денек»[47]. Сегодня Китай тратит часы на то, для чего в США требуются месяцы. Я вспоминаю об этом ежедневно, когда вижу мост через реку Чарльз между моим офисом в гарвардской школе имени Кеннеди и бизнес-школой Гарвардского университета. Мост реконструируют, тормозя дорожный трафик, вот уже 4 года. В ноябре 2015 года Пекин заменил намного более крупный 1,3-тонный мост Саньюань всего за 43 часа[48]. В целом Китай построил 2,6 миллиона километров дорог, в том числе 70 000 миль автомобильных дорог, с 1996 по 2016 год, соединив трассами 95 процентов деревень страны и обогнав США в рейтинге стран с наиболее обширной сетью автодорог почти на 50 процентов[49].

За минувшее десятилетие Китай построил самую длинную в мире высокоскоростную железнодорожную сеть: 12 000 миль пути, обеспечивающего перемещение между городами со скоростью до 180 миль в час. В США этот путь протянулся бы от Нью-Йорка до Калифорнии и обратно – дважды. На скорости 180 миль в час можно было добраться от вокзала Биг-Сентрал в Нью-Йорке до Юнион-стрит в округе Колумбия всего за час, а от Бостона до Вашингтона – за два. Более того, у Китая сейчас больше высокоскоростных железнодорожных путей, чем у остального мира[50]. В то же десятилетие Калифорния изо всех сил пыталась построить одну 520-мильную высокоскоростную линию между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско. Избиратели одобрили проект в 2008 году, но штат недавно признал, что строительство не завершится до 2029 года, а его стоимость составит 68 миллиардов долларов – то есть на 9 лет позже и на 35 миллиардов долларов дороже, чем обещали первоначально[51]. К тому времени Китай планирует проложить еще 16 000 миль высокоскоростных железнодорожных путей[52].

Помимо небоскребов, мостов и скоростных поездов следует принимать во внимание иной, гораздо более важный эффект развития Китая, благоприятный для человечества как такового. Всего поколение назад 90 из каждых 100 китайцев жили менее чем на 2 доллара в день. Сегодня таких людей менее 3 на сотню[53]. Средний доход на душу населения вырос с 193 долларов в 1980 году до более чем 8100 долларов сегодня[54]. Оценивая успехи КНР в реализации «миллениальной» программы ООН[55] по улучшению жизни беднейших слоев населения, глава Всемирного банка Роберт Зеллик отмечал в 2010 году: «С 1981 по 2004 год Китаю удалось избавить от крайней нищеты более полумиллиарда человек. Это, безусловно, самый большой рывок по преодолению бедности в истории».

Образование, здравоохранение и связанные с этими областями показатели развития свидетельствуют об аналогичных улучшениях в иных сферах. В 1949 году средняя продолжительность жизни китайских граждан составляла тридцать шесть лет, а 8 из 10 китайцев не умели читать и писать. К 2014 году ожидаемая продолжительность жизни увеличилась более чем в два раза – до семидесяти шести лет, а 95 процентов населения овладели грамотой[56][57]. Если Китай сохранит нынешний курс развития, миллионам людей суждено испытать стократное повышение качества жизни. В Америке же при среднем темпе роста на душу населения за последнее десятилетие гражданам придется ждать 740 лет, чтобы ощутить такое улучшение. Как неоднократно объяснял своим читателям журнал «Экономист», впервые в современной истории Азия оказалась богаче Европы, если судить по накопленному богатству индивидов. Ожидается, что Азия опередит Северную Америку приблизительно к 2020 году, а Китай станет основным драйвером накопления богатств (включая общие финансовые активы всех домохозяйств)[58].

В мгновение ока экономический рост не просто избавил от бедности сотни миллионов китайцев, но и породил поистине небывалое число миллионеров и миллиардеров. Согласно одной точке зрения, Китай уже превзошел США в качестве страны с наибольшим количеством миллиардеров в 2015 году, а теперь увеличивает этот показатель на нового миллиардера каждую неделю[59]. Китайцы вполне могут считаться наиболее агрессивными сберегателями в мире – их семьи обычно экономят свыше 30 процентов располагаемого дохода, – но вряд ли можно вообразить, что сказал бы Карл Маркс, доведись ему узнать, сколько китайских «коммунистов» нынче носят «Prada»[60]. Китайские покупатели приобрели половину предметов роскоши, проданных в мире в 2015 году. «Louis Vuitton», «Chanel» и «Gucci» сегодня видят в китайцах своих привилегированных клиентов. Главные аукционы «Сотбис» и «Кристи» проводятся уже не в Нью-Йорке и Лондоне, а в Пекине и Шанхае.

Коренной перелом

Поколение назад Китай занимал нижние позиции большинства международных рейтингов в области образования, науки, технологий и инноваций. Но спустя два десятилетия активного инвестирования в человеческий капитал он стал конкурентоспособен в мировом масштабе. Сегодня это соперник, в некоторых отношениях уже превосходящий Соединенные Штаты Америки[61][62].

Международно признанным золотым стандартом для оценки эффективности обучения школьников является Международная программа по оценке образовательных достижений учащихся. На тестировании 2015 года Китай занял шестое место по математике, а США досталось тридцать девятое место. Успех Китая оказался намного выше среднего показателя по ОЭСР, тогда как показатель США был значительно ниже. Даже лучший среди американских штатов, Массачусетс, был бы на двадцатом месте, доведись ему выступать как отдельной стране в этом рейтинге (в предыдущем опросе 2012 года штат занял девятое место)[63]. Согласно недавнему конкурсу абитуриентов в области инженерии и информатики, проведенному Стэнфордским университетом, выпускники китайских школ имеют трехлетнее преимущество перед своими американскими коллегами в развитии навыков критического мышления[64].

В 2015 году Университет Циньхуа обошел Массачусетский технологический институт в рейтинге «Ю-ЭС ньюс энд уорлд рипорт» как ведущий мировой университет в области инженерного дела. Если рассматривать десятку основных инженерных учебных заведений мира, Китай и США располагают каждая четырьмя[65]. По предметам STEM[66] (наука, технологии, инженерия и математика), которые обеспечивают основные компетенции по достижению прогресса в науке, технике и наиболее быстро развивающихся отраслях современной экономики, Китай ежегодно выпускает вчетверо больше студентов, чем США (1,3 миллиона человек против 300 000 человек). Причем эта цифра не учитывает еще 300 000 китайских студентов, которые в настоящее время обучаются в американских учебных заведениях. Данный разрыв сохраняется уже десятилетие, несмотря на то, что знаменитая инициатива «Обучение для инноваций» администрации Обамы по стимулированию обучения STEM осуществляется с 2009 года. За каждый год руководства Обамы китайские университеты присуждали больше ученых степеней по STEM, чем американские университеты[67][68].

Результаты китайских инвестиций в образование уже проявляются в китайской экономике. Долгое время остававшийся известным прежде всего как дешевый производитель недорогих потребительских товаров, Китай добился того, что его доля в общемировой добавленной стоимости в высокотехнологичном производстве увеличилась с 7 процентов в 2003 году до 27 процентов в 2014 году. В докладе Национального научного фонда США, где отмечается этот факт, также указывается, что за тот же срок американская доля снизилась с 36 до 29 процентов. Например, в быстрорастущей области робототехники в 2015 году Китай не только зарегистрировал в два раза больше заявок на новые патенты, но и добавил в два с половиной раза больше промышленных роботов к своей рабочей силе[69]. В настоящее время Китай является мировым лидером в производстве компьютеров, полупроводников и коммуникационного оборудования, а также лекарственных препаратов[70]. В 2015 году китайцы подали почти вдвое больше патентных заявок, чем американцы, занявшие второе место в этом списке, и стали первой страной, которая подала более миллиона заявок за один год[71]. При продолжении нынешнего курса Китай превзойдет США и станет мировым лидером в расходах на исследования и разработки к 2019 году[72]. Исследование Американской академии искусств и наук в 2014 году показало: «Если наша страна не примет мер по стимулированию научных инициатив, Америка утратит то преимущество, которое долгое время считалось движителем инноваций, порождавшим новые открытия и создававшим рабочие места»[73].

Осознавая эти тенденции, многие американцы продолжают, тем не менее, убеждать себя, что успех Китая, пускай невероятный по размаху и охвату, в значительной степени объясняется копированием и массовым производством. Такая точка зрения и вправду отчасти видится обоснованной: кражи интеллектуальной собственности – и по старинке, через шпионов, и по-новому, с применением киберметодов, что происходит все чаще, – действительно могут считаться ключевым элементом программы экономического развития Китая. Как однажды объяснил мне китайский коллега, американцы рассуждают об R&D (research and development – исследованиях и разработках), а китайцы подразумевают RD&T, то есть исследования, разработки и воровство (theft). Конечно, Китай атакует только те страны, которые обладают полезной интеллектуальной собственностью, и прежде всего достается Соединенным Штатам Америки. «Количество краж просто ошеломляет, – заявил в 2014 году директор ФБР Джеймс Ками. – В Америке существует всего два типа крупных корпораций. Те, которые были хакнуты китайцами, и те, кто еще не знает, что их хакнули китайцы». Расследование в 2016 году, проведенное по заказу программы «60 минут» телеканала Си-би-эс, показало, что корпоративный шпионаж Китая обошелся американским компаниям в сотни миллиардов долларов упущенной прибыли; в итоге высокопоставленный чиновник министерства юстиции назвал китайское киберворовство «серьезной угрозой нашей национальной безопасности»[74].

Несомненно, киберпиратство и корпоративный шпионаж никуда не делись, но с каждым годом становится все труднее отказываться видеть в Китае самостоятельного новатора. Возьмем, к примеру, суперкомпьютеры, который департамент науки и техники Белого дома признал «существенным фактором экономической конкурентоспособности, научных открытий и национальной безопасности»[75]. Чтобы гарантировать сохранение за США лидирующих позиций в этой отрасли, президент Обама одобрил в 2015 году Национальную стратегическую компьютерную инициативу, призванную послужить основой американских инноваций. Но с июня 2013 года самый быстрый в мире суперкомпьютер располагается не в Силиконовой долине, а в Китае. В рейтинге 500 быстродействующих суперкомпьютеров – в 2001 году Китай там отсутствовал – сегодня китайские машины занимают сразу 167 мест, на два больше, чем США. Более того, лучший китайский суперкомпьютер впятеро быстрее своего ближайшего американского конкурента. Ранее китайские суперкомпьютеры во многом опирались на производительность американских процессоров, но новый компьютер в 2016 году обзавелся сугубо местными процессорами[76].

Два других прорыва 2016 года внушают немалое беспокойство по поводу будущего: запуск первого в мире спутника квантовых коммуникаций для обеспечения беспрецедентного объема взломостойкого обмена данными и завершение строительства крупнейшего радиотелескопа на планете (это устройство обладает передовыми характеристиками для поиска потенциальных мест обитания разумной жизни в галактике). Оба достижения демонстрируют готовность Китая приступать к реализации дорогостоящих, долгосрочных и невероятно сложных проектов и добиваться их успешного завершения – а США утратили такую готовность, что доказывается, в частности, провалом ряда недавних многомиллиардных инвестиций в мегапроекты, от переработки плутония на реке Саванна в Южной Каролине (проект прикрыли, несмотря на уже потраченные 5 миллиардов долларов доходов налогоплательщиков, после недавней экспертизы, пришедшей к заключению, что расходы составят миллиард долларов ежегодно, а работа растянется на десятилетия) до, как выражались в МТИ, «флагманского» проекта по выделению и хранению углерода в округе Кемпер, штат Миссисипи (перерасход средств достигал 4 миллиардов долларов, деятельность недавно заморозили на два года, будущее остается неопределенным)[77].

Большие стволы больших пушек

Пускай ВВП не является единственным критерием развития страны, этот показатель отражает суть национального могущества. Пускай ВВП не переводится системно (или автоматически) в экономическую или военную силу, мы, если ориентироваться на историю человечества, вправе заключить, что страны с более высоким ВВП обладают пропорционально большим влиянием на формирование международных отношений.

Китайцы никогда не забывали изречения Мао: «Сила растет из ствола винтовки». Им известно, что Китаем управляет коммунистическая партия, а вовсе не преемники Гоминьдана и Чан Кайши, и это произошло по одной-единственной причине. Мао и его боевые товарищи победили в гражданской войне. Когда в 1989 году китайские студенты вышли протестовать на площадь Тяньаньмэнь, кто расправился с ними во имя сохранения власти коммунистов? Китайские солдаты с оружием в руках и на танках. По мере развития китайской экономики ее винтовки и танки – и их аналоги из двадцать первого столетия – становятся все лучше и позволяют выходить на новый уровень конкуренции с другими великими державами, в первую очередь с Соединенными Штатами Америки. Подобно тому как технологические стартапы наподобие «Фейсбук» и «Убер» использовали стратегию прорывных инноваций для вытеснения ранее доминировавших на рынке компаний, китайские военные разрабатывают новые технологии, способные противостоять кораблям, самолетам и спутникам, разрабатываемым и производимым США на протяжении десятилетий, – причем за малую часть американской себестоимости. Сегодня государствам, играющим, так сказать, в догонялки, нет необходимости копировать инвестиции, сделанные их конкурентами в технику и прочие «законные» платформы. Новые технологии позволяют использовать асимметричные ответы, скажем, ракеты, которые могут быть запущены с территории материкового Китая по американским авианосцам, или противоспутниковое оружие ценой миллион долларов, способное уничтожить многомиллиардный американский спутник[78].

Выделяя в среднем всего 2 процента своего ВВП на оборону с конца 1980-х годов (США приближаются к 4 процентам расходов)[79], Китай благодаря трем десятилетиям двузначного экономического роста обеспечил себе отличные возможности восьмикратного увеличения оборонных трат[80]. Сегодня его оборонный бюджет в 146 миллиардов долларов по рыночному курсу (или 314 миллиардов долларов в ППС) является вторым в мире после США и вдвое превосходит цифры России[81]. Военную мощь Китая мы более подробно обсудим в главе 6, пока же достаточно указать, что Китай уже располагает рядом преимуществ на поле битвы. Наиболее авторитетной оценкой изменения баланса военной мощи в регионе может считаться исследование 2015 года «Система военных показателей США и Китая», проведенное корпорацией «РЭНД». В исследовании утверждается, что к 2017 году Китай добьется «преимущества» или «приемлемого для себя паритета» в шести из девяти областей использования обычного вооружения: например, при атаках на авиабазы или наземные цели, при обеспечении превосходства в воздухе и в недопущении использования противником космического оружия. Итогом исследования является вывод о том, что в следующие пять-пятнадцать лет «Азия станет свидетелем постепенной утраты господства США»[82]. Наряду с экономическим прогрессом, военные успехи Китая стремительно подрывают статус Америки как мирового гегемона и вынуждают лидеров США всерьез задумываться о пределах американского могущества.

Новый баланс сил

Будучи государственным секретарем, Хиллари Клинтон однажды предположила, что в двадцать первом столетии концепция баланса сил уже непригодна[83]. Ли Куан Ю не согласился с нею. Он рассматривал эту концепцию как краеугольный камень международных отношений. Но, по его словам, «в старой концепции равновесие сил означало преимущественно военную мощь. В сегодняшних условиях это сочетание экономических и военных мер, причем, на мой взгляд, экономика здесь перевешивает»[84].

Этот новый баланс сил известен под другим именем – геоэкономика, то есть использование экономических инструментов (от торговой и инвестиционной политики до санкций, кибератак и иностранной помощи) для достижения геополитических целей. Роберт Блэквилл и Дженнифер Харрис изучают эту концепцию в своей книге «Война другими средствами: геоэкономика и государственное управление» (2016). Они утверждают, что Китай «является ведущим практиком геоэкономики, а также, возможно, стал главным фактором возвращения регионального и глобального проецирования силы в экономику (без применения политической и военной силы)»[85].

Китай реализует собственную внешнюю политику преимущественно через экономику потому, что у него (не будем лукавить) есть такая возможность. В настоящее время он выступает крупнейшим торговым партнером более 130 стран, в том числе всех основных азиатских экономик. Его товарооборот с членами Ассоциации государств Юго-Восточной Азии составил 15 процентов общего товарооборота АСЕАН в 2015 году, тогда как на долю США пришлось всего 9 процентов. Этот дисбаланс только ускорится в отсутствие Транстихоокеанского партнерства[86], ибо Китай быстро создаст свой аналог такой идеи общего благополучия и процветания.

Эта геоэкономическая стратегия следует древнему принципу Сунь-цзы: «…сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь»[87][88]. Как объясняет Генри Киссинджер в книге «О Китае», для Сунь-цзы победа была «не просто триумфом вооруженных сил», но «достижением конечных политических целей», которую использование военной силы призвано обеспечить: «Чем оспаривать у противника поле битвы… гораздо полезнее маневрами побудить его занять невыгодную позицию, которую невозможно улучшить». Сегодня в выстраивании экономических отношений Китай поступает именно так.

Конечно, мастерство в международных отношениях требует не только владения экономическими рычагами. Правительству мало располагать экономическими активами, нужно еще умение эффективно использовать экономические инструменты. Китай демонстрирует уникальные способности к жесткому применению инструментов «мягкой силы». Когда противники медлят с признанием реальности или выказывают намерение сопротивляться, Китай охотно прибегает к методу кнута и пряника в своей экономической политике, покупая и продавая, вводя и снимая санкции, инвестируя, подкупая и воруя по мере необходимости, пока соперники не уступят. Государства, которые стали зависимыми от китайского экспорта и от доступа на рынок Китая, находятся в чрезвычайно уязвимом положении: при разногласиях Китай просто-напросто задерживает поставки и блокирует указанный доступ. Вот лишь несколько хорошо известных случаев: резкое прекращение Китаем экспорта редких металлов в Японию в 2010 году (дабы принудить японские власти вернуть задержанных китайских рыбаков); приостановка закупок лосося у Норвегии в 2011 году (дабы наказать Норвегию за присуждение Нобелевской премии мира китайскому диссиденту Лю Сяобо[89][90], – а ведь Китай являлся основным потребителем норвежского лосося); затягивание проверки бананов с Филиппин до тех пор, пока те не сгнили в трюмах кораблей в 2012 году (дабы заставить филиппинское правительство изменить позицию по поводу спора об отмели в Южно-Китайском море).

Китай может похвастаться таким превосходством в экономическом могуществе, что многим другим странам не остается иного выбора, кроме как выполнять китайские условия и «пожелания», даже пусть международное право выступает на стороне этих стран. Например, в 2016 году Китай хладнокровно отверг неблагоприятное для себя решение постоянной палаты третейского суда относительно территориального спора с Филиппинами за Южно-Китайское море, тем самым провоцируя новую напряженность. В данном противостоянии и в прочих конфликтах вокруг Южно-Китайского моря Китай продемонстрировал умелое сочетание убеждений, проявлений благородства, взяток и шантажа ради достижения «компромиссов», которые обеспечили во многом благоприятные для него результаты.

Разумеется, важнее двусторонних сделок видятся международные институты, наделяющие неоспоримым преимуществом инициаторов своего создания. Соединенные Штаты Америки проторили этот путь после Второй мировой войны через реализацию бреттон-вудских соглашений: так появились МВФ (для координации международных финансов), Всемирный банк (для предоставления кредитов по ставкам ниже рыночных развивающимся странам) и ГАТТ и ее преемник – Всемирная торговая организация (для содействия мировой торговле). В структуре МВФ и Всемирного банка одна-единственная страна обладает правом вето на любые изменения в управлении этими институтами – США.

По мере развития китайской экономики было вполне предсказуемо, что лидеры КНР начнут проявлять недовольство такой системой и возымеют желание создать новые международные структуры. Соединенные Штаты Америки на протяжении многих лет отказывались выделить Китаю больше голосов в правлении Всемирного банка, и в 2013 году Пекин ошеломил Вашингтон, создав конкурентную организацию – Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (АБИИ). Несмотря на все старания Вашингтона помешать другим странам вступать в эту контролируемую Китаем организацию, пятьдесят семь государств присоединились к ней еще до официального объявления о ее создании в 2015 году (среди них был и ряд давних союзников Америки, прежде всего Великобритания). Эти страны сказали твердое «нет» США и поддержали Китай в надежде на кредиты по низким рыночным ставкам и контракты на крупные строительные проекты, финансируемые банком. Такое поведение понятно: даже до создания АБИИ Китайский банк развития успел заместить Всемирный банк в качестве крупнейшего источника финансирования международных проектов развития. Предоставив гарантии в размере 30 миллиардов долларов в качестве начального капитала АБИИ, Китай добился того, что его совокупные международные активы на финансирование развития в 2016 году на 130 миллиардов долларов превысили капитал шести крупных западных банков развития[91][92].

Это не единственный случай, когда Китай решил основать, так сказать, собственный клуб, а не играть по правилам Запада. После финансового кризиса и «великой рецессии» 2008 года Китай организовал группу БРИКС – организацию с участием Бразилии, России, Индии и ЮАР, – объединившую государства с быстро развивающейся экономикой, способные принимать решения и действовать без одобрения США или группы G-7. После введения российских войск на Украину в 2014 году[93] США и Европейский союз исключили Владимира Путина из участников «большой восьмерки» и объявили о его «изоляции». Месяц спустя Си Цзиньпин и прочие лидеры БРИКС встречали президента России с распростертыми объятиями на саммите организации[94].

Другие китайские инициативы имели схожие последствия. В сентябре 2013 года Си Цзиньпин объявил о намерении Китая вложить 1,4 триллиона долларов в создание инфраструктуры «Нового Шелкового пути», призванного связать шестьдесят пять стран в Азии, Европе и Северной Африке с общим населением 4,4 миллиарда человек. В рамках «экономического пояса Шелкового пути» и «Морского шелкового пути XXI века» – они вместе известны как проект «Один пояс, один путь» (ОПОП) – Китай строит сеть высокоскоростных железных дорог, аэропортов, портов, трубопроводов, ставит линии электропередач и прокладывает волоконно-оптические кабели по всей территории Евразии. Эти современные способы коммуникации вдоль старинных торговых маршрутов будут способствовать налаживанию новых дипломатических, торговых и финансовых связей. На текущий момент ОПОП объединяет 900 проектов, общая стоимость которых превышает 1,4 триллиона долларов. Даже после поправки на инфляцию эта цифра, как выразился инвестор и экономист МВФ Стивен Джен, больше 12 планов Маршалла.

Грандиозный размах или экономический империализм – называйте как угодно. Факт остается фактом: экономические «щупальца» Китая расползлись по всему миру, изменяя международный баланс сил таким образом, что даже давние союзники США в Азии слоняются на китайскую сторону. В емкой формулировке Ли Куан Ю, «Китай втягивает страны Юго-Восточной Азии в свою экономическую орбиту благодаря огромному рынку и росту могущества; Япония и Южная Корея тоже неизбежно окажутся туда втянуты. Китай попросту поглощает другие страны, не испытывая необходимости применять силу… С растущим экономическим влиянием Китая будет очень трудно справиться»[95][96]. Китайская версия «золотого правила»[97] гласит: правит тот, у кого есть золото.

Воздействие перечисленных факторов на баланс сил между Китаем и США метко прокомментировал один из ведущих американских специалистов по Азии. Проработав три года в правительстве США, в том числе в должности посла на Филиппинах и в Южной Корее, Стивен Босуорт в 1998 году был назначен деканом Школы права и дипломатии имени Флетчера при Университете Тафтса. В следующем десятилетии он, скажем так, несколько отвлекся от Азии и полностью посвятил себя управлению своим учебным заведением. Но в 2009 году президент Обама попросил его стать специальным посланником в Северной Корее. Вернувшись из ознакомительной двухнедельной поездки по региону, в ходе которой он встречался со многими премьер-министрами и президентами, Босуорт поведал, что едва верит собственным глазам. Это был, по его словам, «опыт нового Рип Ван Винкля»[98]. В «золотую пору», то есть до 1998 года, при любом спорном вопросе, не говоря уже о кризисе, азиатские лидеры перво-наперво интересовались: «А что думают в Вашингтоне?» Сегодня, когда что-то происходит, они спрашивают: «А что думает Пекин?»

Часть вторая. Уроки истории

Глава 2. Афины против Спарты

Когда же наконец Афины достигли явного преобладания и стали даже нападать на союзников лакедемонян, те сочли подобное положение недопустимым. Они решили теперь со всем усердием взяться за дело и по возможности сокрушить могущественного врага силой оружия…

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Именно возвышение Афин и страх, который это возвышение внушало Спарте, сделали войну неизбежной.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

На первом курсе колледжа я записался на лекции по древнегреческому языку. Большая часть первого года обучения состояла в освоении алфавита, лексикона, структуры предложений и грамматики. Но наш профессор пообещал, если мы будем учиться усердно, к концу второго семестра начать читать в подлиннике «Анабасис» Ксенофонта[99]. А кроме того, он предусмотрел «приз» для тех, кто преуспеет на втором курсе: текст Фукидида.

Мне до сих пор слышится его голос: «Фукидид!» Он произносил имя афинского историка с восторгом и благоговением. Для профессора Лабана классическая Греция являлась первой великой эпохой нашей цивилизации. Только усвоив язык подлинника, объяснял он, мы сможем по достоинству оценить труд человека, которого профессор считал отцом истории. Конечно, он ценил Геродота, но настаивал на том, что именно Фукидид первым сосредоточился исключительно на истории как таковой, «на том, как все происходило в действительности». В изложении Фукидида сочетались журналистское внимание к деталям, исследовательский интерес к выявлению истины среди множества противоречивых свидетельств и способность историка определять глубинные причины комплексных событий. Еще Фукидид, как учил нас профессор Лабан, был пионером метода, известного сегодня как realpolitik, то есть прагматического подхода к международным отношениям. Будучи начинающим исследователем мировой политики, я твердо вознамерился завоевать «приз» профессора Лабана – и в конечном счете добился своего.

Фукидид оставил мало сведений о собственной жизни. Мы знаем, что он родился приблизительно в середине пятого столетия до нашей эры и был гражданином Афин, одного из двух наиболее могущественных городов-государств Древней Греции. Также мы знаем, что он был полководцем, которого изгнали из отчизны и который странствовал по Средиземноморскому региону в разгар великой войны[100][101] – того конфликта, что охватил почти весь Древний мир и столкнул родные Афины Фукидида с господствующей силой, то бишь с городом-государством Спартой, а итогом противостояния стало ослабление обоих полисов. История Пелопоннесской войны, составленная Фукидидом, предлагает полное объяснение причин этого конфликта и по праву считается одним из величайших творений западной цивилизации. По сей день этот великолепный текст изучается и обсуждается не только историками и специалистами по Античности, но и военными и гражданскими стратегами в университетах и военных колледжах всего мира.

Во введении к своему труду Фукидид говорит, что его цель состоит в том, чтобы помочь государственным деятелям будущего, солдатам и мирным гражданам избежать новых войн и не допустить тех ошибок, которые допустили их предшественники: «…если кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде), то для меня будет достаточно, если он сочтет мои изыскания полезными». В качестве древнего «прикладного историка» он разделял взгляд, позже метко выраженный Уинстоном Черчиллем: «Чем глубже зришь в прошлое, тем дальше видишь вперед».

Из труда Фукидида мы с сокурсниками на втором курсе обучения узнали о долгом мире, который предшествовал великой войне между Афинами и Спартой. Мы читали о дерзком «эксперименте», предпринятом в Афинах, о торжестве демократии и беспрецедентном обилии творческих достижений во всех областях. Эти древние афиняне фактически изобрели философию, драму, архитектуру, скульптуру, историю, военно-морскую войну и многое другое; в том, что придумывали не сами, они достигли высот, прежде невиданных в истории человечества. Сократ, Платон, Софокл, Еврипид, Аристофан, Иктин (зодчий Парфенона[102][103]), Демосфен и Перикл – подлинные гиганты, чьи имена чтили и чтят многие поколения.

Фукидид составил свою «Историю» для того, чтобы мы могли понять, как такие замечательные государства, которые десятилетиями сосуществовали мирно, оказались втянуты в разрушительную войну. Другие очевидцы приводили в обоснование причины, лежавшие на поверхности, а вот Фукидид сумел ухватить суть дела. «Прежде всего скажу о причинах разрыва мирного договора и взаимных жалоб сторон, чтобы никому не пришлось доискиваться, отчего разразилась в Элладе столь великая война», – говорит он, а далее предупреждает, что истинные причины войны маскируются теми, «на которые обе стороны открыто ссылались (из-за чего они, по их словам, нарушили мир, открыв военные действия)».

Более того, Фукидид сумел обнаружить и показать читателю фундаментальную причину конфликта: возвышение Афин и тот страх, который это возвышение внушало Спарте.

Данную ситуацию я характеризую как «ловушку Фукидида»: налицо серьезный структурный стресс, вызванный тем, что крепнущая сила угрожает положению правящей силы. В таких условиях не только экстраординарные, неожиданные события, но даже повседневные трудности международных отношений способны спровоцировать широкомасштабный конфликт.

Каким образом эта динамика побудила Афины и Спарту к войне, становится совершенно очевидным из изложения Фукидида. Объединившись ради великой цели, пишет он, чтобы изгнать персов из Греции, Афины и Спарта намеревались мирно уладить существовавшую между ними стратегическую напряженность. Они успешно справились с чередой кризисов, грозивших обернуться войной, и даже достигли договоренности о протяженном тридцатилетнем мире. Они признавали, что существенные различия в культуре двух полисов, их политических системах и ценностях стимулируют активную конкуренцию. Но при этом все понимали, что война чревата немалыми бедствиями, а потому стремились найти способ мирного обеспечения своих интересов.

Почему же тогда эти два великих древнегреческих города-государства ввязались в конфликт, имевший столь катастрофические последствия для них обоих? Каждая из шестисот страниц «Истории Пелопоннесской войны» заставляет задумываться о перипетиях и хитросплетениях этой роковой войны[104][105]. Повествование о дипломатических стычках между двумя главными полисами и малыми греческими государствами, такими как Мелос, Мегара, Керкира и многие другие, содержит поучительные сведения по искусству государственного управления. Но главной сюжетной линией Фукидида остается история той «гравитационной силы», что неуклонно и неумолимо влекла Афины и Спарту к столкновению: речь о возвышении Афин и беспокойстве Спарты по поводу того, что это возвышение грозит ее положению в Греции. Иными словами, основной темой сочинения афинского историка является та самая «ловушка Фукидида», куда угодили две ведущие силы Древнего мира, несмотря на неоднократные попытки избежать такого развития событий.

Возвышение и правление

До вторжения персов в Элладу в 490 году до нашей эры Спарта оставалась доминирующей державой региона более столетия. Город-государство в южной части греческого полуострова Пелопоннес, Спарта (Лакедемон) соперничала с несколькими средними полисами у своих сухопутных границ, а контролировала немало рабов, известных как илоты и превосходивших спартанских граждан численностью в соотношении семь к одному[106].

Сегодня Спарта считается образцом предельно военизированной культуры. От семей до правительства организационным принципом спартанского общества было стремление максимально нарастить жизнеспособность и силу войска. Спартанские власти позволяли жить только физически совершенным детям. Мальчиков забирали из семей в возрасте семи лет и зачисляли их в своего рода военную академию, где дети росли, обучались и готовились воевать. Мужчины могли вступать в брак в двадцать лет, но все равно продолжали жить в казармах, питаться из общего котла и ежедневно тренироваться с оружием. Только в возрасте тридцати лет, после двадцати трех лет службы спартанскому государству, они получали полноценное гражданство и право участвовать в народном собрании, где, в отличие от Афин, всем заправляли консервативные аристократы-старейшины. Лишь в возрасте шестидесяти лет спартанцев освобождали от их воинской повинности. Спартанские граждане ценили военные навыки превыше всего остального; речь о мужестве, доблести и дисциплине. Как рассказывает Плутарх, когда спартанские матери отправляли своих сыновей в бой, они напутствовали воинов пожеланием вернуться «со щитом или на щите»[107].

Афины, напротив, являлись портовым городом на сухом и голом мысу Аттика – и гордились своей культурой. Отделенные от остальной материковой Греции высокими и почти безлюдными горами, Афины издревле промышляли торговлей, а кормили их те купцы, что пересекали Эгейское море во всех направлениях, продавая оливковое масло и древесину, ткани и драгоценные камни. В отличие от «гарнизонного государства» Спарты Афины были открытым обществом, и в местных академиях обучались молодые люди со всей Эллады. После многовекового правления тиранов Афины затеяли вдобавок смелый политический эксперимент, утверждая демократию. Афинские народное собрание и совет Пятисот[108] были открыты для всех свободных людей, которые и принимали все ключевые решения.

До пятого столетия до нашей эры греческий мир оставался в значительной степени разобщенным и разделенным на самоуправляемые города-государства. Но персидское нашествие 490 года заставило греков объединиться, как никогда раньше, чтобы отразить эту страшную угрозу. Позже, при Фермопилах, легендарные триста спартанских воинов встали живой стеной на пути персидского воинства, пожертвовав своими жизнями ради того, чтобы греческие силы успели соединиться. При Саламине союзный флот под командованием афинян блестящим маневром разгромил персидский флот, несмотря на превосходство персов в численности в соотношении три к одному. В 479 году до нашей эры объединенные греческие силы нанесли окончательное поражение персидскому воинству – и с нашествием наконец-то удалось справиться.

Афины сознавали, что они сыграли ключевую роль в достижении победы, а потому стремились выдвинуться в число ведущих полисов Греции. Стоит признать, что вскоре после отступления персов в этом городе-государстве начался замечательный экономический, военный и культурный «ренессанс». Экономическая ситуация привлекала торговцев и моряков со всего греческого мира, люди охотно нанимались на корабли и занимались морской торговлей. С ростом товарооборота Афины стали увеличивать количество торговых кораблей в дополнение к своему профессиональному военно-морскому флоту, который и без того более чем в два раза превосходил флоты ближайших соперников. Отдаленная Керкира единственная среди греческих полисов обладала сколько-нибудь существенным флотом, а третье место в этом списке занимал важнейший союзник Спарты, город-государство Коринф. Однако они не представляли для Афин реальной опасности, ибо грандиозные, ошеломляющие победы афинян над персами на море показали, что умения моряков даже важнее, чем размер флота.

На протяжении пятого столетия Афины постепенно превращали оборонительный альянс, который они сформировали для войны с персами, в фактическую морскую империю. Афины требовали, чтобы союзники несли свою долю расходов, и жестоко расправлялись с теми, кто, как Наксос, пытался вырваться из их хватки. К 440 году до нашей эры все афинские колонии, кроме отдаленных Лесбоса и Хиоса, отказались от собственного флота и вместо того платили Афинам за защиту. Далее Афины значительно расширили торговые связи в регионе (насаждая такой торговый режим, при котором малые греческие полисы наслаждались достатком, а взаимосвязи стали теснее, чем когда-либо ранее). Опираясь на доходы от торговли, афиняне финансировали развитие культуры, благодаря чему появлялись прежде немыслимые сооружения (например, Парфенон) и устраивались частые театральные постановки (тех же пьес Софокла). Даже при том, что другие греческие полисы воспринимали все это с нарастающим недовольством, афиняне полагали дальнейшее расширение своей империи делом совершенно естественным. Позже они, по Фукидиду, заявляли спартанцам, что «нет ничего странного или даже противоестественного в том, что мы приняли предложенную нам власть и затем ее удержали. Мы были вынуждены к этому тремя важнейшими мотивами: честью, страхом и выгодой…»[109][110].

Спартанцы посмеялись над этим объяснением. Они-то знали, что афиняне ничуть не менее безжалостны и хитры, нежели они сами. Впрочем, их недоверие к афинянам также отражало резкий контраст между политическими и культурными принципами двух полисов. Спарта поддерживала смешанную политическую систему, сочетавшую монархию с олигархией. Она редко вмешивалась в дела отдаленных полисов, предпочитая вместо этого сосредотачиваться на предотвращении восстаний илотов дома и на сохранении регионального господства. Спартанцы, безусловно, гордились своей культурой, столь непохожей на прочие. Но, в отличие от афинян, они не стремились побудить другие полисы следовать по тому же пути развития. Несмотря на свое многочисленное войско, Спарта была консервативным государством, радеющим за статус-кво[111]. Коринфский посол так сообщил спартанскому народному собранию: «…вы, лакедемоняне, еще продолжаете бездействовать! По-вашему, мир сохраняют не те, которые даже своими военными приготовлениями не нарушают права, но, однако, решительно показывают, что не потерпят обиды, если им причиняют ее. Для вас справедливость заключается в том, чтобы и не нападать на других, и самим, защищаясь, не причинять обиды… ваш образ действий сравнительно с афинским совершенно устарел»[112].

Что ж, коринфянин лишь слегка преувеличивал. Афины стремились распространить свое влияние на все стороны жизни. Афиняне считали, что они раздвигают границы человеческих достижений. Их нисколько не смущало то, что они вмешиваются в дела других полисов, помогают свергать олигархические правительства на греческих островах и устанавливают вместо них демократические режимы. Они неоднократно пытались убедить нейтральные города (к примеру, Керкиру) присоединиться к своему альянсу. Сильнее всего Спарту тревожило то обстоятельство, что амбиции Афин как будто не ведали пределов. Афинский посланник прямо заявил спартанцам незадолго до войны: «…искони уже так повелось на свете, что более слабый должен подчиняться сильнейшему»[113].

Вскоре после изгнания персов спартанцы, желая напомнить греческому миру о том, кто господствует в Элладе, потребовали, чтобы афиняне не восстанавливали свои городские стены. Это означало, что Афины должны оставаться уязвимыми перед нападением с суши, и таким образом Спарта намеревалась их наказать, если они осмелятся проявить неповиновение. Но Афины отнюдь не собирались возвращаться к былому статус-кво. Афиняне считали, что многочисленные жертвы ради победы над персами обеспечивают им определенную степень автономии. Однако спартанские правители увидели в их отказе неуважение к себе, а другие полисы усмотрели еще более зловещие признаки имперских амбиций, угрожающих установленному порядку.

На текущий момент возрастание военной мощи Афин не сулило весомой угрозы для Спарты. Вместе с союзными силами спартанцы превосходили афинское войско более чем в два раза. Большинство спартанцев не сомневалось в том, что их конфедерация является бесспорным политическим гегемоном в Греции. Тем не менее, с учетом роста могущества Афин, кое-кто стал настаивать на упреждающем нападении, дабы напомнить всему греческому миру, кто именно в Элладе номер один. Эти спартанцы утверждали, что, если позволить Афинам и далее беспрепятственно развиваться, это в конечном счете поставит под угрозу спартанскую гегемонию. Народное собрание отвергло эти ранние призывы к войне, но с ростом могущества Афин все громче звучали и голоса спартанских «ястребов».

Некоторое время спартанцы продолжали считать, что дипломатия поможет остановить возвышение Афин. После едва не случившегося сползания в общий конфликт в середине столетия – эта череда стычек известна как Первая Пелопоннесская война[114] – противники закрепили сложившиеся отношения мирным договором 446 года до нашей эры. Знаменитый тридцатилетний мир заложил основу комплексного регионального порядка. Членам одного альянса запрещалось вступать в другие союзы, также устанавливались правила и процедуры обязательного третейского суда и невмешательства в чужие дела, фиксировались прецеденты, которые до сих пор используются для разрешения споров между странами. В последующий период Афины и Спарта договорились разрешать споры через двусторонние переговоры, а в случае провала последних прибегать к содействию нейтральной стороны, скажем, дельфийского оракула[115]. Пускай формально договор признавал Афины равноправной стороной, спартанцы могли утешаться тем, что их верные союзники – Коринф, Фивы и Мегара, ключевые члены Пелопоннесского союза, подвластного Спарте, – все расположены, так сказать, на пороге Афин.

Для обоих полисов плоды мира были столь же сладкими, сколь горькими казались плоды войны. Договор позволил Спарте и Афинам сосредоточиться на собственном развитии. Спарта укрепляла давние союзы со своими соседями. Афины продолжали использовать флот для доминирования на море и извлекали выгоду из торговли по всему бассейну Эгейского моря. Они накопили стратегический резерв невиданных прежде размеров – 6000 талантов золотом[116], и каждый год к этой сумме добавлялись еще 1000 талантов. А Спарта, где продолжало существовать стоическое и консервативное общество, пережила свое, пусть и меньших масштабов, культурное возрождение.

Эта схема отношений обеспечила период беспрецедентной гармонии в пределах обширного эллинского мира, простиравшегося от Лазурного Берега до Черного моря. Но тридцатилетний мир не ликвидировал основополагающие причины напряженности. Он просто временно их замаскировал. В таких условиях, как писал Фукидид, было достаточно одной искры, чтобы пламя войны вспыхнуло.

Искра

Искра вспыхнула в 435 году до нашей эры. Изначально конфликт выглядел локальным и как будто не сильно затрагивал интересы афинян. Коринф, важный союзник Спарты, спровоцировал стычку с нейтральным островом Керкира за Эпидамн, отдаленное поселение (на территории современной Албании)[117][118]. Поначалу казалось, что Керкира берет верх: ее флот из 120 военных кораблей одолел Коринф в первом противостоянии. Но потерпевшие поражение коринфяне немедленно приступили к новым приготовлениям. Они быстро увеличили собственный флот, навербовали моряков со всей Греции и вскоре собрали союзный отряд из 150 кораблей. Пускай они по-прежнему уступали Афинам, коринфяне теперь владели вторым по величине флотом в Элладе. Напуганная нейтральная Керкира обратилась за помощью к Афинам.

Действия Коринфа в далеком Эпидамне заставили греков усомниться в чистоте помыслов Спарты, союзника коринфян, а перед Афинами встала стратегическая дилемма. У афинян было два варианта действий, причем одинаково плохих. Прямая помощь Керкире сулила напряженность в отношениях с Коринфом и была чревата нарушением тридцатилетнего мира. Бездействие же грозило тем, что Коринф разгромит флот Керкиры и баланс сил на море опасно склонится в пользу Спарты.

Афинское народное собрание пребывало в нерешительности. Афиняне внимательно выслушали посланников Коринфа и Керкиры, которые каждый отстаивали свою правоту. Обсуждение затянулось на два дня, и наконец Перикл, которого Фукидид именует «самым влиятельным человеком» в Афинах, предложил компромиссное решение: Афины отправляют в Керкиру малый флот в качестве символического жеста, с приказом не ввязываться в бой, если на корабли не нападут. К сожалению, эта попытка сдерживания оказалась слишком слабой, чтобы кого-либо сдержать, но была воспринята как провокация. Обуянные гневом коринфяне решили, что афиняне выступили против них.

Спарта между тем тоже медлила по стратегическим соображениям. Поддержи она действия Коринфа против Керкиры, Афины вполне обоснованно могли бы заключить, что Спарта желает добиться паритета сил на море и, возможно, готовится нанести превентивный удар. С другой стороны, сохраняй Спарта нейтралитет, тем самым она позволила бы Афинам сыграть ключевую роль в конфликте и подорвать доверие к Спарте со стороны других участников Пелопоннесского союза. Последнее для Спарты было неприемлемо, поскольку поддержание стабильности в ближайшем окружении являлось необходимым условием реализации стратегии по предотвращению восстаний илотов.

Кроме того, у Спарты и Афин имелся еще один источник разногласий, а именно – другой спартанский союзник, полис Мегара. В 432 году Перикл издал постановление о мегарянах, этакий ранний образчик экономической войны, налагавшее санкции на Мегару в наказание за поругание афинских храмов[119] и укрывательство беглых афинских рабов. Технически афиняне были в своем праве, и постановление вовсе не нарушало условия договора Афин и Спарты, однако спартанцы предпочли истолковать этот документ как очередное свидетельство неуважения афинян к порядку, в котором главенствовала Спарта. Когда Спарта потребовала от Афин отменить постановление о мегарянах, Перикл счел это требование дерзким вызовом. Уступить означало поощрить Спарту в ее стремлении помешать возвышению Афин в греческом мире. Вдобавок такой шаг вызвал бы недовольство многих афинских граждан, которые искренне верили, что взаимоотношения с Мегарой касаются только самих Афин.

Спартанский царь Архидам II дружил с Периклом. Он сумел прислушаться к голосам афинян и осознал, что его подданные в этом противостоянии руководствуются больше эмоциями, чем рассудком. Взывая к легендарной спартанской умеренности, Архидам призывал народное собрание Спарты не демонизировать афинян и не упрекать лидеров Спарты в малодушии: «…мы считаем, что вражеские планы так же разумны, как и наши, и что не речами надо отвечать на превратности судьбы. При наших военных приготовлениях и планах всегда нужно исходить из того, что перед нами враг, хорошо понимающий дело».

Но спартанские «ястребы» не согласились с царем. Они утверждали, что Афины сделались чрезвычайно высокомерными и потому олицетворяют собой ныне очевидную угрозу безопасности Спарты. Они напомнили собранию о частом вмешательстве Афин в дела других греческих полисов, от Наксоса и Потидеи до текущих событий в Мегаре и Керкире, и умело подогрели страхи по поводу распада давних союзов Спарты с соседними городами-государствами. А в завершение потребовали «достойного» ответа на брошенный вызов: мол, Афины «теперь ведут себя с нами как враги… [и] вдвойне заслуживают кары за то, что из доблестных людей стали злыми»[120][121].

Сторонники войны в Спарте имели преимущество, а их доводы подкрепил своими речами посланник коринфян. Обращаясь к спартанскому народному собранию, он обвинил Спарту в бездеятельности, которая способствовала «бесчинному» возвышению Афин: «И виноваты в этом вы, так как это вы… позволили афинянам укрепить свой город… Вы, лакедемоняне, одни из эллинов бездействуете, обороняясь не силой, а медлительностью; только вы одни стараетесь подавить вражескую мощь не в ее зачатке, а когда она вдвое возрастет»[122]. Когда коринфяне пригрозили разорвать союз, если Спарта продолжит бездействовать, каждый спартанец в собрании наверняка был шокирован и не поверил своим ушам. Но суть сказанного была ясна: возвышение Афин сулит гибель тому самому альянсу, который на протяжении столетий помогал обеспечивать безопасность Спарты.

После жарких споров спартанское народное собрание проголосовало за войну. Как объясняет Фукидид, «нарушить мир и начать войну лакедемоняне решили вовсе не в угоду союзникам и не под влиянием их убеждений, а скорее из страха перед растущим могуществом афинян, которые уже тогда, как видели лакедемоняне, подчинили себе большую часть Эллады»[123]. Обоснованность таких опасений уже к тому времени не имела значения. Большая часть лидеров Спарты не сомневалась в том, что возвышение Афин угрожает их могуществу и безопасности, и мало кто, даже царь[124], мог переубедить этих людей.

Почему афиняне не предвидели подобной реакции спартанцев? Сам Фукидид не в состоянии объяснить, почему Перикл не смог отыскать способ предотвращения конфликтов из-за Мегары и Керкиры и не допустить войны Афин со Спартой. Впрочем, история международных отношений в последующие годы предлагает кое-какие подсказки. Когда государства регулярно упускают возможность защитить свои жизненно важные, как представляется, интересы, это зачастую связано с тем, что в их политике отражаются неизбежные компромиссы между партиями внутри правительств, – то есть у страны отсутствует единое согласованное видение. Пускай Перикла переизбирали неоднократно, фактических полномочий у него было мало. Афинская правовая система сознательно разрабатывалась так, чтобы ограничить власть отдельного человека и снизить до минимума риск установления тирании. Потому Периклу приходилось быть одновременно политиком и государственным деятелем. Его влияние ограничивалось способностью убеждать сограждан.

Постановление о мегарянах явно обострило отношения со Спартой до предела, однако Перикл рассматривал эти санкции не как провокацию, а как необходимый компромисс[125][126]. Уступка не пошла бы на пользу городу. Поскольку население Афин не желало поддаваться требованиям Спарты, Перикл разумно заключил, что отмена постановления может оказаться опаснее, чем его принятие. Если постановление будет отменено, а Спарта все равно объявит войну, то Афины не просто лишатся преимущества, но и будут опозорены. Поэтому Перикл подчинился давлению народа и, вопреки собственному желанию, стал готовиться к войне.

Ни одна из сторон не имела явного военного преимущества, но обе нисколько не сомневались в собственных возможностях. Спартанцы, давно забывшие о сокрушительных поражениях, не смогли верно оценить масштабы военно-морского могущества Афин. Позднее в спартанском народном собрании было сказано, что, дескать, не составит труда победить афинян, сжигая их поля и зернохранилища; при этом как-то забылось, что афинский флот наверняка обеспечит доставку припасов морем. Между тем афинское правительство, которое десятилетиями копило золото, пребывало в убеждении, будто победа гарантирована заранее. Перикл подсчитал, что Афины способны продержаться в осаде три года, если понадобится; этого времени было более чем достаточно, как он полагал, чтобы разгромить Спарту, – возможно, подстрекнув к восстанию илотов. Среди всех участников событий лишь спартанский царь Архидам проявил истинную мудрость, предсказав, что ни одна из сторон не имеет решающего преимущества и что война между ними затянется на срок жизни целого поколения.

Война оказалась именно такой губительной, как и предвидел Архидам. Три десятка лет кровопролития между Афинами и Спартой покончили с золотым веком древнегреческой культуры. Порядок, сложившийся после персидских войн, основанный на согласованных ограничениях и подкрепленный балансом сил, рухнул, ввергнув греческие города-государства в хаос насилия, вообразить который не могли даже драматурги, охотно живописавшие всевозможные ужасы. Например, после захвата Мелоса афиняне перебили всех взрослых мужчин, а женщин и детей обратили в рабство, нарушив тем самым неписаные правила боевых действий, соблюдавшиеся на протяжении столетий. Этот эпизод войны увековечен в так называемом «мелосском диалоге» в труде Фукидида. Афинский посол так передает суть realpolitik: «…мы не оправдываем и не делаем ничего противоречащего человеческой вере в божество или в то, что люди между собой признают справедливым. Ведь о богах мы предполагаем, о людях же из опыта знаем, что они по природной необходимости властвуют там, где имеют для этого силу. Этот закон не нами установлен, и не мы первыми его применили. Мы лишь его унаследовали и сохраним на все времена. Мы уверены также, что и вы (как и весь род людской), будь вы столь же сильны, как и мы, несомненно, стали бы так же действовать»[127].

Главный итог войны таков: она принесла гибель афинской империи. Спарта вышла из войны победительницей, но подорвала свои силы, ее союзы начали распадаться, а богатство сильно истощилось. На добрых две тысячи лет греки утратили способность к добровольному объединению. Пелопоннесская война и исходный образчик «ловушки Фукидида» оказались, если угодно, водоразделом, причем не только греческой истории, но и истории западной цивилизации.

Была ли война неизбежной?

Почему соперничество между двумя великими державами Греции в конечном счете привело к войне, которая уничтожила все то, что было значимо и дорого для каждой из них? Согласно Фукидиду, фундаментальное объяснение заключается в глубине структурного напряжения между крепнущей и господствующей силами. Поскольку это соперничество вело Афины и Спарту к непрерывному противостоянию, в обеих политических системах громче всего звучали националистические призывы, гордыня росла, рассуждения об угрозе со стороны противника становились все актуальнее, а те лидеры, которые стремились сохранить мир, постепенно оказывались в изоляции. Фукидид выявляет три основных стимула этой предвоенной динамики: национальные интересы, страх и честь.

С национальными интересами все достаточно просто. Выживание государства и его суверенитет в принятии решений относительно собственных дел суть общепринятые условия стратегии национальной безопасности. Поскольку беспрерывное возвышение Афин стало угрожать союзникам Спарты, как объясняет Фукидид, Спарта сочла, что текущая ситуация перестала быть приемлемой и что у нее нет иной альтернативы, кроме войны. Одним словом («страх») Фукидид напоминает нам о том, что описание структуры реальности не отражает историю целиком. Объективные условия следует соотносить с действиями людей, а люди, как известно, во многом подвластны эмоциям. В особенности страхи нередко внушают заблуждения доминирующей силе и преувеличивают опасности, тогда как самоуверенность крепнущей силы порождает малореалистичные ожидания и побуждает рисковать.

Но примем во внимание третий, помимо национальных интересов и страха, элемент этой схемы. Фукидид говорит о «чести»[128]. Для многих современных людей это слово звучит претенциозно. Но понятие Фукидида охватывает также самовосприятие государства, его убеждения относительно признания и уважения, которых оно заслуживает, и чувство гордости. По мере укрепления могущества Афин в пятом столетии до нашей эры крепло и ощущение собственной значимости. Во взаимоотношениях Афин с малыми греческими полисами вроде Мегары и Коринфа тот факт, что они являлись союзниками Спарты, не оправдывал проявлений неуважения с их стороны. По словам великого историка, все три перечисленных фактора в совокупности порождали многочисленные противостояния, которых Афины и Спарта попросту не могли избежать.

Несмотря на все стремление предотвратить конфликт, лидеры двух государств не смогли добиться того, чтобы постоянная перегруппировка сил не скатилась к кровопролитию. Они, так сказать, играли друг с другом в политические шахматы и одновременно были вынуждены бороться с политическими противниками на внутренней арене (а те верили, что нежелание соперничать бесчестно и чревато катастрофой). В конечном счете лидеры Афин и Спарты пали жертвами собственной внутренней политики. Перикл и Архидам прекрасно понимали те обстоятельства, которые отлично резюмировал ведущий американский исследователь института президентства Ричард Нойштадт: «Слабость остается тем словом, с которого следует начинать»[129].

Прав ли Фукидид, прямо заявляя, что именно возвышение Афин сделало войну неизбежной? Разумеется, нельзя воспринимать это утверждение буквально. По Фукидиду, Афины становились все сильнее, Спарту это тревожило и заботило, и два полиса выбрали путь, на котором не допустить войны оказалось непросто. Когда ставки выросли, афиняне преисполнились гордыни, а спартанская озабоченность превратилась в паранойю. Запретив вмешательство в пределы влияния другого полиса, мирный договор непреднамеренно усугубил соперничество Афин и Спарты за контроль над нейтральными городами-государствами. Кризисы управления в Керкире и Мегаре обернулись поводами для «выпуска пара», копившегося на протяжении десятилетий.

Так ловушка Фукидида получила первых жертв. Несмотря на наличие мудрых государственных деятелей у власти и вопреки тем, кто предупреждал Афины и Спарту, что война равнозначна катастрофе, смещение баланса сил привело обе стороны к выводу о том, что насилие – далеко не худший вариант. И война началась.

Глава 3. Пятьсот лет

Действительно, во время мира и процветания как государство, так и частные лица в своих поступках руководятся лучшими мотивами, потому что не связаны условиями, лишающими их свободы действий. Напротив, война, учитель насилия, лишив людей привычного жизненного уклада, соответственным образом настраивает помыслы и устремления большинства людей и в повседневной жизни.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Все, что случилось с нами, лишь пролог…[130]

Уильям Шекспир

История никогда не повторяется, но иногда рифмуется.

Марк Твен

Только мертвые видели конец войны.

Джордж Сантаяна

Война между Афинами и Спартой является классическим примером ловушки Фукидида. Но в последующие столетия было много случаев, когда преемники этих полисов оказывались в западне противостояния крепнущих и доминирующих держав, приводившего к войне. Изучив последние пятьсот лет, гарвардский исследовательский проект обнаружил шестнадцать случаев, когда крепнущая сила оспаривала позиции гегемона. (Полный отчет из исследования Белферского центра при Гарвардском университете см. в Приложении 1.) Двенадцать из этих соперничеств закончились войной.

Таблица 2

В данной главе мы попытаемся очертить траектории, что привели к пяти из этих войн. В обратном хронологическом порядке мы начнем с нападения Японии на Пёрл-Харбор в декабре 1941 года, прежде чем рассмотреть «приквел» девятнадцатого столетия, когда возвышение Японии побудило Страну восходящего солнца затеять войну сначала с Китаем, а затем с Россией. Далее мы проанализируем стремление Отто фон Бисмарка спровоцировать Францию на военные действия во имя будущего объединения Германии, изучим реакцию доминировавшей на море Голландской республики семнадцатого столетия на морские притязания Англии и оценим вызов, брошенный Габсбургами Франции веком ранее.

Читатели, которые задаются вопросом, может ли торговый конфликт перерасти в ядерную войну, должны обратить пристальное внимание на любопытный путь, приведший Японию и Соединенные Штаты Америки к Пёрл-Харбору. Если кажется немыслимым, что государство способно спровоцировать своего противника на войну ради достижения собственных внутриполитических целей, стоит вспомнить Бисмарка. А для понимания того, как морское соперничество может побуждать национальные правительства к кровопролитной войне, нет примера лучше и поучительнее, чем конкуренция Англии с Голландской республикой.

Очевидно, что между этими случаями наблюдаются существенные различия. Где-то правили монархи, где-то уже установились демократии. Где-то обмен дипломатическими сообщениями занимал недели и месяцы, а где-то связь осуществлялась в режиме реального времени. Но везде мы увидим, что главы государств сталкивались со стратегическими дилеммами применительно к мотивам и действиям соперников в условиях неопределенности и хронического стресса. При взгляде в прошлое у некоторых читателей может возникнуть соблазн оценить сделанный выбор как иррациональный или поспешный. Впрочем, по зрелом размышлении он становится понятным, и мы даже начинаем сочувствовать тем надеждам и страхам, которые обуревали этих людей и определяли их выбор.

Ни один из конфликтов не был неизбежным. Но совокупность факторов в пользу войны порой затрудняет понимание того, каким образом было возможно добиться иного результата. Намного проще вообразить, как мы проголосовали бы в афинском народном собрании после выступления Перикла, призывавшего к войне, или какой совет могли бы подать императору Священной Римской империи Карлу V Габсбургу.

Основные контуры динамики, выявленной Фукидидом, очевидны в каждом случае. Мы отчетливо наблюдаем, как принято выражаться в гарвардском исследовательском проекте, «синдром крепнущей силы» и «синдром правящей силы». Прежде всего бросается в глаза обостренное ощущение собственной значимости, свойственное крепнущей силе, ее притязания на признание и уважение. Что касается правящей силы, тут налицо зеркальное отражение ситуации с крепнущей: она демонстрирует признаки страха и уязвимости, опасаясь грядущего «упадка». Как и в соперничестве родственников, дипломатия обнаруживает предсказуемую прогрессию, которая проявляется как за обеденным столом, так и на международных конференциях. Растущее осознание собственной значимости («мой голос считается») ведет к ожиданию признания и уважения («слушайте меня, когда я говорю») и к требованию считаться с мнением («я настаиваю»). Вполне естественно, что доминирующая сила воспринимает устремления «выскочек» как неуважение, неблагодарность, даже как провокацию и явную угрозу. По-гречески преувеличенная самооценка – это гюбрис[131][132], а необоснованные страхи – паранойя.

Япония против США

Середина двадцатого столетия

Седьмого декабря 1941 года японская авиация совершила налет на базу Тихоокеанского флота США в Пёрл-Харборе, Гавайи, затопив большинство стоявших на рейде кораблей. Тогда казалось поистине невероятным, что небольшая островная страна с экономикой и флотом, сильно уступавшими американским, отважится напасть на самое могущественное государство мира. Но с точки зрения Японии альтернатива выглядела еще хуже.

Вашингтон пытался использовать экономические инструменты, в частности финансовые и торговые санкции, дабы заставить Японию прекратить региональную агрессию, в том числе против Китая. Японское правительство трактовало эти ограничения как попытку удушения, как угрозу выживанию страны. Несмотря на протесты Японии, США отказывались видеть последствия своих санкций и предугадать японскую реакцию. За пять дней до «внезапного» нападения на Пёрл-Харбор посол Японии в США дал американцам недвусмысленное предупреждение. Его правительство пришло к выводу, что Япония «находится под сильным давлением со стороны США, которые требуют серьезных уступок, и что предпочтительнее сражаться, чем поддаваться давлению». Вашингтон проигнорировал это предупреждение, пребывая в уверенности, что Япония не осмелится начать войну против заведомо превосходящей силы.

Дорога в Пёрл-Харбор фактически началась полувеком ранее, когда Америка впервые «повернулась лицом» к Азии. По итогам испано-американской войны 1898 года США приобрели свою первую колонию, Филиппины, а также остров Гуам. В следующем году государственный секретарь Джон Хэй объявил об установлении, по его словам, «порядка открытых дверей», подчеркнув, что Америка не позволит какой-либо иностранной державе колонизировать Китай или монополизировать торговлю с Китаем. Вместо этого Китай признается «открытым» для любых коммерческих инициатив (прежде всего американских) на равноправной основе.

Для индустриализировавшейся и быстро развивавшейся Японии такие заявления далеких великих держав, которые опекали собственные колонии, но запрещали Стране восходящего солнца расширять свои пределы, выглядели крайне несправедливыми. Великобритания владела Индией, а также большей частью остального мира. Голландцы присвоили Индонезию. Россия поглотила Сибирь и захватила остров Сахалин[133][134], тем самым выйдя непосредственно к берегам Японских островов. Европейские державы также вынудили Японию оставить территории, которые та покорила, победив Китай в войне 1894–1895 годов. Получалось, что американцы предлагают признать окончательное поражение. На это Япония была категорически не согласна.

После тщательной подготовки Япония вступила в войну с Россией в 1904 году, уверенно взяла верх и захватила полуостров Ляодун, Порт-Артур, Южную Маньчжурию и половину Сахалина. К тому времени она уже успела прогнать китайцев с острова Тайвань и оккупировать Корею. В 1931 году японцы вторглись в материковый Китай, углубились на пятьсот миль от побережья и стали контролировать более половины территории страны. (Символом вторжения стала Нанкинская резня[135], кровопролитная кампания 1937 года, которой до сих пор отводится заметное место в китайских школьных учебниках.)

Призывая создать «Азию для азиатов», в 1933 году Токио объявил о «японской доктрине Монро». Из этой доктрины следовало, что впредь именно «Япония отвечает за поддержание мира и порядка на Дальнем Востоке», то есть на пространстве, позднее получившем наименование Священной восточноазиатской сферы процветания. Стратегия Японии отражала бескомпромиссный подход по принципу «все или ничего» – «если солнце не восходит, оно нисходит».

Самопровозглашенный опекун «открытых дверей»[136][137] счел амбиции и действия Японии неприемлемыми. По утверждению историка Пола Кеннеди, у США не было иного выбора, кроме как ответить на агрессию Японии, в которой «видели угрозу для порядка открытых дверей, тогда как от сохранения этого порядка теоретически целиком зависел американский образ жизни». Реакция началась с применения экономических, а не военных инструментов. Сначала было введено эмбарго на экспорт высококачественного металлолома и авиационного топлива в Японию. Далее Вашингтон усилил санкции, распространив их на основные сырьевые материалы, такие как железо, латунь и медь, а потом и нефть.

Введенное Франклином Д. Рузвельтом в августе 1941 года эмбарго оказалось той самой соломинкой, что сломала спину быку. Как поясняет опытный аналитик, «хотя нефть не была единственной причиной ухудшения отношений, ее использование в качестве дипломатического оружия неизбежно вело к военным действиям»[138][139]. Находясь в отчаянии, японские руководители одобрили план превентивного «нокаутирующего» удара по Пёрл-Харбору. Разработавший план нападения адмирал Исороку Ямамото сказал японскому правительству: «В начале войны против США и Англии, от полугода до года, я буду волен творить что угодно и предоставлю вам непрерывную череду побед». Но он также предостерегал: «Если война затянется на два-три года, я не уверен в нашей окончательной победе»[140].

Американские политики были попросту шокированы неспровоцированной, по их заверениям, атакой Японии. Впрочем, за то, что их застигли врасплох, винить оставалось только себя[141]. Потрать они хотя бы день на чтение Фукидида и осмысли последствия постановления о мегарянах – или припомни попытки Великобритании сдержать возвышение Германии в десятилетие накануне 1914 года (этот эпизод будет подробно рассмотрен в следующей главе), – им, не исключено, удалось бы предугадать действия японцев. Стоит отметить, что некоторые политики в частном порядке рассуждали о возможности нападения. После ужесточения санкций в 1941 году американский посол в Токио Джозеф Грю проницательно записал в своем дневнике: «Порочный круг репрессий и встречных репрессий не разорвать… Очевидным выходом кажется возможная война»[142].

Соперничество между крепнущей и правящей силами нередко усугубляется притязаниями на ограниченные ресурсы. Когда растущая экономика побуждает крепнущую силу заглядывать дальше в поисках необходимых ресурсов, включая те, что находятся под контролем или защитой правящей силы, конкуренция может превратиться в сырьевой конфликт. Попытки лишить государство ресурсов, которые оно само считает ключевыми для собственного выживания, чреваты войной.

Япония против России и Китая

Конец девятнадцатого – начало двадцатого столетия

Противоборство Японии с Китаем и Россией в конце XIX и начале XX века стало, по существу, «приквелом» к Пёрл-Харбору. Все началось в 1853 году, когда американский коммодор Мэтью Перри и его «Черный флот»[143] покончили с двухсотлетней изоляцией Японии и подавили сопротивление упорным попыткам европейцев проникнуть на Японские острова. Перри поставил императора перед простым выбором: либо открыть японские порты для американских кораблей, либо пасть жертвой современных орудий войны, устройство которых японцы едва понимали. Япония выбрала первый вариант и вскоре не на шутку увлеклась модернизацией.

Менее чем через два десятилетия после реставрации Мэйдзи в 1868 году Япония ступила на путь развития, намереваясь догнать Запад. (Отмечу, что в ходе реставрации Мэйдзи император вновь сделался верховной властью в стране.) При содействии технократов, которые обшаривали мир в поисках наилучших промышленных образцов и способов производства, а далее первые и вторые заимствовались, адаптировались или попросту воровались, ВНП Японии с 1885 по 1899 год почти утроился. Этот экономический рост укрепил стремление Токио встать вровень с Западом. Пока западные державы продолжали создавать колонии и сферы влияния среди ближайших соседей Японии, сами японцы все сильнее ощущали, как выразился историк Акира Ирие, «острую потребность действовать более энергично, одновременно пассивно избегая виктимизации со стороны более агрессивного Запада и расширяя пределы своей власти, дабы вступить в ряды великих держав»[144][145].

Эта потребность ознаменовалась резким наращиванием японских армии и флота. Военные расходы подскочили с 19 процентов бюджета в 1880 году до 31 процента в 1890 году. «Когда Япония стала более мускулистой, ее отношение к соседям, многие из которых подчинялись западным державам, сделалось намного агрессивнее»[146]. В 1894 году Китай и Япония отреагировали на народное восстание в Корее, отправив туда войска[147]. Быстро разгорелся конфликт, и Япония победила, вынудив Китай уступить Корею, Тайвань и юго-восточную Маньчжурию – где располагался Порт-Артур, стратегический военно-морской и торговый порт. Однако у России имелись свои планы на юго-восточную Маньчжурию. Москва[148] и ее европейские союзники оказали столь сильное давление на Токио, что через шесть дней после подписания симоносекского договора с Китаем Япония была вынуждена отказаться от своих притязаний на Маньчжурию. Россия ясно дала понять, что она не позволит крепнущей державе вторгнуться на территорию, которую считает «жизненно важной» для себя.

Такая «потеря лица» и геополитические последствия этого поражения предсказуемо оскорбили Японию. «Владея Маньчжурией и, в конечном счете, Кореей, – писал известный японский ученый в 1904 году, – Россия могла бы, с одной стороны, диктовать морские и коммерческие условия в той степени, что позволила бы ей доминировать на Дальнем Востоке, а с другой, навсегда ликвидировала бы японские амбиции, обрекая острова на постепенное вымирание, или даже политически аннексировала бы Японию»[149][150]. Этот кошмар, казалось, начал осуществляться наяву, когда Россия заставила китайцев сдать в аренду морскую базу в Порт-Артуре и взялась за продление Транссибирской магистрали, чтобы обеспечить прямую железнодорожную связь между Москвой и Желтым морем.

После этого «унижения 1895 года» Япония все следующее десятилетие «целенаправленно готовилась к возможной войне с Россией»[151]. Преследуя собственные стратегические и коммерческие интересы, Россия прокладывала железную дорогу по той самой территории, которую Япония отвоевала у Китая и которой затем лишилась вследствие западной интервенции. Данный эпизод, безусловно, сказался на мировосприятии японцев и убедил лидеров Японии в том, что они больше не могут подчиняться требованиям Запада. После завершения подготовки к войне в 1904 году Япония потребовала от России уступить контроль над ключевыми районами Маньчжурии. Когда Россия отказалась, японцы нанесли неожиданный удар и добились ошеломляющей победы в последовавшей войне.

Потребность в развитии, ощущение тревоги, нежелание чувствовать себя жертвой, нарастание мстительности – все эти факторы углубляют наше понимание «синдрома крепнущей силы». Недовольство Токио тем обращением, которому Япония подвергалась с тех пор, как была признана откровенно слабой, стимулировало ускоренные преобразования, призванные обеспечить стране законное, как считали ее лидеры, место в мировой иерархии. Этот психологический трюк наблюдается снова и снова у крепнущих сил на протяжении столетий.

Германия против Франции

Середина девятнадцатого века

Победы Пруссии над Данией в 1864 году и над Австрией в 1866 году привели к положению, которое историк Майкл Говард охарактеризовал как «наиболее опасное из всех возможных: великая держава сама видит, как скатывается на уровень второстепенной»[152]. Французский чиновник того времени объяснял: «Величие преходяще… Могущество страны уменьшается просто вследствие того, что вокруг нее подымаются и накапливаются новые силы»[153].

Скорость возвышения Пруссии потрясла Париж и ободрила Берлин. По мере того как Пруссия присоединяла другие германские государства, ее население увеличивалось – от трети населения Франции в 1820 году до четырех пятых французского к 1870 году. Производство чугуна и стали выросло с половины французского в 1860 году до паритета десять лет спустя[154]. Прусские вооруженные силы тоже быстро модернизировались. К 1870 году их численность на треть превзошла численность армии Франции. Как отмечал военный эксперт той эпохи, «Франция замерла в изумлении, ибо едва ли не за одну ночь довольно маленький и подвластный сосед превратился в промышленного и военного колосса»[155]. Действительно, французская императрица восприняла царившие в Париже настроения, когда испуганно посетовала, что однажды «ляжет спать француженкой, а проснется уже пруссачкой»[156].

Бисмарк стремился объединить Германию. Но правители германских княжеств цеплялись за свой статус глав независимых государств. Они никогда не согласились бы подчиниться Пруссии, не «избавь их от эгоизма» тот шок, который заставил опасаться за собственное выживание[157]. Бисмарк верно рассудил, что война с Францией обеспечит ровно то, что ему требуется. А еще он сам и его генералы хорошо знали, что армия вполне готова к столкновению с французами[158].

Чтобы сплотить упиравшихся южных князей под общим знаменем, Бисмарк знал, что крайне важно выставить Францию агрессором. Учитывая озабоченность французского императора Наполеона Третьего по поводу возвышения Пруссии, Бисмарк без труда отыскал возможность сыграть на французских страхах. Смелым жестом он выдвинул на испанский трон немецкого принца из династии Гогенцоллернов. В результате Франция оказалась бы зажатой между двумя немецкими по духу державами. Соответственно ожиданиям Бисмарка, Париж запаниковал, узрев призрак окружения. Как отмечается в классической биографии Бисмарка, французский министр иностранных дел посчитал, что «кандидатура Гогенцоллерна на испанский престол представляет собой серьезную попытку изменить европейский баланс сил в ущерб французской империи. Честь и интересы Франции сильно уязвлены»[159]. В стране нарастало внутриполитическое давление, императора упрекали в бездействии, пока прусская угроза усиливается, а сам Наполеон был уверен, что его армия легко сокрушит немцев; он потребовал от прусского короля навсегда отказаться от желания посадить кого-либо из своих родственников на испанский трон[160]. Пруссия не прислушалась. Напряженность нарастала, а страх перед войной усугубила так называемая «эмсская депеша»[161] (наполовину сфабрикованное Бисмарком послание, призванное напугать французов сильнее прежнего). Наполеон объявил войну Пруссии. Как и предвидел Бисмарк, прусская армия при содействии союзных отрядов из германских княжеств уверенно разгромила французов, и эта победа способствовала рождению единого немецкого государства.

Перед нами хрестоматийный пример использования «синдрома правящей силы»: опираясь на преувеличенные, раздутые страхи, ощущение уязвимости и боязнь лишиться статус-кво, Бисмарк спровоцировал спонтанный, непродуманный ответ. Современные исследователи поведения видят здесь работу базовых психологических установок и отмечают, что страх перед потерей (или перед намеком на «упадок») сильнее надежд на обретение чего-либо; этот страх нередко побуждает нас принимать рискованные решения во имя защиты того, что нам принадлежит. Особенно показательно он проявляется при «имперском перенапряжении», когда «глобальные интересы и обязательства великой державы… [оказываются] намного важнее реальной способности страны отстаивать все это». Бывает, что государства попросту разваливаются в попытках сохранить статус-кво.

Англия против Голландской республики

Середина и конец семнадцатого столетия

В «золотой век» Голландской республики, пришедшийся на первую половину семнадцатого столетия, Нидерланды стали ведущей морской державой Европы, доминировали в торговле, судоходстве и финансах. Тем не менее возрождающаяся Англия, опираясь на свой растущий военно-морской флот, вскоре принялась оспаривать установленный порядок и грабить голландскую сеть свободной торговли. Обе страны, выражаясь современным языком, воспринимали это соперничество как экзистенциальное. Английский ученый Джордж Эдмундсон отмечал, что каждая страна «инстинктивно осознавала, что ее судьба связана с водой, а владычество над морями является необходимым условием национального выживания»[162][163]. Оба конкурента полагали, что в этой игре с нулевой суммой возможны всего два исхода: «либо добровольное подчинение одного из соперников другому, либо проверка сил в битве»[164].

Голландская республика в мире семнадцатого века зиждилась на двух столпах: свободной торговле и свободе судоходства. «Безграничный» мир позволил крошечным Нидерландам преобразовывать высокую производительность и эффективность труда в небывалый политический и экономический расцвет – а Лондон считал, что это происходит в основном за его счет. Как утверждает политолог Джек Леви, «в Англии широко распространилось мнение о том, что голландский экономический успех проистекает из эксплуатации английских ресурсов и рабочих рук»[165].

В первой половине столетия Англия была слишком слаба, чтобы оспаривать навязываемый голландцами порядок, но ее возмущение нарастало, а с 1649 по 1651 год Лондон удвоил размер своего флота – с тридцати девяти до восьмидесяти крупных кораблей – и примерно сравнялся по этому показателю с соперником[166]. Вдохновленная такими успехами, Англия принялась утверждать свой суверенитет над морями вокруг острова, а в 1651 году был принят первый закон о навигации[167], даровавший короне исключительное право регулировать торговлю в колониях и требовавший, чтобы английские морские перевозки осуществляли только английские суда. Эту агрессивную политику обосновывали доводом, что «экономическое развитие Англии должно подразумевать избавление от ее фактически колониального статуса по отношению к голландцам». С другой стороны, голландский лидер Йохан де Витт утверждал, что система свободной торговли, выстроенная Нидерландами, соответствует «естественному праву и праву наций»[168][169]. Нидерланды также воспринимали меркантилистскую политику Англии как прямую угрозу своему процветанию, а разгневанный де Витт восклицал: «Из нас должна вытечь вся кровь, прежде чем мы признаем воображаемое владычество Англии над морями»[170].

Прежде чем ввязаться в бой, обе стороны попытались договориться. В 1651 году англичане предложили голландцам пакт о взаимной защите и политическую конфедерацию, но голландцы отвергли это предложение, усмотрев в нем неприкрытое стремление более крупного государства установить политическое господство. В свою очередь, Нидерланды выдвинули экономическое соглашение, которое, по мнению Лондона, преследовало одну цель: увековечить и без того немалые преимущества Голландской республики. В конце концов с 1652 года стороны перешли к боевым действиям, и менее чем за четверть века состоялись три войны. Как заключает Эдмундсон, эти «был неизбежный результат давнего столкновения интересов, имевших весомое значение и действительно жизненно важных для благополучия обоих народов»[171].

Эти войны напоминают нам, что корректировка существующих договоренностей, институтов и отношений во имя отражения меняющегося баланса сил нередко наталкивается на, как принято говорить в гарвардском исследовательском проекте, «переходное трение». В такой динамике крепнущие силы, как правило, полагают, что институты меняются недостаточно быстро, и трактуют задержки как доказательство того, что правящие силы не заинтересованы в переменах. А правящие силы верят, что крепнущие силы переоценивают себя, требуя более быстрой корректировки, тогда как это ничем не оправдано или не безопасно.

Габсбурги против Франции

Первая половина шестнадцатого столетия

В начале шестнадцатого века растущая сила дома Габсбургов угрожала французскому доминированию в Европе. Напряженность достигла предела, когда король Карл I Испанский (впоследствии известный как король Карл V[172]) бросил вызов королю Франциску в состязании за престол императора Священной Римской империи. Франциск и его окружение давно ожидали, что французский монарх наследует здесь своему деду Максимилиану I.

Будучи правителем господствующей сухопутной державы Западной Европы и монархом, покорившим значительную часть Италии, в том числе Милан, Франциск, подобно папе Льву Х, говаривал, что «превзошел в богатстве и власти всех прочих христианских королей». Когда папа выбрал вместо него Карла, Франциск буквально обезумел от ярости. По словам ведущего историка того времени, утонченный французский король немедленно «объявил войну, и не против неверных, а против Карла»[173][174].

Надев корону императора Священной Римской империи, Карл быстро подчинил своей власти Нидерланды, большую часть современной Италии и империю в Новом Свете, тем самым приблизив Европу к той всеобщей монархии, к которой она стремилась с девятого столетия[175]. Устанавливая безраздельное господство над отдаленными территориями, которые он охарактеризовал как «империю, над которой никогда не заходит солнце», Карл опирался преимущественно на военную силу.

Пускай он не заговаривал об этом открыто, многие европейцы, в частности король Франциск, подозревали, что Карл тайно добивался мирового господства[176][177]. «Стремился Карл V к универсальной империи или нет, – пишет один историк, – не подлежит сомнению, что… его владения слишком обширны и ущемляют интересы слишком многих людей, чтобы не вызвать всеобщее негодование»[178]. Во главе списка обиженных стоял французский король. Карл не просто посмел затмить собой славного французского монарха. Благодаря непрерывной экспансии он сумел добиться того, что Габсбурги и их союзники принялись окружать Францию[179].

Рассудив, что лучшим способом упрочить свое положение будет использование слабостей противника, Франциск подговорил своих союзников вторгнуться на подвластную Габсбургам территорию в современных Испании, Франции и Люксембурге[180]. Карл в ответ привлек английское войско для отражения французской агрессии, направил собственные силы на французскую территорию в Италии и в конечном счете ввязался в череду малорезультативных войн с Францией. Эта затяжная, изобиловавшая перерывами война между Францией и Испанией длилась и длилась, даже после кончины обоих правителей, которые ее затеяли.

Соперничество Франции с Габсбургами проливает свет на обилие способов, какими ошибочное восприятие способно вводить в заблуждение не только отдельных людей, но и целые государства. Обычно мы считаем себя более благожелательными, чем есть на самом деле, и охотно приписываем дурные побуждения нашим потенциальным противникам. Поскольку государства никогда не могут быть до конца уверены в намерениях друг друга, они вместо этого сосредотачиваются на изучении возможностей. Оборонительные действия, предпринимаемые одной страной, часто кажутся угрожающими ее противнику, о чем напоминает нам «дилемма безопасности» Роберта Джервиса[181]. Крепнущая сила может пренебречь страхом и ощущением уязвимости со стороны правящей силы, ибо она-то «знает», что действует во благо. Между тем ее противник неправильно истолковывает даже позитивные инициативы, видит в них чрезмерные требования или даже угрозы. Решительный отказ Спарты от предложения Афин оказать помощь спартанским жертвам великого землетрясения в 464 году до нашей эры служит тому доказательством.

Конфликт Франции и Габсбургов также заставляет задуматься не только о выгодах, но и о рисках заключения альянсов. Стремясь «подстраховаться» на случай изменения баланса сил, оба государства-противника могут приступить к укреплению существующих союзов или к формированию новых. Каждое из них охотнее соглашается заключить договоренности, которые само ранее отвергало. Каждое склонно недооценивать различия между собственными интересами и интересами новых союзников, равно как и преувеличивать преимущества взаимодействия с новыми партнерами. По мере того как государства все усерднее стараются сохранить свой авторитет, они могут приобретать новых союзников, от которых в конечном счете будет больше мороки, чем пользы.

Франциск манипулировал своими союзниками как пешками, дабы спровоцировать Карла на поспешные действия, а король из дома Габсбургов заключил союз с английской короной; здесь можно уловить сходство с готовностью Спарты покончить с враждебностью по отношению к Коринфу – и вспомнить возражения тех, кто утверждал (как выяснилось, справедливо), что союз этих двух полисов породит больше проблем, чем сумеет решить.

Глава 4. Великобритания против Германии

…следует по возможности не допускать, чтобы кто-либо другой, кроме вас, держал флот; если же вы не в состоянии этому помешать, то должны, по крайней мере, иметь на своей стороне того, у кого флот наиболее сильный.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Они строят корабли, чтобы принять участие в разделе мира. Для них это забава, а для нас – вопрос жизни и смерти.

Уинстон Черчилль, выступление в палате общин, март 1914 года

Поскольку Германия особенно отстает в морской силе, для нее как для великой державы и великого культурного государства очень важно восполнить утраченное.

Адмирал Альфред Тирпиц, совет кайзеру Вильгельму II, 1899 год

Двадцать четвертого октября 1911 года этот, если угодно, политический феномен в возрасте тридцати шести лет стал первым лордом Адмиралтейства, ответственным за Королевский флот[182], опекуном Великобритании и ее империи. Рожденный во дворце Бленхейм, он принадлежал к одному из древнейших семейств Англии, обучался в Харроу и Сандхерсте, сражался в трех имперских войнах, был избран в парламент в двадцать пять лет и написал одиннадцать до сих пор популярных книг и десятки статей. Словом, Уинстон Черчилль олицетворял собой все достоинства маленького островного государства, что правило доброй четвертью населения планеты.

На четвертый день пребывания в должности Черчилль направил коллегам по кабинету министров меморандум, напомнив о возложенной на них ответственности. Вторя известному древнеримскому изречению: «Если хочешь мира, готовься к войне», он писал: «Подготовка к войне есть единственная гарантия сохранения достатка, природных ресурсов и территории государства». Надлежащая готовность требовала правильного понимания трех факторов: «потенциальной опасности, которая может возникнуть»; уроков истории, которые следует изучать ради «выявления наилучшего общего метода» отражения угрозы; способа наиболее эффективно использовать «военный материал» эпохи.

В 1911 году «потенциальная опасность» была наглядной и очевидной: речь об ускоренном наращивании военного могущества Германии, прежде всего ее флота, размеры которого за предыдущее десятилетие увеличились более чем вдвое[183][184]. С «наилучшим общим методом» отражения угрозы тоже все было ясным: следовало всемерно сохранять и поддерживать военно-морское лидерство Великобритании. Согласно «двухдержавному стандарту»[185] 1889 года, британский флот линейных кораблей должен был равняться по силе флотам двух конкурентов вместе. А внимание Черчилля к технологическим достижениям и желание их применять обеспечивали наиболее эффективное использование «военного материала» эпохи. Он не просто стал строить больше военных кораблей, но внедрял более современные технологии, чтобы сделать эти корабли смертоноснее: новые пятнадцатидюймовые пушки, увеличенная скорость, нефть вместо угля и новое дополнительное оружие – самолеты.

За промежуток в тысячу дней между рассылкой меморандума и началом Первой мировой войны Черчилль прилагал поистине геркулесовы усилия по поддержанию британского морского владычества, одновременно предпринимая дерзкие дипломатические ходы, чтобы сохранить мир с Германией и заручиться какими возможно преимуществами на случай войны. Его настойчивость проистекала из уверенности в том, что внимание немцев к морям и океанам сигнализирует не столько о вызове национальной безопасности, сколько об экзистенциальной угрозе выживанию Великобритании. Черчилль знал, что британские военные корабли «несут мощь, величие, могущество и власть Британской империи». Если наш флот будет уничтожен, писал он позже, империя «распадется, как сон». Вся Европа окажется «в железной хватке и власти тевтонов и усвоит на себе, что такое тевтонская система». Дабы не допустить такой катастрофы, надо оберегать флот, ибо Королевский флот – это «все, что у нас есть»[186][187].

Если коротко, Великобритания столкнулась с той мучительной дилеммой, которая по сей день регулярно возникает в стратегическом планировании[188]. С одной стороны, необходимость владения морями не подвергалась сомнению. Ведь иначе империя утратила бы свои форпосты в Индии, Южной Африке и Канаде, не говоря уже об обороне самих Британских островов. Более того, долгосрочная стратегия требовала от Великобритании всячески препятствовать появлению какого-либо государства-гегемона в Западной Европе. По словам Черчилля, «четыреста лет внешняя политика Англии была направлена на то, чтобы противостоять самой сильной, самой агрессивной, самой доминирующей силе на континенте»[189]. Гегемон, растоптавший противников на суше, мог бы далее бросить ресурсы на строительство военно-морского флота и превзойти в этом Великобританию, а прибрежная линия континента напротив британского побережья виделась идеальным плацдармом для вторжения. Потому никакое британское правительство не собиралось терпеть ни вызовов морскому господству англичан, ни попыток изменить баланс сил на континенте. С другой стороны, Черчилль и прочие британские политики сознавали, что само стремление помешать Германии построить сильный флот или расправиться с соперниками на континенте способно привести к войне, причем более страшной, чем все, какие ведала история.

Британцы были правы, рисуя свой стратегический выбор апокалиптическими, так сказать, красками. Когда Первая мировая война завершилась в 1918 году, прежний мир действительно лежал в руинах. Та половина тысячелетия, на протяжении которой Европа являлась политическим центром мира, осталась в прошлом.

Война стала катастрофой, порожденной скорее неверными расчетами, чем игнорированием предвестий. У европейских лидеров имелось достаточно оснований верить, что война может разрушить привычный социальный порядок и экономику. Но чрезмерно рациональная борьба за первенство создала тектонический стресс – в первую очередь в отношениях между Великобританией и Германией, а также между Германией и Россией, и государственные деятели сочли риск войны более предпочтительным, нежели альтернатива уничтожения или капитуляции.

Ход Великой войны следовал тому же мрачному сценарию, что и многие другие «фукидидовы» войны той же динамики на протяжении столетий. Великобритания изнемогала от страхов, типичных для многих правящих сил; Германия выдвигала притязания и кипела негодованием, характерными для многих крепнущих сил. Пыл этого соперничества, наряду с безрассудством и политической близорукостью всей Европы, превратили убийство в Сараево в мировой пожар[190]. У англичан не было ровным счетом никаких жизненно важных национальных интересов на Балканах. Тем не менее страна ввязалась в конфликт, отчасти из-за союзных обязательств, но главным образом потому, что она опасалась мощи Германии – дескать, та, если дать ей свободу действий на континенте, начнет угрожать самому существованию Великобритании.

Позднее Черчилль писал, что британские лидеры не верили в неизбежность войны и стремились ее предотвратить, но возможность кровопролития «постоянно присутствовала в их мыслях». Еще за десять лет до 1914 года он предупреждал: «Те, чей долг состоит в обеспечении безопасности страны, живут одновременно в двух мыслимых мирах». Они обитают в «реальном мире зримой мирной деятельности и космополитических целей», а порой как бы уходят в «гипотетический мир за порогом… мир то совершенно фантастический, то как будто намеревающийся вторгнуться в реальность – мир чудовищных теней, что судорожно сливаются, предрекая падение в бездонную пропасть»[191].

Кошмар Черчилля стал явью в августе 1914 года. Всего за несколько дней до начала войны в Европе Черчилль писал жене: «Все на свете говорит о скорой катастрофе и крахе… Волна безумия охватила христианский мир… Мы все дрейфуем, словно охваченные дурным каталептическим трансом»[192]. Это письмо заканчивается такими словами: «Сколь охотно и гордо я рискну своей жизнью – и отдам ее, если понадобится, – во имя того, чтобы сохранить эту страну великой и славной, процветающей и свободной! Но проблем очень много. Нужно попытаться измерить неопределимое и взвесить невесомое»[193].

Меморандум Кроу

Холодную логику, которая побудила Берлин и Лондон встать на курс столкновения, отражает документ, составленный за семь лет до начала войны и вошедший в историю как меморандум Кроу. В конце 1905 года король Эдуард VII поинтересовался у своих министров, почему англичане «столь упорно недружелюбны по отношению к Германии», стране, правитель которой, кайзер Вильгельм II, приходился Эдуарду племянником. Почему, желал знать король, Великобритания столь подозрительна к нации, в которой прежде видела потенциального союзника, а теперь «охотно бежит за Францией», что когда-то считалась величайшим врагом англичан?[194]

Человеком, которому поручили подготовить ответ на королевский вопрос, оказался ведущий эксперт по Германии британского министерства иностранных дел Эйр (Айра) Кроу. Сам наполовину немец по материнской линии, он был женат на немке, воспитывался в Германии и обожал немецкую культуру. При этом он возмущался милитаристским влиянием Пруссии на соседние германские государства – на то лоскутное одеяло королевств и княжеств, у которого до недавнего времени общим был разве что язык. Впрочем, к 1871 году легендарный государственный деятель Пруссии Отто фон Бисмарк объединил эти разрозненные государства и сформировал единую нацию, подвластную королю Пруссии (а ныне императору Германии) Вильгельму I, деду Вильгельма II. После годичного исследования Кроу представил монарху свой отчет в первый день 1907 года[195].

«Полезная деятельность могущественной Германии», как писал Кроу, несет благо всему миру. Не стоит опасаться колониальной экспансии Германии, Великобритания должна поддерживать немцев, которые обеспечивают конкуренцию за «интеллектуальное и моральное лидерство», и «участвовать в гонке». Но как быть, задавался вопросом Кроу, если конечной целью Германии окажется «вытеснение и уничтожение Британской империи»? Безусловно, немецкие политики с негодованием отметают «любые схемы столь подрывного свойства»; возможно, Германия «лелеет эти планы неосознанно». Однако Великобритания не вправе полагаться на немецкие гарантии. Германия может стремиться к «общей политической гегемонии и господству на море, угрожая независимости своих соседей и в конечном счете существованию Англии».

В заключение Кроу делал вывод, что намерения Германии не существенны, важны ее возможности. Общая политика развития способна в любой момент конкретизироваться в грандиозный проект политического и морского господства. Даже пусть Германия постепенно наращивает мышцы, не располагая продуманным планом действий, итог этого постепенного развития видится опасным и угрожающим. Более того, есть у Германии такой план или нет, «разумно с ее стороны построить настолько сильный военно-морской флот, насколько она может себе позволить». Рост богатства и могущества подпитывает морскую экспансию Германии, а немецкое доминирование на море «несовместимо с существованием Британской империи». Следовательно, независимо от того, стремится Германия уничтожить Великобританию или нет, нужно всемерно мешать реализации немецких планов и стараться и далее превосходить Германию по числу и силе военных кораблей[196].

Конец британского столетия?

Бриттам периода fin de siècle[197] вполне простительны опасения того, что жизнь может ухудшиться. За предыдущие два столетия остров в двадцати милях от континентального побережья Европы сумел создать империю, охватившую все населенные континенты. К 1900 году империя включала в себя современные Индию, Пакистан, Бирму, Малайзию, Сингапур, Австралию, Новую Зеландию и Канаду наряду с большей частью африканского материка. Британское влияние, фактически равносильное прямому управлению, ощущалось и в Латинской Америке, странах Персидского залива и в Египте. «Правя морями» и обладая превосходным военным флотом, Великобритания действительно управляла «империей, над которой никогда не заходит солнце».

Будучи местом рождения Промышленной революции, Великобритания стала «мастерской мира», а к 1880 году она обеспечивала почти четверть мирового производства и торговли[198][199]. Инвестиции способствовали глобальному росту, а английский флот охранял мировые торговые пути. Как объясняет мой коллега Ниал Фергюсон, Великобритания была «как мировым полицейским, так и банкиром… первой настоящей сверхдержавой»[200]. Потому она воспринимала себя страной номер один – и ожидала того же от других.

Но если в девятнадцатом столетии ее господство было неоспоримым, то даже некоторые британцы стали сомневаться в обоснованности таких притязаний в веке двадцатом. Беспокойство проявлялось, например, на Фестивале Британской империи в 1897 году, на праздновании бриллиантового юбилея королевы Виктории. Воплощение британской верности и превосходства, Виктория занимала престол с 1830-х годов, а ее потомки сочетались браками с королевскими семьями всей Европы, включая Германию. В ознаменование торжественного события самый известный поэт эпохи Редьярд Киплинг сочинил стихотворение, прославляющее имперскую миссию Британии и ее стремление цивилизовать мир. Однако показательно, что в итоге этот гимн эпохе заменили на более созерцательную «Отпустительную молитву», где рисуется тревожная перспектива[201]: «Тускнеют наши маяки, / И гибнет флот, сжимавший мир… / Дни нашей славы далеки, / Как Ниневия или Тир. Бог Сил! / Помилуй нас! – внемли, / Дабы забыть мы не смогли!»[202]

Спустя ровно месяц после юбилея двадцатидвухлетний Уинстон Черчилль упомянул об этом призраке упадка в своей первой официальной политической речи. Стоя на невысоком помосте перед толпой своих соотечественников, Черчилль настаивал на том, что британцам «надлежит следовать этому курсу, мудро начертанному для нас Провидением, и выполнять нашу миссию по поддержанию мира, цивилизации и благого правления в самых отдаленных уголках земли». Опровергая тех, кто утверждал, будто «в этот юбилейный год наша империя достигла высот славы и могущества и что теперь мы начнем клониться к закату, как было с Вавилоном, Карфагеном и Римом», Черчилль призывал своих слушателей «узреть лживость этих мрачных пророчеств». Наоборот, бритты должны встать плечо к плечу и доказать «своими действиями, что мощь и жизненная сила нашего народа несокрушимы, что мы полны решимости сохранить империю, которую, будучи англичанами по крови, унаследовали от наших предков».

Тем не менее в упомянутых пророчествах таилось зерно истины. Стали появляться тревожные признаки того, что Великобритания вступает в полосу упадка[203][204]. В 1899 году разразилась война с бурами (потомками голландских переселенцев в Южной Африке). Около полувека британцам не приходилось сражаться со столь хорошо подготовленным противником, обладающим современным оружием. Уступавшие англичанам числом, зато отважные и решительные буры нанесли ряд унизительных поражений своим более сильным врагам. Как ранее в Индии и Судане, Черчилль устремился в бой – но только чтобы угодить в плен. Все газеты мира опубликовали отчет о его дерзком побеге[205]. Великобритания в конце концов победила, но заплатила за победу немалую цену, которая изрядно подмочила ее репутацию. Генеральный штаб Германии тщательно изучил ход Англо-бурской войны и заключил, как утверждает Пол Кеннеди, что «Британия не сможет защитить Индию от нападения русских» и что «без масштабной реорганизации военной системы сама империя распадется в течение двух десятилетий»[206].

Между тем сразу множество соперников стало притязать на приоритет в науке и производстве, то есть в тех областях, которые и сделали Великобританию страной номер один в мире после тяжелой победы над наполеоновской Францией в 1815 году. Гражданская война в США и успехи Бисмарка в объединении Германии в 1871 году привели к тому, что британцам оставалось лишь наблюдать, как другие народы применяют передовые технологии, быстрее развивают экономику и все чаще оспаривают ее превосходство[207]. Более всего Лондон беспокоили четыре конкурента – Россия, Франция, США и Германия.

Располагая самой крупной армией в Европе и третьим в мире по величине флотом, Россия, с ее быстро растущей промышленной базой и обширнейшей территорией, пугала и приводила в трепет. Новые железные дороги позволили Москве проецировать силу дальше и быстрее, чем когда-либо ранее, а непрерывное расширение владений неуклонно приближало русские границы к британским сферам влияния в Центральной, Западной и Южной Азии[208]. Более того, союз России с Францией предрекал возможность того, что однажды Великобритании, возможно, придется сразиться с обоими конкурентами, причем не только в Европе, но и в Индии.

Франция, несмотря на слабую промышленную базу, оставалась серьезным конкурентом, поскольку была второй по величине империей мира. Колониальные споры часто вызывали трения с Лондоном и порождали опасения по поводу войны. В 1898 году Францию вынудили отступить в конфликте из-за Фашоды (современный Южный Судан), когда стало понятно, что у нее нет шансов взять верх в морском противостоянии. Но приверженность «двухдержавному стандарту» для поддержания паритета с пополнявшимися французским и русским флотами начинала негативно сказываться на британском бюджете[209].

Соединенные Штаты Америки тем временем сделались континентальной державой и начали угрожать британским интересам в Западном полушарии (подробнее см. в главах 5 и 9). При населении почти вдвое больше, чем у Великобритании, при мнившихся неисчерпаемыми природных ресурсах и с учетом неутолимого стремления к расширению, Америка, пожалуй, удивила бы весь мир, не сумей она опередить англичан в промышленном развитии[210]. Экономика США обогнала английскую (пускай не экономику империи в целом) около 1870 года и больше не сдавала позиций. К 1913 году на долю Великобритании приходилось всего 13 процентов мирового объема производства – в сравнении с 23 процентами в 1880 году; доля США, напротив, выросла до 32 процентов[211]. Опираясь на свой модернизируемый флот, Вашингтон начал вести себя все более агрессивно в Западном полушарии. Лондон и Вашингтон оказались на грани войны из-за спора о границах Венесуэлы в 1895 году (см. главу 5), а британский премьер-министр сказал министру финансов, что война с Соединенными Штатами Америки «в недалеком будущем перестала быть фантазией; и в свете этого мы должны пересмотреть бюджет Адмиралтейства». Он также предупредил, что война с США «гораздо более реальна, чем грядущая русско-французская коалиция»[212].

Наконец, еще один промышленный гигант с растущими морскими амбициями располагался намного ближе. После победы над Францией и объединения «имени Бисмарка» Германия стала самой могущественной сухопутной державой Европы, а ее сила зиждилась на прочной экономике. Немецкий экспорт жестко конкурировал с британским, и это обстоятельство превращало Берлин в серьезного коммерческого соперника. Однако до 1900 года Британская империя воспринимала эту угрозу как, скорее, экономическую, чем стратегическую. Более того, ряд высокопоставленных британских политиков высказывался за союз с Германией, а кое-кто даже пытался заключить такой альянс[213].

К 1914 году планы Лондона радикально поменялись. Великобритания обнаружила, что сражается вместе с бывшими соперниками Россией и Францией (позже к ним присоединились и США) против Германии, дабы помешать той завладеть стратегическим господством в Европе. История того, как это произошло – как Германия выделилась из массы конкурентов и стала главным противником Великобритании[214], – это история страха правящей силы перед крепнущей силой, угрожающей безопасности первой. В данном случае этот страх вызывали прежде всего размеры германского флота, корабли которого, по мнению англичан, предназначались именно для столкновений с Королевским флотом.

Германия: «место под солнцем»

История возвышения Германии и ее решения создать военно-морской флот, столь напугавший англичан, во многом проста. Это история страны, которая пережила быстрое, почти головокружительное развитие за очень короткий срок, но увидела, что путь к мировому величию ей преграждает держава, действующая, как она посчитала, несправедливо и в угоду собственным корыстным интересам.

С тех самых пор как Бисмарк объединил лоскутное одеяло десятков королевств и княжеств в единую Германскую империю после победоносных войн с Австрией (1866) и Францией (1870–1871) Германия сделалась экономическим, военным и культурным феноменом, доминирующим на европейском континенте. Немцы перестали быть частью истории других народов и принялись создавать собственную историю национального величия.

Как позже отмечал величайший американский стратег времен холодной войны Джордж Кеннан, ловкая дипломатия Бисмарка гарантировала, что всякий раз, когда доходило до лавирования между конфликтующими интересами и союзами стран Европы, Германия всегда присоединялась к большинству. Бисмарк сделал то, что требовалось, чтобы изолировать мстительных французов, и остался в хороших отношениях с Россией[215]. Русский царь по-прежнему располагал наиболее многочисленной армией в Европе, зато Германия могла похвастаться самыми подготовленными боевыми силами[216].

Кроме того, качели, на которых раскачивались Германия и Великобритания, постоянно ходили то вверх, то вниз. К 1914 году население Германии (шестьдесят пять миллионов человек) уже вполовину превышало население Великобритании[217]. Германия сделалась ведущей экономикой Европы, обогнав Великобританию к 1910 году[218]. К 1913 году на ее долю приходилось 14,8 процента мирового производства, по сравнению с британскими 13,6 процента[219]. До объединения она производила всего половину британского сталепроката, зато к 1914 году уже выпускала стали в два раза больше. В 1980 году, еще до возвышения Китая, Пол Кеннеди задавался вопросом: «Найдутся ли иные примеры изменения относительных масштабов производительных сил – и, соответственно, относительных масштабов национального могущества – любых двух соседних государств, которые можно сопоставить, до или после их изменения столь замечательным образом при жизни одного поколения, с переменами в положении Великобритании и Германии?»[220]

Британцы ощутили промышленный рост Германии почти сразу, вследствие того, что немецкий экспорт начал вытеснять британскую продукцию дома и за рубежом. С 1890 по 1913 год британский экспорт в Германию удвоился, но по-прежнему составлял только половину немецкого импорта из Германии, который утроился за тот же срок[221]. Популярная книга 1896 года «Сделано в Германии» предупреждала британцев, что «гигантское коммерческое государство угрожает нашему процветанию и борется с нами за торговлю с миром»[222].

Германия обогнала Великобританию не только в тяжелой промышленности и в фабричном производстве первой Промышленной революции, но и в электротехнических и нефтехимических достижениях второй Промышленной революции. К рубежу столетий немецкая химическая промышленность контролировала 90 процентов мирового рынка[223]. В 1913 году Великобритания, Франция и Италия совместно производили и потребляли лишь около 80 процентов объема электроэнергии, производимого и потребляемого Германией[224]. К 1914 году Германия имела вдвое больше телефонов по сравнению с Великобританией и почти вдвое больше железнодорожных путей[225]. Немецкие наука и технологии опережали британские и стали лучшими в мире благодаря поддержке правительства и усилиям многих уважаемых университетов[226]. С 1901 года, когда состоялось первое присуждение Нобелевских премий, и до 1914 года Германия получила восемнадцать наград – более чем в два раза превзойдя Великобританию и вчетверо превзойдя Соединенные Штаты Америки. Только по физике и химии Германия удостоилась десяти премий – почти в два раза больше, чем Великобритания и США вместе[227].

Несмотря на быстрое экономическое развитие и внушительные национальные достижения, многие немцы чувствовали себя обманутыми. Будущее, по их мнению, принадлежало не европейским «великим державам», а так называемым «мировым державам», то есть сверхдержавам, размеры, население и ресурсы которых позволяли им доминировать в двадцатом столетии. Америка и Россия считались державами-континентами. Великобритания владела обширной заморской империей, оберегаемой огромным флотом. Чтобы конкурировать с ними, Германии требовались собственные колонии, а также способы их приобретения и защиты[228].

В ту эпоху многие страны, включая Японию, Италию, Соединенные Штаты Америки и даже Бельгию, встали на имперский путь. Однако применительно к Германии поражает сочетание желания изменить колониальный статус-кво, колоссального национального могущества, позволявшего осуществить эти изменения, и острого чувства обиды (поскольку она опоздала к стремительному разделу земного шара, то ее обделили, лишив «причитающегося»)[229].

Никто не олицетворял собой эту горючую смесь обиды и высокомерия нагляднее, чем новый немецкий император, кайзер Вильгельм II, взошедший на престол в 1888 году. В частной беседе Бисмарк сравнивал своего молодого монарха с воздушным шаром: «Если не держать веревку, не успеешь сообразить, куда он улетит»[230]. Спустя два года Вильгельм, так сказать, отвязался, уволив человека, который объединил Германию и сделал Берлин столицей великой европейской державы[231]. Его новое правительство похоронило тайный договор Бисмарка с Россией о неприсоединении последней к возможной агрессии Франции против Германии, и Париж вскоре воспользовался этим шансом покончить со своей изоляцией, заключив альянс с Москвой[232].

Желая видеть Германию мировой державой и окидывая жадным взором территории за пределами Европы, кайзер требовал от министров разработки Weltpolitik, то есть общемировой политики. В лето юбилея королевы Виктории он назначил министром иностранных дел Бернхарда фон Бюлова, сообщив, что «Бюлов будет моим Бисмарком»[233]. Бюлов сразу обозначил свои амбиции, заявил, что «дни, когда немцы отдавали одному соседу землю, другому море, а себе оставляли только небо, где царит вера, давно миновали». И добавил: «Мы не хотим никого загонять в тень, но требуем себе места под солнцем»[234].

Доктрина Weltpolitik распространялась как на внутреннюю политику, так и на международные отношения. Колониальные достижения Германии в последующие двадцать лет не потрясали воображение[235], зато картина мировой экспансии захватила тевтонские умы. В 1897 году Ганс Дельбрюк, один из наиболее известных немецких историков и редактор популярного журнала, от имени многих своих соотечественников заявил, что «в следующие несколько десятилетий поистине феноменальные территории будут поделены во всех уголках мира. Та страна, которая останется с пустыми руками, будет изгнана из рядов тех великих народов, что определяют контуры человеческого развития»[236]. Бюлов высказался еще прямолинейнее: «Вопрос не в том, хотим мы кого-то колонизировать или не хотим. Мы должны колонизировать, нравится нам это или нет»[237].

Все будущее Германии среди «великих народов» зависело от того, станет ли она мировой державой, как уверял Дельбрюк. Но на этом пути стояла одна страна. «Мы можем проводить [колониальную] политику как с Англией, так и без Англии, – писал Дельбрюк. – Если с Англией, то мирно; если без Англии, то через войну». В любом случае «не может быть никакого шага назад»[238]. Германия больше не согласна мириться с диктатом великих держав, она выдвигает собственные притязания. Бюлов поведал рейхстагу в 1899 году, что Германия больше не желает «позволять любой иностранной державе, любому чужеземному Юпитеру говорить нам, что и как делать, коли земной шар уже поделен. В грядущем столетии Германия будет либо молотом, либо наковальней». В речи при спуске на воду очередного броненосца в том же году кайзер тоже рубил сплеча: «Старые империи уходят, а новые формируются»[239]. Озабоченные статусом мировой державы, как пишет Майкл Говард, немцы «не интересовались расширением границ в рамках существующей и доминирующей мировой системы. Именно саму систему они считали несправедливой – и были полны решимости ее свергнуть и утвердить новую, равноправную»[240].

Мысль о том, что Германия способна столкнуть Великобританию с верхней позиции или хотя бы встать с нею вровень дарила кайзеру психологическое утешение. Вильгельм явно испытывал смешанные чувства по поводу Англии – это, в конце концов, была родина его матери, старшей дочери королевы Виктории (он неоднократно упоминал свою «проклятую семью»). С одной стороны, он свободно говорил по-английски и почитал свою бабушку, королеву Викторию. Ему чрезвычайно польстило, когда она сделала его почетным адмиралом Королевского флота, и он с гордостью надевал этот мундир, когда выдавался случай. В 1910 году он говорил экс-президенту Теодору Рузвельту, посетившему Берлин в ходе европейского турне, что война между Германией и Великобританией немыслима: «Я воспитывался в Англии… Я ощущаю себя отчасти англичанином, – сказал он пылко, а затем подчеркнуто громко воскликнул: – Я обожаю Англию!»[241]

При этом Вильгельм не считал нужным скрывать свое недовольство амбициями государства-соперника. Маргарет Макмиллан в отличной книге 2013 года «Война, которая покончила с миром» показывает подспудную неуверенность кайзера, характеризует его как «актера, который подозревает, что не соответствует той важной роли, какая ему выпала». Родовая травма обернулась тем, что до конца жизни он был вынужден мириться с укороченной левой рукой. Он возмущался утверждениями своей матери-британки, будто ее родина «исконно» превосходит Германию. Потому все его старания заручиться расположением британских родственников нередко оказывались напрасными. Хотя Вильгельма охотно приглашали на ежегодную регату Королевского яхт-клуба в Коусе, дядя (будущий король Эдуард) досадовал на его властные манеры и отзывался о племяннике как о «ярчайшем провале в истории». Чтобы уязвить родню, Вильгельм учредил собственную регату в Киле, с еще более сложными правилами, и принимал на ней европейскую аристократию, включая своего двоюродного брата, русского царя Николая[242]. Но, как отмечал Теодор Рузвельт, «глава величайшей военной империи своего времени столь ревниво воспринимал мнение англичан, как будто он был из тех мультимиллионеров-парвеню, что пытаются проникнуть в лондонский высший свет»[243].

Досадуя на хроническую, по его мнению, снисходительность Великобритании, кайзер все больше и больше стремился обеспечить Германии достойное место под солнцем. Впрочем, он пришел к выводу, что господствующая глобальная империя не окажет ни ему самому, ни его соотечественникам того уважения, которого они заслуживают, – если только Германия не продемонстрирует, что она вправе считаться ровней Великобритании, как в проведении лучших парусных регат, так и в строительстве грозного флота[244].

«Наше будущее связано с водой»

В 1890 году американский морской стратег капитан Альфред Т. Мэхэн опубликовал книгу «Влияние морской силы на историю». Опираясь прежде всего на пример Великобритании, он показал, что военно-морская сила является ключевым условием успеха великой державы, залогом военного триумфа, обладания колониями и национального богатства. Эту работу восторженно встретили в мировых столицах – от Вашингтона и Токио до Берлина и Санкт-Петербурга. У Мэхэна не было читателя прилежнее, чем сам кайзер Вильгельм, который в 1894 году сказал, что он «пытался выучить эту книгу наизусть». Кайзер распорядился разослать экземпляры книги на каждый корабль германского флота[245]. Рассуждения Мэхэна сформировала убежденность кайзера в том, что будущее Германии «связано с водой». Как пишет историк Джонатан Стейнберг, «для кайзера море и флот были символами величия Британской империи, величия, которым он восхищался и которому завидовал»[246]. Флот, способный соперничать с британским, не просто позволил бы Германии наконец-то обрести статус мировой державы, но и покончил бы с унизительной уязвимостью страны и необходимостью мириться с британским превосходством.

Кайзер ощутил, образно выражаясь, тяжелую руку Великобритании на своем плече, когда направил провокационную телеграмму вождям буров на юге Африки в 1896 году, намекая, что готов оказать им поддержку против британцев. Лондон, разумеется, возмутился. Как заявил высокопоставленный представитель МИД Великобритании послу Германии, любое вмешательство немцев обернется войной и «морской блокадой Гамбурга и Бремена». Кроме того, этот чиновник добавил, что «задача по прекращению немецкой торговли в открытом море будет детской забавой для английского флота»[247]. Увы, сей непреложный факт было трудно игнорировать. У Германии насчитывалось вполовину меньше линейных кораблей, чем у Великобритании. Как могла притязать Германия на глобальную роль в мировой политике, если британский флот легко мог принудить ее к подчинению? Венесуэльский пограничный кризис 1895–1896 годов с участием Вашингтона и Лондона лишь укрепил желание кайзера; как говорил он сам: «Только когда мы поднесем бронированный кулак к его лицу, британский лев попятится, как случилось недавно из-за угроз Америки»[248].

Создавать этот бронированный кулак Вильгельм в 1897 году поручил Альфреду Тирпицу, назначенному главой военно-морского министерства. Тирпиц сказал кайзеру, что Германии, дабы она присоединилась к Америке, России и Великобритании в качестве четвертой мировой державы, необходим мощный военно-морской флот. Он предупреждал, что «нагонять упущенное будет для нас вопросом жизни и смерти»[249]. Маргарет Макмиллан характеризует Тирпица как «социал-дарвиниста с детерминированным взглядом на историю как на череду схваток за выживание. Германия стремилась расширяться, а Великобритания, доминирующая сила, не желала этого допускать»[250]. Тирпиц прозорливо сравнивал такое противостояние с конкуренцией в бизнесе: «Старая и сильная фирма неизбежно норовит задушить новую и крепнущую, пока не станет слишком поздно». После войны он уточнил, что именно здесь крылась «причина англо-германского конфликта»[251].

На публике Тирпиц неустанно повторял, что Германии необходимо наращивать флот, чтобы защищать немецкую торговлю[252], но в частных беседах они с кайзером откровенно признавали, что главной целью нового германского флота должно стать низвержение британского господства на море. В первом «министерском» меморандуме в июне 1897 года (в том самом месяце, на который пришелся триумфальный юбилей правления королевы Великобритании) Тирпиц писал, что «наиболее опасным противником в настоящее время является Англия. Также это враг, против которого следует срочно принять определенные меры и использовать морскую силу как фактор политической борьбы»[253].

Конечная цель Тирпица заключалась в том, чтобы германский флот «сравнялся в силе с британским»[254]. Но, сознавая, что для создания такого флота потребуется время, он утверждал, что даже малый флот может оказаться решающим «фактором политической борьбы». Великобритания с ее растянутыми коммуникациями и флотом, действующим по всему миру, будет держать в уме возможность нападения Германии на прибрежные английские города и потому станет относиться к Германии с большим уважением[255]. Более того, согласно, если цитировать Тирпица, «теории риска», то, когда германский флот сделается достаточно мощным и начнет грозить Королевскому флоту, так что тот окажется уязвимым перед нападением других великих держав, англичане впредь будут воздерживаться от агрессии против Германии. Основной посыл этой стратегии был изложен в пояснительных документах к второму морскому закону[256]: «Германии необходим настолько мощный флот, чтобы даже для противника с превосходящей морской силой война против нее была связана с опасностью поставить под угрозу свое положение в мире». Понимая, что промежуток между наращиванием военного флота Германии и той датой, когда этот флот сможет отразить атаку британцев, будет «опасной зоной»[257][258], Бюлов советовал «действовать осторожно, как гусеница, которая еще не превратилась в бабочку»[259].

Германии надлежит делать все возможное, чтобы избегать схватки с британцами, пока ее флот не станет достаточно сильным. И нет никакого смысла заключать то или иное соглашение о безопасности, пока новый флот не принудит Великобританию признать новый статус Германии. Между тем, как рассчитывал Бюлов, сама Британия облегчит задачу Германии, ввязавшись в войну с Россией, и позволит Германии благополучно нарастить свою экономическую и морскую мощь. В итоге же, когда немецкая морская сила станет данностью, Великобритании придется смириться с новой реальностью[260].

Тирпиц пообещал кайзеру, что многочисленный флот линкоров воспламенит немецкий патриотизм и обеспечит единство немцев. Он умело манипулировал общественным мнением, добиваясь поддержки своей военно-морской программы, и лоббировал ее в рейхстаге. Первый морской закон, принятый в 1898 году, предусматривал закладку девятнадцати линкоров. Кайзер был в восторге и охотно согласился, когда на следующий год Тирпиц рекомендовал ускорить программу строительства флота, нарисовав перед правителем соблазнительную перспективу: мол, Великобритания «лишится всякого желания нападать на нас и в результате уступит вашему величеству господство на море… для проведения должной политики за рубежами страны». Второй морской закон был подписан в 1900 году, и количество линкоров будущего флота выросло до тридцати восьми, то есть удвоилось[261].

Когда в июне 1908 года король Эдуард VII посетил Кильскую регату в Германии, племянник устроил для него ужин в Императорском яхт-клубе. Тирпиц предпринимал попытки замаскировать германские амбиции, но кайзер Вильгельм с удовольствием демонстрировал дяде возросшую мощь своего флота. Кораблестроительная программа Германии явно ориентировалась на создание флота, способного соперничать с британским. За ужином кайзер произнес следующий тост: «Мальчиком мне разрешили побывать в Портсмуте и Плимуте… Я восхищался красотой английских кораблей в этих двух великолепных гаванях. Затем во мне пробудилось желание построить когда-нибудь такие же корабли, и, когда вырос, я решил обзавестись столь же прекрасным военно-морским флотом, как англичане»[262]. Через месяц после этой демонстрации в Киле Великобритания составила первый официальный план на случай войны с Германией[263].

«Большинство задир на самом деле отъявленные трусы»

Уже в 1900 году британское Адмиралтейство признало, что Германия за несколько лет обгонит Россию и станет третьей по величине морской силой в мире (после Великобритании и Франции). Адмиралтейство заключило, что Лондону следует пересмотреть свой «двухдержавный стандарт» и задуматься о нахождении в Северном море такого британского флота, который будет в состоянии сдержать германские амбиции[264].

В 1902 году, ссылаясь на немецкий морской закон двухлетней давности, первый лорд Адмиралтейства сообщил кабинету министров: «Я уверен, что огромный новый немецкий флот создается ради войны с нами»[265]. В том же году директор военно-морской разведки пришел к выводу, что Великобритании придется «вновь сражаться за господство в Северном море, как это было в войнах с голландцами в семнадцатом столетии». Пускай кое-кто в Великобритании и Германии какое-то время верил Тирпицу, утверждавшему, будто сильный флот необходим Германии для защиты своей торговли, многие сомневались в обоснованности таких заявлений. Как отмечает Пол Кеннеди, когда реальность была осознана и в Лондоне поняли, что истинной целью германского флота является сама Великобритания, «англо-германские отношения резко обострились – до той степени, когда их было уже не исправить»[266].

Обострение англо-германских отношений совпало по времени с радикальными изменениями динамики власти в Европе и за ее пределами, а также с переоценкой Великобританией своего положения в мире[267]. Рост могущества ряда новых соперников постепенно заставил Великобританию признать, что она больше не в состоянии притязать на общемировое господство. Американский, японский, русский и многие другие флоты увеличивались в численности, а наращивание флота Германии происходило всего в нескольких сотнях морских миль от британского побережья[268]. Адмиралтейство молчаливо уступило морское доминирование в Западном полушарии Соединенным Штатам Америки, а в 1902 году Великобритания покончила со своей «великолепной изоляцией»[269] и заключила оборонительный союз с Японией, что позволило оттянуть часть кораблей Королевского флота на Дальний Восток.

Направленный в первую очередь против России, англо-японский альянс также устранял всякую необходимость договариваться с Германией по поводу Китая и сулил перспективы расширения сотрудничества с Францией. Великобритания и Франция наблюдали, как Япония и Россия движутся к войне, и не хотели сражаться друг с другом, будучи втянутыми в конфликт собственными союзниками[270][271]. Более того, они усмотрели возможность уладить давние взаимные обиды и в 1904 году подписали «сердечное согласие» (l’Entente cordiale)[272], разрешавшее затянувшиеся колониальные споры. О союзном договоре речи пока не шло, но Берлин расценил данное соглашение как угрозу его дипломатической позиции. Немцы предприняли неразумную попытку рассорить Великобританию и Францию, устроив провокацию в Марокко[273]. Неудивительно, что эта история лишь теснее сблизила Лондон с Парижем.

Между тем на Дальнем Востоке Япония одолела Россию к 1905 году в соперничестве за Маньчжурию и Корею. Потопление большей части русского флота означало, что Германия теперь занимает твердое третье место в списке морских держав мира после Великобритании и Франции. Поначалу поражение России было воспринято как хорошая новость, ибо отныне Москва представляла собой меньшую угрозу для интересов Лондона. Но отсюда также вытекало, что Россия некоторое время не сможет быть эффективным союзником Франции против Германии. Словом, возникла реальная перспектива того, что Германия сможет нарушить баланс сил в Европе[274][275].

Лондон искал ответа на вопрос, позволить ли Берлину «переписать» европейский порядок или отстаивать статус-кво. Интересы национальной безопасности диктовали выбор второго варианта. Эйр Кроу характеризовал роль Великобритании в поддержании баланса сил (то есть в недопущении того, чтобы какое-либо государство доминировало на европейском континенте) как фактический «закон природы». Высокопоставленный британский военный планировщик предупреждал: «Нет сомнений в том, что в обозримом будущем начнется титаническая борьба между Германией и Европой за господство»[276]. Великобритания стала предпринимать некоторые меры, дабы обеспечить благоприятный для себя исход этой борьбы. Договор о создании Антанты не обязывал британцев защищать Францию, но в 1905–1906 годах Лондон и Париж провели секретные военные переговоры. В 1907 году Великобритания предпочла забыть о колониальных раздорах и подписала конвенцию с Россией, тем самым сформировав трехсторонний пакт с франко-русским альянсом (так называемая Тройственная Антанта)[277].

Если коротко, после Русско-японской войны Великобритания сосредоточилась на том факте, что набирающаяся сил Германия способна стать европейским гегемоном. Если та будет доминировать на континенте, она сможет мобилизовать достаточно ресурсов для оспаривания британского первенства на море и Великобритания окажется уязвимой перед вторжением. Как сказал король Эдуард в 1909 году, если Британия предпочтет умыть руки и устраниться из борьбы, «Германии не составит труда сокрушить своих врагов одного за другим, пока мы будем взирать со стороны, а затем, вероятно, напасть на нас»[278][279].

Берлин извлек из Русско-японской войны другие уроки. В превентивном ударе японцев по русскому флоту в Порт-Артуре, этом предвестии Пёрл-Харбора, случившегося четыре десятилетия спустя, немцы увидели модель британского нападения на собственный флот Северного моря в Киле. Они неоднократно изучали внезапную английскую атаку на Копенгаген в 1807 году, когда датский флот был потоплен прежде, чем на него наложил руку Наполеон. Как отмечает историк Джонатан Стейнберг, кайзер «безоглядно верил» в возможность такого нападения. Действительно, в конце 1904 года германскому послу в Великобритании пришлось лично заверять Вильгельма, что англичане не собираются нападать. В начале 1907 года, когда в Киле распространились слухи о том, что англичане вот-вот нагрянут, перепуганные родители поспешили забрать детей из школ. Надо отметить, что эти страхи не были совсем уж необоснованными. Перефразируя Генри Киссинджера, скажу, что даже у параноиков есть враги[280]. Новый первый морской лорд, адмирал Джон «Джеки» Фишер, назначенный на высший флотский командный пост в октябре 1904 года, и вправду советовал Королевскому флоту устроить немцам «новый Копенгаген». Когда он впервые поведал об этом королю Эдуарду в конце 1904 года, монарх отреагировал так: «Боже мой, Фишер, вы, верно, спятили!» Но когда адмирал вновь изложил эту идею четыре года спустя, король внимательно его выслушал. Фишер считал, что сдерживание противника воинственными заявлениями есть наилучший способ избежать войны – а правители Германии усмотрели в британской риторике более чем достаточную причину удвоить вложения в морскую силу.

По иронии судьбы, глава военного флота Германии также виноват в том, что допустил фундаментальную ошибку при оценке последствий для противоположной стороны. Тирпиц полагал, что Великобритания не заметит наращивания немецких сил в Северном море, и думал, что Лондон не сумеет перестроиться дипломатически на нейтрализацию прочих противников и на то, чтобы избежать конфликта с Германией. Оба предположения оказались ошибочными[281][282]. Тирпиц также считал, что Великобритания не сможет сосредоточить свой флот против Германии и не захочет тратить средства в тех размерах, какие потребуются для соответствия немецкой программе кораблестроения. Здесь он тоже, фигурально говоря, дал маху[283].

Вопреки мнению немцев, англичане сделали все, чего от них не ждали, и даже больше. Фишер осуществил реорганизацию Королевского флота с учетом предполагаемого противостояния с Германией. В 1906 году он писал королю Эдуарду: «Наш единственный вероятный враг – это Германия. Она держит весь свой флот в готовности в нескольких часах хода от Англии, поэтому нам нужно иметь флот в два раза сильнее в нескольких часах хода от Германии»[284]. Дипломатические договоренности с Францией, Японией и (в меньшей степени) Соединенными Штатами Америки означали, что Фишер мог уверенно заниматься перераспределением британских морских сил, выделив 75 процентов линкоров для противодействия германскому флоту[285].

В своем меморандуме 1907 года Кроу утверждал, что голословное требование прекратить морскую экспансию лишь понудит Берлин ускорить строительство новых кораблей. Немцы понимают всего один язык: язык действий. Нужно продемонстрировать свою решимость и показать Германии всю бессмысленность затеянной ими кораблестроительной программы. Эти мысли явно пришлись по душе королю Эдуарду, который однажды обронил в адрес своего племянника: «Вилли у нас задира, а большинство задир на самом деле отъявленные трусы»[286].

Англичане не просто увеличивали численность своего флота: Фишер одобрил введение в строй нового класса боевых кораблей – дредноутов. Первый спущенный на воду (1906)«Дредноут» был быстрее, крупнее и бронированнее всех своих предшественников, а двенадцатидюймовые орудия обеспечивали ему удвоенную огневую мощь на поражавшей воображение дистанции[287]. Теперь всем остальным государствам пришлось строить собственные дредноуты, если они желали оставаться конкурентоспособными. Тирпиц узнал о новой корабельной программе Великобритании в начале 1905 года. К осени того года он представил рейхстагу новое дополнение к бюджету, предусматривавшее увеличение военно-морских расходов на 35 процентов от закона 1900 года и строительство двух дредноутов в год. Кроме того, началась дорогостоящая подготовка к расширению Кильского канала, дабы немецкие дредноуты могли быстро перемещаться из Балтийского моря в планируемое «боевое пространство» в Северном море[288].

Орлиный взор Фишера отмечал вехи на пути к конфликту[289]. В 1911 году он предсказывал, что война с Германией начнется по завершении реконструкции Кильского канала. Более того, он предполагал внезапное нападение немцев, возможно, в трехдневный праздничный уик-энд. По его прогнозу, «битва Армагеддона» должна была состояться 21 октября 1914 года. (На самом же деле Великая война началась двумя месяцами ранее – в августе 1914 года, в праздничные выходные, через месяц после завершения реконструкции канала.)[290]

«Морская гонка» стала ускоряться под воздействием общественного мнения и нараставшего беспокойства в обеих странах. Немцы приняли дополнения к бюджету, увеличив размеры и темпы строительства флота. Как правило, эти дополнения оказывались реакцией на британские инициативы, например появление дредноутов, или на явные и мнимые унижения на международной арене: поправки в бюджет вносились в 1906 году, после Танжерского кризиса[291]; в 1908 году, когда Германия испугалась «окружения», и в 1912 году, после Агадирского кризиса.

В 1908–1909 годах Великобритания обвиняла Германию в том, что немцы тайно строят больше кораблей, чем сообщается публично. Германия отказывалась принимать английских военных инспекторов, усугубляя опасения по поводу того, что единственной достоверной оценкой «германской угрозы» может служить только кораблестроительная программа страны. Теперь настала очередь англичан паниковать в ожидании вторжения и требовать от правительства – ведь население активно раскупало и читало так называемую «литературу вторжения» – спешного наращивания собственных морских сил[292][293]. Пускай Комитет обороны империи в 1903 году (и снова в 1908-м) заявил, что Королевский флот в состоянии защитить отечество, народ настаивал на строительстве новых дредноутов.

Отбросив исходные сомнения, канцлер казначейства Дэвид Ллойд Джордж предложил повысить налоги ради строительства новых кораблей. Он заявил: «Мы не намерены ставить под угрозу свое морское превосходство, которое столь важно не только для нашего существования, но и, как нам представляется, для отстаивания жизненно важных интересов западной цивилизации»[294].

В меморандуме Кроу отмечалось, что Германия действует как «профессиональный шантажист» в сфере распределения колоний, а уступки, как известно, обыкновенно побуждают шантажистов требовать большего. Отношения между странами могут улучшиться, если Великобритания займет «решительную позицию», как это было с Францией после Фашодского кризиса в Восточной Африке[295]. Но, как и с «флотом риска» (морским соединением, достаточным, по мнению Тирпица, для сдерживания Лондона и способным заставить англичан смириться с глобальным статусом Германии), на сей раз твердость позиции и дипломатические усилия не принесли желаемых результатов.

На протяжении десятилетия Германия все громче обвиняла другие страны в стремлении обогащаться за ее счет и фактически провоцировала грядущую катастрофу[296]. Накануне боснийского кризиса 1908 года – когда присоединение Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины вызвало международный скандал, а Берлин поддержал своего союзника, то есть Вену, немецкая пресса писала, что «миролюбивая» Германия очутилась в окружении военного альянса Великобритании, России и Франции и что она может полагаться только на Австро-Венгрию, которая, следовательно, нуждается в тесном сотрудничестве с Германией[297]. В самой Австро-Венгрии все чаще происходили межнациональные столкновения, а неприятности на Балканах грозили перекинуться на сугубо австрийские территории. Сербию, что доставляла Вене постоянную головную боль, поддерживала Россия. Германия, подобно Великобритании, опасалась того, что крах союзника оставит страну уязвимой перед агрессией. Когда король Эдуард совершал поездку по Европе в 1907 году (предположительно – чтобы найти новых соратников в союз против Германии), кайзер поведал аудитории в триста человек, что его дядя «истинный сатана; вы даже вообразить не можете, какой он дьявол!»[298]

Поучительно сравнить оценку со стороны Эдуарда и Вильгельма последствий готовности англичан противостоять немецким притязаниям. Оба монарха считали соперничество своих стран аберрацией «естественного» этнического порядка. Оба приписывали напряженность отношений зависти другого. В 1908 году Эдуард полагал, что сохранение бдительности и боеготовности заставит Германию «смириться с неизбежным и начать проявлять дружелюбие». Но он ошибался: к 1912 году у кайзера сложилось куда более фаталистическое мировоззрение, и Вильгельм стал повторять, что «из-за страха перед нашим могуществом» англичане встанут заодно с противниками Берлина в «неизбежной борьбе за существование» против «германских народов Европы»[299]. Альянсы укреплялись, порождая, если цитировать Генри Киссинджера, «дипломатическую машину конца света», которая позже превратила политическое убийство на Балканах в мировую войну.

Война едва не разразилась летом 1911 года, когда Германия направила военный корабль «Пантера» в Агадир, рассчитывая создать военно-морскую базу в Атлантике и оспорить тем самым французское владение Марокко. Франция обратилась за помощью к Великобритании. Британский кабинет счел, что Берлин норовит досадить Парижу и ослабить узы последнего с Лондоном. В речи в Мэншн-хаусе[300] Ллойд Джордж недвусмысленно дал понять, что война предпочтительнее позорной капитуляции, которая подорвет статус Великобритании как великой державы. В конечном счете Германия отступила, напряжение удалось снять, но многие немцы посчитали, что страну снова обделили, а потому их разочарование и недовольство англичанами лишь усилились. Значительная часть населения и руководства Германии считала колонии необходимыми для выживания страны, но теперь казалось, что это насущно необходимое расширение будет сорвано, что обернется фатальными последствиями[301][302].

Черчилль, министр внутренних дел в пору Агадирского кризиса, утверждал, что Великобритания должна выступить на защиту Франции, если та подвергнется нападению Германии. Он соглашался с Ллойд Джорджем, рассуждал без дипломатических обиняков и радовался «усмирению задиры». Создавалось впечатление, что британские мощь и решимость противостоять агрессии навек отпугнули немцев от «любых новых провокаций» и что все, как Черчилль писал жене, «закончится хорошо и выгодно для нас». Но риск войны действительно был реальным. Черчилль знал, что для Великобритании истинной ставкой в конфликте будут не независимость Марокко или Бельгии, а недопущение «растаптывания и разграбления Франции прусскими юнкерами, что станет катастрофой, губительной для всего мира, и быстро уничтожит нашу страну»[303].

Став очевидцем колебаний кабинета министров в 1911 году, Черчилль, когда несколько месяцев спустя он стал первым лордом Адмиралтейства, сосредоточился на устранении уязвимости Великобритании. Его «ум полнился мыслями об опасностях войны», а сам Черчилль всей душой стремился сделать Великобританию, повторяя слова покойного Мартина Гилберта, «неуязвимой на море… Всякий недостаток следовало обратить в преимущество, всякий пробел подлежал заполнению, всякую непредвиденную случайность следовало предусмотреть». При этом для Черчилля подготовка к войне не была равноценной фатализму. Он делал все, что было в его силах, готовя «Британию к битве», но категорически отвергал «теорию неизбежности войн» и надеялся, что, откладывая «наступление печального дня», конфликт можно предотвратить – ведь по истечении времени могут произойти некие позитивные события на международной арене (например, придут к власти более миролюбивые «демократические силы», которые сменят юнкеров в правительстве Германии)[304].

Иными словами, Черчилль прикладывал все силы к тому, чтобы замедлить и даже прекратить гонку морских вооружений. В 1908 году кайзер Вильгельм отверг британское предложение ограничить гонку вооружений; дополнительные англо-немецкие переговоры в 1909–1911 годах тоже оказались безрезультатными. Но Черчилль не сдавался. В январе 1912 года он сказал сэру Эрнесту Кесселу[305], посреднику на переговорах с кайзером, что, если Германия сократит темпы своей морской программы, это приведет к «немедленной разрядке». Кессел предложил кайзеру признать британское превосходство на море и сократить масштабы кораблестроительной программы в обмен на помощь Великобритании в поиске «свободных» колоний. При этом Лондон и Берлин воздерживались бы от агрессивных действий друг против друга. Кайзер, как сообщил Кессел по возвращении, «обрадовался почти как ребенок». Но когда британский министр обороны Ричард Холдейн прибыл в Германию для дальнейших переговоров, немцы заявили, что готовы сократить темпы строительства кораблей в обмен на нейтралитет Великобритании в случае европейской войны. Великобритания не могла согласиться с таким изменением баланса сил. Англичане гарантировали, что не будут вступать в какие-либо союзы ради нападения на Германию, но разгневанный кайзер отказался от британского предложения.

Двенадцатого марта 1912 года кайзер одобрил новое дополнение к бюджету, предусматривавшее постройку трех новых линкоров и повышение боеготовности германского флота. Через неделю Черчилль сообщил парламенту, что Великобритания отказывается от «двухдержавного стандарта». Впредь она намерена сохранять превосходство в дредноутах (16 к 10) перед основными конкурентами. Более того, Черчилль объявил, что на каждый новый немецкий линкор, сходящий со стапелей, Великобритания будет спускать на воду два своих. Еще он предложил мораторий (по его собственным словам, «военно-морские каникулы»), согласно которому Великобритания обязывается незамедлительно реагировать на приостановку немецкой кораблестроительной программы. Допустим, публично рассуждал Черчилль, что в 1913 году Германия откажется от строительства трех линкоров; тогда англичане не станут строить те пять, которые в противном случае ввели бы в строй в ответ. Немцы отвергли предложение Черчилля (которое он повторил в следующем году), восприняв его как очередную попытку сохранить британское господство на море и заставить население Германии разувериться в идее строительства сильного флота. Тем не менее в феврале 1913 года, не получив политического одобрения по увеличению военных расходов, Тирпиц по существу согласился с пропорцией «16 к 10»[306][307].

Казалось, что «морская гонка» закончилась. Германия сумела значительно сократить разрыв в численности военных кораблей с Великобританией (с 7,4 к 1 в 1880 году, 3,6 к 1 в 1890 году и 2,1 к 1 в 1914 году[308]), англичане по-прежнему имели перевес в дредноутах (20 в сравнении с 13 немецкими к началу войны)[309]. Несмотря на огромные финансовые и дипломатические издержки, кораблестроительная программа не позволила Германии обогнать Великобританию. Как позже утверждал Черчилль, эта программа на самом деле «сплотила ряды Антанты. Каждой заклепкой, которую фон Тирпиц ставил на свои корабли, он объединял британцев… Молотки, стучавшие в Киле и Вильгельмсхафене, ковали коалицию наций, которая создавалась ради сдерживания и последующего сокрушения Германии»[310].

Явилась ли англо-германская гонка морских вооружений непосредственной причиной Первой мировой войны? Нет. Гонки вооружений не обязательно приводят к конфликтам. Как показал Майкл Говард, «самая длинная и, возможно, наиболее трагическая гонка вооружений в современной истории» разворачивалась между французами и британцами на протяжении девяноста лет после 1815 года, но завершилась она не войной, а «сердечным согласием»[311].

Впрочем, во многом эта «морская гонка» между Берлином и Лондоном действительно стала основанием для войны. Экономическое укрепление Германии бросало вызов англичанам, но не делало стратегическое соперничество неизбежным (и даже позволяло британской элите рассматривать Берлин как потенциального союзника); при этом наращивание германского флота и его базирование в географической близости к британскому побережью олицетворяли собой уникальную экзистенциальную угрозу. Взаимное недоверие и опасения по поводу того, что немецкая кораблестроительная программа спровоцирует британцев на действия, способствовали превращению Берлина во врага в глазах Лондона. Стоило этому отношению утвердиться в обществе, как оно начало оказывать влияние на оценку любых поступков Германии. Да, Великобритания сталкивалась со множеством соперников, но лишь Германия была способна нарушить европейский баланс и создать флот, который мог бы поставить под угрозу выживание Британии[312]. Пускай Тирпиц временно смирился с превосходством противника в Северном море к 1913 году, англичане знали, что это вынужденное признание обусловлено главным образом внутренними финансовыми проблемами; если и когда условия изменятся, следом изменятся и планы адмирала[313]. Некоторые восхваляли «победу» Великобритании в гонке морских вооружений, но эти высказывания не ослабляли тревог относительно той опасности, какую она воплощала собой. Потому, когда в 1914 году Германия вторглась во Францию и Нидерланды, война выглядела предпочтительнее в сравнении с перспективой доминирования Германии на европейском континенте, вследствие чего на кону оказывалось выживание Великобритании.

Кроме того, параллельная «фукидидовская» динамика позволяет понять, почему Великобритания и Германия вступили в войну в 1914 году. Возвышение Германии провоцировало британские страхи, а Берлин мог усматривать реальную угрозу своим интересам в возвышении России, которая претендовала на то, чтобы обойти Германию и стать ведущей сухопутной державой Европы[314]. Поражение от Японии в 1905 году и всплеск революционных волнений нанесли России сокрушительный удар, но страна сумела оправиться и теперь выступала как обновленная и современная сила, причем расположенная поблизости от границ Германии. В 1913 году Россия обнародовала «великую программу» переоснащения своей армии. Ожидалось, что к 1917 году русская армия превзойдет германскую в численности в соотношении три к одному. План Германии по войне на два фронта предусматривал быстрый разгром Франции и «разворот на восток», откуда надвигался медлительный русский колосс. К 1914 году обильные французские инвестиции позволили модернизировать российскую систему железных дорог, благодаря чему сроки мобилизации сократились до двух недель, в противовес шести неделям, указанным в германских планах[315].

Быстрое развитие России и общие фаталистические ожидания европейской войны способствовали расцвету агрессивных умонастроений в политическом и военном руководстве Германии. Кое-кто ратовал за превентивную войну, пока сохраняется шанс победить Россию, тем более что успешная война с русскими позволит Германии прорвать свое «окружение». В 1914 году выпала возможность либо устранить русское влияние на Балканах, либо одолеть Россию силой, пока не стало слишком поздно[316].

Двадцать восьмого июня племянник императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа и первый претендент на трон был убит сербским националистом в Боснии. Разгорелась ссора между Австро-Венгрией и Сербией, а Россия поддержала Сербию. В июле Берлин сделал свой печально известный ход, пообещав Вене, как выразился кайзер, «полную поддержку Германии» в противостоянии с Сербией, даже если это вызовет «серьезные общеевропейские осложнения»[317].

Германия была готова рискнуть войной с Россией и, следовательно, с Францией в первую очередь из-за возникших опасений, что ее единственный союзник падет, если Австро-Венгрия не подавит мятеж на Балканах, а тогда Германия останется фактически брошенной на произвол судьбы в грядущем конфликте с Москвой. Поддержка со стороны Берлина придала Вене смелости, и 23 июля Австро-Венгрия выдвинула суровый ультиматум Белграду, потребовав, среди прочего, чтобы Сербия разрешила австрийским полицейским перемещаться по своей территории в погоне за организаторами покушения. Немцы догадывались, что этот ультиматум будет отвергнут. Посла Австро-Венгрии в Белграде проинструктировали сделать так, чтобы при любом ответе сербов «дело обязательно дошло до войны». Дипломатические усилия заняли неделю, после чего события стали развиваться как бы по собственной воле, вопреки желаниям тех, кто начал опасаться последствий принятых ранее решений. Вернувшись с отдыха и прочитав сербский ответ, где содержалось согласие на все требования Вены, кайзер сказал своему военному министру, что «исчезли все поводы для войны». Министр возразил, что «отныне его величество больше не управляет происходящим»[318]. В тот же день Вена объявила войну Белграду.

В ходе кризиса, который сегодня принято называть июльским, ярко проявила себя «фукидидовская» динамика отношений между Лондоном и Берлином, а также между Берлином и Москвой. Причем эти динамики объединились. Готовность Германии поддержать своего союзника и помешать возвышению России побудила объявить войну русскому царю и его союзнику Франции. Военный план немецкого Генерального штаба, опиравшийся на быстрый разгром Франции, предполагал вторжение в Люксембург и Бельгию. При этом, вторгнувшись в Бельгию ради победы над Францией, Германия пересекла ту «красную черту», которую нарисовала для нее Великобритания.

Возможность поражения Франции заставила Лондон испугаться появления того европейского гегемона, пришествие которого он пытался предотвратить на протяжении столетий. Нарушение бельгийского нейтралитета, который Великобритания обязалась защищать в соответствии с Лондонским договором 1839 года, способствовало консолидации британского общественного мнения и объединению правящей Либеральной партии, прежде не имевшей единого мнения относительно необходимости вступления в конфликт. Но прежде всего Великобритания взялась за оружие, осознав, что ее жизненно важные национальные интересы пострадают, если Германия добьется своего и станет гегемоном Европы. Факторы безопасности, влекущие Великобританию и Германию к войне, были очевидными. Как заявил 3 августа в парламенте министр иностранных дел Эдвард Грей, Великобритания не может допустить, чтобы «весь запад Европы напротив нас… подпал под доминирование одной страны»[319].

По меткому замечанию Пола Кеннеди, лидеры Великобритании и Германии полагали, будто столкновение 1914 года есть «лишь продолжение того, что происходило в последние пятнадцать или двадцать лет», а случилось оно потому, что «былая сила желала сохранить существующий статус-кво, тогда как новая сила, руководствуясь сочетанием наступательных и оборонительных мотивов, предпринимала меры к его изменению»[320].

«Перенаправить смертоносное течение»

Среди парадоксов 1914 года особняком стоит многолетняя подготовка к войне, сопровождавшаяся прозорливыми предупреждениями, и та шокирующая скорость, с какой континент погрузился в хаос[321]. Эрцгерцог Франц-Фердинанд был убит 28 июня. 9 июля самый высокопоставленный чиновник британского министерства иностранных дел усомнился в том, что «Австрия решится на какие-либо действия серьезного характера», и предрек, что «буря вскоре уляжется». До сообщения 25 июля об австрийском ультиматуме Сербии Черчилль и остальной кабинет министров были озабочены угрозой гражданских беспорядков в Ирландии[322]. А менее чем через две недели Европу охватила война.

Германия вторглась в Люксембург 2 августа, в Бельгию – 4 августа. В тот же день Лондон потребовал, чтобы немецкие войска освободили территорию Бельгии к одиннадцати часам вечера по британскому времени. Черчилль сидел в Адмиралтействе, ожидая истечения срока ультиматума. Когда часы Биг-Бена пробили одиннадцать, а никакого обещания восстановить и впредь не нарушать бельгийский нейтралитет от Германии не поступило, Черчилль сделал свой шаг. «Военная телеграмма» полетела на корабли Королевского флота по всему миру: «Начать военные действия против Германии»[323].

Структурный стресс сделал войну, которая опустошила Европу, более вероятной, но не неизбежной. Впоследствии многие государственные деятели утешали себя и других тем, что, дескать, предотвратить конфликт было невозможно. Черчилль не принадлежал к их числу. Тем не менее даже Черчилль, опытный историк и политик, отчаянно пытался понять, что именно он и его коллеги натворили – и что упустили. Через десять лет после отправления «военной телеграммы» он опубликовал работу «Мировой кризис», многотомное исследование, сочетающее проницательный анализ с изящным стилем, где попробовал описать «способ, каким я старался исполнять свой долг и отправлял эти опасные обязанности»[324].

Можно ли было избежать войны? Черчилль признавал, что изучение истоков конфликта оставляет «преобладающее ощущение утраты людьми власти над мировыми событиями». Но он отказывался поддаваться детерминизму. Он выявил упущенные возможности обеих сторон смягчить претензии по разумному обеспечению безопасности, показал, что имелась возможность предотвратить «или, по крайней мере, отложить» фатальный исход дипломатическими усилиями и, возможно, «перенаправить смертоносное течение», увлекшее Европу к войне. На страницах книги он неоднократно задавался вопросом: «Могли ли мы, англичане, какими-то мерами, принеся в жертву наши материальные интересы и сделав некий приглашающий жест, одновременно дружеский и повелительный, со временем примирить Францию и Германию и сформировать ту великую коалицию, только благодаря которой мир и слава Европы окажутся в безопасности?» И сам отвечал: «Не могу сказать»[325].

Минуло почти столетие с тех пор, как Черчилль размышлял над этой дилеммой, но мы по-прежнему не в состоянии определить, могла ли Великобритания противостоять течению, влекущему Европу к войне, продолжая при этом отстаивать свои жизненно важные интересы[326]. Параллели между этой историей и современными вызовами Китая, разумеется, приблизительны, но не могут не тревожить. Подобно Германии, Китай ощущает, что его обманом лишили законного места, и сделали это те государства, которые были сильны, когда он ослабел. Подобно Германии, Китай располагает волей и средствами для изменения статус-кво.

Между тем, подобно Великобритании, Соединенные Штаты Америки ревниво охраняют свое первенство на мировой арене и твердо намерены противостоять попыткам Китая пересмотреть глобальный политический порядок. Обе страны, естественно, расценивают собственные действия как справедливые и разумные, а действия оппонента воспринимают как подозрительные и опасные. Как мы увидим в следующей главе, американцы могли бы лучше понять сегодняшний Китай, доведись им узнать о поведении другой крепнущей силы, еще более хищной и воинственной на этом этапе своего развития: речь о США времен правления Теодора Рузвельта.

Несмотря на агрессивность Америки, Лондону удалось избежать войны с крепнущими США, уладить старые обиды и заложить почву для будущих тесных отношений. Однако было бы безрассудно полагать, что столь благоприятное сочетание факторов, гарантирующих столь удачный исход, непременно повторится. Необоснованный оптимизм и привычные шаги со стороны Вашингтона и Пекина породят, скорее всего, динамику, более схожую с динамикой отношений Великобритании и Германии, нежели с «великим сближением» Англии и Америки.

Масштабы катастрофы, которая постигла Европу, и возможность ее повторения в великом соперничестве двадцать первого столетия должны побудить нас последовать примеру Черчилля. Мы должны напрягать свое воображение, постоянно спрашивать себя, способны ли изменения того, что мнится важным лидерам обеих стран, «перенаправить смертоносное течение» нашего времени. Мы должны молиться, чтобы в один прекрасный день нам не пришлось самим уподобиться немецкому канцлеру Бетман-Гольвегу и не изречь жалкое оправдание: «Ах, если бы мы знали»[327].

Часть третья. Шторм надвигается

Глава 5. Если бы Китай был как США

Они не знают другого удовольствия, кроме исполнения долга, и праздное бездействие столь же неприятно им, как самая утомительная работа. Одним словом, можно сказать, сама природа предназначила афинян к тому, чтобы и самим не иметь покоя, и другим людям не давать его.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

…по природной необходимости властвуют там, где имеют для этого силу. Этот закон не нами установлен, и не мы первыми его применили. Мы лишь его унаследовали и сохраним на все времена. Мы уверены также, что и вы (как и весь род людской), будь вы столь же сильны, как и мы, несомненно, стали бы так же действовать.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Ах, если б у себя могли мы

Увидеть все, что ближним зримо,

Что видит взор идущих мимо

Со стороны…[328]

Роберт Бернс

Американцы любят советовать китайцам – «становитесь больше похожими на нас». Возможно, им следует быть более осторожными в своих желаниях. Как вели себя исторически возникающие гегемоны? Или, конкретнее, как действовал Вашингтон всего столетие назад, когда Теодор Рузвельт уверенно повел США в новый, по его мнению, «американский» век?

Девятнадцатого апреля 1897 года политический феномен тридцати восьми лет от роду присоединился к администрации президента Уильяма Маккинли в качестве второго по старшинству гражданского чиновника в министерстве флота[329]. Родившийся в одной из первых семей Нью-Йорка, получивший образование в Гарварде, закалившийся среди ковбоев в степях Дакоты, заматеревший как полицейский комиссар в Нью-Йорке и получивший общественное признание как интеллектуал, опубликовавший к тому времени пятнадцать широко обсуждаемых книг, Рузвельт, по словам партнера по спаррингу в сверхтяжелом весе, был «сильным и суровым человеком, которого тяжело задеть и еще тяжелее остановить».

Через семь дней после вступления в должность заместителя министра флота Рузвельт (далее для краткости будем именовать его ТР) представил президенту в частном порядке длинный меморандум, где описывались текущее состояние американского военно-морского флота (неприемлемое), необходимость его быстрого наращивания (для обеспечения мира в Западном полушарии) и опасности, связанные с испанским контролем над Кубой, лежащей слишком близко от берегов США[330][331]. Не прошло и месяца, как новый чиновник, не уведомив ни своего босса, ни президента Маккинли, также направил указания руководству Военно-морского колледжа, учебного заведения, отвечавшего тогда за государственное военное планирование. Колледжу ставилась задача разработать оперативные планы на случай войны с Испанией (за Кубу) и с Японией (за Гавайи, где американцы помогли свергнуть дружественного Токио монарха в 1893 году)[332].

Хотя Соединенные Штаты Америки только выходили на мировую арену, Рузвельт твердо знал, что следующее столетие должно стать американским, и был готов сделать все возможное, чтобы это произошло. Веря, что решительность прислуживает судьбе, ТР пользовался любыми возможностями (а порой даже сам состряпывал их), дабы сконструировать грядущий век на собственных условиях. За десятилетие после его появления в Вашингтоне США объявили войну Испании, изгнали ту из Западного полушария и получили Пуэрто-Рико, Гуам и Филиппины; пригрозили войной Германии и Великобритании, если те не согласятся улаживать споры на американских условиях; поддержали восстание в Колумбии и создали новую страну, Панаму, ради строительства канала; а также объявили себя полицейским Западного полушария и присвоили себе право вмешиваться всякий раз, когда и где они сочтут необходимым (это право применялось девять раз только за семь лет президентства ТР)[333].

Никогда раньше и никогда с тех пор президент не оказывал столь фундаментального влияния на восприятие Америкой своей роли в мире. ТР подарил нации новое понимание того, что значит быть американцем. Национальное величие, настаивал он, зиждется на двух императивах: на установлении цивилизованного общества внутри страны и за ее пределами, а также на способности это обеспечить – в особенности за счет превосходящей армии, состоящей из людей, что олицетворяют силу, мужество и волю к борьбе.

ТР возвел в образец тех крепких поселенцев, что терпели бесчисленные страдания и выживали благодаря своей стойкости, уверенности в себе, житейской сметке – и готовности прибегать к насилию. По его словам, «главной особенностью жизни на фронтире была бесконечная война между поселенцами и краснокожими»[334]. Для книжного мальчика-астматика, а потом и гарвардского хлыща решающими оказались послеуниверситетские годы, проведенные в прериях Дакоты. Там он сталкивался лицом к лицу с опасностями в дарвиновской борьбе за выживание. Он сражался врукопашную с индейцами и бандитами, в него стреляли, ранили, несколько раз он едва не умер, но выжил, зато обрекал на смерть других. По мнению Рузвельта, этот опыт дал ему намного больше, чем любые прочие испытания в жизни. Он также убедился в том, что люди, неспособные или не желающие сражаться за себя, обречены подчиняться тем, кто может и хочет. «Все великие правящие народы были воинственными, – заявил он в своем первом публичном выступлении на посту заместителя министра. – В то мгновение, когда народ утрачивает склонность доблестно сражаться, он теряет гордое право стоять среди лучших, что бы ему ни удалось сохранить, как бы он ни преуспевал в торговле и финансах, в науке и искусствах. Трусость для народа, как и для отдельно взятого человека, является непростительным грехом»[335]. Четырехтомная работа Рузвельта «Покорение Запада» содержит, если угодно, евангелие «американизма». Первый том, опубликованный, когда автору был тридцать один год, подробно повествует о неуклонном расселении американцев по континенту; они шли на запад, влекомые «призванием судьбы», убежденные в том, что «присоединение к Америке всех соседних земель было фактически неизбежным исполнением моральной миссии, возложенной на народ самим Провидением»[336]. Сопоставляя поход на запад с такими событиями американской истории, как Гражданская война и освобождение рабов, ТР называл западную экспансию Америки «величайшим достижением марша англоязычных народов», несущих плоды цивилизации «пустынным пространствам»[337].

Кроме того, для ТР миссия Америки не обрывалась на тихоокеанском побережье. Заодно с единомышленниками из числа военных и конгрессменов он поднял знамя экспансионизма не только ради изгнания Испании с Кубы и из Западного полушария, но и ради того, чтобы обеспечить Соединенным Штатам Америки власть в Атлантике и на Тихом океане. Как он сам сказал после гавайского переворота: «Я верю, что чем больше кораблей, тем лучше; я верю, что в конечном счете прогоню все европейские державы с нашего континента; и я не хочу, чтобы наш флаг спускали там, где он был однажды поднят»[338].

Чтобы отдать Америку американцам, требовалась достаточная военная мощь, прежде всего морское превосходство. В Гарварде Рузвельт студентом серьезно изучал историю войны 1812 года. Позднее он опубликовал работу «Война на море в 1812 году» и стал считаться авторитетным специалистом по этому конфликту. Глава Военно-морского колледжа включил эту работу в число обязательных к прочтению и разослал ее экземпляры капитанам всех кораблей ВМС США. В своем анализе ТР сделал важное открытие. «Простая истина, – писал будущий президент, – заключается в том, что сторона, обладающая превосходством в силе, в пропорции три к двум, попросту не может рассчитывать на победу»[339].

Никто из читавших «Войну на море в 1812 году» не удивился, когда новый заместитель министра флота убедительно доказал, что Америке, если она хочет стать мировой державой, нужен более крупный и сильный флот. Выступая в Военно-морском колледже через семь недель после вступления в должность, ТР заявил, что «готовиться к войне значит надежно гарантировать мир», и предупредил слушателей, что США «нельзя застаиваться, если мы желаем сохранить самоуважение». Дипломатия, безусловно, «хороша», но, как настаивал ТР, «в итоге тем, кому видится мир с другими государствами, будет полезно полагаться на современный флот первоклассных линкоров, а не на какой-то произвольный договор, составленный ловкими юристами»[340].

Америка последовала совету ТР. В 1890 году американский флот вообще не располагал линкорами. К 1905 году их было уже двадцать пять, и Америка стала ведущей морской державой[341]. Даже Великобритания вынужденно осознала, что ей ни к чему воевать с Америкой, особенно с учетом того, что гораздо ближе крепнущая на глазах Германия.

США выказывали больший интерес к использованию своего вновь обретенного экономического и военного лидерства для расширения растущего влияния, чем к раздвижению собственных границ. Пусть ТР завистливо поглядывал на западную Канаду (до сих пор остававшуюся под властью Британской империи), большинство экспансионистов не верило в возможность приобретения новых территорий в обеих Америках. Вместо этого США требовалось добиться господства в полушарии, заручиться уважительно настроенными и податливыми соседями и избавиться от присутствия европейских держав. С практической точки зрения это означало, что миру ясно давали понять: интересы США в сфере американского влияния в Западном полушарии не подлежат обсуждению, а сей факт подкрепляется, цитируя Рузвельта, «силой, желанием и готовностью ее использовать»[342].

Рузвельт не терпел тех, кто осмеливался ему возражать. Он верил, что «каждое расширение цивилизации приносит мир… Каждое расширение великой цивилизованной силы означает торжество закона, порядка и справедливости»[343]. Даже признавая, что Америка действует в собственных интересах, ТР утверждал, что расширение сферы влияния США улучшит жизнь тех народов, что еще не дозрели до самоуправления. Его обоснование оккупации Филиппин характерно для, как выразился историк Альберт Уайнберг, «мускулистой концепции международного альтруизма». ТР убеждал соотечественников «признать наш долг перед людьми, живущими в варварстве, дабы помочь им увидеть, что они освободились от своих цепей»; говорил, что «мы можем освободить их только через уничтожение самого варварства». Его слова заставили бы улыбнуться Редьярда Киплинга и Сесила Роудса[344], но ТР заявлял: «Миссионер, купец и солдат каждый играют определенную роль в этом уничтожении и в последующем возвышении народов».

Сегодня многие американцы наверняка сочтут эти слова недостойными, «имперскими» или расистскими, хотя их отголосок можно расслышать в утверждении двадцать первого столетия, что американское лидерство сохраняет международный либеральный порядок, основанный на правилах. Как и большинство американцев своего времени, Рузвельт полагал, что распространение цивилизации несет «стабильные выгоды» всем обществам, поскольку «лучшим, что может случиться с любым народом, не имеющим своей развитой цивилизации, будет усвоение и выгодное использование американских или европейских идей»[345][346]. Он исходил из того, что «наша доля мировых трудов» обязывает США идти по стопам Англии, Франции и Германии, распространять «идеи цивилизации и христианства»[347]. В своем первом обращении к нации он пообещал «сделать [для филиппинцев] то, что никогда не делалось ни для одного тропического народа, – подготовить их к самоуправлению по образу и подобию действительно свободных наций»[348].

По мысли ТР, Провидение назначило Соединенным Штатам Америки сыграть уникальную роль в качестве хранителя и «евангелиста» западной цивилизации. Желая и далее «распространять» эту цивилизацию, он также расширял американскую империю, причем таким образом, что приводил в замешательство основных конкурентов. Как отмечает мой коллега Джозеф Най, «Рузвельт был первым президентом, сознательно проецирующим американское могущество на мировые дела»[349]. Карибский бассейн, Филиппины, Венесуэла, Панама, Аляска – всюду он провозглашал новообретенные возможности Америки и ее далеко идущие цели во имя установления того же контроля над полушарием, который предыдущие поколения американцев установили на фронтире.

Четыре исторических эпизода особенно показательны для описания траектории американского возвышения и отражают стремление Америки стать не просто мировой державой, а единственной мировой державой. Как говорил Рузвельт: «Двадцатый век вырисовывается перед нами и определит судьбу многих народов. Если мы будем ждать в бездействии, если станем мечтать о ленивом покое и недостойном мире, если устранимся от жесткого соперничества, в котором люди должны побеждать, рискуя жизнями и всем, что им дорого, тогда более смелые и сильные народы опередят нас и отвоюют себе господство в мире»[350].

Испано-американская война

Задолго до того как присоединиться к администрации Маккинли, Рузвельт уже мечтал о войне с Испанией. Для человека, который считал, что «каждый истинный патриот… должен с нетерпением ждать того дня, когда последняя европейская держава покинет американскую землю»[351], власть Испании над территорией всего в девяноста милях от побережья США[352] была прямым оскорблением. К слову, ТР вовсе не первым из американских политиков озаботился статусом Кубы. В 1823 году государственный секретарь Джон Куинси Адамс сравнил Кубу с яблоком, которое готово разорвать свою «противоестественную связь» с Испанией и упасть в подставленные ладони Америки. Однако, несмотря на частые мятежи и череду попыток устроить революцию, Испания продолжала контролировать Кубу еще семь десятилетий[353][354].

Рузвельт намеревался насильно разорвать эту «противоестественную» связь. Он настаивал на том, что США необходимо «изгнать испанцев с Кубы», хотя, как он признавался в письме 1895 года, главным его желанием было «немедленно начать войну с Британией и присоединить Канаду»[355]. Известная антииспанская позиция Рузвельта заставила вновь избранного президента Маккинли задуматься, стоит ли назначать ТР заместителем министра флота, поскольку в своем инаугурационном обращении Маккинли обещал народу Америки избегать «завоевательных войн» и «искушения территориальной агрессии», ибо «мир предпочтительнее войны почти во всех возможных обстоятельствах»[356].

Опасения Маккинли насчет Рузвельта нельзя назвать необоснованными. Через несколько недель после своего назначения Рузвельт сказал Мэхэну: «Пока мы не прогоним испанцев окончательно с этих островов (лично я бы занялся этим уже завтра), нам постоянно будут угрожать»[357]. Ведущие популярные газеты того времени, принадлежавшие Уильяму Рэндольфу Херсту и Джозефу Пулитцеру, тоже призывали к войне. «Вы рисуете картинки, а я рисую войну», – по слухам, такова была знаменитая фраза Херста, сказанная одному иллюстратору[358].

Через четыре месяца после вступления в должность в министерстве флота Рузвельт представил президенту Маккинли полный план вторжения, суливший победу в течение шести недель[359]. Вскоре он получил возможность перейти от планирования к непосредственному участию во вторжении на Кубу. 15 февраля 1898 года на рейде Гаваны взорвался американский броненосец «Мэн», 266 моряков-американцев погибли. Несмотря на давление со стороны Рузвельта, средств массовой информации и возмущенной общественности, президент Маккинли отказался от немедленного возмездия и приказал провести расследование, чтобы точно выяснить, что случилось. Рузвельт был вне себя от ярости. За некоторое время до этого инцидента он сказал коллеге: «Я искренне надеялся и усердно работал, чтобы обеспечить наше вмешательство на Кубе»[360]. Теперь он поспешил заявить, что «кровь погибших зовет не просто к возмездию, а к искуплению, которого удастся достичь, когда мы окончательно изгоним испанцев из Нового Света»[361]. А у президента, как сообщил ТР своему шурину, «твердости не больше, чем у шоколадного эклера»[362].

Официальное расследование показало, что взрыв произошел от мины, и у Маккинли не осталось иного выбора, кроме как объявить войну[363]. ТР незамедлительно уволился из администрации, получил звание подполковника армии США и организовал Первый американский добровольческий кавалерийский полк, более известный как «Ретивые всадники»[364]. Сам ТР и его конники вошли в легенды в битве при Сан-Хуане, когда помогли захватить одноименный холм в хаотической стычке 1 июля 1898 года. В гуще битвы ТР выказал ту самую доблесть, о которой столько писал. Другой солдат восхищался тем, как Рузвельт «вышагивал под грохот взрывов и свист шрапнели… Теодор предпочитал стоять или ходить, принюхиваясь к запахам боя». Позднее Рузвельт вспоминал эту битву как величайший день своей жизни.

США победили Испанию еще до конца августа, а мирный договор был подписан в декабре. Побежденным выставили суровые условия: Куба обрела независимость, Испания уступала Америке Пуэрто-Рико, Гуам и Филиппины[365][366]. После войны историк и доверенное лицо Рузвельта Брукс Адамс писал, что события 1898 года станут «поворотным моментом нашей истории». Забегая вперед, он предсказывал, что «мы сможем править миром так, как до сих пор этого не делало ни одно государство… Я с нетерпением жду следующего десятилетия, которое призвано стать величайшим в истории Америки»[367].

Реализация доктрины Монро

После испано-американской войны и короткого пребывания в должности губернатора Нью-Йорка Рузвельт согласился вернуться в администрацию Маккинли перед выборами 1900 года и принял предложение баллотироваться в вице-президенты. Дуэт Маккинли и ТР одержал уверенную победу. Когда Маккинли застрелили в сентябре 1901 года, ТР очутился в Овальном кабинете всего через полгода работы на посту. В первый год президентства Рузвельту представилась возможность утвердить власть Америки после долгих лет разочарования, вызванного неуверенностью и сомнениями президентов-предшественников. Шанс выпал в 1902 году, когда Германия при поддержке Великобритании и Италии начала морскую блокаду Венесуэлы после отказа последней гасить накопившиеся долги. Далее немцы, что называется, подняли ставки, принялись топить венесуэльские корабли и пригрозили рейдом на порт Пуэрто-Кабельо.

Ощутив как раз то, что наиболее проницательный биограф ТР Эдмунд Моррис называет «инстинктом голодного хищника», и заподозрив Германию в стремлении создать постоянный морской форпост в Венесуэле, президент Рузвельт воспользовался случаем, чтобы отправить Европе недвусмысленное послание[368]. Он предупредил Берлин, что Соединенные Штаты Америки «будут обязаны применить силу при необходимости», если Германия не отведет свои корабли в течение десяти дней[369]. Затем он потребовал, чтобы европейцы урегулировали свои разногласия с Венесуэлой через арбитраж, который организует Америка. Также ТР поручил германскому послу Теодору фон Холлебену «поведать императору, что небезопасно пытаться меня обмануть, потому что покер – это американская национальная игра, а я вижу, что он блефует». Дабы гарантировать, что кайзер поймет правильно, президент продолжил: «Если император не отведет немедленно свои военные корабли от венесуэльских вод, я без колебаний воспользуюсь силами под моим командованием, чтобы их выгнать»[370]. Более того, Рузвельт дерзнул уведомить кайзера, что «в мире нет места хуже и неблагоприятнее для Германии в случае конфликта с Соединенными Штатами Америки, чем Карибское море»[371].

Требование Рузвельта прислушаться к указаниям США опиралось на доктрину, сформулированную Джеймсом Монро в 1823 году: Западное полушарие больше не являлось территорией европейской колонизации или иностранного вмешательства[372]. Смелая по размаху, доктрина Монро первоначально была скорее мечтой, а не оперативной инструкцией – и оставалась таковой до конца девятнадцатого столетия. Поскольку у США не было средств для ее осуществления, доктрина ничуть не помешала англичанам отобрать Фолклендские острова у Аргентины в 1833 году, равно как и обеспечивать значительное морское присутствие у побережья Никарагуа, а также временно захватить никарагуанский порт Коринто в 1895 году. Немцы восприняли эту доктрину столь же пренебрежительно и время от времени высылали свои военные корабли для улаживания коммерческих споров в малых странах вроде Гаити[373].

Задолго до президентства ТР начал мечтать о том, чтобы реализовать доктрину Монро на практике. Когда британские войска заняли Коринто, он забеспокоился, что Венесуэла станет их следующей целью. «Если мы допустим, чтобы Англия вошла в Венесуэлу как бы за репарациями, что было в Коринто, – писал он сенатору Генри Кэботу Лоджу, коллеге по экспансионистскому лобби, – с нашим господством в Америках будет покончено»[374]. Нежелание президента Гровера Кливленда дать британцам жесткий отпор вызвало недоумение Рузвельта, который позже заметил, что «болтовня сторонников убедила меня – этой стране нужна война»[375]. Администрация Кливленда в конце концов предостерегла англичан от посягательств на доктрину Монро в виде притязаний на колонию в Британской Гвиане (на которую также претендовала Венесуэла) и указала, что «сегодня Соединенные Штаты Америки являются фактическим сувереном этого континента, и их законы распространяются на все области, каковые служат предметом рассмотрения». Поняв, что слова Кливленда – не пустая угроза, британцы неохотно согласились определить границу через третейский суд и не испытывать пределы американского терпения набегами на спорную территорию[376].

Рузвельт настаивал на том, что Соединенные Штаты Америки обрели «достаточно сил, чтобы претворять обещания в дела в международных отношениях», и насмехался над теми, кто сомневался, разумно ли (и законно ли) со стороны США угрожать Великобритании из-за отдаленного уголка Южной Америки. Доктрина Монро, писал Рузвельт, «не ставит правовых вопросов. Речь идет о политике… Утверждать, что ее нельзя признавать принципом международного права, значит впустую сотрясать воздух»[377].

Ту же решимость Рузвельт продемонстрировал в ходе противостояния с Берлином и Лондоном. Его ультиматум убедил обе страны покинуть венесуэльские воды и уладить спор в Гааге – на условиях, приемлемых для США. Результат подтвердил убежденность Рузвельта в том, что «доктрину Монро следует рассматривать как основную составляющую американской внешней политики». Но президент предупреждал: «Еще хуже, чем бездействовать, будет провозглашать принципы, которым мы не намерены следовать, а реализация доктрины возможна, только если подкрепить ее сильным военным флотом»[378]. Проникновение США в Карибский бассейн явилось наглядной иллюстрацией этого тезиса. Позднее ТР заявил публике в Чикаго: «Если американский народ будет говорить тихо, но продолжит строить корабли и сохранять высокие стандарты обучения, то при наличии эффективного морского флота доктрина Монро охватит обширную площадь»[379]. Вскоре миру предстояло узнать, как именно Рузвельт собирался применять эту доктрину.

Панамский канал

С шестнадцатого столетия великие державы Европы мечтали о канале, соединяющем Атлантический и Тихий океаны. Но попытки прокопать такой канал до поры оканчивались провалом. Франция затеяла серьезный проект в 1880-х годах, поставив во главе знаменитого Фердинанда де Лессепса, который прокладывал Суэцкий канал в 1860-х годах. Но эта затея заглохла после череды неудач. Американский и британский проекты в Панаме и соседней Никарагуа также не сулили успеха. С укреплением американского могущества Рузвельт поклялся свершить то, чего не удалось другим, и обеспечить своей стране контроль над проходом из океана в океан.

Для Рузвельта канал через Центральную Америку также служил интересам национальной безопасности. Без него американским военным кораблям, что базировались на Атлантическом побережье, приходилось преодолевать четырнадцать тысяч миль за два с лишним месяца и огибать мыс Горн, чтобы добраться до Западного побережья, дабы отстоять интересы Америки в Тихом океане (и наоборот). Так, например, линкор «Орегон» из Пьюджет-саунда обошел всю Северную и Южную Америку, чтобы добраться до Кубы в ходе испано-американской войны[380]. Поскольку этот канал был для ТР «необходимостью», он не потерпел никаких препятствий на своем пути – будь то великие державы наподобие Франции или, уж конечно, второстепенные государства вроде Колумбии, провинцией которой с 1821 года являлась Панама.

Когда колумбийское правительство отклонило предложение США проложить канал через территорию Панамы, ТР отверг этот ответ. Позже он заметил: «Я захватил перешеек, начал рыть канал, а затем оставил конгресс обсуждать не канал, а меня»[381]. Критики обвиняли Рузвельта в революции ради оккупации части Колумбии и видели в случившемся постыдный эпизод дипломатии канонерок. Рузвельт не собирался оправдываться и извиняться. «Пожалуй, – заявил он, – самое важное действие на международной арене я совершил, будучи президентом, когда разбирался с Панамским каналом»[382].

Историк Дэвид Маккалох характеризует эту сагу как «великий материальный шедевр» президентства Рузвельта. В своем подробном описании строительства канала он указывает, что для Рузвельта «во-первых, в последних и всегда канал был жизненно важным и необходимым путем к глобальной роли Соединенных Штатов Америки»[383]. Как сам ТР сообщил конгрессу: «Если бы о каком-либо правительстве можно было сказать, что оно удостоилось мандата от цивилизации на осуществление строительства в интересах всего человечества, то Штаты очутились в таком положении при строительстве межокеанского канала»[384].

Когда в августе 1903 года колумбийский сенат единогласно отклонил договор с США о строительстве канала, не удовлетворившись финансовыми условиями и испугавшись за суверенитет страны, Рузвельт гневно раскритиковал это, по его словам, «проявление мрачного невежества». Своему государственному секретарю Джону Хэю он сказал: «Не думаю, что этой шайке трусов из Боготы следует позволить и дальше отвечать за одну из будущих магистралей цивилизации»[385]. В ответ на решение Колумбии Рузвельт «вознамерился сделать то, что требовалось, не обращая внимания на помехи»[386].

Прежде всего Рузвельт полагался на вольное прочтение договора 1846 года между США и Колумбией, уверяя, что Америка, по сути, вправе сама строить канал. «На мой взгляд, нравственно мы, безусловно, правы, – сказал Рузвельт своему союзнику в сенате, – и потому можем строить по договору 1846 года, вмешиваться в дела и требовать, чтобы нам никто не мешал»[387]. Но когда французский инженер и бизнесмен Филипп Бунау-Варилья[388] принес весть о том, что в Панаме произошла революция, ТР, что называется, поменял лошадей на переправе.

На встрече в Белом доме 9 октября 1903 года Бунау-Варилья (имевший значительный финансовый интерес в завершении строительства канала) прямо спросил президента, поддержат ли Соединенные Штаты Америки панамское восстание против колумбийского правления. Рузвельт уклонился от ответа, но не стал и утверждать, что США поддержат своих союзников-колумбийцев в подавлении движения за независимость. Вместо этого он сказал: «Мне ни к чему правительство, которое делает то, что сделало это правительство»; позже ТР отметил, что Бунау-Варилья «оказался бы невыразимо глупым человеком», не пойми он смысла этих слов.

Удостоверившись, что рассказ Бунау-Варильи о потенциальной революции точен, Рузвельт приказал направить военные корабли к панамскому побережью, а армии было приказано подготовиться к высадке на побережье[389][390]. Государственный секретарь Хэй известил Бунау-Варилью об этих решениях. Ко 2 ноября корабль «Нэшвилл» курсировал у Колона, а еще девять канонерских лодок вскоре заняли позиции у атлантического и тихоокеанского побережий Панамы[391].

Третьего ноября повстанцы объявили о независимости от Колумбии. Контингент морских пехотинцев США высадился на берег и «оседлал» главную железную дорогу, чтобы помешать колумбийской армии подавить восстание, а американские корабли заблокировали колумбийским доступ к побережьям. ТР также предупредил правительство Колумбии, что при попытке поставить под сомнение независимость Панамы следует ожидать появления американских войск на территории страны. Менее чем через семьдесят два часа после объявления о независимости Панамы США первыми признали новое государство и установили с ним дипломатические отношения[392].

Бунау-Варилья быстро составил договор, который отдавал США «неограниченные» права на будущий канал в обмен на 10 миллионов долларов авансом и 250 000 долларов ежегодно. Сделка, как признавался государственный секретарь США в частном порядке, «вышла крайне удовлетворительной, к значительной выгоде Соединенных Штатов, и мы не должны раскрывать, насколько получится, конечно, сколь многого лишилась Панама»[393]. В последующие годы стало ясно, что соглашение оказалось исключительно односторонним. Например, Панама продолжала получать от канала по 250 000 долларов в год, а казначейство США собрало около 1 миллиона долларов прибыли в 1921 году, около 14 миллионов долларов в 1925 году и более 18 миллионов долларов ежегодно с 1928 по 1930 год[394]. Кроме того, здесь не учтено снижение стоимости корабельных перевозок, сказавшееся на удешевлении товаров для американских потребителей и сделавшее американские товары более конкурентоспособными на внешних рынках. К 1970 году сбор за проход по каналу превышал 100 миллионов долларов ежегодно, а к концу двадцатого столетия, когда США наконец передали право собственности обратно Панаме в соответствии с договором, подписанным президентом Джимми Картером, сбор составлял 540 миллионов долларов ежегодно[395]. В целом, сравнивая сумму, которую США ежегодно выплачивали Панаме по соглашению, и ту сумму, которую Америке (и Франции) приходилось платить по шести предыдущим (менее обременительным) контрактам, можно сказать, что упорство ТР, вероятно, лишило Панаму годовой выручки в размере от 1,2 до 3,7 раза больше годового ВВП страны[396].

До самой кончины ТР утверждал, что революция в Панаме была вызвана естественным стремления панамского народа к независимости и желанием построить канал[397]. Одобряя ее итог, даже сторонники Рузвельта прямо называли случившееся переворотом и интервенцией. Министр обороны Рузвельта Элиу Рут сказал ТР: «Вы доказали, что вас обвиняли в соблазнении, а по всему выходит, что вы виновны в изнасиловании»[398].

Спор о границах Аляски

Приблизительно одновременно с поддержкой панамского движения за независимость ТР усугубил разногласия с северным соседом США – и его имперским покровителем, Великобританией – по поводу границы между западной Канадой и будущим американским штатом Аляска.

Мы можем наглядно увидеть результат аляскинского пограничного спора на географической карте. Из «тела» Аляски выдается толстый «хвост», который тянется на пятьсот миль на юг, отделяя Канаду от Тихого океана. Соединенные Штаты Америки унаследовали условную границу между Британской Колумбией и тогдашней Аляской, когда выкупили Аляску у России в 1867 году. Многие годы Вашингтон довольствовался этой весьма условной границей[399]. Спорадические попытки установить четкую границу предпринимались после того, как Британская Колумбия присоединилась к Канадской федерации в 1871 году. Но они ни к чему не приводили, а в 1897 году на канадском Юконе были обнаружены золотые россыпи. Внезапно вопрос о границе приобрел насущность и актуальность – по простой причине: золото было в Канаде, зато США контролировали важнейшие маршруты от океана к Клондайку, фактически недоступному по суше. Канада утверждала, что ее граница должна пролегать не в тридцати милях от материкового побережья (как трактовала судебная практика США), а в тридцати милях от побережий малых островов. Такая интерпретация границы гарантировала Канаде прямой доступ к морю и предоставляла ей права собственности на Джуно, Скагуэй, Линн-Кэнал и Глэсьер-Бей[400].

Рузвельт сомневался в обоснованности канадских притязаний, которые он назвал «столь же нелепыми, как если бы они потребовали себе остров Нантакет»[401]. Направив войска для защиты американских интересов, ТР пригрозил принять «радикальные меры, если понадобится». В частном порядке он предупредил британского посла, что «будет некрасиво», если Канада или Великобритания попробуют «уязвить» США[402]. В знак уважения к просьбе министра обороны Рута он согласился передать пограничный спор на рассмотрение международного трибунала, но только после того, как Рут заверил его, что трибунал всего-навсего ратифицирует американскую позицию. Верный своему слову, Рут собрал такой трибунал, где каждая сторона выбирала трех представителей; получалось, что при худшем для США раскладе голоса разделятся 3 на 3. Не желая полагаться на волю случая, Рузвельт назначил в трибунал трех своих союзников, мысливших, как он сам, – Лоджа, Рута и бывшего сенатора Джорджа Тернера, хотя правила требовали участия в трибунале «беспристрастных юристов». Никто не сомневался в том, как проголосуют два представителя Канады[403]. Все упиралось в голос третьего комиссара, представлявшего канадскую сторону, лорда-главного судьи британца Элверстоуна, чей выбор мог оказаться решающим.

Рут сообщил ТР, что англичане (через Элверстоуна) поддержат требования США, поскольку те очевидно соответствуют их интересам. Если вспомнить сдержанность, проявленную британским правительством при улаживании споров в Венесуэле в 1895 и 1902 годах, можно предполагать, что англичане не захотят ссориться с Америкой из-за второстепенной проблемы. Но, повторюсь, Рузвельт не полагался на случай и воспользовался визитом в Лондон судьи Верховного суда Оливера Уэнделла Холмса-младшего, чтобы предупредить британского министра по делам колоний: если обсуждение зайдет в тупик, «я займу позицию, которая предотвратит любую возможность арбитража в дальнейшем». ТР также поручил Хэю напомнить Лондону, что, если трибунал не сможет прийти к соглашению «здесь и сейчас», США будут вынуждены «действовать таким образом, который неизбежно ущемит британскую гордость»[404]. Со своими членами трибунала Рузвельт был откровеннее: «Не желаю никаких суровых суждений, но, если англичане примутся выдвигать подозрительные придирки, я направлю регулярную бригаду в Скагуэй, завладею этой оспариваемой территорией и буду удерживать ее силой ради блага Соединенных Штатов»[405].

Лондон уступил неприкрытому давлению. В октябре 1903 года трибунал вынес свое решение четырьмя голосами против двух, присудив Соединенным Штатам Америки полную победу по всем спорным вопросам. Голос Элверстоуна и вправду оказался решающим. Два канадских комиссара отказались подписать окончательное решение трибунала, заявив, что они «бессильны предотвратить махинации» США и Великобритании. По словам канадского историка Нормана Пенлингтона, в Канаде вердикт трибунала «вызвал едва ли не мощнейший взрыв негодования» в истории страны. Пресса утверждала, что Канаду «принесли в жертву», «обманули» и «ограбили», высмеивала Элверстоуна за продажность – мол, он продал Канаду, потакая ненасытности американского президента[406]. С другой стороны, газета «Вашингтон морнинг пост» писала, что Рузвельт и его администрация «воспринимают итоговое решение как выдающийся и величайший дипломатический успех Соединенных Штатов при жизни нашего поколения»[407]. В обмен на несколько мелких уступок Канаде США получили сплошную прибрежную полосу: пять тысяч квадратных миль побережья и островов вдоль «хвоста» Аляски и часть девственной территории Тонгас, которой было суждено стать крупнейшим национальным лесом Америки. Когда все было сказано и сделано, земля, добытая ТР в споре с Канадой, присовокупила еще один Род-Айленд к американским владениям[408].

Воображаемое «дополнение Си»

После побед над Испанией, Германией и Великобританией и установления господства над Америкой, от Аляски до Венесуэлы, Рузвельт заявил в обращении к нации в 1904 году, что США взяли на себя ответственность за поддержание мира и стабильности в своем геополитическом окружении. Впоследствии, заявил ТР, «хронические проступки или импотенция, чреватая общим ослаблением уз цивилизованного общества, может в конечном счете потребовать, как в Америке, так и где угодно, вмешательства какой-либо цивилизованной нации, а в Западном полушарии приверженность Соединенных Штатов реализации доктрины Монро может вынудить США, пусть против их воли, при явных случаях таких правонарушений или импотенции, осуществить международную полицейскую власть»[409]. Эта речь стала известна как дополнение Рузвельта к доктрине Монро.

В оставшиеся годы своего президентства ТР показывал, какие именно «проступки или импотенцию» он имел в виду. Он поручал американским военным вторгаться в Доминиканскую Республику, Гондурас и на Кубу в ходе местных беспорядков, угрожавших американским коммерческим интересам. Он пытался, но не сумел свергнуть правительство Мексики, которое считал «неправильным», а его преемник Уильям Говард Тафт побуждал мексиканских революционеров, осевших в США, вооружаться и выступать против мексиканского президента Порфирио Диаса, поддерживал их, когда они свергали Диаса, и впоследствии поддержал переворот, который сверг этих революционеров, когда и они принялись досаждать Соединенным Штатам Америки. Американские морские пехотинцы и военные корабли отправлялись в Латинскую Америку двадцать один раз за тридцать лет от обнародования дополнения Рузвельта до введения Франклином Рузвельтом политики добрососедства в середине 1930-х годов (эта политика предусматривала отказ от интервенционизма, столь милого сердцу родича и предшественника нового президента США).

Политическая карикатура из газеты «Монреаль стар» (1903) изображает американского орлана в виде стервятника, ищущего новую добычу. Опубликована после вмешательства США в Панаме и спора из-за Аляски.

Американская агрессия

Американский орлан: «Позвольте взглянуть, что там еще видно?»

Источник: «Монреаль стар»

Покинув Овальный кабинет, ТР сказал другу: «Если мне придется выбирать между политикой крови и железа и той, которая за молоко и воду, я выберу кровь и железо. Она лучше не только для государства, но и для мира в длительной перспективе»[410]. Однако воздействие «цивилизаторской миссии» ТР и его «полицейской власти» ощутили многие правители стран полушария[411]. В 1913 году политический лидер Аргентины Мануэль Угарте прямо сказал молодому Вудро Вильсону, что многие латиноамериканские страны «подвержены ныне порочнейшим инстинктам, которые в самих Соединенных Штатах неприемлемы, ибо они нарушают представление о публичной ответственности и вызывают неодобрение общественного мнения… В результате такого поведения Соединенные Штаты Америки постепенно сделались нам отвратительны». А Диас передал эти умонастроения в своем знаменитом скорбном восклицании: «Бедная Мексика! Ты так далека от Бога и так близка к Соединенным Штатам!»[412]

Наблюдая нарастающую уверенность в действиях Пекина вдоль границ Китая и в акватории Южно-Китайского и Восточно-Китайского морей, мы должны спросить себя: не напоминает ли все происходящее действия Теодора Рузвельта в Карибском бассейне? Окажись сегодняшний Китай хотя бы вполовину столь же настойчивым, какими были тогда США, способны ли нынешние американские лидеры адаптироваться к нему так же ловко, как это сделали тогдашние англичане? Исторические параллели вплоть до этого момента показывают, что различий между Си и ТР больше, чем сходств. Впрочем, имеется ряд признаков того, что американцы готовятся разделить участь Великобритании. Фукидид, доведись ему очутиться в наших обстоятельствах, скорее всего, сказал бы: мужайтесь, еще ничего не решено.

Глава 6. Чего хочет Китай Си Цзиньпина?

Столь великими деяниями мы засвидетельствовали могущество нашего города на удивление современникам и потомкам. Чтобы прославить нас, не нужно ни Гомера, ни какого-либо другого певца… Все моря и земли открыла перед нами наша отвага и повсюду воздвигла вечные памятники наших бедствий и побед.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Небо вверху, земля внизу, а то, что лежит между небом и землею, зовется Китаем. Те, кто живет за его пределами, суть чужаки. Эти чужаки живут вовне, а Китай живет внутри.

Ши Цзе[413], «О Срединном царстве» (1040)

Величайшая китайская мечта – это великое обновление китайского государства.

Си Цзиньпин (2012)

Чего хочет президент Си Цзиньпин? Если совсем коротко – снова сделать Китай великим.

Это подспудное честолюбивое устремление было очевидным для ведущего мирового специалиста по Китаю с того самого дня, как Си стал президентом. Ли Куан Ю хорошо знал Си и понимал, что грандиозные стремления КНР обусловлены непреклонной решимостью возвратить стране былое величие. Спросите у большинства китайских ученых, действительно ли Си и его коллеги верят, что Китай способен потеснить Соединенные Штаты Америки и стать доминирующей державой Азии в обозримом будущем. Они станут уклоняться от прямого ответа, отделываясь фразами вроде «Сложно сказать… С одной стороны… но с другой стороны…» и так далее. Когда я задал этот вопрос Ли незадолго до его кончины в 2015 году, его привычно сощуренные глаза расширились от удивления, как бы уточняя: «Вы что, шутите?» Ответил он без обиняков: «Конечно, почему бы и нет? С какой стати им не мечтать, чтобы Китай сделался номером один в Азии, а потом и во всем мире?»

Ли предвидел, что двадцать первое столетие окажется «соперничеством за превосходство в Азии»[414][415]. Когда Си занял высший руководящий пост в 2012 году, Ли сразу поведал миру, что теперь это соперничество обострится. Из всех иностранных наблюдателей именно он первым сказал об этом неизвестном широкой публике технократе: «Следите за этим человеком».

Более того, впервые за полстолетия сопоставлений иностранных лидеров Ли сравнил нового президента Китая с самим собой. Оба формировались и закалялись в испытаниях, что оставили глубокие борозды в их сердцах. Для Ли «весь мир рухнул», когда Япония вторглась в Сингапур в 1942 году. Он вспоминал, что «это был главнейший политический урок в моей жизни». Что важнее всего, «три с половиной года я наблюдал олицетворение власти»[416]. Си тоже обучался в борьбе, стараясь выжить в безумии культурной революции Мао. Размышляя об этом периоде, он отмечал, что «люди, обладающие малым опытом взаимодействия с властью, те, кто был далеко от нее, склонны считать власть загадочным явлением». По контрасту, сам Си научился «видеть сквозь мишуру, сквозь цветы, показной лоск и аплодисменты». Вместо этого, по его словам, он видел «места содержания под стражей, изменчивость человеческих отношений» и стал «понимать политику на более глубоком уровне»[417].

Си вышел из испытаний с душой, снова цитируя Ли, «выкованной из железа»[418]. Пожалуй, никто другой не отважился бы провести столь необычное сравнение между Си и прочими иностранными лидерами, а Ли сравнил его с Нельсоном Манделой, «человеком колоссальной эмоциональной стабильности, который не позволяет своим личным невзгодам и страданиям воздействовать на его суждения»[419].

Панорама будущего Китая, по Си, тоже «куется из железа». Его «китайская мечта» сочетает процветание и могущество, объединяя «мускулистое» видение Теодора Рузвельта и динамический «новый курс» Франклина Рузвельта. Она воплощает в себе насущные желания миллиарда китайцев: разбогатеть, обрести могущество и добиться уважения. Си нисколько не сомневается (во всяком случае, так кажется со стороны), что еще при его жизни Китай может реализовать все три желания, развивая свое экономическое чудо, воспитывая патриотизм граждан и не пресмыкаясь ни перед кем на международной арене. Пускай эти экстраординарные амбиции воспринимаются большинством наблюдателей скептически, ни Ли Куан Ю, ни я сам не поставили бы против Си. Как сказал Ли, «вновь пробудившееся ощущение величия судьбы является непреодолимой силой»[420].

«Снова сделать Китай великим» – это:

– вернуть Китаю господство в Азии, которым страна обладала до вторжения Запада;

– возвратить себе контроль над территорией «большого Китая», в том числе не только над Синьцзяном и Тибетом на материке, но и над Гонконгом и Тайванем;

– восстановить историческую сферу влияния вдоль границ страны и в прилегающих морях, чтобы прочие оказывали Китаю то уважение, которое всегда требовали великие державы;

– добиться уважения других великих держав при обсуждении глобальных международных вопросов.

В основе этих национальных целей лежит «цивилизационное» учение (даже вероучение), которое рассматривает Китай как центр вселенной. В китайском языке слово zhongguo переводится как «Срединное царство». В данном контексте под «серединой» понимается не просто местоположение между прочими соперничающими странами, а местопребывание между небом и землей. Ли Куан Ю в свое время так обобщил миропонимание, разделяемое сотнями китайских чиновников, которые просили его советов (включая каждого главу государства, начиная с Дэн Сяопина): они «вспоминают мир, в котором Китай доминировал, а другие государства, с ним связанные, подчинялись высшей власти и приходили в Пекин как вассалы, с данью»[421]. В этом нарративе возвышение Запада в недавние несколько столетий оказывается исторической аномалией, отражающей технологическую и военную слабость Китая в момент столкновения с могущественными имперскими силами. Си Цзиньпин пообещал своим согражданам, что такое впредь не повторится.

Мироустройство по-китайски

Как и подобает старейшей на планете цивилизации с непрерывным существованием, китайцы обладают уникально долгим чувством истории. Ни в какой другой стране современные руководители не объясняют политические решения «отсылками к стратегическим принципам на основе событий тысячелетней давности»[422]. В 1969 году, когда, к всеобщему изумлению, избранный президент Ричард Никсон назначил гарвардского профессора Генри Киссинджера своим советником по национальной безопасности, новый босс Киссинджера сказал, что намерен изучить возможность «открытия» Китая. Киссинджер посвятил академическую карьеру осмыслению европейской, а вовсе не азиатской истории. Осознав, что ему необходимо срочно пополнить багаж знаний, он начал с курсов по выходным, которые вел его коллега по Гарварду Джон Кинг Фэйрбенк, основоположник исследований современного Китая в Соединенных Штатах Америки. Если следовать Фэйрбенку, классическая китайская внешняя политика опиралась на три ключевых понятия: стремление к региональному «превосходству», навязывание соседним странам признания и уважения этого китайского «превосходства» и готовность использовать свое доминирование для налаживания «гармоничного сотрудничества» с соседями[423].

От Фэйрбенка Киссинджер усвоил, что «отвращение к физическому принуждению глубоко укоренилось в конфуцианском учении». Для Китая «военная сила всегда считалась крайней мерой». Фэйрбенк также объяснял, что китайская концепция международного порядка отражает принципы внутреннего управления страной. Процитирую классическую формулировку Фэйрбенка: «Китайцы склонны воспринимать свои внешние сношения как придание внешнего выражения тем же принципам тактического и политического порядка, которых они придерживаются внутри страны». В результате «международные отношения Китая выстраивались соответственно иерархически и не были равноправными»[424]. Китай подавлял инакомыслие и требовал от своих граждан склоняться перед властью центрального правительства, а от региональных соседей ожидал, что те будут простираться ниц перед Пекином.

Наконец Фэйрбенк учил, что китайская цивилизация глубоко этноцентрична и культурно «супрематична», то есть мнит себя вершиной всей значимой человеческой деятельности. «Китайский император признавался вершиной универсальной политической иерархии, а все прочие правители других государств теоретически выступали его вассалами»[425]. В этой системе, как и в конфуцианской социальной системе внутри Китая, порядок, или гармония, возникает из иерархии. Фундаментальная обязанность государства и индивидуумов – следовать заповеди Конфуция: «Знай свое место». Потому чужеземные правители должны признавать свое (более низкое) место и совершать ритуальный поклон, касаясь лбами пола. Этот «извечный» жест имеет весьма длинную историю – протяженностью в тысячи лет, в течение которых Китай оставался единственным политическим, экономическим и культурным гегемоном Азии, а его периферию составляло «множество малых государств, впитавших китайскую культуру и воздававших дань уважения величию Китая». Киссинджер понял, что для китайских лидеров «таков естественный порядок мироздания»[426].

Отражая присущую китайской цивилизации «центростремительную» ориентацию, внешняя политика Китая традиционно предусматривала поддержание международной иерархии, а не расширение границ путем завоеваний. Как писал Киссинджер после ухода из администрации, стремление Китая «возвышаться над своим географическим окружением… не обязательно подразумевает враждебные отношения с соседними народами». Пускай, «подобно Соединенным Штатам, Китай считает, что играет особую роль», «он никогда не разделял свойственный американцам универсализм и желание распространить свои ценности по всему миру». Вместо этого он «ограничивается подчинением варваров у своих границ, добивается от вассальных государств вроде Кореи признания своего особого статуса и взамен дарует им ряд преимуществ, например торговые права». В целом Китай «расширялся культурным осмосом[427], а не миссионерским рвением».

Тысячелетия китайского господства резко завершились в первой половине девятнадцатого столетия, когда династия Цин столкнулась лицом к лицу с силой индустриализующейся и империалистической Западной Европы. Последующие десятилетия принесли военное поражение, гражданскую войну, спровоцированную чужестранцами, экономическую колонизацию и иностранную оккупацию – сначала это были европейские империалисты, а затем Япония.

Большую часть этого периода иностранные державы оказывали на Китай значительное влияние, затеняя собой китайское правительство. Когда династия Цин попыталась запретить британским торговцам продавать опиум китайцам в 1830-х годах, Лондон нанес Китаю быстрое и сокрушительное поражение в первой «опиумной войне», случившейся в 1839 году. Когда китайцы запросили мира, британцы гарантировали себе преимущества по Нанкинскому договору, который отдавал Великобритании Гонконг, открыл пять китайских портов для торговли с иностранцами и предоставил британским гражданам иммунитет от местного права[428][429]. Дополнение к договору[430] вынудило Цинскую империю признать Великобританию ровней Китаю. А тринадцать лет спустя, в 1856 году, французы присоединились к англичанам и в ходе второй «опиумной войны» сожгли дотла императорский Летний дворец в Пекине (1860). Побежденным китайцам пришлось признать право иностранных торговцев снабжать население опиумом и допустить в страну чужеземных миссионеров, обращавших «язычников» в христианство.

Иностранным военным кораблям позволили вдобавок свободно перемещаться по китайским рекам и проникать сколь угодно глубоко в самое сердце страны. Известно, что одна канонерская лодка поднялась на 975 миль вверх по течению Янцзы[431][432]. Степлтон Рой, опытный дипломат, который родился в Нанкине и служил послом США в Китае с 1991 по 1995 год, вспоминает: «С 1854 по 1941 год американские канонерки ходили по внутренним рекам Китая во имя защиты интересов США. Еще в 1948 году, в ходе гражданской войны в Китае, меня тринадцатилетнего эвакуировали из Нанкина в Шанхай на американском эсминце, который преодолел около двухсот миль по реке Янцзы до тогдашней столицы Китая»[433].

Усилия династии Цин по защите суверенитета Китая военной силой оказались тщетными. На протяжении столетий Япония воспринималась в Китае как государство-данник. Но в 1894 году модернизированная Япония напала на Китай, захватила Маньчжурию, Тайвань и вассальное государство Корею. Пять лет спустя китайские мятежники в ходе так называемого боксерского восстания[434] атаковали чужеземные анклавы под лозунгом «Возродить Цин и уничтожить иностранцев». В ответ альянс восьми имперских держав напал на крупные города Китая и устроил «карнавал насилия и грабежа». Американский дипломат Герберт Г. Скьерс сумел заполнить несколько железнодорожных вагонов похищенными предметами искусства и фарфором; кое-что из этого, по слухам, до сих пор хранится в музее Метрополитен в Нью-Йорке[435][436].

Измученная династия Цин держалась столько, сколько хватало сил, но в 1912 году наконец пала, и в стране начался хаос. Военные вожди делили Китай между собой и развязали гражданскую войну, которая продлилась почти сорок лет. Япония воспользовалась этой слабостью и вторглась в Китай в 1937 году, оккупировав большую часть страны в ходе жестокой кампании, стоившей жизни двадцати миллионам китайцев. Сегодня в старших классах китайских школ дети учатся стыдиться этого «столетия унижения». Урок для них очевиден: мы никогда не забудем – и никогда не допустим такого снова!

Лишь после победы китайских коммунистов во главе с Мао Цзэдуном в гражданской войне в 1949 году унижение Китая все же прекратилось. Некогда великая империя лежала в руинах, но земля наконец вернулась китайцам. Потому-то Мао с полным правом заявлял: «Китайский народ восстал!»

Несмотря на голод эпохи «великого скачка», хаос культурной революции и череду кровавых расправ, достижения Мао остаются ядром притязаний коммунистического руководства КНР на легитимность власти: именно партия Мао спасла Китай от господства иностранных империалистов. Сегодня же, после трех десятилетий безумной экономической экспансии, Китай осознал, что достоин занять положенное ему место в мире. Но восстановление лидерства произойдет, только когда Китай сделается не просто богатым, но и сильным – как сам Си, закалившийся в тигле культурной революции.

Кто такой Си Цзиньпин?

Си можно назвать привилегированным отпрыском революции. Он родился в семье верного товарища Мао, вице-премьера Си Чжунсюня, который сражался бок о бок с Мао в китайской гражданской войне. Обреченный воспитываться в пекинской «колыбели лидеров», он познал суровые реалии жизни вскоре после своего девятого дня рождения, в 1962 году: параноик Мао арестовал его отца. Потом отца Си долго унижали и в конечном счете посадили в тюрьму в ходе культурной революции. Сам Си называет это время «дистопическим периодом». Красногвардейцы неоднократно заставляли его отрекаться от отца. Когда школа закрылась, Си подался на улицу, научился драться и стал воровать книги из запертых библиотек, чтобы продолжать обучение[437]. Мао отправил его в деревню на «перевоспитание», и Си очутился в пещере рядом с деревушкой в округе Яньань[438], где разгребал навоз и подчинялся указаниям своего хозяина-крестьянина. Старшая сестра Си, не выдержав лишений и жестокого обращения, повесилась на душевом шланге.

Сам Си предпочел самоубийству реальность «закона джунглей». Он, если процитировать его собственное замечание, «переродился». Как сказал американскому дипломату один из его давних друзей, он «решил выжить, став краснее красного», и делать все, что понадобится, чтобы вновь очутиться на вершине. Си сызмальства отличался упорством. Нынешнему правителю 1,4 миллиарда человек и главе коммунистической партии с 89 миллионами членов пришлось вступать в эту партию десять раз, и девять раз ему отказывали – лишь десятая попытка достигла цели.

С помощью бывших друзей своего отца он сумел вернуться в Пекин и поступил в престижный университет Цинхуа. После окончания университета его назначили на низовую должность в Центральном военном совете КНР. Чтобы наработать авторитет, он затем вернулся в сельскую местность – ради, как пишет биограф Си Керри Браун, «суровой и негламурной политической учебы» на посту провинциального чиновника[439][440]. При этом он старательно строил карьеру в иерархии и в 1997 году получил – едва-едва – место в ЦК КПК. (Когда подсчитали бюллетени на 150 человек, Си оказался 151-м. Лишь благодаря тому, что генеральный секретарь Цзян Цзэминь решил сделать исключение и расширить состав ЦК, Си приняли.)[441] Когда его направили руководить партийной организацией в провинции Чжэцзян в 2002 году, Си воочию увидел плоды стремительного экономического развития страны: экспорт рос на 33 процента ежегодно за четыре года его пребывания в должности[442]. Он также проявил себя как человек, умеющий находить и поддерживать перспективные местные бизнес-инициативы: в частности, среди его «протеже» значится Джек Ма, чья компания «Алибаба» ныне превратилась в глобального игрока и соперничает с «Амазон».

Демонстрируя навыки администратора, Си не стремился выделяться, избегал показных проявлений богатства, чему были подвержены (и подвержены ныне) многие его коллеги. Когда в 2005 году начали циркулировать списки потенциальных лидеров партии, его имени в этих списках не было. Но затем, в начале 2007 года, в Шанхае разразился коррупционный скандал на высшем уровне[443]. Председатель КНР Ху Цзиньтао и его товарищи из Постоянного комитета Политбюро осознали необходимость действовать быстро и решительно. Вспомнив о репутации Си, который был известен своей умеренностью и дисциплиной, партийные боссы направили его тушить пожар. Он справился, выказав решительность и ловкость, что вызвало восхищение всех старших коммунистов. К лету 2007 года его имя стояло во главе внутренних партийных списков наиболее талантливых людей, способных в будущем составить новое поколении лидеров Китая.

Си дождался своего часа, когда четыре тысячи представителей партии, то есть Центральный комитет и другие верховные партийные органы[444], собрались в октябре 2007 года, чтобы избрать Постоянный комитет Политбюро из девяти человек, которому предстояло возглавлять государство в следующие пять лет. (Позднее Си Цзиньпин сократил число членов Постоянного комитета до семи человек.) По итогам обсуждения Си не просто стал членом Постоянного комитета, но и был признан вероятным наследником председателя Ху. Одновременно амбициозный и скромный, Си старательно держался в тени, взбираясь по партийной лестнице, и едва обошел фаворита Ли Кэцяна в борьбе за место наследника. Когда в СМИ сообщили, что именно он является вероятным преемником Ху, китайская общественность впала в недоумение, поскольку Си был малоизвестен вне партийной иерархии. По стране даже ходила шутка: «Кто такой Си Цзиньпин? – Муж Пэн Лиюань» (его жена – знаменитая исполнительница народных песен).

После смерти Мао в 1976 году КПК прикладывала максимум усилий к тому, чтобы не допустить прихода к власти потенциальных автократов. Критерии отбора руководителей предусматривали не только компетентность, но и подходящий темперамент: партия искала людей здравомыслящих, верных идеологии и, желательно, нехаризматичных. Лидера воспринимали как всего-навсего одного из членов команды из девяти высокопоставленных партийных технократов, которые принимают политические решения на основе консенсуса. Традиционно члены Постоянного комитета являются, если угодно, доппельгангерами. На официальных фото, где все облачены в одинаковые костюмы, рубашки и галстуки, иностранцам зачастую трудно отличить их друг от друга. Ху Цзиньтао настолько хорошо вписывался в эту схему, что нередко зачитывал свои соображения с заранее подготовленных карточек, порой даже на встречах один на один. Считалось, что Си принадлежит к той же породе податливых выразителей мнения коллективного руководства.

Это представление было ошибочным. К концу второго года пребывания на посту руководителя страны Си столь уверенно сосредоточил власть в своих руках, что его прозвали «Председателем всего». В отличие от своих «миролюбивых» предшественников, он полностью затмил остальных членов комитета; у него нет ни заместителя, ни явного преемника. Хотя вице-премьер Ли Кэцян на бумаге продолжает отвечать за программу экономических реформ, принятие решений по всем ключевым вопросам фактически перешло в ведение недавно созданной финансово-экономической экспертной группы, во главе которой стоит преданный товарищ Си Лю Хэ, подотчетный напрямую председателю. Устроив показательную антикоррупционную кампанию, Си устранил десятки серьезных соперников, прежде неприкосновенных для правосудия, в том числе бывшего министра общественной безопасности КНР Чжоу Юнкана (это первый в истории член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, осужденный за коррупцию). Консолидируя власть, Си наделил самого себя десятком должностей, в частности, председателя нового совета национальной безопасности и верховного главнокомандующего (на эту должность не притязал даже Мао Цзэдун[445][446]). Он официально именуется «основным лидером» партии и Китая, что символизирует его центральное положение в государстве, недоступное для того же Ху. Что еще важнее, на данный момент Си, похоже, стремится отменить традиционные ограничения на срок пребывания у власти и желает остаться на посту после 2022 года.

Реализация китайской мечты

Согласно политическому наставнику Си, сингапурскому лидеру Ли Куан Ю, глава государства должен «рисовать собственное видение будущего своему народу, трансформировать это видение в политику, к реализации которой следует привлечь народ, и воодушевить людей на осуществление намеченных планов»[447][448]. Нарисовав смелое видение китайской мечты, Си принялся агрессивно мобилизовывать сторонников на выполнение чрезвычайно амбициозной повестки, которая предусматривает наступление сразу по четырем фронтам:

– оживление партии, очищение от коррупции, восстановление ее миссии и авторитета в глазах китайского народа;

– возрождение китайского национализма и патриотизма, внушение людям гордости за то, что они – китайцы;

– осуществление третьей экономической революции (первая экономическая революция при Дэн Сяопине началась в Китае в 1978 году, когда появились особые экономические зоны и прошел первый этап приватизации; вторая – ускорение реформ и открытие Китая внешнему миру – состоялась при Цзян Цзэмине, который обеспечил стране несколько десятилетий сверхбыстрого роста). Си знает, что нужны политически болезненные структурные реформы, призванные поддержать исторически неустойчивые темпы роста;

– реорганизация и модернизация китайской армии, дабы она, как говорит Си, могла «сражаться и побеждать».

Любой из этих инициатив было бы вполне достаточно для большинства глав государств в качестве ориентира на ближайшее десятилетие. Но Си и его команда решили взяться за все задачи одновременно, трактуя их как критически взаимозависимые. Многие западные эксперты, в том числе дружественные Китаю, предупреждали, что это грозит перенапряжением сил. Действительно, ряд серьезных ученых утверждал, что Си лишится поста еще до конца своего первого срока (осень 2017 года). Однако от Си исходит, по выражению исследователя Китая Эндрю Натана, «наполеоновская самоуверенность»[449]. По словам бывшего премьер-министра Австралии Кевина Радда (они с Си знакомы с 1980-х годов, когда оба были младшими чиновниками своих правительства), Си присуще «обостренное чувство национальной миссии, четкое политическое видение» – а кроме того, «этот человек привык торопиться»[450].

Китайские чиновники хорошо осознают стоящие перед ними трудности. Например, ведущий экономический советник Си Лю Хэ, с которым мы познакомились два десятилетия назад, когда он учился в гарвардской школе имени Кеннеди, охотно делится списком, насчитывающим более двух десятков проблем. Среди них демография (постареет ли Китай раньше, чем разбогатеет?), поддержка инновациям, сохранение социальной стабильности при ликвидации неэффективных государственных предприятий, удовлетворение потребности в энергии без ущерба окружающей среде. Лю анализирует каждую проблему подробнее и с большим вниманием к нюансам, чем свойственно всем западным наблюдателям, чьи отчеты я изучал. А его босс и партия понимают риски, но продолжают наступать на всех фронтах.

В наших длительных беседах Лю возводил эту уверенность к глобальному финансовому кризису, начавшемуся с Уолл-стрит в 2008 году[451]. Ничуть не хвастаясь, оценивал реакцию китайской экономики на это потрясение устоев. Единственная среди крупнейших экономик мира, китайская экономика благополучно пережила сам кризис и последующую «великую рецессию», не свалившись в отрицательный рост[452]. Поскольку Китай отверг вашингтонский консенсус[453] по либерализации финансовых рынков, то у китайцев нашлось больше инструментов для борьбы с кризисом – и они не преминули их использовать. Подобно администрации Обамы, китайские чиновники в 2009 году поддержали экономику беспрецедентным бюджетным «подспорьем» в размере 586 миллиардов долларов. Теперь китайцы перемещаются на скоростных поездах между крупными городами страны. А нам задают вопрос, на который нет ответа: что получили США за вливание в экономику 983 миллиарда долларов? Дабы убедить остальную часть китайского руководства и своих сограждан в том, что его «китайская мечта» будет подкреплена делами, Си нарушил фундаментальное правило политического выживания: никогда не озвучивать одновременно четкую цель и дату ее реализации. Через месяц после избрания на свой пост в 2012 году он назвал две смелые цели и обозначил конкретные сроки их достижения. Для осуществления мечты Си Китаю нужно реализовать «две столетние цели». Во-первых, к 2021 году, когда будет отмечаться столетие Коммунистической партии Китая, следует создать «умеренно процветающее общество» (удвоив ВВП на душу населения приблизительно до 10 000 долларов). Во-вторых, к столетию Китайской Народной Республики в 2049 году страна должна стать «модернизированной, развитой, богатой и могущественной». (Стоит отметить, что китайские официальные лица в своих выступлениях и в официально публикуемых документах целенаправленно выбирают экономические показатели. Оценивая размеры китайской экономики, чиновники почти всегда используют для измерения ВВП рыночный обменный курс (РОК), а не ППС, чтобы экономика выглядела менее масштабной и угрожающей. Но за закрытыми дверями, сравнивая Китай и США, они опираются на ППС (см. обсуждение в главе 1). В данном случае столетние цели Си оцениваются по РОК – по ППС первая из них уже достигнута.)

Если все пойдет как запланировано, первая дата выпадает на девятый год десятилетнего президентского срока Си. Если Китай реализует эту цель, его экономика, согласно прогнозу МВФ, будет на 40 % больше американской (по ППС)[454]

[455]. Если Китай достигнет второй цели к 2049 году, его экономика превзойдет американскую втрое. Более того, по плану Си экономическое превосходство является лишь частью общей картины. Американский бизнесмен Роберт Лоуренс Кун один из немногих представителей Запада регулярно вхож во внутренний круг Си Цзиньпина. В разговорах между собой, отмечает Кун, члены команды Си неизменно подчеркивают, что стать первым номером нужно не только в экономике, но и в военной силе, науке, технологии и культуре[456]. Следовательно, вернуть Китаю былое величие – это не просто сделать страну богатой. Си хочет сделать ее могущественной, заставить граждан гордиться Китаем, а партию превратить в главный движитель всех свершений, в настоящий авангард человечества.

Кошмар Си

Когда у Си Цзиньпина бывают кошмары, он обычно видит в своих снах Михаила Горбачева. Вскоре после прихода к власти Си задал своим ближайшим соратникам риторический вопрос: «Почему рухнул Советский Союз?» Он никогда не устает напоминать товарищам важности этого урока. После тщательного анализа Си пришел к выводу, что Горбачев допустил три фатальных ошибки. Он ослабил политический контроль в обществе, не приступив к экономическим реформам. Он и его предшественники позволили коммунистической партии скатиться к коррупции и в конечном счете обесценить идеологию. Также он «национализировал» Советскую армию, потребовав от командиров клясться в верности государству, а не партии и ее лидеру. В совокупности эти действия «оставили партию без оружия». Когда противники выступили против системы, то, по словам Си, «ни у кого недостало мужества сопротивляться»[457].

Си мог видеть, что после событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году Коммунистическая партия Китая пошла по пути, опасно схожему с тем, который избрал Горбачев. В частности, когда прозвучала мантра эпохи: «Быть богатым здорово», почти все, кто располагал достаточными возможностями, разбогатели. Это касалось и многих лидеров коммунистической партии, правительственных чиновников и военных. Когда это богатство сделалось зримым в показных проявлениях роскоши, граждане справедливо усомнились в моральной чистоте ядра партии и его верности идеям коммунизма. Си предупреждает партийных чиновников: «Колебание идеалистической веры чрезвычайно опасно. Крах политической партии нередко начинается с утраты или отсутствия идеалистической веры»[458]. Вдобавок это чревато подрывом общественного доверия.

Си известно, что доверие к верховному лидеру в конечном счете зависит от цепочки командования, в которой его приказ заставляет солдата стрелять в сограждан. Обсуждая судьбу Горбачева, они с Ли Куан Ю пришли к такому же выводу. Ли рассказывал: «В тот день, когда Горбачев сказал людям в Москве – не бойтесь КГБ, я глубоко вздохнул. Он ведь сел прямиком на взрывное устройство, заложенное под это все, и говорит людям – не бойтесь!» Ли нисколько не удивился последствиям, потому что «Горбачев нырнул в глубокий бассейн, не потрудившись научиться плавать». Впрочем, он добавлял: «Если выбирать между любовью и страхом, я всегда считал, что Макиавелли был прав. Если меня никто не боится, зачем я нужен?»[459]

Первым императивом к реализации «китайской мечты» Си является повторная легитимация сильной партии, призванной служить авангардом и покровителем китайского государства. Вскоре после вступления в должность Си сообщил своим коллегам по Политбюро, что «добиться общественной поддержки – вот задача, решение которой обернется выживанием или исчезновением КПК». Он прямо предупредил: «Коррупция может убить партию». Цитируя Конфуция, он поклялся «управлять добродетельно и соблюдать порядок, налагая наказания»[460]. Это не была пустая угроза. Си начал антикоррупционную кампанию беспрецедентного масштаба, а во главе расследований поставил своего ближайшего соратника Ван Цишаня. Вану подчиняются 18 следственных групп, причем их начальники, проверенные люди, отчитываются непосредственно перед Си. С 2012 года более 900 000 членов партии подверглись дисциплинарным взысканиям, 42 000 человек исключили из рядов КПК и привлекли к уголовной ответственности. Среди последних – 170 высокопоставленных «тигров», в том числе десятки высокопоставленных военных офицеров, 18 действующих или бывших участников пленума Центрального комитета и даже бывшие члены Постоянного комитета Политбюро[461]. В ходе этой кампании Си и его внутренний круг также разрабатывают стратегию для формализации процедур, дабы обеспечить главенство закона.

В отличие от горбачевской гласности – открытости идеям, – Си требует идеологического единства и ужесточает контроль за политическим дискурсом. Он настоял на том, что средства массовой информации должны прежде всего служить интересам партии. Более того, он участвовал в создании системы отслеживания финансового, социального и цифрового поведения каждого гражданина КНР посредством обширной базы «социального кредита», напоминающей систему из «1984» Джорджа Оруэлла[462]. При этом Си стремится всемерно укреплять центральную организующую роль партии в китайском правительстве. Дэн Сяопин в свое время желал разделить партию и правительство и обеспечить приоритет государственной бюрократии в противостоянии с партией. Си категорически отверг эту идею – пожалуй, можно сказать, что он намекнул своему предшественнику: «Это же партия, глупый». Вскоре после прихода Си к власти в газете «Жэньминь жибао» напечатали такой тезис: «Главным условием благополучия Китая и реализации китайской мечты является наша партия»[463].

Снова сделать Китай гордым

Си прекрасно знает, что очищения партии недостаточно. Даже когда рыночные реформы Дэн Сяопина существенно ускорили экономический рост после 1989 года, партия продолжала искать новый raison d’etre[464]. Почему китайский народ должен и впредь позволять ей править? Ответ партии на этот вопрос является вторым приоритетом «китайской мечты» Си: из-за возрожденного чувства национальной идентичности, возрожденной гордости миллиарда китайцев. Исповедуя яростный коммунизм, Мао и его товарищи-революционеры подчинили китайское всемирной (а по сути западной) идеологии. Но для многих китайцев марксистская концепция «нового коммунистического человека» оказалась чуждой. Национализм же куда более эффективен, особенно в долгосрочной перспективе.

Си заново создает КПК как преемника и наследника имперских мандаринов, как хранительницу гордой цивилизации с историческим мандатом на правление. «Несколько тысяч лет назад китайский народ вступил на путь, отличный от пути других народов, – говорит Си. – Отнюдь не случайно мы стали строить свой, китайский социализм. Это решение диктовалось историческим наследием нашей страны»[465][466]. Специалист по Китаю Марк Эллиот выделяет прямую преемственность между древней империей и республикой: «Китайская Народная Республика стала преемницей империи Цин… и все чаще вынуждена полагаться на эту преемственность в оправдание своей легитимности»[467].

Си лично возглавил движение по возрождению интереса к классической китайской мысли и распорядился, чтобы чиновники по всей стране посещали лекции о «блестящих озарениях» Конфуция и прочих китайских философов во имя укрепления «национальной гордости»; по его словам, «Коммунистическая партия Китая является преемницей великолепной и восхитительной традиционной китайской культуры»[468]. Величие Римской империи вдохновляло творцов итальянского Ренессанса, а величие «золотого века» китайской культуры shengshi, эпохи до падения династии Цин, должно послужить поводом для гордости современных китайцев. Показательно, что весьма важный для Си и его курса, а потому часто употребляемый термин «омоложение» (Juxing, рис. Стр. 122 оригинала), можно также перевести как «ренессанс».

Между тем фраза wuwangguochi, то есть «никогда не забудем наше национальное унижение», стала мантрой патриотического воспитания, она напоминает о понесенных жертвах – и, говоря прямо, взывает к отмщению. Джефф Дайер поясняет: «Коммунистическая партия Китая столкнулась с тлеющей, так сказать, угрозой своей легитимности, стоило ей отринуть учение Маркса ради рынка». Потому партия постоянно напоминает народу о былых унижениях со стороны Японии и Запада, «чтобы укрепить единство, которое было почти разрушено, и реконструировать китайскую идентичность, в корне противоречащую американской модерности»[469].

В 1990-е годы, когда многие западные мыслители рассуждали о «конце истории» в связи с очевидным триумфом рыночных демократий, ряд наблюдателей предполагал, что Китай тоже встал на путь модернизации и демократического правления. Сегодня мало кто в самом Китае скажет, что политические свободы важнее восстановления международной репутации и национальной гордости китайцев. Как отмечал Ли Куан Ю: «Если вы думаете, что в Китае возможна демократическая революция, придется вас разочаровать. Где сейчас студенты с площади Тяньаньмэнь? О них позабыли. Они не имеют значения. Китайский народ хочет возродить Китай»[470]. Пока Си выполняет свое обещание восстановить былое величие Китая, будущему партии (и его собственному) будущему ничто не угрожает.

Поддерживая неподдерживаемое

Си известно, что поддержка населением партийного курса в значительной степени зависит от способности партии обеспечивать уверенный экономический рост, причем темпами, которых не достигало никакое другое государство в истории. Но продолжение экстраординарного экономического развития Китая требует уникальных усилий. Категоричное обещание Си сохранять рост не менее 6,5 процента ежегодно до 2021 года чревато, как выражаются некоторые аналитики, стремлением «поддерживать неподдерживаемое».

Налицо общее согласие относительно того, что именно Китай должен делать для сохранения темпов экономического развития на долгие годы. Основные элементы схемы изложены в последнем пятилетнем экономическом плане: это ускорение стимулирования внутреннего потребительского спроса, реструктуризация или закрытие неэффективных государственных предприятий, развитие научной базы и широкое внедрение технологических инноваций, поддержка китайского предпринимательства и недопущение чрезмерного государственного бюджетного дефицита.

Если отталкиваться от нынешних показателей развития, Китаю еще потребуются многие годы роста высокими темпами, чтобы достичь жизненных стандартов передовых, наиболее развитых стран мира. Доход на душу населения в Китае пока на треть меньше, чем в Южной Корее или Испании и впятеро меньше Сингапура или США. Китай уверенно и неуклонно движется от производства базовых товаров к производству товаров и услуг повышенной стоимости, так что доход будет возрастать. Но Си справедливо опасается ловушки среднего дохода, в которую угодили многие развивающиеся страны: растущая заработная плата ликвидирует их конкурентное преимущество в сфере производства. Таков стимул реформ, которые сам Си называет «реформами со стороны предложения», направленных на изменение баланса в экономике Китая – от ориентации на экспорт к приоритету внутреннего потребления. Фактически сектор услуг в Китае в 2015 году вырос на 8 процентов и впервые обеспечил более 50 процентов ВВП[471].

Для повышения эффективности государственных предприятий Пекин пообещал «безжалостно покончить с живыми мертвецами», то есть с компаниями, которые продолжают работать, хотя и являются по существу банкротами. В ходе реформы будет проведено сокращение четырех миллионов рабочих мест[472]. Между тем план «Сделано в Китае-2025» требует повышения качества и технологической сложности китайской продукции.

Си твердо намерен превратить Китай в мирового лидера в области науки, техники и инноваций к середине двадцать первого столетия. Он увеличил государственные расходы на НИОКР, привлекает и поддерживает технологические стартапы и призывает к «роботической революции». (В 2016 году Китай применял роботов больше и чаще любой другой страны.)[473] Си полагает, что концентрация власти в руках коммунистов гарантирует Китаю неоспоримые преимущества перед западными конкурентами, поскольку лишь Китай способен «мобилизовать масштабные ресурсы ради крупной миссии»[474]. В отличие от США последних лет, Китай при необходимости может реализовывать долгосрочные обязательства и проекты, что было продемонстрировано на примере развития сети высокоскоростных железных дорог, в сфере использования солнечной энергии, в разработке суперкомпьютеров и др.

Си уделяет равное внимание восстановлению приемлемой для жизни окружающей среды за счет сокращения промышленных отходов, которые, по оценкам ряда экспертов, губят до четырех тысяч китайцев ежедневно[475]. Печально знаменитый пекинский смог порой становился настолько густым и ядовитым, что правительству приходилось закрывать угольные шахты и заводы на время проведения таких событий, как Олимпиада или саммит G-20. Некоторые реки просто переполнены промышленными отходами, а в Вэньчжоу река и вовсе вспыхнула в 2014 году. По оценкам Всемирного банка, становящаяся все более непригодной для жизни окружающая среда обходится Китаю в несколько процентов ВВП ежегодно[476]. Чтобы справиться с этими проблемами, Китай приступил к реализации, как сказано в докладе Национального совета по защите природных ресурсов, «самого экологического пятилетнего плана в истории»: шестнадцать из тридцати трех обозначенных в нем целей затрагивают окружающую среду, и все эти пункты обязательны к исполнению[477].

МВФ характеризует корпоративный долг, в настоящее время составляющий 145 процентов от ВВП, как «ключевое условие стабильного развития китайской экономики»[478]. Но часть этого долга может взять на себя правительство, у которого коэффициент задолженности значительно ниже 17 процентов от ВВП[479]. Еще Китай медленно и осторожно движется к свободной конвертации своей валюты, мало-помалу ослабляя ограничения на перемещение капиталов. В то же время страна стремится избегать тех опасностей, которые рисуются ряду китайских специалистов этаким «развеселым» казино в западном стиле, когда глобальная финансовая система начинает оказывать чрезмерное влияние на национальную экономическую политику.

Многие западные аналитики также обращают внимание на последствия безжалостной политики «одна семья – один ребенок», введенной Дэн Сяопином в 1980 году. Хотя эта политика позволила добиться поставленной цели, то есть вырвать полтора миллиарда человек из крайней нищеты за одно поколение, она породила серьезную демографическую проблему. (Си, к слову, отменил эту политику в 2015 году.) Впрочем, число новых рабочих рук будет увеличиваться до 2041 года. Если учесть, что еще 300 миллионов китайцев переселятся из бедных сельских районов в новые города, а сроки «продуктивной» жизни вырастут, Пекин располагает временем для осмысления и смягчения указанного риска[480].

Ввиду масштабов и амбициозности планов Си большинство западных экономистов и многие инвесторы склонны проявлять осторожность. Правда, немало этих экономистов и инвесторов оказалось в убытке вследствие игры против Китая в последние три десятка лет. Как сказал бывший председатель Совета экономических консультантов при президенте Рейгане Мартин Фельдштейн, «не всякая политика должна приносить позитивные результаты… Если успешным будет достаточное их количество, рост на 6,5 процента ежегодно в следующие несколько лет не выглядит невозможным»[481].

Внутренние реформы сопровождаются столь же радикальным изменением роли Китая в мировой экономике. В 2013 году Си объявил о начале многолетнего и чрезвычайно дорогостоящего инфраструктурного проекта под названием «Один пояс, один путь» (One Belt, One Road; OBOR). Проект предусматривает создание транспортно-технологической сети, охватывающей Евразию и почти все страны у побережья Индийского океана. Предполагается эффективно перенаправить за счет проекта часть избыточной промышленной мощности Китая и обеспечить «подушку безопасности» для строительной, сталелитейной и цементной индустрий, которые в последние годы просели вследствие того, что страна завершила многие приоритетные инфраструктурные программы. Запланированный масштаб поражает. Коридор шоссе, железных дорог и трубопроводов протяженностью 1800 миль и стоимостью 46 миллиардов долларов проляжет через Пакистан до плотин и оловянных рудников Мьянмы и достигнет новой военно-морской базы в Джибути на Африканском Роге. Китай движется темпами, которых перечисленные страны никогда не знали.

Но OBOR представляет собой нечто гораздо большее, нежели простое перенаправление избыточных производственных мощностей. Исходный Шелковый путь стимулировал не только торговлю, но и геополитическую конкуренцию (в том числе «великую игру» девятнадцатого столетия, которая столкнула Великобританию с Россией в борьбе за Центральную Азию), а OBOR позволит Китаю проецировать свою власть сразу на несколько континентов. Обещание интегрировать страны Евразии в рамках проекта отражает видение, в котором баланс геостратегической власти перетекает в Азию. Здесь можно усмотреть сходство с притязаниями, которые выдвигал столетие назад Хэлфорд Макиндер, основоположник геополитики. В 1919 году он назвал Евразию «Всемирным островом» и сформулировал знаменитый принцип: «Кто управляет Мировым островом, тот повелевает миром»[482]. К 2030 году, если текущие цели КНР будут реализованы, концепция Макиндера впервые может воплотиться в реальность. Высокоскоростные железные дороги OBOR сократят время для перевозки грузов из Роттердама в Пекин с месяца до двух дней. Пожалуй, видение Макиндера способно даже опровергнуть утверждение Мэхэна о приоритете морской силы – которое более столетия определяло стратегическое мышление (как мы видели в главах 4 и 5).

Послание Америке: посторонитесь

Когда доминирующий китайский экономический рынок и его физическая инфраструктура объединят соседей КНР в обширную область совместного процветания, положение Соединенных Штатов Америки, которые после Второй мировой войны сделались здесь безусловным лидером, окажется под угрозой. На вопрос о том, какое послание сегодняшний Китай адресует США, китайский коллега ответил: «Отступите». А его товарищ предложил еще более откровенный совет: «Посторонитесь».

Воспринимая ход истории реалистически, китайские лидеры признают, что роль, которую США играли в регионе после Второй мировой войны, выступая гарантом региональной стабильности и безопасности, была необходима для развития Азии в целом и самого Китая в частности. Но теперь они считают, что волна, принесшая, так сказать, США в Азию, уже схлынула и Америка должна уйти. Великобритания утратила свое влияние в Западном полушарии в начале двадцатого столетия, и та же участь уготована Америке в Азии, поскольку историческая сверхдержава региона стремится занять подобающее ей место. Как сказал Си на встрече руководителей евразийских стран в 2014 году: «В конечном счете именно азиатские народы должны управлять делами Азии, решать азиатские проблемы и обеспечивать безопасность Азии»[483].

Попытки убедить Соединенные Штаты Америки смириться с новой реальностью в последнее время все чаще предпринимаются в Южно-Китайском море. Тут, в бассейне, приблизительно равном по площади Карибскому морю, пролегают морские границы Китая, Тайваня и шести стран Юго-Восточной Азии; кроме того, в этом море находятся несколько сотен островов, рифов и прочих географических объектов, многие из которых скрываются под водой в прилив. В середине двадцатого столетия, пока Китай был сосредоточен на своих домашних делах, другие страны начали притязать на острова Южно-Китайского моря и приступили к реализации строительных проектов. Например, в 1956 году Тайвань занял Иту-Абу, самый крупный из островов Спратли, и высадил туда сотни солдат[484]. В сентябре 1973 года Южный Вьетнам официально аннексировал десять островов Спратли и развернул там сотни военнослужащих для защиты своих интересов[485].

Опасаясь захватнических действий соседей, Китай в 1974 году оккупировал острова, наиболее близкие к китайским границам – Парасельские, – отняв их у Вьетнама[486]. В 2012 году Китай установил контроль над отмелью Скарборо, которая ранее принадлежала Филиппинам. С тех пор китайские требования лишь возрастали, свелись в итоге к притязаниям на исключительное владение водами Южно-Китайского моря, а на китайских картах появилась так называемая «девятипунктирная линия»[487], которая присоединяла к Китаю 90 процентов морской акватории. Если другие примут эти условия, то, по словам соседних стран, на картах появится «Южно-Китайское озеро».

Китай также затеял ряд крупных строительных проектов на морских объектах, построив форпосты на семи островах архипелага Спратли. К июню 2015 года Китай присвоил более 2900 акров суши посреди моря – сравните с 80 акрами Вьетнама, 70 акрами Малайзии, 14 акрами Филиппин и 8,65 акра Тайваня. В рамках этой программы Китай строит порты, аэродромы, радиолокационные станции, маяки и объекты инфраструктуры[488][489], расширяя зону охвата боевых кораблей и самолетов; эти постройки позволяют Пекину накрыть регион плотной сетью устройств радиолокации и наблюдения.

Пентагон не сомневается в том, каковы побуждения КНР, стоящие за этими действиями. Как отмечается в недавнем докладе министерства обороны США, «освоение суши и активное строительство обеспечат Китаю возможность размещения крупнотоннажных кораблей на форпостах, тем самым гарантируя усиление китайского морского присутствия в Южно-Китайском море, а потенциал применения самолетов – и использования аэродромов на островах в качестве дополнительных полос для приема машин с авианосцев, позволит Китаю проводить масштабные военные операции в этом районе и задействовать авианосцы»[490].

Более отдаленная цель Китая видится столь же отчетливо. Многие десятилетия КНР выражала недовольство проникновением американских шпионских кораблей в воды близ ее границ. Китай утверждает, что в соответствии с Конвенцией ООН по морскому праву Соединенные Штаты Америки должны запрашивать разрешение на действия в исключительной экономической зоне Китая, которая простирается на две сотни морских миль от берега. США отвергают эти претензии. Строительство радиолокационных станций на островах Южно-Китайского моря, а также появление взлетно-посадочных полос и портов облегчит выполнение задачи по отслеживанию (и преследованию) американских кораблей-наблюдателей. Способность проецировать власть на морскую акваторию также принесет Китаю дополнительную долю в торговой прибыли – ведь товарооборот в Южно-Китайском море оценивается в 5,3 триллиона долларов ежегодно[491]. Постепенно и неуклонно вытесняя Соединенные Штаты Америки из этих вод, Китай заодно втягивает страны Юго-Восточной Азии в свою экономическую орбиту, причем это касается в том числе Японии и Австралии. До сих пор удавалось обойтись без насилия. Но если придется сражаться, Си намерен победить.

«Сражаться и победить»

Несмотря на все прочие в текущей повестке дня, Си одновременно реорганизовывает и модернизирует вооруженные силы Китая. Ведущий российский эксперт по китайской армии Андрей Кокошин[492] говорит, что эти реформы «беспрецедентны по масштабу и глубине преобразований». Вопрос, который задают многие, заключается в следующем: почему именно сейчас? Столь крупная реорганизация сулит отстранение сотен влиятельных генералов, которые превратили армию в личное «хозяйство», и это чревато значительными политическими рисками для Си. А тысячи солдат в униформе, протестующих против безработицы и сокращения пенсий, как было в 2016 году, – вовсе не та картина, которую желает видеть любой китайский лидер[493][494].

Но Си счел необходимым обеспечить беспрекословную лояльность армии партии в целом и ее высшему руководителю в частности. Ожидая, что другие далеко идущие инициативы неизбежно столкнутся с сопротивлением, он хочет быть уверенным, что может рассчитывать на людей с оружием (ведь от них в конечном счете зависит политическая власть). Как отмечает специалист по Китаю Уильям Кирби, «военные играли решающую роль при каждом важном повороте в политической истории Китая»[495]. Целью Си является военная командная структура, которая гарантирует партии эффективный контроль над вооруженными силами. Он стремится к тому, чтобы командиры «беспрекословное подчинялись партийному руководству» и приказам своего главнокомандующего[496]. В разгар антикоррупционной кампании и последующей реорганизации высшего военного руководства страны Си тщательно отобрал лояльных офицеров, которым доверяет и в которых не сомневается.

Еще он считает, что военные, которые «способны сражаться и побеждать в войнах», насущно важны для реализации всех остальных составляющих «китайской мечты». «Чтобы добиться великого возрождения китайской нации, – утверждал он, – мы должны обеспечить прочный союз между процветающей страной и сильной армией»[497]. Все великие державы располагают сильными армиями, для Китая же такая армия имеет первостепенное значение, поскольку КНР мечтает однажды отплатить за унижения, понесенные ею от иностранных держав.

В 1991 году китайских лидеров поразила ошеломляющая и разрушительная эффективность вооруженных сил США, продемонстрированная в ходе операции «Буря в пустыне» в Ираке. Это ощущение усугубилось в 1999 году, во время косовской кампании НАТО (когда американские стелс-бомбардировщики случайно сбросили бомбу на китайское посольство в Белграде). Китайские военные продолжают изучать последние достижения Америки, в том числе использование беспилотных летательных аппаратов для разведки и ударов с воздуха. В 1991 году США разгромили военные силы Саддама Хусейна всего за месяц, а невозвратные потери на поле боя составили менее 150 человек. В этой короткой и по сути «однобокой» войне американцы воспользовались, как говорят военные планировщики, «технологическим доминированием полного спектра», сочетая новые технологии наподобие спутниковых систем навигации и наблюдения, высокоточных бомб и ракет и взломостойкие, неуязвимые для хакерских атак беспилотные летательные аппараты. Применение этих новых военных инструментов подкреплялось организационными изменениями, которые позволили трем военным структурам – армии, флоту и ВВС – действовать более слаженно. Кроме того, американцы буквально хирургически выцеливали и уничтожали системы командования и управления иракскими вооруженными силами, фактически ослепляя иракских командиров[498]. Узрев эти возможности на практике, китайские лидеры посчитали необходимым добиться аналогичных успехов в военном отношении, чтобы успешно противостоять, как порой говорят в Китае, «американской магии» и в конечном итоге ее превзойти. Данные устремления Китая фиксирует в своем часто цитируемом докладе для Пентагона исследователь Майкл Пиллсбери[499].

Другой урок китайским военным преподнесли события в Тайваньском проливе в 1996 году. Опасаясь, что Тайвань вот-вот обретет независимость, Пекин решил призвать Тайбэй к порядку демонстрацией силы, проведя вблизи острова «ракетные испытания» и поставив под угрозу коммерческое судоходство, от которого зависит экономика Тайваня. Когда президент Клинтон ответил отправкой в прилегающие воды двух авианосцев – это было наиболее крупное развертывание военной силы США в Азии со времен войны во Вьетнаме, – китайскому правительству пришлось отступить. Указанный эпизод остался почти незамеченным в самих Соединенных Штатах Америки. Но в Китае он возродил мучительные воспоминания о столетии унижения и заставил военное руководство страны пообещать, что они сделают все, чтобы подобное унижение не повторилось.

Военные реформы Си в настоящее время в значительной степени воспроизводят американский закон Голдуотера – Николса[500] (1986), который США успешно применяли для осуществления совместных операций перед войной в Персидском заливе и в ходе других военных конфликтов 1990-х годов. Китай интегрирует свои разведывательные и наблюдательные возможности во всех родах сухопутных, воздушных и морских вооруженных сил. Уже состоялась реформа командования, и семь традиционных внутренних округов заменили пятью новыми командованиями, в обязанность которых входит координация совместных действиях против внешнего врага.

Рассматривая коррупцию как экзистенциальную угрозу армии, Си предпринял смелые шаги по ликвидации прежней порочной системы, в рамках которой была возможна даже прямая покупка званий и должностей. Под знаменем борьбы с коррупцией он сделал исторические – ранее автономные – «центры власти» в Народно-освободительной армии Китая полностью подотчетными партии. Он ликвидировал четыре общих департамента вооруженных сил, которые при Ху Цзиньтао обрели опасную степень независимости и печально прославились своей коррупционностью. Грандиозное преобразование привело к появлению пятнадцати отдельных структур, каждая из которых подчиняется непосредственно Центральному военному совету, а во главе этого совета стоит не кто иной, как Си Цзиньпин.

Подобные бюрократические реорганизации, как правило, не рассматриваются как значимые события. Но в данном случае они отражают неуклонный курс Пекина на создание современной армии, способной успешно воевать и побеждать любых противников, в том числе американцев. Хотя китайские военные планировщики не прогнозируют войну, война, к которой они готовятся, грозит столкнуть Китай с США на море. Те, кто доминировал в Китае на протяжении столетия унижения, все опирались на господство на море. По словам одного местного аналитика, «мы допустили историческую ошибку, игнорируя океан, и до сих пор… платим и еще будем расплачиваться за эту ошибку»[501][502]. Си не намерен повторять ошибки прошлого, поэтому он укрепляет морские, воздушные и ракетные силы НОАК, которые принципиально важны для обеспечения контроля над морской акваторией, зато сократил сухопутные войска на 300 000 человек и уменьшил традиционное доминирование этих войск в структуре вооруженных сил[503]. Китайские военные стратеги между тем готовятся к морскому конфликту на основании методики «активной обороны», что предусматривает полный контроль ближайших к Китаю морей в пределах «первой цепи островов», проходящей от Японии через Тайвань к Филиппинам и островам Южно-Китайского моря[504]. Профессора Военно-морского колледжа США Джеймс Холмс и Тоши Йосихара отмечают, что, подобно немецкому кайзеру и Теодору Рузвельту до них, многим китайским стратегам свойственна «мэхэновская уверенность в том, что национальное величие зиждется на владении морями». Поэтому следует ожидать, что Китай «будет придавать чрезвычайную важность победе в тех водах, которые относятся к его ближним морям»[505].

Советник президента США по национальной безопасности Брент Скоукрофт первым объяснил потенциальные последствия «унижения 1996 года», когда американские авианосцы вынудили Китай отступить. Перечень новых военных технологий оказался вполне предсказуемым: требовалось оружие, которое гарантировало бы, что в новом противостоянии с США Пекин выйдет победителем. Сегодня арсенал Китая насчитывает более тысячи противокорабельных ракет на материке и морского базирования, что делает невозможным безопасное плавание любого военного корабля США в пределах тысячи миль от побережья Китая. Шестьдесят две подводные лодки патрулируют прилегающие воды, они вооружены торпедами и ракетами, способными поражать надводные корабли. Противоспутниковое оружие позволяет Китаю глушить и даже уничтожать американские разведывательные спутники и спутники связи в этом регионе. В совокупности все это подорвало военное господство в Тихом океане, к которому США привыкли после битвы за Мидуэй в 1942 году. Америка больше не обладает неоспоримым приоритетом на море и в воздухе в пределах коридора шириной в тысячу миль близ границ Китая. Используя свои асимметричные преимущества, Китай сыграл на географической близости к потенциальному полю битвы, равнозначному по площади, как отмечает один морской планировщик, миллиону авианосцев, поставленных рядом. Имея арсенал дорогостоящих ракет, КНР теперь может атаковать и топить куда более дорогостоящие авианосцы.

Развивая концепцию «ограничения и воспрещения доступа и маневра» (A2/AD) и тем самым угрожая американским авианосцам и другим военным кораблям, Китай неуклонно выдавливает ВМС США из своих ближних морей. Американские корабли продолжают демонстрировать флаг, время от времени отстаивая свободу навигации в Тайваньском проливе и Южно-Китайском море. США также дали понять, что в случае войны американские авианосцы останутся за первой цепочкой островов, – следовательно, они будут недостижимы для китайских ракет наземного базирования. Но с такого расстояния самолеты с авианосцев не смогут поразить цели в материковом Китае. Поэтому ВМС США отчаянно изыскивают способы более разумного боевого применения этих авианосцев и их самолетов. Текущие стратегии Пентагона изложены в документе под названием «Воздушно-морские операции»[506]. Предусматривается налет дальних бомбардировщиков с управляемыми ракетами для уничтожения китайских противокорабельных ракетных батарей наземного базирования, что позволит кораблям безопасно подойти достаточно близко к побережью Китая и принять участие в операции. Как обсуждается далее в главе 8, идея «воздушно-морских операций» изобилует недостатками, одним из которых видится драматическая эскалация любого противостояния.

Как говорилось в главе 1, исследование корпорации «РЭНД» по сравнению американских и китайских военных показателей (2015) свидетельствует, что к 2017 году Китай получит «преимущество» или добьется «приблизительного паритета» в шести из девяти сфер обычных вооружений, которые имеют решающее значение при возможном конфликте из-за Тайваня, и в четырех из девяти при конфликте в Южно-Китайском море. В исследовании делается вывод о том, что в следующие пятнадцать лет «Азия увидит постепенное исчезновение господства США»[507]. Это сулит США перспективу конфликта, в котором Америка вполне может оказаться проигравшей стороной.

Конечно, только из того, что Китай хочет уметь «сражаться и побеждать», отнюдь не следует, что он стремится к войне. Это очевидно. Однако осуществление намеченных целей вынуждает его конкурировать с США, и это соперничество усугубляется глубокими культурными различиями. Такое столкновение культур никогда не было более значимым для мира, чем сегодня.

Глава 7. Столкновение цивилизаций

Для нашего государственного устройства мы не взяли за образец никаких чужеземных установлений… В военных попечениях мы руководствуемся иными правилами, нежели наши противники… Добросердечность мы понимаем иначе, чем большинство других людей… Мы – единственные, кто не по расчету на собственную выгоду, а доверяясь свободному влечению, оказываем помощь другим.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

…мы считаем себя вправе, как и всякий другой, откровенно указать людям на их недостатки, тем более пребывая в таком критическом положении, когда под удар поставлены важнейшие наши интересы (о чем вы, видимо, даже и не догадываетесь). Вероятно, вам еще никогда не приходилось задумываться о том, что за люди афиняне, с которыми вам предстоит борьба, и до какой степени они во всем не схожи с вами.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

В мире после холодной войны наиболее важные различия между людьми уже не идеологические, политические или экономические. Это культурные различия… В этом новом мире локальная политика является политикой этнической, или расовой, принадлежности; глобальная политика – это политика цивилизаций. Соперничество сверхдержав сменилось столкновением цивилизаций[508].

Самюэль Хантингтон, «Столкновение цивилизаций» (1993)

Когда лорд Джордж Маккартни прибыл в Пекин из Лондона в 1793 году, он, по его собственным ощущениям, с тем же успехом мог прилететь с Марса. Как посланник короля Георга III он имел поручение установить дипломатические отношения между Великобританией и Китаем. Но китайские официальные лица, с которыми он общался, не представляли, кто он такой, откуда явился и чего хочет. Они не могли взять в толк, что значит выражение «дипломатические отношения». Китай никогда не устанавливал подобных отношений ни с одной другой страной, никогда не разрешал кому-либо открывать посольство на своей земле – и сам никогда не отправлял посольств за рубеж. В китайском правительстве отсутствовало министерство иностранных дел в любом виде. Более того, как величайшее оскорбление воспринимался тот факт, что «рыжеволосые варвары», дерзко приплывшие неведомо откуда, не говорят на китайском языке. «Переводчиком» к Маккартни приставили китайского священника из Неаполя, не знавшего английского[509][510]. Потому в ходе бесед он переводил слова своих господ-мандаринов на латынь, и Маккартни, изучавший этот язык много лет назад в Тринити-колледже[511], кое-как его понимал.

Лондон распорядился, чтобы Маккартни учредил постоянную дипломатическую миссию в Пекине, а также добился открытия новых портов и рынков для британских товаров и обсудил более гибкую систему ведения торговли в прибрежной провинции Кантон. Маккартни также полагалось арендовать участок земли, откуда британские торговцы могли бы торговать круглый год, и собирать сведения о «нынешней силе, политике и правительстве» Китая[512][513]. Чтобы произвести впечатление на хозяев и вызвать интерес к британскому экспорту, Маккартни преподнес в подарок императору множество отличных британских изделий, в том числе артиллерийский снаряд, прогулочную коляску, телескоп, фарфор, ткани и карманные часы с бриллиантами[514].

Путешествие из Великобритании заняло девять месяцев. Маккартни и его спутники прибыли на горный курорт[515] Чэндэ в Жэхэ, где им велели дожидаться аудиенции у императора Цяньлуна. Но Маккартни, с первого контакта до последнего, показал себя человеком, не желающим идти на компромиссы. Согласно тысячелетней китайской традиции, при лицезрении божественного императора от простых смертных требовалось совершить девять поклонов, простираясь ниц. Вместо этого Маккартни заявил, что будет следовать британскому дипломатическому протоколу и встанет на одно колено, как перед собственным государем. Еще он настаивал, чтобы китайский чиновник схожего с ним ранга проделал то же самое перед портретом короля Георга III, который посольство привезло в качестве подарка. Китайские чиновники, разумеется, вознегодовали. «О таком уподоблении не могло быть и речи, – пишет французский политик и ученый Ален Пейрефит, пересказывая эту историю. – На свете был всего один император, сам Сын Неба. Все прочие монархи считались мелкими вождями»[516][517]. Маккартни полагал, что прибыл из наиболее могущественного государства планеты в бедную и отсталую страну, которой делал одолжение, ставя ее по протоколу вровень с Великобританией. Но в глазах хозяев британский посланник был очередным вассалом, явившимся воздать должное Сыну Небесному.

Китайцы заставили Маккартни прождать в Чэндэ шесть дней. Затем, 14 сентября 1793 года, в три часа ночи, они разбудили британцев, провезли тех в темноте три мили к императорскому дворцу – и вынудили ждать еще четыре часа[518]. (Все было предусмотрено церемониалом: первая встреча Генри Киссинджера с Мао Цзэдуном проходила по схожему сценарию.) Когда наконец аудиенция началась, Маккартни, как и обещал, приветствовал императора по-английски, преклонив колено. Впрочем, в официальном китайском отчете об этом событии утверждалось иначе: «Когда посланник предстал пред лицом Сына Неба, он настолько преисполнился почтения и страха, что ноги его подломились и он безвольно повалился наземь, тем самым, пусть непроизвольно, выполнив, насколько сумел, подобающий поклон»[519].

Маккартни передал письмо короля Георга, в котором излагались предложения Великобритании. Он исходил из того, что уже в ближайшую неделю приступит к обсуждению деталей соглашения с китайскими коллегами. Впрочем, для хозяев эта встреча означала всего-навсего, что Великобритания благополучно заплатила положенную дань, так что они посоветовали Маккартни отправляться домой, пока стоит благоприятная погода[520]. Спустя несколько дней – и то лишь после дерзкого напоминания с его стороны – Маккартни получил письменный ответ императора. В послании короля Георга благодарили за «смиренное стремление воспользоваться выгодами и преимуществами китайского величия» и подтверждали, что посланник «пересек море и выразил почтение». При этом император категорически отверг все предложения Маккартни, прежде всего просьбу об учреждении иностранного посольства в Пекине – «это ни в коем случае невозможно». Признавая, что «чай, шелк и фарфор, каковые растит и изготавливает Поднебесная, действительно необходимы для европейских народов и для вас самих», Китай, говорилось в послании, позволит иностранным купцам и впредь обменивать товары в порту Кантона. Но дополнительные торговые площадки и участок земли под факторию для круглогодичного проживания обсуждению не подлежат.

Излагая впечатление от состоявшейся встречи, император писал: «Если вы утверждаете, что почтение к нашей Небесной династии наполняет вас желанием познать наше величие, наши церемонии и свод законов, каковые настолько отличаются от ваших, что даже ваш посланник не сумел усвоить их хотя бы в малой степени, вам следует осознать, что вы не сможете пересадить наши нравы и обычаи на свою чужеземную почву»[521]. С этим Маккартни и отбыл обратно в Лондон.

Нечестно было бы называть эту встречу, у которой изначально не было шансов на успех, эпическим провалом. Вместо того чтобы навести мосты, дипломатическая миссия Маккартни показала, сколь широка пропасть между Китаем и Западом. Хотя сегодня Пекин и мировые столицы ведут торговлю и поддерживают дипломатические отношения, фундаментальные различия между двумя древними политическими системами сохраняются. Глобализация сглаживает противоречия, но не устраняет исходные противоположности.

Столкновение цивилизаций

Ровно через двести лет после посольства Маккартни американский политический исследователь Самюэль Хантингтон опубликовал в журнале «Форин эфферс» свою знаменитую статью «Столкновение цивилизаций?». Он утверждал, что основным источником конфликтов в мире после холодной войны будет не идеология, не экономика и не политика, а культура. «Столкновение цивилизаций, – предсказывал Хантингтон, – будет доминировать в мировой политике»[522]. Это утверждение Хантингтона вызвало шквал яростной критики. Ведь статья появилась в эпоху политической корректности, в рамках которой большинство ученых стремилось в своих исследованиях максимально затушевать различия между цивилизациями или культурами. Рецензенты оспаривали концепцию Хантингтона и ставили под сомнение наличие границ между цивилизациями.

Тем не менее за годы, прошедшие после публикации статьи, политическое и политологическое сообщества включили эту, по-прежнему трудную для восприятия, концепцию цивилизации в исследования войн, в частности продолжавшейся войны западных демократий с исламскими террористическими группировками наподобие «Аль-Каиды» и ИГИЛ. В меньшей, но все равно ощутимой степени статья также оказала влияние на мышление политиков, военных планировщиков и ученых, которые изучают американо-китайские отношения и риски насильственного конфликта между двумя сверхдержавами.

Хантингтон определял цивилизацию как структуру, составляющую наиболее широкий уровень культурной организации. «Цивилизация есть наивысшая культурная группировка людей и широчайший уровень культурной идентичности, которым располагают люди, отличающая человечество от прочих живых существ, – писал он. – Цивилизацию образует совокупность общих объективных элементов, таких как язык, история, религия, обычаи, институты, и субъективных самоидентификаций». Цивилизации могут охватывать ряд национальных государств или всего одно, могут накладываться на другие цивилизации или включать в себя подцивилизации». Согласно Хантингтону, Китай и несколько других государств образуют «конфуцианскую» цивилизацию, тогда как Соединенные Штаты Америки наряду с группой стран составляют «западную» цивилизацию. Признавая, что «линия раздела между цивилизациями редко бывает четкой», Хантингтон, тем не менее, утверждал, что такая линия непременно существует[523].

Он ни в коем случае не исключал будущих насильственных конфликтов между группами в рамках общей цивилизации. Его точка зрения скорее заключалась в том, что в мире после холодной войны цивилизационные линии раздела не исчезают вследствие глобального движения в контексте либерального мирового порядка, вопреки мнению бывшего ученика Хантингтона, политического исследователя Фрэнсиса Фукуямы, изложенному в статье «Конец истории?» (1989)[524]. Наоборот, эти линии становятся более четкими. «Различия вовсе не обязательно провоцируют конфликт, а конфликт не обязательно подразумевает насилие, – допускал Хантингтон. – Однако на протяжении столетий именно различия между цивилизациями порождали самые длительные и наиболее жестокие конфликты»[525].

Хантингтон стремился опровергнуть для читателей западный миф об универсальных ценностях, по его словам, не просто наивный, но враждебный другим цивилизациям, в частности, конфуцианской, ядром которой является Китай. «Само представление о возможности универсальной цивилизации принадлежит Западу, оно прямо противоречит партикуляризму большинства азиатских обществ и их приверженности качествам, отличающим один народ от другого», – писал он[526]. Запад полагает, что базовый набор убеждений и ценностей, включая индивидуализм, либерализм, равенство, свободу, главенство закона, демократию, свободные рынки и отделение церкви и государства, должен разделяться всем человечеством. Напротив, азиатские культуры лелеют уникальные наборы ценностей и убеждений, которые отличают их от прочих народов.

В существенно расширенной книжной версии своей статьи, увидевшей свет под названием «Столкновение цивилизаций и передел мирового порядка», Хантингтон определяет пять ключевых отличий западного и конфуцианского обществ. Во-первых, отмечает он, конфуцианские культуры отражают этос, который подчеркивает «ценности власти, иерархии, подчиненности личных прав и интересов, важность консенсуса, нежелательность конфронтации, «сохранение лица» и верховенство государства над обществом и общества над личностью». Он указывает на контраст между этими взглядами и американскими ценностями «свободы, равенства, демократии и индивидуализма». Кроме того, по мнению Хантингтона, американцам свойственны «склонность не доверять правительству и противостоять власти, принцип взаимозависимости и взаимоограничения законодательной, исполнительной и судебной властей, поощрение конкуренции, возвеличивание прав человека»[527].

Хантингтон также отмечает, что ведущая конфуцианская культура, то есть Китай, определяет идентичность через расовые признаки: «Китайцы – …это люди одной расы, крови и культуры». Сознавая провокативность этого тезиса, он пишет, что «для жителей Китая и тех людей китайского происхождения, кто живет в не-китайских обществах, «проверка зеркалом» становится проверкой того, кем они являются: «Подойди к зеркалу и посмотри на себя», – вот напоминание ориентированных на Пекин китайцев тем соотечественникам, кто старается ассимилироваться в зарубежных странах». Такая концепция китайской культуры оказывается одновременно невероятно узкой и чрезвычайно экспансивной, поскольку она побуждает правительство КНР считать, что «люди китайского происхождения, даже с другим гражданством, являются членами сообщества и посему в некоторой мере подвластны китайскому правительству»[528].

В соответствии с этим толкованием Хантингтон утверждает, что трактовка Китаем внешних сношений является, по сути, развитием концепции внутреннего порядка. Оба порядка, внутренний и внешний, отражают конфуцианское представление о гармонии, достигаемой через иерархию, – с лидером Китая на вершине. Как говорил Конфуций, «на небе не бывает двух солнц, а на земле не может быть двух императоров»[529]. Но, проецируя свой внутренний порядок вовне, Китай испытывает при этом почти инстинктивное недоверие к любому внешнему вмешательству в его внутренние дела. Как показала неудачная миссия Маккартни в XVIII столетии, задолго до столетия унижения, китайцы опасались чужестранцев, что высаживались на их землю. Они запрещали чужакам учить китайский и селиться среди местного населения. Отголоски таких подозрений сохраняются по сей день. Американский историк Крэйн Бринтон сумел передать эту глубину чувств в своей книге «Анатомия революции»: «Нам, американцам, еще долго будут припоминать табличку в шанхайском парке – мол, собаки и китайцы не допускаются»[530]. А одному из моих коллег заместитель мэра Шанхая сказал, что поймет, что Китай снова разбогател, когда у каждой семьи верхушки среднего класса в Шанхае появится американский дворецкий. По мнению Хантингтона, эта память о прошлом уверенно ведет «китайских государственных деятелей и ученых к убеждению в том, что Соединенные Штаты Америки пытались разделить Китай территориально, разрушить его политически, сдерживать стратегически и победить экономически»[531].

Еще Хантингтон считает, что, принадлежа к обществу, которое существовало на протяжении тысячелетий, китайцы мыслят принципиально иначе, нежели «западники»: у них иные временные масштабы. По его словам, им «свойственно рассматривать эволюцию своих стран в сроках веков и тысячелетий и отдавать приоритет долгосрочным целям»[532]. Хантингтон противопоставляет это мироощущение «доминирующей в американском общественном сознании… привычке забывать прошлое, пренебрегать будущим, сосредоточивать внимание на сиюминутных целях».

Пять особенностей конфуцианской цивилизации по Хантингтону выглядят, пожалуй, чрезмерно общими, но они действительно определяют основы китайской культуры, сохранявшиеся тысячелетиями. Более того, они содержат указания на те отличия и даже несовместимости, которые противопоставляют Китай культурам западных стран, например Соединенных Штатов Америки. Одно дело соперничать с конкурентом, который разделяет твои ценности, – как Великобритания, неохотно смирившаяся с возвышением «выскочки»-Америки, но сумевшая в значительной степени сохранить свои культурные, религиозные и политические убеждения. И совсем другое – соперничать с тем, чьи ценности столь разительно отличаются. Хиллари Клинтон говорила от имени большинства американцев, когда сказала: «Я не хочу, чтобы мои внуки жили в мире, где доминируют китайцы»[533][534]. Чтобы оценить, каким образом важные культурные различия могут перерасти в конфронтацию, нужно более тщательно изучить, в чем расходятся взгляды американцев и китайцев на природу и цели государственного управления.

США и Китай

Кто мы? Каково наше законное место в мире? Что лежит в основе порядка – как внутри нашего общества, так и в отношениях с другими народами? Краткие ответы на столь важные вопросы рискуют оказаться карикатурами, но даже они отражают фундаментальные различия между Америкой и Китаем. Ничуть не связанные со структурным стрессом ловушки Фукидида, эти контрасты, а в некоторых случаях и прямые противоположности заметно осложняют отношения между США и Китаем.

Несмотря на многочисленные отличия, Соединенные Штаты Америки и Китай схожи по меньшей мере в одном: обе страны наделены, если угодно, комплексом экстремального превосходства. Каждая мнит себя исключительной, считает, что выше нее никого нет и быть не может. Слова Мохаммеда Али «я лучше всех» прекрасно передают американское мировосприятие, а мнение Китая о себе самом как об уникальной «прослойке» между людьми и небом представляется еще более нескромным. Столкновение этих двух номеров один обернется болезненными корректировками мироощущения. Будет ли труднее китайцам рационализировать космологию, в которой есть два «солнца», чем американцам согласиться с тем, что они должны сосуществовать с другой, возможно, превосходящей их собственную сверхдержавой? Ли Куан Ю сомневался в способности Америки приспособиться к новой реальности: «Америке будет крайне сложно признать, что ее способна лишить лидерства не то чтобы в мире, а всего-навсего в западной части Тихого океана азиатская страна, долго унижаемая и презираемая как клонящаяся к упадку, слабая, коррумпированная и недееспособная. Ощущение культурного превосходства, присущее американцам, сделает эту задачу еще более трудной»[535].

В некоторых отношениях китайская концепция исключительности даже шире американской. «Империя считала себя центром цивилизованной вселенной, – объясняет исследователь Гарри Гелбер. – Китайские ученые-бюрократы не думали ни о Китае, ни о китайской цивилизации в современном смысле этих слов. Для них всегда существовал народ ханьцев – и прочие, которых полагали варварами. Все, кого не признавали цивилизованным, по определению относились к варварам»[536]. Китайцы, отмечает Кевин Радд, гордятся своей стойкостью и цивилизационными достижениями, и эта исключительность определяет их образ мышления, «порождая проникнутое самоуважением направление философской мысли»[537].

Таблица 3. Америка и Китай: столкновение культур

Американцы тоже почитают свои цивилизационные достижения, особенно политические, с почти религиозным рвением. Революционная история страны вдохновила стремление к свободе, не имеющее себе равных во всем мире. Это стремление закреплено в ядре американского политического кредо, Декларации независимости, где провозглашается, что «все люди созданы равными» и «наделены своим Создателем рядом неотъемлемых прав». В Декларации указывается, что эти права включают «жизнь, свободу и стремление к счастью» и они не подвержены субъективному толкованию, но являются «неоспоримыми истинами». Пытаясь объяснить своим коллегам в палате лордов, что именно побудило к мятежу американских колонистов, Уильям Питт Старший[538] упомянул «дух независимости, воодушевляющий народ Америки… Для них это не ново, сей дух был и остается их основополагающим принципом. Они предпочтут жить в бедности, но свободными, золотым цепям и кабале богатства, погибнут, отстаивая свои права, как люди – как свободные люди». Великий американский социальный историк двадцатого столетия Ричард Хофштадтер сказал: «Такова наша судьба как нации – не иметь идеологии, но быть идеологией»[539][540].

Китай же придерживается первой заповеди Конфуция: «Знай свое место»[541]. Для китайцев порядок является главнейшей политической ценностью, а альтернативой порядку выступает хаос. Гармоничный порядок создается иерархией, в которой каждому члену общества отводится конкретное место, – и он его знает. В традиционном Китае император стоял на вершине иерархии и поддерживал порядок. Как поясняет Генри Киссинджер: «Китайский император был политическим правителем и метафизической концепцией… Император воспринимался как олицетворение великой гармонии всех великих и малых»[542]. Свобода, как ее понимают американцы, разрушает иерархию и вызывает хаос.

Эти философские различия между Китаем и США отражаются в свойственном каждой стране отношении к правительству. Американскую идею суммировал в своем памфлете «Здравый смысл», весьма популярном в годы американской революции, Томас Пейн. По словам Пейна, «в любой стране общество есть благословение небес, но правительство, даже наилучшее, является всего лишь необходимым злом, а наихудшее правительство попросту невыносимо»[543]. Вдохновляясь глубоким недоверием к власти, отцы-основатели Америки все же признавали, что обществу требуется правительство. В противном случае кто защитит граждан от внешней угрозы или покарает преступников, покусившихся на их права дома? Но им пришлось решать дилемму. Правительство, достаточно сильное для отправления своих основных функций, будет стремиться к тирании. Чтобы справиться с этой задачей, была разработана, как разъясняет Ричард Нойштадт, идея правительства «разделенных институтов, совокупно отправляющих власть»[544]. Такое разделение исходно подразумевало постоянную борьбу между исполнительной, законодательной и судебной ветвями власти, что было чревато проволочками, тупиками и даже прекращением работы правительства. Зато появлялась система сдержек и противовесов, препятствовавшая злоупотреблениям. Как красноречиво объяснил судья Луис Брандейс, цель заключалась в «не повышении эффективности, а в предотвращении произвола власти»[545].

Китайская концепция правительства и его роли в обществе отличается принципиально. История научила китайцев тому, что порядок первичен, а правительство необходимо для достижения порядка. Ли Куан Ю говорил: «История страны и история культуры показывают, что при наличии сильного центра (Пекин или Нанкин) страна живет в мире и процветает. Когда центр слабеет, провинции и округа подчиняются мелким вождям»[546]. Соответственно, такое сильное центральное правительство, в котором американцы видят необходимое зло, для китайцев выступает главным агентом поддержания порядка и обеспечения общественного блага дома и за рубежом.

Для американцев демократия – правление народа во имя народа и на благо народа – есть единственная законная форма правления. Она необходима для защиты прав граждан и позволяет обществу преуспевать. Как сказал Томас Джефферсон, «республиканство – единственная форма правления, которая не находится в вечной явной или тайной войне с правами человечества»[547]. Политическая легитимность любого правительства, по мнению американцев, достижима только с согласия управляемых.

Большинство китайцев с этим не согласится. Они верят, что политическая легитимность проистекает из деятельности. В своей провокационной лекции на TED-Talk[548] «История двух политических систем» шанхайский венчурный капиталист Эрик Ли ставит под сомнение предполагаемое превосходство демократии. Он рассказывает: «Меня спросили однажды – партия не участвует в выборах, так откуда берется легитимность? Я ответил – а как насчет компетентности?» Далее Ли напоминает своей аудитории: «Факты всем известны. В 1949 году, когда партия захватила власть, Китай погряз в гражданской войне, был расчленен иностранным агрессором, средняя продолжительность жизни в то время составляла сорок один год. Сегодня это вторая по величине экономика в мире, настоящая промышленная держава, а ее граждане становятся все богаче». Коротко говоря, результаты оправдывают однопартийное правление.

Америка изначально задумывалась как демократическая республика, тогда как Китай – что при императорах династии Цин, что при коммунистической партии – точнее всего охарактеризовать как отзывчивый авторитаризм. Конкурирующие концепции политической легитимности вызывали напряженность в американо-китайских отношениях. Процитирую краткое резюме Киссинджера: «Убежденность в том, что американские принципы универсальны, внесла элемент противоречивости в международную систему, поскольку отсюда следует, что правительства, которые их не придерживаются, не являются полностью легитимными»[549][550]. Киссинджер объясняет, как эти принципы, которые мы считаем само собой разумеющимися, предсказуемо порождают недовольство других народов, вынужденных мириться с тем, что они живут в «благой» политической системе, пронизанной американскими ценностями. Излишне говорить, что такая вот правота неприемлема для Китая.

Когда речь заходит о продвижении своих фундаментальных политических интересов на международной арене, США и Китай демонстрируют совершенно разные подходы. Американцы считают, что права человека и демократия суть универсальные устремления, для осуществления которых повсеместно необходим только пример Америки (а порой еще – империалистический тычок). По этой причине Хантингтон назвал Соединенные Штаты Америки «миссионерской нацией», которая руководствуется убеждением, что «не-западные народы должны перенять западные ценности демократии, свободного рынка, контролируемого правительства, прав человека, индивидуализма, господства права и затем должны воплотить все эти ценности в своих институтах»[551]. Тедди Рузвельт в начале двадцатого столетия полагал, что распространение американской власти олицетворяет распространение самой цивилизации, а большинство американцев начала двадцать первого столетия верит, что демократические ценности несут благо всем в любой точке мира. На протяжении двадцатого столетия Вашингтон преобразовывал эту веру во внешнюю политику, которая стремилась всемерно распространять демократию, даже иногда навязывая ее тем, кто не выказывал горячего желания принимать такие ценности.

Китайцы же считают, что другие народы могут смотреть на них, восхищаться их достоинствами и даже пытаться им подражать. Но они не стараются кого-либо обращать в свою «веру». По словам Киссинджера, «Китай не экспортирует свои идеи, а позволяет другим их воспринимать. Соседние народы, по мнению китайцев, богатели и цивилизовывались через контакты с Китаем, признавая китайский сюзеренитет. В противном случае они оставались варварами»[552].

Вдобавок китайские лидеры весьма настороженно относятся к усилиям США по «обращению» китайцев. Еще стоявший у истоков экономической либерализации Китая Дэн Сяопин предупреждал соратников по коммунистической партии: «Их разговоры о правах человека, свободе и демократии предназначены только для защиты интересов сильных и богатых стран, которые пользуются своей силой, чтобы запугивать слабые страны, и которые добиваются гегемонии и практикуют политику с позиции силы»[553].

Отношение китайцев к зарубежным политическим системам противоречит китайскому взгляду на иностранцев как таковых. Американское общество является столь же инклюзивным, насколько Китай, скажем так, эксклюзивен. Будучи «нацией иммигрантов», большинство американцев гордится тем, что любой может стать американцем. Как писал Джордж Вашингтон в 1783 году: «Лоно Америки приемлет не только обеспеченных и респектабельных чужаков, но и униженных, преследуемых всеми нациями и религиями, а мы будем приветствовать их и одарим всеми нашими правами и привилегиями, если по достоинству и сообразности поведения они будут заслуживать такой чести»[554]. Напротив, чтобы быть китайцем, нужно родиться китайцем. Рынок труда США открыт, разнообразен и гибок. Это обстоятельство наделяет страну заметным преимуществом в глобальной конкуренции за таланты: половина из 87 американских компаний-стартапов стоимостью более 1 миллиарда долларов в 2016 году была создана иммигрантами[555].

Американский и китайский временные горизонты – чувство прошлого, настоящего и будущего – различаются, как день и ночь. Американцы с нетерпением ожидают празднования 250-летия страны в 2026 году, а китайцы с гордостью говорят, что история их государства насчитывает пять тысячелетий. Американцы отмечают 4 июля 1776 года как день рождения нации, а Китай не располагает подобными сведениями относительно себя. Потому Китай, в отличие от любой другой нации, которая прослеживает свое развитие через подъемы и падения, считает себя стержнем вселенной: он всегда был и всегда будет. Американские лидеры ссылаются на «американский эксперимент», а их порой странноватая политика тоже бывает экспериментальной. Напротив, китайские лидеры видят себя хранителями и попечителями священного наследия – и действуют соответственно.

Вследствие столь «обширного» ощущения времени китайцы стремятся отделять насущное от хронического и неотложное от важного. Способен ли кто-нибудь вообразить американского политического лидера, который предлагает положить важную международную проблему в пресловутый «долгий ящик», как поступил Дэн Сяопин в ходе спора с Японией по поводу островов Сенкаку / Дяоюй, согласившись на постепенное, а не немедленное решение спора? Гораздо более чувствительные к требованиям «новостного цикла» и общественного мнения, американские политики ищут простые тактики, где все можно перечислить по пунктам и где подразумевается быстрое достижение цели. Китайцы проявляют стратегическое терпение: пока общий ход событий складывается в их пользу, они спокойно ждут разрешения проблемы.

Американцы считают себя людьми, решающими задачи. Верные ориентации на «здесь и сейчас», они рассматривают проблемы по отдельности, норовят отыскать решение и перейти к следующей. Ли Куан Ю говорил: «Когда терпят неудачу, они собираются с силами и начинают заново. Американская культура заключается в том, что мы начинаем с нуля и всех побеждаем. Какой образ мышления для этого нужен? Это часть их истории. Они пришли на пустой континент и стали делать все возможное»[556]. В так называемых «Соединенных Штатах Амнезии»[557] каждый день начинается с чистого листа, а всякий кризис считается «беспрецедентным». Сколь разителен контраст с институциональной памятью китайцев, которые убеждены, что ничто не ново под луной.

По мнению китайцев, многие проблемы подлежат разве что наблюдению, а каждое решение неизбежно порождает новые проблемы. Поэтому вызовы долгосрочны и итеративны. Проблемы, с которыми страна сталкивается сегодня, порождены процессами, что развивались в прошлый год – или прошлое десятилетие, или даже столетие. Новые политические действия, совершаемые сегодня, просто оказывают влияние на продолжающуюся эволюцию. Например, с 1949 года Тайванем правят те, кого в Пекине считают беглыми китайскими националистами. Китайские лидеры неизменно настаивают на том, что Тайвань остается неотъемлемой частью Китая, они готовы реализовывать долгосрочную стратегию, рассчитанную на укрепление экономических и социальных связей, чтобы медленно и неуклонно интегрировать остров с материковым Китаем.

Разрыв между США и Китаем, наиболее актуальный для ловушки Фукидида, возникает из конкурирующих концепций мирового порядка. Китайцы верят в гармонию через иерархию, как дома, так и за рубежом. Отношение Пекина к собственным гражданам показательно для понимания того, как Китай может относиться к другим народам, когда сделается доминирующей мировой державой. Демократические идеалы Америки до сих пор включаются в международную политику США постольку-поскольку. С одной стороны, американцы стремятся к международному главенству закона, то есть к реализации фактического внутриамериканского приоритета законности. С другой стороны, они признают реалии силы в глобальных гоббсовских джунглях, где лучше быть львом, чем ягненком. Вашингтон часто пытается примирить эту напряженность, рисуя мир, в котором Соединенные Штаты Америки являются «доброжелательным гегемоном», действуют одновременно как законодатель, полицейский, судья и жюри присяжных.

Американцы призывают другие страны принять «основанный на правилах международный порядок». Но с точки зрения китайцев этот порядок предусматривает, что правила диктуют американцы, а все прочие лишь подчиняются приказам. Бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов Мартин Демпси столкнулся с предсказуемым негодованием со стороны Китая. «Что меня всегда восхищало в китайцах, так это их умение, когда бы мы ни обсуждали международные стандарты или международные правила поведения, непременно подчеркнуть, что эти правила принимались, когда Китай отсутствовал на мировой арене, – вспоминает Демпси. – Теперь они вернулись на эту арену, а потому ранее принятые правила должны быть пересмотрены с их участием».

Если Хантингтон прав – а я считаю, что он прав, – эти цивилизационные различия нарастают, а вовсе не сглаживаются, и превращаются в потенциальные источники конфликтов. Нынешним государственным деятелям Китая и Соединенных Штатов Америки следует проявлять умеренность в планировании грядущих достижений. Недоразумение возникает мгновенно, а вот сочувствия и консенсуса добиваться непросто. В глобализированном мире, в эпоху моментальных коммуникаций и скоростных перемещений, на фоне которых миссия Маккарти словно состоялась в каменном веке, «столкновение цивилизаций» способно формировать не только будущую дипломатию, но и ход войны.

Стратегический конфликт культур

Формируя американскую политику по отношению к Китаю, американские государственные деятели, от Генри Киссинджера и Брента Скоукрофта до советника президента Обамы по национальной безопасности Тома Донилона, отмечали ту характерную особенность, которая свойственна их китайским коллегам, когда встает вопрос об использовании военной силы. Решая, когда и как атаковать противников, китайские руководители по большей части проявляют рациональность и прагматизм. То есть «логика ситуации» является для них наилучшим справочником, где следует искать ответы по поводу того, возможно ли удержать Китай от военных действий против США, и по поводу того, как он отреагирует на угрозы или на прямое нападение. Впрочем, разработчики политики и аналитики выделили еще пять признаков поведения Китая, которые дополнительно уточняют вероятное стратегическое поведение КНР при конфронтации.

Во-первых, как на войне, так и в мирное время китайская стратегия беззастенчиво опирается на realpolitik, она лишена каких бы то ни было «обременений» ради рационализации поведения страны с точки зрения международного права или религиозных норм. Это позволяет китайскому правительству проявлять, если угодно, беспощадную гибкость, поскольку оно практически не сталкивается с ограничениями исходных императивов и в значительной степени невосприимчиво к критике и критикам, упрекающим китайцев в непоследовательности. Например, когда Генри Киссинджер прибыл в Китай, он обнаружил, что собеседники нисколько не привержены идеологии, зато чрезвычайно ревностно блюдут национальные интересы Китая. Тогда как в 1973 году Никсон и Киссинджер считали необходимым достижение компромисса, чтобы закончить войну во Вьетнаме «достойным миром» и обеспечить «спокойный промежуток» ради умиротворения возбужденного американского общественного мнения, Мао вовсе не требовалось притворяться, будто при установлении дипломатических отношений с капиталистической Америкой во имя укрепления позиций коммунистического Китая в конфликте с Советским Союзом он так или иначе продолжает поддерживать международное социалистическое движение.

Этот прагматический подход к международной политике, быть может, обеспечивает КНР преимущество перед Соединенными Штатами Америки, и наверняка такое преимущество гарантирует Китаю его упорное холистическое мировоззрение. Китайские планировщики считают, что все на свете взаимосвязано. В традиции Сунь-цзы контекст, в котором развивается стратегическая ситуация, имеет решающее значение, поскольку он определяет «ши» этой ситуации. Это слово невозможно однозначно перевести на западные языки, но наиболее точным вариантом будет «потенциальная энергия», «импульс», присущий любой ситуации в конкретный момент времени. Термин охватывает географию и ландшафт, погоду, баланс сил, внезапность, боевой дух и многие другие элементы. «Каждый фактор влияет на прочие, – объясняет Киссинджер, – порождая едва уловимые колебания импульса и обеспечивая относительное преимущество»[558][559]. Потому опытный стратег проводит большую часть времени в терпеливом наблюдении и «отслеживает изменения стратегического ландшафта», а действовать начинает, только когда они «находятся в оптимальном соответствии». Затем, когда «действие – движение спускового механизма арбалета»[560] (цитируя Сунь-цзы), он быстро наносит удар, устремляясь «вниз по склону» с импульсом, который кажется неудержимым, сокрушает своего противника как «точильным камнем разбиваешь яйцо». Для беспристрастного наблюдателя результат представляется неизбежным. Как пишет синолог Франсуа Жюльен, если действия мастера-стратега «предприняты в идеально выбранный момент, они даже не улавливаются: процесс, который ведет к победе, предопределен заблаговременно»[561][562]. Или снова вспомним Сунь-цзы: «Стратегическое преимущество в войне подобно круглому камню – валуну, который стремительно несется с горы высотой тысяча саженей»[563].

Для китайских стратегов война есть прежде всего психологическое и политическое состояние; сугубо военная кампания видится второстепенной задачей. В китайском мышлении восприятие противником фактов может быть столь же важным, как и сами факты. Создание и поддержание образа цивилизации, столь превосходящей прочие, что она является «центром вселенной», например, удерживает врагов от вызовов китайскому могуществу. Немалые размеры китайской экономики в сравнении с другими экономиками тоже играют определенную роль в подчинении соседей – к примеру, через разрешение или отказ торговать. Если психологическое сдерживание и экономические стимулы не принесли результат, варваров за пределами Китая можно стравить между собой в соперничестве, в котором проиграют все – кроме, разумеется, Китая. Разрушать силу и боевой дух врага, загонять того в тупик, откуда нет выхода, намного предпочтительнее победы на поле битвы.

Китайцы ищут победу не через генеральное сражение, а через инкрементальные шаги, направленные на постепенное улучшение собственного положения. Снова процитирую Киссинджера: «Китайские государственные деятели очень редко рискуют исходом конфликта в одиночном столкновении по типу все или ничего; им куда ближе сложные многолетние маневры. Там, где западная традиция восхваляет решающее столкновение и подчеркивает подвиг и героизм, китайцы превозносят тонкость действий, непрямые меры и терпеливое накопление относительного преимущества»[564]. В поучительной аналогии Дэвид Лай иллюстрирует китайский образ мышления, сопоставляя игру в шахматы с ее китайским эквивалентом вэйки (или, что встречается чаще, го). В шахматах игроки стремятся доминировать в центре доски и так побеждать соперника. В вэйки последнего пытаются окружить. Если шахматный мастер видит на пять или шесть ходов вперед, то мастер вэйки просчитывает двадцать или тридцать ходов. Принимая в расчет все измерения и широкий контекст взаимоотношений с противником, китайский стратег сопротивлялся соблазну поспешного нападения и, как правило, выжидает, одновременно обеспечивая себе дополнительные преимущества. «В западной традиции большое внимание уделяется применению силы, воинское искусство в значительной степени ограничено полями сражений, а способ сражений сводится к силе против силы, – объясняет Лай. – Философия го заключается в конкуренции за относительную выгоду, а не в стремлении к полному уничтожению сил противника». Лай мудро предупреждает: «Опасно играть в го, используя навыки шахматной игры. Легко можно поддаться чрезмерной агрессивности, растянуть свои силы и оставить без внимания уязвимые фигуры на поле сражения»[565].

Текущие американские дебаты относительно так называемого «конфликта серой зоны» (в России говорят – «гибридная война») протекают в явном неведении о тех тысячелетиях, на протяжении которых Китай совершенствовал свои не пятьдесят, а намного больше оттенков умения вести войны, причем в них фактическое использование военной силы являлось последним средством. Сунь-цзы в «Искусстве войны» не зря говорит: «Правильно ведешь войну, когда стараешься одолеть противника, не вступая в сражение»[566]. История Китая, полная внутренних политических потрясений и борьбы между конкурирующими царствами, научила китайских стратегов ценить не боевые действия, а иные методы достижения победы.

Разумеется, осознать эти стратегические предрасположенности – это лишь первый шаг. Чтобы избежать войны с Китаем или управлять конфликтом по своему усмотрению, если он все-таки начнется, американским лидерам также необходимо учитывать различие в стратегических воззрениях Вашингтона и Пекина и постараться понять, насколько эти различия скажутся на ходе конфликта. Обе стороны согласны с тем, что сегодня наиболее острую напряженность вызывает ситуация в Южно-Китайском море. Дабы осознать, как стратегическая «несогласованность» может привести к трагическим последствиям, мы должны четко представлять себе китайскую точку зрения на происходящее в этом регионе.

Китай в китайских морях

Следствием продолжающегося восстановления могущества и влияния Китая в Восточной Азии, с точки зрения КНР, является то, что позиции США в западной части Тихого океана постепенно ослабевают. Действия Китая в этом регионе сегодня направлены на ускорение отступления Америки, что наиболее заметно в Южно-Китайском море.

На протяжении десятилетий американцы упускали из вида общее положение дел в Восточной Азии, не в последнюю очередь потому, что трудно увидеть в себе «что ближним зримо», если перефразировать Роберта Бернса. Каждый президент, начиная с Никсона, считал, что Соединенные Штаты Америки действуют на общее благо, втягивая Китай в международный экономический и политический порядок. Но, как недвусмысленно говорит Киссинджер, каждый китайский лидер, с которым он встречался, считал, что стратегия Америки заключается в «сдерживании» Китая. Во всяком случае, сугубо прагматическое восприятие Китаем американских намерений только усугубилось, когда администрация Обамы громогласно поведала миру о решении «повернуть» от Европы и Ближнего Востока к Азии. Государственный секретарь Хиллари Клинтон описала этот разворот в 2011 году так: «Взятые нами на себя после Второй мировой войны обязательства по созданию всеобъемлющей и прочной трансатлантической сети институтов и отношений многократно окупились – и продолжают сохраняться. Но настало время Соединенным Штатам предпринять аналогичные шаги на Тихом океане»[567].

Реакцию на это заявление в Китае предсказать было несложно, учитывая склонность китайских лидеров к realpolitik, и они наглядно ее продемонстрировали в ходе дипломатических стычек в последующие годы. В 2014 году Кевин Радд и Брент Скоукрофт вернулись с долгих переговоров с китайцами, весьма обеспокоенные, по их словам, поразительным и по-настоящему тревожным «единством мнений» в китайском руководстве. Как говорили оба чиновника, лидеры Китая считали, что США реализуют «большую стратегию» по борьбе с КНР, которая предусматривает пять пунктов: изолировать Китай, сдержать Китай, сократить влияние Китая, внутренне разделить Китай и подорвать руководство партии. Как объяснил Радд, эта уверенность коренится в представлении китайцев, будто США не приемлют и никогда не признают фундаментальную политическую легитимность китайской администрации, поскольку КНР не является либеральной демократией. Более того, по словам Радда, все сводится к «глубоко укоренившемуся и сугубо прагматическому заключению», что США никогда не откажутся от статуса доминирующей региональной и глобальной державы и сделают все возможное, чтобы сохранить свое текущее положение[568].

С точки зрения Китая, кампания США в Южно-Китайском море, в том числе поддержка Филиппин в 2013 году, когда с подачи Америки был подан иск в Постоянный арбитражный суд в Гааге, а также привлечение «клакеров», дружно осудивших Китай после благоприятного для Филиппин решения суда, и широко разрекламированные операции по обеспечению свободы судоходства в этом районе обеспечивают более чем достаточно доказательств справедливости китайских опасений. Так что Америка продолжает играть в шахматы, а Китай перекладывает камешки на доске для го, методично подбирая способы покончить с этими вмешательствами через постепенное, но непреодолимое изменение театра действий.

По мере обострения соперничество в Южно-Китайском море будет определяться основными стратегическими посылками и «слепыми пятнами» в замыслах обоих противников. Потому, пытаясь оценить возможное развитие событий, в частности, предугадать, прибегнет ли Китай к военной силе для отстаивания своих интересов, нужно спросить себя: какие уроки мы можем извлечь из истории китайской цивилизации, ее культуры и стратегических традиций?

Во-первых, кажется очевидным, что Китай намерен рассматривать противостояние с США в Южно-Китайском море в долгосрочной перспективе, воспринимая его как эпизод исторической эволюции и ожидая, что будущее определится географическими факторами, экономическими реалиями – тем, как долго будет сохраняться американский «фокус» на регионе. То есть китайцы будут проявлять терпение в «долгой игре» с США, и в этом соперничестве они станут неуклонно наращивать свои преимущества, убежденные в том, что смогут «перетерпеть» и рано или поздно вытеснить американцев. Да, порой США будут уделять пристальное внимание событиям в Южно-Китайском или в Восточно-Китайском море, но китайцы вправе ожидать, что в конечном счете американцы «развернутся» обратно, привлеченные, скажем, привычными войнами на Ближнем Востоке или российской угрозой Европе, – или вовсе отвлекутся на домашние проблемы.

Также можно с уверенностью предполагать, что китайское правительство будет беспощадно реалистично оценивать военное соотношение сил между Китаем и США и на основании этих оценок прогнозировать исход любой потенциальной военной стычки. Поскольку понадобится минимум десятилетие, чтобы военные возможности Китая сравнялись с возможностями Америки в этом отношении, даже на территориях, ближайших к Китаю, Пекин будет проявлять осторожность применительно к использованию военной силы против США. Вместо этого, постепенно изменяя ситуацию на суше и в водах Южно-Китайского моря в свою пользу и приспосабливаясь к сопротивлению, с которым сталкивается, Пекин, как в игре в вэйки, продолжит накапливать все новые преимущества.

Кроме того, Китай станет применять «стратегию» с китайской спецификой, трактуя военную силу как дополнительный – не основной! – инструмент в реализации своей внешней политики, направленной не на победу в отдельной битве, а на достижение поставленных перед государством целей. Он будет укреплять дипломатические и экономические связи с соседями, усиливать их зависимость от Китая и использовать экономические рычаги для поощрения сотрудничества (или принуждения к сотрудничеству) по другим вопросам. При этом он рассчитывает привязать к себе свою периферию, одновременно ослабляя отношения своих соседей с Соединенными Штатами Америки. Китай может даже попытаться «натравить варваров на варваров», чтобы предотвратить формирование крепкой коалиции против себя – например, столкнуть, что называется, лбами Японию с Южной Кореей или Россию с США. Со временем Пекин достигнет такого преобладания в силе, что другие страны региона примут его господство не просто как неизбежное, но как непреодолимое.

Рассматривая войну в качестве крайней меры, Китай, если он осознает, что долгосрочные тренды перестали складываться в его пользу, что он, как говорится, занимает слабую позицию в переговорах, вполне может инициировать ограниченный военный конфликт, дабы преподать противнику урок. Как показал политолог Тейлор Фравел в исследовании двадцати трех территориальных споров с 1949 года, Китай полагался на силу всего в трех из них. Как следует из этих случаев, Китай с большей охотой опирается на силу, когда считает, что противник имеет некий перевес, особенно в периоды внутренних беспорядков. В своем анализе нападений Пекина на Индию в 1962 году, на Советский Союз в 1969-м и на Вьетнам в 1979 году Фравел также продемонстрировал, что Китай склонен выводить свои вооруженные силы против сопоставимых или даже превосходящих соперников, тогда как с более слабыми обычно предпочитает вести переговоры[569].

В целом, пока события в Южно-Китайском море складываются в пользу Китая, использование китайцами военной силы представляется маловероятным. Но если нынешние тенденции в соотношении сил изменятся негативно, особенно если это совпадет по времени с внутренней политической нестабильностью, Китай способен спровоцировать ограниченный военный конфликт даже против более крупного, более мощного государства, скажем, против США. Каким образом может возникнуть такой конфликт, будет рассказано в следующей главе.

Глава 8. Отсюда до войны

[570]

Ведь затяжная война обычно приносит всякого рода случайности обеим сторонам, и как сложится дело в конце концов – неясно. Начиная войну, люди сразу же приступают к действиям, с которыми следовало бы повременить, и уж после неудач обращаются к рассуждениям.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Начиная военную кампанию, любую, никогда, никогда не надейтесь на легкий, благополучный, без сучка без задоринки, ее ход, так же как отправляясь в неведомые воды, не думайте, что исчислили их глубину и знаете, с какими течениями и ураганами вам придется столкнуться. Государственный муж, заразившийся военной лихорадкой, должен помнить, что первый же звук военного горна превращает его, хозяина на политической сцене, в раба и заложника непредвиденных и всесильных обстоятельств[571].

Уинстон Черчилль

Война – область случайности; только в ней этой незнакомке отводится такой широкий простор, потому что нигде человеческая деятельность не соприкасается так с ней всеми своими сторонами, как на войне; она увеличивает неопределенность обстановки и нарушает ход событий[572].

Карл фон Клаузевиц

Посмел бы китайский лидер, едва контролирующий собственную страну после долгой гражданской войны, напасть на сверхдержаву, которая разгромила Японию и закончила Вторую мировую войну всего пять лет назад, сбросив на врага атомные бомбы? Американские войска оттесняли северокорейские силы к китайской границе в 1950 году, и генерал Дуглас Макартур не мог вообразить ничего подобного. Но Мао это сделал, и Макартур оказался в полном замешательстве. Китайцы стремительно отбросили американцев обратно к той черте, что разделила Северную и Южную Корею с началом войны, то есть к 38-й параллели. Эта черта и поныне отмечает границу между двумя Кореями. К окончанию войны на полуострове число погибших достигло почти трех миллионов человек, и 36 000 из них были американцами.

Точно так же в 1969 году советское руководство не могло себе представить, что Китай отреагирует на малозначительный пограничный спор упреждающим ударом, нападением на сверхдержаву, обладавшую подавляющим ядерным превосходством. Но именно так поступил Мао, затеяв пограничную китайско-советскую войну. Этот гамбит продемонстрировал миру китайскую доктрину «активной обороны». Мао недвусмысленно давал понять: Китай не удастся запугать никому и никогда, пусть даже противники способны стереть его с карты мира.

В предстоящие годы вполне может произойти что угодно – столкновение между американскими и китайскими военными кораблями в Южно-Китайском море, обострение вокруг Тайваня из-за стремления последнего к национальной независимости, усиление напряженности между Китаем и Японией вследствие притязаний на острова, на которых на самом деле никто не собирается жить, усугубление нестабильности в Северной Корее или даже «спиральный» экономический кризис. Приведет ли что-либо из перечисленного к войне между Китаем и США, при условии, что обе стороны не хотят воевать? Большинству читателей, вероятно, трудно представить такое развитие событий, ведь последствия конфликта наверняка будут несоизмеримы с любыми выгодами, полученными каждой из сторон. Даже неядерная война, ведущаяся в основном на море и в воздухе, унесет жизни тысяч комбатантов с обеих сторон. Более того, экономические последствия такой войны будут весьма тяжелыми. Как утверждается в исследовании корпорации «РЭНД» (2016), всего за год упорной неядерной войны американский ВВП может снизиться на 10 процентов, а ВВП Китая – на 35 процентов, что сопоставимо с показателями времен Великой депрессии[573][574]. А если война станет ядерной, обе страны могут быть полностью уничтожены. Руководители Китая и Америки прекрасно осознают, что нельзя позволить этому случиться.

Впрочем, неразумность и нежелательность действий не означает, что такие действия невозможны. Войны случаются даже тогда, когда государственные лидеры всеми силами их избегают. Стечения обстоятельств и действия других стран ограничивают возможности, вынуждая делать выбор, чреватый войной, поскольку альтернативой выступают неприемлемые условия. Перикл не желал войны со Спартой. Кайзер не стремился к войне с Великобританией. Мао первоначально осудил нападение Ким Ир Сена на Южную Корею в 1950 году, опасаясь возмездия. Но события часто требуют от лидеров выбора между наихудшим и просто плохим. Как только военная машина приходит в движение, недоразумения, просчеты и допущенные ошибки перерастают в конфликт, далеко выходящий за рамки первоначальных намерений.

Чтобы лучше понимать эту угрозу, Вашингтон и Пекин разрабатывают всевозможные сценарии, симуляции и военные игры. Очень часто все начинается с неожиданного инцидента или чистой случайности. Люди, которым выпадает играть за Китай или США, начинают именно с этого. Участники игр нередко удивляются тому, сколь часто и сколь просто даже малые искры вызывают масштабные войны. Ниже мы рассмотрим четыре исторических прецедента, когда Китай инициировал ограниченную войну, обобщим четыре концепции, которые изучают военные планировщики для лучшего понимания предыстории конфликтов, и наметим пять потенциальных поводов к войне между сегодняшними великими державами.

Корея, 1950–1953 гг.

Двадцать пятого июня 1950 года Ким Ир Сен (дед нынешнего северокорейского лидера Ким Чен Ына) неожиданно вторгся в Южную Корею. К четвертому дню боев северокорейцы захватили Сеул, столицу Юга. Через месяц южнокорейские силы очутились на грани капитуляции.

В последний момент им на помощь пришла ООН, которая санкционировала направление на полуостров миротворческих сил, состоявших в основном из американских войск. Под командованием генерала Дугласа Макартура, верховного главнокомандующего союзных сил в Японии, в войну вступили три дивизии армии США при поддержке тех самых бомбардировщиков «B-26» и «B-29», которые разбомбили недавно большую часть Японии. За следующие три месяца они заставили северокорейцев отступить к 38-й параллели.

Означая, что война закончится к Рождеству (и нисколько не предполагая, как может отреагировать Китай), войска Макартура пересекли 38-ю параллель и стали стремительно наступать в направлении реки Ялу, отмечающей границу между Северной Кореей и Китаем. Казалось, что еще немного, и Корея наконец объединится при посредничестве США под властью Сеула. Проигнорировав всплеск активности китайской пропаганды и тактические сведения, полученные от захваченных в плен китайцев, американцы упустили из вида возможность того, что Китай может вмешаться в конфликт на стороне Севера. Китайская гражданская война завершилась менее года назад. Это внутреннее кровопролитие разделило страну и обошлось почти в 3,5 миллиона жизней[575]. Никто не верил, что режим, едва оправившийся от гражданской войны, отважится нападать на ядерную державу, которая принудила к покорности императорскую Японию[576].

Но в начале ноября Макартур с изумлением узнал, что авангард 300-тысячной китайской армии нанес ряд ударов по войскам США и союзным силам. Захваченные врасплох, американские подразделения если серьезные потери. Один полк американской Первой кавалерийской дивизии[577] за считаные часы лишился 600 человек в боестолкновении. В последующие недели «крестьянская армия», как презрительно именовали китайские силы Макартур и его коллеги-командиры, не только остановила продвижение союзников, но и отбросила войска ООН обратно к 38-й параллели.

Проигрывая войну, которую, как он думал, выигрывает, Макартур обратился к президенту Гарри Трумэну с просьбой разрешить использовать ядерное оружие против Китая[578][579]. Но Трумэн не принял вариант сурового пятизвездочного генерала и отправил Макартура в отставку. Война затянулась еще на два года, прежде чем преемник Трумэна, президент Дуайт Эйзенхауэр, в 1953 году подписал соглашение о перемирии. Как отмечает историк Т. Р. Ференбах: «На протяжении более ста лет китайские войска оставались объектом насмешек, поскольку не умели воевать и не располагали ни подходящим оружием, ни волей к борьбе»[580]. Теперь все это осталось в прошлом.

Советско-китайская граница, 1969 г.

Через девятнадцать лет после «зимнего сюрприза», преподнесенного США и силам союзников, Китай бросил вызов второй сверхдержаве мира. В разгар советско-китайских трений конца 1960-х годов две страны ввязались в череду незначительных инцидентов по всей спорной границе вдоль замерзшей реки Уссури в Сибири. Советские войска, по утверждению Мао, «были на марше», и СССР «снова и снова» наращивал численность своих сил, пытаясь, как писала газета «Жэньминь жибао», замкнуть «антикитайское кольцо окружения»[581].

В этой череде стычек обе стороны увеличивали свои силы вдоль границы: в итоге более 650 000 китайских солдат оказалось против 290 000 советских военнослужащих и 1200 самолетов. Мао угрожал СССР массовой «народной войной», которая будет «состязанием человеческого могущества и морали». По словам самого высокопоставленного советского чиновника из всех, кто когда-либо перебегал на Запад (Аркадия Шевченко[582]), Политбюро было напугано «ночными кошмарами о вторжении миллионов китайцев», отчего советские лидеры «чуть не спятили».

Советские войска были намного лучше вооружены и обучены, их поддерживали воздушные силы, обеспечивавшие господство в воздухе. Более того, они располагали арсеналом в более 10 000 ядерных боеголовок, включая тактические ядерные ракеты «SS-12» мощностью 500 килотонн, которые Москва развернула в приграничных областях. Китай в 1964 году испытал собственную атомную бомбу, но успел создать лишь несколько боеголовок и не имел средств доставки, способных угрожать Москве. В ноябре 1968 года сам Мао признавал, что Китай в определенном смысле по-прежнему «остается неядерной державой. С тем малым количеством ядерного оружия, которое у нас есть, мы не можем считаться ядерной страной. Если захотим воевать, нам придется полагаться на обычное вооружение»[583][584]. Многие советские военные руководители считали, что превентивный ядерный удар является единственным способом положить конец нарастанию китайских провокаций. Вообще-то Советский Союз настолько всерьез оценивал перспективы нападения на Китай, что состоялись тайные контакты с администрацией Никсона для выяснения возможной реакции США. Киссинджер, который занимал тогда пост советника президента по национальной безопасности, позже говорил: «Советский Союз был гораздо ближе к превентивному нападению, чем мы осознавали в то время»[585]. Только когда Вашингтон предупредил, что не останется безучастным наблюдателем, Москва отказалась от этого варианта[586].

Продолжая злиться на СССР, Мао использовал неожиданную стратегию: он стал, что называется, дразнить медведя. Вооруженные силы Китая запланировали атаку, которая «основывалась на внезапности действий» и должна была преподать Москве «горький урок»[587]. 2 марта 1969 года НОАК из засады напала на советские пограничные части на острове Женьбао[588] посреди Уссури, а вскоре совершила второе нападение, убив девяносто одного советского солдата и потеряв тридцать бойцов.

Почему Китай предпринял этот безрассудный гамбит? Для Мао это был последний решительный шаг, наглядная демонстрация широкой стратегической концепции «активной обороны» – или, если цитировать самого Мао, «оборона посредством сокрушительного нападения»[589][590]. Китайцы рассчитывали, что их атака нанесет противнику психологический удар, и не надеялись на военную победу. Как заключает Майкл Герсон, целью было «сдержать будущую советскую агрессию или принуждение Китая» и «очевидно продемонстрировать мужество, решимость и силу Китая перед лицом действий, которые воспринимались как нарастание советской угрозы»[591].

Кризис в Тайваньском проливе, 1996 г.

После Мао Китай продолжал применять военную силу избирательно, таким образом, чтобы риски масштабной войны становились ясными его противникам. В 1996 году, опасаясь, что президент Тайваня Ли Дэнхуэй замыслил покончить с давним стремлением Пекина к «одному Китаю» и добиться независимости, Китай снова выбрал военный вариант действий. Ради того, чтобы помешать Ли победить на выборах в 1996 году на Тайване, Китай попробовал запугать тайваньских избирателей, выпустив по острову шквал ракет, которые поставили под угрозу коммерческое судоходство, основной источник доходов Тайваня.

В этом случае решительный ответ администрации Клинтона удивил уже китайцев. Соединенные Штаты Америки направили на помощь Тайваню боевые авианосные группы во главе с авианосцами «Нимиц» и «Индепенденс». Китаю пришлось отступить. Вдобавок попытка повлиять на тайваньских избирателей оказалась неудачной, поскольку президент Ли победил, а США укрепили связи с Тайванем[592]. Но ошибочные шаги Пекина лишь укрепили американских военных планировщиков во мнении, что Китай и впредь намерен проводить агрессивную политику, которая, из-за случайности или недоразумения, может спровоцировать войну[593].

Китайские моря, сегодня

Как отмечалось в главе 7, при взгляде на береговую линию страны руководители КНР видят «китайские моря». С их точки зрения, постоянное присутствие военно-морских кораблей США в китайских водах и ежедневные разведывательные полеты вдоль границ Китая представляют собой аномалии, нежелательные последствия итогов Второй мировой войны. Наращивая свое могущество, Китай пытается заставить Соединенные Штаты Америки уйти. Например, в декабре 2013 года, когда американский ракетный крейсер «Каупенс» наблюдал за впервые вышедшим в море китайским авианосцем «Ляонин», капитан крейсера получил жесткое требование командира авианосца покинуть район маневров. Капитан «Каупенса» ответил, что действует в международных водах в полном соответствии с морским правом, а потому не должен подчиняться этому приказу. Через несколько минут корабль военно-морского флота Китая двинулся навстречу «Каупенсу», оставив капитану последнего две возможности: таранить авианосец или уклониться, чтобы избежать столкновения (что китайцы наверняка сочтут за отступление). Он выбрал второй вариант[594].

Случай с «Каупенсом» показателен для последних лет, на протяжении которых корабли и самолеты Китая намеренно провоцируют американцев, рискуя «случайными» столкновениями и проверяя выдержку американских офицеров. Американский флот, со своей стороны, строго приказал капитанам не допускать конфронтации и отступать при наблюдении такой тактики. Но приказы исполняются не всегда. В апреле 2001 года американский самолет-разведчик пролетел мимо острова Хайнань и наткнулся на китайский истребитель, который пустился в погоню, чтобы лишний раз продемонстрировать недовольство Пекина этими разведывательными полетами. Китайский летчик в итоге погиб, а американские пилоты совершили вынужденную посадку на территории Китая, что вызвало первый международный кризис при администрации Джорджа У. Буша. Американский экипаж, задержанный китайцами после аварийной посадки, освободили через десять дней, но вот самолет не возвращали дольше: китайцы тщательно изучили его конструкцию и сверхсекретные технологии наблюдения. После этого инцидента Китай изменил баланс сил и тактику в прибрежных водах. Насыпая острова, развертывая ракетные установки и строя аэродромы по всему Южно-Китайскому морю, он создает новые опорные точки, дабы угрожать силам США в этой акватории.

В совокупности четыре перечисленных случая показывают, что при рассмотрении вопроса о том, когда и как Китай может использовать военную силу, недостаточно оценить, как бы мы действовали на его месте. Для китайских лидеров военная сила есть дополнительное средство принуждения, и они могут использовать его внезапно, чтобы застать врасплох более сильного противника, который сам не готов так поступать.

Искры, основные условия, ускорения и эскалации

При работе с военными сценариями аналитики используют базовые концепции, знакомые тем, кто сталкивался с деятельностью службы охраны лесов США. Поджигатели вызывают лишь малую толику пожаров. Непогашенные сигареты и костры, промышленные аварии и удары молний являются гораздо более распространенными источниками огня. К счастью, в лесу, как и в отношениях между народами, большинство искр не оборачивается вспышкой пламени.

Условия на местах часто определяют, какие именно искры превратятся в пожар. Медвежонок Смоуки[595] предупреждает, что «только вы можете предотвратить лесной пожар», обращая внимание отдыхающих и туристов на опасность искр, но служба охраны лесов также выпускает дополнительные предупреждения после длительной засухи или периодов сильной жары, порой даже закрывает для посещений районы высокого риска. Кроме того, она регулирует хранение легковоспламеняющихся химических веществ, состояние пропановых резервуаров и газовых хранилищ, предъявляя все более жесткие требования по мере ухудшения погодных условий.

В отношениях между нынешним Китаем и Соединенными Штатами Америки соответствующие базовые условия охватывают как географию, культуру и историю, так и те уроки, которые правительство каждой страны усвоило из недавних военных столкновений. В отличие от Германии и Великобритании, США и Китай находятся на противоположных сторонах земного шара. Отмечая этот факт, китайские стратеги любят настойчиво напоминать американцам, что в настоящее время крайне мало шансов на случайное столкновение американских и китайских боевых кораблей в Карибском море. Если ВМС США последуют этому примеру в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях и станут придерживаться собственного полушария, говорят они, тогда риск столкнуться с китайскими кораблями сделается пренебрежимо малым. Кроме того, эта, по выражению пентагоновских планировщиков, «тирания расстояний» ставит вопрос о способности Америки выдержать кампанию против Китая в указанных акваториях.

Но наиболее важными базовыми условиями выступают «фукидидовские» синдромы крепнущей и господствующей сил, синдромы, которые Китай и Соединенные Штаты Америки демонстрируют в полном объеме. Действительно, эти признаки проявляются острее вследствие пережитого Китаем столетия унижения, особенно с учетом памяти о тех злодеяний, которые творили японские захватчики и оккупанты. Поэтому трения между Японией и Китаем по поводу островов Восточно-Китайского моря чреваты серьезными рисками. Если правительству премьер-министра Синдзо Абэ или его преемнику удастся пересмотреть пацифистскую конституцию Японии и укрепить военные возможности страны, что сделает возможными дерзкие высадки десанта на спорные острова, Китай явно не удовлетворится простым принятием происходящего к сведению.

«История, – замечает Киссинджер в своей первой книге, – есть память государств». Эта память в немалой степени определяет грядущие политические решения. Американские и китайские военные равно признают, что США проиграли (по крайней мере, не смогли выиграть) четыре из тех пяти основных войн, которые они вели после Второй мировой войны[596][597]. (В Корее была в лучшем случае ничья, Вьетнам – поражение, в Ираке и Афганистане вряд ли удастся победить. Только война президента Джорджа Буша-старшего в 1991 году с целью заставить Саддама Хусейна освободить Кувейт признается победной.) Размышляя об этом, бывший министр обороны Роберт Гейтс постулирует очевидное: «На мой взгляд, любого будущего министра обороны, который посоветует президенту снова направить многочисленный американский сухопутный контингент в Азию, на Ближний Восток или в Африку, следует показать психиатру, как в свое время деликатно сформулировал генерал Макартур»[598]. В последние десятилетия сами американцы – и творцы политики, посылающие американских парней на войну, – проявляют вдобавок все большее нежелание рисковать жизнями соотечественников в бою. Вследствие этого возникает любопытная картина: военные планировщики ныне исключают из рассмотрения целые группы операций, поскольку те рискованны для солдат, а политики все меньше и меньше рассуждают о победах, зато все больше говорят о сохранении жизней. Китайские руководители знают об этом и учитывают данный факт в своем планировании. В частных беседах, насколько известно, некоторые из них упоминали, что в Китае найдется несколько миллионов «лишних» одиноких мужчин, готовых умереть за свою страну.

Подобно бензину, вылитому на дрова, всевозможные «ускорители» способны превратить в войну случайный конфликт или провокацию третьей стороны. К числу таких «ускорителей» принадлежит, как писал Клаузевиц, «туман войны». Развивая мысль Фукидида о войне как стечении обстоятельств, Клаузевиц в своей книге «О войне» высказался так: «Война – область недостоверного; три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности»[599]. Эта фундаментальная неопределенность может обернуться тем, что военачальнику или политику придется действовать агрессивно, когда более полный набор фактов будет побуждать к миролюбию, и наоборот.

В 1964 году, через два дня после того, как корабли Северного Вьетнама атаковали проводивший разведку американский эсминец «Мэддокс» в Тонкинском заливе, разведка США сообщила о втором нападении на тот же корабль. Реагируя на эту дерзость со стороны Северного Вьетнама, министр обороны Роберт Макнамара затеял пропагандистскую кампанию, которая заставила конгресс принять резолюцию по Тонкинскому заливу и фактически объявить войну Северному Вьетнаму. Только спустя десятилетия Макнамара узнал, что сообщение о втором нападении было ошибочным. Он вспоминал: «В конечном счете президент Джонсон санкционировал бомбардировку в ответ на ту самую вторую атаку, которой в реальности не было». Ложная тревога сыграла ключевую роль в том, чтобы направить Соединенные Штаты Америки на путь, закончившийся провалом во Вьетнаме[600].

Появление разрушительного оружия, которое внушает «страх и трепет», еще сильнее усугубляет туман войны и неопределенность. Нападения на центры командования и системы управления войсками, включая спутники, сегодня столь существенные для координации действий и обеспечения коммуникаций, могут парализовать руководство страной в ходе войны. В 1991 году операция «Буря в пустыне» против Саддама Хусейна продемонстрировала, так сказать, пробную версию этой тактики. Американцы уничтожили разведывательные «глаза» Саддама и перерезали линии связи между ним и иракскими командирами на местах. Очутившись в изоляции, иракские военные растерялись, вследствие чего атаки американских самолетов, как сообщали некоторые летчики, походили на «стрельбу по рыбам в бочке».

Противоспутниковое оружие – один из «ускорителей», способных, по оценкам военных планировщиков, сыграть важную роль в любом американо-китайском конфликте. Такое оружие долго оставалось вымыслом авторов фантастических романов, но сегодня оно стало реальностью. В 2007 году Китай успешно уничтожил метеорологический спутник и с тех пор регулярно проверяет свои возможности использования спутников менее радикальным образом. Спутники являются ключевым звеном коммуникаций практически любого рода войск США, с них поступают предупреждения о запуске баллистических ракет противника, они фотографируют местность и выдают прогнозы погоды при планировании операций. Навигационные спутники глобального позиционирования контролируют «прецизионность» почти всех современных боеприпасов и позволяют кораблям, самолетам и сухопутным частям узнавать свое местоположение в ходе схватки. США зависят от этих технологий сильнее, чем любой из конкурентов Америки. Без спутников главнокомандующий не сможет отдавать приказы ни сухопутным подразделениям, ни кораблям, ни самолетам. Противоспутниковое оружие разнообразно: здесь и «кинетические» устройства, которые уничтожают физические цели, засоряя орбиты обломками, и более «миролюбивые» агрегаты, которые ослепляют спутники лазерами или «глушат» их, из-за чего спутники превращаются в бесполезные железки.

Киберпространство предлагает еще больше возможностей для разрушительных технологических операций, способных обеспечить решающее преимущество, но, с другой стороны, действия в этом пространстве чреваты неконтролируемой эскалацией. Подробности наступательного кибероружия по-прежнему сильно засекречены, известно только, что это оружие непрерывно совершенствуется. Но порой случаи его применения становятся достоянием общественности – вспомним кибернападение Америки на ядерную программу Ирана[601]. Основные структуры кибервойны в США – Агентство национальной безопасности и Кибернетическое командование, – а также их китайские коллеги вполне могут использовать кибероружие для подавления военных сетей коммуникации и выведения из строя критической гражданской инфраструктуры, например электрических сетей. Более того, используя прокси-серверы и опираясь на международную сеть «скомпрометированных» компьютеров, они могут прятать источник угрозы, тем самым существенно мешая жертве идентифицировать атакующего.

Подобно противоспутниковому оружию, кибероружие может обеспечить решающее преимущество в битве, разрушая цепочки командования и прерывая обмен информацией, от которого сегодня зависят военные, причем сделать это без кровопролития. Перед нами опасный парадокс: то действие, которое, по мнению нападающих, должно привести к устранению возможности конфликта, может показаться безрассудным и провоцирующим в глазах жертвы. Даже если физическое поле битвы останется ограниченным Южно-Китайским морем, кибервозможности позволяют каждому комбатанту проникать в уязвимую инфраструктуру другого, например, уничтожать электрические сети, обесточивать больницы или вносить хаос в финансовую систему. Точно так же кибератаки могут уничтожать коммуникации, напускать туман войны и порождать смятение и неразбериху, умножающие шансы на роковую ошибку.

США и Китай обладают такими ядерными арсеналами, часть которых наверняка уцелеет при первом ударе и будет в состоянии нанести ответный, но ни одна из сторон не может быть уверена в том, что ее киберарсенал способен противостоять серьезной кибератаке. Например, крупномасштабная китайская кибератака на американские военные сети может временно сузить возможности Вашингтона по принятию ответных мер или даже лишить его управления некоторыми критически важными системами наблюдения и контроля. Это обстоятельство порождает опасную динамику типа «используй, или проиграешь», когда у каждой из сторон возникает стимул атаковать ключевые узлы компьютерных сетей другой, прежде чем она сама подвергнется нападению.

Не исключено, что Пекин или Вашингтон предпримет тайную кибератаку с целью послать предупреждение противнику: никто не пострадает, не будет широкомасштабной паники, но специалисты осознают, что это сигнал о возможности полноценной атаки на военную или гражданскую инфраструктуру. А если противник не сумеет правильно интерпретировать такое послание, возможна радикальная и моментальная эскалация напряженности в киберпространстве. Обе стороны знают принцип «используй, или проиграешь», каждая опасается своих собственных уязвимостей и потому вполне может неверно истолковать предпринятую против нее атаку или отреагировать «асимметрично», пускай ее кибероружие остается в целости.

Словом, обилие опасных «ускорителей» в киберсфере может непреднамеренно втянуть США в конфликт с Китаем. Скажем, продуманная пропагандистская кампания способна убедить противника в том, что Китай (допустим) не причастен к конкретной кибератаке, и это побудит возлагать вину за нападение на какую-то третью сторону. Подобная кампания может опираться на ложные обвинения в социальных сетях и в средствах массовой информации либо предусматривать внедрение меток-«обманок» во вредоносное программное обеспечение, чтобы направить тех же американцев по ложному следу. Если такая кампания окажется эффективной, туман войны сделается намного гуще.

Еще один «ускоритель» подразумевает совлечение покрова конфиденциальности, окутывающего «деликатные» информационные сети. К числу последних относятся, например, сети управления ракетными войсками. Впрочем, есть и другие сети, как будто не столь значимые, но тем не менее принципиально важные для каждой стороны. Возьмем, к примеру, китайский файрволл «Великая Стена», совокупность аппаратных и программных способов, позволяющую Пекину контролировать и блокировать обширные сегменты онлайн-контента. Вашингтон мог бы временно отключить этот файрволл, дабы послать Пекину, так сказать, тайное и недвусмысленное предупреждение. А китайские лидеры, которые лелеют возможность контролировать информацию, жизненно важную по мнению граждан КНР, могут неверно истолковать эту операцию как превентивный удар, нацеленный на смену правящего в Китае режима.

В сравнении с наиболее грубыми инструментами войны, в особенности с атомными бомбами, кибероружие вроде бы выглядит «умным» и высокоточным. Но эта видимость иллюзорна. Характерная для наших дней взаимозависимость систем, устройств и «остального» способна привести к эффекту домино. Невозможность определить, как взлом одной системы подействует на прочие, затруднит злоумышленникам выбор конкретной цели и может обернуться непреднамеренной эскалацией конфликта. В 2016 году во всем мире действовало 180 000 подключенных к Интернету промышленных систем управления[602]. Наряду с распространением так называемого «Интернета вещей», охватывающего около 10 миллиардов устройств по всему миру, это резко увеличивает количество заманчивых целей. Сопутствующий ущерб в киберпространстве может оказаться столь же разрушительным, как и аналогичный ущерб в ходе традиционных боевых действий. Скажем, взлом военных систем может случайно отключить управление здравоохранением или финансовым сектором. Пускай американское киберкомандование заверяет нас, что у киберпреступности в США нет шансов, те же самые «отцы-командиры» признают, что, образно выражаясь, наш дом имеет стеклянные стены.

В 1960-х годах футуролог Герман Кан (один из стратегов холодной войны, спародированный в киноперсонаже Питера Селлерса докторе Стрейнджлаве[603]) предложил методику оценки эскалации по шкале из 44 позиций, от «докризисного маневрирования» до полномасштабной ядерной войны. Первая позиция шкалы Кана – «мнимый кризис», то есть искра. Он объяснял, что в условиях кризиса противники редко продвигаются по этой шкале методично и постепенно. Базовые условия и «ускорители» могут заставить их перепрыгивать через несколько позиций. По мере развития кризиса каждое государство оценивает собственное положение на шкале относительно противника и пытается прогнозировать дальнейшее соотношение сил. Это, в свою очередь, может побудить к согласию на патовую ситуацию или даже признание своего поражения вместо продолжения эскалации вплоть до разрушительной войны. Часто одно государство добивается преимущества в какой-то конкретной позиции на шкале, но теряет его при дальнейшем развитии кризиса. Конечно, каждая сторона предпочла бы задержаться в той позиции, где она побеждает, но приходится искать условия, приемлемые для противника, который знает, что у него есть возможность усугубить конфликт до уровня, где уже он получит преимущество.

Нобелевский лауреат экономист Томас Шеллинг сравнил фундаментальное стратегическое соперничество ядерных сверхдержав с игрой в «цыпленка». В классической форме этой игры, характерной для искателей острых ощущений 1950-х годов, два автомобиля двигались навстречу друг другу, причем левые колеса каждого катились по осевой линии дороги. Автомобили разгонялись до полной скорости. Кто из водителей отворачивал первым, того объявляли «цыпленком», то есть трусом, а победителю доставалась компания девушек. Но если никто не отворачивал, автомобили сталкивались, а водители погибали.

Посылая корабли и самолеты в спорные регионы, осуществляя оккупацию и насыпая острова, государства могут заставить противников играть с ними в эту смертельно опасную игру: продолжайте, если вас не страшит гибель в столкновении, или отступите, но ценой подчинения. Конкурентов, которые последовательно сдаются, не отваживаясь на столкновение, можно в итоге и вовсе выдавить с дороги – или, в нашем случае, из морской акватории. Каждая сторона это знает – и знает, что о том же известно противнику. Таким образом, как учил Шеллинг, стратегический конфликт на пороге «горячей» войны является по существу состязанием в смелости, показной или настоящей. Та страна, которая сможет убедить своего противника в том, что она более привержена достижению поставленных целей (или более безрассудна в этом отношении), заставит соперника проявить мудрость – и уступить.

Случайное столкновение в море

Потенциальные искры выглядят пугающе обыденно. В настоящее время американские и союзные военные корабли и самолеты действуют в непосредственной близости от китайских границ, намного ближе, чем когда-либо раньше. Ракетные эсминцы США периодически проводят операции по защите свободы судоходства вблизи островов, контролируемых Китаем, в спорных водах Южно-Китайского моря. Предположим, что в ходе рутинной операции американский эсминец пройдет возле рифа Мисчиф, одного из насыпанных Китаем островов, на котором построена взлетно-посадочная полоса и размещены средства противовоздушной и противоракетной обороны. (При изучении этого и последующих сценариев, возможно, будет полезно иметь перед глазами карту Китая и окрестных вод; см. далее.) Когда корабль приблизится к острову, китайские плавсредства береговой охраны выдвинутся навстречу нарушителю, как произошло при инциденте с «Каупенсом». Однако, в отличие от реальной истории, американский эсминец откажется отвернуть (или не сможет сделать это вовремя), столкнется с китайским судном и потопит последнее, в результате чего команда погибнет.

Тогда у правительства Китая будут три варианта действий. Разумнее всего, как представляется, было бы избегать эскалации, позволить американскому эсминцу уйти из спорных вод и выдвинуть протест США по дипломатическим каналам. Либо возможно, как говорится, пуститься во все тяжкие и отомстить по принципу «око за око», атаковав американский эсминец с воздуха и ракетами, размещенными на рифе Мисчиф. А еще, отказываясь быть «трусишкой» и не желая эскалации, Пекин мог бы выбрать средний, назовем так, вариант. Когда американский эсминец попытается покинуть район инцидента, китайский крейсер блокирует его отход под предлогом, что эсминец очутился в территориальных водах Китая, и потребует от экипажа сдаться и предстать перед судом по обвинению в уничтожении судна береговой охраны.

Китай вполне может решить, что такие меры будут способствовать деэскалации конфликта и приблизят дипломатическое урегулирование ситуации; сразу вспоминается сделка, когда американским пилотам позволили вернуться домой после столкновения самолетов вблизи острова Хайнань в 2001 году[604][605]. Но с американской точки зрения именно «безрассудное» преследование эсминца китайским крейсером окажется поводом для эскалации. Попытка арестовать американских моряков в международных водах противоречит нормам морского права. Их задержание будет иметь далеко идущие последствия: если американские военные не в состоянии помешать Китаю чинить препятствия операциям ВМС США, какой сигнал мы посылаем нашим союзникам в регионе, прежде всего Японии и Филиппинам?

Не желая сдаваться и тем самым ставить под сомнение боеготовность ВМС США, эсминец может просто-напросто потопить китайский крейсер, преграждающий ему путь. Или, чтобы избежать дальнейшего кровопролития и облегчить положение китайских лидеров, которые вынуждены реагировать на запросы возмущенной общественности, США могут выбрать демонстрацию силы, тем самым заставляя крейсер мирно удалиться. Тихоокеанское командование США на Гавайях, после консультаций с Вашингтоном, может направить к месту инцидента ближайшие находящиеся в воздухе самолеты, выдвинуть в направлении Южно-Китайского моря авианосную группу, базирующуюся на Японии, и перебросить бомбардировщики «B-2» на Гуам. Американские официальные лица сочтут, что такие действия будут сигнализировать о серьезности намерений США, но не сулят дальнейшей эскалации.

Для Пекина события будут выглядеть иначе, в особенности по мере сгущения тумана войны. С точки зрения Китая, американцы уже потопили китайское судно. Десятки американских самолетов находятся в воздухе, угрожая китайскому крейсеру, другим кораблям и военным объектам на близлежащих островах. Принимая во внимание настроения общественности, китайские лидеры будут склоняться к тому, чтобы атаковать в ответ на любой последующий агрессивный шаг Соединенных Штатов Америки.

Впрочем, события выходят из-под контроля Пекина. Американские реактивные самолеты спешат к месту инцидента, на выручку блокированному эсминцу, а китайская зенитная батарея в суматохе открывает огонь по этим самолетам. Американцы отчаянно пытаются уклониться, эсминец начинает стрелять по суше с целью подавить китайскую зенитную батарею. Вследствие этого китайский командир на острове отдает приказ выпустить по эсминцу противокорабельные ракеты. Те достигают намеченной цели, убивают сотни моряков и топят корабль. Уцелевшие спасаются на шлюпках и плотах.

Китайские лидеры категорически не хотят полномасштабной войны с США, но не могут признать, что цепочка командования была нарушена. Они утверждают, что действия КНР были пропорциональным ответом, защитной реакцией, что агрессию проявил американский эсминец, потопивший китайское судно береговой охраны. Официальные лица США потрясены тем фактом, что Китай потопил эсминец стоимостью 3 миллиарда долларов и убил сотни американских моряков. Опасаясь войны с Китаем, чиновники Белого дома не вправе мириться со случившимся: видеоролики с обломками эсминца и американскими моряками на плотах разошлись по кабельным телеканалам и социальным сетям. Конгресс призывает администрацию приступить к реализации военных планов на основе доктрины, ранее именовавшейся «Воздушно-морскими операциями» и предусматривающей массированные удары с воздуха по ракетным установкам и радиолокационным системам материковой части Китая. Сознавая, что нападение на материковый Китай спровоцирует войну, президент вместо этого приказывает Тихоокеанскому командованию уничтожить военные базы КНР на оспариваемых островах в Южно-Китайском море. Он объясняет, что это симметричный ответ, поскольку именно данные базы причастны к потоплению эсминца. Более того, ликвидация этих военных баз позволит американским кораблям спасти уцелевших моряков. И, самое главное, такие действия затронут лишь насыпные острова, не коснутся материковой части Китая.

Для президента Си Цзиньпина и прочих китайских официальных лиц различия между материковым и остальным Китаем не существует. На протяжении многих лет они заверяли своих граждан, что Китай обладает неоспоримым суверенитетом над этими островами. Для китайцев эти острова являются неотъемлемой частью большого Китая, а Америка взяла и напала на них. (Американцам, которые здесь усмехнутся, напомню, что японское нападение на Пёрл-Харбор не затронуло материк, а Гавайи тогда еще не были штатом США, но эта атака сплотила нацию и повела ее на войну.) Многие жители Китая требуют от Си приказа НОАК уничтожить военные базы США на Гуаме, в Японии и в других уголках Тихого океана. Некоторые вообще призывают Китай напасть на Соединенные Штаты Америки. Никто не рассуждает о необходимости проявлять сдержанность. Миллионы сообщений в социальных сетях напоминают правительству КНР, что после столетия унижений со стороны западных держав правящая коммунистическая партия обещала: подобное никогда не повторится.

Тем не менее президент Си цепляется за надежду избежать войны, которая окажется похороненной, если Китай нападет на военные базы США на Гуаме или в Японии, убивая солдат и гражданских лиц и провоцируя ответную атаку на собственную территорию. Стремясь пропорционально отреагировать на нападение США на островные базы КНР, Си вместо этого одобряет альтернативный план, предложенный главой новой стратегической службы НОАК: применение лазеров, электронного и кинетического оружия для уничтожения или выведения из строя всех американских военных спутников на орбите над кризисным районом, а также кибератак на американские системы управления и контроля в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Цель состоит в деэскалации обстановки: Си надеется, что США испугаются и отступят.

Но с американской точки зрения эти «ослепляющие» атаки аналогичны первому этапу скоординированного нападения на авианосец США и его ударную группу, идущие из Японии (ведь недаром Китай десятилетиями разрабатывал противокорабельные баллистические ракеты – «убийцы авианосцев»). Корабль водоизмещением 90 000 тонн, плавучий город, где обитают 5500 моряков, суверенная, как привыкли считать в США, американская территория, слишком огромен, чтобы им пожертвовать. Президент не хочет рисковать. По совету Объединенного комитета начальников штабов он неохотно утверждает единственный план, готовый в кратчайшие срок и сулящий некоторые шансы спасти авианосец: это план, основанный на доктрине «Воздушно-морских операций». Используя те средства, которые уцелели после китайской атаки, американские военные приступают к уничтожению «смертоносных цепочек» КНР, то есть различных систем спутниковой связи и наблюдения, которые позволяют Пекину наводить противокорабельные ракеты на американские корабли. Также производится массовый запуск крылатых ракет, стелс-бомбардировщики бомбят места расположения ракетных установок и авиабазы на китайской территории, ибо те и другие в любой момент могут быть использованы для потопления американских кораблей в пределах островов «первой цепочки».

Атаки ведут именно к тому развитию событий, которого рассчитывали избежать. Материковая часть КНР подверглась нападению, системы наведения, необходимые для управления противокорабельными ракетами, вот-вот будут уничтожены, и Китай понимает, что должен их использовать, иначе они будут потеряны понапрасну. Си разрешает атаковать все американские военные корабли в радиусе действия ракет, включая авианосную группу. Американские самолеты и корабли эскорта начинают перехватывать китайские бомбардировщики и штурмовики, летящие к авианосцу, но рой баллистических ракет «DF-21D» – так называемых «убийц авианосцев» – слишком велик для успешной обороны. Достаточное количество достигает цели, топит авианосец и убивает большинство из 5500 моряков на борту (это намного больше, чем погибло в Пёрл-Харборе). Игра в «цыпленка» с применением кибер– и космического оружия над Южно-Китайским морем превратила крошечную искру в кромешный огненный ад.

Тайвань движется к независимости

Будь Тайвань независимым, он входил бы в число наиболее преуспевающих государств мира. Трудолюбивое население острова численностью двадцать три миллиона человек стимулирует рыночную экономику, которая уже вдвое превосходит объемами Филиппины, Таиланд или Вьетнам. Хотя многие жители Тайваня мечтают о независимости, Китай воспринимает остров как свою провинцию. Пекин готов сделать все возможное, чтобы Тайбэй не обрел суверенитет. И ни одна другая страна не готова возражать Китаю по этому поводу.

Предположим, однако, что китайскому правительству пришлось существенно ужесточить репрессии в стране, в том числе в Гонконге, которому обещали сохранить значительную степень автономии и свободы, когда Великобритания возвращала город КНР в 1997 году. Разгневанные тем, что правительство отказывается от своих обещаний, жители Гонконга вышли на улицы, требуя от Пекина выполнять взятые на себя обязательства («Одна страна, две системы»). Протесты затягиваются на несколько недель, примирение выглядит недостижимым, и Си приказывает китайским войскам повторить площадь Тяньаньмэнь в 1989 году, то есть подавить народное возмущение.

Вспышка насилия шокирует тайваньцев, прежде всего молодое поколение. Поддержка стремления к независимости крепнет, антипекинские настроения возрастают. В этой атмосфере женщина-президент Тайваня позволяет себе смелые заявления, упирая на то, что народ острова своим тяжким трудом заслужил свободу и демократию. Политические союзники Тайваня идут дальше и настаивают: мол, случившееся в Гонконге показывает, что Тайвань никогда не сможет гарантировать своим гражданам подлинную свободу, не став независимым. Чтобы выразить неодобрение китайской агрессии против Гонконга, американский президент публично заявляет о том, что разделяет позицию своего тайваньского коллеги, и подчеркивает, что закон 1979 года о защите Тайваня обязывает США препятствовать любым попыткам китайского вторжения на остров.

Это знаменует серьезный разрыв с долговременной американской политикой «стратегической двусмысленности» по данному вопросу, и президент Тайваня интерпретирует высказывание президента США как негласное одобрение стремления острова к независимости. В интервью «Нью-Йорк таймс» она объявляет, что Тайвань намерен подать заявку на полноправное членство в Организации Объединенных Наций (вопреки запретам Китая) и отвергает так называемый «Консенсус 1992 года», согласно которому обе стороны согласились на концепцию «единого Китая», пусть каждая и вкладывает в это понятие различное содержание. Чтобы покарать непослушный Тайвань и припугнуть остров, Китай начинает разворачивать силы, как бы повторяя, в большем масштабе, свои действия времен кризиса в Тайваньском проливе: устраивает «испытания» баллистических и крылатых ракет, фактически останавливая морские коммерческие перевозки, важнейший канал связи острова с миром. Когда Тайбэй отказывается отозвать заявку в ООН, Китай применяет другое оружие, в том числе беспилотные минные заградители, для полного прекращения судоходства в прибрежных водах Тайваня.

Будучи малым островным государством, Тайвань импортирует 70 процентов продовольствия и значительное количество природных ресурсов, а также источники энергии. Блокада ведет к тому, что экономика острова гибнет, а в стране возникает крупномасштабный дефицит продовольствия. Администрация США, не одобряя тайваньскую заявку на вступление в Организацию Объединенных Наций, чувствует себя обязанной вмешаться. Многие конгрессмены, настроенные протайваньски, требуют, чтобы Белый дом отправил на помощь Тайваню авианосцы, как поступил Билл Клинтон в ходе кризиса 1995–1996 годов[606][607]. Но администрации известно, что китайские противокорабельные баллистические ракеты представляют серьезную угрозу американским авианосцам в регионе, а общественность США возражает против очередной войны.

В итоге Тихоокеанское командование США предлагает конвоировать торговые суда вблизи острова; это выражение поддержки, но не готовность сражаться. (Читатели наверняка припомнят, как аналогичный символический маневр негативно сказался на Афинах, которые направили свой флот для сдерживания противника к Керкире.) Эскортирование ставит американские военные корабли под угрозу потопления китайским ракетным залпом, преднамеренным или случайным; в таком случае одномоментно погибнут более тысячи американцев и зазвучат призывы отомстить. В нашем сценарии китайская противокорабельная ракета, якобы выпущенная в ходе очередного испытания, попадает в «Джон П. Мерта», десантный корабль-амфибию, сопровождающий гражданские суда. Погибают почти восемьсот матросов и морских пехотинцев на борту – это больше, чем США потеряли в первый год войны в Ираке.

Китай настаивает на том, что происшествие было делом случая; «Мерте» просто не повезло угодить под ракету, выпущенную в предположительно пустую часть океана. Но в Вашингтоне министр обороны и председатель Объединенного комитета начальников штабов убеждают президента не доверять этому объяснению и разрешить Тихоокеанскому командованию приступить к реализации доктрины «Воздушно-морских операций», то есть нанести удар по установкам противокорабельных ракет КНР на материке.

В подобных случаях недавняя история военных столкновений и боевых потерь Америки наверняка сыграет неоправданно важную роль в реакции Вашингтона. Памятуя о том, в какую «трясину» попадали его предшественники в Ираке и Афганистане, президент США вполне может принять решение не допускать войны. Поскольку в стране возродились популистские, изоляционистские настроения, сам он готов отказаться от обязательств перед Тайванем. Однако гибель восьмисот моряков и морских пехотинцев от попадания китайской ракеты заставляет потрясенных американцев требовать возмездия.

Осмысляя потопление «Мерты», президент уступает давлению своих военных и политических советников и соглашается нанести превентивный удар по противокорабельным и другим баллистическим ракетным системам в материковой части Китая. Поскольку обычные и ядерные ракеты Китая размещаются вместе, а их управляющие системы взаимосвязаны, Пекин ошибочно решает, что Соединенные Штаты Америки предприняли внезапную попытку ликвидировать ядерный арсенал КНР единственным и неожиданным ударом.

В отчаянном стремлении «деэскалировать через эскалацию» – эта оруэлловская по духу доктрина, кстати, является столпом российской военной стратегии – Китай запускает одну из своих наземных баллистических ракет с ядерными боеголовками в сторону пустого участка океана к югу от Окинавы. Ядерный порог перешагнут. Пускай при ударе никто не лишился жизни, отсюда рукой подать до полноценной ядерной войны.

Война, спровоцированная третьей стороной

Искра китайско-американского конфликта совершенно не обязательно должна возникнуть стараниями или ошибками американских или китайских вооруженных сил. Она вполне может оказаться результатом конфронтации с прочими странами (или между ними). Мы приблизились к такому сценарию в 2010 году, когда Северная Корея потопила южнокорейский военный корабль «Чхонан», оборвав жизни сорока шести южнокорейских моряков. Китай поддержал заявление Северной Кореи о непричастности к инциденту, хотя Сеул настаивал на том, чтобы Пхеньян привлекли к ответственности. В конечном счете две Кореи и их союзники сумели не переступить грань войны. Но при ином наборе базовых условий и «ускорителей», сложившемся сегодня, далеко не очевидно, что войны удалось бы избежать, особенно будь вовлеченные третьи стороны более задействованы в той многолетней, уж простите, «грызне», которая продолжается по сей день на Корейском полуострове.

Помимо Южной Кореи, другим важным американским союзником в непосредственной близости от Китая является Япония, страна, принужденная к пацифизму по итогам Второй мировой войны, но упорно проводящая в последние годы все более милитаристскую политику. Японские консерваторы все чаще рассуждают о пересмотре пацифистской конституции, навязанной Японии Соединенными Штатами Америки. Их недовольство также вызывают притязания Китая на суверенитет над Восточно– и Южно-Китайским морями. В кризисных обстоятельствах, затрагивающих исторического соперника (Пекин), любые шаги, которые предпримет Токио, будут определяться этими воспоминаниями – и переменчивым отношением японского правительства к использованию военной силы.

Вероятным поводом для столкновения видятся острова Сенкаку (в Китае их называют Дяодюйдао), расположенные вблизи обильных рыболовных угодий, торговых маршрутов и потенциальных запасов нефти в Восточно-Китайском море. США временно контролировали эти острова после Второй мировой войны, но в начале 1970-х годов вернули их Японии, которая считала острова своими с девятнадцатого столетия. Однако в тех же 1970-х годах Китай тоже потребовал суверенитет над островами Сенкаку. Китайские корабли регулярно появляются в здешних водах, усиливая напряжение в отношениях Пекина и Токио и повышая риск стычки, чреватой цепной реакцией.

Рассмотрим сценарий, который лег в основу сюжетной линии недавней военной игры, разработанной корпорацией «РЭНД»[608]. Группа японских ультранационалистов приплывает на Сенкаку на небольших гражданских судах. В социальных сетях они объясняют, что направляются на Кубадзиму, один из малых островов, который намерены занять и поднять над ним японский флаг. Они высаживаются, начинают строить некие сооружения, которые пока невозможно опознать. Лишая китайцев тем самым возможности «втихую» покончить с группой, они исправно извещают весь мир о своей деятельности через Интернет. Китай реагирует быстро, береговая охрана прибывает в течение нескольких часов, арестовывает японских националистов и доставляет их на материк для суда. Доверится ли Япония китайскому правосудию? Она могла бы довериться, но вместо этого, не желая терять лицо, Япония направляет в район инцидента собственные корабли береговой охраны, чтобы перехватить судно, перевозящее арестованных националистов, и помешать им попасть в Китай.

Силы у островов продолжают скапливаться, Китай и Япония посылают все новые корабли и самолеты. Ни одна из сторон не намерена уступать. Более того, часть японских кораблей высаживает десант на Кубадзиму, как бы санкционируя действия националистов. Инцидент на глазах превращается в военную конфронтацию. Японский премьер-министр звонит президенту США и сообщает, что Токио ожидает от Соединенных Штатов Америки выполнения условий договора о взаимопомощи между США и Японией, заключенного семьдесят лет назад, а также добавляет, что высокопоставленные американские чиновники регулярно подтверждали готовность Америки отстаивать статус Сенкаку[609].

На третий день кризиса президент и Совет национальной безопасности вынуждены принимать решение: следует ли США откликнуться на призыв Японии, развернуть воздушное прикрытие над спорным островом для защиты высаженных на сушу японских войск, или все-таки выбрать более сдержанную позицию, которая удовлетворит японцев, не оттолкнет Китай и не обернется дальнейшим наращиванием градуса морского противостояния? Президент выбирает второй вариант, приказывает базирующейся на Японию авианосной ударной группе выдвинуться на патрулирование в район инцидента, но оставаться вне досягаемости китайских наземных ракет-«убийц». При этом авианосец и подводные лодки должны находиться достаточно близко для помощи японским кораблям и пехоте, если ситуация обострится.

А ситуация и вправду обостряется. На следующее утро китайский эсминец сталкивается с японской рыболовной шхуной в переполненных водах у островов Сенкаку, после чего истребители с обеих сторон начинают провоцирующие полеты над боевыми кораблями противника. Далее внезапно вспыхивает короткое и кровопролитное морское сражение: капитан одного японского корабля, озабоченный безопасностью своего экипажа, сбивает низколетящий китайский истребитель, а военные корабли КНР в ответ топят его корабль.

Стороны готовы вступить в бой, то же касается и Соединенных Штатов Америки, ударная группа которых занимает удобную позицию для того, чтобы топить китайские корабли торпедами субмарин или посредством самолетных атак с авианосца. Но в этот миг, прежде чем кто-либо успел принять следующее решение, происходит нечто непредвиденное. Все коммуникации между японскими силами в окрестностях островов Сенкаку и их командованием внезапно обрываются.

Кибератака фактически уничтожила одну из японских систем управления войсками. США и Япония незамедлительно обвиняют в этом Китай. Нападавший даже оставил метки, свидетельствующие, что взлом осуществляли хакеры НОАК. Вашингтон и Тихоокеанское командование США солидарны относительно дальнейших действий. Чтобы не допустить уничтожения японской эскадры, пока та остается без связи с внешним миром, американские подводные лодки топят три боевых корабля КНР у островов Сенкаку торпедными залпами. Если коротко, Китай, Япония и США все произвели первые выстрелы в этой трехсторонней войне.

Но что, если это не НОАК устроила кибератаку? Что, если это Россия умело прикрылась чужим флагом, чтобы вовлечь США и Китай в конфликт между собой и тем самым заставить Вашингтон забыть об опеке над Украиной? К тому времени, когда спецслужбы по всему миру узнают правду, будет слишком поздно. Москва блестяще разыграла свою партию.

От Сенкаку зона боевых действий распространяется все шире, когда Китай начинает атаковать японские корабли в других районах Восточно-Китайского моря. Токио отчаянно требует от США задействовать наконец свою ударную авианосную группу. Если Вашингтон согласится, то точка невозврата, как и в предыдущем сценарии, будет пройдена: уничтожение одной из, так сказать, «драгоценностей короны» ВМС США и гибель людей на ее борту станут трагедией, за которую администрация США вынуждена будет мстить, атакуя китайские войска в ходе полномасштабной тихоокеанской войны.

Коллапс Северной Кореи

Все признают, что Северная Корея является тикающей бомбой замедленного действия. В любой момент режим Ким Чен Ына вполне способен рухнуть, а возникший хаос будет угрожать жизненно важным национальным интересам не только США и Китая, но также Южной Кореи и Японии. Каждый год пребывания северокорейского режима у власти ядерный арсенал страны растет. Пхеньян, по разным оценкам, сегодня располагает примерно двадцатью боеголовками, а к 2020 году нарастит это число до сотни[610]. Одновременно продолжает развиваться ракетная программа Северной Кореи, и страна уже способна направлять свои ядерные боеголовки на цели в Южной Корее, Японии, на американские базы на Гуаме и Окинаве и даже на Гавайи. Для многих американских стратегов это красная линия, которую Северной Корее нельзя позволять пересекать. Для Китая перспектива того, что Южная Корея присоединит Северную и приблизит американские войска к границам КНР, приемлема ныне ничуть не больше, чем в 1950 году. Но если пхеньянское правительство падет, трудно представить, что президент Южной Кореи уцелеет как политик, если он или она откажется направить войска на Север для умиротворения полуострова. Действительно, согласно нынешним планам военных действий американские и южнокорейские войска должны выдвинуться на север, чтобы стабилизировать страну и в конечном счете ее воссоединить.

Эти вопросы подробно обсуждаются в программе «Трек II»[611] с участием бывших американских и китайских официальных лиц, но правительства обеих стран не рассматривают всерьез варианты смягчения рисков конкурирующих планов на случай непредвиденных обстоятельств, которые вполне могут столкнуть американские и китайские войска друг с другом. Аналитики выявили десяток поводов для войны после краха северокорейского режима. Для наших целей будет достаточно трех из них.

Во-первых, если Ким Чен Ын погибнет, не назначив преемника, военные фракции могли бы перессориться, затеять гражданскую войну за власть и погрузить страну в хаос. В возникшем вакууме властных полномочий военный командир, контролирующий тысячи артиллерийских орудий вдоль границы с Южной Кореей, может обвинить Сеул в смерти любимого вождя и пригрозить уничтожить город, находящийся всего в 30 милях от границы. Опасаясь того, что он выполнит свою угрозу, США направят самолеты на уничтожение подчиненных ему артиллерийских складов и батарей. Между тем Китай наверняка сочтет, что отчаянный обстрел северокорейцами Сеула послужит предлогом для вторжения американских и южнокорейских сил и последующего воссоединения полуострова под контролем Южной Кореи. Тайком от Вашингтона обеспокоенный Пекин, решивший удержать Северную Корею от глупостей, может отправить свои спецподразделения в район дислокации батарей, и там китайские спецназовцы погибнут в результате бомбардировки позиций американскими самолетами. Пекин расценит это как преднамеренное нападение Америки и не замедлит с ответом. Не ведая, что они убили китайцев, американские командиры отреагируют, и стремительная эскалация конфликта окажется неизбежной.

Весьма боеспособные ракетные комплексы средней дальности, которыми располагает Северная Корея, служат основой второго сценария. По мере погружения страны в хаос после смерти Кима американцы начнут предпринимать все возможное, чтобы уничтожить системы, способные доставить ядерные боеголовки на территории Южной Кореи и Японии и на американскую базу на Гуаме. Объединенное командование специальных операций давно разрабатывает планы захвата «бесхозных ядерных зарядов» и проводит учения по проникновению в Северную Корею для взятия под контроль ядерных объектов до того, как местные командиры примутся переправлять это оружие на международные подпольные рынки вооружений. Но, поскольку считается, что это оружие хранится поблизости от границ Китая, велика вероятность того, что, когда американский спецназ проникнет на объекты, выяснится, что там уже побывали китайские спецслужбы. Как предупреждает генерал Реймонд Томас, бывший глава Объединенного командования специальных операций, попытка захватить ядерный арсенал Северной Кореи выльется в «вертикальную стычку» между китайскими, американскими и южнокорейскими силами. Спецподразделения каждой страны, не подозревая о присутствии других, могут ввязаться в перестрелку, которая обернется десятками смертей. Несмотря на то что этот исход будет случайным, не исключено, что стороны заподозрят друг друга в нарочно подстроенной засаде, заговорят о возмездии – и перейдут от слов к делу.

Третий сценарий: опасаясь нестабильности у своих границ, Китай может направить большое количество военнослужащих в Северную Корею для стабилизации обстановки и создания буферного государства между собой и Южной Кореей, которая является военным союзником США. Под сильным давлением своего населения, желающего освободить тех, кто многие годы жил под правлением самого жестокого режима на планете, правительство Южной Кореи также может направить войска на север. Поскольку американские сухопутные и воздушные части, дислоцированные в Южной Корее, объединены с южнокорейскими согласно оперативным планам, американские и китайские силы в итоге столкнутся друг с другом напрямую, как произошло в 1950 году. Нет нужды напомнить, чем все закончилось тогда.

От экономического конфликта к военному

Способен ли торговый конфликт перерасти в «горячую» войну, которая завершится взрывами атомных бомб на территории противника? Это маловероятно, но все-таки возможно: вспомните Пёрл-Харбор.

Вообразим, что новая американская администрация намерена радикально изменить те условия, которые позволили экономике Китая обогнать по величине экономику США. Экономическая команда нового президента представила аналитический отчет, где четко обозначен главный виновник: китайцы мошенничают – в торговых соглашениях, в валютных операциях, крадут интеллектуальную собственность, выманивают промышленные субсидии и процветают за счет экономически выгодного экспорта. Чтобы приступить к выравниванию условий, президент поручает министру финансов впредь именовать Китай «валютным манипулятором» и начать переговоры с Китаем. После старта переговоров президент заявляет в «Твиттере»[612][613], что двусторонний торговый дефицит вырос более чем на 250 процентов с того момента, когда Китай присоединился к ВТО в 2001 году, и составляет сегодня более 345 миллиардов долларов. На пресс-конференции в тот же день обнародуется доклад группы экономических советников президента, из которого явствует, что за последние пятнадцать лет благодаря концессиям, доступным вследствие вступления в ВТО, Пекин обеспечил себе торговый профицит с США в размере 3,86 триллиона долларов. «Настало время не только для перемен, но и для выплат», – сообщает президент, требуя от Китая обязательства устранить этот дисбаланс за два года. Переговоры между чиновниками министерств финансов двух стран приостанавливаются, а государственный секретарь США напоминает своему китайскому коллеге, что закон о торговле 1930 года позволяет президенту налагать санкции в размере до 50 процентов на отдельные импортные товары из стран, «дискриминирующих» Америку.

Китай в ответ на эту угрозу соглашается прекратить интервенции на валютном рынке. Но поскольку китайское правительство покупает юани, отказ от государственной поддержки приводит к резкому снижению стоимости этой валюты, что еще негативнее сказывается на продаже американских товаров в Китае. Одновременно китайские таможенники начинают выборочно задерживать продовольственные товары из США на границе, утверждая, что они не прошли медицинский контроль; либо пусть американцы забирают их обратно, либо эта еда сгниет в доках. Отдельные американские заводы в Китае вдруг сталкиваются со «спонтанными» замедлениями и остановками производства, а также с протестами. Вдобавок Пекин продает часть своего пакета казначейских обязательств США (общей стоимостью свыше 1 триллиона долларов), вызывая турбулентность на рынках облигаций и рост процентных ставок.

Глобальные рынки реагируют тем, что инвесторы начинают продавать акции американских компаний. Основные фондовые индексы резко падают, волатильность рынка облигаций растет. Но Вашингтон, несмотря на сумятицу на рынках, продолжает противостоять Китаю в торговой сфере, требуя «равноправной торговли без дефицита».

Чтобы поддержать свою позицию, Белый дом публикует два сообщения, которые пресса немедленно называет экономическими бомбами. Первый документ, письмо директора Национальной разведывательной службы[614][615], характеризует стратегию Китая по достижению доминирования в индустрии полупроводников через приобретение американских и международный компаний, лицензирование их технологий, инвестиции в стартапы Силиконовой долины и установление рыночных отношения с ключевыми покупателями. В каждой из перечисленных областей деятельности Китай находит способы обойти запреты Комитета США по иностранным инвестициям, секретной межотраслевой группы, задачей которой является обеспечение национальной безопасности от иностранных экономических интервенций. Второй документ – это отчет министерства финансов о массовом уроне от экономического кибершпионажа Китая. По данным американской разведки, на которые ссылается отчет, стоимость украденной интеллектуальной собственности достигает 1,23 триллиона долларов. Президент требует от Китая полной компенсации. Он заявляет, что до получения возмещения вводятся пошлины на продукцию китайских компаний, эксплуатирующих украденную интеллектуальную собственность, в том числе на изделия телекоммуникационной компании «Huawei» и производителя промышленного оборудования «Midea». Китай в ответ устанавливает собственные пошлины на аналогичные американские товары.

Пока обе страны движутся вверх по этой шкале эскалации, финансовые рынки США подвергаются ряду сбоев, подобных «внезапному краху» 2010 года, когда высокочастотные операции[616] вынудили фондовый рынок потерять триллион долларов за полчаса (пусть даже рынок быстро восстановился). В отличие от упомянутого инцидента, внезапные сбои повторяются в течение недели, и, хотя каждый раз рынки отыгрывают падение, полного восстановления не происходит. При расследовании ФБР обнаруживает, что в критически важные финансовые системы было внедрено вредоносное программное обеспечение. Цифровые подписи в этом ПО указывают на Китай, но агенты не исключают возможности маскировки под чужим флагом. По заключению экспертов, при полной активации этого программного обеспечения ущерб обернется не просто временным отказом в обслуживании, но утратой информации о транзакциях и потерей финансовой отчетности.

Министр финансов говорит президенту, что даже слухи о вредоносном ПО могут поставить под сомнение целостность американской финансовой системы и вызвать панику. Президенту происходящее напоминает 2008 год, когда правительство США спасало финансовую отрасль страны, ибо велика была возможность того, что крах одного крупного банка окажет «детонирующий» эффект, который разрушит всю систему[617][618].

Пока Белый дом обсуждает ответные меры, иностранные хакеры активируют вредоносное ПО в сетях трех крупнейших банков США. Последствия чудовищны: информация о счетах сотен тысяч клиентов исчезла навсегда. Проверяя свой банковский баланс в режиме онлайн, люди обнаруживают, что их учетные записи и счета исчезли – что они, по сути, обанкротились. Истории пострадавших распространяются в социальных медиа и на телеканалах. Опасаясь, что они могут оказаться следующими, миллионы американцев устремляются выводить свои сбережения из банков и паевых инвестиционных фондов. Это парализует даже те финансовые институты, которые не подверглись нападению. Президент и его советники начинают мыслить апокалиптически, некоторые вспоминают, что бывший президент Федеральной резервной системы Бен Бернанке в 2008 году предупреждал: если не предпринять решительных и немедленных мер, «к понедельнику у нас может не остаться экономики»[619].

Чтобы помешать китайским хакерам нанести еще больший урон, президент одобряет кибератаку против источника угрозы. Но несмотря на все старания Кибернетического командования США, атака эффективна лишь частично, поскольку одновременно с ней взламываются другие американские финансовые учреждения. Военные советники президента рекомендуют удары с воздуха для уничтожения всех известных точек базирования кибернетических подразделений Китая.

Надеясь избежать «горячей» войны с Пекином, президент принимается шарить в знаменитом пентагоновском черном мешке с секретными разработками. Он приказывает военным использовать тайную разработку – беспилотный дрон – и напасть на штаб-квартиру подразделения 61398 НОАК в Шанхае (как считается, это передовое хакерское подразделение китайской армии). Дрон не только использует стелс-технологии, но и применяет «адаптивный камуфляж», который дизайнеры уподобляют плащу-невидимке Гарри Поттера; этот камуфляж позволяет дрону сливаться с ландшафтом[620]. Посредством этого варианта США рассчитывают обеспечить себе «правдоподобное отрицание».

Эта надежда оказывается необоснованной. Китайцы настолько глубоко проникли в компьютерные сети американских военных, что узнали как о невидимых беспилотниках, так и том, что те действуют с авиабазы Кадена в Японии. Не сомневаясь, что это США напали на Китай, Пекин наносит ракетный удар по авиабазе Кадена, убивая десятки американских военнослужащих (и членов их семей), а также сотни мирных жителей в окрестных деревнях.

Японская общественность требует от своего правительства – и от правительства США как союзной державы – надлежащим образом отреагировать на это неспровоцированное нападение Китая. Торговая война переходит в «горячую» вследствие того, что события перестают подчиняться контролю Вашингтона и Пекина.

* * *

Между Соединенными Штатами Америки и Китаем война вовсе не обязательно начнется, но она вполне возможна. Действительно, как показывают приведенные выше сценарии, напряженность отношений, вызванная резким ростом могущества Китая, создает условия, при которых случайные, малозначительные сами по себе события могут спровоцировать крупномасштабный конфликт. Принимая решение не поддаваться на угрозы, соблюдать давние договорные обязательства или требовать уважения, которого заслуживает их страна, руководители обеих стран могут угодить в ловушку, которая, как они знают, существует, но которой они надеются избежать. Неустанное развитие новых технологий, от противоспутникового оружия и кибероружия до прочих, чьи названия засекречены, умножает последствия, которые невозможно полностью оценить, пока не разгорится реальный конфликт. Что касается нынешних траекторий, то катастрофическая война между Соединенными Штатами Америки и Китаем в предстоящие десятилетия не просто возможна, но гораздо более вероятна, чем большинство из нас готово признать.

Часть четвертая. Почему войны можно избежать

Глава 9. Двенадцать шансов на мир

К чему мне расписывать тяготы войны и держать длинные речи перед людьми, которым все это известно. Ведь никого не вовлекло в войну непонимание ее бедствий и никого страх перед ними не удержал от нее, если война сулит ему большие выгоды. Иные, впрочем, иногда переоценивают выгоды ее по сравнению с опасностями, а другие готовы рисковать и вести войну, лишь бы сейчас им не пришлось уступить в какой-нибудь мелочи. Но если те и другие склонны поступать столь опрометчиво, тогда призывы к миру окажутся весьма кстати. Вот и для нас лучше всего будет прислушаться к такому совету.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

К счастью, побег из ловушки Фукидида – это вовсе не теоретическая возможность. Последние пятьсот лет предлагают нам по меньшей мере четыре примера, когда крепнущие и правящие силы успешно справлялись со своими разногласиями и преодолевали напряжение – хоть и бряцая оружием, но без войны.

Первый случай относится к концу пятнадцатого – началу шестнадцатого столетия, когда Испания стала обретать могущество и в конечном счете потеснила Португалию в качестве доминирующей морской державы. А свежайший пример – это возвышение Германии после окончания холодной войны и ее сегодняшнее преобладание в Европе. Два самых поучительных позитивных примера дает двадцатый век: первый показывает, как Соединенные Штаты Америки свергли Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии с вершины мирового господства, а второй отражает стремление крепнущего Советского Союза положить предел однополярному миру, где властвовала Америка. В совокупности эти случаи содержат обширный набор подсказок, полезных для нынешних лидеров, которые хотят избежать потенциальной войны с Китаем.

Испания против Португалии

Конец пятнадцатого столетия

На протяжении большей части пятнадцатого столетия Португалия правила морями и морскими торговыми путями, тогда как ее сосед по Иберийскому полуострову, испанское королевство Кастилия, оставался в тени. Успех Португалии отражал ее историческое развитие. В 1249 году португальцы первыми среди европейцев избавились от мусульманского правления и создали собственное государство, границы которого в значительной степени совпадали с сегодняшними. В 1348 году Черная смерть погубила треть населения страны, и осталось слишком мало трудоспособных рук для ведения сельского хозяйства на каменистых почвах[621]. Предприимчивые португальцы устремились в Атлантику и со временем сделались самыми опытными и умелыми рыболовами Европы. Морская сила страны возросла после 1415 года, когда португальцы захватили свою первую заморскую территорию – вблизи Гибралтарского пролива. Принц Генрих Мореплаватель, преисполненный решимости обогатить свою родину и корону, поддерживал развитие новых технологий мореплавания, в том числе использование проворных каравелл, внедрение модернизированного такелажа и составление подробных карт[622]. Выступив пионером в навигации, Португалия стала, по сути, «первым движителем европейской экспансии»[623]. В 1488 году португальцы первыми из европейцев обогнули мыс Доброй Надежды в поисках торговых путей в Индию ради весьма прибыльной торговли пряностями.

При этом на протяжении большей части пятнадцатого столетия Португалия беспрепятственно навязывала другим свое господство, поскольку соседнее королевство Кастилию раздирали внутренние конфликты[624]. Но все изменилось в 1469 году, после свадьбы восемнадцатилетней Изабеллы Кастильской и семнадцатилетнего Фердинанда Арагонского. Этот брак объединил два королевства, Кастилию и Арагон, в единую Испанию. Вместе «христианские короли» освободили территорию страны от мавров, отвоевали Гранаду, а в 1492 году (когда выделили, кстати, средства на первое плавание генуэзского моряка по имени Христофор Колумб) полностью изгнали мавров с Пиренейского полуострова.

По мере нормализации внутренней обстановки экономика Испании начала развиваться. Доходы короны выросли в три раза с 1474 по 1504 год[625]. Обогатившаяся и крепнущая Испания дерзнула выступить на поиски золота, специй и новых торговых отношений за морями, следуя примеру своей соседки Португалии, которая занималась тем же самым вот уже почти столетие. Ситуация складывалась в пользу Испании. После кончины Генриха Мореплавателя в 1460 году государственное поощрение инноваций в Португалии заметно уменьшилось, а строгий запрет на экспорт технологий кораблестроения и картографии ослабел. К 1480-м годам другие страны начали перенимать эти навыки и оспаривать господство Португалии в Атлантике. Когда Христофор Колумб обратился к преемнику Генриха, королю Жуану II[626], с просьбой профинансировать плавание на запад для обнаружения нового пути в Индию и пообещал возместить расходы за счет открытых земель, король отказал. Поэтому Колумб подал аналогичное прошение Фердинанду и Изабелле: он просил три корабля, титулы адмирала океана и вице-короля новооткрытых земель, а также одну десятую от колониальных доходов. Испанские правители согласились[627][628].

После триумфального возвращения Колумба стало понятно, что король Жуан допустил серьезную ошибку. Благодаря открытиям Колумба Испания сделалась реальным соперником в борьбе за создание заморских империй и контроль морских маршрутов; более того, она стала угрожать виртуальной монополии Португалии. Оба народа пугала возможность конфликта, особенно в новых землях, а правители опасались огромных расходов и того кровопролития, каким наверняка будет сопровождаться тотальная война между этими двумя государствами[629].

К счастью для обеих стран, Фердинанд и Изабелла решили обратиться к высшей власти, то есть к представителю Бога на земле, папе римскому Александру VI. (Так случилось, что этот папа был испанцем по происхождению, а избрали его недавно и при поддержке Испании.) В роли третейского судьи папа прочертил на карте линию с севера на юг, от полюса до полюса, разделив Западное полушарие надвое. Земли к западу от черты отныне принадлежали Испании, а земли восточнее – Португалии. Рассудив, что такое разделение несправедливо благоприятно для Испании, Португалия поначалу отвергла решение папы. Но именно оно стало основой для переговоров, которые привели к подписанию Тордесильясского договора в 1494 году. (Согласованная граница рассекала территорию современной Бразилии, что объясняет, почему бразильцы говорят по-португальски, тогда как большая часть остальной Южной Америки изъясняется на испанском.) В обеих столицах это соглашение провозгласили своим триумфом. Испания легитимизировала долю в доходах от открытий, Португалия подтвердила свой приоритет в прокладке, как тогда считалось, предпочтительного пути в Индию. Как отмечает историк А. Р. Дисней, Тордесильясский договор «оказался главной хартией империи, четко обозначив соответствующие сферы завоеваний вплоть до середины восемнадцатого столетия»[630].

Роль папы в определении этих сфер влияния заставляла обе стороны соблюдать условия договора. Правители обеих стран повиновались авторитету папской власти и страшились отлучения за непокорность. Испания и Португалия обосновывали свои завоевания необходимостью обращать дикарей-язычников в христианство. Действительно, когда в последующие десятилетия появились новые претенденты на колонии (Англия, Франция и Нидерланды), Испания и Португалия еще старательнее взялись укреплять утвержденный Ватиканом статус-кво. А между самими этими двумя странами никаких серьезных военных столкновений не возникало почти столетие.

Шанс 1: Верховная власть может помочь в улаживании соперничества без войны.

С тех самых пор, как голландский законовед Гуго Гроций выдвинул в семнадцатом столетии идею единого, глобального общества национальных государств, теоретики мечтали о мире, где все регулируется международным правом. После Второй мировой войны государственные деятели попытались реализовать эти устремления на практике, учредив Организацию Объединенных Наций. В уставе ООН предусматривается применение норм международного права и деятельность международных организаций, контролируемых Советом Безопасности этой организации, решениям членов которого, теоретически, должны подчиняться все остальные. Показательно, что эту пятерку составили великие державы того времени – Соединенные Штаты Америки, Советский Союз, Китай, Великобритания и Франция, причем каждая настаивала на сохранении одностороннего права вето на решения СБ.

Также в уставе ООН содержался призыв к государствам-членам организации принять ряд ограничений, в том числе ограничение на применение военной силы против других членов ООН. Однако интерпретация этих ограничений оставлена на усмотрение самих государств. Статья 51 устава ООН наделяет каждую страну «правом на самооборону». США расширили это право до новых пределов в 2003 году, утверждая, что нападение на Ирак обусловлено соображениями «превентивной самообороны», поскольку, мол, Саддам Хусейн располагал оружием массового поражения и олицетворял собой «неотвратимую угрозу». Совсем недавно президент Обама пошел еще дальше, в одностороннем порядке санкционировав атаки на группы, признаваемые в США террористическими, на территории семи стран мира[631].

В дискурсе сторонников международного права последние семь десятилетий трактуются как годы устойчивого движения к утверждению международной системы, «основанной на правилах». Реалисты возражают, особенно когда речь заходит об использовании военной силы. Они справедливо указывают, что сильные государства неоднократно нарушали эти принципы, когда на повестке дня оказывались их национальные интересы. В 2016 году, например, США возглавили пропагандистскую кампанию по осуждению решительного отказа Китая исполнять решение Постоянного арбитражного суда, который отверг притязания Пекина на Южно-Китайское море. Некоторые наблюдатели восприняли такой шаг как лицемерие со стороны Вашингтона, напоминая, что США точно так же отмахнулись от решения Международного суда ООН, когда ЦРУ в 1980-х годах заминировало гавани Никарагуа в попытке свергнуть сандинистское правительство этой страны[632]. Очевидно, что сегодня постановления международных органов выполняются неохотно. Тем не менее в той мере, в какой государства возможно убедить следовать решениям наднациональных структур и соблюдать международные правовые нормы, как было с Испанией и Португалией в пятнадцатом столетии, эти факторы способны сыграть важную роль в улаживании конфликтов, которые в противном случае вполне могут закончиться войной.

Германия против Великобритании и Франции

1990-е годы – по настоящее время

Генри Киссинджер отмечает иронию судьбы: «Спустя семьдесят лет после того, как были опрокинуты претензии немцев на господство в Европе, победители теперь уговаривают Германию, в основном по экономическим соображениям, возглавить Европу»[633]. В 1989 году, после падения Берлинской стены, премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер призвала президента Джорджа Г. Буша не допустить поспешного воссоединения двух Германий и предупредила, что иначе «немцы миром добьются того, чего Гитлер не смог получить войной»[634]. На самом же деле, пускай порой действия объединенной и окрепшей Германии вызывают негодование, возвышение Германии в Европе состоялось не только без войны, но и в контексте того, что военный конфликт с европейскими соседями стало практически невозможно вообразить. Причины этого наводят на размышления.

Вторая мировая война завершилась тем, что советские войска оккупировали восточные области Германии, а войска коалиции во главе с США заняли запад страны. Это разделение виделось многим европейским стратегам окончательным решением той «немецкой проблемы», которая послужила причиной обеих мировых войн. Когда железный занавес «спустился по континенту», как выразился Черчилль, конкуренция между Советским Союзом и «свободным миром» рассекла Европу надвое. В ответ США учредили Организацию Североатлантического договора. Если вспомнить многократно цитировавшиеся слова первого генерального секретаря НАТО, миссия альянса состояла в том, чтобы «отпугнуть Советы, привлечь американцев и подчинить немцев»[635].

Твердо настроенные не повторять ошибок международной политики, которые превратили Европу в поле кровопролитной схватки на большую часть двадцатого столетия, мудрые европейские лидеры, прежде всего Жан Монне и Робер Шуман[636], постарались обеспечить налаживание тесных экономических взаимосвязей между народами Европы, в первую очередь между Францией и Германией. Торговые узы вскоре разрослись до общего европейского рынка, на котором товары торговались свободно, без обложения пошлинами. Так был заложен первый камень намного более масштабного и амбициозного европейского проекта, который предполагает отказ от ряда составляющих национального суверенитета в пользу наднациональных общеевропейских институтов. В договоре об учреждении Европейского сообщества угля и стали, одного из ключевых предшественников ЕС, Монне описывал институт, призванный «заложить конкретные основы Европейской федерации, существование которой необходимо для поддержания мира на континенте». Отдельные видные государственные деятели, поддержавшие это движение, даже воображали объединенную Европу как некий аналог Соединенных Штатов Америки. Но все, включая самих немцев, похоже, соглашались с тем, что Германия останется в подчиненном положении. Неся ответственность за холокост и прочие преступления против человечности, совершенные нацистским режимом, немцы не доверяли себе и с готовностью приняли отведенную им второстепенную роль в европейских институтах.

Но на заключительном этапе холодной войны, когда рухнула Берлинская стена, возникла перспектива воссоединения Германии. Европейские партнеры Западной Германии особенно громко выражали свои опасения. Премьер-министр Великобритании Тэтчер и президент Франции Франсуа Миттеран неоднократно обращались к президенту Джорджу Г. Бушу, призывая Америку помешать воссоединению. Как прилюдно заявил французский посол Германии, объединение приведет «к рождению Европы, подвластной Германии, чего не хотят ни на Востоке, ни на Западе»[637][638]. Тем не менее президент Буш и его совет по национальной безопасности не отступались. Впрочем, они настаивали на том, что единая Германия должна состоять в НАТО (но не собирались ее разоружать или оставлять нейтральной, как предлагал советский лидер Михаил Горбачев). Для Буша объединенная Германия во главе общеевропейских институтов оказывалась центральным элементом представления о «единой и свободной Европе»[639].

Как и предвидели Тэтчер с Миттераном, нарастание экономического могущества постепенно обеспечивало Германии преобладание в определении политических тенденций на континенте. В 1989 году ВВП Германии приблизительно равнялся ВВП Великобритании и Франции, а сегодня он больше на 40 процентов[640]. Когда Европейское сообщество сделалось Европейским союзом, а большинство его членов поддалось уговорам и согласилось поменять национальную валюту на общеевропейский евро, местоположением Европейского центрального банка выбрали, разумеется, Германию. При этом, даже при укреплении немецкого превосходства, Германия продолжала придерживаться стратегии интеграции с соседями. Как отметила известная немецкая исследовательница Хельга Хафтендорн, ЕС направил «силу Германии на создание наибольших благ» и добился появления «европеизированной Германии», а не «онемеченной Европы»[641].

Когда я пишу эти строки, исход «европейского эксперимента» остается неопределенным. Мировой финансовый кризис обострил противоречия, присущие евро (прежде всего то обстоятельство, что общая монетарная политика реализуется в отсутствие общего фискального органа), и вынудил немцев спасать Грецию и другие страны. Многие аналитики предсказывали гибель европейской валюте. Но пока евро в целом жив. Когда Европу заполонили беженцы из ближневосточных стран, охваченных хаосом «арабской весны», евроскептики вновь вспомнили о мрачных прогнозах и принялись предрекать, что «конец близок». В июне 2016 года голосование по «Брекситу», по итогам которого Великобритания решила покинуть ЕС, стало для многих окончательным признаком неизбежного краха порядка, сложившегося после окончания холодной войны. Но архитекторы европейского проекта понимали, что кризисы, угрожающие выживанию их детища, неизбежны, – и закладывали в свой проект некий предел прочности. Более того, с их точки зрения, кризисы создают возможности для усиления интеграции, ликвидируя очаги политического сопротивления.

Выступая как экономическая сверхдержава и обретая все больший вес на политической арене, в военном отношении Германия сравнительно слаба. В 1945 году ее насильственно разоружили и демилитаризовали в рамках процесса денацификации. Гарантии безопасности со стороны США, в особенности американский «ядерный зонтик», сохранившийся и после воссоединения, успокоили соседей Германии и лишили страну любых поводов к наращиванию численности своей армии. Постепенно руководители Германии рационализировали эту ситуацию, приняв постмодерную концепцию международного порядка, которая признает безопасность естественным положением дел. Вместе с большинством своих европейских коллег немецкие военные сегодня чаще исполняют символические и церемониальные, нежели «исконные» функции. В этом отношении «нейтрализованная» Германия не является «типичным» игроком на международной арене.

Шанс 2: Государства могут встраиваться в крупные экономические, политические и военные организации, которые будут сдерживать их исторически «нормальное» поведение.

Германия – это образец экономического и политического гиганта, который остается карликом в военном отношении. Она экономически интегрирована со своими соседями и полагается на защиту Америки, раскинувшей над континентом свой «ядерный зонтик». Если экономический стресс, нашествие иммигрантов и возрождение популизма и национализма приведут к краху ЕС, станет ли сохранившая свое могущество Германия угрозой для соседей? Если США ослабят свое военное присутствие в НАТО или даже откажутся от сотрудничества с альянсом, доведется ли нам увидеть возрождение европейских вооруженных сил, в том числе немецкой армии? Если все перечисленное произойдет, породит ли «фукидидовская» динамика условия для новой войны Германии с рядом ее соседей? Или же культурные преобразования в Германии настолько сильно «европеизировали» страну, что впредь невозможно будет вообразить, как немцы восстанавливают свои военные традиции?[642]

Соединенные Штаты Америки против Великобритании

Начало двадцатого столетия

Успехи Тедди Рузвельта в стремлении поставить США выше Великобритании в Западном полушарии отражались в незримой структуре международной власти того времени. В последние три десятилетия девятнадцатого века Соединенные Штаты Америки отряхнули, так сказать, пепел Гражданской войны и стали экономическим колоссом. В 1850 году население Великобритании и Америки было приблизительно одинаковым. К 1900 году в Америке проживало уже в два раза больше человек[643]. Американская экономика обошла британскую в 1870 году и достигла двукратного превосходства к 1914 году[644]. В 1880 году на Великобританию приходилось 23 процента мирового объема производства. К 1914 году ее рыночная доля упала до 13 процентов, зато американская увеличилась до 32 процентов[645].

После «принудительного разлучения» между Великобританией и США сохранялись напряженные отношения. В ходе войны 1812 года англичане сожгли Белый дом, а американцы напали на британскую Канаду. В ходе Гражданской войны в США Великобритания всерьез размышляла о поддержке конфедератов; этот факт многие американцы (в том числе и ТР) продолжали помнить[646]. По мере роста американского могущества бывшая колония все громче требовала уважения к себе и расширяла сферу своего влияния. В 1895 году, когда между Венесуэлой и Британской Гвианой возник территориальный спор, государственный секретарь Ричард Олни заявил, что Великобритания должна принять решение третейского суда в соответствии с доктриной Монро, поскольку «Соединенные Штаты фактически являются верховной властью на этом континенте»[647]. Лондон отверг притязания Вашингтона, а британский министр по делам колоний Джозеф Чемберлен сообщил, что «Великобритания вправе считать себя американской державой, ибо ее территориальные владения больше территории самих Соединенных Штатов»[648]. Но когда президент Гровер Кливленд ответил тонко завуалированной угрозой войны, британцы согласились на третейский суд[649].

Вскоре после этого инцидента британский премьер-министр лорд Солсбери сказал своему министру финансов, что война с США «в недалеком будущем выглядит чем-то большим, нежели умозрительная возможность». Он поручил Адмиралтейству пересмотреть соответствующим образом бюджет и предупредил, что США представляются более вероятным противником, чем франко-российский альянс[650]. Американский флот по-прежнему уступал в численности и тоннаже Королевскому, однако он быстро рос, особенно после испано-американской войны и вступления Тедди Рузвельта в должность президента. Первый лорд адмиралтейства граф Селборн описывал ситуацию, не стесняясь в выражениях: «Если американцы предпочитают платить за то, что они легко могут себе позволить, то постепенно у них появится военно-морской флот, сравнимый с нашим, а затем и превосходящий»[651].

Столкнувшись со множеством вызовов и увязнув с головой в доставлявшей немало хлопот войне в Южной Африке, Великобритания больше не могла справляться со всеми угрозами одновременно. Пускай США виделись англичанам наиболее могущественными среди крепнущих конкурентов, Германия и Россия находились намного ближе, а потому казались куда опаснее. Вдобавок в отличие от Европы, где Великобритания могла выступать посредником между соперничающими державами, в Западном полушарии у США не было соперников, которых Лондон мог бы привлечь на свою сторону в качестве союзников. Британский доминион Канада, с другой стороны, оставался уязвимым перед нападением[652].

Эти малоприятные истины определяли политику британского руководства, нацеленную на предотвращение военного конфликта с США – едва ли не любой ценой. Адмиралтейство в ту пору являлось «колыбелью» британской политики национальной безопасности. В 1904 году самый высокопоставленный морской офицер страны, первый морской лорд Фишер прямо сказал своим гражданским начальникам, что Великобритании следует «как угодно избегать такой войны», потому что, предупредил он, «ни при каких мыслимых обстоятельствах мы не сумеем уклониться от сокрушительного и унизительного поражения в схватке с Соединенными Штатами». Далее он перечислил возможные, не менее унизительные последствия такого решения: «Надо оставить Канаду в покое, и не имеет значения, каковы были причины ссоры и кто прав»[653]. Граф Селборн подвел итог:

«Я бы никогда не стал ссориться с Соединенными Штатами, будь у меня такая возможность»[654]. В духе этого умозаключения Великобритания «вычеркнула» США из своего канонического «двухдержавного стандарта», который обязывал королевство иметь столько же линейных кораблей, сколько их будет у двух ближайших соперников, взятых вместе[655].

Кроме того, сознавая, что у англичан нет возможности оспаривать американское господство в Западном полушарии, не сокращая численность морских сил, которые защищают более важные районы (включая сами Британские острова), Адмиралтейство не обращало внимания на призывы сухопутного генералитета разработать оперативные планы по обороне Канады в случае войны с Америкой. В ответ на эти призывы неизменно звучала рекомендация стараться сохранять хорошие отношения с американцами[656]. Признание Великобританией этой «неудобной реальности» ознаменовалось чередой уступок в спорах по поводу Западного полушария. В результате, как пишет историк Энн Орд, «к концу 1903 года… Великобритания согласилась на американское господство в Западном полушарии, от Венесуэлы до Аляски»[657]. Отчасти готовность британцев уступать американским требованиям вытекала из убеждения в том, что оба государства не только разделяют этническое и лингвистическое наследие, но и обладают сходной политической культурой и моделью управления. Впрочем, основной причиной уступок оставался суровый прагматизм[658].

При наличии более зловещих угроз у своих границ Великобритания имела ограниченный выбор. Но предположим, что Россия, а затем и Германия не сделались бы столь крепкими конкурентами, как произошло в реальности; повела бы себя Великобритания более жестко? Остается лишь гадать. Но ясно, что в тот момент относительный баланс сил сдвинулся столь радикально, что британские официальные лица попросту перестали рассматривать войну как средство замедлить возвышение Америки. Премьер-министр лорд Солсбери размышлял в 1902 году: «Очень печально это сознавать, но я боюсь, что Америка будет и далее стремиться вперед, и уже ничто не сможет вернуть былое равенство между нами. Вмешайся мы в войну на стороне Конфедерации, тогда нам выпала бы возможность уменьшить могущество Соединенных Штатов до разумных пропорций. Но такой шанс не дается никому дважды»[659].

Сравнивая британскую реакцию на появление двух прямых конкурентов, Германии на востоке и Америки на западе, ведущий историк международных отношений двадцатого столетия Эрнест Мэй[660] назвал «решение британцев проявлять терпимость к Соединенным Штатам» ключевым условием развития событий, наряду с «решением Германии всячески демонстрировать свою независимость и добиваться военного и морского превосходства в ущерб всему остальному». Президент Рузвельт, бывало, склонялся к применению силы в мелких спорах, но он, по словам Мэя, «старался избегать ошибок кайзера и не угрожать безопасности Великобритании по-настоящему». Англичане могли убеждать себя, что ВМС США способны отстаивать британские интересы в Западном полушарии и Восточной Азии. Это убеждение подкреплялось тем фактом, что две страны разделял обширный Атлантический океан, существенно уменьшая прямую угрозу безопасности Великобритании со стороны США. Германия была намного ближе, а ее флот явно предназначался для сдерживания Великобритании и оспаривания ее превосходства. Столкнувшись со столь неоднозначным стратегическим выбором, Великобритания, как указывает Мэй, «вынужденно уступила и начала потакать американцам в каждом споре, притворяясь, что руководствуется благими пожеланиями». К 1906 году, когда к власти пришло новое либеральное правительство, заместитель министра иностранных дел Эдвард Грей успел заявить, что поддержание хороших отношений с США является «фундаментом политики Великобритании».

Способность британского руководства удовлетворять даже необоснованные американские претензии, не жертвуя при этом жизненно важными национальными интересами, может служить примером правильной дипломатии. Заложив основу для того, что историки позднее назвали «великим сближением», Великобритания помогла устранить давнюю враждебность между двумя странами – причем до такой степени, что, когда в 1914 году началась Первая мировая война, британцы уже воспринимали Америку как важный источник материального обеспечения и финансов. Когда германские субмарины принялись атаковать американские корабли, Вашингтон присоединился к войне заодно с Лондоном. Не добейся Великобритания американских займов и поставок, не заключи она позже военное партнерство с американцами, Германия могла бы победить в Первой мировой войне. На мирных переговорах в Версале США и Великобритания стояли плечом к плечу. Когда после войны США навязали миру Вашингтонское морское соглашение, которое устанавливало ограничения на количество линейных кораблей в национальных флотах, Великобритания удостоилась паритета с Америкой, пусть ее послевоенные долги означали, что она не в состоянии конкурировать с американской кораблестроительной программой[661][662]. Когда же, не сменилось и поколение, мир снова охватила война, обе страны сражались как близкие союзники – и вместе трудились после войны над формированием нового порядка, укрепляя то, что в Вашингтоне и Лондоне до сих пор именуют «особыми отношениями».

Шанс 3: Предусмотрительные государственные деятели превращают необходимость в заслугу – и различают потребности и желания.

Грубые факты трудно игнорировать. Когда США обошли Великобританию по всем важным показателям, американские намерения поступать по-своему стали очевидными. Будь то спор в Венесуэле или соперничество с Канадой по «хвосту» Аляски, Великобритания вполне могла выбрать или спровоцировать войну. Но она знала, что издержки будут высоки, а вероятность победы невелика. Кроме того, она столкнулась с другими, более серьезными стратегическими угрозами ближе к дому. Поэтому Великобритания поступила мудро и сделала все возможное, чтобы удовлетворить американские требования, не жертвуя своими жизненно важными интересами. Причем она делала это таким образом, чтобы донести до американского руководства, что у США и Великобритании общие интересы, а одновременно старательно затушевывала остававшиеся противоречия, тем самым прокладывая путь к более тесному сотрудничеству (с выгодой для Лондона) в будущем. Когда ее мировая империя крепко держалась на уверенности в завтрашнем дне, Великобритания могла легко – пусть ошибочно – счесть, что обе Америки, Северная и Южная, одинаково для нее важны. Но когда под давлением обстоятельств, еще не лишившись статуса мирового гегемона и не поставив под угрозу свою безопасность, Великобритания вывела флоты из Западного полушария, это оказалось своевременным перераспределением собственных сил перед Первой мировой войной и позволило сохранить влияние на международные процессы.

Шанс 4: Сроки имеют принципиальное значение.

Окна возможностей открываются, часто без предупреждения, только для того, чтобы внезапно снова закрыться. Честное признание британского премьер-министра лорда Солсбери это подтверждает. Реши британское руководство в 1861 году, что крепнущий на глазах континентальный гегемон в лице США способен представлять открытую угрозу насущным британским интересам, разумным вариантом со стороны британцев было бы вмешательство в американскую Гражданскую войну, поддержка конфедератов и «умаление» могущества США в «допустимых пропорциях». Поступи Великобритания таким образом, в начале двадцатого столетия мир увидел бы две более слабые, вероятно, соперничающие и, возможно, даже воюющие страны на территории США. При сохранении господства на море и обеспечении безопасности Канады Великобритания, пожалуй, без труда одолела бы эти две Америки в ходе территориальных споров, будь то в Венесуэле, на Аляске или в других местах. Но в истории государств, как и в человеческой жизни, упущенные возможности остаются именно упущенными.

Превентивное вмешательство представляет собой классическую загадку для людей – и становится экспоненциально более «мозголомким» для демократических государств. Когда стоимость вмешательства минимальна, а эффективность максимальна, необходимость действовать выглядит неоднозначной. К тому времени, когда необходимость действий становится очевидной для всех игроков, чьи поддержка или согласие требуются, стоимость эффективного вмешательства повышается, иногда до уровней, которые делают ее непомерно высокой. Для правительств, особенно демократических, когда многие стороны должны достичь согласия, прежде чем возможно будет принимать меры, эта головоломка значительно склоняет чашу весов в сторону промедления и ожидания, а не в сторону превентивного удара, не важно – во взаимодействии с крепнущими соперниками или в ходе повторяющихся гуманитарных катастроф.

Шанс 5: Культурная общность способна предотвращать конфликты.

Поскольку у Великобритании и США общие язык и политическая культура, влиятельные британцы могли утешаться той мыслью, что, пускай их страна во многих отношениях перестала быть номером один в мире, ее ценности остаются доминирующими. Эти британцы могли пренебрегать мнением тех, кто утверждал, что перед Великобританией стоит выбор – либо конфликт с США, либо забвение британского образа жизни и исторической миссии. Совсем наоборот: многие англичане начали считать, что «народы, говорящие по-английски, будут продолжать править миром». Как сказал премьер-министр Гарольд Макмиллан в ходе Второй мировой войны: «Эти американцы олицетворяют новую Римскую империю, а мы, подобно древним грекам, должны научить их, как управлять империей»[663].

СССР против США

1940–1980-е гг.

Для большинства американцев сегодня попросту немыслимо вообразить, что Советский Союз всерьез оспаривал мировое лидерство Америки после Второй мировой войны. Распад СССР в 1991 году заставил американцев видеть в России слабеющую страну: она казалась бессильной, растерянной, а еще, уже при Владимире Путине, ослепленной злобой. Коммунизм как идеология, которую люди добровольно принимали и поддерживали, был отправлен на свалку истории. Государственная экономика и политика неоднократно доказывали свою неэффективность. Студенты в Гарварде изрядно удивляются, когда я прошу их прочитать главу из самого популярного учебника по экономике середины двадцатого столетия – «Экономика: вводный анализ» Пола Самуэльсона, опубликованного в 1964 году. Автор этого труда предполагал, что СССР обгонит США по ВВП к середине 1980-х годов[664].

Характер двадцатого столетия определяла череда мировых войн: сначала Первая, затем Вторая, затем призрак третьей, которая могла бы стать последней. В этом финальном противостоянии ставки, по мнению соперников, были настолько высоки, что каждая сторона была готова поставить на кон жизни сотен миллионов своих граждан, чтобы победить. После схватки, затянувшейся на четыре десятилетия, в 1989 году пала Берлинская стена; в 1990 году распался Варшавский договор, а на Рождество 1991 года рухнула и сама «империя зла». Так, холодная война закончилась всхлипом, а не взрывом[665], чего все справедливо боялись. Это редкая победа США в годы после Второй мировой войны. Почему же холодная война завершилась триумфом, тогда как множество «горячих» войн с 1945 года не принесло Америке успеха? Какие уроки могут вынести современные государственные деятели из этого испытания?

Термин «холодная война» был придуман, между прочим, Джорджем Оруэллом – автором знаменитого романа «1984». После самой смертоносной войны в истории США и СССР находились на грани истощения. Этот конфликт заставил их сражаться вместе, стать союзниками, поскольку победа над нацистами требовала сотрудничества. (Как заметил Черчилль, если бы Гитлер вторгся в ад, он «по меньшей мере благожелательно отозвался бы о сатане в палате общин».) Когда стало ясно, что советские войска задержатся в тех странах Восточной Европы, которые они освободили от нацистов, американские политики попытались составить стратегию для послевоенного мира – с учетом того, что бывший союзник становится важнейшим противником.

Отправной точкой этой стратегии была манихейская предубежденность против Советского Союза. Эти государственные деятели рассматривали СССР как противника, «столь же несовместимого с демократией, как нацизм или фашизм», цитируя первого министра обороны США Джеймса Форрестола[666][667]. В своей исторической «длинной телеграмме» из Москвы всего через девять месяцев после дня «V-E»[668] Джордж Кеннан (тогдашний временный поверенный в делах Америки в Москве) предупредил, что экспансионистский советский коммунизм является «политической силой, фанатически приверженной убеждению, что с США невозможен никакой постоянный modus vivendi[669]». По словам Кеннана, советские коммунисты верят в необходимость того, чтобы «наше общество было разрушено, наш традиционный образ жизни уничтожен, а международный престиж нашего государства подорван, дабы советская власть чувствовала себя уверенно». В борьбе с таким противником Америка могла выжить, только уничтожив СССР – или его преобразовав.

Всплеск советской агрессии в послевоенный период подтвердил правоту этого анализа для американских политиков. Советский переворот в Чехословакии в 1948 году, победа китайских коммунистов в 1949-м и поддержанное СССР вторжение Северной Кореи в Южную в 1950 году заставили всех вспомнить о призраке коммунизма, бродящем по миру. В 1949 году СССР испытал свою первую атомную бомбу, разрушив монополистический контроль США над «абсолютным оружием»[670][671]. Хотя советская экономика сильно пострадала в ходе Второй мировой войны, советское общество оправилось от катастрофы гораздо быстрее, чем российское после Первой мировой войны[672]. За первое десятилетие после Второй мировой войны советская экономика как минимум удвоилась, а в следующем десятилетии выросла еще вполовину[673]. В значительной степени ее стимулировали военные расходы. Как отмечает Роберт Гейтс, высокопоставленный чиновник американской разведки в годы холодной войны, много позже ставший министром обороны США: «СССР начал осуществлять крупнейшее наращивание вооруженных сил в истории за двадцать пять лет, и это сулило глубокие потрясения для международного баланса сил»[674]. В результате, когда в 1956 году Хрущев во всеуслышание заявил: «История на нашей стороне, мы вас похороним», никто не засмеялся[675].

До наступления века атома такая угроза потребовала бы тотальной войны на истребление, «горячей» войны, ничуть не уступавшей в интенсивности той, в которой США, Великобритания и их союзники еще недавно сражались против гитлеровской Германии. В подобной войне целью является только безоговорочная капитуляция противника. США, предположительно, имели возможность напасть на Советский Союз и победить, сразу после Второй мировой войны (и всерьез рассматривали такой шаг), но отказались от него. Когда СССР испытал свою атомную бомбу, американские стратеги испугались того, что в противостоянии с Советами та война, которую все знали до сих пор, может в одночасье устареть[676][677].

Величайшим напряжением стратегического воображения в истории американской дипломатии всего за четыре года, считая от «длинной телеграммы» Кеннана и речи государственного секретаря Джорджа Маршалла в Гарварде (когда был обозначен план Маршалла) до NSC-68 Пола Нитце (сверхсекретного меморандума, в котором излагались военные условия соперничества), американские лидеры, которых мы сегодня именуем «мудрецами», составили всеобъемлющую стратегию для той формы противостояния, какой история еще не знала[678]. Клаузевиц учил понимать войну как продолжение международной политики иными средствами[679]. После того как посредством внешней политики, дипломатии и переговоров сделано все возможное для обеспечения насущных интересов нации, в дело вступают армии, флоты и военно-воздушные силы, применяя «иные средства» воздействия. Но что, если прямое столкновение армий будет равносильно национальному самоубийству? В таких условиях необходимо искать альтернативы. Потому-то и была придумана холодная война, ведение боевых действий без применения бомб и пуль, хотя главные комбатанты всячески изводят друг друга. США и Советский Союз систематически нападали друг на друга во всех сферах соприкосновения, кроме одной – прямой войны. Здесь можно вспомнить экономическую войну, информационную войну, тайные операции и даже «косвенные» войны – в Корее (где советские летчики под чужими именами сбивали американские самолеты), во Вьетнаме (где советские солдаты управляли средствами ПВО, на счету которых десятки американских самолетов), в Анголе и в Афганистане (где моджахеды при поддержке ЦРУ сражались с советскими войсками).

Вовлеченные в эту новую форму войны, обе стороны признавали, что «холодный» конфликт легко может стать «горячим». Чтобы снизить накал страстей, они мирились со многими фактами, которые при иных обстоятельствах сочли бы неприемлемыми. Скажем, сюда относится установление советского господства над народами Восточной Европы и утверждение коммунистических режимов в Китае, на Кубе и в Северной Корее. Кроме того, соперники изобрели сложную схему взаимных ограничений; по словам президента Джона Ф. Кеннеди, это были «маловнятно сформулированные правила сохранения статус-кво»[680]. Для снижения риска внезапной атаки с применением ядерного оружия, например, заключались договоры по контролю вооружений, которые обеспечивали большую прозрачность отношений и вселяли в стороны уверенность в том, что противник не готовит превентивный удар. Во избежание случайных столкновений самолетов или кораблей договорились о четких правилах перемещения по воде и в воздухе. Со временем оба конкурента молчаливо согласились на три «нет»: нет применению ядерного оружия, нет прямым боестолкновениям вооруженных сил, нет военному вмешательству в сфере влияния другого[681].

У американских студентов двадцать первого века, возможно, наибольшее удивление в связи с холодной войной вызывает тот факт, что США действительно разработали общую двухпартийную большую стратегию, которой страна придерживалась на протяжении четырех десятилетий. Большинство нынешних взрослых наверняка помнят «сдерживание». В реальности США располагали комплексной стратегией холодной войны, опиравшейся на три основные идеи. Первая заключалась в том, что Советский Союз признавался экзистенциальной угрозой базовым интересам Америки – фактически угрозой самому существованию американского государства. Под флагом марксистско-ленинской идеологии советские войска угрожали покорить ключевые страны Европы и Азии, подобно тому, как силы ислама распространились по миру лесным пожаром в седьмом столетии. Советский Союз не только укреплял свою внешнюю империю оккупированных стран Восточной Европы, но и сочетал внутреннюю подрывную деятельность и дипломатическое запугивание в отношении союзников США, включая Грецию, Францию и Италию. Как говорилось в меморандуме Нитце: «Советский Союз, в отличие от предыдущих претендентов на гегемонию, вдохновляется новой фанатичной верой, противоположной нашей, и стремится навязать абсолютную власть над остальным миром». Американские стратеги полагали, что без решительной реакции общества, деморализованные опустошительной войной и слабые экономически, могут быстро пасть жертвами коммунистической экспансии.

Второй столп американской стратегии холодной войны сводился к ответу на фундаментальный вопрос о целях американской внешней политики. Снова цитируя меморандум Нитце, цель состояла в том, чтобы «сохранить США как свободное государство, сберечь наши фундаментальные институты и ценности». Эта мантра заслуживает обсуждения. В мире, где «американское руководство» воспринималось многими как пожелание к США выступать мировым полицейским, оберегающим тех, кто сам не может или не хочет защищаться, недвусмысленное выражение приверженности идее «сначала Америка» поражало многих интернационалистов, видевших в этом анахронизм и даже оскорбление идеалов. Но авторы стратегии не извинялись и не отступались: выживание и успех Соединенных Штатов Америки как свободного государства являлись не только первоочередной заботой американцев, но и необходимой предпосылкой для проецирования американского могущества во имя решения масштабных задач.

Третья основная идея вытекала из второй. Американцев призывали к беспрецедентному отказу от исторически свойственного Америке отвращения к заключению альянсов. США, конечно, имели возможность укрыться в «крепости Америка»[682], как это было сделано после Первой мировой войны и как бывало ранее, но стратеги холодной войны считали, что этот путь уже себя не оправдывает во все более взаимосвязанном мире. Выживание и благополучие Америки требовали построения нового международного порядка. Но в отличие от романтизма лидеров эпохи после Первой мировой войны, наподобие Вудро Вильсона, мечтавших, что эта война «положит конец всем войнам», стратеги холодной войны признавали, что выживание в условиях советской угрозы будет долгосрочным – очень долгосрочным – проектом.

Фундаментом для выполнения этого обязательства становились экономические и стратегические «центры тяжести»: Европа и Япония. Счастливое озарение прагматичных визионеров породило план Маршалла (восстановление Европы), Международный валютный фонд, Всемирный банк и Генеральное соглашение по тарифам и торговле (для обеспечения базового мирового экономического порядка), Организацию Североатлантического договора и американо-японский альянс (дабы Европа и Япония оказались глубоко вовлечены в кампанию против Советского Союза), а также Организацию Объединенных Наций. Все это были «кирпичики» мирового порядка, которые предполагалось построить, шаг за шагом, в течение нескольких десятилетий. Сам порядок предусматривал нанесение поражения СССР ради обеспечения мира, процветания и свободы прежде всего американцам, их союзникам и другим народам.

В противостоянии Советскому Союзу эта стратегия подразумевала одновременное наступление на трех «фронтах», а именно: сдерживание советской экспансии, недопущение вмешательства в жизненно важные американские интересы, опорочивание самой идеи и практики коммунизма. Сдерживание помешало СССР получать дополнительные преимущества от своего усиления. Что еще более важно, эта тактика была направлена на опровержение марксистского тезиса об исторической обреченности капитализма. Стратеги считали, что советскую экспансию возможно остановить не боестолкновениями, а скорее сдерживанием, угрожая при этом адекватным ответом на любую агрессию, причем такой ответ заставлял задумываться о неприемлемых издержках нападения.

Действия против СССР начались с демонстрации того, что возглавляемые США либеральные демократические страны, где правит свободный рынок, наголову превосходят советскую государственную экономику и авторитарную политику в обеспечении потребностей и пожеланий граждан. Также постоянно подчеркивались противоречия советской стратегии, осуществлялось вмешательство во внутренние дела советских сателлитов, вроде Польши, или союзников, наподобие Китая, дабы «подстегнуть» национализм (идеологи холодной войны не сомневались в том, что национальная принадлежность долговечнее утопического видения «нового социалистического человека»). Кроме того, стратегия США отстаивала ценности свободы и прав человека, убеждая советских лидеров принимать письменные обязательства на сей счет (Декларация ООН о правах человека и Хельсинкские соглашения) и декларируя, что это неотъемлемые права человечества. А в дополнение к этим усилиям проводились явные и тайные операции на территории Советского Союза и его сателлитов, призванные подорвать доверие к коммунистической идеологии и к правительству.

Шанс 6: Ничто не ново под луной, кроме ядерного оружия.

Некоторые наблюдатели утверждают, что двадцать первое столетие принципиально отличается от минувших эпох и уроки прошлого более не актуальны. Безусловно, трудно отыскать в прошлом прецеденты нынешнего уровня экономической интеграции, глобализации и всемирного общения, равно как и глобальных угроз, от изменения климата до склонного к насилию исламского экстремизма. Но, как напоминают мои коллеги Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф в своем анализе 350 финансовых кризисов за последние восемь столетий, многие предыдущие поколения воображали, что «сегодня все иначе»[683][684]. Рейнхарт и Рогофф солидаризируются с Фукидидом в том, что, пока люди остаются людьми, следует ожидать проявления закономерностей в человеческих делах. В конце концов, одной из самых продаваемых книг в Европе за десятилетие до Первой мировой войны была «Великая иллюзия» Нормана Энджелла. Она убедил миллионы читателей, в том числе многих аристократов (скажем, виконта Эшера, отвечавшего за модернизацию британской армии после провала в Англо-бурской войне, которая закончилась в 1902 году), что экономическая взаимозависимость делает войну иллюзией: воевать «бесполезно», потому что «воинственные не наследуют землю»[685].

Тем не менее в одном решающем отношении конец двадцатого столетия и начало двадцать первого действительно отличаются от всех предшествовавших эпох: ядерное оружие не имеет прецедента в истории. Эйнштейн заметил после того, как США сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, что ядерное оружие «изменило все, кроме нашего мышления». Однако со временем мышление тех, кто принял на себя ответственность за ядерное оружие, изменилось. Государственным деятелям известно, что современные арсеналы содержат одиночные атомные бомбы, чья мощность больше мощности всех бомб, когда-либо применявшихся в истории. Они знают, что полномасштабный ядерный Армагеддон и вправду способен уничтожить всю жизнь на планете. Следовательно, ядерное оружие обладает, как говорят студенты, изучающие международные отношения, «эффектом хрустального шара»[686]. Любой лидер, обдумывающий атомную атаку на государство с ядерным оружием, готовым к ответному удару, должен заранее смириться с гибелью десятков или даже сотен миллионов своих сограждан. Понятно, что эти соображения обычно заставляют передумать[687].

Шанс 7: MAD действительно превращает тотальную войну в безумие [688].

После испытания первой атомной бомбы в 1949 году Советский Союз стал быстро наращивать свой ядерный арсенал, причем последний сделался настолько обширным и разнообразным, что как бы сама собой сложилась доктрина взаимного гарантированного уничтожения, или MAD. Эта доктрина описывает состояние, при котором ни США, ни СССР не могли быть уверены в уничтожении арсенала своего противника первым ядерным ударом, то есть в отсутствии рокового ядерного же ответа. При таких обстоятельствах решение одно государства уничтожить другое означает одновременно решение о самоубийстве.

Фактически развитие технологий сделало США и СССР (а ныне США и Россию) неразлучными сиамскими близнецами. Пусть у каждого имеются голова, мозг и воля к действиям, позвоночник у них сросся в единое целое, а в общей груди бьется общее сердце. Когда это сердце прекратит биться, умрут оба. Согласен, это сравнение не слишком корректно и приятно, однако оно отражает важнейшую особенность отношений США и СССР в период холодной войны. Более того, оно не утратило актуальности сегодня, хотя многие американцы двадцать первого столетия воображают, что все это сгинуло в прошлом заодно с холодной войной. США и Россия сохранили ядерные арсеналы сверхдержавы. Потому, сколь бы злонамеренной, опасной, демонической ни представлялась Россия, сколь бы велико ни было желание ее задушить, Америка должна любыми способами приноравливаться к совместному существованию, иначе всем грозит гибель. Напомню часто цитируемую фразу Рональда Рейгана: «Ядерную войну нельзя выиграть, поэтому не следует ее затевать».

Китай в настоящее время также обладает настолько внушительным ядерным арсеналом, что впору говорить о применении доктрины MAD в двадцать первом столетии. США признают эту реальность, развертывая противоракетную оборону, которая исключает Россию и Китай из «матрицы угроз», подлежащей заполнению (поскольку в нынешних условиях невозможно обеспечить надежную защиту от русских и китайских баллистических ракет)[689][690]. Во второй раз в истории, цитируя слова Черчилля о Советском Союзе, «возвышенная ирония» сделала «безопасность достойным отпрыском страха, а выживание – братом-близнецом уничтожения»[691].

Шанс 8: «Горячая» война между ядерными сверхдержавами больше не является обоснованным вариантом.

Ограничения, налагавшиеся MAD на соперничество Советского Союза и Соединенных Штатов Америки, актуальны для американских стратегов, которые сегодня смотрят на Китай. С 1950-х по 1980-е годы возвышение Советского Союза до статуса сверхдержавы обеспечило появление так называемого «биполярного мира». Оба государства полагали, что выживание требует от них похоронить другого – или, так сказать, обратить его в свою веру. Но если президент Рональд Рейган был прав, этого следует добиваться без войны.

Поэтому центральное значение для стратегии США в отношении Китая, если отталкиваться от американо-советского соперничества, таково (с ним трудно смириться, но его невозможно отрицать): когда два государства обладают фактически неуязвимым ядерным арсеналом, «горячая война» между ними больше не является обоснованным вариантом. Обе страны должны учитывать этот непреложный факт в своей внешней политике. Повторюсь: мы – неразлучные сиамские близнецы. Это означает, что обоим нужно идти на компромисс там, где в противном случае они не потерпели бы помех, и удерживать себя и своих союзников от действий, способных перерасти в тотальную войну.

Холодная война «впаяла» эту истину в сознание американских специалистов по национальной безопасности применительно к Советскому Союзу, но сегодня многие политики отвергают ее как «древнюю историю». Никто из нынешнего поколения американских лидеров не застал эти годы в сознательном возрасте. Лишь немногие соприкасались с ними хотя бы частично. И это опасно. Пусть Китай медленно накапливает ядерный арсенал, достойный сверхдержавы, и, в отличие от путинской России последних лет, никогда не размахивал, образно выражаясь, шашкой, но некоторые китайские офицеры опять цитируют вежливое заявление Мао, что даже разменяв, то есть попросту принеся в жертву 300 миллионов своих граждан, КНР все равно выживет[692].

Потребуются долгие и систематические откровенные переговоры между политическими лидерами США и Китая, а также дискуссии между военными и чиновниками, дополненные стратегическими играми, в которых обе стороны угрожают применить или даже применяют ядерное оружие, чтобы руководство обеих сторон усвоило очевидную истину: обычная война больше не является приемлемым вариантом. А оба общества должны помочь своим лидерам осознать, какие выводы можно сделать из этого нехитрого умозаключения.

Шанс 9: Лидеры ядерных сверхдержав должны, тем не менее, быть готовы к войне, в которой невозможно победить.

«Ядерный парадокс» неизбежен. В соперничестве, которое ограничивается доктриной MAD, ни одна страна не может выйти победителем из ядерной войны, но это еще не все. Как ни парадоксально, соперники должны продемонстрировать готовность рискнуть поражением – иначе их, что называется, столкнут с дороги. Вспомните об игре в «цыпленка», о которой шла речь в главе 8. Рассмотрим каждый пункт парадокса. С одной стороны, если война начнется, обе стороны проиграют. Нет такой цели, ради которой рациональный лидер осознанно обречет на гибель сотни миллионов своих сограждан. В этом отношении в ходе кубинского ракетного кризиса президент Кеннеди и генсек ЦК КПСС Хрущев выступали партнерами в борьбе за предотвращение взаимной катастрофы. Таковы условия для обоих государств, и их руководители об этом знают. Зато, с другой стороны, если какое-либо государство не пожелает рисковать поражением в ядерной войне, противник может добиться победы, обеспечив ситуацию, когда более благоразумной стране придется выбирать между уступками и риском эскалации войны. Поэтому, чтобы отстоять свои жизненно важные интересы и ценности, лидеры должны быть готовы ступить на путь, ведущий к гибели.

Аналогичную, но, к счастью, менее смертоносную динамику можно наблюдать в экономической конкуренции и кибернетическом противостоянии США и Китая. Кандидат в президенты от Республиканской партии Митт Ромни говорил: «В первый день своего президентства я назову Китай валютным махинатором и предприму надлежащие меры противодействия»[693]. Политический и экономический истеблишменты восприняли эту угрозу как ничем не подкрепленную риторику, чреватую вдобавок катастрофической торговой войной. Точно так же истеблишмент отреагировал на подобные угрозы со стороны будущего президента Дональда Трампа в ходе президентской кампании 2016 года. Но если не существует обстоятельств, при которых Вашингтон готов отважиться на торговое противостояние с Китаем, с какой стати китайским лидерам прекращать «играть с США, как с собачкой, и вежливо улыбаться» (цитируя не слишком корректную метафору Ромни)[694] или отказываться от «насилования нашей страны» (как выразился Трамп)[695], посредством занижения курса своей валюты, субсидирования своих производителей, защиты собственного рынка и воровства интеллектуальной собственности? США должны быть готовы на риск экономической войны с Китаем, чтобы добиться ограничений, защищающих американские экономические интересы, а еще Вашингтону следует помнить о нашем ядерном арсенале, дабы таким образом сдерживать реальных и потенциальных противников, к числу которых принадлежит Китай.

Из приведенного выше анализа исторических эпизодов можно извлечь три дополнительных урока.

Шанс 10: Тесная экономическая взаимозависимость повышает стоимость и потому уменьшает вероятность войны.

В десятилетия перед Первой мировой войной экономики Великобритании и Германии взаимодействовали столь плотно, что ни одна сторона не могла ввести экономические санкции против другой без ущерба для себя. Многие надеялись, что эта комплексная сеть торговли и инвестиций предотвратит войну. Они ошибались. Но, когда война разразилась, ее экономические последствия для Берлина и Лондона оказались поистине ужасающими.

Точно так же нынешние отношения между США и Китаем настолько тесны, что породили даже аналог доктрины MAD, известный как MAED, то есть взаимно гарантированное экономическое уничтожение[696]. Соединенные Штаты Америки являются крупнейшим потребителем китайского экспорта, а Китай выступает как крупнейший кредитор Америки. Если война помешает США приобретать китайские товары, а Китаю не позволит и далее скупать американские доллары, экономические и социальные последствия для каждой из сторон почти наверняка перевесят любые выгоды, которые способна принести война. Признавая, что Энджелл приводил похожие аргументы перед Первой мировой войной, сторонники MAED выдвигают два следующих соображения. Одни утверждают, что Энджелл был прав. Военные издержки всех сторон в Первой мировой войне значительно превысили те преимущества, которые получили победители. Если повернуть время вспять и дать всем второй шанс, никто не повторит свой выбор. Поскольку это очевидно, значит, в следующий раз государственные деятели будут умнее. Другие подчеркивают отличия той эпохи от американо-китайских экономических отношений наших дней. Торговля и инвестиции во многом аналогичны уровням накануне Первой мировой войны. Но цепочки поставок, соединяющие незаменимого производителя с незаменимым потребителем, стали настолько интегрированными, что практически все товары, продаваемые в США, от айфонов до самолетов Boeing, изготавливаются, частично или целиком, из китайских компонентов.

Кроме того, китайское правительство сделало «космическую ставку» на открытый глобальный рынок, на котором оно может продавать свою продукцию, и на ежедневное прибытие танкеров с нефтью, питающей китайские заводы, автомобили и самолеты. Все это необходимо для поддержания экстремальных темпов экономического роста, от которых зависит легитимность пребывания коммунистической партии власти, то есть ее «небесный мандат». Эти ставка и легитимность уязвимы для действий со стороны Соединенных Штатов Америки. США не только основной рынок для китайской продукции: две трети импортной нефти поступают в Китай морским путем, а ВМС США обеспечивают порядок и суд в мировом океане (и сохранят это положение в обозримом будущем). Таким образом, война между США и Китаем сулит крах обеих экономик в том виде, в котором они существуют сегодня. Даже те, кто считает доктрину MAED преувеличением, согласятся с тем, что упрочение экономических связей порождает в обоих обществах влиятельных «игроков», которые многое ставят на продуктивные отношения, и этот фактор побуждает их лоббировать мир.

Шанс 11: Альянсы чреваты фатальными обязательствами.

Реакция Спарты на действия Афин, реакция Великобритании на действия Германии – эти и другие примеры из гарвардского проекта «Ловушка Фукидида» показывают, как динамика оспаривания главенства может побудить заинтересованные стороны искать союзников для укрепления своего положения. В последнее десятилетие китайских лидеров неоднократно изумляло, с какой страстью прочие страны реагировали на действия, предпринимаемые КНР. Япония, Южная Корея, Вьетнам и даже Индия не просто внезапно прониклись большим дружелюбием к США, но и стали теснее сотрудничать друг с другом. Исторически сложилось так, что подобные коалиции создавались ради баланса сил и поддержания регионального мира и безопасности. Но такие союзы порождают дополнительные риски, поскольку союзные узы действуют в обоих направлениях. Особенно ярко это проявилось в годы накануне Первой мировой войны. Как обсуждалось в главе 4, европейские государственные деятели пытались предотвратить кровопролитие, а в итоге сконструировали «машину конца света», которая позволила малозначительному преступлению перерасти в тотальную войну.

История также дает понять, что не все договоры одинаково полезны. Оборонительные альянсы формируются здесь и сейчас (вспомним, например, обещание Афин прийти на помощь Керкире, если та станет жертвой неспровоцированного нападения, или обязательства США перед Тайванем на случай возможной агрессии Китая). С другой стороны, «проверка», устроенная кайзером для австрийского императора, подтолкнула германского правителя к безрассудному риску, обернувшемуся впоследствии войной. Пускай готовность США соблюдать статью 5 договора о взаимопомощи между Америкой и Японией не равнозначна тем гарантиям, которые кайзер давал Австрии, большинство американских дипломатов смутятся, если попросить их объяснить, какие конкретно действия эта статья подразумевает. Учитывая тот факт, что крепнущее могущество Китая заставляет страны региона все чаще добиваться покровительства США, разработчики политики в Вашингтоне должны тщательно оценить, какие соглашения Америки с ее азиатскими союзниками действительно важны.

Шанс 12. Все определяет внутренняя ситуация.

Происходящее внутри границ государства значит ничуть не меньше того, что происходит вовне. Наиболее важными являются три фактора: экономические показатели формируют субструктуру национального могущества, компетентное управление позволяет мобилизовать ресурсы на достижение поставленных целей, а национальный «дух» стимулирует эти усилия. Со временем страны с крепкой экономикой, компетентным правительством и единым общественным мнением начинают оказывать большее влияние на действия других стран. Как выразился однажды Дэймон Ранион[697], в состязании не всегда побеждает быстрейший, а в битве – сильнейший, но ставят всегда на них.

На глазах Великобритании Соединенные Штаты Америки вознеслись от положения, когда их экономика была вдвое меньше британской в 1840 году, до паритета в 1870-е годы, а к 1914 году уже стала вдвое больше. Как отмечалось ранее, это развитие побудило прагматиков из Адмиралтейства задуматься о политике невмешательства. А вот если бы экономика США сбоила, государство раскололось бы на две страны, правительство разложилось бы, а американскую политику парализовали бы непреодолимые разногласия наподобие тех, что привели к Гражданской войне, – тогда Великобритания вполне могла бы сохранить свою значимую роль в Западном полушарии и в двадцатом столетии.

Сумей Советский Союз поддерживать темпы экономического роста на уровне вдвое быстрее американских и стать ведущей экономикой мира, сумей коммунистическая идеология подавить «исконный» национализм и действительно породить «нового социалистического человека», Москва вправе была бы рассчитывать на гегемонию не только в Европе, но и в Азии. А если бы ее младший партнер, коммунистический Китай, встал в авангарде коммунистической экспансии, осуществляемой посредством «освободительных войн» (так большинство политиков США воспринимало вьетнамскую войну), то сложившийся коммунистический монолит затмил бы собой опекаемый и возглавляемый США «свободный мир». Если бы кризис капиталистического производства, который считается основной причиной Великой депрессии 1930-х годов, продолжился и после Второй мировой войны, западноевропейские государства могли бы пасть жертвами победной поступи социализма – либо рухнуть (что, по сути, одно и то же) вследствие подрывной деятельности КГБ.

К счастью, это не более чем домыслы. На самом же деле, как и предвидел Кеннан, свободный рынок и свободное общество доказали свой приоритет в предоставлении людям тех экономических, политических и личных благ, которых они желали. Несмотря на несколько десятилетий драматического и внушавшего страх возвышения, Советский Союз все-таки пал, ибо его командная экономическая система и тоталитаристская политика не выдержали конкуренции.

Вооружившись этими примерами из прошлого, спросим себя – куда мы идем?

Глава 10. Куда мы направимся отсюда?

Действительно, многие заранее видели, что им предстоит, но так называемое чувство чести соблазнительной силой этого слова довело их до того, что они, склонившись перед ним, попадали в непоправимые беды, а затем прибавляли к ним еще больший позор, скорее из-за своего постыдного безрассудства, чем в силу неблагоприятных обстоятельств.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Возможно, мы создали Франкенштейна.

Ричард Никсон

Согласно вашингтонским сценариям, эта глава должна была бы предлагать широкой публике новую политическую стратегию Соединенных Штатов Америки в их соперничестве с Китаем, а также перечислять список мер, которые позволят наладить мирные и продуктивные отношения с Пекином. Но попытка загнать нынешние вызовы в этот привычный шаблон лишь продемонстрировала бы нашу неспособность вникнуть в суть дилеммы, излагаемой в данной книге.

Сегодня Америке прежде всего требуется отнюдь не новая «китайская стратегия», что бы ни понималось ныне в Вашингтоне под стратегией, а достаточно долгая пауза для осмысления происходящего. Если тектонические сдвиги, вызванные возвышением Китая, ставят перед США дилемму поистине фукидидовских пропорций, то все призывы к «более твердой» или «мускулистой» политике принесут столько же пользы, сколько принесет прием двойной дозы аспирина больному раком. Если США продолжат делать то, что они делали до сих пор, будущие историки станут уподоблять текущую американскую «стратегию» тем иллюзиям, очарованию которых поддались британские, немецкие и российские лидеры накануне драматических событий 1914 года.

Не существует никакого «решения» проблемы, которую олицетворяет собой новое и стремительное возрождения тысячелетней цивилизации, чье население превышает 1,4 миллиарда человек. Это непреложный факт, с которым нам предстоит свыкнуться за жизнь одного поколения. Разработка стратегии, адекватной по масштабам такой задаче, потребует многолетних и многомиллионных усилий. Пожалуй, налицо признаки сходства с той ситуацией, когда четырехлетние дебаты в промежутке от «длинной телеграммы» Кеннана до меморандума NSC-68 авторства Нитце сформировали комплекс идей, ставший в конечном счете американской стратегией холодной войны. Понадобятся проницательность и дальновидность, ничуть не уступающие проницательности и дальновидности тогдашних «мудрецов». Если коротко, нужно нечто гораздо большее, нежели все, что мы делали со времени «открытия» Китая. Данная книга призвана стимулировать аналогичные дебаты, а в заключительной ее главе формулируется ряд принципов и стратегических вариантов, полезных тем, кто попытается вырваться из «ловушки Фукидида» и избежать третьей мировой войны.

Начнем со структурных реалий

Бисмарк преувеличивал, когда характеризовал государственное управление как необходимость прислушиваться к поступи Бога, а затем хватать Его за подол, когда Он проходит мимо. Скорее, государственное управление сродни умению кататься на волнах истории, а не творить эти волны. Чем четче лидеры различают фундаментальные тренды, тем успешнее они формулируют возможные действия.

В Вашингтоне в первую очередь чиновники задают такой вопрос: что делать? Но ответ «не просто стойте рядом, а включайтесь в дело» подразумевает политический рефлекс, а не стратегический запрет. Стратегия настаивает на том, что диагноз предшествует выписке рецепта. Вы бы наверняка принялись возражать, вздумай хирург отправить вас в операционную сразу после беглого обсуждения симптомов вашего состояния. Точно так же, пускай текущие кризисы и политическое давление побуждают к немедленным действиям, ни один президент не должен воспринимать всерьез рекомендации тех политических советников, которые не продемонстрировали прежде глубокого понимания проблем.

Когда Никсон и Киссинджер начали изучать возможность «открытия» Китая, никто из них не предполагал, что уже при их жизни Китай сможет построить экономику, которая не уступит размерами и эффективностью экономике Соединенных Штатов Америки. Никсон и Киссинджер искали способ противостояния СССР, их цель заключалась в том, чтобы расширить раскол коммунистического блока и усугубить напряженность между Советским Союзом и Китаем. Они добились своего. Но ближе к концу жизни, размышляя о прожитом, Никсон признался своему другу и бывшему спичрайтеру Уильяму Сэфайру: «Возможно, мы создали Франкенштейна».

Каким монстром может стать Китай? За три с половиной десятилетия, минувшие с тех пор, как Рональд Рейган стал президентом, Китай, благодаря повышению эффективности экономики, вырос всего с 10 процентов экономики в США до 60 процентов в 2007 году, 100 процентов в 2014 году и 115 процентов сегодня. Если текущая тенденция сохранится, то экономика Китая вполовину превзойдет американскую к 2023 году. К 2040 году она может стать почти в три раза больше[698][699]. Это будет означать, что Китай сможет использовать втрое больше ресурсов, чем Америка, для воздействия на международные отношения.

Такие глобальные экономические, политические и военные преимущества изменят планету образом, который не виделся американским политикам даже в страшных снах. Американские концепции международного порядка зиждятся на военном превосходстве США. Но почему Вашингтон сегодня обладает подобным превосходством? Да потому, что за последние три десятилетия он потратил на расходы на оборону в несколько раз больше всех своих конкурентов. Военный бюджет США на 2016 год превышает совокупные военные бюджеты Китая, России, Японии и Германии. Почему Соединенным Штатам Америки удалось возглавить процесс составления правил мирового порядка после Второй мировой войны? Многие американцы хотели бы думать, что причиной всему интеллект, добродетельность и привлекательность Америки, но неоспоримая истина такова: за первенством стоит экономическое господство.

Радикальные перемены в мировой экономике ведут к тому, что проамериканский мировой порядок поддерживать все труднее. В годы после финансового кризиса 2008 года и глобальной рецессии лидеры многих стран уверяли нас в том, что их приоритетом является экономическое развитие. Тем не менее темпы роста в крупных экономиках мира оказались мизерными. В США рост застопорился на уровне в среднем лишь 2 процента в год. Экономики стран ЕС показали еще более негативную динамику, а их общий ВВП оставался ниже докризисного уровня до 2016 года.

Продолжала развиваться одна-единственная крупная экономика. Пускай и здесь темпы роста упали вследствие экономического кризиса 2008 года, Китай по-прежнему растет в среднем на 7 процентов в год и даже больше. В результате 40 процентов всего мирового экономического роста с 2007 года обеспечивает одна страна. При сопоставлении двух конкурентов важнее всего не абсолютные, а относительные показатели развития: насколько быстрее вы растете в сравнении со мной. По этому «разрыву роста» эффективность Китая выглядит еще более поразительной. С начала финансового кризиса разрыв между Китаем и США существенно расширился – с 6 в среднем процентов опережения в десятилетие до 2007 года до более 7 процентов в последующие годы.

Кардинальная проблема государственного управления, это уже отмечалось, состоит в том, чтобы вовремя признать те «изменения международной среды, которые способны сказаться на национальной безопасности и которым необходимо противостоять, невзирая на формы этой угрозы и на то, насколько это будет законно юридически»[700]. Наличие в мире Китая, более сильного и могущественного, чем США, может считаться таким изменением? Необходимо ли сохранение военного господства для обеспечения жизненно важных национальных интересов Америки? Продолжат ли США процветать в мире, в котором правила станет писать Китай? В мире, где уже Китай будет формировать международный порядок? Признавая новые структурные реалии, мы должны быть готовы не только к вопросам, но и к ответам на эти вопросы, сколь бы неудобными они ни выглядели.

Обратимся к истории

Прикладная история представляет собой новую научную дисциплину, которая стремится найти подсказки для преодоления текущих трудностей посредством анализа исторических прецедентов и аналогов. Обычные историки исследуют какое-либо событие или эпоху и пытаются объяснить, что именно произошло и почему. Прикладные историки отталкиваются от текущей ситуации или затруднительного положения и анализируют его историческую «родословную», формируя перспективу, стимулируя воображение, выявляя возможные варианты развития событий, предлагая способы вмешательства и определяя потенциальные последствия. В этом отношении прикладную историю может считать производной: она зависит от обычной истории во многом в той же мере, в какой инженерия зависит от физики, а медицина от биохимии. В нашем «Манифесте прикладной истории» мы с моим коллегой Ниалом Фергюсоном предложили Белому дому учредить группу советников по истории, этакий аналог группы экономических советников[701]. Первым заданием такой группы стал бы поиск ответов на три ключевых вопроса относительно возвышения Китая.

Первый вопрос – с чем можно сравнить американо-китайское соперничество? В столице «Соединенных Штатов Амнезии» все на свете объявляется «беспрецедентным». Но прикладные историки неизменно спрашивают себя, а не случалось ли когда-либо что-то подобное? Если случалось, то что именно происходило в более ранних эпизодах? Какие полезные идеи или подсказки мы можем извлечь из этих случаев? Конечно же, историки станут предостерегать активных политических деятелей от желания строить простые аналогии. Соблазн отыскать в прошлом убедительный прецедент (например, возвышение Германии), сделать вывод, что возвышение Китая «такое же», и применить на практике очевидный рецепт – в совокупности все это ведет прямиком в ловушку. Мой покойный коллега Эрнест Мэй не уставал повторять, что различия важны ничуть не меньше сходств[702].

Безусловно, двадцать первое столетие порождает уникальные проблемы (в этой книге утверждается, кстати, что масштабы и темпы возвышения Китая во многом беспрецедентны), но всегда можно найти значимые аналогии – не в последнюю очередь в базе данных гарвардского проекта «Ловушка Фукидида». Как говорил самый влиятельный современный практик прикладной истории Генри Киссинджер, «история, разумеется, не является кулинарной книгой, предлагающей проверенные рецепты». Она «освещает последствия действий в сопоставимых ситуациях», но «каждое поколение должно самостоятельно решать, какие именно ситуации фактически сопоставимы»[703].

Второй вопрос, на который должна ответить гипотетическая новая группа Белого дома, гласит: как мы очутились в том положении, когда перед нами встал «вызов Китая»? Мы видим сегодня, если угодно, скриншот или стоп-кадр. Но что насчет самого фильма, из которого выхвачен этот кадр? Определение широкой перспективы нынешнего соперничества поможет оценить сложность проблемы. Заодно мы убедимся в том, что, даже когда проблема кажется «решенной», ключевые спорные моменты могут оставаться источниками напряженности еще многие годы. Изучение последовательности событий, предварявших текущий этап, поможет политикам избавиться от присущей американцам склонности сосредотачиваться на «здесь и сейчас», упускать из вида прошлое и смотреть исключительно вперед, требуя немедленного ответа на вопрос, что делать.

Третий вопрос таков: как заинтересованные стороны за пределами нашей страны воспринимают данную эволюцию событий? Как отмечает выдающийся историк Майкл Говард, «все, во что мы верим в настоящем, определяется тем, во что мы верили в прошлом»[704]. Творцы политики должны не только осознать историю вопроса, прежде чем приступать к действиям; также им следует попытаться понять, как воспринимают эту историю их иностранные коллеги.

Признать, что китайская стратегия Америки после холодной войны изобилует противоречиями

Хотя «поворот к Азии» считается одной из наиболее крупных внешнеполитических инициатив администрации Обамы, на самом деле это, по сути, риторическая «переупаковка» той стратегии, которой Америка следовала в отношении Китая, как при республиканцах, так и при демократах с момента окончания холодной войны[705]. Данную стратегию часто сводят к принципу «вмешиваться, но страховаться»[706]. Ее фундаментальный недостаток заключается в том, что она разрешает все и не запрещает ничего.

С бюрократической точки зрения эта доктрина позволяет правительству и его ведомствам следовать собственным естественным наклонностям. С одной стороны, Государственный департамент и министерство финансов «вмешиваются», радостно вовлекают Китай в бесчисленные международные соглашения и работу наднациональных институтов во всех сферах – торговля, финансы, распространение технологий, образование и изменения климата. Порой они упрекают КНР в «недостойных» практиках. Но основополагающим приоритетом для них остается налаживание и укрепление отношений. Поэтому официальные лица США обычно закрывают глаза на постоянные китайские махинации и «снисходят» к требованиям Пекина предоставить ему льготные условия, положенные развивающейся стране. С другой стороны, министерство обороны и разведывательные службы «страхуются». Они стремятся обеспечивать военное превосходство Америки, укрепляют оборонительные узы с ключевыми союзниками и друзьями – в особенности с Японией, Южной Кореей и Индией, – проводят разведывательные операции и готовят планы на случай конфликта с противником, чье имя, как имя Воландеморта[707], не разрешается произносить вслух, но против кого размещаются конкретные системы вооружений и составляются оперативные военные планы.

В целом эта стратегия предусматривает, что Китай поведет себя так, как действовали когда-то Германия и Япония. Считается, что, подобно этим странам, Китай займет отведенное ему место в американском мировом порядке, опирающемся на американские правила. Когда просишь объяснить предпосылки такого допущения, сторонники этого подхода отвечают, что по мере накопления национального богатства Китай получит большее влияние в благожелательно настроенной международной системе и потому со временем сделается «ответственным участником». Кроме того, обретшие достаток китайские граждане будут требовать для себя более активного участия в управлении, открывая путь демократическим реформам, как мы видели на примерах Японии, Южной Кореи и Тайваня.

В 1970-х и 1980-х годах, когда главным для американских политиков было устремление победить Советский Союз, в помощи Китаю присутствовала определенная логика: США поддерживали его экономическое развитие и даже помогали наращивать военные и разведывательные возможности. Но с окончанием холодной войны и распадом Советского Союза в 1991 году американским стратегам следовало прислушаться к совету Киссинджера и спросить себя, что сулят фундаментальные изменения международной обстановки для обеспечения жизненно важных американских интересов[708][709]. Вместо этого большинство политиков принялось праздновать и предпочло забыть об уроках прошлого. Повсюду звучали рассуждения о наступлении новой «однополярной эры» и «конце истории»: мол, отныне все народы станут следовать американскому сценарию и встроятся, как рыночные демократии, в американский мировой порядок. На этом «триумфальном полотне» коммунистический Китай воспринимался как не более чем недоразумение.

При оценке американской стратегии «вмешиваться, но страховаться» Ли Куан Ю выделял два ее фатальных недостатка. Во-первых, Китай не собирается становиться демократией. Ли выразился прямо: «Вздумай он поступить так, Китай рухнет». Во-вторых, сравнение Китая с Германией и Японией не учитывает того факта, что последние две страны потерпели поражение в «горячей» войне, были оккупированы американскими войсками и на протяжении некоторого времени подчинялись американской администрации, даже составлявшей их конституции. А вот Китай, по словам Ли, будет настаивать на том, чтобы «его принимали как Китай, а не как почетного члена западного сообщества»[710].

Учитывать все стратегические варианты, даже малоприятные

«Стратегия» (в данном случае – по принципу «вмешиваться, но страховаться») смогла пережить три администрации, демократических и республиканских, только потому, что она опиралась на ряд политических и бюрократических практик. Никто не сомневается в том, что сотрудничество с Китаем сулит колоссальные преимущества американским корпорациям, которые нанимают более дешевую китайскую рабочую силу для производства товаров, и американским потребителям, которые покупают эти товары. А «страхование» против столь грозного противника позволило Пентагону обосновать свой годовой бюджет в размере 600 миллиардов долларов и закупку новых систем вооружения для всех родов войск.

Вопрос заключается в том, существуют ли принципиально отличные стратегические альтернативы, которые могут быть предпочтительнее и, если угодно, осуществимее нынешней стратегии. В надежде стимулировать воображение читателей, специалистов по национальной безопасности и прочих представителей стратегического сообщества, ответственных за разработку американской политики в отношении Китая, в настоящей главе кратко обрисовываются четыре потенциальных стратегических варианта, в диапазоне от приспосабливания (сходного с британской политикой в отношении Соединенных Штатов Америки в двадцатом столетии) до смены режима или даже раскола страны (как могла бы поступить Великобритания в отношении США, поддержи она конфедератов в ходе Гражданской войны – или как сегодня, по мнению некоторых, поступают сами США, толкая Украину в объятия Запада). Большинство этих стратегических вариантов может показаться некорректными политически. Но в совокупности они предлагают США более широкие возможности по выстраиванию взаимодействия с крепнущим Китаем.

Приспосабливание

Это отнюдь не уничижительное определение. Противники ищут способы умиротворить друг друга. При этом умиротворение и приспосабливание не являются синонимами в области стратегии. Приспосабливание есть искренняя попытка адаптироваться к новому балансу сил и наладить отношения с прямым конкурентом, по сути, выбор наилучшего варианта из худших, не прибегая к военным мерам. Известны две разновидности приспосабливания – спонтанное и продуманное.

Британская политика в отношении США в конце девятнадцатого и начале двадцатого столетий – когда правительство Великобритании пришло к выводу, что оно должно избегать войны фактически любой ценой – представляет собой пример спонтанного приспособления. Она показывает, что все можно проделать изящно, четко осознавая приоритеты и действуя таким образом, чтобы крепнущая сверхдержава могла оценить позицию другой стороны при наложении интересов. Как мы видели в главе 9, решение британцев «проявить терпимость» в отношении США стало ключевым фактором предотвращения войны. Например, по поводу территориальных споров за Венесуэлу Великобритания безоговорочно согласилась с требованиями США принять международный арбитраж в соответствии с доктриной Монро. Точно так же Великобритания исключила Соединенные Штаты Америки из своего «двухдержавного стандарта», который обязывал Соединенное Королевство иметь военно-морской флот, равный объединенному флоту двух его крупнейших конкурентов.

Ялтинское соглашение, в котором Рузвельт, Черчилль и Сталин очертили границы послевоенной Европы, иллюстрирует возможности (и ловушки) продуманной приспосабливаемости. На Ялтинской конференции 1945 года Соединенные Штаты Америки, Великобритания и Советский Союз исходили, по существу, из сложившегося положения на фронтах. Предвидя публичные обвинения в том, что они слишком уж потакают Советам, Черчилль и Рузвельт убедили Сталина подписать Декларацию освобожденной Европы – заявление, обязывавшее великие державы допустить свободные выборы и демократическое управление в восточноевропейских государствах – в обмен на признание за СССР границ 1941 года и посаженного Москвой в Люблине правительства Польши[711]. Но если бы некий диктатор, категорически отвергавший выборы в своей стране, предсказуемо нарушил это соглашение, Рузвельта обвинили бы в предательстве.

Отталкиваясь от принципа приспосабливаемости, спросим себя, стоит ли США, например, ограничить поддержку Тайваня в обмен на уступки со стороны Китая в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях?[712] Могут ли США и Китай достичь понимания относительно будущего Корейского полуострова, если Америка выведет свои войска из Южной Кореи, а Китай обеспечит денуклеаризацию Севера и признает единую Корею под властью Сеула? Должны ли США признать фактическую китайскую сферу влияния вдоль границ КНР?

Подрывная деятельность

Стратегия, направленная на смену режима в стране или даже ее разделение на несколько частей, потребует от вашингтонских лидеров дальнейшего напряжения воображения. Если США попытаются навредить своему крепнущему сопернику, какие средства они могут использовать? Стоит ли открыто ставить под сомнение легитимность коммунистической партии Китая, как поступил Рональд Рейган в отношении СССР, прямо назвав Советский Союз «империей зла» в 1983 году? Кажется, что это будет, как говорится, уже чересчур. Но, по словам Кевина Радда, китайское руководство давно убедило себя, что Вашингтон никогда не согласится с легитимностью КПК[713]. Так зачем же притворяться? А если американские лидеры зайдут настолько далеко, что заявят о принципиальной оппозиции китайскому правительству, почему бы не пойти дальше и не попытаться сделать что-то на практике?

Не подлежит сомнению, что коммунизм доказал свою несостоятельность во всех странах, где его пытались построить. Почему же малочисленной группе, все еще именующей себя коммунистами, позволено управлять 1,4 миллиарда сограждан? Неужели китайские граждане менее достойны прав человека, которые Декларация независимости США признает даром, ниспосланным Богом всем людям? Если демократия является лучшей формой правления для всех прочих стран, почему не утвердить ее и в Китае? Нам ведь известно, что китайский народ умеет адаптироваться к демократии: 23 миллиона человек, бежавших от Мао, успешно построили демократию на Тайване и создали рыночную экономику, которая, будь остров независимой страной, оказалась бы в верхней трети государств – членов ООН. Соединенные Штаты Америки поддержали право шотландцев на проведение свободного референдума по независимости от Соединенного Королевства, а также поддержали косоваров, когда те пожелали отделиться от Сербии. Почему бы Америке не поддержать независимость Тибета и Тайваня в рамках стратегии по разделению Китая и свержению правящего пекинского режима? Китай, без сомнения, решительно отреагирует на такие инициативы. Но исключать этот вариант из рассмотрения значит игнорировать долгую историю поддержки Америкой стремления народов к независимости, даже вопреки мнению противников, и лишать себя рычагов влияния.

В настоящее время в Китае больше всего пользователей Интернета. Смартфоны позволяют китайцам наблюдать (в пределах, установленных правительством) происходящее в мире, и той же цели служат туристические поездки и доступное новой элите образование за рубежом. Когда открывается возможность, китайские граждане пользуются свободой посещения веб-сайтов, покупают то, что им нравится, и путешествуют по своему усмотрению. Вашингтон мог бы использовать эти зарождающиеся предпочтения ради насаждения политической свободы. В годы холодной войны США вели явную и тайную деятельность по подрыву легитимности советского правительства и его идеологии. Сегодня американские политики могут почерпнуть многое из учебников тех лет, чтобы добиться смены режима в Китае. Например, правительство США может использовать свои кибервозможности, чтобы похитить, а затем распространить через своих агентов в Китае порочащие сведения о былых и нынешних злоупотреблениях коммунистов – поведать, например, как разбогатели сегодняшние лидеры КНР. Также США могли бы поощрять деятельность диссидентских групп в Китае, как было в оккупированной Советами Европе или в самом Советском Союзе в период холодной войны. Китайцы, обучающиеся в США, естественным путем «заражаются» идеями свободы, прав человека и главенства закона; их следовало бы привлекать и побуждать к борьбе за политические перемены по возвращении в Китай.

В крайнем случае американские военные инструкторы могли бы скрытно обучать и поддерживать сепаратистов. Китайское государство далеко не однородно. Тибет, по сути, является оккупированной территорией. Синьцзян, традиционно исламский регион в западном Китае, уже охвачен активным уйгурским сепаратистским движением, которое ведет вялую внутреннюю войну против Пекина. А тайваньцы, наглядно убедившиеся в жесткой руке центральной власти на примере Гонконга, вряд ли захотят воссоединения под властью правительства, которое становится все более авторитарным. Должны ли США поддерживать этих сепаратистов и втягивать Пекин в конфликты с радикальными исламистскими группировками по всей Центральной Азии и на Ближнем Востоке? Если да, не окажется ли так, что Америка угодит в трясину, подобную той, в которую попал СССР в Афганистане, где поддерживаемые Америкой моджахеды, «борцы за свободу», воевали против Советского Союза?

Со временем подспудные, но сконцентрированные усилия по выявлению противоречий в китайской коммунистической идеологии и «развенчиванию» попыток КПК усилить авторитарный контроль над стремлением граждан КНР к свободе могут подорвать легитимность режима и поощрить борцов за независимость на Тайване, в Синьцзяне, Тибете и Гонконге. Разобщая Китай на его территории и заставляя Пекин сосредотачивать внимание на поддержании внутренней стабильности, США могли бы существенно снизить риски возвышения Китая и утраты своего доминирования в мире.

Договариваться о долгом мире

Если на сей счет возможно договориться, США и Китаю следует согласиться на четвертьвековое перемирие, которое наложит значительные ограничения в ряде сфер конкуренции, но позволит обеим сторонам свободно конкурировать в других сферах. От тридцатилетнего мира, который Перикл заключил со спартанцами в 445 году до нашей эры, и до советско-американской разрядки 1970-х годов соперники на протяжении всей истории человечества находили способы принять невыносимые (но временно исполнимые) обязательства во имя реализации более насущных приоритетов, особенно во внутренних делах.

Готовность Никсона и Киссинджера заключить целый ряд соглашений, которые ознаменовались явлением, именуемым в США и Советском Союзе «разрядкой», отражала их убежденность в том, что Америке нужна передышка, чтобы уладить конфликты дома – справиться с последствиями вьетнамской войны и борьбы за гражданские права. Среди этих соглашений были ОСВ (Договор об ограничении стратегических вооружений), заморозивший численность наиболее смертоносных ракет с ядерными боеголовками, Договор ПРО, обязывавший обоих конкурентов не принимать дополнительных мер по защите от ракет противника и тем самым оставлявший их уязвимыми перед нападением, и Хельсинкские соглашения, легализовавшие разделение Европы. Как объяснял Киссинджер, решающим элементом разрядки были договоренности: США обусловили свои уступки по вопросам, важным для Советского Союза (скажем, по признанию Восточной Германии), уступками Москвы там, где это было важно Вашингтону (в том числе по свободе Западного Берлина и сдержанности в отношении эскалации бомбежек во Вьетнаме).

Политические издержки этих соглашений были весьма велики. Аналитики до сих пор спорят, насколько соглашения были выгодны обеим сторонам. Некоторые отмечают, что они позволили создать новый международный порядок, в рамках которого Москва и Вашингтон отказались от стремления уничтожить друг друга. Но кое-кто считает, что эти соглашения в первую очередь выиграли время на демонстрацию того, какое общество и какой строй окажется в итоге лучше. Сторонники последнего взгляда, которые присоединились к администрации Рейгана в 1981 году, не видели противоречий между новыми переговорами с советскими лидерами и одновременной деятельностью по низвержению «империи зла»[714].

На нынешнем этапе китайско-американского соперничества обе державы сталкиваются со значительными проблемами у себя дома. Учитывая китайскую точку зрения, что прогресс развивается десятилетиями и столетиями, а не занимает дни или месяцы, Китай, можно сказать, исторически демонстрирует способность откладывать решение проблем на длительную перспективу, что подтверждается, например, Шанхайским коммюнике 1972 года, эффективно снизившим остроту споров вокруг Тайваня, или соглашением 1978 года, когда по инициативе Дэн Сяопина Китай предложил Японии отложить выяснение принадлежности островов Восточно-Китайского моря минимум на поколение[715]. Американцы, как правило, менее терпеливы. Однако обилие потенциальных соглашений выглядит плодотворным вариантом: здесь и договор о «замораживании» споров из-за Южно-Китайского и Восточно-Китайского морей, и гарантии свободы судоходства для всех судов во всех международных водах, и признание допустимых областей для кибератак при отказе от них в ряде сфер (прежде всего в критически важной инфраструктуре), и запрет конкретных форм вмешательства во внутреннюю политику друг друга.

Как было в период разрядки в ходе холодной войны, США и Китай могли бы увязать уступки с заключением соглашений, которые сулят им достижение целей, для них принципиально значимых. К примеру, Соединенные Штаты Америки могли бы смягчить критику нарушений прав человека в Китае, прекратить выпуск ежегодного отчета Государственного департамента по правам человека о Китае и отказаться от встреч высокопоставленных чиновников с далай-ламой в обмен на согласие КНР ограничить масштабы экономического шпионажа. Если Пекин согласится убрать противокорабельные и противовоздушные ракеты с островов в Южно-Китайском море, Вашингтон мог бы сократить число наблюдательных операций у берегов Китая, особенно поблизости от военных объектов КНР на острове Хайнань, чего давно требуют китайские лидеры. Китай же вдобавок может отказаться от регулярного патрулирования вблизи островов Сенкаку в Восточно-Китайском море, если США прекратят свои провокационные действия по защите свободы навигации в Южно-Китайском море. США могут предложить Китаю приостановить возведение искусственных островов в Южно-Китайском море, ввести ограничения на модернизацию подводного флота и противоспутникового оружия, а также снизить потенциал амфибийных сил в обмен на то, что Америка замедлит или даже прекратит разработку концепции глобального превентивного удара, не станет развертывать новые и удалит существующие передовые системы противоракетной обороны в Южной Корее и Японии и признает суверенитет Китая над Парасельскими островами. Еще США могут ограничить или даже прекратить продажу оружия Тайваню и вывести часть своих сил из Южной Кореи, если Китай заставит Пхеньян покончить с испытаниями ядерного оружия и ракет дальнего радиуса действия[716].

Пересмотреть отношения

В 2012 году Си Цзиньпин предложил президенту Обаме совместно продумать «новую форму отношений великих держав», в рамках которой США и Китай будут уважать жизненно важные интересы друг друга. Для Си под этим определением скрывается уважение фактических сфер влияния друг друга, причем применительно к Китаю это не только Тайвань и Тибет, но и Южно-Китайское море. Не желая принимать такие условия, администрация Обамы отвергла предложение, а новый президент Трамп тоже не счел его заслуживающим внимания[717]. Впрочем, США могли бы предложить Китаю собственную концепцию новой формы отношений великих держав.

В последние годы холодной войны, на приватной прогулке, где присутствовали президенты Рейган и Горбачев и их переводчики, Рейган задал вопрос: «Если бы на Землю вторглись враждебные марсиане, как отреагировали бы на это вторжение Советский Союз и Соединенные Штаты?»[718] Русский переводчик неправильно понял американского президента, и его перевод заставил всех изумиться: мол, мистер Рейган сообщает мистеру Горбачеву, что на Землю вторглись марсиане. Когда с путаницей разобрались, Рейган повторил свой вопрос. Его цель состояла в том, чтобы подчеркнуть взаимные интересы двух стран, которые в остальном были непримиримыми соперниками.

Если последовать примеру Рейгана, спросим себя: сталкиваются ли сегодня США и Китай с угрозами, аналогичными вторжению инопланетян, то есть настолько серьезными, что обеим сторонам придется действовать вместе? Нет нужды копать, что называется, слишком глубоко, чтобы ответить утвердительно. Налицо четыре «мегаугрозы», которые вырисовываются отчетливо: ядерный Армагеддон, ядерная анархия, глобальный терроризм, особенно угроза исламского джихадизма, и изменения климата. Каждая из перечисленных угроз показывает, что у жизненно важных национальных интересов двух сверхдержав сходств намного больше, чем различий.

Неумолимая логика взаимного гарантированного уничтожения гласит: если США и Китай втянутся в войну, которая вынудит их распахнуть свои ядерные арсеналы, оба государства будут стерты с поверхности планеты. Поэтому насущные интересы требуют избегать такой войны. Более того, противники должны искать компромиссы и ограничения, которые не позволят впредь проверять друг друга на трусость, когда любая случайность может привести к страшному исходу.

Ядерная анархия представляет собой отдельную мегаугрозу. Мир, в котором многие государства обзавелись крупными ядерными арсеналами, окажется миром, где ряд конфликтов будет ядерным, а атомное оружие попадает в руки террористов. Атомная война, допустим, между Индией и Пакистаном способна убить сотни миллионов людей и учинить глобальный экологический хаос. Продажа Северной Кореей ядерного оружия следующему поколению террористов «Аль-Каиды» или группировкам в Синьцзяне и взрыв ядерного устройства в Нью-Йорке или Пекине коренным образом изменят наш мир.

Президент Кеннеди обозначил эту угрозу еще в 1963 году, предположив, что в 1970-х появятся двадцать пять или тридцать государств, обладающих ядерным оружием. Понимая, что это будет означать для выживания и благополучия Америки, он призвал реализовать совокупность инициатив, опирающихся на договор о нераспространении ядерного оружия[719]. Совместные усилия увенчались успехом. Сегодня не двадцать пять или тридцать, а всего девять стран обладают ядерным оружием. Благодаря сотрудничеству Китая и России удалось переговорами замедлить ядерную программу Ирана как минимум на десятилетие. Тем не менее наращивание ядерного оружия и материалов для его производства, особенно в Северной Корее и Пакистане, существенно увеличивает риск ядерного терроризма. Ни одно государство не может решать эти проблемы эффективнее, чем Китай и США, особенно если они будут действовать сообща и смогут убедить Россию присоединиться к ним. Улаживание вопроса о нераспространении ядерного оружия Северной Кореей и Пакистаном не только снизит риски атомного терроризма, но и помешает появлению атомных бомб у таких государств, как Южная Корея и Япония. А если этого не сделать, мы вправе ожидать, что ядерная бомба взорвется в Мумбаи, Джакарте, Лос-Анджелесе или Шанхае – причем в любой момент[720].

Другие типы «мегатерроризма» представляют собой меньшую, но все же ощутимую угрозу для США и Китая. Передовые технологические достижения второй половины двадцатого столетия пришлись на область сопряжения инженерии и физики, которая создала все, от компьютерного процессора и Интернета до атомной бомбы. Аналогом двадцать первого столетия выступает интеграция инженерии с геномикой[721] и синтетической биологией, которая подарила человечеству не только чудодейственные препараты, уничтожающие конкретные разновидности рака, но и биологическое оружие, способное по воле ученого-«изгоя» убить сотни тысяч человек. Сама природа как бы предупредила нас об этой опасности через эпидемию атипичной пневмонии в 2003 году и эпидемию лихорадки Эбола в Африке в 2014 году. Теперь вообразите террориста в биотехнологической лаборатории, который создает устойчивый к антибиотикам возбудитель оспы и выпускает его в аэропорту Куньмина или Чикаго. С этой опасностью ни одной стране не справиться в одиночку. Широкое сотрудничество, двусторонний обмен информацией и работа в составе наднациональных организаций наподобие Интерпола, а также внедрение глобальных стандартов безопасности имеют важнейшее значение[722][723].

Четвертым всадником потенциального апокалипсиса является непрерывное выделение парниковых газов, которое чревато тем, что мировой климат становится несовместимым с привычным человеческим существованием. Ученые предупреждают, что, когда концентрация парниковых газов достигнет 450 частей на миллион, мы, вероятно, зафиксируем повышение мировой температуры на 3 градуса по Фаренгейту; это приведет к катастрофическим последствиям. В одиночку США и Китай ничего не добьются в пределах своих границ и не смогут помешать неотвратимой катастрофе. Пускай обе страны активно выбрасывают парниковые газы в атмосферу, но если хотя бы они сократят эти выбросы до нуля (а все прочие страны сохранят свой нынешний уровень), глобальное изменение климата задержится на несколько лет. Президенты Си и Обама признали этот факт и заключили климатическое соглашения между США и Китаем, которое стало прологом Парижского соглашения 2016 года, обязавшего государства к 2030 году радикально сократить выбросы и продолжать эту политику далее. Мир оценил это соглашение, действительно крайне важное, но существуют два фактора, которые нельзя не учитывать. Во-первых, при использовании современных технологий достигнуть намеченных целей невозможно. Во-вторых, даже если все страны выполнят свои обязательства, глобальное потепление будет подступать (хоть и медленнее, чем если бы ничего не делать)[724]. Будучи двумя крупнейшими экономиками мира, США и Китай несут особую ответственность за преодоление этого экзистенциального кризиса – и обладают возможностями повести за собой сообщество наций.

Указанные четыре проблемы могут показаться весьма сложными и даже непреодолимыми. Но, к счастью, существует множество беспроигрышных вариантов для демонстрации преимуществ сотрудничества США и Китая в преодолении «больших» угроз. Мировая торговля и инвестиции, несомненно, выглядят, если можно так выразиться, объемистым пирогом, и каждой стране полагается от него увесистый кусок. Как именно этот пирог будет делиться и как они станут угощать собственные общества – вот еще один вопрос, по которому в настоящее время ведутся жаркие споры. Поддержка экономической интеграции уже не считается данностью, прежде всего потому, что все больше и больше людей видят в глобализации зло, а это убеждение подпитывает популизм, национализм и ксенофобию. Несмотря на многочисленные разногласия, США и Китай заинтересованы в управлении этими крепнущими силами, дабы они, «отпущенные на волю», не уничтожили саму структуру мировой экономики.

Более умозрительной, но несомненно реальной является нарастающая мировая конкуренция среди активных представителей так называемого «золотого миллиарда». В степени, ранее немыслимой, эти люди стали делиться мнениями, нормами и практиками. Вездесущие коммуникационные сети объяли весь земной шар, и это позволяет элитам по всему миру почти мгновенно узнавать едва ли не обо все на свете. Смартфоны несут изображения и слова в самые отдаленные уголки планеты. Взрывы, ураганы и открытия – все становится известным, ничего не скрыть. Опыт заграничных путешествий стал доступен не только мировой элите, но и обычным гражданам. Около 800 000 наиболее талантливых китайцев учатся за границей, 300 000 человек из них обучаются в США. Подумайте вот над чем: нынешний президент Китая и его жена отправили своего единственного ребенка учиться не в альма-матер Си, не в университет Цинхуа, а в Гарвард, который дочь президента окончила в 2014 году. Трудно сказать, возможно ли примирить взгляды нового поколения «интернационалистов» с традиционными, националистическими или популистскими воззрениями большинства их сограждан. Поиск способов, какими интернационалистское восприятие мира может перерасти в новые формы сотрудничества, остается одной из наиболее интригующих перспектив[725].

Заключение

…если кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде), то для меня будет достаточно, если он сочтет мои изыскания полезными.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Преподавая на протяжении пяти десятилетий в Гарварде, я наблюдал воочию тысячи блестящих студентов и профессоров. Сотни людей, которым, казалось, суждено было прославиться, разочаровывали, зато сотни других, как будто менее перспективных, добивались успеха. Первые впечатления часто обманывают, а траектории развития изобилуют случайными поворотами.

Примером тому может служить Генри Киссинджер. Когда я начинал свои исследования в Гарварде в 1964 году, он был моим наставником. Киссинджер родился в еврейской семье в маленьком немецком городке, бежал от нацистов, перебрался в Соединенные Штаты Америки, записался в американскую армию, благодаря «закону о джи-ай»[726] поступил в Гарвард и в итоге стал профессором. Было ли ему написано на роду оказаться впоследствии советником президента США по национальной безопасности и вместе с Никсоном спроектировать «открытие» Китая? Любого, кто высказал бы такую мысль в 1940 или 1950 году, сочли бы безумцем. А Билл Гейтс после двух лет учебы бросил Гарвард ради своей страсти к технике, из которой выросла компания «Майкрософт». А Марк Цукерберг, ленивый студент, большую часть времени занимался разработкой онлайн-среды для общения одногруппников – но в итоге, как всем известно, сотворил «Фейсбук».

Как следует истолковывать эти истории? Великие греческие драматурги, например Софокл, чьи трагедии доминировали в литературном ландшафте Древней Греции, считали, что во всем виновата судьба. Так, боги велели Эдипу убить своего отца и жениться на матери. От этой предопределенной участи невозможно спастись. Но Фукидид не соглашался с таким взглядом. Он отстаивал совершенно другую концепцию человеческих дел. Он действительно создал новую научную дисциплину, историю, в которой люди, а не боги были главными действующими лицами. Судьба раздавала карты, но играли ими люди.

В своей книге Фукидид подробно описывает выбор Перикла и его сограждан-афинян, совершенный ими по собственной воле. Различные варианты действий сулили разные результаты. Фукидид воспроизводит и передает нам споры в афинском народном собрании, дабы научить будущих государственных деятелей не мириться покорно с судьбой, а принимать взвешенные решения. Афинянам вовсе не требовалось воевать со Спартой в 430 году до нашей эры. Фактически почти половина собрания проголосовала против союза, заключение которого привело к войне. Мог ли тот же Перикл, который вел переговоры о тридцатилетнем мире, не предвидеть конфликта между Коринфом и Керкирой и принять меры к его улаживанию еще до начала войны?

После Первой мировой войны германский канцлер Бетман-Гольвег пытался снять с себя ответственность за действия кайзера и заявлял, что война между Германией и Великобританией была делом случая. Но более здравомыслящий государственный деятель, вроде Бисмарка, мог бы найти способ заключить тайный союз с Россией или, возможно, даже достичь соглашения с Великобританией и предотвратить конфликт.

В 1936 году Гитлер нарушил Версальский договор и угрожал Европе ремилитаризацией Рейнской области. Отправь Великобритания и Франция свои воинские подразделение войск для соблюдения договора, за что энергично выступал Черчилль, немцы бы отступили, немецкие генералы (которые решительно отвергали безрассудный шаг Гитлера) могли бы свергнуть своего канцлера – и Вторая мировая война никогда бы не началась.

Кубинский ракетный кризис олицетворяет собой наиболее яркий пример – и из него можно вынести урок, наиболее актуальный для нынешних отношений между США и Китаем. Из истории шагов, предпринятых Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом, нетрудно составить десяток сценариев, которые могли бы закончиться взрывом атомной бомбы над Вашингтоном или Москвой. Например, турецкий или немецкий пилот самолета НАТО «F-100», несущего ядерную бомбу, мог по собственной инициативе, по ошибке или в приступе безумия долететь до Москвы и сбросить свой жуткий груз. Или советская субмарина с ядерными боеголовками в Карибском море могла принять противолодочные маневры флота США за начало реальной атаки. Командиру лодки ведь не требовалось разрешения Москвы или дополнительных кодов для запуска ракет по американским городам.

Чтобы справиться с неизбежным риском ядерной конфронтации, Кеннеди неоднократно отмахивался от призывов своих советников к решительным действиям и вместо этого давал Хрущеву больше времени для изучения ситуации и принятия разумных мер. Так, когда над Кубой был сбит американский самолет-разведчик «U-2», Кеннеди отложил «удар возмездия», чтобы попытаться в последний раз преодолеть разногласия дипломатическими действиями. При этом он использовал уникальный политический коктейль, «смешав» публичную сделку, ультиматум, а также секретный «подсластитель» – вопреки мнению большинства членов Совета национальной безопасности. Если Хрущев согласился вывести ракеты с Кубы (необходимые, по словам советского лидера, для защиты Кубы от американского вторжения), США обязывались не вторгаться на остров. Предъявленный в частном порядке ультиматум давал Хрущеву двадцать четыре часа на раздумья, после чего США угрожали нанести воздушный удар по местам базирования ракет. А секретный «подсластитель» заключался в том, что, пускай quid pro quo[727][728] невозможен, если СССР выведет свои ракеты с Кубы, американские ракеты исчезнут из Турции через полгода.

Кеннеди знал, что предупредительные меры по предотвращению таких конфликтов могут оказаться дорогостоящими, что придется, не исключено, идти на компромисс по политически «чувствительным» вопросам и откладывать реализацию планов, пусть не жизненно важных, но все-таки значимых. Однако он понимал, что дело того стоит. По его словам, главный урок кубинского ракетного кризиса состоял в следующем: «Прежде всего, защищая собственные жизненные интересы, ядерные державы должны избегать конфронтаций, которые побудят противника выбирать между унизительным отступлением и атомной войной».

Ради подобного мудрого выбора нынешним руководителям США предстоит сочетать комплексное мышление и упорный труд. Они должны отталкиваться от следующих четырех основных идей.

Уточнить жизненные интересы

В первую очередь отстаивание жизненно важных интересов Америки зависит от правильного их определения. Чтобы выявить приоритеты, нельзя расставлять их изначально. Однако таков, если угодно, безусловный рефлекс Вашингтона. В соперничестве столь эпическом, как противостояние между Китаем и Соединенными Штатами Америки, нужно научиться отличать жизненно важное от просто значимого[729][730]. Например, является ли сохранение господства США в западной части Тихого океана действительно жизненно важным интересом? Готовы ли американцы «нести бремя» войны ради того, чтобы помешать Китаю захватывать острова Южно-Китайского моря или даже оккупировать Тайвань? Это отнюдь не риторические вопросы. Геополитические проекты – или даже реакция на кризис – в отрыве от национальных приоритетов обречены на провал.

Немецкий философ Ницше учил нас, что «наиболее распространенная форма человеческой глупости – это забывать, что ты пытаешься делать»[731]. Размышляя о роли Америки в современном мире, мы не вправе отказываться от наследия «мудрецов» периода холодной войны. Как отмечается в главе 9, это значит, что так мы сохраним США «как свободное государство с нашими фундаментальными институтами и ценностями». Нам не придется подкреплять все притязания Филиппин или Вьетнама на Южно-Китайское море. Не придется даже защищать Филиппины, зато придется любыми способами избегать ядерной войны с Китаем.

Понимать, к чему стремится Китай

Применяя логику советов Кеннеди, руководители США должны стараться понять и учитывать базовые интересы Китая. Несмотря на жесткую риторику, Хрущев, поставленный перед выбором, счел, что может пойти на компромисс относительно ядерного оружия на Кубе. Подобным же образом печально известный своей приверженностью идеологии Мао Цзэдун делал уступки, когда те служили китайским интересам. Си Цзиньпин и президент Трамп начали с обмена максималистскими претензиями. Но они оба умеют торговаться. Чем лучше американское правительство будет разбираться в целях Китая, тем успешнее оно сможет преодолевать разногласия. Проблема в психологической проекции: даже опытные чиновники Государственного департамента слишком часто ошибаются и считают, что жизненно важные интересы Китая зеркально отражают интересы Америки. Им стоило бы почитать Сунь-цзы, который учил: «Будь уверен, что не потерпишь поражение в ста битвах из ста, если в равной степени разбираешься и в себе, и в противнике. Когда, не понимая противника, ясно видишь собственное состояние дел, на одну победу будет одно поражение».

Холодная война ныне рассматривается как недопустимый вариант развития международных отношений, как нечто, чего следует избегать практически любой ценой. Но спустя четверть века после распада советской империи (и при новом обострении между Вашингтоном и Москвой) стоит вспомнить важные элементы былых взаимоотношений США и СССР. Притворство чревато сомнениями, а откровенность ведет к ясности. Слова «мы вас похороним!» и «империя зла» срывали все и всяческие покровы. Но даже столь резкие высказывания не мешали значимым контактам, откровенным беседам и достижению конструктивных компромиссов. Во всяком случае, эти заявления освобождали лидеров от необходимости вести переговоры, завуалированные моральными соображениями.

Америке и Китаю лучше послужит не пассивно-агрессивная дипломатия «если, то» (когда соперника призывают вести себя «согласно нормам») и не возвышенные рассуждения о геополитических правилах, а предельно честное преследование собственных национальных интересов. В отношениях с высокими ставками важнее предсказуемость и стабильность, а вовсе не дружба. США должны перестать играть в игру «давайте притворимся».

Как мы видели в главе 1, многие в Соединенных Штатах Америки утверждают, что возвышение Китая не столь уж поразительно. Они также говорят, что основное внимание Китай уделяет экономическому развитию. Да, выживание коммунистической партии зависит от высоких темпов роста. Но статус Китая как номера один в Азии – и его стремление стать номером один в мире – отражает не только императив экономического развития, но и «верховное», если угодно, мировоззрение, вытекающее из китайского самосознания. В своем «Письме к детям» Уиттекер Чемберс[732][733] раскрыл философскую суть, как он считал, революционного коммунизма: «Это величайшая альтернативная вера человечества… Это человеческое видение, низвергающее Бога в качестве творческой причины мира. Это видение освобожденного ума, который, лишь силой рационального осознания, переписывает судьбу человека и реорганизовывает его жизнь и сам мир». (Бывший советский шпион, который переметнулся к врагу, Чемберс сделался ярым антикоммунистом, и президент Рональд Рейган в 1984 году наградил его президентской медалью Свободы[734][735].) Пускай Си и его партийные мандарины больше не проповедуют марксистско-ленинскую идеологию, не следует заблуждаться и думать, будто нынешний китайский режим «постидеологичен» и озабочен исключительно собственной властью. В главе 7 были охарактеризованы фундаментальные цивилизационные ценности, отличающие Китай от Запада; эту неудобную реальность, увы, слишком часто прячет вежливая дипломатия.

Заниматься стратегией

В сегодняшнем Вашингтоне стратегическое мышление маргинализировано или даже подвергается насмешкам. Президент Клинтон однажды обронил, что в нынешнем быстро меняющемся мире внешняя политика превратилась в своего рода джаз, то есть в умение импровизировать. К числу самых глупых высказываний одного из умнейших президентов Америки Барака Обамы относятся слова, что, учитывая темпы изменений, «мне не нужен и Джордж Кеннан». Пускай осознанная разработка стратегии не гарантирует успех, но отсутствие согласованной и устойчивой стратегии – прямой путь к провалу.

Политики в Вашингтоне сегодня даже не притворяются зачастую, что верят в серьезную стратегию. Вместо этого, анализируя проблемы, создаваемые Китаем, Россией или исламским джихадизмом, они рассуждают о «линии усилий». Официальные документы по стратегии национальной безопасности игнорируются. За последнее десятилетие мне еще не встречался ни один высокопоставленный представитель команды национальной безопасности, который удосужился бы прочесть подготовленные предшественниками официальные материалы.

В итоге вместо меморандума NSC-68 или его переработанной при администрации Рейгана версии NSDD-75 сегодня вашингтонскую повестку в отношении Китая определяют глобальные, политически привлекательные устремления, к каждому из которых «прилагается» список желательных шагов. Во всех случаях настоящий стратег станет воспринимать заявленные цели как недостижимые – при любых действиях, которые США в состоянии обоснованно предпринять. Словом, текущие усилия изначально обречены на неудачу.

Относительно Китая американская политика, по сути, направлена на поддержание статус-кво, конкретно – Pax Americana, сложившегося после Второй мировой войны. Вашингтон регулярно и старательно напоминает китайцам, что это мироустройство гарантировало региону самый продолжительный в истории мир и значительное повышение экономического благосостояния азиатских стран, прежде всего самого Китая. Но этот статус-кво не может соблюдаться в условиях, когда лежащий в его основе экономический баланс сил столь резко изменился в пользу Китая. Потому истинная стратегия Америки фактически сводится к благим упованиям.

Продумать и разработать большую стратегию, адекватную стоящим перед страной задачам, означает не просто накапливать политический капитал, как принято у современных высокопоставленных правительственных чиновников, но и демонстрировать интеллектуальную хватку. Что бы ни говорил Обама, стратегия национальной безопасности США нуждается в новом Кеннане, равно как и в новых Маршалле, Ачесоне, Ванденберге[736][737], Нитце и Трумэне.

Ставить во главу угла домашние дела

Если бы Си и Трамп слушали Ли Куан Ю, они сосредоточились бы в первую очередь на том, что имеет важнейшее значение, то есть на домашних проблемах. Какова сегодня главная угроза американской национальной безопасности? Какова главная опасность, грозящая положению Америки в мире? Ответ на оба вопроса проявляется в тех неудачах, которые терпит американская политическая система. Если задать те же вопросы китайцам, Китаю, ответы снова совпадут: главное – правильное управление. Беспристрастные наблюдатели в обоих обществах все чаще признают, что ни «декадентская» демократия, ни «отзывчивый» авторитаризм не годятся для преодоления основных вызовов и испытаний двадцать первого столетия.

Сам я принадлежу к убежденным оптимистам в отношении Америки, но меня беспокоит тот факт, что американская демократия все чаще выказывает роковые симптомы. Сокращенное название округа Колумбия (DC) нередко расшифровывают ныне как «Столица дисфункции» (Dysfunctional Capital), намекая на то, что он превратился в болото, в котором партийная политика отравила всю воду, отношения между Белым домом и конгрессом парализовали выполнение основных функций власти (составление бюджетов и ведение международных дел), а общественное доверие к правительству почти исчезло. Эти симптомы коренятся в упадке общественной морали, в легализации и институционализации коррупции, в слабом образовании электората, которому вдобавок присущ дефицит внимания, в падкой до сиюминутных сенсаций прессе; все перечисленное усугубляется эпидемией «цифрового потребления информации», которая поощряет погоню за сенсациями и отвергает осмысления. Как пророчески говорил Авраам Линкольн, дом, разделившийся сам в себе, не устоит[738]. Без крепкого и более целеустремленного руководства со стороны президента и без восстановления гражданской ответственности правящего класса Соединенные Штаты Америки вполне могут последовать за Европой по пути деградации.

В то же время я разделяю сокрушительную критику Ли в адрес «операционной системы» Китая. Технологии сделали привычную схему управления устаревшей. Молодые горожане со смартфонами не желают беспрекословно подчиняться пекинским бюрократам, которые норовят отслеживать действия каждого гражданина в рамках вездесущей системы «социального кредита». Ли указывал на ряд барьеров, преодолеть которые Китаю будет не так-то просто: отсутствие главенства закона; чрезмерный контроль центра; культурные навыки, ограничивающие воображение и творчество; язык, «формирующий мышление через эпиграммы и 4000-летнюю традицию текстов, из чего следует, что все, достойное произнесения, уже было сказано, причем намного лучше»; неспособность «привлекать и ассимилировать таланты из других обществ». Ли ратовал не за демократию в американском стиле (та, по его мнению, привела бы к краху Китая), а за восстановление традиционной системы правящих мандаринов – при наличии сильного лидера. В этом отношении «ценностный» национализм Си видится подспорьем для возрождения целостности китайской «ОС», раздробленной оголтелым материализмом.

Продолжая цифровую метафору, скажу, что обоим соперникам следует также переоценить пригодность своих приложений для двадцать первого столетия. В своей книге «Цивилизация» Ниал Фергюсон выявляет шесть «приложений-убийц», то есть идей и институтов, которые обеспечили столь радикальное расхождение в процветании между Западом и остальным миром после 1500 года. Это конкуренция, научная революция, уважение прав собственности, современная медицина, создание общества потребления и соблюдение трудовой этики[739][740]. Отмечая ту «реконвергенцию» с Западом, которую Китай осуществляет с 1970 года, Ниал задается вопросом – а сможет ли КНР выполнить эту программу без «приложения-убийцы» номер три, то есть без защиты прав частной собственности. Лично меня тревожит, что американская трудовая этика ныне постепенно забывается, а наше общество потребления становится декадентским в своих желаниях.

Если лидеры обоих обществ сумеют оценить всю серьезность проблем, стоящих перед государствами, и уделить им то внимание, которого они заслуживают, чиновники «внезапно» сообразят, что задача «сделать двадцать первое столетие веком Азии» вовсе не является их основным приоритетом.

Осознают ли они эту реальность? Сумеют ли обе страны (или хотя бы одна из них) привлечь фантазию и твердую руку к решению внутренних проблем? Если да, окажутся ли они достаточно мастеровитыми и искусными, дабы впредь обеспечивать свои жизненные интересы, не втягиваясь в войну? Государственным деятелям, стремящимся к таким целям, не найти отправной точки лучше, чем «История Пелопоннесской войны» Фукидида.

Принесет ли перечитывание пользу? «Ах, если бы мы знали…» Впрочем, нам точно известно, что Шекспир был прав: «Не звезды… а сами мы виновны»[741].

Благодарности

Признание всех долгов, скопившихся за время той интеллектуальной одиссеи, из которой родилась эта книга, потребует отдельной главы. С первого курса в колледже Дэвидсон, где профессор Лабан открыл для меня Фукидида, до рабочей группы по Китаю, которая собирается ежемесячно в Гарварде, я каждый день узнаю что-то новое и дополняю свои исследования. Мой старший коллега и советник Крэйн Бринтон, автор книги «Анатомия революции», научил меня видеть закономерности в истории. Изучая аналитическую философию в Оксфорде, я учился у Альфреда Айера, Исайи Берлина, Гилберта Райла и Питера Стросона различать концептуальные рамки и реальный мир. В Гарварде мне представилась восхитительная возможность оказаться в обучении сразу у трех легенд прикладной истории, оценивавших текущие события в исторической перспективе, – это были Генри Киссинджер, Эрнест Мэй и Ричард Нойштадт. Моя докторская диссертация была посвящена кубинскому ракетному кризису 1962 года и показывала сложность процесса принятия решений в правительстве наряду с особыми опасностями, что порождаются ядерными сверхдержавами, которые оказываются неразрывно связаны между собой.

В годы холодной войны мне выпала возможность учиться и вносить собственный вклад в осознание этой экзистенциальной угрозы, а также, в качестве консультанта, советника и участника проекта, разрабатывать те стратегии, которые в конечном счете привели к падению «империи зла». Мне посчастливилось работать на президента Рональда Рейгана и его министра обороны Каспара Уайнбергера (при котором я состоял специальным советником), президента Билла Клинтона и его министров обороны Леса Аспена и Билла Перри (я занимал пост помощника министра), на десяток министров обороны, от Уайнбергера до Эша Картера (при нем я вошел в состав совета по оборонительной политике), на руководителей ЦРУ, от Стэна Тернере (в качестве специального советника) до Дэвида Петреуса, а также сотрудничать со многими другими коллегами.

Но сильнее всего на меня повлияли и сформировали мое мышление в целом и идеи этой книги в частности Гарвардский университет и Гарвардская школа управления имени Кеннеди. В конце 1970-х и в 1980-х годах меня удостоили чести стать «деканом-основателем» школы управления имени Джона Ф. Кеннеди. Мы с Элом Карнсейлом и Джо Наем возглавляли проект «Как избежать ядерной войны», в котором участвовало множество преподавателей и докторантов и который был призван выявить те меры по ограничению ядерной конкуренции, которые позволят заклятым врагам все-таки уцелеть. По окончании холодной войны я возглавил Белферский центр по науке и международным связям при Гарварде, и там десятки коллег и стипендиатов делились со мной своим опытом осмысления международных проблем. Если коротко, везде и всюду мне везло, цитируя А. Н. Уайтхеда, становиться частью «единения молодых и стариков в творческом стремлении к обучению».

Я продолжаю по сей день получать новые знания в отношении Китая от членов рабочей группы по Китаю в Белферском центре, в том числе от Хосса Картрайта, Марка Эллиота, Тейлора Фрэвела, Келли Симс Галлахер, Пола Хеера, Аластера Джонстона, Уильяма Кирби, Родерика Макфаркуэра, Меган О’Салливан, Дуайта Перкинса, Стэплтона Роя, Кевина Радда, Энтони Сэйча, Эзры Фогеля и Одда Арне Вестада. В оценке экономического развития Китая неоценимую помощь оказали Мартин Фельдштейн, Ричард Купер, Стэнли Фишер, Ларри Саммерс и Роберт Зеллик. В попытках «приложить» историю к повседневным практикам рядом со мной был мой товарищ, соучредитель гарвардского проекта прикладной истории Ниал Фергюсон, а мудрыми советами делились Дэвид Армитедж, Дрю Фауст, Фредрик Логевалл, Чарльз Майер, Стив Миллер, Ричард Розекренс и Стивен Ван Эвера.

Как говаривал Уинстон Черчилль: «Написание книги сродни приключению. Поначалу она видится игрушкой и развлечением. Затем она становится любовницей, далее превращается в повелительницу, потом делается тираном. А на последнем этапе, уже готовясь смириться со своим вечным рабством, вы наконец одолеваете это чудовище и бросаете его труп публике».

В отличие от моих ранних книг, этого монстра мне помогли сразить многие люди. Главный редактор Джош Бюрек служил постоянным источником вдохновения, понимал мои страдания и вселял в меня решимость добраться до финиша. Его помощник Адам Сигел постоянно выказывал доброжелательность и умело управлял великолепным творческим коллективом, в составе которого хочу перечислить поименно Чжун Бак, Леора Бен-Хорина, Эдит Дикштейн, Криса Фарли, Пола Фрейоли, Элеанор Фройнд, Эйка Фреймана, Джоша Гольдштейна, Тесс Хелггрен, Арджуну Капура, Захари Кека, Натана Левина, Уэсли Моргана, Уильяма Оссоффа, Крисианну Пападакис, Сэма Ратнера, Генри Рима, Тима Сандола и Райта Смита. Особая благодарность Джону Маско, который мастерски отредактировал черновой вариант данных по «ловушке Фукидида» (см. Приложение 1). Два выдающихся ученых любезно согласились внести коррективы в рукопись: Бен Род помог мне понять тот путь, который привел к Первой мировой войне, а Сет Джаффе точно оценил исходный вариант «ловушки Фукидида» применительно к Древней Греции.

Боб Блэквилл, Ури Фридман, Майкл Мартина, Джим Миллер, Джо Най, Майкл Сулмейер, Марк Тоер, Одд Арне Вестад, Али Уайн и Боб Зеллик читали в рукописи отдельные главы книги и добавили множество ценных комментариев.

Коллективная обратная связь с их стороны позволила внести в текст многочисленные исправления и улучшения. Те ошибки, которые все-таки остались, лежат на моей совести.

В Белферском центре его исполнительные директоры Гэри Самор и Пэтти Уолш проявили себя как превосходные коллеги; именно они следили за тем, чтобы центр продолжал работать, пока я вожусь с книгой. Также упомяну Бенна Крейга, Ариэллу Дворкин, Эндрю Фачини, Андреа Хеллер, Генри Кемпфа, Симону О’Хэнлон и Шерон Уилк, которые многое сделали «за кулисами». Спасибо вам.

Благодарю своего агента Майкла Карлайла, который увидел потенциал этой книги на ранней стадии работы и никогда не терял оптимизма. Редакция издательства «Хафтон Миффлин Харкурт» заслуживает отдельной благодарности за подготовку моей рукописи к изданию и терпеливое отношение к моим перепадам настроения: Ларри Купер, Лори Глейзер, Карла Грей, Бен Хайман, Александр Литлфилд, Айша Мирза, Брюс Николс и Тарин Родер – низкий вам поклон.

Более всего я признателен моей жене Элизабет. Она не только любовь всей моей жизни и лучшая подруга, но также самая пристрастная читательница, тщательно изучавшая каждую главу.

Приложение 1. Досье «ловушки Фукидида»

Шестнадцать основных случаев противостояния правящей и крепнущей сил. См. материалы проекта и дополнительные сведения: http://belfercenter.org/thucydides-trap.

Португалия против Испании

Период: конец пятнадцатого столетия

Правящая сила: Португалия

Крепнущая сила: Испания

Предмет спора: глобальная империя и торговля

Исход: нет войны

На протяжении большей части пятнадцатого столетия Португалия превосходила своего традиционного соперника и соседа, испанское королевство Кастилия, выступая пионером исследования мира и развития международной торговли. Однако к 1490-м годам объединившаяся и обретшая «новое дыхание» Испания начала оспаривать торговое господство Португалии и притязать на колониальное первенство в Новом Свете, в результате чего две иберийские державы очутились на грани войны. Вмешательство папы и Тордесильясский договор 1494 г. едва предотвратили разрушительный конфликт.

В середине пятнадцатого столетия амбициозный принц Генрих Мореплаватель встал во главе португальской предприимчивости. Он вкладывал средства в новые технологии мореплавания и отправлял португальский флот в дальние экспедиции – на поиски золота, а также ради нахождения новых торговых партнеров и распространения христианства. Поскольку главный соперник Португалии, королевство Кастилия, оставалось поглощенным войной за права наследования и отвоеванием у мавров последних оплотов ислама на Пиренейском полуострове, португальской торговле до поры ничто не угрожало. Принц Генрих имел полное право «проводить динамичную политику последовательной экспансии» применительно к Мадейре, Азорским островам и побережью Западной Африки. Португальское владычество над морями достигло зенита в 1488 году, когда исследователь Бартоломеу Диаш (Диас) первым из европейцев обогнул мыс Доброй Надежды, открыв морской путь в Индию и баснословную Вест-Индию.

Но даже при том, что империя Лиссабона продолжала разрастаться, соперник в лице Кастилии окреп настолько, что посмел бросить вызов португальскому господству. Династический брак между католическими монархами Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским в 1469 году объединил два королевства под единой властью, вследствие чего испаноязычный мир быстро централизовался[742][743]. В 1492 году Фердинанд и Изабелла завершили освобождение Пиренейского полуострова, покорив эмират Гранада.

Пускай Португалия сохраняла свой приоритет в заграничной экспансии – владения Испании не простирались далее Канарских островов, – оставалось совсем недолго до того времени, когда возвышение Испании начало беспокоить португальцев. После покорения Гранады в 1492 году Лиссабон встревожился, осознав, что «теперь победившие кастильцы могут перенести войну в Северную Африку, угрожая интересам Португалии в этом регионе»[744].

Озабоченность Португалии возросла после того, как Христофор Колумб достиг Нового Света в 1492 году. Отвергнутый королем Жуаном II, к которому он сначала обратился за поддержкой, Колумб затем пришел к Фердинанду и Изабелле, и те поддержали его начинание в обмен на девять десятых доходов от земель, каковые он собирался открыть[745]. Плавание Колумба превратило Испанию в серьезного соперника в борьбе за заморскую империю.

Баланс сил между соперниками изменился почти в одночасье. По словам экономического историка Александра Зукаса, «стало очевидно, что вскоре возникнет конфликт, вызванный конкуренцией Испании и Португалии за земли, ранее европейцами не востребованные»[746]. Действительно, когда по Испании начали расходиться слухи, будто король Жуан, «убежденный, что острова, открытые Колумбом, принадлежат ему… уже готовит флот, чтобы их захватить», война между двумя странами стала казаться неизбежной[747].

Вспомнив горькие уроки войны за кастильское наследство в 1470-х годах, когда Кастилия, Арагон и Португалия сражались на протяжении пяти лет и в итоге оказались в патовой ситуации, Испания обратилась к испанцу по происхождению, папе римскому Александру VI в качестве третейского судьи, – и папа проявил сочувствие. Александр прочертил линию на карте – приблизительно в 320 милях западнее островов Зеленого Мыса – и постановил, что все новые земли, обнаруженные к востоку от этой черты, должны принадлежать Португалии, а все земли к западу от нее – Испании[748]. Португальцы, впрочем, отвергли это решение и отказались его выполнять, поскольку им досталась лишь малая толика владений в Новом Свете, зато появились препятствия на торговых маршрутах в Индию и Африку[749].

В последней попытке избежать войны две державы согласились заново рассмотреть предложение папы и заключили в 1494 году Тордсильясский договор. Согласно этому документу, разделительная линия пролегала западнее, по 46-му меридиану, пересекая восток современной Бразилии и открывая Португалии путь в Индию и Африку. Как утверждает историк А. Р. Дисней, этот договор «стал основной хартией империй, обозначив сферы завоеваний и влияния, и действовал вплоть до восемнадцатого столетия»[750]. Выполнению условий не мешало дальнейшее освоение обширного американского континента, которое продемонстрировало, что Испания в итоге добилась куда лучшей доли в Новом Свете[751].

Почему две державы не затеяли войну, даже когда Португалия осознала, что испанские географические открытия существенно меняют прежний баланс сил? Одна из причин заключалась в том, что король Жуан II знал: Португалия «не может позволить себе еще одну войну с Испанией»[752], а Испания, едва завершив покорение Гранады, тоже не была готова воевать, ни экономически, ни в военном отношении. Память о войне за кастильское наследство наверняка остужала пыл тех, кто мог лелеять надежды на решительную победу. Что важнее, буллы папы Александра содержали угрозу отлучения о церкви, а эта угроза была губительной для авторитета всякого католического монарха. Папа смог предотвратить войну, поскольку испанская и португальская короны считали собственную легитимность значимее баланса сил.

Тордесильясский договор пережил испытание временем[753]. Хотя Испания и Португалия продолжали соперничать, обе страны признали общую заинтересованность в недопущении других европейских держав в Новый Свет. Когда Великобритания, Франция и Нидерланды превзошли их по экономическим и военным показателям, Испания и Португалия продолжали цепляться за одобренные Ватиканом полномочия, желая максимально долго сохранять статус-кво[754].

Франция против Габсбургов

Период: первая половина шестнадцатого столетия

Правящая сила: Франция

Крепнущая сила: Габсбурги

Предмет споров: власть в Западной Европе

Исход: войны Габсбургов с Валуа (1519–1559), включая Итальянскую войну (1521–1526)

Избрание короля Карла Испанского в 1519 году императором Священной Римской империи побудило крепнущую династию Габсбургов бросить вызов французскому превосходству в Европе. Преисполненный решимости сохранить господство Франции в Западной Европе и опасавшийся окружения Габсбургами, король Франции Франциск I призвал своих союзников вторгнуться во владения Габсбургов – и тем самым развязал сорокалетнюю (с перерывами) войну между соперничающими сухопутными державами. Эта война закончилась веком господства Габсбургов.

После развала могущественного герцогства Бургундского и аннексии половины его территории в 1477 году и герцогства Бретань в 1491 году Франция вступила в шестнадцатое столетие в качестве ведущей сухопутной державы Западной Европы. Рост достатка побудил папу Льва X в 1519 году признать, что французский король Франциск I «превзошел в богатстве и власти всех прочих христианских королей»[755]. В том же году Франциск считался основным наследником Максимилиана I как императора Священной Римской империи, но коррупция на выборах обеспечила этот титул королю Испании Карлу из династии Габсбургов[756]. Сразу после избрания Карла – великого подспорья для укрепления могущества Габсбургов – Франциск «заговорил о войне – не против неверных, а между ним и Карлом».

Франциску было чего опасаться в связи с избранием Карла. Перечень взаимосвязанных разногласий между двумя правителями – из-за Наварры (владение Габсбургов и предмет вожделений Франциска), Бургундии (французское владение, на которое притязал Карл) и герцогства Миланского – означало, что полученное Карлом преимущество олицетворяет собой серьезную угрозу для французской державы. Кроме того, возникла реальная перспектива окружения Франции землями Габсбургов[757][758].

Влияние испанского короля (и страхи его соседей) усугубилось, когда Карл утвердил свое владычество над контролируемыми Габсбургами регионами Священной Римской империи, Нидерландами, Франш-Конте и современной Италией, а также над испанскими владениями в Новом Свете. «Стремился ли Карл V к всеобщей мировой империи или нет, – пишет историк Джон Линч, – факт остается фактом: даже без учета любых спорных территорий, будь то Милан или Бургундия, его владения были слишком обширными и ущемляли слишком много интересов, чтобы не спровоцировать повсеместно распространившееся недовольство»[759]. Франциск, согласно историку Роберту Кнехту, озвучивал эти опасения еще до коронования Карла императором и добивался этого титула для себя, в первую очередь потому, что «если [Карл] победит, то размеры его королевств и прочих владений нанесут мне неизмеримый урон»[760].

В попытке помешать возвышению Карла Франциск стал побуждать своих союзников к захвату земель, контролируемых Габсбургами, – в Наварре (область на северо-востоке современной Испании и на юго-западе Франции) и Люксембурге. Карл в ответ заручился поддержкой англичан и папы против агрессии Франции и вторгся во французские земли в Италии. Франциск был пленен в битве при Павии в 1525 году и заключен в тюрьму в Мадриде. Для освобождения ему пришлось отказаться от своих притязаний на Италию, Бургундию, Фландрию и графство Артуа, что закрепил Мадридский договор 1526 года. Растущее могущество Карла и его унизительное обращение с французским монархом потрясли всю Европу, значительно облегчив Франциску создание новой коалиции по возвращении в Париж. В эту коалицию вступили даже такие неожиданные партнеры, как новый папа римский Климент VII и султан Османской империи Сулейман (см. далее). Впрочем, союзные силы не смогли воспрепятствовать Карлу, который захватил большую часть Италии в начале 1527 года; кульминацией вторжения стали шокирующая осада Рима и пленение в мае самого папы Климента[761].

Противостояние Франции с Габсбургами длилось до конца 1550-х годов, даже пускай Османская империя начала угрожать положению Габсбургов в Европе. Наконец, истощенные противоборством, стороны согласились прекратить военные действия. Долгий мир проложил путь к вершине новому испанскому королю Филиппу II Габсбургу, который «наслаждался неоспоримым превосходством в христианском мире», тогда как Франция на десятилетия погрязла во внутренних беспорядках вследствие вспышки религиозных войн. Конфликт возобновился в начале 1600-х годов, когда король Филипп IV Испанский столкнулся с возвышением Франции при короле Людовике XIII. А при преемнике последнего, «короле-солнце» Людовике XIV Франция вновь стала ведущей силой континентальной Европы.

Габсбурги против Османской империи

Период: шестнадцатое и семнадцатое столетия

Правящая сила: Габсбурги

Крепнущая сила: Османская империя

Предмет споров: власть в Центральной и Восточной Европе, морское господство в Средиземноморье

Итог: войны османов с Габсбургами, включая войны Сулеймана Великолепного (1526–1566), «Долгую войну» (1593–1606) и Великую турецкую войну (1683–1699)

Быстрое расширение территории и пополнение ресурсов Османской империи в начале 1500-х годов грозило ликвидировать сложившийся в Европе статус-кво под властью Габсбургов, особенно с учетом того, что турки все чаще стали обращать внимание на Восточную Европу и на Балканы.

Это расширение столкнуло между собой две силы и обернулось чередой войн, в ходе которых османы захватили большую часть Восточной Европы и подтвердили возвышение своей империи до статуса континентального гегемона.

С избранием могущественного Карла V Габсбурга императором Священной Римской империи в 1519 году «универсальная монархия», посредством которой Габсбурги управляли бы объединенным католическим христианским миром, вновь стала казаться правдоподобной возможностью»[762][763]. Когда Карл победил французов в итальянской войне пять лет спустя (см. выше), Габсбурги заняли доминирующие позиции в Европе: им теперь подчинялись Австрия, Испания, южная Италия и нынешние Нидерланды. В 1525 году впавший в отчаяние Франциск I решил искать помощи у бывшего главного врага всех европейских великих держав – обратился к султану Османской империи Сулейману Великолепному. По словам историка Халида Иналджика, османы виделись Франциску «единственной силой, способной гарантировать выживание независимых европейских государств при Карле V»[764].

Устремления османов были очевидными. В середине прошлого столетия султан Мехмед Завоеватель захватил и разграбил византийскую столицу Константинополь, вселив в христианскую Европу страх своей «все более агрессивной политикой завоеваний»[765]. На рубеже шестнадцатого столетия вторая война между османами и Венецией показала, что Османская империя сделалась грозной морской силой: к 1515 году она располагала минимум четырьмя сотнями кораблей и имела более сотни портов и доков к 1520 году[766]. За восемь лет до просьбы Франциска османы завершили покорение империи мамлюков, аннексировав современные Египет, Сирию и Аравийский полуостров, удвоив свои владения и, так сказать, налоговую базу. По мнению Эндрю Хесса, эти завоевания «неизмеримо укрепили османское государство» и обеспечили ему экономические преимущества и религиозную легитимность в исламском мире[767]. Опираясь на свои новообретенные морскую мощь и богатство, османы принялись расширять сферу влияния на запад Средиземноморья, а на суше посматривали в сторону Вены[768]. От стен Вены начиналась Священная Римская империя, где теперь правил Карл.

В 1526 году Сулейман разгромил мадьяр в битве при Мохаче, захватив треть территории Венгрии. Король Людовик II Венгерский[769] погиб при отступлении. Когда Сулейман двинулся к австрийской границе, Карл, как выразился Ричард Макенни, наконец «озаботился» приближением «казавшихся неодолимыми» захватчиков. В 1527 году он созвал кастильские кортесы (законодательный орган Испании), чтобы «собрать необходимые средства на защиту от турок», конечной целью которых, как предполагал Карл, является сама Священная Римская империя. «Именно там засел их главный противник, Габсбурги, и немецкие князья, которые поддерживали Габсбургов, могли нанести оттуда внезапный удар, – пишет историк Брендан Симмс. – Более того, лишь оккупировав Германию, Сулейман мог подтвердить притязания османов на наследие Римской империи»[770][771].

Искра, воспламенившая войну, не замедлила вспыхнуть. Опасаясь, что османы воспользуются вакуумом власти в Венгрии после гибели короля Людовика II, эрцгерцог Австрии Фердинанд Габсбург объявил себя правителем Венгрии и Богемии. Сулейман же поддержал ключевого соперника Фердинанда в борьбе за венгерскую корону, Януша Запольяи из Трансильвании[772], и в 1529 году осадил Вену.

Дважды отразив штурм Вены, но будучи не в состоянии утвердить свою власть над значительной территорией Венгрии или одержать сколько-нибудь важную морскую победу в Средиземном море, Фердинанд вынужденно согласился на унизительный Адрианопольский мир в 1547 году. По условиям соглашения Габсбурги отказывались от большинства своих претензий на Венгрию и должны были выплатить поистине непомерную дань за те малые владения, которые номинально оставались в их собственности. В договоре Карла V именовали не «императором», а лишь «королем Испании», что позволило Сулейману объявить себя «истинным Цезарем».

Победа Османской империи укрепила ее положение ведущего игрока в европейском политическом ландшафте. Империя продолжала стремиться к расширению своих границ в Центральной Европе и в Средиземноморье на протяжении следующих полутора веков, даже потерпев поражение в морской битве при Лепанто в 1571 году. Только на исходе Великой турецкой войны, в 1699 году, князь Евгений Савойский (из Габсбургов) сумел отвоевать большую часть Венгрии и покончить с притязаниями османов на Европу. Упадок же Османской империи затянулся вплоть до двадцатого столетия.

Габсбурги против Швеции

Период: первая половина семнадцатого столетия

Правящая сила: Габсбурги.

Крепнущая сила: Швеция

Предмет споров: сухопутная и морская власть над Северной Европой

Исход: Тридцатилетняя война (Швеция участвовала в 1630–1648 гг.)

В пору избрания императором Священной Римской империи в 1619 году Фердинанд II был наиболее могущественным правителем Центральной Европы. Его империя, осененная авторитетом папы римского, простиралась от Средиземного моря до северных рубежей Германии. Однако восхождение Фердинанда к власти совпало с появлением одной из величайших угроз, с которыми когда-либо сталкивалась империя: речь о возвышении лютеранского Севера. Попытки императора подавить разрозненные лютеранские мятежи и восстановить власть Габсбургов в конечном счете переросли в Тридцатилетнюю войну. Кроме того, они спровоцировали конфликт с самой передовой державой региона – Швецией.

В первой половине семнадцатого столетия, реагируя на народные восстания в северных провинциях Германии, несколько протестантских держав у границ Священной Римской империи, в том числе Англия и Голландская республика, стали финансировать силы протестантов, которые противостояли полководцу императора Альбрехту фон Валленштейну в северной Германии. Первым из монархов вызов бросил король Дании Кристиан IV. Он потерпел поражение и отступил на датские острова, сделав императора Священной Римской империи Фердинанда II сильнее прежнего, ибо теперь император владел всей Германией и остальной частью Северной Европы. Выход Валленштейна к побережью Балтийского моря и его планы установить контроль над Балтикой за счет строительства флота Габсбургов серьезно обеспокоили правителя самой передовой державы региона в то время – Швеции.

В войнах с Данией, Россией и Польшей шведский король Густав Адольф зарекомендовал себя одним из наиболее талантливых военачальников Европы. Благодаря экономическому развитию, военным инновациям и территориальной экспансии Швеция при Густаве Адольфе превратилась из бедного и отсталого государства в одну из самых крепких стран Европы. С 1590 по 1630 год малочисленная и провинциальная, если угодно, армия Швеции выросла в численности с 15 000 до 45 000 человек[773][774]. Инновации в использовании артиллерии и системе призыва (первой в Европе) способствовали созданию отлично «настроенной» военной машины[775]. Убедительные победы над Россией в 1617 году и над польско-литовским альянсом в 1625 году позволили Швеции укрепить свою власть над Балтикой. А после захвата части Польши в 1629 году Швеция контролировала почти «каждый значимый порт на южном побережье Балтики»[776].

Этот шведский экспансионизм не остался незамеченным Габсбургами. Как отмечает английский историк Сэмюел Гардинер, Валленштейн «долгое время тревожился по поводу опасности, исходившей от Швеции… и никто не верил, что Густав Адольф будет спокойно смотреть, как на юге Балтики формируется новая военная сила»[777]. Согласно историку Питеру Уилсону, Валленштейн воспринимал планы по строительству флота как чисто оборонительные, как способ защиты владычества Габсбургов в Северной Европе, и «по-настоящему опасался вмешательства Швеции»[778].

Габсбурги полагали, что эти оборонительные меры оказались гораздо более провокативными, чем планировалось, а Густав Адольф настаивал на вооруженном вторжении в Германию под предлогом того, что Габсбурги якобы стремятся помешать развитию Швеции и олицетворяют собой прямую угрозу шведской безопасности. Постепенно он начал рассматривать военное противостояние как «неизбежное»[779]. Как пишет Брендан Симмс, Густав Адольф утверждал в речи перед шведским парламентом: мол, лучше «действовать с упреждением, чтобы перенести тяжесть войны на территорию, принадлежащую врагу»[780]. В 1627 году он сказал своим дворянам: «Как одна волна следует за другой, так папская Лига подступает к нам все ближе. Они силой подчинили себе большую часть Дании, из чего мы должны заключить, что они могут встать у наших границ, если вовремя не оказать им противодействие»[781]. Подобно многим из тех, кто оспаривал существующую власть, Густав Адольф обвинял своего врага в том, что собирался сделать сам, то есть в расширении экспансии и угрозе начать войну.

Несмотря на то что им руководили в первую очередь соображения безопасности Швеции, Густав добивался финансовой поддержки, выставляя себя защитником всех протестантов в борьбе против католической империи. Эта поза обеспечила ему поступление средств со всей Европы. Париж, желая проверить, насколько крепка власть Габсбургов, и сохранить влияние на потенциальный послевоенный порядок, в котором будет доминировать Швеция, тоже оказал шведскому королю существенную поддержку[782]. По словам историка Майкла Робертса, «так протестантская идеология стала знаменем Швеции, а северное побережье Германии оказалось в сфере шведских интересов»[783]. В июле 1630 года Густав Адольф нанес удар по Узедому, местечку неподалеку от польско-германской границы. На раннем этапе шведам сопутствовал успех: они захватили Померанию и двинулись в глубь страны. Амбиции Густава Адольфа росли вслед за победами: он решил «обескровить императора» и «сделать так, чтобы император впредь не представлял опасности»[784].

Сам Густав Адольф пал в бою, но Швеция одержала ряд важных побед, особенно в битве при Виттштоке в 1636 году[785]. В ходе боевых действий шведские войска оккупировали половину Германии, и этот триумф нашел отражение в благоприятных для шведов условиях Вестфальского мирного договора 1648 года. Швеция сделалась самой могущественной страной Северной Европы и третьей по величине страной на континенте (после России и Испании). Эта эпоха величия Швеции, как говорят историки, длилась до начала восемнадцатого столетия.

Голландская республика против Англии

Период: середина и конец семнадцатого столетия

Правящая сила: Голландская республика

Крепнущая сила: Англия

Предмет споров: мировая империя, морская сила и торговля

Исход: англо-голландские войны (1652–1674)

К тому времени, когда Голландская республика получила полное признание Зависимости по Вестфальскому миру 1648 года, она уже успела стать ведущей торговой державой Европы. Господство на море и начало формирования колониальной империи вскоре привели республику к конфликту с англичанами, которые расширяли свои владения в Северной Америке и укрепляли торговое присутствие в Ост-Индии. В ходе нескольких англо-голландских войн на море господство Голландской республики сохранилось – и оставалось таковым, пока две страны не объединили силы в 1688 году вследствие Славной революции.

Благодаря наличию торговых постов на Шелковом пути, в Южной Америке, Западной Африке, Японии и на островах Тихого океана, а также благодаря колониям в Индии и поселению там, где позже возник Нью-Йорк, Голландская республика в середине семнадцатого столетия являлась мировым лидером международной торговли. Она использовала свою власть для утверждения «безграничного» мирового порядка, который позволял крошечным Нидерландам за счет высокой производительности и эффективности труда добиваться колоссального политического и экономического могущества. А прибыльные торговые маршруты гарантировали Голландской Ост-Индской компании, находившейся в государственной собственности[786], ведущую роль в мировой торговле пряностями.

Возможно, голландцы той поры были лучшими мореходами континента и строили военный флот для обороны своей огромной заморской торговой империи. Но вскоре, впрочем, Англия, желавшая заполучить свою долю прибылей от торговли и контроля над морями, начала основывать конкурирующие колонии на восточном побережье Северной Америки. Кроме того, англичане стали требовать прав на торговлю пряностями, учредив собственную Ост-Индскую компанию и увеличивая состав своего флота (с 39 крупных кораблей в 1649 году до 80 кораблей на 1651 год) для защиты морского судоходства. К 1650-м годам английская армия (численность которой составляла приблизительно 20 000–30 000 человек с 1470 по 1600 год) выросла более чем в два раза – до 70 000 человек и после гражданской войны в Англии стала значительно более профессиональной.

Оценки голландского экономического превосходства со стороны англичан были безошибочными. Накануне грядущей череды войн английский военачальник Джордж Монк сказал, имея в виду противостояние с голландцами: «Какое значение имеет та или иная причина? Мы просто хотим торговать прибыльнее, чем голландцы»[787][788]. Как объясняет историк Дж. Р. Джонс: «Агрессивная внешняя и торговая политика была тем способом, каким министры Карла II наращивали полномочия и усиливали авторитет короны»[789].

Голландские правители всерьез обеспокоились этими приготовлениями, в которых они справедливо видели неуемное стремление Англии к торговому превосходству и к военному лидерству. Как утверждает историк Пол Кеннеди, голландцы «прочно опирались на торговлю, промышленность и финансы»[790]. Если ей не помешать, Англия могла лишить Голландию владычества над морями и угрожала статусу великой державы, к которому уже привыкла крошечная страна[791].

В итоге изначально экономический конфликт перерос в геополитический. По словам политолога Джека Леви, этот период характеризовался «трансформацией коммерческого соперничества в стратегическую риторику, часто приводившую к войнам… Хотя некоторые исследователи считают две первые англо-голландские морские войны сугубо коммерческими, такое чисто экономическое объяснение вводит в заблуждение. Потенциал эскалации экономического конфликта нередко зависит от взаимосвязанности экономических и стратегических проблем»[792]. Историк Джордж Эдмундсон согласен с тем, что каждое из государств «инстинктивно сознавало: его судьба связана с морем, а владычество над морями является условием выживания нации»[793].

В 1651 году голландцы отвергли попытку Англии заключить союз против континентальных католических держав, решив, что это завуалированный способ «наложить лапу» на голландскую заморскую торговлю. В ответ английский парламент, который действовал все более решительно, принял первый морской закон, запрещавший импортировать в Англию европейские товары, доставляемые неанглийскими судами, и лишавший иностранные суда права перевозить импортные товары в саму Англию и ее колонии в Азии, Африке и Америке. Назначение этого закона не было секретом ни для Лондона, ни для Гааги: ведь по большей части голландское судоходство обслуживало именно данную разновидность торговли.

Оценивая действия Англии, социолог Иммануил Валлерстайн объясняет: «Поскольку голландцы являлись на самом деле гегемонами, существовало всего два возможных способа развития английской торговли – это государственная поддержка английских купцов или государственные ограничения для иностранных торговцев… Трудно понять, как можно было бы избежать военного столкновения. Для голландцев провокации оказались чересчур вызывающими, даже пусть англичане думали, что они просто обороняются»[794]. В следующем году начались стычки в Северном море, конфронтация заставила Англию объявить войну и начать первую из трех англо-голландских морских войн с 1652 по 1674 год. Хотя эти конфликты обернулись для Англии приобретением Нью-Йорка и резким увеличением состава военно-морского флота (более двухсот тяжелых кораблей в период от казни Карла I в 1649-м до реставрации 1660 года)[795], голландский флот одновременно сделался наиболее сильным в Европе и нанес англичанам разгромное поражение в ходе «медуэйского набега»[796] 1667 года.

В итоге Голландия сумела сохранить свое морское и торговое превосходство, а англо-голландское соперничество иссякло после вторжения в Англию голландского принца Вильгельма Оранского и последующей Славной революции 1688 года. Страны объединило общее дело – заклятый врага Вильгельма Людовик XIV Французский.

Франция против Великобритании

Период: конец семнадцатого – середина восемнадцатого столетий

Правящая сила: Франция

Крепнущая сила: Великобритания

Предмет споров: мировая империя и власть в Европе

Исход: девятилетняя война (1689–1697), Война за испанское наследство (1701–1714), Война за австрийское наследство (1740–1748) и Семилетняя война (1756–1763)

В правление Людовика XIV Франция стала «важнейшим государством» Европы. Впрочем, Великобритания, вдохновляясь развитием своих процветающих американских колоний и недавней Славной революцией, посмела бросить вызов французскому господству, что привело к череде войн. Поначалу англичане опирались в этом противостоянии с Францией в основном на союз с Голландской республикой. Но по мере развития торговли и наращивания флота, угрожавшего французскому континентальному и колониальному превосходству, конфликт охватил едва ли не весь земной шар. Закончился он бесспорным имперским триумфом нового гегемона – Великобритании.

Несмотря на неоспоримое главенство Людовика XIV в Европе к концу семнадцатого столетия, постоянное стремление гарантировать Франции абсолютную безопасность спровоцировало конфликт с многочисленной коалицией европейских держав. Технически Франция оставалась в мире со своими соседями, но Людовик в 1680-х годах систематически укреплял свои позиции, захватывая буферные зоны за границами страны – будь то Страсбур, Люксембург или Казале[797][798]. Эти завоевания сопровождались увеличением численности армии и обновлением снаряжения, что свидетельствовало о стремлении к дальнейшим завоеваниям. Обладая и без того самой большой армией в Европе (а к 1689 году также создав крупнейший военный флот), Людовик ремонтировал французские крепости, велел набрать еще 36 «баталий» пехоты и «держать на карандаше» дополнительно 140 000 человек.

Эти амбиции заставили забеспокоиться соседей. В 1686 году голландский принц Вильгельм Оранский призвал императора Священной Римской империи Леопольда I Габсбурга сформировать Аугсбургскую лигу, коалицию сил, которая должна помешать дальнейшей экспансии Франции. В сентябре 1688 года французы переправились через Рейн и заняли Филиппсбург[799][800]. Вильгельм опасался французского влияния на своего тестя, католика Якова II Английского, многих подданных которого пугал призрак «папистской династии» на троне. Также Вильгельм сознавал, что Англия, избавившись от Якова, сможет стать важным союзником в деле противостояния Франции. Менее чем через шесть недель после того, как Людовик пересек Рейн, Вильгельм вторгся в Англию при поддержке многочисленных сторонников. Яков бежал, а в 1689 году протестант Вильгельм стал королем Англии и начал править вместе со своей женой, королевой Марией.

В начале 1689 года Аугсбургская лига мобилизовала силы в ответ на переход Людовика через Рейн. Великобритания, объединившаяся с Голландской республикой благодаря общему правителю, стала одним из главных участников лиги в девятилетней войне с Францией (1689–1697). По словам историков Дерека Макки и Г. М. Скотта, Славная революция Вильгельма, как ее стали называть, «решительно вывела Британию на континентальную арену в качестве сухопутного, дипломатического и морского игрока».

Как пишет другой историк, сэр Джордж Кларк, Вильгельм и его коллега во главе Аугсбургской лиги, император Священной Римской империи, «рассматривали войну как возможность ослабить господство Франции до уровня, который можно было счесть приемлемым для остальной Европы»[801][802]. Хотя война действительно позволила обуздать территориальные амбиции Людовика, военные действия возобновились в 1701 году, когда Вильгельм Оранский и Габсбурги вновь объединили силы, чтобы воспрепятствовать попытке Людовика посадить Бурбона на испанский трон. Этот альянс не смог помешать внуку Людовика занять престол, но французскому монарху пришлось уступить Великобритании территории в Новом Свете по Утрехтскому договору.

Отчасти благодаря этому соглашению Великобритания на протяжении 1700-х годов получала существенную экономическую выгоду от своих колоний. «Экспорт в Северную Америку вырос в среднем от 525 000 фунтов стерлингов ежегодно в конце 1720-х годов до свыше 1 миллиона фунтов стерлингов позже», – уточняет историк Лоуренс Джеймс[803]. Британцы также провели ряд финансовых реформ, отталкиваясь от голландской модели[804]. Эти тенденции сильно встревожили французских конкурентов. «Французские чиновники», как пишут историки Роберт и Изабель Тумс, были «озадачены» и «смущены» британским финансовым могуществом[805]. Этот экономический рост оказался вдобавок прелюдией дальнейшей военной экспансии: после Войны за испанское наследство британский военно-морской флот превзошел по составу французский и испанский флоты, взятые вместе[806]. Финансовая устойчивость позволяла британцам быстро зарабатывать на конфликте. Несмотря на грозные сухопутные силы Франции, Великобритания «по мере необходимости могла опережать Францию, выделяя на войну в пять раз больше своего ВНП, чем ее противник» (снова сошлемся на Роберта и Изабель Тумс)[807].

Быстрый рост британской колониальной империи в Северной Америке спровоцировал конфликт с французами из-за торговли и территориальных претензий. В итоге Война за австрийское наследство (центральноевропейский конфликт, в котором Франция стремилась низвергнуть своего давнего врага, династию Габсбургов, а Великобритания выступила на защиту династии) перекинулась на американский континент. Мирный договор 1748 года, заключенный в Экс-ла-Шапели, зафиксировал победу Габсбургов, но никоим образом не смягчил франко-британское соперничество, которое, по словам английского историка Лоуренса Джеймса, «сохранялось и усугублялось после 1748 года. Французы были убеждены в том, что долгосрочная цель их противника состояла в уничтожении их торговли и экспроприации колоний»[808]. Словно подтверждая опасения Франции, Великобритания затеяла масштабную военную экспансию в ходе и после Войны за австрийское наследство, увеличив расходы на эти цели в период 1740–1760 годов на 500 процентов, тогда как Франция добилась всего-навсего 150-процентного увеличения[809].

В 1756 году франко-британское соперничество выплеснулось в Семилетней войне. Решительная победа Великобритании под занавес этого конфликта, в 1763 году, обернулась радикальным изменением баланса сил в Северной Америке и Европе. Несмотря на то что вскоре ей предстояло потерять большую часть своих американских владений (в том числе вследствие французской интервенции), Великобритания опередила Францию и стала величайшей имперской державой Европы. В этом качестве она и вступила в наполеоновскую эпоху.

Великобритания против Франции

Период: конец восемнадцатого – начало девятнадцатого столетия

Правящая сила: Великобритания

Крепнущая сила: Франция

Предмет спора: власть в Европе, морское господство

Итог: французские революционные войны (1792–1802) и Наполеоновские войны (1803–1815)

Благодаря творческому гению и владычеству на море, Великобритания к концу восемнадцатого столетия опередила своих конкурентов и сделалась ведущей промышленно развитой страной Европы. Но французская военная машина стала возрождаться после Великой французской революции. При Наполеоне Франция подчинила себе большую часть континентальной Европы и начала угрожать британскому господству, что вылилось в конфронтацию с Великобританией. Финансируя противостояние Наполеону в Европе и блестяще сражаясь на море, англичане сумели не допустить вторжения французов на свои острова и приблизили падение «маленького императора».

На протяжении 1780-х годов волна инноваций привела к тому, что Великобританию охватила индустриализация, а колониальная торговля бурно развивалась (морские перевозки с 1782 по 1788 год удвоились)[810]. К 1793 году у британцев имелось 113 линейных кораблей для защиты своих торговых интересов, в сравнении с 76 кораблями у главного европейского соперника страны, Франции[811]. Однако оставалось совсем недолго до того момента, когда островное государство столкнется с новым вызовом, брошенным с противоположной стороны Ла-Манша.

Хотя французская экономика стагнировала после революции 1789 года, уникальные политические потрясения и очевидный милитаризм Франции угрожали европейскому статус-кво[812]. Обеспокоенные радикализмом революционеров, тревожась за безопасность короля Людовика XVI и его супруги Марии-Антуанетты, император Священной Римской империи Леопольд II и король Пруссии Фридрих Вильгельм II обнародовали в 1791 году «Пильницкую декларацию»[813], в которой призвали европейские державы объявить войну Франции, если королевской семье будет грозить смерть. Призванная стать предостережением, эта декларация, возможно, ускорила развитие конфликта, так как французские радикалы в ответ объявили войну Европе в апреле следующего года и вторглись в австрийские Нидерланды.

Эта кампания внушила страх монархической Европе, особенно потому, что Франция «провозгласила новые военные цели, рассчитывая разрушить не только монархии, но всю социальную иерархию, на которую опиралась королевская власть». Соответствующие преобразования французской военной организации, новая идеология и очевидная агрессивность подтверждали справедливость опасений по поводу радикализма революционеров. Переход Франции от аристократического военного руководства к народному открывал новые возможности для появления и проявления полководческих талантов, и это обернулось притоком новобранцев; только в одном 1792 году армию пополнили 180 000 человек, а всеобщая воинская повинность, введенная в следующем году, еще больше укрепила ряды – и революционный пыл[814][815].

Это сочетание нарастания военной мощи и радикальной политики особенно пугало Великобританию. В послании 1793 года к палате общин король Георг III просил «дальнейшего усиления сил короны на море и на суше» для противодействия «устремлениям и позывам Франции, каковые неблагоприятно скажутся на общих интересах Европы, но в особенности вредны и чреваты распространением взглядов, опровергающих и отвергающих… мир и порядок нашего гражданского общества»[816]. По словам британского историка Уильяма Дойла, французское вторжение в Нидерланды заставило британцев насторожиться, а казнь короля Людовика XVI в январе 1793 года оказалась последней каплей, побудившей страну к действиям и ставшей «залогом формирования грандиозной антифранцузской коалиции»[817]. К началу 1793 года эта коалиция европейских держав уже находилась в состоянии войны с Францией и пыталась отвоевать захваченные французами земли. Эти усилия оказались безуспешными: Франция увеличила свою территорию в 1790-х годах посредством аннексий в Нидерландах, на севере Италии, а также благодаря кратковременному владению территорией Луизиана в Северной Америке.

Опасения британцев насчет французского экспансионизма переросли в ощущение экзистенциальной угрозы, когда Наполеон Бонапарт захватил власть в перевороте 18 брюмера (1799)[818] и приступил к покорению континента. Как известно, в 1797 году Наполеон заявил французской Директории, что Франция «должна уничтожить английскую монархию, или она сама будет уничтожена», и пообещал «растоптать Англию, дабы Европа пала к нашим ногам»[819][820]. Великобритания восприняла эти угрозы весьма серьезно. «Мы находимся в ежедневном ожидании того, что Бонапарт попытается вторгнуться на острова»[821], – говорил Георг III в 1803 году. Пускай Наполеон не смог организовать вторжение в кратчайшие сроки, его достижения на континенте лишний раз убедили британцев в том, что безопасность страны требует не допускать появления континентального гегемона в Европе: ведь отсутствие противников может побудить такого гегемона к строительству флота. Премьер-министр Уильям Питт предложил стратегию, которая, как утверждает военный историк Майкл Леггьер, была направлена не только на «восстановление баланса сил в Европе через принуждение Франции к отказу от завоеваний и освобождению Нидерландов», но и на сохранение за Великобританией «морского владычества и очевидной монополии на мировую торговлю»[822].

К счастью для британцев, Наполеон не успел заняться строительством такого военного флота, который мог бы отобрать у них господство на море. В 1805 году вице-адмирал Горацио Нельсон разгромил французский флот у Трафальгара, лишив Наполеона надежд на вторжение в Великобританию и обеспечив своей стране прочную позицию финансового посредника и спонсора континентальных соперников Франции. По мере продолжения завоеваний государственный долг Франции увеличивался, а экономические и дипломатические преимущества Великобритании становились все более и более неоспоримыми, и Лондон сделался средоточием упований антинаполеоновской Европы. Как объясняет Пол Кеннеди, «правительство в Париже никогда не могло быть уверенным в том, что другие континентальные державы смирятся с французской империей, пока Великобритания продолжает раздавать деньги, посылать боеприпасы и даже отправлять на континент свои войска – и сохранять независимость»[823]. Сокрушенный своим первым крупным поражением в ходе непродуманного вторжения в Россию в 1812 году, Наполеон потерпел ряд других масштабных неудач, а окончательно с ним расправилась ведомая британцами коалиция европейских сил в битве при Ватерлоо в 1815 году.

Франция и Великобритания против России

Период: середина девятнадцатого столетия

Правящая сила: Французская империя (на суше) / Великобритания (на море)

Крепнущая сила: Россия

Предмет споров: мировая империя, влияние в Центральной Азии и Восточном Средиземноморье

Исход: Крымская война (1853–1856)

В первой половине девятнадцатого столетия Россия укрепляла свое положение в Европе, неустанно присоединяя новые территории и наращивая военную мощь. Франция и Великобритания, будучи правящими силами мировой торговли и располагая колониями на Ближнем Востоке и в Южной Азии, особенно беспокоились вследствие регулярных попыток Санкт-Петербурга воспользоваться очевидным ослаблением и упадком Османской империи. Напряженность отношений привела к Крымской войне, которая подтвердила британский и французский приоритет и выявила скрытые от глаз проблемы развития России.

Россия изрядно увеличила свою территорию после Русско-турецких войн (1806–1812 и 1828–1829), обезопасив протектораты в Восточной Европе и на Кавказе и обеспечив себе надежный доступ к Черному морю. Эти войны, наряду с военными кампаниями в Персии и Восточной Европе, способствовали значительному приросту территории Российской империи: в конце восемнадцатого и первой половине девятнадцатого столетия ее пополнили, целиком или частично, современные Финляндия, Польша, Грузия, Азербайджан и Армения, и Россия опасно приблизилась к опорным центрам европейской власти[824]. По мере роста территории Россия наращивала и свою армию, которая к 1820 году уже вдвое превосходила численностью армии Франции и Великобритании, а к 1853 году обошла обе, взятые вместе[825].

С каждым новым земельным приобретением росли опасения по поводу того, что Россия начнет угрожать глобальному балансу сил и превратит «больного человека» Европы, как царь охарактеризовал Османскую империю, в свой протекторат[826]. Адрианопольский договор 1829 года между Санкт-Петербургом и Константинополем убедил лорда Хейтсбери, британского посла в России, что Россия вскоре сделает османов «покорными воле царя и более податливыми, чем индийские раджи, подвластные Британской Ост-Индской компании»[827]. Именно поэтому Великобритания и Франция дипломатически поддержали османов в египетско-турецкой войне 1831–1833 годов, опасаясь, что ослабленная Османская империя может оказаться уязвимой перед русским давлением.

Регулярные попытки России свалить султана и утвердить свое влияние в Восточной Европе убедили Великобританию в том, что Россия намеревалась, как считает историк Брендан Симмс, не только «разделить Османскую империю, но и доминировать в Европе в целом»[828], а также завладеть контролем над Дарданеллами, что гарантировало бы российскому Черноморскому флоту выход в Средиземное море. Этот так называемый «восточный вопрос» представлял собой серьезный вызов британскому господству на море. Кое-кто даже полагал, что Россия способна оспорить британское колониальное владычество в Индии[829].

Генри Киссинджер предлагает такое объяснение обеспокоенности британцев и французов: «Все в России – ее абсолютизм, размеры, глобальные амбиции и уязвимости – воспринималось как неявное опровержение традиционной европейской концепции международного порядка»[830]. Обеспокоенность, на которую указывает Киссинджер, была характерна даже для широкой общественности во Франции и Великобритании. Вот наглядный пример: популярное французское издание для путешественников тех лет описывало Россию как страну, обладающую «непомерным честолюбием и лелеющую мечты о тирании над другими народами»[831]. При этом, избегая поспешного падения в горнило войны, никто не знал, Россия ли или ее конкуренты окажутся «колоссом на глиняных ногах»[832].

В 1853 году царь Николай I потребовал от султана Абдул-Меджида I признать русский протекторат над православными святынями Константинополя и Святой земли. Британские дипломаты пытались посредничать в этом споре, но в конечном счете не смогли согласовать условия, приемлемые для султана. Когда дипломатия потерпела неудачу, султан объявил войну России. Русские быстро перешли в наступление, их войска заняли дунайские княжества (современные Молдавия и Румыния), а в столице Крыма Севастополе приступили к наращиванию состава Черноморского флота. Когда русские корабли потопили османский флот в Синопской бухте, Великобритания и Франция решили, что с них достаточно. Несмотря на возражения и доводы царя, обе державы боялись краха Османской империи и того политического вакуума, который может заполнить собой Россия. С точки зрения Великобритании, захват Россией Константинополя ставил бы под угрозу положение в Средиземном море. Страх перед российской экспансией объединил Великобританию и Францию, и они направили флоты в Черное море, а также выдвинули ультиматум, потребовав от России освободить дунайские княжества. Когда Россия отказалась, Франция и Великобритания объявили ей войну и отправили в Крым экспедиционный корпус.

Техническая и организационная отсталость обрекли Россию на поражение. Падение Севастополя разрушило иллюзию военного превосходства России, укрепило авторитет французов и англичан и продлило мучения Османской империи еще на шестьдесят пять лет. Как пишет историк военно-морского флота Адам Ламберт, «Великобритания, Франция и Россия воевали в мировом масштабе за господство над Европой, каковым тогда временно наслаждались французы, а также за мировое господство, которое британцы сохранили за собой еще на два поколения»[833].

Франция против Германии

Период: середина девятнадцатого столетия

Правящая сила: Франция

Крепнущая сила: Германия

Домен: власть в Европе

Исход: Франко-прусская война (1870–1871)

При Наполеоне III Франция, по словам историка Пола Кеннеди, обрела «силу и уверенность»[834] и стала во второй половине девятнадцатого столетия важнейшей сухопутной державой Западной Европы. Но вскоре Отто фон Бисмарк, прусский государственный деятель редких умений, встал у руля своей страны, лелея мечту об объединении Германии и низвержении Франции. Бисмарк считал войну необходимой для объединения разрозненных немецких государств, а Франция видела в конфликте возможность сдержать стремительный подъем Пруссии. Годичная война подтвердила стратегические прогнозы Бисмарка и утвердила Германию в статусе единой великой державы.

В 1850 году французская колониальная империя простиралась по всему миру, от тихоокеанских островов и земель в Карибском бассейне до Западной Африки и Юго-Восточной Азии. Ее внутренняя экономика была самой эффективной в континентальной Европе[835]. Ее военные расходы к 1860 году превышали расходы любого конкурента, за исключением России, а французский флот стал настолько большим, что, как отмечает Пол Кеннеди, «временами вызывал тревогу по другую сторону Английского канала»[836]. К 1860 году недавние итоги Крымской войны и второй войны за независимость Италии сделали Париж главным гарантом континентальной безопасности. Однако это превосходство оказалось недолгим. Десять лет спустя Наполеон III столкнулся с одной из величайших военных машин, которые Европа когда-либо видела, – с Пруссией Отто фон Бисмарка.

Победив Данию в 1864 году и Австрию в 1866 году, Пруссия внушила Франции, как отмечает историк Майкл Говард, «то наиболее опасное настроение, которое присуще великой державе, когда она замечает прямую угрозу своему положению»[837]. Хотя Пруссия в 1820 году располагала всего третью населения Франции, аннексии 1860-х годов привели к тому, что эта пропорция сократилась до почти четырех пятых к 1870 году. Бисмарк также собрал, «благодаря прусской практике всеобщей воинской повинности», армию на треть больше французской[838]. Французский историк позже заявлял, что такую силу (у Бисмарка насчитывалось 1,2 миллиона солдат)«не видели со времен легендарного войска Ксеркса»[839]. Промышленный подъем Пруссии был столь же убедительным: страна производила половину французского объема железа и стали в 1860 году, но догнала Францию десять лет спустя[840]. Еще Бисмарк старательно развивал железнодорожное сообщение. По словам историка Джеффри Вауро, эти быстрые перемены «были тревожными индикаторами, сулившими сокрушительное падение французской власти»[841]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Пруссия «доминировала во [французской] внешней и внутренней повестке после 1866 года»[842].

Целью Бисмарка было присоединить к Северогерманской конфедерации, в которой доминировала Пруссия, южногерманские земли – Баден, Вюртемберг, Баварию и Гессен[843]. Будучи мастером стратегии, он пришел к выводу, что война против Франции напугает независимый юг Германии и подтолкнет его к Пруссии, следовательно, она станет важным шагом к объединению Германии. Как позже утверждал Бисмарк, он «не сомневался в том, что франко-германская война должна предшествовать созданию объединенной Германии»[844].

От Пруссии требовалось только спровоцировать войну. Зная, что Наполеона тревожит возвышение Пруссии на востоке, Бисмарк нашел идеальную возможность усугубить французские страхи: он пригрозил посадить на испанский трон немецкого принца из династии Гогенцоллернов[845]. В этом случае Франция оказалась бы под угрозой сразу с двух сторон.

Кандидат из Гогенцоллернов и «Эмсская депеша» (наполовину сфальсифицированное послание, на основании которого Бисмарк утверждал, что налицо конфронтация между прусским королем и французским посланником) способствовали решению Наполеона объявить войну Пруссии в июле 1870 года. При этом Франция допустила стратегическую ошибку, характерную для правящих сил: она приняла меры, способные, по ее мнению, помешать крепнущей силе победить, но на самом деле лишь ускорившие этот процесс. В 1870 году Франция верила (как выяснилось, зря), что сможет справиться с прусской угрозой, но считала, что ей необходима превентивная война, пока Пруссия не окрепла окончательно[846]. Южные немецкие государства сочли Францию агрессором и примкнули к Северогерманской конфедерации, как и рассчитывал Бисмарк. «Не подлежит сомнению, – утверждает Майкл Говард, – что Франция выглядела откровенным агрессором, и никто не догадывался, что ее агрессию искусно спровоцировал Бисмарк»[847]. После убедительной победы на континенте появилась единая Германия с сильнейшей в Европе армией. Она, как пишет Брендан Симмс, «стала колоссом по любым меркам»[848]. В итоге война, возвысившая Бисмарка до рядов поистине великих государственных деятелей, а Наполеону стоившая плена и изгнания, поначалу казалась хорошим вариантом для Франции, но обернулась выгодой для Пруссии.

Китай и Россия против Японии

Период: конец девятнадцатого – начало двадцатого столетия

Правящая сила: Китай и Россия

Крепнущая сила: Япония

Предмет споров: власть в Восточной Азии, морское господство

Исход: первая китайско-японская война (1894–1895) и Русско-японская война (1904–1905)

В последнее десятилетие девятнадцатого века на азиатском континенте доминировали две державы: Китай династии Цин, на протяжении веков являвшийся региональным гегемоном, и Российская империя, европейская великая держава с давними притязаниями на Азиатско-Тихоокеанский регион. Но с реставрации Мэйдзи 1868 года у обоих государств появился новый соперник, внушавший немалые опасения: быстро развивавшаяся островная Япония. К 1905 году Китай и Россия потерпели поражение в двух разрушительных войнах, а амбициозная Япония сделалась новой тихоокеанской державой, развитие которой не демонстрировало никаких признаков замедления.

Быстрый рост экономики и военные успехи способствовали подъему Японии в конце девятнадцатого столетия: ее ВНП почти утроился с 1885 по 1899 год, а военные расходы резко возросли, поскольку император Мэйдзи целенаправленно создавал многочисленную постоянную армию и сильный флот[849]. В 1880 году на военные расходы приходилось 19 процентов японского бюджета; к 1886 году эта цифра выросла до 25 процентов, а к 1890 году – до 31 процента[850].

Укрепление могущества Японии усилило недовольство правящих кругов страны относительно подчиненного положения в регионе – по сравнению с западными державами и Китаем. Японские правители желали действовать безотлагательно и «всемерно расширять влияние Японии»[851]. Избыток военной силы позволил всерьез задуматься о территориальной экспансии на островах Тихого океана и на азиатский континент, то есть о прямом вызове китайской и российской гегемонии в регионе. Чтобы эффективно проецировать силу, японцы нуждались в материковой опоре, и такой опорой был выбран Корейский полуостров.

С 1870-х годов политика развивающейся Японии в отношении Кореи отражала, как барометр, нарастание уверенности Токио в собственных возможностях. Поначалу эта политика была направлена главным образом на осуществление реформ, направленных на укрепление корейского правительства и его институтов вопреки воле Китая, на расширение влияния Японии и на осторожное «отвлечение» Кореи от Пекина. Как пишет историк Японии Питер Дуус, стратегическое значение Кореи заключалось «не только в ее близости к Японии, но и в ее неспособности защищаться от чужаков… Оставайся Корея отсталой или нецивилизованной, она сохранила бы свою слабость, а будучи слабой, она служила приманкой для иностранных хищников»[852]. Но накануне китайско-японской войны 1894 года, как пишет историк Акира Ирие, целью Японии являлось уже не «поддержание баланса сил между Японией и Китаем, а выведение полуострова из сферы китайского влияния»[853].

Что касается опасений Японии относительно западного, в особенности российского влияния в Восточной Азии, последние события подтверждали их правоту. Император опасался, что Россия может отреагировать на быстрое развитие Японии и воспользоваться своей новой Транссибирской магистралью (строительство началось в 1891 году) для переброски войск на Корейский полуостров – с возможным впоследствии вторжением в саму Японию[854]. Ямагата Аритомо, японский фельдмаршал и премьер-министр, прямо заявил в 1893 году: «Наш враг не Китай и не Корея; это Великобритания, Франция и Россия»[855].

В 1894 году корейское крестьянское восстание, так называемое восстание Тонхак[856], вынудило короля (вана) Кореи Ли Менбока[857] обратиться за помощью к Китаю. Япония, не желая видеть, как ее тщательно составленные планы рушатся вмешательством китайских интервентов, направила в Корею собственные войска, что привело к прямому конфликту с китайцами. Боеготовность японских войск ошеломила противников, императорская армия быстро прогнала китайцев из Пхеньяна, а флот одержал неожиданную победу над китайской эскадрой, после чего японцы высадились на юго-востоке Маньчжурии и двинулись на северо-запад, на территорию Китая. Война завершилась годом позже и унизительно для Пекина: Симоносекский договор признавал независимость Кореи (это был символический жест, на самом деле Корея из китайского вассала превратилась в японского) и отдавал Японии острова Пескадорес[858] и полуостров Ляодун.

Японские опасения по поводу намерений России оправдались сполна. Неожиданная победа Японии над Китаем и позорные условия Симоносекского договора побудили Россию, Францию и Германию к «тройственной интервенции». Япония вынужденно согласилась отступить, вернула Китаю юго-восточную Маньчжурию и как будто смирилась с тем, что ее «отодвинули» от границ России.

Однако в действительности случившееся заставило Японию сосредоточиться на «решительном устранении» российской угрозы. «С унижения 1895 года, – пишет историк Дж. Н. Вествуд, – японское правительство осознанно готовилось к большой войне с Россией». Подготовка велась целенаправленно и масштабно: Япония почти втрое увеличила численность своих военных моряков за десять лет после китайско-японской войны, а численность личного состава армии – и вовсе в девять раз[859][860]. Памятуя о вмешательстве Франции и Германии в ходе «тройной интервенции», Япония также попыталась заблаговременно избавиться от «европейской помехи» и заключила в 1902 году союз с Великобританией. Она твердо решила изгнать Россию из Маньчжурии.

Не имея возможности вести переговоры о выводе российских войск, Япония неожиданно напала на русский флот в гавани Порт-Артур (на маньчжурском побережье) в феврале 1904 года. Эта атака начала Русско-японскую войну, длившуюся полтора года. Японские войска одержали победу, цель – полный уход России из Маньчжурии – была достигнута подписанием Портсмутского договора. Одолев Россию в Маньчжурии, Япония устранила еще одно препятствие на своем пути к гегемонии в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Великобритания против США

Период: начало двадцатого столетия

Правящая сила: Великобритания

Крепнущая сила: Соединенные Штаты Америки

Предмет спора: мировое экономическое доминирование, господство на море в Западном полушарии.

Исход: без войны

В последние десятилетия девятнадцатого века США в своем экономическом развитии сумели превзойти мировую империю Великобритании, а их растущий флот сделался потенциальным соперником Королевского флота. Когда США начали утверждать свое превосходство в «собственном» полушарии, Великобритания, столкнувшись с более близкими угрозами и вынужденная оборонять широко раскинувшуюся колониальную империю, смирилась с возвышением Америки. Уступки со стороны Великобритании позволили США мирным путем добиться господства в Западном полушарии. Это «великое сближение» заложило основу прочных американо-британских альянсов в двух последующих мировых войнах и тех «особых отношений», которые ныне обе страны считают само собой разумеющимися.

За последние три десятилетия девятнадцатого века США сумели восстать из пепла гражданской войны и сделаться настоящим экономическим монстром. Американский ВВП стал больше ВВП Великобритании в начале 1870-х годов, а к 1916 году обогнал совокупный ВВП всей британской империи[861]. С 1890 по 1914 год быстро развивавшиеся США втрое превзошли британские уровни потребления энергии и производства чугуна и стали, то есть ключевые показатели индустриализации[862]. По мере роста благосостояния страны Вашингтон все чаще стремился диктовать свою волю в Западном полушарии и настаивать на роли третейского судьи в спорах между европейскими и латиноамериканскими государствами. Это расширение региональной роли США заставляло опасаться возможных конфликтов с великими державами. В конце 1895 года страхи из-за того, что участие США в территориальном споре между Великобританией и Венесуэлой обернется войной, вызвали панику на Нью-Йоркской фондовой бирже[863]. В январе 1896 года британский премьер-министр лорд Солсбери сказал своему министру финансов что «война с Америкой, не в этом году, но в недалеком будущем, стала вполне реальной»[864].

Военно-морской флот США по-прежнему оставался малочисленным по сравнению с Королевским флотом, но увеличивался (особенно после испано-американской войны и избрания президентом «ястреба» Теодора Рузвельта). Тоннаж кораблей почти утроился с 1900 по 1910 год[865]. Первый лорд британского Адмиралтейства признал в 1901 году, что «если американцы предпочитают платить за то, что они легко могут себе позволить, то постепенно у них появится военно-морской флот, сравнимый с нашим, а затем и превосходящий». С оглядкой на эти реалии он утверждал, что «я бы никогда не стал ссориться с Соединенными Штатами, будь у меня такая возможность»[866].

К смятению британского военного ведомства, Адмиралтейство исключило США из своего «двухдержавного стандарта», согласно которому Великобритании полагалось иметь столько линейных кораблей, сколько их у двух ближайших и крупнейших конкурентов. Адмиралтейство больше беспокоили угрозы ближе к дому, поэтому оно делало все возможное, чтобы избежать непредвиденной войны с Америкой. В 1904 году первый морской лорд сказал своим гражданским начальникам, что Великобритания должна «любыми способами избегать такой войны», потому что «ни при каких мыслимых обстоятельствах мы не сумеем уклониться от сокрушительного и унизительного поражения в схватке с Соединенными Штатами». Потому «будет пустой тратой времени готовиться к ней»[867].

Лорд Солсбери от имени многих британцев выразил сожаление по поводу того, что американской угрозе не уделили должное внимание ранее: «Очень печально это сознавать, но я боюсь, что Америка будет и далее стремиться вперед, и уже ничто не сможет вернуть былое равенство между нами. Вмешайся мы в войну на стороне Конфедерации, тогда нам выпала бы возможность уменьшить могущество Соединенных Штатов до разумных пропорций. Но такой шанс не дается никому дважды»[868].

Вместо того чтобы оспорить возвышение Америки и развязать войну, Великобритания решила адаптироваться и осуществить «великое сближение». Сталкиваясь с более зловещими угрозами ближе к дому, стараясь защитить свои широко разбросанные по миру имперские владения, в отсутствие каких-либо конкурентов США в Западном полушарии, которых можно было бы привлечь в союзники, Великобритания практически не имела выбора. Ей оставалось лишь смириться. Пускай многие британцы воспринимали американские территориальные претензии к Канаде и странам Латинской Америки как необоснованные, пускай они были недовольны «самоуправством» США применительно к правилам рыболовства и «присвоением» будущего Панамского канала, – правительство отмалчивалось. К концу 1903 года, пишет историк Энн Орд, «состоялся ряд уступок без ответного дара со стороны Соединенных Штатов, и Великобритания фактически смирилась с американским превосходством в Западном полушарии, от Венесуэлы до Аляски»[869].

Британцы справедливо возмущались американской неблагодарностью за столетие «свободы и безопасности»[870]. Но готовность Лондона к компромиссу помогла уладить давнюю враждебность между двумя странами, и в 1914 году, с началом мировой войны, США стали важным источником материальных ресурсов и финансов для Великобритании. Американские кредиты и поддержка в ходе Первой мировой войны, наряду с вступлением Вашингтона в войну в качестве британского союзника, оказались решающими условиями победы над Германией.

Великобритания против Германии

Период: начало двадцатого столетия

Правящая сила: Великобритания при поддержке Франции и России

Крепнущая сила: Германия

Предмет споров: Власть в Европе, мировое господство на море

Исход: Первая мировая война (1914–1918)

После объединения при Бисмарке Германия сделалась ключевой военной и экономической державой континентальной Европы. Тем самым она сильнее прежнего угрожала британскому промышленному и морскому доминированию и явно стремилась изменить европейский баланс сил. Поначалу она добивалась всего-навсего большего уважения, но рост морского могущества Германии обернулся ожесточенной гонкой морских вооружений с Великобританией. Англо-германское соперничество, наряду со вторым «фукидидовским» стрессом между Германией и Россией, сыграло важнейшую роль в разрастании локального балканского конфликта до масштабов мировой войны.

С 1860 по 1913 год доля Германии в мировом производстве выросла с 4,8 процента до 14,8 процента, и по этому показателю страна обошла своего главного конкурента, Великобританию, чья доля снизилась с 19,9 процента до 13,6 процента[871]. До объединения в 1870 году Германия произвела только половину британского объема стали, а к 1914 году выпускала уже в два раза больше, чем Великобритания[872]. К 1880-м годам Бисмарк добился для страны колониальных владений в Африке и торговых форпостов в Китае, Новой Гвинее и на нескольких островах в южной части Тихого океана. Однако эти владения были несопоставимы с обширными заморскими империями Великобритании или Франции, а сам Бисмарк не принадлежал к числу энтузиастов империализма. Но новый немецкий император Вильгельм II, уволивший Бисмарка в 1890 году, решил, что его страна станет «мировой державой», а этот статус требовал наличия сильного военно-морского флота.

В 1890-х годах немецкий адмирал Альфред Тирпиц выбрал курс на соперничество с ведущей морской силой Европы, Великобританией. Призванный внушить британцам уважение к Германии, новый немецкий флот перепугал британских лидеров и спровоцировал интенсивную гонку морских вооружений. Первый лорд адмиралтейства граф Селборн озабоченно делился мыслями в 1902 году: «Я убежден, что новый и огромный немецкий флот строится исключительно в преддверии войны с нами… [Британский посол в Германия убежден, что] при принятии решений о дальнейшей военно-морской политике мы не вправе игнорировать очевидную ненависть немецкого народа или этот дерзкий вызов со стороны немецкого флота»[873].

Появление у Германии нового флота сказалось не только на британской морской политике, но и на взглядах британцев на международные дела. Как отмечает историк Маргарет Макмиллан: «Морская гонка, в которую Германия втягивала Великобританию ради налаживания отношений, вместо этого побудила британцев не просто строить больше кораблей, но и отказаться от привычной отчужденности от Европы и сблизиться с Францией и Россией»[874]. Подъем Германии заставил задуматься о том, что она сможет без труда одолеть своих континентальных соперников и сосредоточить силы на побережье напротив Великобритании; это, наряду с любым вызовом британскому морскому господству, Лондон счел неприемлемой угрозой.

Второй «фукидидовский» стресс Берлину обеспечило очередное возвышение России. К 1910 году Россия успела оправиться от поражения, понесенного в войне с Японией, и пережить революционную смуту; теперь она, похоже, собиралась выйти на международную арену как обновленная и современная великая держава прямо у границ Германии. В 1913 году Россия объявила о «большой программе» по увеличению армии на следующий год. Ожидалось, что к 1917 году российская армия превзойдет германскую по численности в соотношении три к одному. Строительство сети стратегических железных дорог при содействии Франции угрожало всем планам немецкого военного командования. Планы Германии по войне на два фронта предусматривали быстрый разгром Франции, за которым должна была последовать расправа с «медленной» русской угрозой. Но к 1914 году обильные французские инвестиции позволили создать систему железных дорог, которая сокращала мобилизационный период до двух недель, тогда как в оперативных немецких планах на мобилизацию отводилось шесть недель[875].

Быстрое развитие России и общий фатализм, выражавшийся в ожиданиях скорой европейской войны, способствовали агрессивным настроениям политического и военного руководства Германии. Многие ратовали за превентивный удар, пока еще есть возможность победить Россию, тем более что успех позволял Германии вырваться из «окружения», устроенного Россией, Францией и Великобританией[876]. Свое печально известное союзное согласие Вене после июньского убийства австрийского эрцгерцога в Сараево в июне 1914 года Берлин дал в первую очередь из-за боязни потерять единственного союзника: ведь если Австро-Венгрия не сокрушит своих врагов на Балканах, от нее не будет толка в грядущем конфликте с Россией[877].

С начала военных действий бесконечно обсуждалось, на кого возложить основную вину за развязывание Первой мировой войны; некоторые ученые даже отвергают этот вопрос как бессмысленный[878]. Безусловно, поиск виноватых чреват упрощением в оценке ситуации, но, как кажется, именно пара «фукидидовских» соперников (Германия и Великобритания, а также Германия и Россия) несет основную ответственность за перерастание локального конфликта Австро-Венгрии и Сербии в многолетнюю континентальную катастрофу.

В 1914 году динамика отношений между Лондоном и Берлином, а также между Берлином и Москвой приобрела взаимозависимость. Решимость Германии оказать поддержку своему союзнику, предотвратить угрозу со стороны крепнущей России и тем самым обеспечить собственное выживание заставила начать войну против русского царя и его союзника Франции. Напав на Францию и разрушив сложившийся европейский баланс сил, Германия пересекла красную черту с точки зрения Великобритании. По словам историка Пола Кеннеди: «Что касается британского и германского правительств, то конфликт 1914–1918 годов состоялся потому, что правящая сила желала сохранить существующий статус-кво, а крепнущая сила, руководствуясь сочетанием наступательных и оборонительных соображений, предпринимала меры по его изменению. В этом отношении война между Лондоном и Берлином была всего-навсего продолжением того, что длилось как минимум пятнадцать или двадцать последних лет»[879]. Среди множества иных причин не найти той, что сравнима по губительности с «ловушкой Фукидида».

Советский Союз, Франция и Великобритания против Германии

Период: середина двадцатого столетия

Правящая сила: Советский Союз, Франция, Великобритания

Крепнущая сила: Германия

Предмет споров: власть в Европе и на море

Исход: Вторая мировая война (1939–1945)

Адольф Гитлер возглавил одновременное восстановление экономической и военной мощи и национальной идентичности Германии, отверг Версальский договор и откровенно игнорировал послевоенный порядок в Европе, за соблюдением которого следили Франция и Великобритания. В поисках Lebensraum, или жизненного пространства, для Германии Гитлер методично расширял нацистское господство над Европой, присоединив Австрию и Чехословакию. Слишком поздно осознав, к чему он стремится, Франция и Великобритания объявили войну Германии только после вторжения нацистов в Польшу и не смогли помешать покорению континента; лишь миллионы советских и американских солдат изменили ход Второй мировой войны.

Одержав победу в Первой мировой войне, правящие круги Франции и Великобритании в 1920-е годы восстанавливали экономику и военную мощь своих стран, а Германия оставалась в подчиненном положении, связанная карательными условиями Версальского договора. Этот договор предусматривал весомые экономические репарации и накладывал жесткие ограничения на немецких военных, запрещая им иметь самолеты и танки и набирать в армию более 100 000 человек. Германии пришлось отказаться от заморских колоний и уступить 13 процентов своей европейской территории (и 10 процентов населения), а также согласиться на оккупацию союзниками своего промышленного «сердца» – Рейнской области[880]. Наиболее позорным для немецкой гордости была пункт «о вине за войну», возлагавший ответственность за военные действия исключительно на Германию. Этот договор «вызывал горькое возмущение почти всех немцев»[881], но так называемое «рабское соглашение»[882], тем не менее, «в целом оставило рейх географически и экономически единым и позволило ему сохранить политическую общность и потенциал великой державы»[883]. Всего через двадцать лет после Великой войны Адольф Гитлер использовал этот потенциал ради второй попытки ниспровергнуть европейский порядок.

Гитлер был «неумолимо сосредоточен» на возвышении Германии[884]. После победы его национал-социалистической партии на выборах 1933 года он занялся укреплением своей власти, используя слабости демократической идеологии. Он оправдывал свои действия рассуждениями о необходимости направить «всю творческую энергию немецкого народа» к единственной цели – перевооружению страны во имя получения Lebensraum. Как пишет Пол Кеннеди, «он хотел, чтобы вся Центральная Европа и вся Россия до Волги стали немецким Lebensraum и обеспечили самодостаточность Германии и статус великой державы»[885]. Перевооружение шло быстро. Когда Гитлер стал канцлером, Франция и Великобритания вместе тратили на оборону в два раза больше Германии. В 1937 году Германия «исправилась», потратив в два раза больше Франции и Великобритании[886]. Темпы перевооружения можно проиллюстрировать выпуском военных самолетов: в 1933 году Германия произвела 368 машин, а в 1938 году увеличила производство до 5235 машин, что было больше совокупного выпуска Франции и Великобритании[887]. Численность немецкой армии выросла с 39 дивизий в 1936 году до 103 дивизий в 1939 году и достигла в общей сложности 2,76 миллиона человек[888].

Перевооружение Германии поначалу вызвало не более чем «настороженное»[889] отношение ее будущих противников, которые «не торопились признавать опасность»[890]. Несмотря на неоднократные и громкие предупреждения Уинстона Черчилля о том, что Германия «никого не боится» и «вооружается так, как не вооружалась никогда ранее в своей истории», премьер-министр Невилл Чемберлен утверждал, что Гитлер просто «исправляет ошибки» Версаля. Чемберлен одобрил присоединение к Германии Судетской области на встрече в Мюнхене в сентябре 1938 года[891]. Между тем страхи нарастали, поскольку решение Гитлера захватить остаток Чехословакии в марте 1939 года наглядно демонстрировало его далеко идущие планы. Чемберлен риторически спрашивал: «Это конец старой авантюры или начало новой? Это последняя атака на малое государство или за ней состоятся другие? Похоже, это шаг в направлении мирового господства силой»[892]. Как объясняет Генри Киссинджер, Франция же «впала в такую печаль, что попросту не могла заставить себя действовать»[893]. Сталин решил, что его целям лучше всего служит подписанный с Германией пакт о ненападении, к которому прилагался секретный протокол о разделе Восточной Европы[894].

Через неделю после подписания пакта со Сталиным Гитлер вторгся в Польшу, вынудив англичан и французов объявить войну Германии 3 сентября 1939 года. Так началась Вторая мировая война. В течение года Гитлер оккупировал Францию, а также большую часть Западной Европы и Скандинавии. Великобритания потерпела поражение на континенте, хотя сумела отбить все немецкие воздушные атаки на свои острова. В июне 1941 года Гитлер предал Сталина и вторгся в СССР. К тому времени, когда Германию одолели четыре года спустя, большая часть европейского континента лежала в руинах, а его восточная половина оставалась под советским господством следующие сорок лет. Западную Европу вряд ли удалось бы освободить без помощи США, на чью военную поддержку европейцы полагаются до сих пор. Война же, развязанная Гитлером, была самой кровопролитной из всех, какие видел мир.

США против Японии

Период: середина двадцатого столетия

Правящая сила: США

Крепнущая сила: Япония

Предмет споров: власть и влияние в Азиатско-Тихоокеанском регионе

Исход: Вторая мировая война (1941–1945)

Императорская Япония, осмелев вследствие убедительных побед в китайско-японской и Русско-японской войнах и расширив сферу влияния, куда вошли Корея и Тайвань, в двадцатом столетии стала агрессивной гегемонией. Поскольку японская экспансия, особенно в Китай, угрожала американскому порядку «открытых дверей» в Азиатско-Тихоокеанском регионе, США в 1930-е годы начали относиться к Японии все более враждебно. После того как Америка в качестве меры сдерживания ввела эмбарго на импорт сырья, Япония напала на Пёрл-Харбор и тем самым вовлекла американцев, не слишком рвавшихся воевать, во Вторую мировую войну.

В 1915 году премьер-министр Японии Окума Сигенобу ощутил себя вправе, поскольку за его плечами стояла вся новообретенная мощь страны, выдвинуть «Двадцать одно требование» к Китайской Республике – с целью упрочения японского экономического и политического влияния в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Эти требования представляли собой серьезную проблему не только для Китая, но и для регионального порядка, установленного американской политикой «открытых дверей» с 1899 года. Государственный секретарь США Генри Стимсон выразил обеспокоенность тем, что претензии Японии угрожают самому порядку и американскому образу жизни, которые от него зависят[895].

Строя «новый порядок в Восточной Азии», Япония внезапно и без повода напала на Маньчжурию в 1931 году. Эта кампания далее распространилась на весь Китай, а ее безжалостной кульминацией стала нанкинская резня 1937 года. США выражали негодование по поводу агрессии Японии против американского союзника, но президент Франклин Рузвельт воздерживался от иных действий, даже когда Япония потопила американский корабль, пытавшийся вывезти американцев из Нанкина.

Однако в последующие несколько лет США начали оказывать помощь Китаю и вводить все более жесткие экономические санкции против Японии. Поскольку островное государство почти целиком зависело от импорта сырья, будь то нефть, каучук или металлолом, а также поскольку она считала территориальную экспансию жизненно важной стратегией по приобретению природных ресурсов и построению великой державы, Япония восприняла такое изменение американской политики как смертельную угрозу своему выживанию. 1 декабря 1941 года посол Японии в Вашингтоне Кичисабуро Номура сказал: «Японцы считают, что они находятся под сильным давлением со стороны Соединенных Штатов, которые вынуждают их принять свою позицию, но убеждены, что лучше сражаться, чем поддаться давлению»[896].

Япония вела переговоры с европейскими державами «Оси», с вишистской Францией и с СССР относительно способов упростить японскую территориальную экспансию в Юго-Восточной Азии, но США прервали все обсуждения с японской стороной. Вашингтон, по словам историка Ричарда Сторри, убедился, что Япония «перерисовывает карту Азии и стирает с нее Запад»[897]. После ужесточения санкций американский посол в Токио Джозеф Грю проницательно записал в своем дневнике: «Порочный круг, обвинения и взаимные обвинения… Очевидный вывод – что войны не избежать»[898].

Введенное президентом Рузвельтом в августе 1941 года эмбарго на поставки нефти Японии оказалось последней каплей. Как отмечал бывший чиновник Государственного департамента США Чарльз Мэкелинг, «нефть не была единственной причиной ухудшения отношений, но, когда ею пользовались как дипломатическим оружием, она неизменно приводила к враждебным действиям. Соединенные Штаты безрассудно сократили поставки, и это обернулось предсказуемыми и печальными последствиями»[899]. В отчаянии японские лидеры одобрили план превентивного «нокаутирующего» удара по Тихоокеанскому флоту США в Пёрл-Харборе, дабы расчистить себе дорогу к захвату богатой природными ресурсами Юго-Восточной Азии и Голландской Ост-Индии. Как пишет исследователь Джек Снайдер, стратегия Японии отражала убеждение в том, что «если солнце не восходит, оно заходит» и что война с США «неизбежна», учитывая «неотъемлемо хищническую природу Америки»[900].

Задним умом американские государственные деятели осознали опрометчивость нефтяного эмбарго. Как сказал впоследствии государственный секретарь Дин Ачесон, американцы ошиблись не в том, что неверно истолковали намерения японцев относительно Азии, и не в том, что «не ожидали такой реакции на наше эмбарго, а в том, что недооценили, на сколь безумный риск готов пойти генерал Тодзио[901], лишь бы добиться своих целей. Никто в Вашингтоне не понимал, что он и его режим считают покорение Азии не удовлетворением амбиций, а условием выживания нации, то есть вопросом жизни и смерти». Нападение Японии на Пёрл-Харбор принесло частичный успех в краткосрочной перспективе, и Япония далее одержала ряд больших тактических побед над Америкой и Великобританией, но конфликт в конечном счете завершился почти полным уничтожением страны к 1945 году. Войны в Восточной Азии стоили Японии десятков миллионов жизней.

США против СССР

Период: 1940–1980-е гг.

Правящая сила: США

Крепнущая сила: Советский Союз

Предмет споров: мировое господство

Исход: без войны

После Второй мировой войны Соединенные Штаты Америки сделались единственной в мире сверхдержавой. Они обеспечивали половину мирового ВВП, обладали грозными вооруженными силами и располагали монополией на самое разрушительное оружие, какое когда-либо изобретало человечество (атомная бомба). Но американскую гегемонию стал оспаривать бывший союзник времен войны – Советский Союз. Несмотря на немалую напряженность отношений, холодная война является одним из величайших историй успеха, связанных с побегом из «ловушки Фукидида». Развивая соперничество вне рамок вооруженного конфликта, две страны мирно сосуществовали при высочайшем уровне конкуренции в истории великих держав.

Освободив страны Восточной Европы от нацистов и заплатив за это огромную цену, СССР счел, что он вправе создать собственную сферу влияния на руинах Европы после Второй мировой войны. Размещая на местах гарнизоны, вербуя местных политиков, создавая новые коммунистические партии, устраивая «технические» перевороты и подавляя инакомыслие, Советский Союз в итоге утвердил империю, что вонзалась в сердце Германии и простиралась, цитируя Черчилля, от «Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике… Железный занавес… опустился на континент».

Вскоре многим политикам США стало ясно, что Советский Союз, как пишет историк Джон Гэддис, стремился «не восстановить равновесие сил в Европе, а скорее доминировать на этом континенте столь же полновластно, как это делал Гитлер»[902][903]. Имея надежную опору в Европе, Сталин легко мог распространить свой «революционный имперский» коммунизм по всему миру. Через девять месяцев после освобождения Европы Джордж Кеннан отправил свою «длинную телеграмму» в феврале 1946 года, а менее чем через две недели Уинстон Черчилль произнес речь о железном занавесе – и определил советский коммунизм как экзистенциальную угрозу Западу. Морской министр США Джеймс Форрестол выражал взгляды многих американских политиков, когда писал, что советский коммунизм «столь же несовместим с демократией, как нацизм или фашизм, поскольку он опирается на готовность применять силу для достижения цели»[904].

В 1949 году Советский Союз успешно разрушил ядерную монополию США, испытав собственную атомную бомбу. Спустя восемь лет СССР запустил первый искусственный спутник, опровергнув предполагаемое превосходство Америки в развитии науки и техники. Советская экономика тоже начала расти. Промышленное производство увеличилось на 173 процента по сравнению с довоенным уровнем к 1950 году, ежегодный экономический рост (по крайней мере, как сообщалось официально) составлял в среднем 7 процентов с 1950 по 1970 год[905], что порождало опасения: неужели СССР способен конкурировать и даже превзойти США экономически?[906] В самом продаваемом учебнике 1960-х годов «Экономика: вводный анализ» Пола Самуэльсона высказывалось предположение, что советский ВВП сравняется с американским к середине 1980-х годов[907]. Пускай предсказание Самуэльсона не сбылось, но известно, что СССР опережал США по двум ключевым показателям – по военным расходам и по производству чугуна и стали (на начало 1970-х годов)[908].

Реагируя на этот вызов, США использовали все традиционные инструменты противодействия, кроме бомб и пуль, а также многие нетрадиционные инструменты. Это противостояние в итоге стали называть холодной войной[909]. Несмотря на ряд опасных ситуаций (например, кубинский ракетный кризис) и несколько «опосредованных» войн (в Корее, Вьетнаме, Афганистане и в других регионах), прямой конфликт между двумя государствами удалось предотвратить[910]. Историки предлагают различные объяснения того, почему холодная война так никогда и не стала «горячей». Большинство упирает на страх ядерной катастрофы[911], некоторые подчеркивают географическую отдаленность США и СССР[912], третьи отмечают разведывательную деятельность, которая сводила к минимуму вероятность опасных недоразумений[913]. Многие вдобавок указывают на взаимное осознание ограничений, допускавших все виды соперничества, за исключением прямого конфликта[914]. Еще одним фактором, который позволил двум сверхдержавам избежать войны между собой, была культура сотрудничества в сфере ядерного оружия (от Договора ОСВ 1972 года до саммитов Рейгана и Горбачева в 1980-х годах). Встречи на высшем уровне не только снижали вероятность ядерной атаки, но и закладывали основу для доверия.

Со временем подход США – стратегия сдерживания, которую реализовывали на протяжении четырех десятилетий – принес свои плоды. Контраст между успехами рыночной демократии и внутренними противоречиями авторитарной командной экономики привел к постепенному краху советского режима. Не имея возможности выдавать одновременно «пушки и масло», Советский Союз распался в 1991 году, и главный мировой конфликт конца двадцатого века завершился без кровопролития.

Великобритания и Франция против Германии

Период: 1990-е годы – настоящее время

Правящая сила: Великобритания и Франция

Крепнущая сила: Германия

Предмет споров: политическое влияние в Европе

Исход: без войны

По завершении холодной войны многие ожидали, что заново объединившаяся Германия вернется к былым гегемонистским амбициям. Ожидания оправдались в том, что Германия вновь обрела политическое и экономическое могущество в Европе, но ее возвышение на сей раз происходило в значительной степени позитивно. Осознание того, что «ловушка Фукидида» ранее заманивала их страну в пропасть, побудило немецких лидеров искать новые способы утверждения силы и распространения влияния: через общий экономический порядок, а не через насильственное господство.

Когда канцлер ФРГ Гельмут Коль продавил воссоединение Германии по завершении холодной войны, лидеры статусных держав Европы – Великобритании и Франции – не одобрили перспективу нового появления могущественной Германии. Для многих стратегов разделение Германии по итогам Второй мировой войны являлось надежным решением «германской проблемы», которая стала причиной двух мировых войн. Тройная миссия НАТО в Европе, что неоднократно повторялось, заключалась в том, чтобы «отпугнуть Советы, привлечь американцев и подчинить немцев»[915].

Британские и французские опасения были вполне понятны: объединенная Германия оказывалась самой густонаселенной страной Западной Европы и самой крепкой ее экономикой. Потому-то французский посол в Германии в 1989 году утверждал, что воссоединение «приведет к рождению Европы, где будет доминировать Германия, чего никто не хочет, ни на Востоке, ни на Западе»[916]. Британский премьер-министр Маргарет Тэтчер высказала еще большую озабоченность, поделившись с президентом Джорджем Г. Бушем своими страхами: «Немцы получат миром то, чего Гитлер не смог взять войной»[917]. Чтобы отвести эту потенциальную угрозу, Тэтчер и президент Франции Франсуа Миттеран стали обсуждать возможность укрепления альянса между Великобританией и Францией. Миттеран, например, рассматривал «двустороннее военное и даже ядерное сотрудничество с Великобританией как противовес Германии»[918]. По словам бывшего дипломата и ученого Филиппа Зеликова и бывшего государственного секретаря США Кондолизы Райс, «европейцы, особенно французы, считали, что любое возрождение власти Германии должно идти рука об руку с созданием общеевропейских структур, которые помешают немецкому государству угрожать Франции»[919].

Как и предвидели европейские лидеры, Германия действительно смогла добиться лидирующего экономического и политического положения в Европе, заполнив собой тот вакуум, который остался после распада СССР. Однако, сколь ни парадоксально, это возрождение происходило мирным путем. С течением времени оно даже получило поддержку Великобритании и Франции. Как же вышло, что, если процитировать недавнюю реплику Генри Киссинджера, «спустя семьдесят лет после победы над немецкими претензиями на господство в Европе победители умоляют, в основном по экономическим причинам, чтобы Германия возглавила Европу»?[920]

Мирное возвышение Германии объясняется прежде всего ее стратегией опровержения подозрений европейцев за счет налаживания реального сотрудничества и укрепления взаимосвязей с бывшими противниками. А главное то, что немецкие лидеры сознательно предпочли не восстанавливать военное могущество, соизмеримое с экономической мощью страны.

Этот новый путь стал особенно очевидным, когда Германия достигла экономической гегемонии и сделалась доминирующим игроком на интегрированных рынках Европы, а также базирующегося во Франкфурте европейского Центрального банка. Как отмечает бывший министр торговли Великобритании Стивен Грин, Германия использует свою власть главным образом для определения политэкономии Европы: «Ни разу Германия не выказывала желания играть какую-либо стратегическую роль в международных делах такого рода, какие британцы и французы считают само собой разумеющимися»[921]. Стратегия интеграции, как пишет исследователь международных отношений Хельга Хафтендорн, «должна компенсировать для Германии прибыли во власти и суверенитете за счет обозначения важности интеграции этого потенциала в новую Европу, создания европеизированной Германии», а не онемеченной Европы»[922].

Важно отметить, конечно, что стремление Германии к экономической интеграции началось еще до воссоединения страны[923]. Кроме того, решение Германии отказаться от военной экспансии, сопоставимой с ее экономическим влиянием, несомненно связано с ролью Америки как гаранта региональной безопасности и стабилизирующей силы в Европе. Как бы то ни было, этот подход Германии оказался в конечном счете обнадеживающим для ее бывших противников и продемонстрировал новый этос, который политический аналитик Ханс Кунднани в книге «Парадокс германской власти» характеризует как «причудливую смесь экономической стабильности и военной сдержанности… В геополитическом смысле Германия теперь позитивна»[924].

Недавняя нестабильность, вызванная последствиями глобального финансового заявления и нашествием на Европу иммигрантов и беженцев из Сирии и с Ближнего Востока, поставили под сомнение целостность нынешней европейской системы – и немецкого руководства. Тем не менее, каково бы ни было будущее Европы, и пускай невозможно вспомнить другой случай в истории, когда Америка принимала бы на себя такие обязательства по обеспечению безопасности континента, стратегия Германии в критический момент передачи власти содержит полезные и важные уроки для тех, кто стремится избежать попадания в «ловушку Фукидида». Германия поняла, что увеличение расходов на оборону по мере экономического роста способно спровоцировать конфликт, а для преодоления глубокого недоверия между странами-соперниками необходимы постоянные жесты доброй воли. Благодаря стабильности, открытости, интеграции с бывшими противниками и готовности отказываться от традиционных демонстраций силы она благополучно ускользает от «ловушки Фукидида».

Приложение 2. Семь соломенных чучел

В академических дебатах ученые часто предпочитают нападать на соломенные чучела, а не оспаривать ту или иную гипотезу. Шаблон достаточно прост: смастерите чучело, подпалите его – и потом сообщите, что опровергли чей-то тезис. В ответ на статью в журнале «Атлантик» за сентябрь 2015 года, где излагались основные идеи этой книги, критики неоднократно «сжигали» сразу семь соломенных чучел.

1. Неизбежность: вы же утверждаете, что война между правящей и крепнущей силами неизбежна.

Как говорилось в статье в «Атлантик» и как говорится в этой книге, из «ловушки Фукидида» не следует, что война неизбежна. На самом деле четыре из шестнадцати эпизодов в нашем досье (см. Приложение 1) обошлись без войны. Более того, как уже отмечалось, даже в «Истории Пелопоннесской войны» Фукидид использует слово «неизбежно» как гиперболу.

2. Случайные поводы и пр.: в конкретном случае передача власти не сопровождалась ростом напряженности, значит, Фукидид ошибался.

Гипотеза «ловушки Фукидида» не претендует на точное указание момента, когда война, скорее всего, произойдет. Но соответствующая динамика присутствует при возвышении, в точке паритета и после того, как одна сила опережает другую.

3. Смещение взгляда: вы подбираете примеры под свою концепцию, а на самом деле только отдельные случаи приводят к войне.

Досье включает все случаи, когда крепнущая держава угрожала вытеснить правящую, которые мы смогли отыскать в современную эпоху. Поскольку налицо полный универсум таких случаев (в отличие от репрезентативной выборки), наше досье не заслуживает обвинений в манипуляциях фактами. Подробное обсуждение методологии оценки см. здесь: http://belfercenter.org/thucydides-trap/thucydides-trap-method.

4. Недостаток информации: ваше досье является неполным.

Досье имеется в открытом доступе. С момента публикации этого досье вместе со статьей в журнале «Атлантик» в 2015 году веб-сайт нашего проекта приглашает читателей пополнять перечень эпизодов примерами из других регионов мира, из истории других народов или других эпох. Для целей данного исследования чем больше примеров, тем будет лучше, поскольку дополнительные сведения могут пролить новый свет на фундаментальную динамику возмущения против правящих сил. Свои примеры можно предложить тут: http://www.belfercenter.org/thucydides-trap/case-file.

5. Мало данных: досье содержит слишком мало примеров для подтверждения закономерностей и потому не пригодится специалистам в области общественных наук.

Согласен. Цель нашего исследования состоит в том, чтобы изучить явление, а не сформулировать непреложные законы или представить набор данных для статистиков.

6. Но что насчет: события в досье «намного сложнее, чем у вас описано».

Конечно, так и есть.

7. Оригинальность: понятие «ловушки Фукидида» не является оригинальным.

Тот факт, что речь идет о «ловушке Фукидида», доказывает, что мы согласны с этим упреком. Как отмечалось на нашем веб-сайте, на протяжении столетий, с тех пор как Фукидид завершил свою работу, другие ученые также вносили свой вклад в изучение и осмысление проблемы гегемонии.

Примечания

1

Так у автора. Чаще встречается вариант: «Когда он [Китай] проснется, мир содрогнется». Это высказывание лишь приписывается Наполеону: якобы он обронил фразу по поводу Китая в беседе с лордом Амхерстом, навещавшим свергнутого императора на острове Святой Елены. В современной культуре высказывание приобрело популярность благодаря журналу «Экономист», в котором в 1997 г. была опубликована статья, цитировавшая эти слова как действительно произнесенные Наполеоном. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Автор достаточно вольно цитирует первоисточник – в современном, а не в классическом переводе на английский. Ср.: «Истинным поводом к войне… по моему убеждению, был страх лакедемонян перед растущим могуществом Афин, что и вынудило их воевать» («История», 1.23. – Здесь и далее перевод Г. Стратановского); в классическом английском переводе Фукидида содержится схожая формулировка (дословно: «Истинным же поводом для войны, по моему мнению, был тот, каковой обычно упускается из вида. Растущее могущество Афин и страх, который оно вселяло в лакедемонян, сделали войну неизбежной»). За исключением данной, все дальнейшие цитаты из труда Фукидида в тексте приводятся именно в соответствии с классическим переводом.

3

В англоязычной литературе принято именовать руководителя КНР президентом, поэтому в данном тексте время от времени используется этот термин. Правильное название высшей руководящей должности в современном Китае – Председатель Китайской Народной Республики.

4

В отечественной традиции сочинение Фукидида обычно называется просто «История», но здесь название книги приводится в калькированном виде, чтобы сохранить отсылку к конкретному историческому событию.

5

Современный индийский историк и писатель, получил международную известность, когда преподавал в Йеле, Стэнфорде и Лондонской школе экономики.

6

Шкала готовности Defcon (англ. Defence Readiness Condition – степени готовности обороны) – штабная схема боеготовности в войсках США. Показатели шкалы уменьшаются от 5 до 1, где 5 – стандартная боеготовность в мирное время, а 2 – ожидание немедленной полномасштабной атаки. Статус 2 в ходе Карибского кризиса распространялся только на силы, подчиненные Стратегическому авиационному командованию США (стратегические бомбардировщики и межконтинентальные баллистические ракеты).

7

Имеется в виду знаменитый инцидент 1 мая 1960 г. с самолетом, который пилотировал Г. Пауэрс. Автор в описании инцидента следует официальной американской доктрине (президент Эйзенхауэр сразу заявил, что пилот «просто заблудился»), но уже в ходе предварительного следствия было установлено, что маршрут полета изначально предусматривал пролет над территорией СССР от Душанбе до Мурманска.

8

Налицо смешение причин и поводов, которые в исторических дисциплинах приятно различать.

9

Скорее, здесь следовало бы сослаться на доктрину Монро, согласно которой Западное полушарие оказывалось зоной исключительных интересов США. Президент Рузвельт видел зоной исключительных интересов США Латинскую Америку, применительно к которой считал оправданной «политику большой дубинки».

10

Отсылка к метафоре, которая часто встречается в риторике экс-президента США Барака Обамы – и восходит, в свою очередь, к выражению Мартина Лютера Кинга: «Дуга нравственной вселенной длинна, но она гнется в направлении справедливости».

11

Тж. «Большой скачок», политика экономической и политической модернизации, которую в КНР реализовывали в 1958–1960 гг.

12

Henry Kissinger, foreword to Lee Kuan Yew: The Grand Master’s Insights on China, the United States, and the World (Cambridge, MA: MIT Press, 2013), ix.

13

Ли посещал Китай 33 раза в промежутке с 1976 года до своей кончины, тогда как «ориентировочно 22 000 китайских чиновников побывали в Сингапуре с целью изучения его внутренней политики только с 1990 по 2011 год». См. Chris Buckley, «In Lee Kuan Yew, China Saw a Leader to Emulate», New York Times, March 23, 2015, http://sinosphere.blogs.nytimes.com/2015/03/23/in-lee-kuan-yew-china-saw-a-leader-to-emulate.

14

Graham Allison, Robert D. Blackwill, and Ali Wyne, Lee Kuan Yew: The Grand Master’s Insights on China, the United States, and the World (Cambridge, MA: MIT Press, 2013), 42.

15

См.: World Bank, «Merchandise Imports (Current US$)», http://data.worldbank.org/indicator/TM.VAL.MRCH.CD.WT?locations=CN; World Bank, «Merchandise Exports (Current US$)», http://data.worldbank.org/indicator/TX.VALMRCH.CD.WT?locations=CN.

16

Китай в самом деле каждые два года увеличивает размер своего ВВП примерно на годовой ВВП Индии. Например, ВВП Китая «составлял 8,6 триллиона долларов в 2012 году и 10,6 триллиона долларов в 2014 году». То есть за два года Китай увеличил свой ВВП приблизительно на 2 триллиона долларов. Между тем ВВП Индии равнялся 1,8 триллиона долларов в 2012 году, 1,9 триллиона долларов в 2013 году и 2 триллиона долларов в 2014 году. Данные (в долларах США по текущей стоимости) взяты здесь: International Monetary Fund’s «World Economic Outlook Database», October 2016, http://www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2016/02/weodata/index.aspx.

17

На основании исторического расчета показателей ВВП в проекте Энгуса Мэддисона. См.: «GDP Levels in Western Offshoots, 1500–1899», in Angus Maddison, The World Economy: Historical Statistics (Paris: OECD Publishing, 2006), 462–63.

18

Эмпирический способ оценки сроков удвоения конкретного показателя, известен со Средних веков (в варианте «правила 70»).

19

Имеется в виду промежуток от начала XX века до учреждения ВМФ НОАК в 1950 г.

20

Имеется множество примеров этого разрыва в производительности труда. Британцы оказались в шестьдесят шесть раз производительнее при прядении благодаря использованию «Дженни», прядильной машины Харгривса, ключевой инновации той эпохи, к которой китайцы не сумели адаптироваться. См.: Joel Mokyr, The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress (New York: Oxford University Press, 1990), 221. В Голландии производство сукна, «сравнимое с британским производством того же периода», было в шесть раз эффективнее производства в самом передовом районе Китая, то есть в дельте Янцзы. См.: Bozhong Li and Jan Luiten van Zanden, «Before the Great Divergence? Comparing the Yangzi Delta and the Netherlands at the Beginning of the Nineteenth Century», Journal of Economic History 72, no. 4 (December 2012), 972. Что касается военного дела, тут в 1800 году западноевропейцы «были впятеро эффективнее жителей Востока», вследствие чего, как утверждает Моррис, «британские войска легко расправлялись с китайцами вплоть до 1840-х годов». См.: Ian Morris, Why the West Rules – for Now (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2010), 496, 634–35.

21

Hillary Clinton, «America’s Pacific Century», Foreign Policy, October 11, 2011, http://foreignpolicy.com/2011/10/ll/americas-pacific-century.

22

«Remarks by President Obama to the Australian Parliament», November 17, 2011, https://obamawhitehouse.archives.gov/the-press-office/2011/11/17/remarks-president-obama-australian-parliament.

23

«A Dangerous Modesty», Economist, June 6, 2015, http://www.eco-nomist.com/news/briefing/21653617-america-has-learnt-hard-way-it-cannot-fix-problems-middle-east-barack.

24

Yi Wen, The Making of an Economic Superpower: Unlocking China’s Secret of Rapid Industrialization (Hackensack, NJ: World Scientific Publishing, 2016), 2.

25

См.: «International Car Sales Outlook», in Improving Consumer Fundamentals Drive Sales Acceleration and Broaden Gains Beyond Autos, Scotiabank Global Auto Report, September 29, 2016, http://www.gbm.scotiabank.com/English/bns_econ/bns_auto.pdf

26

См.: «As China’s Smartphone Market Matures, Higher-Priced Handsets Are on the Rise», Wall Street Journal, April 29, 2016, http://blogs.wsj.com/chinarealtime/2016/04/29/as-chinas-smartphone-market-matures-higher-priced-handsets-are-on-the-rise/; Serge Hoffmann and Bruno Lannes, «China’s E-commerce Prize», Bain & Company, 2013, http://www.bain.com/Images/BAIN_BRIEF_Chinas_e-commerce_prize.pdf; Euan McKirdy, «China’s Online Users More Than Double Entire U. S. Population», CNN, February 4, 2015, http://www.cnn.com/2015/02/03/world/china-internet-growth-2014/.

27

Candace Dunn, «China Is Now the World’s Largest Net Importer of Petroleum and Other Liquid Fuels», US Energy Information Administration, March 24, 2014, http://www.eia.gov/todayinenergy/detail.php?id=15531; Enerdata, «Global Energy Statistical Yearbook 2016», https://yearbook.enerdata.net/; Richard Martin, «China Is on an Epic Solar Power Binge», MIT Technology Review, March 22, 2016, https://www.technologyreview.com/s/601093/china-is-on-an-epic-solar-power-binge/.

28

Stephen Roach, «Why China Is Central to Global Growth», World Economic Forum, September 2, 2016, https://www.weforum.org/agenda/2016/09/why-china-is-central-to-global-growth.

29

Brett Arends, «It’s Official: America Is Now No. 2», MarketWatch, December 4, 2014, http://www.marketwatch.com/story/its-official-america-is-now-no-2–2014-12–04.

30

Chris Giles, «The New World Economy in Four Charts», Alphaville Blog, Financial Times, October 7, 2014, http://ftalphaville.ft.com/2014/10/07/1998332/moneysupply-the-new-world-economy-in-four-charts/.

31

См. описание расчета ППС в методологии расчета ВВП: «Definitions and Notes», CIA World Factbook, https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/docs/notesanddefs.html; Tim Callen, «PPP Versus the Market: Which Weight Matters?» Finance and Development AA, no. 1 (March 2007), http://www.imf.org/external/pubs/ft/fandd/2007/03/basics.htm.

32

International Monetary Fund, «World Economic Outlook Database».

33

См., например: Tim Worstall, «China’s Now the World Number One Economy and It Doesn’t Matter a Darn», Forbes, December 7, 2014, http://www.forbes.com/sites/timworstall/2014/12/07/chinas-now-the-world-number-one-economy-and-it-doesnt-matter-a-darn/; Jeffrey Frankel, «Sorry, but America Is Still No. 1, Even If China Is Bigger», Market-Watch, December 5, 2014, http://www.marketwatch.com/story/sorry-but-america-is-still-no-1–2014-12–04.

34

Фишер продолжает: «Весьма важно учитывать, что это только первое приближение. Для товаров, которые торгуются на международных рынках, скажем, для нефти, рыночные курсы предоставляют более достоверную статистику. Кроме того – и это, пожалуй, еще важнее – помимо базовой экономической составляющей многие другие факторы воздействуют на военный потенциал государства, включая сюда его политическую способность собирать налоги с граждан и выделять необходимые средства на укрепление национальной безопасности». Это обстоятельство отмечал экономист Чарльз Киндлбергер, который писал: «Будут репарации выплачены или нет, зависит в значительной степени от их размера, а также, если исключить применение грубой силы, от того, пожелает ли данная страна приложить согласованные и целенаправленные усилия для достижения этой цели. Экономистам непросто смириться с таким выводом». См.: Charles Kindleberger, Manias, Panics, and Crashes (New York: Wiley Investment Classics, 2005), 225–26.

35

International Institute for Strategic Studies, The Military Balance 2016 (New York: Routledge, 2016), 495.

36

Слово «облако» заимствовано из базы данных Factiva, где зафиксированы все заголовки «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнэл» и «Файненшл таймс» с 25 октября 2013 года по 25 октября 2016 года, в которых встречались слова «Китай», «развитие», «ВВП» и «экономика».

37

Данные по ВВП взяты из базы данных МВФ. Период с начала «великой рецессии» охватывает 2010–2016 годы. Цифры на 2016 год представляют собой прогнозы МВФ, изложенные в октябрьском обновлении базы данных фонда по мировой экономике.

38

Процент мирового роста для Китая вычисляется по ВВП и ППС на основании индикаторов мирового развития Всемирного банка. См. также: David Harrison, «The U. S. May Not Be an Engine of the World Economy for Long», Wall Street Journal, March 8, 2016, blogs.wsj.com/economics/2016/03/08/the-u-s-may-be-an-engine-of-the-world-economy-but-perhaps-not-for-long. Харрисон подчеркивает, что «Китай в одиночку обеспечил почти треть мирового развития в 2013 году».

39

См.: World Bank, «Poverty Headcount Ratio at $1.90 a Day (2011 PPP) (% of Population)», accessed November 19, 2016, http://data.worldbank.org/topic/poverty?locations=CN.

40

«Beijing to Cut Number of New Cars», Xinhua, October 25, 2016, http://www.globaltimes.cn/content/1013607.shtml; Hu Shuli, Wang Shuo, and Huang Shan, «Kissinger: China, U. S. Must ‘Lead in Cooperation,’» Caixin, March 23, 2015, http://english.caixin.com/2015–03-23/100793753.html.

41

Kevin Rudd, «The West Isn’t Ready for the Rise of China», New Statesman, July 16, 2012, http://www.newstatesman.com/politics/international-politics/2012/07/kevin-rudd-west-isnt-ready-rise-china.

42

Evan Osnos, Age of Ambition: Chasing Fortune, Truth, and Faith in the New China (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2014), 25.

43

С 2011 по 2013 год Китай произвел больше цемента, чем США за все двадцатое столетие. См.: Jamil Anderlini, «Property Sector Slowdown Adds to China Fears», Financial Times, May 13, 2014, https://www.ft.com/content/4f74c94a-da77-lle3–8273-00144feabdc0; см. также: Ana Swanson»,How China Used More Cement in 3 Years than the U. S. Did in the Entire 20th Century», Wonkblog, Washington Post, March 24, 2015, https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2015/03/24/how-china-used-more-cement-in-3-years-than-the-u-s-did-in-the-entire-20th-century/.

44

Eoghan Macguire, «The Chinese Firm That Can Build a Skyscraper in a Matter of Weeks», CNN, June 26,2015, http://www.cnn.com/2015/06/26/asia/china-sky scraper-prefabricated.

45

Economist Intelligence Unit, «Building Rome in a Day: The Sustainability of China’s Housing Boom» (2011), 2, www.eiu.com/Handlers/Whitepaper-Handler.ashx?fi=Building_Rome_in_a_day_WEB_Updated.pdf

46

Thomas Friedman and Michael Mandelbaum, That Used to Be Us: How America Fell Behind in the World It Invented and How We Can Come Back (New York: Macmillan, 2012), 3–4.

47

См.: «China for a Day (but Not for Two)», in Thomas Friedman, Hot, Flat, and Crowded: Why We Need a Green Revolution – and How It Can Renew America (New York: Picador, 2009), 429–55.

48

Jay Bennett, «Here’s an Overpass in Beijing Being Replaced in Under Two Days», Popular Mechanics, November 20, 2015, http://www.popularmechanics.com/technology/infrastructure/al8277/beijing-over-pass-replaced-in-less-than-two-days/.

49

George Fortier and Yi Wen, «The Visible Hand»: The Role of Government in China’s Long-Awaited Industrial Revolution», ‘working paper, Federal Reserve Bank of St. Louis, August 2016, 215, https://research.stlouisfed.org/wp/more/2016–016.

50

Ibid.

51

См.: Virginia Postrel, «California Hits the Brakes on High-Speed Rail Fiasco», Bloomberg, June 28, 2016, https://www.bloomberg.com/view/articles/2016–06-28/california-hits-the-brakes-on-high-speed-rail-fiasco; «Taxpayers Could Pay Dearly for California’s High-Speed-Train Dreams», Economist, March 27, 2016, http://www.economist.com/news/science-and-technology/21695237-taxpayers-could-pay-dearly-californias-high-speed-dreams-biting-bullet.

52

Lu Bingyang and Ma Feng, «China to Build Out 45,000 km High-Speed Rail Network», Caixin, July 21, 2016, http://english.caixin.com/2016–07-21/100968874.html.

53

См.: World Bank, «Poverty Headcount Ratio at $1.90 a Day, http://data.worldbank.org/topic/poverty?locations=CN.

54

Согласно свежим прогнозам МВФ на основании изучения базы данных мирового развития, китайский ВВП на душу населения составлял 8141 доллар в 2015 году и достигнет 8261 доллара в 2016 году.

55

Имеется в виду совокупность программ развития, известных под общим названием «Цели развития тысячелетия». Данные цели сформулированы в «Декларации тысячелетия ООН» (2000).

56

World Bank, «World Bank Group President Says China Offers Lessons in Helping the World Overcome Poverty», September 15, 2010, http://www.worldbank.org/en/news/press-release/2010/09/15/world-bank-group-president-says-china-offers-lessons-helping-world-overcome-poverty.

57

О повышении продолжительности жизни см.: Linda Benson, China Since 1949, 3rd ed. (New York: Routledge, 2016), 28; current statistics (1960–2014) in «Life Expectancy at Birth, Total (Years)», World Bank, http://data.worldbank.org/indicator/SP.DYN.LEOO.IN?locations=CN. О повышении образованности см.: Ted Plafker, «China’s Long-but Uneven-March to Literacy», International Herald Tribune, February 12, 2001, http://www.nytimes.com/2001/02/12/news/chinas-long-but-uneven-march-to-literacy.html; текущую статистику (1982–2015) см. в: «Adult Literacy Rate, Population 15+ Years, Both Sexes (%)», World Bank, http://data.worldbank.org/indicator/SE.ADT.LITR.ZS?locations=CN.

58

Журнал «Экономист» со ссылкой на исследование Бостонской консультационной группы (БКГ) отмечает, что совокупное богатство Азии достигнет, как ожидается, 75 триллионов долларов к 2020 году, тогда как достаток Северной Америки составит 76 триллионов долларов. В отчете БКГ говорится, что «США останутся богатейшей страной мира, однако ожидается, что Азиатско-Тихоокеанский регион (считая Японию) опередит Северную Америку вскоре после 2020 года». См.: «The Wealth of Nations», Economist, June 17, 2015, http://www.economist.com/blogs/freeexchange/2015/06/asia-pacific-wealthier-europe; «Global Wealth 2016: Navigating the New Client Landscape», Boston Consulting Group, June 2016, https://www.bcgperspectives.com/content/articles/financial-institutions-consumer-insight-global-wealth-2016/?chapter=2.

59

См.: Robert Frank, «China Has More Billionaires Than US: Report», CNBC, February 24, 2016, http://www.cnbc.com/2016/02/24/china-has-more-billionaires-than-us-report.html; UBS/PwC, «Billionaires Report, 2016», May 2016, 12, http://uhnw-greatwealth.ubs.com/billio-naires/billionaires-report-2016/. В отчете утверждается, что в 2015 году в КНР появилось 80 миллиардеров, то есть примерно по 1,5 миллиардера каждую неделю.

60

Отсылка к названию бестселлера Л. Вайсгербер «Дьявол носит Prada».

61

Christopher Horton, «When It Comes to Luxury, China Still Leads», New York Times, April 5, 2016, http://www.nytimes.com/2016/04/05/fashion/china-luxury-goods-retail.html.

62

В мировом рейтинге инноваций за 2016 год, публикуемом Корнельским университетом и Международной организацией по защите прав интеллектуальной собственности, китайские основное и дополнительное образование занимают четвертую строчку, тогда как американские – тридцать девятую.

63

Среди тридцати пяти стран ОЭСР США в 2015 году занимали тридцать первое место. Впрочем, следует учитывать, что всего четыре китайских провинции участвовали в отборе 2015 года, а рейтинг США отражает результаты общенациональной оценки. См.: OECD, PISA 2015 Results, vol. 1: Excellence and Equity in Education (Paris: OECD Publishing, 2016).

64

Однако это предварительное исследование также выявило, что китайцы утрачивают свое преимущество критического мышления в студенческие годы, поскольку американские студенты их нагоняют, а китайцы дальше не развиваются. Исследование опиралось в том числе на результаты экзаменов 2700 китайских студентов в 11 материковых университетах. См.: Clifton B. Parker, «Incentives Key to China’s Effort to Upgrade Higher Education, Stanford Expert Says», Stanford News, August 18, 2016, http://news.stanford.edu/2016/08/18/incentives-key-to-chinas-effort-upgrade-higher-education/.

65

«Best Global Universities for Engineering», U. S. News and World Report, http://www.usnews.com/education/best-global-universities/engineering?int=994b08.

66

Ранее SMET (наука, математика, инженерия, технологии), принятое обозначение группы учебных дисциплин, освоение которых школьниками считается необходимым для обеспечения технологического развития и повышения конкурентоспособности страны.

67

Te-Ping Chen and Miriam Jordan, «Why So Many Chinese Students Come to the U.S»., Wall Street Journal, May 1, 2016, http://www.wsj.com/articles/why-so-many-chinese-students-come-to-the-u-s-1462123552.

68

National Science Board, «Science and Engineering Indicators, 2016» (Arlington, VA: National Science Foundation, 2016), https://www.nsf.gov/statistics/2016/nsb20161/#/report.

69

Richard Waters and Tim Bradshaw, «Rise of the Robots Is Sparking an Investment Boom», Financial Times, May 3, 2016, http://www.ft.com/cms/s/2/5a352264-0e26-lle6-ad80–67655613c2d6.html; «World Record: 248,000 Industrial Robots Revolutionizing the World Economy», International Federation of Robotics, June 22, 2016, http://www.ifr.org/news/ifr-press-release/world-record-816/.

70

National Science Board, «Science and Engineering Indicators, 2016».

71

Китаю принадлежат 38 процентов от общего числа патентных заявок, а практическое применение обретает столько же патентов, сколько отмечается в трех следующих по количеству заявок странах (США, Японии и Корее), взятых вместе. См.: «World Intellectual Property Indicators 2016», World Intellectual Property Organization (2016) 7, 21, http://www.wipoint/edocs/pubdocs/en/wipo_pub_94l_2016.pdf.

72

США потратили в 2012 году 397 миллиардов долларов, а Китай всего 257 миллиардов долларов, но ожидается, что китайские расходы стремительно взлетят до 600 миллиардов долларов к 2024 году, тогда как расходы США останутся ниже 500 миллиардов долларов. См.: «China Headed to Overtake EU, US in Science & Technology Spending, OECD Says», Organization for Economic Cooperation and Development, November 12, 2014, http://www.oecd.org/newsroom/china-headed-to-overtake-eu-us-in-science-technology-spending.htm.

73

Norman R. Augustine et al., Restoring the Foundation: The Vital Role of Research in Preserving the American Dream (Cambridge, MA: American Academy of Arts and Sciences, 2014), 7.

74

См.: Pierre Thomas, «FBI Director Tells ABC News Whether the US Has the Goods on China», ABC News, May 19, 2014, http://abcnews.go.com/US/fbi-director-tells-abc-news-us-goods-china/story?id=23787051; «The Great Brain Robbery», 60 Minutes transcript, CBS News, January 17, 2016, http://www.cbsnews.com/news/60-minutes-great-b rain-robbery-china-cyber-espionage/.

75

Thomas Kalil and Jason Miller, «Advancing U. S. Leadership in High-Performance Computing», the White House, July 29, 2015, https://obamawhitehouse.

76

«New Chinese Supercomputer Named World’s Fastest System on Latest Top500 List», Top500, June 20, 2016, https://www.top500.org/news/new-chinese-supercomputer-named-worlds-fastest-system-on-latest-top500-list/; James Vincent, «Chinese Supercomputer Is the World’s Fastest – and Without Using US Chips», The Verge, June 20, 2016, http://www.theverge.com/2016/6/20/11975356/chinese-supercom-puter-worlds-fastes-taihulight.

77

См.: Steven Mufson, «Energy Secretary Is Urged to End U. S. Nuclear Fuel Program at Savannah River», Washington Post, September 9, 2015, https://www.washingtonpost.com/business/economy/energy-secretary-is-urged-to-end-us-nuclear-fuel-program-at-savannah-river/2015/09/09/be6103b4–5705-lle5-abe9–27d53f250bll_story.html; Darren Samuelsohn, «Billions Over Budget. Two Years After Deadline. What’s Gone Wrong for the ‘Clean Coal’ Project That’s Supposed to Save an Industry?» Politico, May 26, 2015, http://www.politico.com/agenda/story/2015/05/billion-dollar-kemper-clean-coal-energy-project-000015.

78

Китай также наращивает собственный ядерный арсенал. На протяжении десятилетий, с тех пор как стал ядерной державой в 1964 году, он сохранял небольшое количество баллистических ядерных ракет наземного базирования, что делало страну уязвимой перед ударом потенциального противника. С середины 1990-х годов КНР развивает более мобильные ядерные силы, принимает на баланс передвижные пусковые установки и размещает ядерные ракеты на субмаринах. В результате США пришлось вести переговоры с КНР о взаимоотношениях по принципу взаимного гарантированного уничтожения, как это было с СССР в годы холодной войны. Этот факт нашел отражение в общенациональном анализе ядерного статуса за 2010 год, где говорилось, что США не должны предпринимать действий, «способных негативно повлиять на наши взаимоотношения с Россией и Китаем в сфере использования атома».

79

С 1988 года Китай тратит на военные цели в среднем 2,01 процента ВВП, а США тратят в среднем 3,9 процента. См.: World Bank, «Military Expenditure (% of GDP)», http://data.worldbank.org/indicator/MS.MIL.XPND.GD.ZS.

80

Вспомним «правило 72»: нужно разделить годовой показатель на 72, чтобы определить, сколько времени понадобится на его удвоение.

81

International Institute for Strategic Studies, The Military Balance 2016 (New York: Routledge, 2016), 19.

82

Eric Heginbotham et al., The U. S. – China Military Scorecard: Forces, Geography, and the Evolving Balance ojPower, 1996–2017 (Santa Monica, CA: RAND Corporation, 2015), xxxi, xxix.

83

В беседе с репортерами на майской конференции «Стратегический и экономический диалог» (2012) в Пекине Клинтон так отозвалась о взаимоотношениях США и Китая: «Мы смотрим в будущее с большим оптимизмом. Мы верим, что обе страны не станут смотреть на мир сквозь старые очки, поддавшись влиянию то ли империализма, то ли воспоминаний о холодной войне, то ли политики баланса сил. Мышление с нулевой суммой приведет только к нулевой сумме. Потому-то мы стараемся наладить прочные отношения, которые позволят обеим странам стабильно развиваться в отсутствие нездоровой конкуренции и конфликтов в ходе исполнения наших внутренних, региональных и мировых обязанностей». См.: «Remarks at the Strategic and Economic Dialogue U. S. Press Conference», US Department of State, May 4, 2012, https://2009–2017.state.gov/secretary/20092013clinton/rm/2012/05/189315.htm.

84

Беседа автора с Ли Куан Ю, 2 декабря 2011 г.

85

Robert Blackwill and Jennifer Harris, War by Other Means: Geoeconomics and Statecraft (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016), 11.

86

Преференциальное торговое соглашение, создание которого было одобрено в 2016 г., но не прошло полную ратификацию и не вступило в силу. В «усеченном» виде действует с декабря 2018 г.; США вышли из соглашения и из переговорного процесса.

87

Перевод Н. Конрада.

88

Association of Southeast Asian Nations, «External Trade Statistics», June 10, 2016, http://asean.org/?static_post=external-trade-statistics-3; Shawn Donnan, «China Manoeuvres to Fill US Free-Trade Role», Financial Times, November 21, 2016, https://www.ft.com/content/c3840120-aeel-lle6-a37c-f4a01flb0fal.

89

В КНР Лю Сяобо неоднократно арестовывали и осуждали за «подстрекательство к подрыву государственного строя». Он скончался в 2017 г., по-прежнему находясь в тюрьме. О присуждении Лю Нобелевской премии в КНР не сообщалось.

90

Henry Kissinger, On China (New York: Penguin Books, 2012), 28.

91

James Kynge, «China Becomes Global Leader in Development Finance», Financial Times, May 17, 2016, https://www.ft.com/content/b995cc7a-lc33-Ile6-a7bc-ee846770ecl5.

92

Китайский банк развития и Экспортно-импортный банк КНР на конец 2014 года имели непогашенных международных ссуд на 684 миллиарда долларов, чуть меньше тех 700 миллиардов долларов, которые выделили на кредитование Всемирный банк, Азиатский банк развития, Межамериканский банк развития, Европейский инвестиционный банк, Европейский банк реконструкции и развития и африканский банк развития. Кроме того, Китай, как считается, предоставил партнерам 116 миллиардов долларов по двусторонним и региональным сделкам, то есть его доля в финансировании международного развития сегодня намного существеннее доли «многосторонних» банков. См.: Kevin Gallagher, Rohini Kamal, Yongzhong Wang, and Yanning Chen, «Fueling Growth and Financing Risk: The Benefits and Risks of China’s Development Finance in the Global Energy Sector», ‘working paper, Boston University Global Economic Governance Initiative, May 2016, 3–7, http://www.bu.edu/pardeeschool/research/gegi/program-area/china-and-global-development-banking/fueling-growth-and-financing-risk/.

93

Так у автора; данная точка зрения в настоящее время является общепринятой в американском политическом истеблишменте.

94

Следует отметить, что Российская Федерация является одним из соучредителей группы БРИКС, но в изложении автора оказывается, что на очередной саммит президента РФ пригласили как бы со стороны.

95

См.: «Our Bulldozers, Our Rules», Economist, July 2, 2016, http://www.economist.com/news/china/21701505-chinas-foreign-policy-could-reshape-good-part-world-economy-our-bulldozers-our-rules; Enda Curran, «China’s Marshall Plan», Bloomberg, August 7, 2016, www.bloomberg.com/news/articles/2016–08–07/china-s-marshall-plan.

96

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 6–7.

97

Имеется в виду так называемое золотое правило нравственности, которое обычно формулируется следующим образом: «Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе».

98

Герой новеллы американского писателя В. Ирвинга, проспал 20 лет и проснулся в совершенно незнакомом для себя мире.

99

Иначе «Отступление десяти тысяч», повествование об отходе отряда греков-наемников из Месопотамии, главный труд знаменитого афинского полководца и политика Ксенофонта. Уже в Античности это сочинение благодаря простоте слога стало считаться необходимым элементом обучения греческому языку.

100

Как считается, Фукидид командовал отрядом афинского флота и не сумел помешать спартанцам высадиться во Фракии и захватить город Амфиполь. Изгнание продолжалось около 20 лет, и за этот срок Фукидид – насколько можно судить по описаниям в его сочинении – действительно побывал во многих уголках Средиземноморья.

101

Фраза Леопольда фон Ранке по-немецки звучит так: «Wie es eigentlich gewesen».

102

Считается, что Иктин был автором проекта храма, а строил Парфенон Калликрат.

103

Thucydides, History of the Peloponnesian War, 1.23.6. Я использовал перевод Страсслера, который во многом следует Кроули, но позволил себе видоизменить ряд цитат в соответствии с современными нормами благозвучия. See Thucydides, The Peloponnesian War, ed. Robert B. Strassler, trans. Richard Crawley (New York: Free Press, 1996). // Русский перевод: Фукидид. История. Перевод и примечания Г. А. Стратановского. М.: Наука, 1981.

104

Ibid., 1.23.6. Обстоятельное обсуждение греческого слова «anankasai» и его значения у Фукидида см. в: G.E.M. de Ste. Croix, The Origins of the Peloponnesian War (London: Gerald Duckworth & Company, 1972), 51–63.

105

В первой книге «Истории Пелопоннесской войны» исследуются причины конфликта, остальные семь книг посвящены изложению событий войны.

106

Herodotus, Histories, 9.10.1. // Русский перевод: Геродот. История. Перевод и примечания Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1972.

107

Plutarch, Moralia, 241. // Русский перевод: Плутарх. Моралии. М.: Эксмо, 1999.

108

Государственный совет древнегреческого полиса; в Афинах изначально разрабатывал законопроекты, которые выносились на обсуждение народного собрания; в дальнейшем взял на себя ряд административных функций.

109

Thucydides, History of the Peloponnesian War, 2.13.6.

110

Ibid., 1.76.2.

111

Ibid., 1.118.2.

112

Ibid., 1.70.2.

113

Ibid., 1.76.2.

114

Череда боевых столкновений афинян и спартанцев приблизительно в 460–445 гг. до н. э.; также известна как Малая Пелопоннесская война.

115

Оракул при храме Аполлона в Дельфах, куда у древних греков было принято обращаться по важным вопросам общественной и личной жизни.

116

Считается, что 1 талант весил 16,8 кг (так называемый «гомеровский») или даже 26,2 кг («храмовый»).

117

Paul Rahe, The Grand Strategy of Classical Sparta: The Persian Challenge (New Haven, CT: Yale University Press, 2015), 327–36.

118

Thucydides, History of the Peloponnesian War, 1.25.4. По словам Фукидида, исходной причиной противостояния была уязвленная гордость. Коринфяне сочли, что с ними обращаются высокомерно, когда керкиряне не допустили их к принесению жертв богам.

119

Мегаряне вспахали пограничную полосу земли, посвященную «элевсинской богине», то есть богине плодородия Деметре, поэтому им было запрещено под страхом смерти торговать и проживать в гаванях и местечках Аттики и землях, подвластных афинянам.

120

Ibid., 1.84.4.

121

Ibid., 1.86.2.

122

Ibid., 1.69.1–4.

123

Ibid., 1.88.1. Adapted from the translation of Rex Warner (1972). Thucydides, The Peloponnesian War, ed. M. I. Finley, trans. Rex Warner (New York: Penguin, 1954), 55.

124

В Спарте во главе государства стояли два царя, которые располагали военной властью и совершали жертвоприношения богам. Также они участвовали в совете старейшин, который являлся фактически коллективным органом управления Спартой.

125

В Афинах даже существовала официальная практика – остракизм – для отстранения политических лидеров, которые забрали себе слишком много власти.

126

Donald Kagan, The Peloponnesian War (New York: Penguin, 2004), 32–34.

127

Thucydides, History of the Peloponnesian War, 5.105.2.

128

Среди современных ученых Дональд Каган высказал много любопытных соображений на сей счет. См.: Donald Kagan, On the Origins of War and the Preservation of Peace (New York: Doubleday, 1995); Donald Kagan, «Our Interests and Our Honor», Commentary, April 1997, https://www.commentarymagazine.com/articles/our-interests-and-our-honor/.

129

Richard Neustadt, Presidential Power and the Modern Presidents: The Politics of Leadership from Roosevelt to Reagan (New York: Free Press, 1990), xix.

130

Буря. Акт II. Сцена 1. Перевод М. Донского.

131

Тж. «гибрис», чрезмерная самоуверенность. Античные авторы говорили о гюбрисе индивидов, а позднее эта концепция была расширена: так, знаменитый английский историк А. Тойнби рассуждал о гюбрисе государств и цивилизаций.

132

Независимой переменной в нашем исследовании выступает быстрое изменение баланса сил (корреляция баланса сил) между правящей силой и крепнущим соперником, который способен сместить оппонента. Доминирование / приоритет / лидерство могут проявляться географически (например, как было в континентальной Европе шестнадцатого столетия при Габсбургах) или в конкретной области (здесь примером служит британское владычество над морями в девятнадцатом столетии). Зависимой же переменной оказывается война, определяемая по стандартному критерию проекта «Корреляты войны» (Correlates of War Project) как военный конфликт, жертвами которого становятся минимум тысяча человек в год. При выявлении и суммировании эпизодов мы следовали авторитетному мнению ведущих историков, в первую очередь подавляя искушение предложить собственную оригинальную (или даже абсурдистскую) трактовку событий. В этом проекте мы попытались охватить все эпизоды с 1500 года, когда крупной правящей силе бросала вызов крепнущая сила. Технически мы стремились не к репрезентативной выборке, а к охвату «универсума» эпизодов. Поэтому «Оксфордский справочник политической методологии» указывает: «До тех пор, пока специалисты по сравнительной истории не отберут события, которые составляют полный универсум случаев, стандартные методики отбора не могут применяться». Более подробное описание методологии доступно здесь: http://belfercenter.org/thucydides-trap/thucydides-trap-methodology.

133

До середины XIX столетия Сахалин находился в сфере китайского влияния, но права владения на остров не были закреплены в соответствии с нормами международного права. В 1855 году остров признали совместным нераздельным владением Российской империи и Японии. По Санкт-Петербургскому договору 1875 года Россия получила остров Сахалин в собственность, взамен передав Японии северные Курильские острова.

134

US Department of State, Papers Relating to the Foreign Relations of the United States and Japan, 1931–1941, vol. 2 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1943), 780.

135

Эпизод Второй японо-китайской войны (1937–1945), избиение гражданского населения Нанкина после захвата города; считается, что за время резни погибло до 500 000 китайцев.

136

Политика США в отношении Китая с рубежа XX столетия до 1949 г., основанная на «доктрине Хэя» (по имени государственного секретаря США того времени), предусматривала предоставление равных торговых возможностей Америке и европейским странам.

137

Jack Snyder, Myths of Empire: Domestic Politics and International Ambition (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993), 126.

138

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (New York: Random House, 1987), 334.

139

Charles Maechling, «Pearl Harbor: The First Energy War/’ History Today 50, no. 12 (December 2000), 47.

140

Bruce Bueno de Mesquita, The War Trap (New Haven, CT: Yale University Press, 1987), 85.

141

См.: Roberta Wohlstetter, Pearl Harbor: Warning and Decision (Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1962); Gordon W. Prange, Pearl Harbor: The Verdict of History (New York: McGraw Hill, 1986).

142

Herbert Feis, The Road to Pearl Harbor: The Coming of the War Between the United States and Japan (New York: Atheneum, 1965), 248.

143

В состав «восточно-индийской» эскадры коммодора Перри входили паровые фрегаты черной окраски; ранее не видевшие паровых кораблей, из труб которых шел черный дым, японцы прозвали их «куробуне» – «черными кораблями». Впоследствии прозвище «Черный флот» закрепилось за эскадрой Перри в исторической литературе.

144

B. R. Mitchell, International Historical Statistics: Africa, Asia and Oceania, 1750–1993 (New York: Macmillan, 2003), 1025.

145

Akira Iriye, «Japan’s Drive to Great-Po’wer Status», in The Cambridge History of Japan, vol. 5: The Nineteenth Century, ed. Marius Jansen (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 760–61.

146

См. сводку военных расходов Японии в: J. Charles Schencking, Making Waves: Politics, Propaganda, and the Emergence of the Imperial Japanese Navy, 1868–1922 (Palo Alto, CA: Stanford University Press, 2005), 47 (1873–1889); 104 (1890–1905).

147

Правитель Кореи обратился за военной помощью к Китаю, но Япония, не желая допускать, чтобы Китай разрушил ее влияние в регионе, вмешалась в ситуацию по собственной инициативе.

148

Так у автора. Разумеется, столицей Российской империи был Санкт-Петербург.

149

См.: Kan Ichi Asakawa, The Russo-Japanese Conflict: Its Causes and Issues (Boston: Houghton Mifflin, 1904), 70–82; Peter Duus, The Abacus and the Sword: The Japanese Penetration of Korea, 1895–1910 (Berkeley: University of California Press, 1995), 96–97.

150

Asakawa, The Russo-Japanese Conflict, 52.

151

J. N. Westwood, Russia Against Japan, 1904–05: A New Look at the Russo-Japanese War (Albany: State University of New York Press, 1986), 11.

152

Michael Howard, The Franco-Prussian War (New York: Methuen, 1961), 40.

153

Geoffrey Wawro, The Franco-Prussian War: The German Conquest of France in 1870–1871 (New York: Cambridge University Press, 2013), 17.

154

Correlates of War Project, «National Material Capabilities Dataset», version 4, 1816–2007, http://www.correlatesofwar.org/data-sets/national-material-capabilities; J. David Singer, Stuart Bremer, and John Stuckey, «Capability Distribution, Uncertainty, and Major Power War, 1820–1965», in Peace, War, and Numbers, ed. Bruce Russett (Beverly Hills, CA: Sage, 1972), 19–48.

155

Wawro, The Franco-Prussian War, 17.

156

Ibid, 19.

157

Robert Howard Lord, The Origins of the War of 1870 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1924), 6.

158

Ibid.

159

Jonathan Steinberg, Bismarck: A Life (New York: Oxford University Press, 2011), 284.

160

Henry Kissinger, Diplomacy (New York: Simon & Schuster, 1994), 118.

161

Телеграмма разговора между Вильгельмом I Прусским и французским послом, опубликованная с коррективами Бисмарком. Правка Бисмарка придала тексту такой вид, будто король Пруссии наотрез отказывается от переговоров с Францией.

162

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 515.

163

George Edmundson, Anglo-Dutch Rivalry During the First Half of the Seventeenth Century (Oxford: Clarendon Press, 1911), 5.

164

Ibid.

165

Jack Levy, «The Rise and Decline of the Anglo-Dutch Rivalry, 1609–1689», in Great Power Rivalries, ed. William R. Thompson (Columbia: University of South Carolina Press, 1999), 176.

166

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 63; ibid., 178.

167

Иначе Навигационный акт; в 1660 году его положения распространили на экспорт из Англии в колонии. Окончательно отменен только в 1854 г.

168

Charles Wilson, Profit and Power: A Study of England and the Dutch Wars (London: Longmans, Green, 1957), 23.

169

Ibid., 111.

170

Levy, «The Rise and Decline of the Anglo-Dutch Rivalry», 180.

171

Edmundson, Anglo-Dutch Rivalry, 4.

172

Так у автора; правильнее «император Карл V», поскольку этот порядковый номер относился именно к императорской титулатуре.

173

Maria J. Rodriguez-Salgado, «The Hapsburg-Valois Wars», in The New Cambridge Modern History, 2nd ed., vol. 2, ed. G. R. Elton (New York: Cambridge University Press, 1990), 380.

174

Ibid., 378. Вести войну против «неверных»-мусульман было прямой обязанностью императора Священной Римской империи.

175

Имеется в виду традиция «Западной империи», восходящая к Карлу Великому и позднее возрожденная в Священной Римской империи германской нации.

176

Ibid., 380.

177

Henry Kamen, Spain, 1469–1714: A Society of Conflict, 4th ed. (New York: Routledge, 2014), 64.

178

John Lynch, Spain Under the Hapsburgs, vol. 1 (Oxford: Oxford University Press, 1964), 88.

179

Rodriguez-Salgado, «The Hapsburg-Valois Wars», 381.

180

Lynch, Spain Under the Hapsburgs, 88.

181

Robert Jervis, «Cooperation Under the Security Dilemma», World Politics 2, no. 2 (January 1978), 167–214.

182

То есть гражданским министром по делам военно-морского флота.

183

Martin Gilbert, Churchill: A Life (London: Heinemann, 1991), 239.

184

David Evans and Mark Peattie, Kaigun: Strategy, Tactics, and Technology in the Imperial Japanese Navy, 1887–1941 (Annapolis, MD: Naval Institute Press, 1997), 147.

185

Введен законом о морской обороне 1889 года; этот закон предусматривал строительство 10 линкоров, 38 крейсеров, а также ряда других военных кораблей.

186

Через два месяца после назначения Черчилль заявил, что применение авиации на поле сражения необходимо, а летчик – «самая достойная и самая опасная профессия, какую только может выбрать молодой англичанин». Подавая пример, он сам стал летать. Чтобы надежно обеспечить нефтью новые боевые корабли, Черчилль заставил правительство выкупить контрольный пакет акций Англо-персидской нефтяной компании (позднее ставшей «Бритиш петролеум»). См.: Gilbert, Churchill: A Life, 240–41, 248–49, 251–53, 259–61. Winston S. Churchill, The World Crisis, vol. 1 (New York: Scribner, 1923), 125–48.

187

Churchill, The World Crisis, 123–24.

188

На семинарах в гарвардской школе имени Кеннеди я узнал, что специалисты по национальной безопасности и армейские офицеры по сей день, располагая опытом минувшего столетия, пытаются сформулировать, каким образом Великобритания могла бы избежать этой дилеммы.

189

Черчилль утверждал, что «на протяжении 400 лет внешняя политика Англии состояла в том, чтобы противостоять сильнейшей, самой агрессивной, самой влиятельной державе на континенте и, в частности, не допустить захвата такой державой Бельгии, Голландии и Люксембурга. Если подойти к вопросу с точки зрения истории, то эту четырехсотлетнюю неизменность цели на фоне бесконечной смены имен и событий, обстоятельств и условий следует отнести к самым примечательным явлениям, которые когда-либо имели место в жизни какой-либо расы, страны, государства или народа. Более того, во всех случаях Англия шла самым трудным путем. При столкновениях с Филиппом II Испанским, с Людовиком XIV, с Наполеоном, а затем с Вильгельмом II ей было бы легко и, безусловно, весьма соблазнительно присоединиться к сильнейшему и разделить с ним плоды его завоеваний. Однако мы всегда выбирали более трудный путь, объединялись с менее сильными державами, создавали из них коалицию и, таким образом, наносили поражение и срывали планы континентального военного тирана, кем бы он ни был, во главе какой бы страны ни стоял. Заметьте, что политика Англии совершенно не считается с тем, какая именно страна стремится к господству в Европе. Дело не в том, Испания ли это, французская монархия, Французская империя, Германская империя или гитлеровский режим. Ей безразлично, о каких правителях или странах идет речь; ее интересует лишь то, кто является самым сильным тираном или кто может превратиться в такого тирана». См.: Winston S. Churchill, The Second World War, vol. 1: The Gathering Storm (Boston: Houghton Mifflin, 1948), 207. // Русский перевод: Черчилль У. Вторая мировая война. В 6 т. М.: Терра, 1997–1998. Перевод под ред. А. Орлова.

190

Факторы и события, приводящие к войне, весьма многообразны, и зачастую одно влечет за собой другое. К числу таких факторов, например, принадлежат мужской кодекс чести, страх элит перед хаосом в стране и патриотическая война как «лекарство» от этого страха, национализм, социал-дарвинизм и фатализм, порой перерастающий даже в нетерпеливое ожидание того, что видится «неизбежной схваткой», культ обороны, организационные последствия военной мобилизации, порождающие дипломатическую напряженность, и многое другое. Никакая модель не в состоянии описать столь сложное явление. См.: Christopher Clark, The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914 (London: Allen Lane; New York: Penguin Books, 2012), xxi – xxvii; Margaret MacMillan, The War That Ended Peace: How Europe Abandoned Peace for the First World War (London: Profile Books, 2013), xxi – xxii, xxx – xxxi, 605. В данной главе не ставится цель примирить позиции конкурирующих научных школ или выделить конкретного виновника цепочки исторических событий, которые привели к Первой мировой войне. Я также не стремлюсь «объяснить» войну во всей ее сложности. Моя задача – показать, как «фукидидовский» стресс способствовал вовлечению Великобритании и Германии в конфликт, который навсегда изменил мир.

191

Churchill, The World Crisis, 17–18.

192

См.: Gilbert, Churchill: A Life, 268. А Кристофер Кларк указывает, что «протагонисты 1914 года вели себя как лунатики, смотрели, но не видели, грезили наяву, но не желали замечать того ужаса, который по их милости должен был вот-вот охватить мир». См.: Clark, The Sleepwalkers, 562. Относительно стремления Германии к войне и того, как это стремление «обернулось кошмаром, когда стало реальностью», см.: Stig Forster, «Dreams and Nightmares: German Military Leadership and the Images of Future Warfare, 1871–1914», in Anticipating Total War: The German and American Experiences, 1871–1914, ed. Manfred F. Boemeke, Roger Chickering, and Stig Forster (Washington, DC: German Historical Institute; Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1999), 376.

193

Gilbert, Churchill: A Life, 268.

194

Точнее, как впоследствии сформулировал кабинет, «король неоднократно выражал свою обеспокоенность тем, что казалось ему необоснованно враждебным отношением к Германии в сравнении с нашей готовностью следовать Франции и выполнять все, о чем бы ни попросили французы». См.: Paul M. Kennedy, The Rise of the Anglo-German Antagonism, 1860–1914 (London and Boston: Allen & Unwin, 1980), 402–3, 540–73; K. M. Wilson, «Sir Eyre Crowe on the Origin of the Crowe Memorandum of 1 January 1907», Historical Research 56, no. 134 (November 1983), 238–41.

195

MacMillan, The War That Ended Peace, 115–16.

196

См.: «Memorandum on the Present State of British Relations ‘with France and Germany», January 1, 1907, in British Documents on the Origins oj the War, 1898–1914, vol. 3: The Testing of the Entente, ed. G. P. Gooch and H. Temperley (London: H. M. Stationery Office, 1928), 397–420. Лорд Томас Сандерсон, постоянный второй секретарь министерства иностранных дел в отставке, не соглашался с анализом Кроу, но его мнение посчитали «чрезмерно благоприятным для Германии», и точка зрения Кроу возобладала. См.: Zara S. Steiner, Britain and the Origins of the First World War (New York: St. Martin’s Press, 1977), 44–45. Спор о значении меморандума см. в: Kissinger, On China, 514–22.

197

Букв. «конец века» (фр.), эпоха рубежа XIX–XX столетий в европейской истории и культуре.

198

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 224–26.

199

Лондон также являлся мировой финансовой столицей. Ibid., 226, 228.

200

Niall Ferguson, Empire: How Britain Made the Modern World (London: Allen Lane, 2003), 222, 240–44; Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 226.

201

MacMillan, The War That Ended Peace, 25–28, 37.

202

Перевод О. Юрьева.

203

На самом деле свою первую речь Черчилль произнес двумя годами ранее, протестуя против попыток морализаторов закрыть ряд пабов в центральном Лондоне. Впрочем, речь 1897 года он позднее сам называл своим первым парламентским выступлением. См.: Robert Rhodes James, ed., Winston S. Churchill: His Complete Speeches, 1897–1963, vol. 1 (New York: Chelsea House Publishers, 1974), 25, 28; Richard Toye, Churchill’s Empire: The World That Made Him and the World He Made (London: Macmillan, 2010), 4–5; Gilbert, Churchill: A Life, 71–72.

204

Aaron Friedberg, The Weary Titan: Britain and the Experience of Relative Decline, 1895–1905 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988); Kennedy, Anglo-German Antagonism, 229.

205

О приключениях Черчилля в Южной Африке см.: Candice Millard, Hero of the Empire: The Boer War, a Daring Escape, and the Making of Winston Churchill (New York: Doubleday, 2016).

206

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 265.

207

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 198, 226–28. Кеннеди пишет: «Наблюдатели конца столетия соглашались в том, что темп экономических и политических изменений ускоряется, поэтому, весьма вероятно, международный порядок сделался гораздо менее стабильным. Перемены в балансе сил всегда сопровождаются нестабильностью и часто ведут к войнам. Напомню, что Фукидид видел причину Пелопоннесской войны в возвышении Афин и в том страхе, который внушало спартанцам это возвышение. Но в последней четверти девятнадцатого столетия изменения в системе великих держав оказались поистине кардинальными и происходили намного быстрее, чем раньше. Мировая торговля и коммуникационные сети… сулили прорывы в науках и технологиях, новые уровни производства и т. п., и все эти достижения стало вдруг возможно передавать с континента на континент всего за несколько лет».

208

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 227, 230, 232–33.

209

Hew Strachan, The First World War, vol. 1 (Oxford and New York: Oxford University Press, 2001), 13; см. также: Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 219–24.

210

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 242–44.

211

Ibid., 202.

212

Kenneth Bourne, Britain and the Balance of Power in North America, 1815–1908 (Berkeley: University of California Press, 1967), 339.

213

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 209–15; Kennedy, Anglo-German Antagonism, 231.

214

MacMillan, The War That Ended Peace, 55, 129–30.

215

George F. Kennan, The Decline of Bismarck’s European Order: Franco-Russian Relations, 1875–1890 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1979), 97–98, 400.

216

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 212.

217

Ibid., 199.

218

ВНП Германии составлял в 1910 году 210 миллиардов долларов, а ВНП Великобритании (без учета имперского) равнялся 207 миллиардам долларов (в международных долларах по курсу 1990 года). См.: «GDP Levels in 12 West European Countries, 1869–1918», in Maddison, The World Economy, 426–27.

219

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 211.

220

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 464.

221

Ibid., 293.

222

MacMillan, The War That Ended Peace, 101–2. См. также: Clark, The Sleepwalkers, 164–65.

223

Ivan Berend, An Economic History of Nineteenth-Century Europe: Diversity and Industrialization (New York: Cambridge University Press, 2012), 225.

224

Clark, The Sleepwalkers, 165.

225

Bernard Wasserstein, Barbarism and Civilization: A History of Europe in Our Time (Oxford and New York: Oxford University Press, 2007), 13–14.

226

Modris Eksteins, Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age (Toronto: Lester & Orpen Dennys, 1994), 70–72. Обсуждение того, почему элитные британские университеты и их выпускники отвергали бизнес и промышленность, в отличие от своих германских и американских аналогов и товарищей, см. в: Martin J. Wiener, English Culture and the Decline of the Industrial Spirit, 1850–1980 (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1981), 22–24.

227

Чтобы лучше понять масштаб немецкого научного гения, читателям следует вспомнить о том, что половина атомов азота в человеческом теле извлекается из атмосферы и «фиксируется» посредством так называемого процесса Габера – Боша, открытого в 1913 году; сегодня на основе этого процесса изготавливают химические удобрения, которые кормят половину человечества. См.: Robert L. Zimdahl, Six Chemicals That Changed Agriculture (Amsterdam: Elsevier, 2015), 60.

228

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 194–96; MacMillan, The War That Ended Peace, 54–55.

229

Strachan, The First World War, 6. Если Германия и опоздала, что называется, к столу, то в значительной степени потому, что сам Бисмарк не стремился к колониальным завоеваниям и характеризовал Германию как «насыщенную» страну с иными приоритетами. В разгар «схватки за Африку» 1880-х годов он указал на карту Европы и сказал собеседнику: «Моя карта Африки охватывает Европу. Вот Россия, вот Франция, а мы зажаты между ними; такова моя карта Африки». См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 80–82; Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 211–13. Пример недовольства по поводу того, что страна осталась без мирового статуса, соответствующего ее могуществу, см. в: General Friedrich von Bernhardi, Germany and the Next War (New York: Longmans, Green, 1912). В главе «Мировая власть или упадок» генерал объясняет легиону своих читателей (эта книга была бестселлером), что «в великих войнах прошлого мы сражались за национальное единство и за положение среди держав Европы, а ныне нам предстоит решить, хотим ли мы становиться мировой империей и распространять германский дух и германские идеи, которые заслуживают всеобщего признания, но которые до сих пор оставались малоизвестными».

230

Strachan, The First World War, 6.

231

Кайзер уволил Бисмарка из-за внутренних проблем страны, а не из-за ошибок на международной арене. См.: Robert K. Massie, Dreadnought: Britain, Germany, and the Coming of the Great War (New York: Random House, 1991), 92–99.

232

MacMillan, The War That Ended Peace, 74.

233

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 223–25.

234

Clark, The Sleepwalkers, 151.

235

Нельзя сказать, чтобы суть Weltpolitik кто-либо и когда-либо выразил четко и недвусмысленно. Clark, The Sleepwalkers, 151–52; Strachan, The First World War, 9–11; MacMillan, The War That Ended Peace, 78–81.

236

Clark, The Sleepwalkers, 151.

237

Бюлов сравнивал своих противников с теми чрезмерно заботливыми родителями, которые не хотят, чтобы их дети вырастали. См.: Kennedy, Anglo-German Antagonism, 311.

238

Jonathan Steinberg, «The Copenhagen Complex», Journal of Contemporary History 1, no. 3 (July 1966), 27.

239

MacMillan, The War That Ended Peace, 83–84.

240

Michael Howard, The Continental Commitment (London and Atlantic Highlands, NJ: Ashfield Press, 1989), 32.

241

Саму Викторию воспитывали наполовину в немецком духе вплоть до трех лет. См.: Massie, Dreadnought, 3; MacMillan, The War That Ended Peace, 58, 84; Joseph Bucklin Bishop, Theodore Roosevelt and His Time: Shown in His Own Letters (New York: Scribner, 1920), 253–54. Вскоре после встречи в Берлине кайзер и Рузвельт снова повстречались в Лондоне, на похоронах Эдуарда VII. Эдуарду наследовал его сын, кузен Вильгельма Георг V.

242

Килю было далеко до того гламура, который окружал английскую регату. Терпение королевы Виктории «почти истощилось», когда она услышала, что кайзер, едва вступив на трон, нелестно отозвался об Эдуарде, который якобы «посмел недружественно высказаться» о правителе Германии. «Мы с ним всегда были близки, – писала она о Вильгельме, – но притязать на то, чтобы принц прилюдно обращался с ним так же, как наедине, есть чистейшее безумие». См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 60–65, 84–86; Massie, Dreadnought, 152–59.

243

Рузвельт также отмечал двойственное отношение кайзера к своему дяде: он «выказывал искреннюю привязанность и уважение королю Эдуарду наряду с деятельной и ревнивой неприязнью, причем то одно, то другое чувство руководило его поступками и проскальзывало в разговорах». См.: Bishop, Theodore Roosevelt and His Time, 254–55; MacMillan, The War That Ended Peace, 86. Стремление кайзера получить признание отражалось в государственном соперничестве между правящей и крепнущей силами. Как замечает Джонатан Стейнберг, «потребность младшего брата или парвеню в признании даже не обсуждалась, и потому вряд ли удивительно, что британцы так и не сумели понять, чего хотят немцы, а в итоге не смогли заключить ту сделку, которой можно было бы ожидать по всем канонам дипломатии. С государством, готовым воевать за горстку островов в южной части Тихого океана или за кусок североафриканской территории, никто попросту не хотел иметь дела при посредстве существующих международных договоренностей. Немцы же добивались того, чем, по их мнению, располагали британцы, но желали получить это, не уничтожая британцев. Германию не порадовало бы равноправие, при обретении которого погибла бы Британская империя». См.: Steinberg, «The Copenhagen Complex», 44–45.

244

См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 72, где упоминается другое образное выражение Вильгельма, которым он выразил желание построить сильный флот.

245

Теодор Рузвельт разделял взгляды Мэхэна, а книга последнего стала библией для тех, кто поддерживал морскую экспансию США в последующие два десятилетия. См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 87–89.

246

Steinberg, «The Copenhagen Complex», 43.

247

Clark, The Sleepwalkers, 149.

248

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 224.

249

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 196, 215.

250

MacMillan, The War That Ended Peace, 93.

251

Steinberg, «The Copenhagen Complex», 25.

252

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 225; Massie, Dreadnought, 180.

253

MacMillan, The War That Ended Peace, 93; Kennedy, Anglo-German Antagonism, 224.

254

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 212; Kennedy, Anglo-German Antagonism, 422.

255

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 224.

256

Первый морской закон (1898) предусматривал создание качественно нового флота; второй (тж. вспомогательный) закон (1908) укорачивал строк службы действующих кораблей и ускорял темпы ввода в строй новых кораблей на замену старым.

257

Как пишет Маргарет Макмиллан: «Это кое-что говорит о близорукости Тирпица, который почему-то думал, что британцы не обратят внимания на это очевидное повышение боеготовности Германии». См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 94; Archibald Hurd and Henry Castle, German Sea-Power: Its Rise, Progress, and Economic Basis (London: J. Murray, 1913), 348.

258

В 1897 году, когда кайзер поручил правительству подготовить секретный план войны с Великобританией, было предложено внезапное нападение на нейтральные Бельгию и Нидерланды, откуда затем можно было бы предпринять вторжение в Соединенное Королевство. По словам Джонатана Стейнберга, у этого плана имелись высокопоставленные сторонники во флоте, но Тирпиц заявил, что, пока германский флот не станет значительно сильнее, даже думать о подобном вторжении будет «чистым безумием». См.: Steinberg, «The Copenhagen Complex», 27–28.

259

MacMillan, The War That Ended Peace, 94–95.

260

После войны Тирпиц утверждал, что договор, подтверждавший право Англии владеть морями, нисколько не соответствовал бы потребностям Германии. Последние требовали равноправия. См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 78–79, 95–96; Kennedy, Anglo-German Antagonism, 226–27.

261

Хотя на строительство нового и сильного флота требовалось время, кайзеру не терпелось показать всему миру, насколько Германия усилилась. Он сказал французскому полу, что, когда этот флот будет готов через двадцать лет, «я заговорю с миром на другом языке». См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 90, 93, 95–99; Massie, Dreadnought, 176–79; Strachan, The First World War, 11–12.

262

MacMillan, The War That Ended Peace, 89–90; John Van der Kiste, Kaiser Wilhelm 11: Germany’s Last Emperor (Stroud, UK: Sutton, 1999), 121–22; Holger H. Herwig, «Luxury» Fleet: The Imperial German Navy, 1888–1918 (London and Atlantic Highlands, NJ: Ashfield Press, 1987), 51.

263

Van der Kiste, Kaiser Wilhelm II, 122; Herwig, «Luxury» Fleet, 51.

264

Как пишет Пол Кеннеди, «расчет Тирпица на то, что Германия сможет создать сильный флот, а британцы этого либо не заметят, либо не успеют должным образом отреагировать, был ошибочным с самого начала». См.: Kennedy, Anglo-German Antagonism, 251–52.

265

Matthew S. Seligmann, Frank Nagler, and Michael Epkenhans, eds., The Naval Route to the Abyss: The Anglo-German Naval Race, 1895–1914 (Farnham, Surrey, UK: Ashgate Publishing, 2015), 137–38.

266

Нарастание опасений по поводу германской кораблестроительной программы способствовало тому, что Лондон начал более трезво оценивать все посулы и прочие заявления немецких дипломатов. К 1901 году, вследствие очевидного коварства Германии, особенно на фоне постоянно звучавших просьб о партнерстве в Китае, сторонники англо-германского союза в кабинете министров в значительной степени присмирели. См.: Kennedy, Anglo-German Antagonism, 225, 243–46, 252.

267

Ibid., 243–46, 265.

268

MacMillan, The War That Ended Peace, 129. Кайзер и Тирпиц уверяли, что Германию выделяют и превращают в жупел, но британское министерство иностранных дел едко прокомментировало: «Если британская пресса уделяет больше внимания строительству германского флота, а не бразильского, что, по мнению императора, несправедливо, это, несомненно, связано с близостью Германии и с отдаленностью Бразилии». См.: Kennedy, Anglo-German Antagonism, 421.

269

Иначе «блестящая изоляция», характеристика политики Великобритании во второй половине XIX столетия, когда страна сознательно уклонялась от заключения долгосрочных дипломатических союзов.

270

Friedberg, The Weary Titan, 161–80.

271

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 243–46, 249–50.

272

Это выражение, напоминавшее о кратковременном англо-французском союзе 1840-х гг., позднее сократилось до одного слова – «Антанта».

273

Имеется в виду Агадирский кризис 1911 г., когда корабли германского флота демонстративно появились у берегов оккупированного французами Марокко.

274

George W. Monger, The End of Isolation: British Foreign Policy, 1900–1907 (London and New York: T. Nelson, 1963), 163.

275

Howard, Continental Commitment, 33–34.

276

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 310.

277

Такое название употреблялось в противовес Тройственному союзу Германии, Австро-Венгрии и Италии.

278

Ibid., 424–29.

279

John C. G. Rohl, Kaiser Wilhelm II: A Concise Life (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), 98.

280

Как считается, данный оборот ввел в употребление американский поэт Д. Шварц, а Киссинджеру эту фразу приписала в 1973 г. газета «Вашингтон пост».

281

В 1905 году Фишер в частной беседе сказал, что напугать врага – это лучший способ предотвратить войну: «Если дать понять, дома и за границей, что ты готов к войне в любой момент, что все твои силы под ружьем и выступят по первому приказу, чтобы как следует отпинать врага и заживо сварить пленных в кипящем масле (если пленные вообще будут), а женщин и детей мучить до смерти, тогда от тебя станут держаться подальше. Как говаривал Цезарь, хочешь мира – готовься к войне, и это до сих пор чертовски верно!» Впрочем, в том же году Адмиралтейство публично заявило, что «Королевский флот готов нанести удар раньше, чем враг прочитает в газетах об объявлении войны», а кайзер потребовал от кабинета министров «укорить» британское правительство за такую агрессивность. Чувства Вильгельма отлично передает замечание одного немецкого адмирала: «Эти люди правильно видели в неослабевавшем потоке английских угроз повод к ускорению нашей кораблестроительной программы, а те, кто стремился избежать поспешного, как они говорили, конфликта с Англией, попросту лишали германский народ будущего». Что касается Фишера, он не только призывал короля нанести упреждающий удар, но и сказал в 1905 году главе Адмиралтейства, что «если нам захочется потопить немецкий флот, я готов сделать это прямо сейчас. Если прождем пять-шесть лет, справиться с ними будет гораздо труднее». Премьер-министр попросил передать Фишеру, что никто не собирается топить немецкий флот, что речь идет всего-навсего о поддержании готовности. Фишер ответил: «Ну и ладно; я вас предупредил». После войны он сетовал на то, что «у Британии не нашлось ни Питта, ни Бисмарка, чтобы отдать приказ о новом Копенгагене для германского флота»; стоит отметить, что нет никаких свидетельств тому, что его идея всерьез рассматривалась в Адмиралтействе. См.: Arthur J. Marder, From the Dreadnought to Scapa Flow, vol. 1 (London and New York: Oxford University Press, 1961–70), 111–4; Steinberg, «The Copenhagen Complex», 30–31, 37–39; William Mulligan, «Restraints on Preventative War Before 1914», in The Outbreak of the First World War: Structure, Politics, and Decision-Making, ed. Jack S. Levy and John A. Vasquez (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), 131–32; MacMillan, The War That Ended Peace, 118–19; John Arbuthnot Fisher, Memories (London and New York: Hodder and Stoughton, 1919), 4–5.

282

MacMillan, The War That Ended Peace, 99.

283

Тирпиц не сумел предугадать британскую морскую стратегию, которая свелась к стремлению блокировать Германию, а не навязать германскому флоту генеральное сражение; также он не предвидел то, что немецкие подводные лодки, а не дорогостоящие линкоры окажутся наиболее эффективными кораблями. См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 88, 94, 99. Другие германские военные, впрочем, видели недостатки плана Тирпица, и, как пишет Пол Кеннеди, «по прошествии лет вся эта критика оказалась обоснованной, однако Тирпиц, к которому прислушивался кайзер, отказывался признавать правоту критиков. Морская гонка вооружений продолжалась». См.: Kennedy, Anglo-German Antagonism, 419.

284

Marder, From the Dreadnought to Scapa Flow, 74.

285

Strachan, The First World War, 17.

286

MacMillan, The War That Ended Peace, 86. Считалось, что Берлин приписывает все успехи в кораблестроении «торжеству германского духа»; как позднее писал Черчилль, это было еще одно доказательство истины, что «энергичный народ приходит на смену чрезмерно цивилизованному пацифистскому обществу, более неспособному сохранять прежнее положение на мировой арене». См.: Churchill, The World Crisis, 34.

287

Strachan, The First World War, 17–18.

288

MacMillan, The War That Ended Peace, 116–17.

289

See Marder, From the Dreadnought to Scapa Flow, 67.

290

Massie, Dreadnought, 407.

291

Иначе «первый марокканский кризис», попытка Германии помешать установлению французского протектората над Марокко.

292

Ibid., 183.

293

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 443–44; Steinberg, «The Copenhagen Complex», 40.

294

Либеральное правительство, к которому после изгнания из рядов консерваторов примкнул и Уинстон Черчилль, столкнулось с ситуацией, когда многочисленные лоббисты добивались увеличения расходов на флот. К числу этих лоббистов принадлежал и король Эдуард, который ратовал за строительство восьми новых дредноутов, а в обществе сделался популярным слоган: «Восемь хотим и так победим!» В 1909 году правительство пошло на компромисс и пообещало достроить четыре дредноута, а еще четыре спустить на воду в следующем году, «если возникнет необходимость». Введенные Лллойд Джорджем новые налоги обернулись политической бурей, но либералы в конечном счете победили, и закон о расходах на флот утвердили. См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 127–29; Strachan, The First World War, 26.

295

Критическое обсуждение взглядов Кроу см. в: Clark, The Sleepwalkers, 162–64.

296

Как пишет Стракан, «применительно к Германии после 1905 года… было вполне обоснованно говорит о паранойе и фатализме». См.: Strachan, The First World War, 20.

297

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 445.

298

Barbara W. Tuchman, The Guns of August (New York: Macmillan, 1962), 2.

299

Король Эдуард упомянул об этой странности англо-германских отношений в разговоре с Фишером в 1908 году: «Противно всякой логике, что мы должны поддерживать кельтов и враждовать с саксами, каковые представляются нашими исконными союзниками, но я вынужден признать, что неутолимая ревность одной из саксонских стран обрекает ее на превращение в нашего заклятого врага». Впрочем, король уповал на британскую бдительность: «Я уверен, что, если мы продолжим вести себя так, как ведем сейчас, они неизбежно станут нам друзьями, однако ни в коем случае нельзя упускать из вида происходящее в Северном море». См.: Arthur J. Marder, Fear God and Dread Nought: The Correspondence of Admiral of the Fleet Lord Fisher of Kilverstone, vol. 2 (London: Cape, 1956–59), 170. Беседа Вильгельма с немецким министром иностранных дел в день, когда посланник в Лондоне уведомил кайзера, что Великобритания не согласится на «растаптывание» Франции и возникновение континентального гегемона, отражает немецкую позицию: «Англия наверняка объединится с Францией и Россией против Германии из-за ненависти и ревности к нам. Предстоящая схватка за выживание между германскими народами Европы (Австрией и Германией) против славян (русских) и их латинских (галльских) союзников побудит англосаксов встать на сторону славян. Причины этого следующие: жалкая ревность и страх перед нашим могуществом». См.: Fritz Fischer, Germany’s Aims in the First World War (New York: W. W. Norton, 1967), 32; Holger H. Herwig, «Germany», in The Origins of World War I, ed. Richard F. Hamilton and Holger H. Herwig (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2003), 162–63.

300

Официальная резиденция лорд-мэра лондонского Сити. Сами немцы признавали, что «речь Ллойд Джорджа обрушилась на нас ударом грома».

301

Churchill, The World Crisis, 43–48; Marder, From the Dreadnought to Scapa Flow, 239–41; Strachan, The First World War, 25–26; Gilbert, Churchill: A Life, 233–35; Annika Mombauer, Helmuth Von Moltke and the Origins of the First World War (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2001), 126.

302

В такой обстановке появилась книга Бернгарди «Германия и следующая война» (1912), воинственный бестселлер, воплощение отчаянного стремления Германии стать великой державой. Бернгарди писал: «Нам требуется не простое полное материальное развитие нашего государства, в масштабах, соответствующих нашим интеллектуальным достижениям, и расширение политической власти, но… мы также обязаны обеспечить пространство жизни растущему населению и рынки для нашей развивающейся промышленности. Однако каждый наш шаг в этом направлении сталкивается с противодействием англичан… Поскольку эта схватка, как следует из тщательного изучения международных дел, видится необходимой и неизбежной, мы должны сражаться, невзирая на цену конфликта». Любой британский читатель мог обнаружить в этом сочинении множество подтверждений стремлению Германии нарушить сложившийся статус-кво и европейский баланс сил, то есть те принципы, которые Великобритания обязалась отстаивать: «Мировая история не ведает покоя… очевидно, что невозможно бесконечно долго сохранять статус-кво, на что нацелена дипломатия… Францию следует сокрушить, чтобы она никогда впредь не смогла бы нам мешать… Принцип баланса сил в Европе, который с Венского конгресса утвердился на континенте в качестве жалкой и необоснованной основы отношений, нужно отправить на свалку».

303

Юнкеры – прусская аристократия. До Агадира Черчилль более дружески относился к Германии. В 1908 году он разделял опасения Ллойд Джорджа относительно увеличения расходов на флот, а позднее писал, что Ллойд Джордж был, конечно, прав в частностях, проявляя скептицизм по поводу предполагаемой силы германского флота, но «допустил серьезную ошибку, недооценив капризы судьбы». См.: Gilbert, Churchill: A Life, 233–36; Churchill, The World Crisis, 33, 43–48; Massie, Dreadnought, 819.

304

В ходе Агадирского кризиса британское руководство опасалось внезапной атаки немцев, но флот оставался разобщенным и уязвимым. Кабинет осознал, что единственным человеком, осведомленным о тайном плане войны с Германией, является преемник Фишера – а он в отпуске. Черчилль выяснил, что Адмиралтейство отказывается выставлять охрану к беззащитным складам амуниции, поэтому он проявил инициативу и отправил туда солдат своим личным приказом. Еще он распорядился перлюстрировать подозрительную корреспонденцию – и обнаружил, что «нас тщательно и всесторонне изучают немецкие сухопутные и морские офицеры». В августе 1911 года Черчилль поделился весьма проницательными соображениями о том, как будет развиваться нападение Германии на Францию. Его изложение оказалось точным вплоть до дня, и в 1914 году один из коллег охарактеризовал этот меморандум как «торжество предвидения». Фишер, будучи в отставке, охотно и деятельно помогал новому первому лорду Адмиралтейства. См.: Gilbert, Churchill: A Life, 234–37, 240–42; Marder, From the Dreadnought to Scapa Flow, 242–44; Churchill, The World Crisis, 44–67.

305

Британский промышленник и банкир, один из богатейших людей своего времени; родился и вырос в Германии, в 1911 г. учредил Англо-германский институт.

306

Черчилль добавил, что, если немцы «будут упорствовать, нам останется лишь проявлять терпение и готовиться к войне». См.: Gilbert, Churchill: A Life, 198, 242–45. Призывы объявить о нейтралитете стали одной из причин провала ранних англо-германских переговоров в 1909–1911 годах. Британское министерство иностранных дел опасалось, что «Германия стремится использовать морские переговоры для принуждения Британии к нейтралитету в любых последующих спорах за континентальную гегемонию». Новый германский канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег также не сумел уговорить Тирпица внести значимые изменения в программу кораблестроения, которая была для адмирала любимым детищем. См.: Steiner, Britain and the Origins of the First World War, 52–57; MacMillan, The War That Ended Peace, 122–24, 507–9; Strachan, The First World War, 23; Marder, From the Dreadnought to Scapa Flow, 221–33.

307

Тирпиц в частной беседе подчеркивал, что это соотношение не учитывает крейсера. См.: Patrick Kelly, Tirpitz and the Imperial General Navy (Bloomington: Indiana University Press, 2011), 326–51, 345; MacMillan, The War That Ended Peace, 507–9; Massie, Dreadnought, 821–23, 829–31.

308

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 203, цит. выше; расчеты: Niall Ferguson, The Pity of War (New York: Basic Books, 1999), 84.

309

MacMillan, The War That Ended Peace, 129.

310

Massie, Dreadnought, xxv; MacMillan, The War That Ended Peace, 129–30.

311

Michael Howard, Empires, Nations and Wars (Stroud, UK: Spellmount, 2007), 5–6.

312

MacMillan, The War That Ended Peace, 129–30; Kennedy, Anglo-German Antagonism, 231; Steiner, Britain and the Origins of the First World War, 57–59.

313

К 1913 году морская гонка вооружений сделалась олицетворением того страха, который Великобритания испытывала в отношении Германии, причем этот страх во многом усугублял сам себя. Министр иностранных дел Эдуард Грей признавал, что «слова Тирпица значат мало, а произносит он их не потому, что обожает нас, но потому, что так ему проще получить лишние пятьдесят миллионов на увеличение германской армии». См.: Massie, Dreadnought, 829. Кое-кто считал, что отношения между странами слегка улучшились в 1912–1914 годах, но эта так называемая англо-германская «разрядка» была иллюзорной. См.: Kennedy, Anglo-German Antagonism, 452.

314

Морской бюджет отражал отношение Германии к Великобритании, а армейский бюджет служил «барометром», показывавшим страх Берлина перед Москвой. В 1898 году морские расходы Германии составляли менее пятой доли армейских, а к 1911 году они более чем вполовину превысили армейские. В ходе морской гонки вооружений, с 1904 по 1912 год, морской бюджет Германии вырос на 137 процентов, тогда как армейский увеличился всего на 47 процентов. Но затем маятник качнулся в другую сторону: с 1910 по 1914 год морской бюджет увеличился, округляя, всего на 10 процентов, а вот финансирование армии взлетело на 117 процентов. См.: Herwig, «Luxury» Fleet, 75; Quincy Wright, A Study of War (Chicago: University of Chicago Press, 1965), 670–71.

315

К 1914 году четверть всех французских инвестиций направлялась на российскую индустриализацию. Кроме того, в 1914 году расходы России на флот выросли втрое по сравнению с 1907 годом и превзошли немецкие. См.: Strachan, The First World War, 19, 62–63.

316

В декабре 1912 года Гельмут фон Мольтке, глава Генерального штаба Германии, посоветовал кайзеру поскорее начать войну с Россией – по принципу «чем раньше, тем лучше». Как вспоминал немецкий министр иностранных дел, весной 1914 года Мольтке сказал ему, что «нет иного выхода, кроме упреждающего удара, чтобы разгромить врага, пока имеются шансы выйти из этой схватки победителями»; иначе сложно предсказать, каким будет исход противостояния с перевооружившейся Россией. Вскоре после этого разговора, в мае, Мольтке сказал своему австрийскому коллеге, что «если мы прождем дольше, это скажется на наших успехах». В разгар июльского кризиса Мольтке говорил кайзеру, что «обстоятельства вряд ли сложатся лучше для нас, ведь развертывание французской и русской армий еще не завершилось». Сам кайзер за месяц до убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда задавался вопросом, не стоит ли напасть на Россию, пока та не завершила перевооружение. Его канцлер Бетман-Гольвег замечал, что Россия «все растет и давит на нас, как воплощенный кошмар»; он даже распорядился не сажать новые деревья в своем поместье, ведь «скоро сюда придут русские». Летом 1914 года он заявил, что, если войны не избежать, сегодня было бы предпочтительнее, чем завтра. См.: Holger H. Herwig, The First World War: Germany and Austria-Hungary, 1914–1918 (London: Bloomsbury, 2014), 20–24. См. также: Clark, The Sleepwalkers, 326–34.

317

Министр иностранных дел Австро-Венгрии сообщил кабинету, что Берлин готов поддержать Вену, «даже если наши действия против Сербии развяжут большую войну». См.: Herwig, The First World War, 17.

318

Июльское решение кайзера поддержать Вену также вытекало из ощущения, что Германия уступает своим противникам в военной силе, и испытываемого вследствие этого унижения. Вильгельм усмотрел отличную возможность покончить с влиянием России на Балканах, пускай это было чревато войной с Москвой. Прочтя депешу посланника о том, что Австрия намерена напасть на Сербию, дабы отомстить за убийство своего эрцгерцога, кайзер сделал пометку: «Сейчас или никогда». В конце июля стало ясно, что Великобритания вступит в войну, и Бетман-Гольвег постарался умерить австрийские притязания: он предложил союзнику «остановиться в Белграде», но Мольтке перехватил это послание и вместо того сообщил австрийцам, что обе страны должны немедленно объявить мобилизацию против России. См.: Herwig, The First World War, 17–30; MacMillan, The War That Ended Peace, 522–33. До какой степени сам кайзер был заинтересован в войне с Россией, остается неясным: вполне возможно, что он довольствовался бы вытеснением России с Балкан. Впрочем, он нисколько не сомневался, что война с Петербургом окажется «полезной». См.: John C. G. Rohl, «Goodbye to All That (Again)? The Fischer Thesis, the New Revisionism and the Meaning of the First World War», International Affairs 91, no. 1 (2015), 159.

319

Howard, Empires, Nations and Wars, 111; Kennedy, Anglo-German Antagonism, 462; Massie, Dreadnought, 901–2, 905. В своем описании Черчилль сравнивал притязания Германии с претензиями имперской Испании, Людовика XIV и Наполеона, от «военного доминирования» которого «Британия спасла Европу». См.: Churchill, The World Crisis, 1–2.

320

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 470.

321

MacMillan, The War That Ended Peace, xxiii – xxv, 593.

322

Gilbert, Churchill: A Life, 261–64.

323

Черчилль говорил коллегам по кабинету, что война является «ужасным несчастьем для цивилизованных народов», но при этом громче многих требовал, чтобы Великобритания выступила в поддержку Франции. Кроме того, он как человек испытывал восторг от участия в войне. Недаром Черчилль лично командовал боевыми подразделениями. В том же письме, в котором предупреждал жену о грядущей катастрофе и коллапсе, он признавал, что «воодушевлен, ободрен и счастлив». Позднее, по свидетельству близкого друга, он восклицал: «Господи! История творится у нас на глазах! Все, что мы говорим и делаем, восхищает, об этом станут читать несчетные поколения. Только подумайте об этом! Я бы ни за что не отказался от этой упоительной войны! Да, знаю, что это определение не слишком уместно и мне следовало бы стыдиться, но я повторю – это упоительно. Вы-то знаете, что я имею в виду». См.: Gilbert, Churchill: A Life, 268–75, 281, 283–86, 294–95, 331–60; Churchill, The World Crisis, 245–46.

324

Churchill, The World Crisis, vi.

325

Что любопытно, Черчилль не верил, что твердое заявление Грея о решимости Великобритании воевать поможет предотвратить войну, поскольку, по его мнению, этому заявлению недоставало политической поддержки и оно могло привести к падению кабинета. Он считал, что выступать заодно с Францией и Россией жизненно необходимо, но что в ходе «последнего кризиса британский министр иностранных дел сделал ровно то, что от него требовалось». См.: Churchill, The World Crisis, 5–6; Winston S. Churchill, The World Crisis: The Aftermath (London: T. Butterworth, 1929), 439–44.

326

Попытка ответить на такой вопрос нередко требует опровержения исторических фактов. Многочисленные альтернативы приятно перебирать, они будоражат воображение, но историкам-профессионалам они доставляют смущение. С другой стороны, это составляющая прикладной истории. Как было продемонстрировано (во всяком случае, я так считаю) гарвардским проектом прикладной истории, умение «мыслить против фактов» лежит в основе исторической оценки относительной значимости причин и поводов событий.

327

В ходе июльского кризиса Бетман-Гольвег писал: «Нашему народу уготована участь, какой прежде не знала Европа». На самом деле он отлично сознавал, что причастен к развязыванию войны. Менее чем через год он в частном порядке признавал свою вину: «Меня не покидает эта мысль, и я обдумываю ее снова и снова». См.: Herwig, The First World War, 23, 30. Стремление германского канцлера выставить себя несведущим выглядит смехотворно, а вдобавок иллюстрирует другой парадокс: даже когда акторы предугадывают катастрофические последствия собственных сознательных решений, они настолько поддаются воздействию «подспудных» сил, что позднее им начинает казаться, будто они были беспомощны предотвратить катастрофу.

328

«Насекомому, которое поэт увидел на шляпе нарядной дамы во время церковной службы». Перевод С. Маршака.

329

Министерство военно-морского флота было учреждено еще в 1796 г., и долгое время морской министр входил в кабинет министров вместе с военным («сухопутным») министром. В 1947 г. произошло слияние двух министерств в форме создания министерства обороны США.

330

Edmund Morris, The Rise of Theodore Roosevelt (New York: Coward, Mc-Cann & Geoghegan, 1979), 21.

331

Memorandum to President William McKinley, April 26, 1897, in The Selected Letters of Theodore Roosevelt, ed. H. W. Brands (New York: Cooper Square Press, 2001), 129–30.

332

Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 572–73.

333

В годы президентства ТР США трижды вмешивались в дела Колумбии, дважды вторгались в Гондурас и Доминиканскую Республику, по одному разу высаживались на Кубе и в Панаме. Обзор этих и других интервенций по 1935 год см. в: William Appleman Williams, Empire as a Way of Life (New York: Oxford University Press, 1980), 102–10, 136–42, 165–67; Barbara Salazar Torreon, «Instances of Use of United States Armed Forces Abroad, 1798–2015», Congressional Research Service, October 15, 2015, https://www.fas.org/sgp/crs/natsec/R42738.pdf.

334

Theodore Roosevelt, «Expansion and Peace», in The Strenuous Life (New York: P. F. Collier & Son, 1899), 32.

335

Theodore Roosevelt, «Naval War College Address», Newport, RI, June 2, 1897, http://www.theodore-roosevelt.com/images/research/speeches/tr1898.pdf.

336

Albert Weinberg, Manifest Destiny: A Study of Nationalist Expansionism in American History (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1935), 1–2.

337

Theodore Roosevelt, The Winning of the West, vol. 1 (Lincoln: University of Nebraska Press, 1995), 1, 7.

338

Gregg Jones, Honor in the Dust: Theodore Roosevelt, War in the Philippines, and the Rise and Fall of America’s Imperial Dream (New York: New American Library, 2012), 24. Почти через семьдесят лет после Рузвельта Вэнн Вудворд заявил, что «свобода и безопасность, которыми наслаждаются США, суть дар небес», то есть природных барьеров, Тихого, Атлантического и Северного Ледовитого океанов, а также следствие действий британского флота, в 1880-х годах охранявшего Атлантический океан и оберегавшего американское коммерческое судоходство. Эти условия стали залогом американского могущества и экспансионизма. Вудворд писал: «Пока эта свободная земля остается плодородной, пока мы не просто свободны, а сильны и решительны, не приходится удивляться тому, что мир восхищается благополучием Америки». См.: C. Vann Woodward, «The Age of Reinterpretation», American Historical Review 66, no. 1 (October 1960), 1–19.

339

Theodore Roosevelt, The Naval War of 1812 (New York: Modern Library, 1999), 151. First published in 1882.

340

Roosevelt, «Naval War College Address».

341

Charles Kupchan, How Enemies Become Friends: The Sources of Stable Peace (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 74.

342

Edmund Morris, Theodore Rex (New York: Random House, 2001), 184.

343

Roosevelt, «Expansion and Peace», 29.

344

Тж. Родс, британский политик, «архитектор апартеида», глава Капской колонии в Южной Африке; в его честь были названы Северная и Южная Родезия (ныне соответственно Замбия и Зимбабве).

345

Weinberg, Manifest Destiny, 429–30.

346

Theodore Roosevelt, «The Expansion of the White Races: Address at the Celebration of the African Diamond Jubilee of the Methodist Episcopal Church», Washington, DC, January 18, 1909, www.theodore-roosevelt.com/images/research/speeches/trwhiteraces.pdf

347

Theodore Roosevelt, «Fourth Annual Message», December 6, 1904, UCSB American Presidency Project, http://www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=29545; Roosevelt, «The Expansion of the White Races».

348

Theodore Roosevelt, «First Annual Message», December 3, 1901, UCSB American Presidency Project, www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=29542.

349

Joseph Nye, Presidential Leadership and the Creation of the American Era (Prince-ton, NJ: Princeton University Press, 2013), 23.

350

Theodore Roosevelt, «The Strenuous Life», April 10, 1899, http://voicesofdemocracy.umd.edu/roosevelt-strenuous-life-1899-speech-text/.

351

Theodore Roosevelt, «The Monroe Doctrine», The Bachelor of Arts 2, no. 4 (March 1896), 443.

352

Испания владела Кубой с 1492 г., когда спутники Колумба открыли для европейцев этот остров.

353

Louis Perez Jr., Cuba in the American Imagination: Metaphor and the Imperial Ethos (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2008), 30.

354

С начала 1860-х годов Испания пыталась подавить кубинское освободительное движение, что вылилось в Десятилетнюю войну (1868–1878), Малую войну (1879–1880) и наконец в войну за независимость (1895–1898), которая привела к американской интервенции.

355

Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 513.

356

См.: William McKinley, «First Inaugural Address», March 4, 1897, Avalon Project, Yale Law School, http://avalon.law.yale.edu/19th_century/mckinl.asp.

357

Два образца писем, в которых Рузвельт выражал желание «выгнать испанцев с Кубы», см. в: Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 513, 526. О его отношении к идеям Мэхэна см. письмо Альфреду Тайеру Мэхэну от 3 мая 1897 года в: Brands, The Selected Letters of Theodore Roosevelt, 133. Моррис упоминает беспокойство Маккинли по поводу того, что Рузвельт «хочет втянуть Соединенные Штаты в войну».

358

Ben Procter, William Randolph Hearst: The Early Years, 1863–1910 (New York: Oxford University Press, 1998), 103.

359

Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 586.

360

См. письмо к Герману Шпеку фон Штернбергу от 17 января 1898 года в: Brands, The Selected Letters of Theodore Roosevelt, 168.

361

Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 607.

362

Jones, Honor in the Dust, 10.

363

Расследование не выдвинуло прямых обвинений против испанцев или кубинцев, но ясно давало понять, что взрыв произошел «из-за внешнего воздействия», то есть из-за мины. Это утверждение до сих пор широко обсуждается; в последние годы все чаще говорят, что взрыв мог быть случайным.

364

Тж. «Мужественные всадники», 1-й полк добровольческой кавалерии США; вначале командовать полком предлагали Рузвельту, но тот, в силу своего небольшого военного опыта, уступил командование Л. Вуду, а сам стал заместителем командира. Прозвище отсылает к названию циркового шоу «Дикий Запад Буффало Билла и съезд мужественных всадников всего мира».

365

Mark Lee Gardner, Rough Riders: Theodore Roosevelt, His Cowboy Regiment, and the Immortal Charge Up San Juan Hill (New York: HarperCollins, 2016), 175; Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 650.

366

В мае 1898 года американские корабли потопили испанскую эскадру в Маниле, одержав неожиданно быструю победу за месяцы до официального разрешения «кубинского вопроса». Когда война закончилась, США выплатили Филиппинам 20 миллионов долларов, затем оккупировали архипелаг, что привело к американо-филиппинской войне, которая началась в 1899 году и длилась до 1902 года. Между тем якобы освобожденная Куба обрела независимость только на словах: новая конституция острова обеспечивала США полный контроль над отношениями Кубы с другими странами и гарантировала Америке «право вмешательства во имя поддержания порядка». США воспользовались этим правом в 1906–1909, 1912 и 1917–1922 годах.

367

Daniel Aaron, Men of Good Hope: A Story of American Progressives (New York: Oxford University Press, 1951), 268.

368

Характеризуя этот период президентства Рузвельта, историк Ричард Коллин пишет, что главной задачей Рузвельта было убедить Европу в серьезности намерений Америки. См.: Richard Collin, Theodore Roosevelt, Culture Diplomacy, and Expansion: A New View of American Imperialism (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1985), 101. В другой работе Коллин отмечает стремление Рузвельта «помешать сильной Германии заменить слабую Испанию в Карибском бассейне. Большая дубинка Рузвельта угрожала Европе, а не Латинской Америке». См.: Theodore Roosevelt’s Caribbean: The Panama Canal, the Monroe Doctrine, and the Latin American Context (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1990), xii. О подозрениях Рузвельта по поводу действий Германии в Венесуэле также см.: James R. Holmes, Theodore Roosevelt and World Order: Police Power in International Relations (Washington, DC: Potomac Books, 2006), 165–67.

369

Morris, Theodore Rex, 186–87.

370

Edmund Morris, «A Few Pregnant Days», Theodore Roosevelt Association Journal 15, no. 1 (Winter 1989), 4.

371

Morris, «A Few Pregnant Days», 2.

372

Из доктрины Монро следовало, что страны Западного полушария «не должны считаться объектами будущей колонизации со стороны европейских держав», и в ней предупреждалось, что США «воспримут любое вмешательство европейской державы как проявление недружественного отношения к Америке». См.: James Monroe, «Seventh Annual Message», December 2, 1823, UCSB American Presidency Project, http://www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=29465.

373

Stephen Rabe, «Theodore Roosevelt, the Panama Canal, and the Roosevelt Corollary: Sphere of Influence Diplomacy», in A Companion to Theodore Roosevelt, ed. Serge Ricard (Maiden, MA: Wiley-Blackwell, 2011), 277; Ernest May, Imperial Democracy: The Emergence of America as a Great Power (Chicago: Imprint Publications, 1961), 33, 128; Robert Freeman Smith, «Latin America, The United States and the European powers, 1830–1930», in The Cambridge History of Latin America, vol. 4: 1870 to 1930, ed. Leslie Bethell (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), 98–99.

374

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History oj U. S. Policy Toward Latin America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 112.

375

Письмо Генри Кэботу Лоджу от 27 декабря 1895 года в: Brands, The Selected Letters of Theodore Roosevelt, 113. Приблизительно в тот же период Рузвельт также заявлял, что «если будет заварушка, надо вмешаться!». См.: Brands, The Selected Letters of Theodore Roosevelt, 112.

376

Подробности конфликта 1895 года см. в: Schoultz, Beneath the United States, 107–24.

377

Roosevelt, «The Monroe Doctrine», 437–39.

378

См.: Theodore Roosevelt, «Second Annual Message», December 2, 1902, UCSB American Presidency Project, www.presidency.ucsb.edu/ws/7pid=29543.

379

Collin, Theodore Roosevelt’s Caribbean, 121. The US naval advantage in the Caribbean that December ‘was 53 warships to Germany’s 10. См.: Morris, «A Few Pregnant Days», 7.

380

Rabe, «Theodore Roosevelt, the Panama Canal, and the Roosevelt Corollary», 280; Warren Zimmerman, First Great Triumph: How Five Americans Made Their Country a World Power (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002), 426.

381

Theodore Roosevelt, «Charter Day Address», UC Berkeley, March 23, 1911. See University of California Chronicle, vol. 13 (Berkeley, CA: The University Press, 1911), 139.

382

Rabe, «Theodore Roosevelt, the Panama Canal, and the Roosevelt Corollary», 274.

383

David McCullough, The Path Between the Seas: The Creation of the Panama Canal, 1870–1914 (New York: Simon & Schuster, 1977), 250.

384

См.: Theodore Roosevelt, «Special Message», January 4, 1904, UCSB American Presidency Project, www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=69417.

385

См.: Schoultz, Beneath the United States, 164; Collin, Theodore Roosevelt’s Caribbean, 239. Хотя именно колумбийский парламент не одобрил решение, Рузвельт винил президента страны Хосе Маарокина, который якобы не смог убедить парламент поддержать договор.

386

William Roscoe Thayer, The Life and Letters of John Hay, vol. 2 (Boston: Houghton Mifflin, 1915), 327–28.

387

Morris, Theodore Rex, 273. См. подробное описание меморандума, где обосновывалось это мнение, в: Collin, Theodore Roosevelt’s Caribbean, 240–43.

388

Правильнее «Бюно-Варилья», но в отечественной исторической литературе чаще встречается этот вариант фамилии.

389

См.: Morris, Theodore Rex, 275; Rabe, «Theodore Roosevelt, the Panama Canal, and the Roosevelt Corollary», 285.

390

Чтобы убедиться, что эта революция возможна, Рузвельт пригласил в Белый дом двух армейских офицеров, которых тайно отправил ранее в том же году оценить обстановку в Панаме. Выдавая себя за путешественников, они объездили весь регион и доложили, что подготовка к восстанию действительно «идет полным ходом».

391

Morris, Theodore Rex, 282–83; McCullough, The Path Between the Seas, 378–79.

392

США сохранили свое военное присутствие, дабы колумбийцы не вмешивались, а панамцы помнили: их хрупкая независимость опирается исключительно на поддержку Америки. Точная оценка вовлеченности Америки в события остается предметом споров, как и то обстоятельство, насколько Рузвельт был осведомлен о ходе революции. См.: Morris, Theodore Rex, 270–83; Schoultz, Beneath the United States, 165–68; Collin, Theodore Roosevelt’s Caribbean, 254–68; McCullough, The Path Between the Seas, 349–86.

393

Schoultz, Beneath the United States, 175.

394

Noel Maurer and Carlos Yu, «What T. R. Took: The Economic Impact of the Panama Canal, 1903–1937’», Journal of Economic History 68, no. 3 (2008), 698–99.

395

Большая часть доходов использовалась на покрытие издержек эксплуатации канала. См.: McCullough, The Path Between the Seas, 612; Eloy Aguilar, «U.S., Panama Mark Handover of Canal», Associated Press, December 14, 1999, http://www.washingtonpost.com/wp-srv/pmextra/dec99/14/panama.htm.

396

Noel Maurer and Carlos Yu, The Big Ditch: How America Took, Built, Ran, and Ultimately Gave Away the Panama Canal (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 89–92.

397

Рузвельт соглашался с тем, что «народ Панамы долго копил недовольство действиями Республики Колумбия, и от активного проявления этого недовольства людей удерживала лишь перспектива заключения договора, который для них служил отражением жизненно важных интересов. Когда стало очевидно, что договор заключен не будет, народ Панамы восстал в едином порыве». На что один сенатор ответил: «Ну да, и за этим порывом стоял Рузвельт». См.: McCullough, The Path Between the Seas, 382. Позднее Рузвельт говорил, что «некоторые упрекают меня во вторжении в Панаму… Я никуда не вторгался, а просто топнул ногой». См.: Frederick S. Wood, Roosevelt As We Knew Him (Philadelphia: J. C. Winston, 1927), 153, цит. в: «TR on the Panama Revolution of 1903», Theodore Roosevelt Association Journal 15, no. 4 (Fall 1989), 5. Моррис и Коллин оба указывают, что Рузвельт часто напоминал своим критикам: в предыдущие десятилетия в Панаме неоднократно случались народные восстания, а колумбийское правительство регулярно обращалось к США с просьбой навести порядок. См.: Morris, Theodore Rex, 273; Collin, Theodore Roosevelt’s Caribbean, 327’. Коллин также подчеркивает, что после 1855 года «американские военные корабли несли постоянный дозор у берегов Панамы, а в ходе восстания эти силы увеличили. Американское военное присутствие было не вторжением, а опорой колумбийской политики и дипломатии, оно традиционно воспринималось как залог колумбийского суверенитета над вечно мятущейся Панамой». См.: Collin, Theodore Roosevelt’s Caribbean, 267.

398

Rabe, «Theodore Roosevelt, the Panama Canal, and the Roosevelt Corollary», 287.

399

Линия границы долго оставалась предметом распрей. Договор 1825 года между Россией и Великобританией установил британский контроль над значительной частью спорной территории, но на русских картах это отражения не нашло. Карты в итоге начали трактоваться как соответствующие реальности, а британцы не возражали, сохранив тем самым серьезные противоречия между официальной и фактической границей.

400

См.: Tony McCuUoch, «Theodore Roosevelt and Canada: Alaska, the ‘Big Stick,’ and the North Atlantic Triangle, 1901–1909», in A Companion to Theodore Roosevelt, ed. Serge Ricard (Maiden, MA: Wiley-Blackwell, 2011), 296–300; Christopher Sands, «Canada’s Cold Front: Lessons of the Alaska Boundary Dispute for Arctic Boundaries Today», International Journal 65 (Winter 2009–10), 210–12.

401

Elting E. Morison, ed., The Letters of Theodore Roosevelt (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1954), 530. Сенатор Генри Кэбот Лодж объяснял: «Ни один народ с унцией самоуважения никогда добровольно не отказался бы от этой важной территории. Ни один американский президент никогда бы не задумался над тем, чтобы уступить эту землю, и можете не сомневаться в том, что Теодор Рузвельт ни о чем таком не помышлял». См.: John A. Munro, ed., The Alaska Boundary Dispute (Toronto: Copp Clark Publishing, 1970), 4.

402

Howard Beale, Theodore Roosevelt and the Rise of America to World Power (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1956), 113–14.

403

Описание процедуры отбора членов трибунала см. в: Norman Penlington, The Alaska Boundary Dispute: A Critical Reappraisal (Toronto: McGraw-Hill, 1972), 70–81.

404

William Tilchin, Theodore Roosevelt and the British Empire: A Study in Presidential Statecraft (London: Macmillan, 1997), 44.

405

Wood, Roosevelt As We Knew Him, 115.

406

См.: «Statement by the Canadian Commissioners» in Munro, The Alaska Boundary Dispute, 64; Canadian reactions in Penlington, The Alaska Boundary Dispute, 1, 104. Обвинение против Элверстоуна также, по воспоминаниям сенатора Тернера, поддержали представители Канады в трибунале: «прения между лордом Элверстоуном и его канадскими коллегами были жаркими и едва ли не кровопролитными, а также прозвучало, что лорд Элверстоун отказался поддержать просьбу Канады по настоянию английского правительства, которое исходило из дипломатических соображений». См.: Wood, Roosevelt As We Knew Him, 120; Penlington, The Alaska Boundary Dispute, 108.

407

Munro, The Alaska Boundary Dispute, 86.

408

Frederick Marks III, Velvet on Iron: The Diplomacy of Theodore Roosevelt (Lincoln: University of Nebraska Press, 1979), 163n37.

409

Roosevelt, «Fourth Annual Message».

410

Roosevelt, «Fourth Annual Message». Robert Osgood, Ideals and Self-Interest in America’s Foreign Relations (Chicago: University of Chicago Press, 1953), 144.

411

Негативное отношение к США обсуждается во многих источниках. Три примера: «К началу двадцатого столетия по всей Латинской Америке начало распространяться мнение, что так называемый американский проект подразумевает установление господства США» (Thomas O’Brien, Making the Americas: The United States and Latin America from the Age of Revolutions to the Era of Globalization [Albuquerque: University of New Mexico Press, 2007], 127); «К 1920-м годам недоверие к северному монстру разрослось до невиданных масштабов» (Stuart Brewer, Borders and Bridges: A History of US-Latin American Relations [Westport, CT: Praeger Security International, 2006], 99); 1898–1933 годы были периодом «яростной враждебности к США» (Alan McPherson, ed., Anti-Americanism in Latin America and the Caribbean [New York: Berghahn Books, 2006], 14).

412

См.: John Hassett and Braulio Munoz, eds., Looking North: Writings from Spanish America on the US, 1800 to the Present (Tucson: University of Arizona Press, 2012), 46; «Porfirio Diaz», in The Oxford Dictionary of American Quotations (New York: Oxford University Press, 2006).

413

Древнекитайский ученый и государственный деятель времен династии Сун.

414

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 2.

415

Ibid., 35.

416

Ibid., 133.

417

Evan Osnos, «BornRed», New Yorker, April 6, 2015, http://www.newyorker.com/magazine/2015/04/06/born-red.

418

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 17.

419

Ibid.

420

Ibid., 2.

421

Ibid., 3.

422

Kissinger, On China, 2.

423

John K. Fairbank, «China’s Foreign Policy in Historical Perspective», Foreign Affairs 47, no. 3 (1969); and as summarized in Eric Anderson, China Restored: The Middle Kingdom Looks to 2020 and Beyond (Santa Barbara, CA: Praeger, 2010), xiv.

424

John K. Fairbank, «Introduction: Varieties of the Chinese Military Experience», in Chinese Ways in Warfare, ed. Frank A. Kiernan Jr. and John K. Fairbank (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1974), 6–7; John K. Fairbank, «A Preliminary Framework», in The Chinese World Order: Traditional China’s Foreign Relations, ed. John K. Fairbank (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1968), 2, 4.

425

Kissinger, On China, 2–3.

426

Ibid., 9–10, 15. Для того, кто изучает мировой порядок и в чьей докторской диссертации анализировались решения Венского конгресса и последствия формирования в Европе баланса сил, подарившего континенту столетие мира, эта концепция глобального порядка выглядела чужеродной. См.: Henry Kissinger, World Order (New York: Penguin Books, 2014).

427

То есть «взаиморастворением» культур с преобладанием китайской.

428

Kissinger, On China, 17, 529.

429

Договор был подписан на канонерской лодке «Корнуоллис», вставшей на якорь в реке Янцзы недалеко от Нанкина. Затем британцы поднялись вверх по реке и захватили китайские баржи, битком набитые доходами от налогов.

430

Имеется в виду Хумэньский договор 1843 г.

431

Китай заставили открыть для иностранцев десять дополнительных портов и уступить Франции Шанхай, а Великобритании – Кантон. См.: Jonathan D. Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1990), 158–62, 179–81; John K. Fairbank, Trade and Diplomacy on the China Coast: The Opening of Treaty Ports, 1842–1854 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964), 102–3, 114–33.

432

Kemp Touey, Yangtze Patrol: The U. S. Navy in China (Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2013), 30.

433

Stapleton Roy, «The Changing Geopolitics of East Asia», ‘working paper, Paul Tsai China Center, Yale Law School, July 25, 2016, 5, https://www.law.yale.edu/system/files/area/center/china/document/stapletonroy_final.pdf

434

Ихэтуаньское восстание в Китае против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь страны в 1899–1901 гг. Название восстания происходит от названия большинства стихийно возникавших отрядов (ихэтуань – «отряд справедливости и мира»); прозвище «боксеры» дано европейцами, поскольку многие бойцы отрядов занимались физическими упражнениями, напоминавшими кулачный бой.

435

James L. Hevia, «Looting and Its Discontents: Moral Discourse and the Plunder of Beijing, 1900–1901», in The Boxers, China, and the World, ed. Robert Bickers and R. G. Tiedemann (Lanham, MD: Rowman & Little-field, 2007), 94.

436

Diana Preston, Besieged in Peking: The Story of the 1900 Boxer Rising (London: Constable, 1999), 31; «Gift from Peking for the Museum of Art: H. G. Squiers to Present Bronzes and Curios to This City», New York Times, September 3, 1901, http://query.nytimes.com/gst/abstract.html/?res=9A07E7DE153DE433A25750C0A96F9C946097D6CF.

437

Osnos, «Born Red».

438

Этот округ в 1930–1940-х гг. являлся оплотом китайского коммунизма и фактической базой КПК.

439

Ibid.

440

Kerry Brown, CEO, China: The Rise of Xi Jinping (London: I. B. Tauris, 2016), 65.

441

Ibid., 72.

442

Ibid., 73–74.

443

Председателя Шанхайского горкома КПК Чэнь Лянъюя, члена Политбюро и ЦК КПК, обвинили в коррупции, арестовали, исключили из партии и позднее приговорили к 18 годам тюремного заключения и штрафу за злоупотребление властью. До скандала Чэнь Лянъюй считался возможным преемником Ху Цзиньтао на посту Генерального секретаря КПК.

444

Так у автора. Имеется в виду пленум ЦК КПК XVII созыва в ноябре (не октябре) 2007 г.

445

Так у автора. Вероятно, имеется в виду то обстоятельство, что формально вооруженные силы КНР подчиняются Центральному военному совету и Военному совету ЦК КПК. При этом функции главнокомандующего возлагаются на председателя советов – Генерального секретаря ЦК КПК. Мао Цзэдун руководил китайской армией в качестве председателя Народно-революционного военного совета и председателя Государственного комитета обороны КНР, а первым председателем Центрального военного совета КНР (не будучи при этом генсеком) с 1983 г. являлся Дэн Сяопин. После Дэна этот пост занимали именно генеральные секретари ЦК КПК.

446

Osnos, «Born Red».

447

Chris Buckley, «Xijinping Is China’s ‘Core’ Leader: Here’s What It Means», New York Times, October 30, 2016, http://www.nytimes.eom/2016/10/31/world/asia/china-xi-jinping-communist-party.html; Jeremy Page and Lingling Wei, «Xi’s Power Play Foreshadows Historic Transformation of How China Is Ruled», Wall Street Journal, December 26, 2016, http://www.wsj.com/articles/xis-power-play-foreshadows-radical-transformation-of-how-china-is-ruled-1482778917.

448

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 114.

449

Andrew Nathan, «Who is Xi?» New York Review of Books, May 12, 2016, https://www.nybooks.com/articles/2016/05/12/who-is-xi/.

450

Kevin Rudd, «How to Break the ‘Mutually Assured Misperception’ Between the U.S. and China», Huffngton Post, April 20, 2015, http://www.huffingtonpost.com/kevin-rudd/us-china-relations-kevin-rudd-report_b_7096784.html.

451

См. доклад для Белферского центра международных отношений: Liu He, «Overcoming the Great Recession: Lessons from China», July 2014, http://belfercenter.org/publication/24397.

452

Индия также показывает 7-процентный рост ежегодно с 2008 года, но ее нельзя назвать крупной экономикой, поскольку она не входила в число десяти крупнейших экономик мира на момент финансового кризиса.

453

Совокупность политических и экономических мер, предложенных МВФ и Всемирным банком для преодоления финансового и экономического кризиса в конце XX столетия. Обычно под этим термином подразумеваются меры, направленные на усиление роли рыночных сил и снижение роли государственного сектора.

454

983 миллиарда долларов – это общая сумма средств, «влитых» в экономику президентами Джорджем У. Бушем и Бараком Обамой.

455

International Monetary Fund, «World Economic Outlook Database», October 2016.

456

Robert Lawrence Kuhn, «Xijinping’s Chinese Dream», New York Times, June 4, 2013, http://www.nytimes.com/2013/06/05/opinion/global/xi-jinpings-chinese-dream.html.

457

Osnos, «Born Red».

458

Chun Han Wong, «China’s Xi Warns Communist Party Not to Waver on Ideology», Wall Street Journal, July 1, 2016, http://www.wsj.com/articles/chinas-xi-exhorts-communist-party-to-hold-fast-to-marxism-1467380336.

459

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 121.

460

См.: «Xi: Upcoming CPC Campaign a ‘Thorough Cleanup’ of Undesirable Practices», Xinhua, June 18, 2013, http://news.xinhuanet.com/english/china/2013–06/18/c_132465115.htm; Zhao Yinan, «Xi Repeats Anti-Graft Message to Top Leaders», China Daily, November 20, 2012, http://usa.chinadaily.com.cn/epaper/2012-ll/20/content_15944726.htm; Macabe Keliher and Hsinchao Wu, «How to Discipline 90 Million People», Atlantic, April 7, 2015, http://www.theatlantic.com/international/archive/2015/04/xi-jinping-china-corruption-political-culture/389787/.

461

China Economic Review online corruption database, http://www.chinaeconomicreview.com/cartography/data-transparency-corruption; «Visualizing China’s Anti-Corruption Campaign», ChinaFile.com, January 21, 2016; «Can Xi Jinping’s Anti-Corruption Campaign Succeed?» CSIS China-Power Project, http://chinapower.csis.org/can-xi-jinpings-anti-corruption-campaign-succeed/.

462

Josh Chin and Gillian Wong, «China’s New Tool for Social Control: A Credit Rating for Everything», Wall Street Journal, November 28, 2016, http://www.wsj.com/articles/chinas-new-tool-for-social-control-a-credit-rating-for-everything-1480351590.

463

Joseph Fewsmith, «Xi Jinping’s Fast Start», China Leadership Monitor, no. 41, Spring 2013, http://www.hoover.org/sites/default/files/uploads/documents/CLM4lJF.pdf

464

Смысл существования (фр.).

465

«Китайская мечта» Си возрождает тоску по утраченному величию, которое связывается с китайской историей, восходящей как минимум к двенадцатому столетию. Эта мечта о возрождении служит политическим драйвером КНР после «века унижения». В 1860 году цинский ученый Фэн Гуйфен спрашивал себя и других о Великобритании и Франции: «Почему они столь малы и так сильны? Почему мы столь велики и так слабы?.. Ведь разумом и мудростью китайцы по определению превосходят этих разнообразных варваров… У варваров нам следует научиться только одному, а именно как строить крепкие корабли и делать огнестрельное оружие». В том же году возникло «движение за самоукрепление», которое рассчитывало «оживить» Китай экономически и изгнать империалистов из страны. Впрочем, эту раннюю мечту быстро и безжалостно растоптали. См.: Ryan Mitchell, «Clearing Up Some Misconceptions About Xijinping’s’China Dream», Huffiington Post, August 20, 2015, http://www.huffingtonpost.com/ryan-mitchell/clearing-up-some-misconce_b_8012152.html; Jonathan D. Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1990), 197.

466

Didi Kristen Tatlow, «Xi Jinping on Exceptionalism with Chinese Characteristics», New York Times, October 14, 2014, http://sinosphere.blogs.nytimes.com/2014/10/14/xi-jinping-on-exceptionalism-with-chinese-characteristics/.

467

Mark Elliott, «The Historical Vision of the Prosperous Age (shengshi)», China Heritage Quarterly, no. 29, March 2012, http://www.chinaheritagequarterly.org/articles.php?searchterm=029_elliott.inc&issue=029.

468

Jin Kai, «The Chinese Communist Party’s Confucian Revival», Diplomat, September 30, 2014, http://thediplomat.com/2014/09/the-chinese-communist-partys-confucian-revival/.

469

Geoff Dyer, The Contest of the Century (New York: Vintage Books, 2014), 150–52.

470

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 14.

471

Dexter Roberts, «China Trumpets Its Service Economy», Bloomberg Businessweek, January 28, 2016, http://www.bloomberg.com/news/articles/2016–01–28/china-trumpets-its-service-economy.

472

Gabriel Wildau, «China: The State-O’wned Zombie Economy», Financial Times, February 29, 2016, https://www.ft.com/content/253d7eb0-ca6c-Ile5–84df-70594b99fc47.

473

Ben Bland, «China’s Robot Revolution», Financial Times, June 6, 2016, https://www.ft.com/content/ldbd8c60–0cc6-lle6-ad80–67655613c2d6.

474

«Xi Sets Targets for China’s Science, Technology Mastery», Xinhua, May 30, 2016, http://news.xinhuanet.com/english/2016–05/30/c_135399691.htm.

475

Associated Press, «Air Pollution in China Is Killing 4,000 People Every Day, a New Study Finds», August 13, 2015, https://www.theguardian.com/world/2015/aug/14/air-pollution-in-china-is-killing-4000-people-every-day-a-new-study-finds.

476

World Bank, Cost of Pollution in China: Economic Estimates of Physical Damages (Washington, DC: World Bank, 2007), http://documents.worldbank.org/curated/en/782171468027560055/Cost-of-pollution-in-China-economic-estimates-of-physical-damages.

477

John Siciliano, «China Deploys Green ‘SWAT Teams’ to Meet Climate Goals», Washington Examiner, March 19, 2016, http://www.Washingtonexaminer.com/china-deploys-green-swat-teams-to-meet-climate-goals/article/2586271.

478

«China Must Quickly Tackle Rising Corporate Debt, Warns IMF Official», Reuters, June 10, 2016, http://www.reuters.com/article/us-china-imf-debt-idUSKCN0YX029.

479

Martin Feldstein, «China’s Next Agenda», Project Syndicate, March 29, 2016, https://www.project-syndicate.org/commentary/china-growth-through-pro-market-reforms-by-martin-feldstein-2016–03.

480

United Nations, Department of Economic and Social Affairs, Population Division, World Urbanization Prospects: The 2014 Revision, Highlights (ST /ESA/SER. A/352), https://esa.un.org/unpd/wup/publications/files/wup2014-highlights.pdf

481

Martin Feldstein, «China’s Latest Five-Year Plan», Project Syndicate, November 28, 2015, https://www.project-syndicate.org/commentary/china-new-five-year-plan-by-martin-feldstein-2015-ll?barrier=true.

482

Halford Mackinder, Democratic Ideals and Reality: A Study in the Politics of Re-construction (New York: Henry Holt, 1919), 186.

483

Xijinping, «New Asian Security Concept for New Progress in Security Cooperation: Remarks at the Fourth Summit of the Conference on Interaction and Confidence Building Measures in Asia», Shanghai, May 21, 2014, http://www.fmprc.gov.cn/mfa_eng/zxxx_662805/tll59951.shtml.

484

Mira Rapp-Hooper, «Before and After: The South China Sea Transformed», Center for Strategic and International Studies, February 18, 2015, https://amti.csis.org/before-and-after-the-south-china-sea-transformed/.

485

Bill Hayton, The South China Sea (New Haven, CT: Yale University Press, 2014), 71.

486

Toshi Yoshihara, «The 1974 Paracels Sea Battle: A Campaign Appraisal», Naval War College Review 69, no. 2 (Spring 2016), 41.

487

Иначе «карта девяти тире», графическое отображение притязаний КНР на акваторию Южно-Китайского моря. Карты с этой линией публикуются в Китае с 1947 г. (изначально пунктиров было 11, но 2 позднее убрали).

488

US Department of Defense, «Asia-Pacific Maritime Security Strategy» (August 2015), 16, http://www.defense.gOv/Portals/l/Documents/pubs/NDAA%20A-P_Maritime_SecuritY_Strategy-08142015–1300-FINALFORMAT.PDF.

489

Derek Watkins, «What China Has Been Building in the South China Sea», New York Times, February 29, 2016, http://www.nytimes.com/interactive/2015/07/30/world/asia/what-china-has-been-building-in-the-south-china-sea-2016.html.

490

US Department of Defense, «Asia-Pacific Maritime Security Strategy», 17.

491

Америка обеспечивает 1,2 триллиона из мировых 5,3 триллиона долларов доходов от торговли. См.: Bonnie Glaser, «Armed Clash in the South China Sea», Council on Foreign Relations, April 2012, 4, http://www.cfr.org/asia-and-pacific/armed-clash-south-china-sea/p27883.

492

Бывший секретарь Совета безопасности РФ, доктор исторических наук, академик РАН, декан факультета мировой политики МГУ, эксперт по политико-военным аспектам международной безопасности и стратегической стабильности.

493

Andrei Kokoshin, «2015 Military Reform in the People’s Republic of China: Defense, Foreign and Domestic Policy Issues», Belfer Center for Science and International Affairs, October 2016, vi, http://belfercenter.org/publication/27040.

494

Nomaan Merchant, «Over 1,000 Protest in Front of Chinese Defense Ministry», Associated Press, October 11, 2016, http://www.military.com/daily-news/2016/10/11/1–000-protest-front-chinese-defense-ministry.html.

495

Regina Abrami, William Kirby, and F. Warren McFarlan, Can China Lead? (Boston: Harvard Business Review Press, 2014), 179.

496

«President Xi Stresses Development of PLA Army», Xinhua, July 27, 2016, http://news.xinhuanet.com/english/2016–07/27/c_135544941.htm.

497

Jeremy Page, «For Xi, a ‘China Dream’ of Military Power», Wall Street Journal, March 13,2013, http://www.wsj.com/articles/SB10001424127887324128504578348774040546346.

498

Система управления Ираком оказалась скомпрометированной настолько, что Саддаму Хусейну в итоге пришлось рассылать курьеров на мотоциклах с приказами войсковым частям. См.: Fred Kaplan, Dark Territory: The Secret History of Cyber War (New York: Simon & Schuster, 2016), 22–23.

499

Отрывки из исследования Пилсбери опубликованы в: Michael Pillsbury, China Debates the Future Security Environment (Washington, DC: National Defense University Press, 2000). См. также: Chinese Views of Future Warfare, ed. Michael Pillsbury (Washington, DC: National Defense University Press, 1997).

500

Закон о реорганизации министерства обороны США; расширил полномочия председателя Объединенного комитета начальников штабов и упростил цепочку подчинения и командования.

501

Как отмечает Кокошин, до реформы 2015 г. «командующие и политические комиссары больших военных округов, каждый из которых имел зоной своей ответственности сразу несколько провинций, являлись весьма важным элементом обеспечения политической власти из центра – Пекина. Сами они находились под контролем со стороны Главного политического управления НОАК, подчиняющегося непосредственно председателю ЦВС КНР. В случае кризисной ситуации внутри страны командующие и политкомиссары больших военных округов обладали большими возможностями по установлению чрезвычайного контроля над теми провинциями, которые находились на территории этих округов. Такая возможность была связана с историческим опытом угрозы утраты централизованного контроля над теми или иными провинциями Китая в случае потрясений в Поднебесной… Военная реформа 2015 года закрепляет в организационном, управленческом плане усилия руководства КПК и КНР на создание возможностей вести «активную оборону», причем «нового периода», в значительно больших масштабах и с рядом акцентов, которые ранее отсутствовали». См.: Kokoshin, «2015 Military Reform in the People’s Republic of China», 22–23, 4. // Русский текст: Кокошин А. Военная реформа в КНР: военно-стратегические, политические и организационно-управленческие аспекты // Международная жизнь. 2016. № 12. С. 48–67. Следует отметить, что деление на округа в структуре НОАК уступило место объединенным командованиям «интегрированных боевых зон».

502

Yang Yong, цит. в: Dyer, The Contest of the Century, 25.

503

Армия применительно к Народно-освободительной армии Китая – обобщенное название всех вооруженных сил, включая ВВС и ВМС, а также сухопутные силы (которые называют «армией» в США).

504

M. Taylor Fravel, «China’s Changing Approach to Military Strategy: The Science of Military Strategy from 2001 to 2013», in Joe McReynolds, China’s Evolving Military Strategy (Washington, DC: Jamestown Foundation, 2016), 59–62; Toshi Yoshihara and James Holmes, Red Star over the Pacific: China’s Rise and the Challenge to U. S. Maritime Strategy (Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2010), 60.

505

Holmes and Yoshihara, Red Star over the Pacific, 18.

506

В 2015 году министерство обороны переименовало эту доктрину в «Концепцию Объединенных сил по обеспечению доступа и действиям в глобальном общем достоянии человечества» (JAM-GC), хотя неофициально ее по-прежнему именуют «воздушно-морскими операциями». См.: Sam Lagrone, «Pentagon Drops Air Sea Battle Name, Concept Lives On», USNI News, January 20, 2015, https://news.usni.org/2015/01/20/pentagon-drops-air-sea-battle-name-concept-lives.

507

Eric Heginbotham et al., The U. S. – China Military Scorecard: Forces, Geography, and the Evolving Balance of Power, 1996–2017 (Santa Monica, CA: RAND Corporation, 2015), xxxi, xxix.

508

Здесь и далее перевод Т. Велимеева.

509

На самом деле в составе посольства был штатный переводчик Дж. Барроу, а также совсем юный будущий китаевед Т. Стаунтон, чьи познания в китайском поразили, как утверждалось, самого императора.

510

Samuel Kim, China, the United Nations, and World Order (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1979), 38.

511

Один из колледжей Дублинского университета; Маккартни окончил обучение в 1759 г.

512

Helen H. Robbins, Our First Ambassador to China: The Life and Correspondence of George, Earl of Macartney, and His Experiences in China, as Told by Himself (New York: E. P. Dutton, 1908), 175.

513

Alain Peyrefitte, The Immobile Empire, trans. Jon Rothschild (New York: Knopf, 1992), 10.

514

Kissinger, On China, 37.

515

Здесь с 1703 г. располагалась летняя резиденция китайского императора и даже был построен «малый дворец Потала».

516

J. R. Cranmer-Byng, ed., An Embassy to China; being the journal kept by Lord Macartney during his embassy to the Emperor Ch’ien-lung, 1793–1794 (Hamden: Archon Books, 1963), 117.

517

Peyrefitte, The Immobile Empire, 170.

518

Ibid., 220.

519

Ibid., 206.

520

Ibid., 227, 306.

521

Qianlong’s First Edict to King George III (September 1793), in The Search for Modern China: A Documentary Collection, ed. Pei-kai Cheng, Michael Lestz, and Jonathan Spence (New York: Norton, 1999), 104–6.

522

Samuel Huntington, «The Clash of Civilizations?», Foreign Affairs 72, no. 3 (Summer 1993), 22.

523

Ibid., 24.

524

Francis Fukuyama, «The End of History?», The National Interest, no. 16 (Summer 1989), 3–18.

525

Huntington, «The Clash of Civilizations?», 25.

526

Ibid., 41.

527

Samuel Huntington, The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order (New York: Simon & Schuster Paperbacks, 2003), 225. // Русский перевод: Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2003.

528

Ibid., 169.

529

Ibid., 234.

530

Crane Brinton, The Anatomy of a Revolution (New York: Vintage Books, 1952), 271.

531

Huntington, The Clash of Civilizations, 223.

532

Следует отметить, что эти слова С. Хантингтона относятся не конкретно к китайцам, а ко всем «азиатским народам».

533

Ibid., 225.

534

Jeffrey Goldberg, «The Obama Doctrine», Atlantic, April 2016, http://www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/04/the-obama-doctrine/471525/.

535

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 42.

536

Harry Gelber, Nations Out of Empires: European Nationalism and the Transformation of Asia (New York: Palgrave, 2001), 15.

537

Kevin Rudd, «The Future of U.S. – China Relations Under Xijinping: Toward a New Framework of Constructive Realism for a Common Purpose», Belfer Center for Science and International Affairs, April 2015, 12, http://belfercenter.org/files/SummaryReportUSChina21.pdf

538

Британский государственный деятель из партии вигов, военный министр, впоследствии премьер-министр, один из «архитекторов» Британской империи.

539

William Pitt, Earl of Chatham, Speech in House of Lords, January 20, 1775, http://quod.lib.umich.edu/cgi/t/text/text-idx?c=evans;idno=Nl1389.0001.001.

540

Richard Hofstadter, Anti-intellectualism in American Life (New York: Alfred A. Knopf, 1963), 43.

541

Kissinger, On China, 15.

542

Ibid.

543

Thomas Paine, Common Sense: Addressed to the Inhabitants of America (Boston: J. P. Mendum, 1856), 19.

544

Neustadt, Presidential Power and the Modern Presidents, 29.

545

Myers v. United States, 272 US52 (1926).

546

Lee Kuan Yew, «Speech at the Abraham Lincoln Medal Award Ceremony», Washington, DC, October 18, 2011, https://www.mfa.gov.sg/content/mfa/overseasmission/washington/newsroom/press_statements/2011/201110/press_201110_01.html.

547

Thomas Jefferson letter to William Hunter, March 11, 1790.

548

Имеются в виду ежегодные конференции американского некоммерческого фонда TED (Technology, Entertainment, Design – технологии, развлечения, дизайн) по «распространению уникальных идей».

549

Eric X. Li, «A Tale of Two Political Systems», TED Talk, June 2013, https://www.ted.com/talks/eric_x_li_a_tale_of_two_political_systems/transcript?language=e.

550

Kissinger, World Order, 236.

551

Huntington, The Clash of Civilizations, 184.

552

Kissinger, On China, 17.

553

Kissinger, World Order, 230.

554

George Washington, «Address to the members of the Volunteer Association and other Inhabitants of the Kingdom of Ireland ‘who have lately arrived in the City of New York», December 2, 1783, http://founding.com/founders-library/american-political-figures/george-washington/address-to-the-members-of-the-volunteer-association-and-other-inhabitants/.

555

Yoree Koh, «Study: Immigrants Founded 51 % of U. S. Billion-Dollar Startups», Wall Street Journal, March 17, 2016, http://blogs.wsj.com/digits/2016/03/17/study-immigrants-founded-51-of-u-s-billion-dollar-startups/.

556

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 22–23. Конечно, это не совсем точно: накануне прибытия европейцев американский континент, возможно, и вправду «отставал в развитии», но уж точно не был «пустым».

557

Отсылка к метафоре, впервые употребленной американским писателем Г. Видалом, книга которого называлась «Имперская Америка: размышления о Соединенных Штатах Амнезии» (2004).

558

«Notes from the Chairman: A Conversation ‘with Martin Dempsey», Foreign Affairs, September/October 2016, https://www.foreignaffairs.com/interviews/2016–08-01/notes-chairman.

559

Kissinger, On China, 30.

560

Здесь и далее перевод Б. Виногродского.

561

Sun Tzu, The Art of War, trans. Samuel B. Griffith (London: Oxford University Press, 1971), 92. // Русский перевод: 1) Сунь-цзы, У-цзы. Трактаты о военном искусстве. М.: АСТ, 2011. Перевод и примечания Н. И. Конрада; 2) Сунь-цзы. Искусство побеждать. М.: Эксмо, 2014. Перевод и комментарии Б. Б. Виноградского.

562

Francois Jullien, The Propensity of Things: Toward a History of Efficacy in China, trans. Janet Lloyd (New York: Zone Books, 1999), 26.

563

Sun Tzu, The Art of War, 95.

564

Kissinger, On China, 23.

565

David Lai, «Learning from the Stones: A Go Approach to Mastering China’s Strategic, Shi», US Army War College Strategic Studies Institute, May 2004, 5, 28, http://www.strategicstudiesinstitute.army.mil/pubs/display.cfm?pubID=378; Kissinger, On China, 23–24.

566

Sun Tzu, The Art of War, 14–16.

567

Clinton, «America’s Pacific Century».

568

Rudd, «The Future of U.S. – China Relations Under Xijinping», 14.

569

M. Taylor Fravel, Strong Borders, Secure Nation: Conflict and Cooperation in China’s Territorial Disputes (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008).

570

В названии главы обыгрывается название известного «военного» романа американского писателя Д. Джонса «Отсюда и в вечность» (1951).

571

Мои ранние годы. Перевод В. Харитонова, Е. Осеневой.

572

Перевод К. Рачинского.

573

В поддержку этого утверждения иногда цитируют слова Томаса Кристенсена из его книги «Вызов Китая», каким образом изменения мировой экономики и политики делают маловероятной «войну великих держав» между США и Китаем. Но автор признает, что такой конфликт все равно возможен. Кроме того, он допускает, что наращивание военного потенциала побудит Китай к более смелым шагам в двусторонних отношениях (наподобие территориальных споров). См.: Thomas Christensen, The China Challenge: Shaping the Choices of a Rising Power (New York: W. W. Norton, 2015), особенно главы 2 («This Time Should Be Different: China’s Rise in a Globalized World») и 4 («Why China Still Poses Strategic Challenges»), где тема освещается гораздо более подробно.

574

David Gompert, Astrid Cevallos, and Cristina Garafola, War with China: Thinking Through the Unthinkable (Santa Monica, CA: RAND Corporation, 2016), 87, 48–50.

575

Benjamin Valentino, Final Solutions: Mass Killing and Genocide in the Twentieth Century (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005), 88.

576

P. K. Rose, «Two Strategic Intelligence Mistakes in Korea, 1950: Perceptions and Reality», Studies in Intelligence, Fall – Winter 2001, 57–65.

577

Танковая дивизия армии США, «архаичное» название которой подчеркивает преемственность традиций: история подразделения отсчитывается с 1855 г., когда был сформирован 1-й кавалерийский полк, впоследствии развернутый в дивизию.

578

T. R. Fehrenbach, This Kind of War: A Study in Unpreparedness (New York: Macmillan, 1963), 184–96.

579

В намерения Макартура, как пишет Ференбах, входило «подвести морские силы как можно ближе к побережью материкового Китая, чтобы спровоцировать китайцев на боевые действия, которые затем можно было бы использовать как предлог для применения ядерного оружия».

580

Fehrenbach, This Kind of War, 192.

581

Michael Gerson, «The Sino-Soviet Border Conflict: Deterrence, Escalation, and the Threat of Nuclear War in 1969», Center for Naval Analyses, November 2010, 17, https://www.cna.org/CNA_files/PDF/D0022974.A2.pdf

582

Советский дипломат, чрезвычайный и полномочный посол СССР при ООН, в 1978 г. отказался вернуться из зарубежной командировки (до момента побега около трех лет сотрудничал с ЦРУ).

583

Ibid., 16–17, 44.

584

Nicholas Khoo, Collateral Damage: Sino-Soviet Rivalry and the Termination of the Sino-Vietnamese Alliance (New York: Columbia University Press, 2011), 144.

585

Kissinger, On China, 219.

586

Kissinger, Diplomacy, 723.

587

Gerson, «The Sino-Soviet Border Conflict», iii.

588

Китайское название острова Даманский. В 1991 г. остров официально передан КНР.

589

Fravel, Strong Borders, Secure Nation, 201.

590

Ibid.

591

Gerson, «The Sino-Soviet Border Conflict», 24.

592

Как справедливо отмечают китайские исследователи, стремление Ли к независимости с годами тоже становилось, скажем так, умереннее.

593

См.: Wallace Thies and Patrick Bratton, «When Governments Collide in the Taiwan Strait», Journal of Strategic Studies 27, no. 4 (December 2004), 556–84; Robert Ross, «The 1995–96 Taiwan Strait Confrontation», International Security 25, no. 2 (Fall 2000), 87–123.

594

См.: Jane Perlez, «American and Chinese Navy Ships Nearly Collided in South China Sea», New York Times, December 14, 2013, http://www.nytimes.com/2013/12/15/world/asia/chinese-and-american-ships-nearly-collide-in-south-china-sea.html.

595

Введенный по решению конгресса США символ борьбы за предотвращение лесных пожаров: медведь в джинсах, шляпе и униформе лесника, с лопатой в руках. Талисман службы охраны лесов.

596

Henry Kissinger, A World Restored: Metternich, Castlereagh, and the Problems of Peace, 1812–22 (Boston: Houghton Mifflin, 1957), 331.

597

Как заявил Генри Киссинджер в интервью в 2014 году, «Соединенные Штаты Америки вели пять войн после Второй мировой войны. Всего в одной нам удалось добиться поставленной цели. Другая завершилась патовой ситуацией, а в трех остальных нам пришлось уйти ни с чем. Я говорю соответственно о первой иракской войне, где мы добились своего, и войне в Корее, которая закончилась патом, а также о вьетнамской, второй иракской и афганской войнах, где мы вынуждены были отступить». См.: «Henry Kissinger Would Not Have Supported the Iraq War If He’d Known What He Knows Now», PRI, September 11, 2014, http://www.pri.org/stories/2014–09-11/henry-kissinger-would-not-have-supported-iraq-war-if-hed-known-what-he-knows-now.

598

«Remarks by Secretary of Defense Robert Gates at the U. S. Military Academy at West Point», February 25, 2011, http://archive.defense.gov/Speeches/Speech.aspx?SpeechID=1539.

599

Carl von Clausewitz, On War, ed. Peter Paret, trans. Michael Eliot Ho’ward (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989), 101. // Русский перевод: Клаузевиц К., фон. О войне. М.: Эксмо, 2007. Перевод А. К. Рачинского.

600

Robert McNamara, In Retrospect: The Tragedy and Lessons oj Vietnam, 2nd ed. (New York: Vintage, 1996), 128–43.

601

См.: David Sanger, Confront and Conceal: Ohama’s Secret Wars and Surprising Use of American Power (New York: Crown Publishers, 2012).

602

«Kaspersky Lab Discovers Vulnerable Industrial Control Systems Likely Belonging to Large Organizations», Kaspersky Lab, press release, July 11, 2016, http://usa.kaspersky.com/about-us/press-center/press-releases/2016/Kaspersky-Lab-Discovers-Vulnerable-Industrial-Control-Systems-Likely-Belonging-to-Large-Organizations.

603

Заглавный персонаж кинофильма С. Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу» (1964), прикованный к инвалидному креслу эксперт по стратегии.

604

В апреле 2001 г. американский самолет-разведчик в воздушном пространстве КНР был перехвачен двумя китайскими истребителями. Один истребитель разбился вследствие столкновения с американским самолетом, а последний совершил вынужденную посадку на острове Хайнань. После официального протеста со стороны КНР американская сторона принесла официальные извинения, и экипажу самолета-разведчика позволили вернуться на родину, тогда как оборудование на борту было изучено китайскими специалистами.

605

Herman Kahn, On Escalation: Metaphors and Scenarios (New York: Penguin, 1965), 39.

606

Audrey Wang, «The Road to Food Security», Taiwan Today, July 1, 2011, http://taiwantoday.tw/ct.asp?xItem=167684&CtNode=124; «Taiwan Lacks Food Security Strategy», Taipei Times, July 26,2010, http://www.taipeitimes.com/News/editorials/archives/2010/07/26/2003478832.

607

См.: Ross, «The 1995–96 Taiwan Strait Confrontation», 87–123.

608

Этот сценарий опирается на военную игру, разработанную корпорацией «РЭНД» для журнала «Форин полиси». См.: Dan De Luce and Keith Johnson, «How FP Stumbled Into a War ‘with China – and Lost», Foreign Policy, January 15, 2016, http://foreignpolicy.com/2016/01/15/how-fp-stumbled-into-a-war-with-china-and-lost/.

609

Президент Обама четко сформулировал в 2014 году: «Наши обязательства по защите суверенитета Японии не подлежат сомнению, а статья 5 договора охватывает все территории под японским управлением, в том числе острова Сенкаку». Президент Трамп вскоре после вступления в должность подтвердил эти обязательства. См.: «Joint Press Conference with President Obama and Prime Minister Abe of Japan», April 24, 2014, https://obamawhitehouse.archives.gov/the-press-office/2014/04/24/joint-press-conference-president-obama-and-prime-minister-abe-japan; «Joint Statement from President Donald J. Trump and Prime Minister Shinzo Abe», February 10, 2017, https://www.whitehouse.gov/the-press-office/2017/02/10/joint-statement-president-donald-j-trump-and-prime-minister-shinzo-abe.

610

Jeremy Page and Jay Solomon, «China Warns North Korean Nuclear Threat Is Rising», Wall Street Journal, April 22, 2015, http://www.wsj.com/articles/china-warns-north-korean-nuclear-threat-is-rising-1429745706; Joel Wit and Sun Young Ahn, «North Korea’s Nuclear Futures: Technology and Strategy», U.S. – Korea Institute at SAIS, 2015, http://38north.org/wp-content/uploads/2015/02/NKNF-NK-Nuclear-Futures-Wit-0215.pdf.

611

Программа «неофициальной дипломатии» по стимулированию негосударственных и неформальных контактов между гражданами разных государств или группами граждан. Соответственно, «программой I» признается официальная дипломатия, а также встречается выражение «программа 1,5», подразумевающее совместное использование правительственных и неправительственных дипломатических каналов.

612

Намек на привычку нынешнего президента США Д. Трампа активно использовать социальные сети вообще и «Твиттер» в частности для извещения о своих решениях.

613

Eli Lake, «Preparing for North Korea’s Inevitable Collapse», Bloomberg, September 20, 2016, https://www.bloomberg.com/view/articles/2016–09-20/preparing-for-north-korea-s-inevitable-collapse.

614

Тж. «национальной разведки». Этот пост подразумевает руководство всем разведывательным сообществом США (в составе 17 организаций и служб) и участие в деятельности Совета национальной безопасности.

615

«Trade in Goods ‘with China», US Census, http://www.census.gov/foreign-trade/balance/c5700.html.

616

Основная форма алгоритмической (порционной) торговли ценными бумагами, когда компьютеры покупают и продают позиции в течение долей секунды.

617

Michael Lewis, Flash Boys: A Wall Street Revolt (New York: W. W. Norton, 2014), 56–88.

618

Andrew Ross Sorkin, Too Big to Fail: The Inside Story of How Wall Street and Washington Fought to Save the Financial System – and Themselves, updated ed. (New York: Penguin Books, 2011), 59.

619

Andrew Ross Sorkin et al., «As Credit Crisis Spiraled, Alarm Led to Action», New York Times, October 1, 2008, http://www.nytimes.com/2008/10/02/business/02crisis.html.

620

David Hambling, «How Active Camouflage Will Make Small Drones Invisible», Popular Mechanics, November 14, 2015, http://www.popularmechanics.com/flight/drones/al8190/active-camouflage-make-small-drones – invisible/.

621

«В четырнадцатом столетии, накануне пришествия Черной смерти, население Португалии составляло приблизительно 1,5 миллиона человек, то есть достигало достойного по европейским меркам показателя в семнадцать человек на один квадратный километр; но в 1348 году цифра снизилась в три с половиной раза и сохранялась в почти неизменном виде до 1460 года, когда началось восстановление». См.: Armindo de Sousa, «Portugal», in The New Cambridge Medieval History, vol. 7: c. 1415 – c. 1500, ed. Christopher Allmand (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), 627. Не исключено, что от эпидемии пострадало даже больше португальцев: «В Португалии уровень смертности достиг двух третей населения – а по некоторым сведениям, умерло девять десятых жителей страны». См.: See Peter Linehan, «Castile, Navarre and Portugal», in The New Cambridge Medieval History, vol. 6: c. 1300–c. 1415, ed. Michael Jones (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 637.

622

A. R. Disney, A History of Portugal and the Portuguese Empire from Beginnings to 1807, vol. 2: The Portuguese Empire (New York: Cambridge University Press, 2009), 40.

623

H. V. Livermore, «Portuguese Expansion», in The New Cambridge Modern History, 2nd ed., vol. 1: The Renaissance, 1493–1520, ed. G. R. Potter (Cambridge: Cambridge University Press, 1957), 420.

624

Joseph Perez, «Avance portugues y expansion castellana en torno a 1492», in Las Relaciones entre Portugal y Costilla en la Epoca de los Descubrimientos y la Ex-pansion Colonial, ed. Ana Maria Carabias Torres (Salamanca, Spain: Ediciones Universidad de Salamanca, 1994), 107.

625

Alan Smith, Creating a World Economy: Merchant Capitalism, Colonialism, and World Trade, 1400–1825 (Boulder, CO: Westview Press, 1991), 75.

626

Так у автора. Во-первых, сам Генрих не являлся правителем Португалии (он оставался инфантом, а правил его брат Дуарте, который частично финансировал начинания Генриха); во-вторых, Жуан занял португальский престол после своего отца Афонсу, сына Дуарте. Жуан взошел на трон в 1491 г., тогда как Генрих скончался в 1460 г.

627

Christopher Bell, Portugal and the Quest for the Indies (London: Constable, 1974), 180.

628

Стоит отметить, что Фердинанд и Изабелла отвергли первую просьбу Колумба о финансовой поддержке, но впоследствии изменили мнение и согласились финансировать его плавание.

629

Португалия не могла пойти на риск повторения упорной войны с Кастилией двумя десятилетиями ранее. Война за кастильское наследство в 1475–1479 годах велась за само существование альянса Кастилии и Арагона. Если бы в ходе этой гражданской войны подтвердились права на кастильский трон Изабеллы, вышедшей замуж за арагонского короля Фердинанда, альянс бы сохранился. Но если бы верх взяли сторонники Хуаны Бельтранехи (супруги португальского короля Афонсу V), Кастилия бы объединилась с Португалией, а не с Арагоном. Разумеется, португальцы воевали за Хуану, а не за Изабеллу. Потому мы не рассматриваем этот эпизод как пример «ловушки Фукидида», в котором страх перед крепнущей Кастилией и ее союзом с Арагоном спровоцировал португальскую агрессию; на наш взгляд, это была всего-навсего попытка Португалии присоединить Кастилию силой. См. также Приложение 1.

630

Disney, A History of Portugal and the Portuguese Empire, 48.

631

За свои два срока у власти Обама одобрил военные операции в Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии, Пакистане, Сомали и Йемене. При этом силы специальных операций США оказывали поддержку в поиске террористов минимум еще в восьми странах мира. См.: Mark Landler, «For Obama, an Unexpected Legacy of Two Full Terms at War», New York Times, May 14, 2016, http://www.nytimes.com/2016/05/15/us/politics/obama-as-wartime-president-has-wrestled-with-protecting-nation-and-troops.html.

632

В случае Никарагуа суд обязал США выплатить репарации, но американцы отказались и наложили вето на шесть резолюций Совета Безопасности ООН, которые требовали от Америки признать решение суда. Представитель США при ООН Джин Киркпатрик емко изложила точку зрения Вашингтона, охарактеризовав суд как «полузаконный и полуполитический орган, к которому каждая страна сама решает, прислушиваться или нет». См.: Graham Allison, «Of Course China, Like All Great Powers, Will Ignore an International Legal Verdict», Diplomat, July 11, 2016, http://thediplomat.com/2016/07/of-course-china-like-all-great-powers-will-ignore-an-international-legal-verdict/.

633

Jacob Heilbrunn, «The Interview: Henry Kissinger», National Interest, August 19, 2015, http://nationalinterest.org/feature/the-interview-henry-kissinger-13615.

634

Philip Zelikow and Condoleezza Rice, Germany Unified and Europe Transformed: A Study in Statecraft (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995), 207. Как явствует из недавно рассекреченных протоколов заседаний кабинета министров, Тэтчер напугала администрацию Буша, предположив в 1990 году, что союз Великобритании и СССР может стать «надежным противовесом против влияния Германии в Европе». См.: Henry Mance, «Thatcher Saw Soviets as Allies Against Germany», Financial Times, December 29, 2016, https://www.ft.com/content/dd74c884-c6bl-lle6–9043-7e34c07b46ef.

635

Jussi M. Hanhimaki, «Europe’s Cold War», in The Oxford Handbook of Postwar European History, ed. Dan Stone (Oxford: Oxford University Press, 2012), 297.

636

Соответственно, французский предприниматель, первый председатель Европейского объединения угля и стали, «отец единой Европы», и министр иностранных дел Франции, один из основателей Евросоюза.

637

John Lanchester, «The Failure of the Euro», New Yorker, October 24, 2016, www.newyorker.com/magazine/2016/10/24/the-failure-of-the-euro.

638

Andrew Moravcsik, The Choice for Europe: Social Purpose and State Power from Messina to Maastricht (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1998), 407.

639

В речи 1989 года, произнесенной в немецком Майнце, Буш заявил, что «стремление к свободе нельзя отвергать бесконечно. Мир ждал слишком долго. Время приспело. Европа должна стать единой и свободной». См.: George H. W. Bush, «A Europe Whole and Free», Remarks to the Citizens in Mainz, Germany, May 31, 1989, http://usa.usembassy.de/etexts/ga6–890531.htm.

640

International Monetary Fund, «World Economic Outlook Database».

641

Helga Haftendorn, Coming of Age: German Foreign Policy Since 1945 (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006), 319.

642

Те же вопросы можно задать о второй послевоенной «аномалии», то есть современной Японии.

643

Bradford Perkins, The Great Rapprochement: England and the United States, 1895–1914 (New York: Atheneum, 1968), 9.

644

См.: «GDP Levels in 12 West European Countries, 1869–1918», «GDP Levels in Western Offshoots, 1500–1899», and «GDP Levels in Western Offshoots, 1900–1955», in Maddison, The World Economy, 427, 462–63.

645

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 200–202, 242–44.

646

Отчасти британцев «разубедило проамериканское общественное мнение». См.: Ernest R. May and Zhou Hong, «A Power Transition and Its Effects», in Power and Restraint: A Shared Vision for the U.S. – China Relationship, ed. Richard Rosecrance and Gu Guoliang (New York: Public Affairs, 2009), 13.

647

Schoultz, Beneath the United States, 115.

648

May and Hong, «A Power Transition and Its Effects», 12.

649

На самом деле британцы хотели заключить договор, который позволил бы улаживать посредством арбитража все будущие споры. Администрация США согласилась, но сенат выступил против. См.: Perkins, Great Rapprochement, 12–19; J.A.S. Grenville, Lord Salisbury and Foreign Policy: The Close of the Nineteenth Century (London: Athlone Press, 1964), 54–73; May, Imperial Democracy, 52–53, 56–59, 60–65.

650

Bourne, Britain and the Balance of Power in North America, 339.

651

Ibid., 351.

652

May and Hong, «A Power Transition and Its Effects», 12–13.

653

Селборн вспоминал потрясение, испытанное от пыла Фишера: «Он сказал… что не потратит ни фунта и не пожертвует ни единым человеком ради защиты Канады. Причем было понятно, что он говорит совершенно искренне». По распоряжению Фишера присутствие Королевского флота у берегов Америки резко сократилось. См.: Friedberg, The Weary Titan, 161–98. Спустя два года задачу по обороне Канады переложили на плечи самих канадцев, а последние британские части покинули страну. См.: Bourne, Britain and the Balance of Power in North America, 359–89.

654

Селборн произнес эти слова в 1901 году. См.: Bourne, Britain and the Balance of Power in North America, 351.

655

Коллегам по кабинету Селборн четко дал понять, что он считает «справедливой ту оценку, которую невозможно высказать публично». См.: Friedberg, The Weary Titan, 169–80.

656

Ibid., 161–65, 169–74, 184–90.

657

Anne Orde, The Eclipse of Great Britain: The United States and British Imperial Decline, 1895–1956 (New York: Saint Martin’s Press, 1996), 22.

658

May and Hong, «A Power Transition and Its Effects», 13. Некоторые американцы также верят в существование «естественной» англо-американской привязанности, но в Америке таких людей меньше, чем в Великобритании.

659

MacMillan, The War That Ended Peace, 38; May and Hong, «A Power Transition and Its Effects», 13.

660

На русском опубликована одна из работ Мэя (в соавторстве): Нойштадт Р., Мэй Э. Современные размышления. О пользе истории для тех, кто принимает решения. М.: Ad Marginem, 1999.

661

May and Hong, «A Power Transition and Its Effects», 11–17.

662

Ibid., 14–17.

663

George Will, «America’s Lost Ally», Washington Post, August 17,2011, https://www.washingtonpost.com/opinions/americas-lost-ally/2011/08/16/gIQAYxy8LJ_story.html?utm_term=3188d2889da3.

664

Paul Samuelson, Economics: An Introductory Analysis, 6th ed. (New York: McGraw-Hill, 1964), 807.

665

Парафраз строфы из стихотворения Т. С. Элиота «Полые люди»: «Вот как кончится мир // Не взрыв, но всхлип…» (перевод А. Сергеева).

666

Churchill, The Second World War, vol. 3: The Grand Alliance (Boston: Houghton Mifflin, 1950), 331.

667

James Forrestal letter to Homer Ferguson, May 14, 1945. See Walter Millis, ed., The Forrestal Diaries (New York: Viking Press, 1951), 57.

668

День победы в Европе (8 мая).

669

Зд. «способ сосуществования» (лат.).

670

Полный текст «длинной телеграммы» см. здесь: National Security Archive at George Washington University, http://nsarchive.gwu.edu/coldwar/documents/episode-1/kennan.htm.

671

Bernard Brodie et al., The Absolute Weapon: Atomic Power and World Order, ed. Bernard Brodie (New York: Harcourt, Brace, 1946).

672

Mark Harrison, «The Soviet Union After 1945: Economic Recovery and Political Repression», Past the Present 210, suppl. 6 (2011), 103–20.

673

См.: «GDP Levels in Former Eastern Europe and USSR, 1820–1949» and «GDP Levels in Former Eastern Europe and USSR, 1950–2002», in Maddison, The World Economy, 476–77’.

674

Robert Gates, From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War (New York: Simon & Schuster, 1996), 29.

675

Эта фраза прозвучала на посольском приеме в Москве в ноябре 1956 г. и полностью звучала так: «Нравится вам или нет, но история на нашей стороне. Мы вас похороним». Впоследствии получил распространение и вариант, возникший из-за обратного перевода этой фразы на русский: «Мы вас закопаем».

676

Высокопоставленные американские чиновники обсуждали возможность превентивного удара минимум дважды в первое десятилетие холодной войны. Как утверждалось, превентивная война необходима для того, чтобы заставить СССР принять международный контроль за ядерным оружием и обеспечить мир и стабильность, прежде чем «Советы утвердятся в статусе ядерной державы». В первые месяцы корейской войны в 1950 году морской министр Фрэнсис Мэтьюс заявил: «Чтобы обеспечить мир, мы должны недвусмысленно продемонстрировать свою решимость добиваться этого мира любой ценой, даже ценой развязывания войны». В 1954 году, вскоре после ухода в отставку с поста председателя комиссии по атомной энергетике США, Гордон Дин писал: «Можем ли мы как государство – а с нами весь свободный ныне мир – допустить, чтобы Советы обрели такое могущество? Ведь когда они его обретут, никакие отчаянные мольбы свободных народов всего мира не помешают им пустить его в ход, если только не подкрепить эти мольбы действиями, что вынудят подняться железный занавес и заставят СССР остановить свою чудовищную программу перевооружения… Таковы вкратце главные проблемы 1953–1954 годов». В итоге ни Трумэн, ни Эйзенхауэр не прислушались к этим доводам, а Трумэн, к слову, обронил знаменитую фразу: «Войной не предотвратить ничего, кроме мира».

677

Как пишет Бернард Броуди, «до сих пор основной задачей нашего военного истеблишмента считается победа в войне. Но отныне эта задача должна измениться: нужно избегать войн. Иной цели практически не существует». См.: Brodie et al., The Absolute Weapon, 76.

678

Текст выступления Маршалла в Гарварде см. здесь: OECD, http://www.oecd.org/general/themarshallplanspeechatharvarduniversity5junel947.htm; текст меморандума NSC-68 «Цели США и программа национальной безопасности» см. здесь: Federation of American Scientists, http://fas.org/irp/offdocs/nsc-hst/nsc-68.htm. Более подробно об американской стратегии безопасности и деятельности в этой сфере в послевоенный период см. в: Graham Allison, «National Security Strategy for the 1990s», in America’s Global Interests: A New Agenda, ed. Edward Hamilton (New York: W. W. Norton, 1989), 199–211.

679

Clausewitz, On War, 87.

680

Graham Allison, «Second Look: Lesson of the Cuban Missile Crisis», Boston Globe, October 26, 1987, http://belfercenter.org/publication/1334/second_look.html.

681

John Lewis Gaddis, The Long Peace: Inquiries into the History of the Cold War (New York: Oxford University Press, 1987), 237–41.

682

Сложившееся в годы изоляционизма представление об Америке как последнем оплоте «свободного мира», который сохранится, когда Европу, Азию и Африку поделят между собой нацисты и коммунисты.

683

О причинах формирования американской стратегии и политики вмешательства в период холодной войны см.: John Lewis Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York: Oxford University Press, 1982), а также Gaddis’s The Cold War: A New History (New York: Penguin), 2005. Подробное описание советских и американских интервенций в страны третьего мира в этот период: Odd Arne Westad, The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of Our Times (Cambridge: Cambridge University Press, 2005). Занимательное и подробное описание американских тайных операций времен холодной войны, направленных на смену неугодных правящих режимов: Stephen Kinzer, Overthrow: America’s Century of Regime Change from Hawaii to Iraq (New York: Times Books, 2006), 111–216.

684

Carmen Reinhart and Kenneth Rogoff, This Time Is Different: Eight Centuries of Financial Folly (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009).

685

См.: Howard Weinroth, «Norman Angell and The Great Illusion: An Episode in Pre-1914 Pacifism», Historical Journal 17, no. 3 (September 1974), 551–74.

686

Harvard Nuclear Study Group, Living with Nuclear Weapons (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983), 43–44.

687

На вторую половину двадцатого столетия пришлось много событий, которые сполна оценил бы Фукидид: государства сталкивались не с изменением общего баланса сил, но с примерами явного военного превосходства. В семи случаях претендент оказывался на грани применения ядерного оружия, а порой ядерные арсеналы воспринимались как экзистенциальная угроза и конкуренты всерьез рассматривали возможность нанесения превентивного удара. В конце 1949 года, когда СССР испытал свое первое атомное устройство, начальник штаба ВВС США убеждал президента Трумэна нанести упреждающий удар, чтобы «обезоружить Москву». Когда Китай вплотную подступил к обладанию атомной бомбой, сам СССР планировал напасть на КНР и даже консультировался с США по этому поводу. Вспомним еще Индию и Китай, Индию и Пакистан, Северную Корею и США (американский министр обороны Эштон Картер требовал «не церемониться»). Лишь одно государство осуществило свои планы – это Израиль. Придерживаясь политики «позитивного противодействия», израильтяне в 1981 году уничтожили иракский ядерный реактор, в 2007-м вывели из строя реактор в Сирии и продолжают угрожать применением силы для прекращения иранской ядерной программы. Здесь слышатся отзвуки Первой мировой войны. Стремление России строить новые железные дороги, которые позволили бы оперативно перебросить армию к германской границе, встревожило немецкий Генеральный штаб. По завершении строительства и в случае войны немцам пришлось бы воевать одновременно на западе и на востоке. Сегодня же «киберстратеги» продумывают операции, которые обеспечат, к примеру, вывод из строя всех систем запуска ядерных ракет у противника; фактически это современная версия превентивного удара.

688

Игра слов: при буквальном прочтении аббревиатура MAD (Mutual Assured Destruction – взаимно гарантированное уничтожение) переводится как «безумие».

689

Ronald Reagan, «Statement on the 40th Anniversary of the Bombing of Hiroshima», August 6, 1985, UCSB American Presidency Project, http://www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=3897.

690

«Только Россия и Китай располагают возможностью организовать широкомасштабный запуск баллистических ракет по территории США, но вероятность подобного развития событий ничтожно мала, и ее не следует принимать в расчет». См.: US Department of Defense, «Ballistic Missile Defense Review Report», February 2010, 4, http://www.defense.gov/Portals/l/features/defenseReviews/BMDR/BMDR_as_of_26JAN10_0630_for_web.pdf

691

Winston Churchill, «Never Despair», House of Commons, March 1, 1955, http://www.winstonchurchill.org/resources/speeches/l946–19 63-elder-statesman/never-despair.

692

Philip Taubman, «Gromyko Says Mao Wanted Soviet A-Bomb Used on G.I.’s», New York Times, February 22, 1988, http://www.nytimes.com/l988/02/22/world/gromyko-says-mao-wanted-soviet-a-bomb-used-on-gi-s.html?pagewanted=all.

693

Susan Heavey, «Romney: Obama Going in ‘Wrong Direction’ on China», Reuters, February 16, 2012, http://www.reuters.com/article/usa-campaign-china-idUSL2E8DG26A20120216.

694

Michael Warren, «Romney on China’s Currency Manipulation», Weekly Standard, October 12, 2011, http://www.weeklystandard.com/romney-on-chinas-currency-manipulation/article/595779.

695

Nick Gass, «Trump: ‘We Can’t Continue to Allow China to Rape Our Country,’» Politico, May 2, 2016, http://www.politico.com/blogs/2016-gop-primary-live-updates-and-results/2016/05/trump-china-rape-america-222689.

696

Среди тех, кто характеризовал этой фразой американо-китайские отношения, числится и Иэн Бреммер. См.: Ian Bremmer, «China vs. America: Fight of the Century», Prospect, April 2010, http://www.prospectmagazine.co.uk/magazine/china-vs-america-fight-of-the-century; см. также: David Rapkin and William Thompson, «Will Economic Interdependence Encourage China’s and India’s Peaceful Ascent?» in Strategic Asia 2006–07: Trade, Interdependence, and Security, ed. Ashley J. Tellis and Michael Wills (Seattle: National Bureau of Asian Research, 2006), 359; James Dobbins, David C. Gompert, David A. Shlapak, and Andrew Scobell, Conflict with China: Prospects, Consequences, and Strategies for Deterrence (Santa Monica, CA: RAND Corporation, 2011), 8–9, http://www.rand.org/pubs/occasional_papers/OP344.html.

697

Американский журналист и писатель, прославился как «хронист» Бродвея времен «сухого закона».

698

Никсон использовал образ из современной поп-культуры, но подразумевал, конечно, чудовище Франкенштейна. См.: William Safire, «The Biggest Vote», New York Times, May 18, 2000, http://www.nytimes.com/2000/05/18/opinion/essay-the-biggest-vote.html.

699

Прогноз Белферского центра на основе данных МВФ за 1980–2016 гг. См.: International Monetary Fund, «World Economic Outlook Database», October 2016.

700

Kissinger, Diplomacy, 812.

701

Graham Allison and Niall Ferguson, «Establish a White House Council of Historical Advisers Now», Belfer Center for Science and International Affairs, September 2016, http://belfercenter.org/project/applied-history-project.

702

Напоминая об опасностях аналогий, Мэй настаивает, что «когда прецедент или аналогия кажутся весьма убедительными, нужно сделать паузу, разделить страницу линией на две половины, написать слева «Так же», а справа «Иначе» и занести в эти графы все известные признаки. Если не получится подобрать для каждой графы по три весомых признака, надо принять аспирин – и обратиться к профессиональному историку».

703

Henry Kissinger, White House Years (New York: Little, Brown, 1979), 54.

704

Allison and Ferguson, «Establish a White House Council».

705

В середине 1990-х годов Пентагон предложил стратегию для Восточной Азии и Тихоокеанского региона, разработанную Джозефом Наем, который занимал тогда пост заместителя министра обороны по международной безопасности. Эта стратегия предусматривала «сдержанное вовлечение». С одной стороны, допускалось, что, обращаясь с Китаем как с врагом, США спровоцируют ответную вражду, поэтому Китай следует интегрировать в систему международных отношений. С другой стороны, существует немалый риск того, что эти усилия не увенчаются успехом. Поэтому нужно одновременно укреплять отношения с Японией и поддерживать «присутствие в регионе до 100 000 военнослужащих… с целью обеспечения региональных стратегических интересов и демонстрации непоколебимой приверженности США выполнению союзнических обязательств». См.: Department of Defense, The United States Security Strategy for the East Asia-Pacific Region, 1998, 59–60.

706

Обзор этой эволюции см. в: Richard Weixing Hu, «Assessing the ‘New Model of Major Power Relations’ Between China and the United States», in Handbook of US-China Relations, ed. Andrew T. H. Tan (Northampton, MA: Edward Elgar Publishing, 2016), 222–42.

707

Тж. Волан-де-Морт, Волдеморт. Главный злодей цикла книг Дж. Роулинг о Гарри Поттере; его боятся настолько сильно, что даже не называют по имени.

708

Robert Zoellick, «Whither China: From Membership to Responsibility; Remarks to the National Committee on U.S. – China Relations», New York City, September 21,2005, https://2001–2009.state.gov/s/d/former/zoellick/rem/53 682.htm. Некоторые ошибочно интерпретировали слова Зеллика так, что Китай уже является ответственным игроком, но очевидно, что этого только предстоит добиться.

709

Kissinger, Diplomacy, 812.

710

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 13, 3.

711

Kissinger, Diplomacy, 410–16.

712

Чарльз Глейсер ратует за «большую сделку». См.: Charles Glaser, «A U.S. – China Grand Bargain?», International Security 39, no. 5 (Spring 2015), 49–90.

713

Rudd, The Future of U.S. – China Relations Under Xi Jinping, 14. См. также оценку Раддом позиции китайского руководства в отношении США (глава 7).

714

See Gaddis, Strategies of Containment, 342–79.

715

В 1978 году Дэн Сяопин так отозвался об островах Сенкаку: «Не имеет значения, если решение этого вопроса придется отложить, скажем, на 10 лет. Наше поколение не обладает достаточной мудростью для того, чтобы отыскать выход, приемлемый для всех. Зато следующее поколение наверняка окажется мудрее и сможет найти решение, которое устроит всех». См.: M. Taylor Fravel, «Explaining Stability in the Senkaku (Diaoyu) Islands Dispute», in Getting the Triangle Straight: Managing China-Japan-US Relations, ed. Gerald Curtis, Ryosei Kokubun, and Wangjisi (Tokyo: Japan Center for International Exchange, 2010), 157.

716

Лайл Гольдштейн обсуждает эти и прочие идеи при формулировании своей концепции «спиралей сотрудничества». См.: Lyle Goldstein, Meeting China Halfway: How to Defuse the Emerging US-China Rivalry (Washington, DC: Georgetown University Press, 2015).

717

О взглядах Си см.: Cheng Li and Lucy Xu, «Chinese Enthusiasm and American Cynicism over the ‘New Type of Great Power Relations,’» China-US Focus, December 4, 2014, http://www.chinausfocus.com/foreign-policy/chinese-enthusiasm-and-american-cynicism-over-the-new-type-of-great-power-relations/. Администрация Обамы не отвергала предложений Си официально, но президент и его советники перестали употреблять это выражение к концу 2014 года, когда Китай начал насыпать острова в Южно-Китайском море. См.: Jane Perlez, «China’s ‘New Type’ of Ties Fails to Sway Obama», New York Times, November 9, 2014, https://www.nytimes.eom/2014/l1/10/world/asia/chinas-new-type-of-ties-fails-to-sway-obama.html.

718

Jimmy Orr, «Reagan and Gorbachev Agreed to Fight UFOs», Christian Science Monitor, April 24, 2009, http://www.csmonitor.com/USA/Politics/The-Vote/2009/0424/reagan-and-gorbachev-agreed-to-fight-ufos.

719

См.: Graham Allison, «The Step We Still Haven’t Taken to Create a Nuke-Free World», Atlantic, March 23, 2014, https://www.theatlantic.com/international/archive/2014/03/the-step-we-still-havent-taken-to-create-a-nuke-free-world/284597/.

720

См.: Graham Allison, Nuclear Terrorism: The Ultimate Preventable Catastrophe (New York: Henry Holt, 2004).

721

Судя по контексту, здесь подразумевается генная инженерия, а не собственно геномика как изучение генома.

722

Susan Hockfield, «The 21st Century’s Technology Story: The Convergence of Biology ‘with Engineering and the Physical Sciences», Edwin L. Godkin Lecture, John F. Kennedy Forum, Harvard Kennedy School of Government, March 12, 2014, iop.harvard.edu/forum/21st-centurys-technology-story-convergence-biology-engineering-and-physical-sciences.

723

См.: World at Risk: The Report of the Commission on the Prevention of WMD Proliferation and Terrorism (New York: Vintage Books, 2008).

724

Как следует из статьи в журнале «Нейчур», посвященной Парижскому соглашению по климату и декларированным показателям сокращения вредных выбросов (ДПВВ) для отдельных стран, «велик соблазн поставить целью снижение после 2030 года текущих показателей мировой температуры на 2 градуса Цельсия… Потребуются существенные усилия со стороны правительств и неправительственных организаций для обеспечения того, чтобы температура не поднялась выше 2 градусов». См.: Joeri Rogelj et al., «Paris Agreement Climate Proposals Need a Boost to Keep Warming Well Below 2 °C», Nature 534, June 2016, 631, 636, http://www.nature.com/nature/journal/v534/n7609/full/naturel8307.html.

725

О возможностях в этом направлении см.: Kishore Mahbubani and Lawrence Summers, «The Fusion of Civilizations», Foreign Affairs, May/ June 2016, https://www.foreignaffairs.com/articles/2016–04-18/fusion-civilizations.

726

Закон об адаптации военнослужащих (1944) предоставлял ряд социальных преимуществ участникам боевых действий в ходе Второй мировой войны, в том числе покрытие расходов на образование.

727

Принцип «услуга за услугу» (лат.).

728

Graham Allison and Philip Zelikow, Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis, 2nd ed. (New York: Longman, 1999).

729

John F. Kennedy, «Commencement Address at American University», June 10, 1963, https://www.jfklibrary.org/Asset-Viewer/BWC7I4C9QymLG9J6I8oy8w.aspx.

730

См.: Robert Ellsworth, Andrew Goodpaster, and Rita Hauser, America’s National Interests: A Report from the Commission on America’s National Interests (Washington, DC: Report for the Commission on America’s National Interests, 2000).

731

Странник и его тень. См., например, издание 2012 г. (СПб.: Азбука). Перевод А. Заболоцкой. В полном виде цитата звучит так: «Путешествие обыкновенно заставляет забывать его цель. Почти каждое призвание избирается ради его цели и вначале служит только средством для ее достижения, но затем цель отодвигается на задний план. Забвение своих намерений – это самая обыкновенная из всех совершаемых глупостей».

732

Американский издатель, в 1930-е годы состоял в коммунистической партии и шпионил на СССР, позднее сделался убежденным антикоммунистом.

733

Sun Tzu, The Art of War, 84.

734

Одна из двух высших наград США, вручается за «существенный вклад в безопасность и защиту национальных интересов США, в поддержание мира во всем мире, а также в общественную и культурную жизнь США и мира». Эту медаль не следует путать с гражданской наградой для тех, кто оказал помощь США и их союзникам в победоносном завершении Второй мировой войны (вручалась в 1946–1963 гг.).

735

Whittaker Chambers, «A Witness», in Conservatism in America Since 1930: A Reader, ed. Gregory Schneider (New York: New York University Press, 2003), 141.

736

Имеется в виду сенатор-республиканец А. Ванденберг, председатель сенатского комитета по международным отношениям в конце 1940-х гг., один из «проектировщиков» холодной войны, активный сторонник доктрины Трумэна и плана Маршалла.

737

David Remnick, «Going the Distance: On and Off the Road with Barack Obama», New Yorker, January 27, 2014, http://www.newyorker.com/magazine/2014/01/27/going-the-distance-david-remnick.

738

Знаменитый образ из речи «Дом разделенный» (июнь 1858 г.).

739

Allison, Blackwill, and Wyne, Lee Kuan Yew, 10.

740

Niall Ferguson, Civilization: The West and the Rest (New York: Penguin, 2011), 12.

741

Юлий Цезарь. Акт I, сцена 2. Перевод М. Зенкевича.

742

Perez, «Avance portugues y expansion castellana en torno a 1492», 107.

743

Указывая, что войны не было, следует помнить, что португальцы участвовали в схватке за кастильское наследство – этот конфликт длился с 1475 по 1479 год и определял, выстоит ли в испытаниях союз Кастилии и Арагона. Если бы в ходе этой гражданской войны подтвердились права на кастильский трон Изабеллы, вышедшей замуж за арагонского короля Фердинанда, альянс бы сохранился. Но если бы верх взяли сторонники Хуаны Бельтранехи (супруги португальского короля Афонсу V), Кастилия бы объединилась с Португалией, а не с Арагоном. Разумеется, португальцы воевали за Хуану, а не за Изабеллу. Потому мы не рассматриваем этот эпизод как пример «ловушки Фукидида», в котором страх перед крепнущей Кастилией и ее союзом с Арагоном спровоцировал португальскую агрессию; на наш взгляд, это была всего-навсего попытка Португалии присоединить Кастилию силой. Экспансия была более важным мотиватором, нежели страх. Кроме того, и еще одно обстоятельство позволяет вынести эту войну за рамки «фукидидовского» случая 1494 года. В 1470-х годах заморская империя Португалии складывалась быстрее, чем кастильская, и приносила, следовательно, больший доход. Перед войной стало известно об открытии португальцами «Золотого берега» в Западной Африке; вдобавок все восхищались обильными и плодородными сельскохозяйственными владениями на Азорских островах и на островах Зеленого Мыса. Папские буллы утвердили за португальцами право владеть этими землями. После начала войны королева Изабелла велела напасть на португальские владения в Африке, дабы подорвать могущество соперника. Эта затея окончилась полным провалом, и Португалия к концу войны сделалась господствующей колониальной державой. Ее доминирование подтвердил заключенный в 1479 году Алкасовашский договор. Поэтому в нашем сценарии 1492 года мы выделяем именно эпизод переговоров, когда крепнущая Испания и правящая Португалия сумели удержаться от войны, однако колониальные схватки в ходе войны за кастильское наследство велись противниками, которые оба принадлежали к крепнущими силам: колониальное возвышение Португалии угрожало заморской экспансии Испании, пускай даже Испания отвоевывала себе земли на европейском континенте.

744

Malyn Newitt, A History of Portuguese Overseas Expansion, 1400–1668 (London: Routledge, 2005), 56.

745

Christopher Bell, Portugal and the Quest for the Indies (London: Constable, 1974), 180.

746

Alexander Zukas, «The Treaty of Tordesillas», in Encyclopedia of Western Colonialism Since 1450 (Detroit: Macmillan Reference, 2007), 1088.

747

Bell, Portugal and the Quest for the Indies, 183.

748

Stephen Bown, 1494: How a Family Feud in Medieval Spain Divided the World in Half (New York: Thomas Dunne Books, 2012), 146–47.

749

Учитывая, сколь мало было известно в те времена о географии обеих Америк, трудно понять, почему король Жуан столь решительно отвергал предложенное папой разграничение. К 1494 году ни одна страна не была стопроцентно уверена даже в существовании Америки, не говоря уже о той части современной Бразилии, что лежит восточнее 46-го меридиана. Впрочем, Кристофер Белл выдвигает гипотезу, что португальские первооткрыватели, бороздившие Атлантику до 1494 года, могли увидеть американское побережье, когда их сносило ветром и течениями с маршрута в Африку, а по возвращении поведали об увиденном своему королю. Значит, когда король отвергал папские буллы 1493 года, он уже знал наверняка о наличии суши по ту сторону Атлантики в Южном полушарии и догадывался, что, будь это остров или terra firma, земля пригодна для колонизации и ее нужно осваивать. См.: Bell, Portugal and the Quest for the Indies, 186.

750

Disney, A History of Portugal, 48.

751

Кругосветное плавание Фернандо Магеллана (1521) показало, что Колумб вовсе не открыл западный путь в Ост-Индию, а обнаружил новый, обширный континент.

752

Bown, 1494, 155.

753

На самом деле решение оказалось столь удовлетворительным для всех, что впоследствии было заключено еще одно аналогичное соглашение. В 1529 г. Португалия и Испания уладили споры за владение Молуккскими островами по Сарагосскому договору, который «прочертил» вторую демаркационную линию между португальскими и испанскими территориями, на сей раз в Тихом океане.

754

Jonathan Hart, Empires and Colonies (Maiden, MA: Polity Press, 2008), 28.

755

Rodriguez-Salgado, «The Hapsburg-Valois Wars», 380.

756

Коллегия германских курфюрстов (князей, имеющих право избирать императора) в 1519 г. единогласно избрала Карла «королем римлян», то есть правителем Германии. Сам же Карл провозгласил себя на этом основании «избранным» императором Священной Римской империи. Папа римский, за которым формально оставалось право короновать императора, утвердил титул Карла значительно позднее, в 1530 г. Факт подкупа курфюрстов со стороны Карла в настоящее время считается доказанным.

757

Ibid., 378. Считалось, что император Священной Римской империи обязан вести войну против «неверных»-мусульман. Прозорливость Франциска относительно грядущего конфликта подтверждает предположение политолога Дейла Коупленда о том, что Франциск нарочно развязал войну против Габсбургов, чтобы помешать последним возвыситься. См.: Dale Copeland, The Origins of Major War (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000), 215.

758

Henry Kamen, Spain, 1469–1714 (New York: Routledge, 2014), 65; Copeland, The Origins of Major War, 381.

759

John Lynch, Spain Under the Hapsburgs, vol. 1 (Oxford: Oxford University Press, 1964), 88.

760

Robert Knecht, Francis I (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), 72.

761

Имеется в виду так называемое «разграбление Рима» в мае 1527 г., когда город взяли штурмом имперские наемники. Император официально их пожурил, но тем и ограничился. Папа Климент оказался заперт в замке Святого Ангела, откуда его в итоге выпустили за колоссальный выкуп золотом – и за отказ папского престола от прав на итальянские города Парма, Пьяченца и Модена.

762

Rodriguez-Salgado, «The Hapsburg-Valois Wars», 400.

763

Brendan Simms, Europe: The Struggle for Supremacy (New York: Basic Books, 2013), 10.

764

Halil Inalcik, The Ottoman Empire: The Classical Age, 1300–1600 (London: Phoenix Press, 2001), 35.

765

Caroline Finkel, Osman’s Dream: The Story of the Ottoman Empire, 1300–1923 (New York: Basic Books, 2006), 58.

766

Andrew Hess, «The Ottoman Conquest of Egypt (1517) and the Beginning of the Sixteenth-Century World War», International Journal of Middle East Studies 4, no. 1, 67; Colin Imber, The Ottoman Empire, 1300–1650 (New York: Palgrave Macmillan, 2009), 293.

767

Hess, «The Ottoman Conquest of Egypt», 70.

768

Ibid., 55.

769

Тж. Лайош Ягеллонский, последний король Венгрии из династии Ягеллонов.

770

Richard Mackenney, Sixteenth-Century Europe: Expansion and Conflict (New York: Palgrave Macmillan, 1993), 243.

771

Simms, Europe, 11.

772

Тж. Запойяи; венгерский магнат, князь Трансильвании, был регентом при малолетнем Лайоше Ягеллонском. После гибели Лайоша в битве при Мохаче сейм избрал Запольяи королем Венгрии, но другой сейм поддержал Фердинанда Габсбурга. Когда войска Фердинанда вторглись в Венгрию, Запольяи бежал – и обратился за помощью к турецкому султану. В 1529 г. Запольяи, которого османы восстановили на венгерском престоле, принес султану вассальную клятву.

773

Imber, The Ottoman Empire, 54.

774

Geoffrey Parker, Europe in Crisis, 1598–1648 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1979), 70.

775

Ibid., 210–11.

776

Michael Roberts, «Sweden and the Baltic, 1611–54», in The New Cambridge Modern History, 2nd ed., vol. 4, ed. J. P. Cooper (New York: Cambridge University Press, 1970), 392–93.

777

Samuel Rawson Gardiner, The Thirty Years’ War, 1618–1648 (London: Longmans, Green, 1912), 105.

778

Peter Wilson, The Thirty Years War: Europe’s Tragedy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009), 431.

779

Erik Ringmar, «Words That Govern Men: A Cultural Explanation of the Swedish Intervention into the Thirty Years War» (PhD diss., Yale University, 1993), 157.

780

Simms, Europe, 15.

781

Michael Roberts, Gustavus Adolphus (London: Longman, 1992), 59–60.

782

Джеффри Паркер считает, что Густав сумел добиться существенной финансовой поддержки от Франции, играя на страхах французов, будто успехи Швеции могут оставить Францию вне рамок послевоенного урегулирования: «Франция не могла допустить того, что Густав без ее помощи займет доминирующее положение, вследствие чего карта Германии будет перерисована… Французские посланники… обещали шведам миллион ливров ежегодно на протяжении пяти лет, дабы началась война за обеспечение безопасности Балтики и открытых морей, за свободу торговли и за освобождение народов, угнетаемых Священной Римской империей. Договор, опубликованный сразу же после подписания, содержал указание на то, что Франция выплатила 300 000 ливров, и мгновенно сделался сенсацией… Все признавали заключение этого договора отменным успехом шведской дипломатии». См.: Parker, Europe in Crisis, 219.

783

Roberts, «Sweden and the Baltic, 1611–54», 392.

784

Wilson, The Thirty Years War, 462.

785

Шведское войско численностью около 15 000 человек (правда, Г. Дельбрюк утверждает, что накануне сражения к шведам подошло значительное подкрепление) одержало победу над католической армией Священной Римской империи и Саксонии численностью около 23 000 человек.

786

Компания возникла в 1602 г. по решению Генеральных штатов (парламента) Нидерландов, которое объединило под этой «вывеской» целый ряд частных торговых компаний, созданных ранее для «торговли с Востоком».

787

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 63, 56.

788

Wilson, Profit and Power, 107.

789

J. R. Jones, The Anglo-Dutch Wars of the Seventeenth Century (New York: Routledge, 1996), 8.

790

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 67.

791

Важно помнить, что свойственное обоим государствам «досмитовское» понимание меркантилизма еще не допускало признания свободной торговли как способа взаимного обогащения. Ф. Л. Карстен объясняет, что голландцы воспринимали идею британского владычества над морями как опровержение той системы, которую они сами именовали принципом свободы морей и которую стремились развивать там, где коммерческая выгода была для них очевидной или могла стать таковой. Лишь много лет спустя и уже после возникновения новых возможностей стало формироваться осознание того, что мировая торговля может быть расширена и что два капиталистических государства-конкурента способны процветать, не уничтожая друг друга. См.: E. H. Kossmann, «The Dutch Republic», in The New Cambridge Modern History, 2nd ed., vol. 5: The Ascendancy of France, 1648–88, ed. F. L. Carsten (Cambridge: Cambridge University Press, 1961), 283.

792

Levy, «The Rise and Decline of the Anglo-Dutch Rivalry», 176, 189.

793

Edmundson, Anglo-Dutch Rivalry During the First Half of the Seventeenth Century, 5.

794

Immanuel Wallerstein, The Modern World-System II: Mercantilism and the Consolidation of the European World-Economy, 1600–1750 (Berkeley: University of California Press, 2011), 77–78.

795

Wilson, Profit and Power, 78.

796

Тж. «рейд на Медуэй», нападение голландцев на английские военные корабли в королевских доках на реке Медуэй в графстве Кент. Общий ущерб от атаки превысил 200 000 фунтов стерлингов (в ценах того времени), потопленными оказались больше 20 английских кораблей.

797

Страсбур (Страсбург) – историческая столица Эльзаса; Казале – имеется в виду город Казале-Монферрато в Пьемонте.

798

John A. Lynn, The Wars of Louis XIV, 1667–1714 (Harlow, UK: Longman, 1999), 17.

799

Исторический Уденхайм в земле Баден – Вюртемберг, его крепость описывал в своем труде «О войне» К. фон Клаузевиц.

800

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 99; Sir George Clark, «The Nine Years War, 1688–1697», in The New Cambridge Modern History, 2nd ed., vol. 6: The Rise of Great Britain and Russia, 1688–1715, ed. J. S. Bromley, (New York: Cambridge University Press, 1970), 223.

801

Derek McKay and H. M. Scott, The Rise of the Great Powers, 1648–1815 (London: Longman, 1983), 46. Славная революция – это не только само свержение Якова и восшествие на престол Вильгельма, но и совокупность конституционных реформ, наделивших парламент дополнительными полномочиями. Вильгельм в целом одобрял эти нововведения, поскольку его целью было мобилизовать ресурсы Англии на войну с Францией.

802

Clark, «The Nine Years War», 230.

803

Lawrence James, The Rise and Fall of the British Empire (New York: St. Martin’s Press, 1996), 66.

804

John Brewer, The Sinews of Power: War, Money and the English State, 1688–1783 (London: Unwin Hyman, 1989), xvii.

805

Robert Tombs and Isabelle Tombs, That Sweet Enemy: The French and the British from the Sun King to the Present (London: William Heinemann, 2006), 51.

806

James, The Rise and Fall of the British Empire, 58.

807

Tombs and Tombs, That Sweet Enemy, 45.

808

James, The Rise and Fall of the British Empire, 66.

809

Tombs and Tombs, That Sweet Enemy, 46.

810

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 120.

811

David Chandler, The Campaigns of Napoleon (New York: Macmillan, 1966), 208.

812

Во Франции конца восемнадцатого столетия, как пишет историк Франсуа Крузе, экономический прогресс, сопоставимый с британским, «фактически полностью отсутствовал. Неоспоримое британское превосходство в области творческого гения и в решимости внедрять инновации не подлежит сомнению; этот факт подчеркивал структурные различия двух экономик во второй половине восемнадцатого века». См.: Francois Crouzet, Britain Ascendant: Comparative Issues in Franco-British Economic History (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 12.

813

По названию замка Пильниц в Саксонии, где встретились Леопольд и Фридрих Вильгельм, к которым позже примкнул граф Артуа (будущий король Франции Карл X).

814

William Doyle, The Oxford History of the French Revolution (Oxford: Oxford University Press, 2002), 197.

815

Ibid., 198, 204–5.

816

William Cobbett, ed., Cobbett’s Parliamentary History of England: From the Norman Conquest, in 1066, to the Year 1803, vol. 30 (London: T. C. Hansard, 1806), 239.

817

Doyle, The Oxford History of the French Revolution, 200–202.

818

Брюмер – второй месяц французского «революционного» календаря, длился с 22 октября по 20 ноября григорианского календаря.

819

Наполеон к 1815 году увеличил численность французской армии более чем в три раза в сравнении с показателем 1789 года. См.: Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 99.

820

Charles Downer Hazen, The French Revolution and Napoleon (New York: Henry Holt, 1917), 251–52.

821

Norman Longmate, Bland Fortress: The Defense of Great Britain, 1603–1945 (London: Hutchinson, 1991), 291.

822

Michael Leggiere, The Fall of Napoleon (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 2.

823

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 124.

824

Такой темп экспансии можно считать типичным для России: страна «прирастала год за годом, увеличивая с 1552 по 1917 год свою площадь за счет земель, превосходивших размерами многие европейские государства (в среднем прирост составлял 100 000 квадратных километров ежегодно)». См.: Kissinger, World Order, 53.

825

Correlates of War Project, «National Material Capabilities Dataset». См.: Singer, Bremer, and Stuckey, «Capability Distribution, Uncertainty, and Major Power War», 19–48.

826

Orlando Figes, The Crimean War: A History (New York: Metropolitan Books, 2010), 40.

827

Ibid.

828

Simms, Europe, 221.

829

Figes, The Crimean War, 48.

830

Kissinger, World Order, 50.

831

Astolphe de Custine, Letters from Russia, ed. Anka Muhlstein (New York: New York Review of Books, 2002), 647. // Русский перевод: Кюстин А., де. Россия в 1839 году. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996.

832

Alexander Polunov, Thomas Owen, and Larissa Zakharova, eds., Russia in the Nineteenth Century: Autocracy, Reform, and Social Change, 1814–1914, trans. Marshall Shatz (New York: M. E. Sharpe, 2005), 69.

833

Adam Lambert, The Crimean War: British Grand Strategy Against Russia, 1853–56 (Manchester, UK: Manchester University Press, 1990), 27.

834

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 120.

835

Ibid., 149.

836

Ibid., 183.

837

Howard, The Franco-Prussian War, 40.

838

Wawro, The Franco-Prussian War, 19.

839

Howard, The Franco-Prussian War, 22.

840

Correlates of War Project, «National Material Capabilities Dataset». См.: Singer, Bremer, and Stuckey, «Capability Distribution, Uncertainty, and Major Power War», 19–48.

841

Wawro, The Franco-Prussian War, 19.

842

Simms, Europe, 241.

843

Steinberg, Bismarck, 281–82.

844

Otto von Bismarck, Bismarck, the Man and the Statesman, Being the Reflections and Reminiscences of Otto, Prince von Bismarck, Written and Dictated by Himself After His Retirement from Office, trans. A. J. Butler (New York: Harper & Brothers, 1898), 57. // Русский перевод: Бисмарк О., фон. Мысли и воспоминания. В 3 т. М.: ОГИЗ, 1940.

845

Ученые спорят о том, в какой степени Бисмарк рассчитывал на кандидата-Гогенцоллерна как на повод для войны с Францией. Впрочем, большинство исследователей согласно в том, что Бисмарк действительно хотел войны, а кандидат из немецкой династии, случайно или преднамеренно, оказался «центральным звеном в стремлении к конфронтации». См.: S. William Halperin, «The Origins of the Franco-Prussian War», Journal of Modern History 45, no. 1 (March 1973), 91.

846

Jasper Ridley, Napoleon III and Eugenie (New York: Viking, 1980), 561.

847

Howard, The Franco-Prussian War, 40.

848

Simms, Europe, 243.

849

Mitchell, International Historical Statistics, 1025.

850

См. схемы японских военных расходов в: Schencking, Making Waves, 47 (1873–1889), 104 (1890–1905).

851

Iriye, «Japan’s Drive to Great-Power Status», in The Cambridge History of Japan, vol. 5: The Nineteenth Century, ed. Marius Jansen (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 760–61.

852

Duus, The Abacus and the Sword, 49.

853

Iriye, «Japan’s Drive to Great-Power Status», 764.

854

S. C. M. Paine, The Sino-Japanese War of 1894–1895: Perceptions, Power, and Primacy (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), 77.

855

Stewart Lone, Japan’s First Modern War: Army and Society in the Conflict with China, 1894–95 (London: St. Martin’s Press, 1994), 25.

856

Тонхак – религиозное учение о равенстве всех людей и праве каждого быть счастливым. Это учение стало идеологией крестьянского восстания 1893–1895 гг. Восставшие чуть было не захватили Сеул, но в итоге восстание было подавлено японцами.

857

Более известен под своим храмовым именем – Коджон. До 1895 г. управлял страной номинально, поскольку фактическим правителем был его отец, а позднее – супруга. В дальнейшем власть в Корее перешла к японцам и их ставленникам.

858

Тж. Пэнху, архипелаг в южной части Тайваньского пролива. Кроме того, по этому договору Япония получила в управление остров Тайвань.

859

Westwood, Russia Against Japan, 11.

860

Schencking, Making Waves, 104.

861

Adam Tooze, The Deluge: The Great War, America, and the Remaking of the Global Order, 1916–1931 (New York: Viking, 2014), 13.

862

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 200–201.

863

May, Imperial Democracy, 57–59.

864

Bourne, Britain and the Balance of Power in North America, 339.

865

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 203.

866

Bourne, Britain and the Balance of Power in North America, 351.

867

Friedberg, The Weary Titan, 197.

868

MacMillan, The War That Ended Peace, 38.

869

Orde, The Eclipse of Great Britain, 22. See also May and Hong, «A Power Transition and Its Effects», 12–13.

870

В своем описании «свободы безопасности» Вэнн Вудворд отмечает, что «дорогостоящий флот, который исполняет полицейские функции в Атлантике и защищает океан», более столетия содержался на средства подданных британской короны, а его экипажи состояли из англичан, тогда как американцы наслаждались «дополнительной свободой, нисколько на нее не тратясь». См.: Woodward, «The Age of Reinterpretation», 2.

871

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 202.

872

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 464.

873

Seligmann, Nagler, and Epkenhans, eds., The Naval Route to the Abyss, 137–38.

874

MacMillan, The War That Ended Peace, xxvi.

875

К 1914 году четверть французских инвестиций шла на стремительную индустриализацию России. См.: Strachan, The First World War, 19, 62–63.

876

Herwig, The First World War, 20–24.

877

Германский император считал, что его унизили, не поставив вровень с врагами в недавнем кризисе, и видел отличную возможность покончить с русским влиянием на Балканах, пускай даже это приведет к войне с Москвой. См.: Herwig, The First World War, 21–24; MacMillan, The War That Ended Peace, 523.

878

См., например: Clark, The Sleepwalkers, xxi – xxvii, 561.

879

Kennedy, Anglo-German Antagonism, 470.

880

Margaret MacMillan, Paris 1919: Six Months That Changed the World (New York: Random House, 2003), 465.

881

Richard J. Evans, The Third Reich in Power, 1933–1939 (New York: Penguin, 2005), 4.

882

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 288.

883

William Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich: A History of Nazi Germany (New York: Simon & Schuster, 2011), 58.

884

Evans, The Third Reich in Power, 705.

885

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 305; Antony Beevor, The Second World War (London: Weidenfeld & Nicolson, 2012), 5.

886

Stephen Van Evera, Causes of War: Power and the Roots of Conflict (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999), 95–96.

887

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 324.

888

Zara Steiner, The Triumph of the Dark: European International History, 1933–1939 (New York: Oxford University Press, 2011), 835.

889

Beevor, The Second World War, 4.

890

Gerhard Weinberg, A World at Arms: A Global History of World War II (New York: Cambridge University Press, 2005), 22.

891

Winston Churchill, Never Give In!: Winston Churchill’s Speeches, ed. Winston S. Churchill (New York: Bloomsbury, 2013), 102–3.

892

«Speech by the Prime Minister at Birmingham on March 17, 1939», Yale Law School Avalon Project, http://avalon.law.yale.edu/wwii/blbk09.asp.

893

Kissinger, Diplomacy, 294.

894

См.: Beevor, The Second World War, 17–21.

895

Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 334.

896

US Department of State, Foreign Relations of the United States and Japan, 780.

897

Richard Storry, Japan and the Decline of the West in Asia, 1894–1943 (London: Macmillan, 1979), 159.

898

Feis, The Road to Pearl Harbor, 248.

899

Maechling, «Pearl Harbor», 47.

900

Snyder, Myths of Empire, 126, 5.

901

Прав. Тодзе, японский военачальник и государственный деятель, премьер-министр военного кабинета в 1941–1944 гг., признан военным преступником высшей категории.

902

Dean Acheson, Present at the Creation: My Years in the State Department (New York: Norton, 1969), 36.

903

Gaddis, The Cold War, 15.

904

Forrestal letter to Homer Ferguson, см.: Millis, ed., The Forrestal Diaries, 57.

905

Wilfried Loth, «The Cold War and the Social and Economic History of the Twentieth Century», in The Cambridge History of the Cold War, vol. 2, ed. Melvyn Leffler and Odd Arne Westad (New York: Cambridge University Press, 2010), 514.

906

Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес «начал беспокоиться» по поводу того, «не окажется ли слишком трудно остановить расползание коммунизма по миру, если мы не сумеем каким-то образом ответить на коммунистический вызов и повысить собственные стандарты производительности». См.: H. W. Brands, The Devil We Knew: Americans and the Cold War (New York: Oxford University Press, 1993), 70.

907

Samuelson, Economics, 807.

908

Correlates of War Project, «National Material Capabilities Dataset»; Singer, Bremer, and Stuckey, «Capability Distribution, Uncertainty, and Major Power War», 19–48.

909

Многие ученые, от представителей «ревизионистов» до уважаемых идеологов холодной войны наподобие Джорджа Кеннана, утверждали и утверждают, что США отреагировали на советскую угрозу чрезмерно резко. Обилие исторических свидетельств доказывает правоту такого мнения. Однако ловушка Фукидида вовсе не требует от правящей силы рационально воспринимать крепнущую силу или сопоставлять ее возможности со своими. Она лишь требует, чтобы крепнущая сила действительно крепла, так или иначе, и этого факта достаточно, чтобы внушить страх правящей силе. В данном случае оба условия были выполнены.

910

В тех редких случаях, когда две силы соперничали опосредованно, как это было, когда советские пилоты бомбили позиции южнокорейцев в ходе корейской войны, никто не желал этого признавать – из страха перед потенциально губительными последствиями в форме ядерной эскалации.

911

См.: Campbell Craig and Fredrik Logevall, America’s Cold War (Cambridge, MA: Harvard Belknap, 2009), 357; Melvyn Leffler, For the Soul of Mankind (New York: Hill and Wang, 2007), 465; Gaddis, The Cold War, 261.

912

См.: Gaddis, The Long Peace, 225.

913

Ibid., 232.

914

См.: Graham Allison, «Primitive Rules of Prudence: Foundations of Peaceful Competition», in Windows of Opportunity: From Cold War to Peaceful Competition in US-Soviet Relations, ed. Graham Allison, William Ury, and Bruce Allyn (Cambridge, MA: Ballinger, 1989).

915

Jussi M. Hanhimaki, «Europe’s Cold War», in The Oxford Handbook of Postwar European History, ed. Dan Stone (Oxford: Oxford University Press, 2012), 297.

916

Moravcsik, The Choice for Europe, 407.

917

Zelikow and Rice, Germany Unified and Europe Transformed, 207.

918

Moravcsik, The Choice for Europe, 408.

919

Zelikow and Rice, Germany Unified and Europe Transformed, 47.

920

Heilbrunn, «The Interview: Henry Kissinger».

921

Stephen Green, Reluctant Meister (London: Haus Publishing, 2014), 299.

922

Haftendorn, Coming of Age, 319.

923

Как отмечает Мартин Дедмен, «задача безопасного и надежного встраивания возродившейся немецкой экономики в систему Западной Европы, в отсутствие официального мирного договора с побежденной и еще недавно столь воинственной Германией, была решена посредством экономической интеграции – через создание общих рынков, начиная с рынка угля и стали в 1951 году и рынка промышленных товаров в 1957 году. Это означало, что возрождающееся экономическое могущество Германии не будет олицетворять ни политическую, ни военную угрозу Европе в сорок пять послевоенных лет (а вот возвышение Японии до статуса экономической сверхдержавы изрядно встревожило ее азиатских соседей)». См.: Martin Dedman, The Origins and Development of the European Union, 1945–2008 (New York: Routledge, 2009), 2.

924

Hans Kundnani, The Paradox of German Power (London: C. Hurst, 2014), 102–3, 107.

Content

Грэхам Аллисон
Обречены воевать

Предисловие

Введение

Часть первая. Возвышение Китая

Глава 1. «Крупнейший игрок в мировой истории»

Часть вторая. Уроки истории

Глава 2. Афины против Спарты

Глава 3. Пятьсот лет

Глава 4. Великобритания против Германии

Часть третья. Шторм надвигается

Глава 5. Если бы Китай был как США

Глава 6. Чего хочет Китай Си Цзиньпина?

Глава 7. Столкновение цивилизаций

Глава 8. Отсюда до войны

Часть четвертая. Почему войны можно избежать

Глава 9. Двенадцать шансов на мир

Глава 10. Куда мы направимся отсюда?

Заключение

Благодарности

Приложение 1. Досье «ловушки Фукидида»

Приложение 2. Семь соломенных чучел

Примечания