Эриа Филипп

Кейн Джон

Ярмарка любовников. Психоз

Филипп Эриа

Ярмарка любовников

I

– Ну-ка, пусть сюда позовут мальчиков! Мальчиков сюда!

Когда звучал этот властный женский голос, в голову никому не приходило протестовать.

Ни для кого не было секретом, что она никогда не бросала слов на ветер, хотя их смысл не сразу был понятен окружающим. Фраза «Мальчиков сюда!», произнесенная с привычной самоуверенностью, доносилась откуда-то из темноты зала.

Ее просьба, несмотря на категорический тон, каким она была произнесена, застала артистов врасплох. Даже старшая группы девушек, одетая в строгий вечерний костюм, делавший ее похожей на ведущую модель знаменитого кутюрье и, казалось, подчеркивавший ее высокое служебное положение, даже она подошла по освещенной сцене к рампе. Прикрыв глаза ладонью, она спросила:

– Простите, мадам Леона?

– Мальчиков, мисс! Мальчиков! Вы что, не понимаете?

– Простите, мадам Леона: одних мальчиков?

– Да, одних мальчиков! Без девиц…

И чтобы закрыть вопрос, добавила:

– Дорогая, вам не на что жаловаться. У ваших малюток уже было достаточно времени, чтобы покрасоваться на сцене в первом акте.

Нахмурив брови, старшая группы девушек повернулась в сторону кулис. Неприятности подопечных находили в ее душе не больший отклик, чем у мадам Леоны, удобно устроившейся в темноте зала.

– Мириам, ты здесь?

– Да, мадам Леона.

– Присядь рядом со мной.

Из полумрака ложи, где она только что курила в компании одного из юных первых танцоров ревю, вышла странного вида, чем-то похожая на змею женщина, с усталым от ночных репетиций лицом, одетая в простой свитер и державшая в руках папку для эскизов и карандаши. У юного артиста, с которым она только что рассталась, были крепкие зубы и чувственные губы, а по-юношески чистую, без единой морщинки кожу не мог скрыть толстый слой недавно наложенного золотистого грима.

В это время к мадам Леоне подошел другой молодой человек, еще не утративший, как и первый, юношеской свежести. Это был девятнадцатилетний «капитан» мальчиков, поднявшийся с места, как только услышал, что женский батальон, которому он не хотел отдавать пальму первенства, попал в немилость. За его спиной сгрудились пятнадцать молодых людей, встревоженных известием о том, что им придется исполнять лишний номер. Они были в одинаковых длинных репетиционных брюках и разноцветных рубашках, спортивных майках и свитерах.

– Сирил, – произнесла мадам Леона, – пусть твои мальчики исполнят нечто похожее одновременно на румбу и на танец краснокожих. Словом, что-нибудь захватывающее, и пусть не стесняются гибко извиваться и двигать бедрами.

– Без женщин? – спросил ее секретарь, сидевший через несколько кресел от мадам.

– Конечно!

– Как мне их одеть? – спросила Мириам, открыв свой блокнот, готовая начать делать эскизы костюмов.

– Пусть танцуют голыми! – произнесла мадам Леона.

В зале воцарилась тишина.

– Боже мой! – воскликнула маленькая диктаторша, ударив себя по колену.– Что с вами? Я говорю на французском языке, да или нет? Мне надо заполнить паузу, пока готовится сцена для следующего номера. Скетч нельзя исполнять после «Неблагодарного возраста», к тому же в мои намерения не входит в который раз заставлять зрителей смотреть канкан или присутствовать на параде голых баб, словно мы живем в 1920 году или же находимся в провинциальном мюзик-холле… Да ладно вам! Пусть выходят! И голяком!

– А как мы назовем этот дополнительный номер? – спросил секретарь.– Это для того, чтобы напечатать в программе.

– Давайте подумаем, – ответила мадам Леона.

И откинула назад вьющуюся прядь волос, спадавшую ей на лоб. Именно за этот жест на ней и женился в свое время директор Армандель. Теперь она безраздельно управляла своим маленьким королевством, так и оставшись бывшей модисткой, портнихой, простой работницей, поднявшейся до костюмерши и директора ателье. Пососав указательный палец с наманикюренным, но обрамленным траурной каемкой ногтем, она стала повторять, считая по пальцам:

– Прикинем… Номера под общим названием «Возраст». Вначале идет «Счастливый возраст» с девицами, исполняющими танец маленьких девочек. Его я уже видела. Передайте руководительнице труппы, чтобы она сократила номер: он слишком затянут. Затем идет «Неблагодарный возраст», скетч с Филиппом, потом – «Металлический возраст»; этот танец мне не нравится, но на зрителей он произведет впечатление. Скажут, что он современен. У нас будут хорошие отзывы в прессе. Но как противно смотреть на все эти шары, винты, турникеты! Что поделаешь! Надо так надо! А потом, пока будут освобождать сцену после «Металлического возраста», пойдет «Каменный возраст» с тремя Жимми. Кстати, Густав! – Она повысила голос, чтобы позвать старшего механика сцены, который не замедлил появиться из-за кулис.– Густав, сколько тебе надо времени, чтобы подготовить сцену для «Золотого возраста»?

– Две минуты, мадам Леона, – сказал Густав, – две минуты, помимо времени, занятого номером Жимми.

Мне надо подготовить три гейзера и два водопада, не считая емкостей с желтой жидкостью, которые должен смонтировать Эрнест.

– Однако, мой мальчик, – произнесла мадам Леона, неожиданно сменив гнев на милость, – раз ты просишь две минуты, ты их получишь. Вот, Сирил, две минуты на твой танец! А пока я говорила, мне в голову пришла мысль завершить представление золотым дождем. Добавьте его в список реквизита. Мы еще к нему вернемся. Дождь должен политься в тот момент, когда Оникс начнет спускаться по лестнице. И ты отметь в своей программе: «Золотой дождь», будто речь идет еще об одной сцене. Это станет гвоздем программы перед «Черным золотом» с Жозефиной Баркер, исполняющей танец рядом с нефтяной скважиной… Итак, номер на две минуты, в котором заняты только мальчики; как бы мне его назвать? Наконец я придумала! Назовем его «Возраст любви». Это неплохо звучит… Мириам, постарайся, чтобы у них был минимум одежды, особенно со спины. Надень на них плавки телесного цвета, только очень узкие, чтобы сзади хорошо обрисовывались ягодицы, а спереди придумай что хочешь. Прикрой им по своему усмотрению голову, а также ноги, дай что-нибудь в руки… Вы здесь, Сэм? Пока я работаю над сценой, приготовьте мне еще одну декорацию. Специально для этого номера. Нарисуйте обнаженных мужчин, непропорционально сложенных гигантов с выдающейся мускулатурой, атлетов, каких изображали на античных вазах, но, безусловно, в современном варианте. Эскизы декораций мне нужны к завтрашнему утру… Сирил, а твои мальчики могут раздеться догола?

– Да, – ответил Сирил с невозмутимостью выпускника Оксфордского университета, – они разденутся догола.

– Естественно, у них не остается выбора, раз я приказала! Я хочу взглянуть, как они выглядят. Ты мне их ни разу не показывал без одежды, и только четверых или пятерых из них я видела с обнаженным торсом. А могут ли они вообще выйти на сцену совершенно голыми, чтобы люди, увидев их, не повскакивали с испугу со своих мест и не поспешили бы к выходу из зрительного зала? Ты же понимаешь, что с таким названием, как «Возраст любви», подобный смотр просто необходим. Этот вопрос из разряда тех, которые обсуждению не подлежат.

Сирил подумал о тех обделенных природой танцорах с недостатками фигуры, хорошо различимыми в зеркале мужской гримерной, которых он избавлял от необходимости выходить к краю сцены. Представив, скольким из них мадам Леона вынесет безжалостный приговор, он уже мысленно прикидывал, во что этот смотр ему обойдется.

– Эй! – позвала мадам Леона с нетерпением в голосе и в то же время с удовлетворением, как всякий раз, когда она чувствовала, что обойтись без нее невозможно.– Подумать только, мне все приходится делать самой! Ну, не переживай! Если мне кто-то не подойдет, то это вовсе не значит, что он будет получать меньше: в конце концов, я нанимала их не для того, чтобы они раздевались на сцене. Ты возьмешь недостающих танцоров в немецком балете. Однако мне и сейчас ясно, что выбирать придется самой. Позови их сюда! Пусть выйдут голяком на сцену! И ты… Эй, вы там, Понтер! Пусть твои тоже выйдут. И поскорее, раз они здесь. Не стоит дожидаться конца репетиции. Зал пуст, посторонних нет. И без тренировочных брюк! Те, кто в плавках, может их не снимать. И больше на теле ничего. Я хочу видеть, на что я могу рассчитывать.

Послышался голос Сирила, крикнувшего находившимся в проходах танцорам: «Audisheunn nioue!» He сходя с места, немцы поспешно разделись. Однако англичане направились переодеваться в гримерную. Четверо или пятеро французов, не входивших в состав основной труппы, в зависимости от чувства стыдливости прикрылись лишь носовыми платками вместо фигового листка или же остались в плавках.

Секретарь обратился к соседу по креслу, так чтобы его могла услышать мадам Леона:

– Наша хозяйка – настоящий гений мюзик-холла. Ей достаточно всего пяти минут, чтобы придумать всю сцену от начала до конца. Ты когда-нибудь видел раньше такое?

Теперь мадам Леона могла позволить себе передохнуть. Однако недолго.

– Ну как?! – воскликнула она.– Не каждый день мне приходится видеть моих мальчиков нагими!

***

Заканчивая подготовку к выходу на сцену, Сирил вынужден был сослаться на британскую стыдливость.

– Слишком уж они жеманные! – воскликнула мадам Леона.– Тем хуже для них! Я не могу терять времени, а пока посмотрим что-нибудь другое… Игорь и Капри, вы здесь? Хорошо. Вы переоделись? Ладно, покажите мне ваш танец. Я хочу взглянуть, как он смотрится на фоне декораций. Пока вы одни. Начинайте… Густав, готовь декорации к «Золотому возрасту». Но только не надо фонтанов. Не стоит зря поливать Капри водой.

– О! – воскликнул громко подхалим.– Как же она бывает заботлива! Ты слышал?

– Тише! – одернула его мадам Леона, не терпевшая лести.

Она была вся в работе. Оркестр заиграл первые такты.

На голове у обнаженного по пояс танцора была огромная мексиканская шляпа. В боковых разрезах брюк, имитировавших лохмотья, виднелись голые ноги. Склонившись над пересохшим водоемом с крутыми берегами, он воспроизводил движения старателя с деревянным лотком в руках. Декорации были выполнены в желтых и оранжевых тонах. И только гигантские кактусы, обтянутые бархатом с нанизанными металлическими колючками, сияли золотом с зеленым отливом. На занавесе, уже поднятом для финала, был изображен горный пейзаж. Световых эффектов было более чем достаточно.

Полуобнаженный мужчина встрепенулся, затем, по-прежнему орудуя своим лотком, склонился над ручьем и снова выпрямился. Прятавшаяся до сих пор за скалой из бурого камня танцовщица выпорхнула из-за своего укрытия. Молодой человек, изображая ликование, эффектно поднял женщину над головой, словно на щите.

Затем последовало энергичное движение его рук. Насколько легко был одет Игорь, настолько сложным оказался костюм Капри. На ней был настоящий панцирь, который затруднял движения девушки. Золотоискатель начал срывать с нее, словно чешую, одну за другой части костюма, напоминавшего темным цветом пустую породу. Наконец ему удалось освободить ее от столь громоздкого наряда, но девушка еще не предстала перед зрителями полностью обнаженной. На ней оставался купальник, облегавший ее, словно выпуклые, сверкающие золотом доспехи, имитирующие желтый металл.

Так средствами мюзик-холла изображался найденный золотоискателем самородок.

Послышался голос мадам Леоны:

– Мириам, мне нравится костюм самородка.

Танцовщик закрутил свою партнершу в пируэте, затем подбросил на руках, и она приземлилась слева от него, склонив голову на грудь, согнув колени и обхватив их сложенными в кольцо руками.

Положив руку на хрупкое колено танцовщицы и сделав упор на одну ногу, Игорь рывком поднял и подбросил ее, придавая телу вращение. И вдруг неприметная ошибка одного из них – и голова танцовщицы коснулась пола со звуком: «Дзинь!»

Мужчина подхватил на руки внезапно обмякшее тело и, попытавшись поставить женщину на ноги, понес ее за кулисы. Атлет, только что манипулировавший телом танцовщицы с легкостью жонглера, вдруг пошел неуверенным шагом обыкновенного мужчины, согнувшегося под тяжестью потерявшей сознание женщины.

Звуки музыки замолкли.

Присутствовавшие на репетиции зрители повскакивали со своих мест. Но никто из них не осмеливался подойти к сцене.

– Она ушиблась? – крикнула мадам Леона.

В проеме декораций показался Густав. Опустевшая сцена по-прежнему сверкала огнями.

– Нет, нет, – ответил Густав.– Но она потеряла сознание.

– Пойди взгляни, что с ней, – приказала мадам Леона Мириам.

И снова приняла суровый вид. Ее нисколько не взволновал обморок, часто случавшийся с танцовщицами, изнуренными последними репетициями. Повысив голос, она произнесла:

– Продолжаем! Следующий номер!

Не осмеливаясь спросить, сколько им еще ждать, и надеясь, что на них все же обратят внимание, на сцену робко вышли два или три раздетых молодых мужчины.

– А! Вот и они! – воскликнула мадам Леона.– Надо закончить смотр. На сцену, голая команда!

Однако на сцене появился один Игорь и направился к суфлерской будке.

– Мадам Леона, – позвал он.

– Ну что там еще? Ей что-нибудь нужно? Вызови врача.

– Нет, мадам Леона…– Его грубый и хриплый из-за постоянных ангин голос совсем не вязался ни с его божественным телосложением, ни с благородной отточенностью движений во время танца.

– Мадам Леона, Капри просит начать все сначала. Она говорит, что, если ей придется ждать до завтра, на репетиции у нее снова может закружиться голова, ее охватит страх и она опять провалит репетицию. Она не хочет откладывать номер. Он придуман нами, и мало кто может его повторить. Надо, чтобы она его отрепетировала до конца или же отказалась от него. Третьего не дано. Ей надо побороть страх.

Мадам Леона ответила не сразу.

– Ладно, давайте сначала, – наконец произнесла она таким голосом, словно у нее слегка перехватило горло.

Капри, опустив голову, заняла свое место у водоема.

– С самого начала? – спросил дирижер оркестра.

– С самого начала, – ответила Капри, – но я не стану надевать мой костюм.

Они снова повторили фигуры танца. Сидевшие в зале немногочисленные зрители хранили молчание. Даже сквозь звуки оркестра чувствовалось, какая в зале стоит тишина. Приближался опасный момент. Все увидели, как женщина в костюме самородка выскользнула из рук старателя и присела на корточки рядом с деревьями. Танцовщик взял ее за коленку. Номер мог опять сорваться… Он легко подбросил вверх свою партнершу, и женщина, перевернувшись, выпрямилась во весь рост, а мужчина крепко ухватил ее за лодыжки вытянутыми руками. Раздались аплодисменты.

Мадам Леона нервным жестом отбросила назад прядь волос, глаза ее блестели, и она непроизвольно вскрикнула:

– Ой!

А на сцене, гордо выпрямившись и расправив плечи, улыбалась танцовщица. Затем она отработала весь танец до конца.

Когда номер был закончен, мадам Леона только и смогла произнести:

– Капри, ты была прекрасна.

– Как вам это нравится, Шассо? Вы чувствуете, какая атмосфера царит в зале? – спросил Лулу Пекер.

Он задал свой вопрос вполголоса, чтобы не привлекать внимания к дальней ложе, где находился со своим приятелем. Попасть на подобную ночную репетицию было особой привилегией. Еще не все костюмы были сшиты, не хватало многих декораций. Мадам Леона перед этим сказала: «Можешь привести сегодня вечером своего товарища, но устройтесь так, чтобы никто вас не видел и не слышал».

– Мне это очень интересно, – ответил Реми.– Но я буду доволен лишь в тот день, когда увижу на сцене артистов в моих костюмах! Вы считаете, что сможете представить меня сегодня Арманделю? Наверное, он очень занятой человек! А кстати, где же он?

Пекер еще больше понизил голос. Но говорил как всегда, растягивая слова.

– Я не вижу особой необходимости представлять вас Арманделю. Это бесполезное дело! Разве вы не видите, что тут всем заправляет его жена? И если вместо нее я вас представлю кому-то другому, она просто-напросто разозлится.

– А я-то думал, – сказал Реми, – что вы больше знакомы с Арманделем.

– Вы правы. Три года назад я выступал на этой сцене в скетче. В то время Леона еще не до конца окрутила его и не была за ним замужем. Правда, и тогда он уже ничего не мог без нее решить, но последнее слово все же оставалось за ним. А теперь… теперь вместо давнего знакомства с Арманделем лучше быть немного знакомым с Леоной.

– Так вы с ней немного знакомы?

– Да, – ответил с улыбкой Пекер.– Я с ней немного знаком, но зато знаю ее хорошо…

– Как так?

– Да вот так… А вы ей понравитесь. Вы в ее вкусе.

– Что значит «в ее вкусе»? Разве она из тех женщин, которые…

Реми, слегка смутившись, не закончил фразу.

– Из тех, кто любит мальчиков? – закончил фразу Пекер. На этот раз он откровенно расхохотался.– Ну уж нет. Ее не интересует постель. Вам нечего опасаться.

Однако тут же на его губах появилась дерзкая, почти насмешливая улыбка, и он добавил:

– А точнее… ее не очень интересует постель. И она редко спит с теми, с кем связана по работе. У нее просто нет для этого времени. Она лишь питает слабость к красивым мальчикам. И любит их ни за что, просто так, лишь бы они ей чаще попадались на глаза.– И совсем другим тоном тут же уточнил: – Она их любит именно потому, что с ними не спит, вы можете это понять? Если бы она спала с ними, то вскоре бы пресытилась либо стала бы еще более привередливой, и этих красавцев было бы поменьше вокруг нее.– И после короткой паузы добавил: – А может быть, у нее изменятся вкусы… Вы вполне в ее вкусе. Молодой, почти что блондин, но отнюдь не с женоподобной внешностью, юноша из приличной семьи и похожий на девственника.

По его лицу молодого волка, уже отмеченного печатью закулисной жизни, известной каждому, кто не понаслышке знаком с ее излишествами, промелькнула тень грусти, словно перед его взором явилось давнее воспоминание. И по обыкновению, перескакивая с одной мысли на другую, он добавил изменившимся голосом:

– Совсем как я… три года назад.

На сцене, залитой ярким светом после показа «Золотого возраста», позировали шестнадцать обнаженных французов из ее труппы и дюжина немцев. Они поворачивались спиной, анфас и в профиль. Мадам Леона бесцеремонно отправляла со сцены одного танцовщика за другим, начав с самых обделенных природой. Изгнанные делали вид, что довольны: номером меньше в их ревю. Один за другим они исчезали. Вот осталось восемнадцать избранников, вот пятнадцать, наконец, всего двенадцать.

Отобранные мадам Леоной красавцы, ободренные успехом просмотра, который в их глазах был залогом дальнейшей сценической карьеры, уже не спешили покидать освещенные подмостки. Они переговаривались между собой, забыв о том, что на них с завистью поглядывали из-за кулис товарищи по труппе.

Трое немцев, заметив, что у них соскользнули импровизированные набедренные повязки, отбросили всякий стыд. Небрежно, но сознательно они демонстрировали свое мужское достоинство, как бы лишний раз подчеркивая превосходство над несчастными хилыми существами, забракованными мадам Леоной.

II

Когда Лулу Пекер представил Реми мадам Леоне, она вначале не обратила на молодого человека ни малейшего внимания. Схватив кипу эскизов, которые он ей протянул, она торопливо перелистала несколько из них, прежде чем взглянуть на их автора. Оглядев молодого человека с ног до головы, она пристально посмотрела ему в лицо. Затем мадам Леона вновь обратилась к рисункам. Поначалу она удостоила Реми своим взглядом лишь потому, что ее удивило качество эскизов. И так как Реми ей понравился, она стала внимательно рассматривать рисунки.

– Да, – произнесла она, – В них что-то есть. Оставьте их мне и зайдите после окончания ревю недели через две… Посмотрим, что мы сможем вместе сделать.

– Спасибо, мадам, – произнес Реми.

Тут ему на помощь пришел Пекер.

– Реми Шассо не может оставить у вас свои эскизы, – и он незаметно толкнул молодого человека ногой.– На этой неделе он должен их показать в другом месте. Вы же видите, что это серьезная работа. Пока вы будете раздумывать две недели, его перехватят другие.

– Ты слишком недоверчив, Лулу, – произнесла мадам Леона.– Уж не думаешь ли ты, что я способна украсть чужие идеи?

– Вы сами, возможно, нет, – сказал Пекер, – но, например, Мириам наверняка не будет испытывать угрызений совести. Тем более что за год вы выжали из нее все, что у нее было в голове.

– Вот как? – подняв от удивления брови, произнесла мадам Леона.– Ты находишь? Ты со временем не изменился, и это мне нравится. К тому же умеешь постоять за себя.

– А как же иначе! – заметил Пекер.

– Кстати, как поживает Меме? – спросила мадам Леона.

– Неплохо. Я с ней увижусь вечером.

– Передай ей от меня привет.

Реми знал, о ком говорила мадам Леона. Он даже почувствовал в ее голосе оттенок дружеской фамильярности, когда она произнесла столь известное всему артистическому миру имя Меме.

В прошлом та была опереточной примадонной. К сорока пяти годам, когда у нее ослабел голос, она перешла в драматический театр. И с тех пор ее имя не сходило с афиш парижских театров, где давались музыкальные представления или ставились комедии. Все звали ее Меме: театральные журналисты, богачи, зрители, заполняющие самые дешевые места в театре, товарищи по сцене и, наконец, Лулу Пекер, ставший полтора года назад ее любовником.

Мадам Леона жестом подозвала Арманделя. И Реми подумал, что она решила представить его самому директору. Но ее мысли были уже заняты совсем другим.

Речь пошла об использовании в мюзик-холле мужской части труппы. Эта властная женщина, известная на всю Францию своим непререкаемым авторитетом в области мюзик-холла, нисколько не сомневалась ни в своем опыте, ни в творческом чутье. Научившись скрывать пробелы в своем образовании, она удивляла всех тем, что обращалась к каждому за советом всякий раз, когда твердо решала поступать, как ей подсказывает интуиция.

– Подойди ко мне, Армандель! – позвала она.– Поговори с Пекером и его другом, у которого отличный вкус; пусть они тебе подтвердят, что я права.

Безусловно, она стремилась получить одобрение поочередно у всех окружавших ее людей, чтобы лишний раз убедиться в полноте своей власти. Она не любила, когда ей противоречили. Однако, с другой стороны, она терпеть не могла явной и неумеренной лести и, возможно, искала весомых аргументов, подтверждавших правильность ее суждений, основанных на профессиональном чутье, а не на образовании.

И она пустилась в пространные рассуждения о том, что теперь никого не удивишь оргиями голых женщин, появлением на сцене девиц с обнаженными пупками и грудями, колышущимися при ходьбе на высоких каблуках. Все это, говорила она, вчерашний день и вышло из моды. Все это годилось в те времена, когда женщины не посещали представления мюзик-холла. Какая публика определяет в настоящее время успех ревю? Женская. Именно женская публика вынуждает режиссеров жертвовать лучшим актером в пользу бездарного и безликого дебютанта, но наделенного в глазах женщин особыми качествами, которые мужчины не могут разглядеть. Именно женская публика заставляет ставить на сцене спектакли, затрагивающие особые душевные струны, или же побуждает автора романа разрабатывать определенные сюжеты. Посещают ли мюзик-холл современные женщины, лишенные нравственных предрассудков? Разве не ходят они сами на представления со своими мужчинами и не советуют посмотреть ревю подругам? Так нужно ли, чтобы они судачили о других женщинах? Чтобы зрительницы со своих мест разбирали их по косточкам либо завидовали? Ясно, что нет. Остается одно: надо им показывать мужчин. И не лишь бы каких, а наиболее красивых и приятных во всех отношениях и, что самое главное, сексуально привлекательных. Еще лет двадцать назад никто бы не осмелился и заикнуться о мужской сексапильности артиста. Лет тридцать назад красавца мужчину назвали бы мужчиной приятной наружности или же приятным молодым человеком, но никогда бы не посмели назвать красавцем. С тех пор нравы изменились. Ну да, благодаря Валентино, Шарлю Пелисье и Гарри Куперу. И всем пришлось подчиниться новым веяниям. Теперь настала мода на мальчиков. Нам нужны мальчики!

И если Армандель проникнется этой идеей – а он всегда держит нос по ветру, – то обеспечит для ревю необходимую рекламу. Впрочем, об этом разговор еще впереди.

– Ну, – произнесла мадам Леона, – а теперь за дело. Армандель, передай, что в полночь для всех будет подано кофе с молоком и сандвичи. А с вами, – обратилась она к Реми, – до встречи через две недели. До свидания. До свидания, Лулу.

– Шассо, вы можете остаться, если хотите, – сказал Пекер, – а у меня свидание. Уйдете, когда вам надоест. В два часа я буду в ресторане «Рош», в пивной Рошешуар, что находится на бульваре справа от площади Бланш. Мы там сможем пропустить по кружечке пива. И не волнуйтесь: на днях вы обязательно получите от Леоны какой-нибудь заказ. Она мне никогда еще не отказывала.

***

Оставшись один в ложе бенуара, Реми стал ожидать конца репетиции. Но, к своему удивлению, он не чувствовал большой радости от первого успеха.

В самом деле, он был теперь вхож в этот дом, о чем раньше мог только мечтать. И этим он был обязан только самому себе. Только себе, ибо его отец, несмотря на солидные связи и состояние, сколоченное в результате успешной деятельности фирмы под названием «Яйца, масло и сыры Шассо», отказал ему в помощи. Вот уже целых три месяца прошло со дня восемнадцатилетия, а сколько скандалов, ругани и «игр в молчание» пришлось снести Реми за то, что он не захотел последовать по стопам отца и отказался принять участие в деятельности его фирмы!

– Папа, я бы мог понять тебя, если бы мы были бедняками.

– Именно потому, что у меня огромный оборот, – заявил папаша Шассо, – и тысяча триста гектаров земли в Босе, я и запрещаю тебе заниматься ремеслом бездельников! И не рассчитывай на мою помощь. У меня прекрасные отношения с руководством Концерна культурно-развлекательных заведений, так как я основной поставщик их буфетов, но тебе я не дам ни одной рекомендации. Выкручивайся сам, как можешь.

Реми последовал совету отца. И вот перед ним открылась первая дверь. Однако разве ему никто в этом не помог?

Именно это обстоятельство и мешало ему по-настоящему радоваться. В самом деле, ведь этим он был обязан Пекеру. О! Он с симпатией относился к этому блестящему актеру, обезоруживавшему своим искренним цинизмом, хорошему товарищу, чье дружеское расположение льстило его самолюбию. Однако мадам Леона никогда бы не приняла его, Реми Шассо, если бы Пекер не был в свое время любовником этой женщины.

Вот что мучило и унижало Реми в собственных глазах. Ведь он воспользовался любовными связями своего друга. Он смутно чувствовал, что в этом есть что-то не совсем порядочное, не совсем чистое. У него было такое ощущение, как будто он извлек выгоду из собственных любовных похождений.

Ибо ему еще была неизвестна любовь, а о наслаждении он имел весьма туманное представление. Для него все, что связано с наслаждением и любовью, было окутано тайной, непредсказуемо и казалось помехой в жизни.

Он еще ни разу не занимался любовью. Ни на секунду не сомневаясь в том, что каждый любовник страстно влюблен, он не мог себе представить, как может влюбленный мужчина хотя бы в мыслях допустить малейший расчет или извлечь из своей любовной связи какую-то, пусть даже самую малую выгоду.

Он всегда говорил себе: «Когда у меня будет любовница, я никогда не сяду за ее стол, даже если она не содержанка или замужняя женщина».

III

– Ты давно меня ждешь? – спросил Пекер.

– Нет, всего полчаса, – ответил Реми. Приятель, которого привел с собой Пекер, присел рядом с Реми. Они, как оказалось, давно знакомы – оба были завсегдатаями бассейна Отей, где с ними и познакомился Пекер.

Реми не удивился, что Пекер обратился к нему на «ты». В бассейне их отношения ограничивались лишь тем, что они перебрасывались несколькими словами по поводу температуры воды или обменивались впечатлениями об удачном прыжке с вышки. Однако их встреча в другой обстановке, ночью, в замкнутом пространстве, где собирались по вечерам люди, пренебрегавшие законами общества, и представители свободных профессий, где завязывались легкие связи, сразу сблизила их. Чувствуя себя непринужденно везде, где он только ни появлялся, Пекер ничем не отличался от отпрысков богатых семейств, кто по окончании занятий в Жансона-де-Сейи проводил все свободное время в бассейне. И теперь, встретившись на Монмартре с Реми в особой товарищеской атмосфере, свойственной театральной среде и принятой у тех, кто не привык рано ложиться спать, Пекер естественно перешел с ним на «ты».

Кроме того, он казался необычно возбужденным. Отвечая на его приветствие, Реми спросил:

– Наверно, там, где ты был, пили шампанское?

– Скажешь еще! – ответил Пекер.– Там пили виски.

Пекер не спешил садиться за столик. Сквозь табачный дым, заполнявший огромный зал ресторана «Рош», он вглядывался в ту его часть, где в этот поздний час за столиками, уставленными тарелками с устрицами, сидели посетители в смокингах и дамы в вечерних платьях. Возможно, врожденное преклонение человека из самых низов общества и ставшего известным актером перед роскошью и выставляемым напоказ богатством, а может быть, скорее профессиональная привычка продажного жиголо, как о нем злословили театральные сплетники, заставляла Пекера всегда и везде при любых обстоятельствах заглядываться на женщин в самых дорогих украшениях и выходящих из самых шикарных машин.

– Сегодня никого нет, – произнес он.– Эй! Как дела?

Слева от них, в тихом уголке, ужинала компания. Их свободные манеры, простота обращения с официантом указывали на то, что каждый платил за себя. После ночной репетиции здесь собрались за ужином танцоры и танцовщицы ревю, модели, мелкие служащие из располагавшегося рядом мюзик-холла.

– Хорошо, – ответила Пьеретта Оникс.– Да, у меня все хорошо… То есть я чувствую себя, словно выжатый лимон. Ох уж эта Леона! Клянусь тебе, она не жалеет чужих ног! Одиннадцать раз – я вела счет – она заставила меня спускаться с лестницы в «Золотом веке»! Спускаться и снова подниматься, вот так! И все лишь только для того, чтобы отрегулировать прожекторы.

– Правда? – довольно равнодушным голосом спросил Пекер.– Ничего страшного, ты уже восстанавливаешь потерянные силы. И что же ты с таким завидным аппетитом уплетаешь?

– Фирменное блюдо, – ответила Пьеретта Оникс.– Я его люблю. Очень вкусное. Цветная капуста под яблочным соусом… Не хочешь ли попробовать?

Пекер сдвинул вместе столы. По соседству с ним разместились Реми, один общий приятель по имени Жоржи Патен, Пьеретта Оникс и две жившие в Париже танцовщицы из немецкого балета, с которыми она пришла поужинать.

Как все артисты, обрадовавшийся случаю поговорить о театре, где он раньше работал, Пекер внимательно слушал театральные новости, наперебой выдаваемые тремя женщинами. Жоржи Патену приглянулась одна из танцовщиц, и он попытался, впрочем без всякого успеха, завести с ней беседу. Реми не сводил глаз с Пьеретты Оникс.

Это была высокая, стройная, длинноногая девушка. По осанке чувствовалась привычка держаться под лучами прожекторов. Реми только что видел, как она репетировала на лестнице свой номер, и теперь не переставал удивляться тому, насколько она не похожа на ту женщину, которая находилась на сцене. Ее глаза были намного меньше, чем ему показалось вначале, а в уголках губ под кое-как нанесенной пудрой виднелась покрасневшая кожа.

Реми вслушивался в ее разговор с Пекером. Пьеретта Оникс вызвала у него такое же восхищенное изумление, какое он испытал, очутившись за кулисами мюзик-холла. Когда речь заходила о мюзик-холле, они называли его «лавочкой», словно ученики, высказывавшиеся о своем лицее или служащие о торговом доме. Все едкие прозвища и обывательские проклятия, которых не жалел папаша Шассо, говоря о театрах, подготовили Реми к знакомству с этим волнующим воображение ярким миром. Теперь он тоже входил в одну из подобных «лавочек», мастерскую, фабрику или завод, где каждый знал свое место и боролся за него.

Любовь? Довольствие? Всего хватало здесь вдоволь. Что же касалось личных отношений, сложившихся после первых репетиций, они оставались почти неизменными до самого последнего дня представления. Образовывались пары, похожие на брачные союзы. Они складывались в основном по необходимости. Ведущая певица заводила роман с дирижером, эстрадная куплетистка – с первым комиком, молодой премьер с золотистыми волосами жил с Мириам, Игорь – с Капри, мадам Леона – с Арманделем. Обреченные на вынужденную холостяцкую жизнь, по крайней мере в стенах театра, руководительница труппы девиц и Сирил улаживали свои сердечные дела где-то на стороне.

Улучив момент, когда Пьеретта Оникс вышла с одной из танцовщиц в туалет, а третья девица задремала после бутерброда с яичницей, Пекер поподробнее рассказал друзьям о закулисной жизни.

Жоржи Патен решил расспросить Пекера о приглянувшейся ему танцовщице.

– Как ты думаешь, смогу ли я отвезти ее сегодня к себе? Я живу около Зоологического сада в гостинице Жюсье. И завтра пропущу занятия, если пересплю с ней.

– Нет, – ответил Пекер, – ты слишком спешишь. Эти девицы не заставляют себя долго упрашивать, но они и не настолько доступны, чтобы согласиться в первый же вечер.

И тут же оживился, как всякий раз, когда речь заходила о женщинах.

– Понимаешь, недотрогами их назвать нельзя. Они такие же, как и все другие женщины. Только они вкалывают по-черному и по характеру замкнуты. Нужно время, чтобы пробудить в них женщину. Например, они позволяют, чтобы их проводили, при условии, если к ним не станут сразу приставать и если это не нарушит их распорядок дня и привычки. Попробуй проводить ее на такси, и, если тебе повезет и она далеко живет, у тебя будет достаточно времени, по крайней мере на то, что можно будет сделать в такси. Но не надейся, что она пригласит тебя к себе.

И сразу же, без перехода, обратился к Реми:

– Тебе понравилась Оникс?

– О! Ты знаешь…– начал Реми.

– Классная девочка, – сказал Пекер.– Я хорошо с ней знаком. Не из породы стерв или шлюх. В «лавочке» она на хорошем счету. Ей платят, наверное, не меньше двух тысяч.

– Две тысячи в месяц? – спросил Реми.– И это за то, что она делает на сцене?

– А что тебя удивляет? Она из тех актрис, кто получает больше всех. А как ты думал? Мюзик-холл не театр. Конечно, Игорь и Капри зарабатывают значительно больше. А о Жозефине и говорить нечего: она непосредственно распоряжается выручкой от спектакля. Так ответь, Оникс тебе понравилась?

– О! Ну как тебе сказать…

По правде говоря, Реми больше всего боялся прослыть новичком. И потому не хотел показаться ни слишком заинтересованным, ни слишком равнодушным.

Кроме того, он боялся, что Оникс могла неправильно истолковать его хорошее к ней отношение и подумать, что он имеет на нее определенные виды.

Впрочем, он не мог сказать, что женщина ему не понравилась. А раз Пекер задал ему прямой вопрос, он решил честно признаться самому себе.

И не мог дать точного ответа. Ничто не подсказывало ему, как быть. Тогда он подумал: «Наверное, так и бывает, когда женщина нравится и когда хочешь провести с ней ночь».

IV

Когда Реми подошел к Пуэнт Сент-Эсташ, сиреневые тона ночи под желтым светом горевших фонарей уже приобретали янтарный оттенок. Только что прошел дождь. Асфальт еще не высох, а от гор наваленных на тележках овощей исходил густой запах.

На тротуаре уже собрались работники торгового предприятия «Яйца, масло и сыры Шассо» в ожидании, когда поднимется металлическая решетка центрального склада.

Подойдя к ним, Реми подумал: «Чтобы пробраться к входной двери в дом, мне придется пройти мимо… Какая неудача! Прийти как раз тогда, когда все в сборе! И уже поздно повернуть назад. Меня заметили. Придется по крайней мере сделать вид, что для меня привычное дело возвращаться на рассвете. И надо, пройдя мимо, не забыть произнести какое-нибудь словечко, доказывающее, что я нисколько не смущен и чувствую себя вполне в своей тарелке».

Он поравнялся со служащими.

– Добрый вечер! – коротко поприветствовал он.

Одни служащие насмешливой улыбкой проводили хозяйского сыночка, с которым можно было не церемониться, поскольку весь персонал был в курсе того, что Реми отказывался брать в свои руки бразды правления торговым домом, другие же, приложив палец к головному убору, ответили на приветствие молодого человека.

И, только войдя в свою комнату, Реми понял, как не к месту прозвучали его слова «Добрый вечер» в четыре часа утра. Он лег спать, нисколько не сомневаясь в том, что какой-нибудь доброжелатель не замедлит оповестить отца о его позднем возвращении домой. «Посмотрим», – подумал он. И несмотря на то что любил читать перед сном, погасил свет. Ему захотелось вновь пережить в подробностях впечатления, которые он получил в течение прошедшего вечера.

Однако не Оникс возникла перед его мысленным взором. И тем более не Капри. Он вспомнил выражение лица мадам Леоны, когда она рассматривала его эскизы.

Он погрузился в воспоминания. Снизу и сквозь щели жалюзи на потолок проецировались полосы света от фонарей, освещавших по ночам Центральный рынок. Под маской пассивности и кажущегося безволия папаши Шассо скрывались кипучая энергия и редкая твердость характера. Так, владея в Париже шестью или восемью доходными домами, оставив пустовать старый отцовский дом и сад, расположенный в самом отдаленном уголке Пикпюса, и дом в Сен-Морисе, находившийся на самой опушке леса, лишь для того, «чтобы можно было поехать туда в любое время, когда только появится желание», папаша Шассо предпочитал жить вместе с женой, дочерью и сыном в доме на Центральном рынке.

По мере того как расширялась фирма Шассо, дом надстраивался. Он был зажат между соседними, хозяева которых также занимались поставками продовольствия и ревностно оберегали каждый квадратный сантиметр своей площади, а возведение дополнительных этажей в квартале, где по высоте зданий судили об успехе торгового дома, свидетельствовало о процветании фирмы «Яйца, масло и сыры Шассо». Торговый дом рос в высоту.

Жилые помещения находились на самом верху. В комнату Реми свет проникал снизу, просачиваясь сквозь жалюзи, которые не поднимались даже на ночь, так как на Центральном рынке и ночью было светло, как днем.

За плотно закрытыми ставнями своей комнаты, где проходила его юность, Реми чувствовал себя отгороженным от всего внешнего мира.

***

Реми остерегся опаздывать к завтраку. Однако его уже кое-кто поджидал, в гостиной. Это была Агата. Все в семье звали ее Агатушкой. После смерти бабушки Шассо, у которой она была приживалкой, Агатушку оставили в доме «по священному обязательству».

Раз и навсегда было решено считать ее членом семьи, и мадам Шассо из года в год повторяла одну и ту же фразу, которая первой приходила ей на ум, когда речь заходила об Агате: «Мы так любим нашу бедную Агатушку».

По правде говоря, никто не обращал на нее внимания, кроме Реми, которого она просто обожала. Однако тихая и робкая, скромная во всем, даже в выборе одежды, Агатушка никогда не осмеливалась показывать свою привязанность к Реми, храня любовь к нему в глубокой тайне.

– Мое положение таково, – говорила она, – что я должна знать свое место.

Так, она почти никогда не раскрывала рот. Прислуга в доме говорила, что она обедала «с хозяевами». Можно было усомниться в этом: когда хозяева сидели рядом с ней за столом, она вела себя тише воды ниже травы. Но чаще всего она обедала, оставшись в одиночестве посреди пустой столовой.

Папаша Шассо никогда не выходил к завтраку. С той поры, когда ему перевалило за сорок, он отдыхал с девяти утра до двух часов дня. Ему в самом деле приходилось все ночи напролет проводить на ногах в подготовке к открытию торгового дома. Два раза в неделю по вечерам у него проводились за ужином деловые встречи.

В свою очередь мадам Шассо завтракала и обедала в городе; с годами она только укрепилась в своих привычках. После войны, когда ей было лет двадцать – двадцать пять, ее папаша также быстро разбогател на продаже продовольственных товаров. Выросшая во внутреннем помещении лавки, долгое время работавшая наравне со служащими своего отца, она и к тридцати восьми годам не смогла привыкнуть к праздности, богатству и благополучию. Чтобы окончательно заставить себя в это поверить, она непрестанно искала тому доказательства: покупала дорогие меха и вешала в шкафы, чтобы оттуда их больше не вынимать; вызывала машину, чтобы отправиться в большой универсальный магазин за какой-нибудь мелочью для шитья; посещала все званые чаепития. И обожала обедать в городе. В своем доме на Центральном рынке, который был для нее лучшим доказательством успеха, она никогда не устраивала приемов. Мадам Шассо приглашала гостей пообедать на стороне. Разве в свое время ее отец, желая отметить выгодную сделку или отпраздновать хорошее известие, не приводил ее в ресторан? Теперь она могла посещать каждый день рестораны и водить туда своих друзей. Там протекала вся ее светская жизнь.

Ее дочь, Алиса, пошла еще дальше. Ей уже исполнилось девятнадцать лет, и все свое время она проводила в обществе «подружек», которых ни ее родители, ни ее брат и в глаза не видели. С самых ранних лет она вела себя в торговом доме Шассо как маленькая королева. Долгое время она досаждала служащим, мешала грузчикам, раздражала этот улей, где постепенно ее выходки избалованного ребенка стали вызывать зависть и ненависть, несмотря на то что повсюду ее встречали с улыбкой, ибо каждому была известна слабость папаши Шассо и чрезмерная любовь хозяйки к своей дочери. Между тем родившаяся в богатстве и воспитанная в роскоши, черствая душой Алиса считала своих родителей самыми заурядными людьми и говорила им это прямо в лицо. Всю свою неуемную энергию она тратила на слепое и почти бессознательное противодействие тому, что исходило от родителей. Мать не умела одеваться, отец не умел вести себя в обществе. И дела он вел совсем не так, как было надо. Даже если он и собирался что-нибудь изменить, Алиса могла заранее поклясться, что все его начинания обречены на провал.

Следуя примеру вечно отсутствующей троицы (даже мадам Шассо иногда признавалась: «Ну да! У нас семья шиворот-навыворот!»), Реми в свою очередь редко обедал дома. Во время учебы в лицее он чаще всего завтракал в Латинском квартале, а обедал с приятелями, привыкшими к студенческим столовым. И теперь он появлялся к обеду только в тех случаях, когда кончались щедрые, но нерегулярные субсидии, которые выдавались ему родителями.

Накануне он опустошил весь свой кошелек в ресторане «Рош»: у Пекера не оказалось денег, чтобы расплатиться по счету; кроме того, он взял у Реми в долг пять луидоров.

Вошла мадам Шассо.

– Позвоните, Агатушка, – сказала она.– Алиса обедает в городе, господин отдыхает, однако это не причина, чтобы мы отказались от аперитива.

Она осталась раз и навсегда верна своим вкусам и привычкам. Конечно, в ресторанах она не пила ничего, кроме порто и хереса, но дома ей не надо было лукавить перед собой, и она заказывала именно то, что ей хотелось выпить. Когда с ней был муж, он поступал точно так же. Что тоже, по ее мнению, было признаком благополучия. Легкость, с какой можно было удовлетворить свои потребности, выглядела в ее глазах роскошью. Лакей, словно официант в ресторане, записывал заказ. Ибо выбор хозяев был непостоянен и день на день не приходился настолько, что не находилось такого подноса или столика на колесах, который был способен вместить число заказанных ими бутылок. В те дни, когда мать чувствовала, что Алиса менее раздражена, чем обычно, она начинала ее упрекать за пристрастие к коктейлям.

– Что это за варварский напиток, – говорила она, – только рот обжигаешь, к тому же все коктейли на один вкус.

После ее слов папаша Шассо просил принести шамбери-фрезет, а его жена – сюз-касси.

Вошел вызванный Агатушкой лакей. Мадам Шассо заказала себе мандарин-кюрасао, но Реми не последовал ее примеру. Он уже предвидел, что за кофе его ожидает скандал, который закатит, едва пробудившись, отец.

В самом деле, папаша не упустил такого случая. И набросился на сына со свойственной ему энергией.

– Ты, значит, хочешь, – произнес он, медленно растягивая слова, – чтобы весь Центральный рынок знал, что ты шляешься по ночам? Уже ни для кого не секрет, что ты считаешь ниже своего достоинства стать моим преемником, теперь тебе понадобилось, чтобы все узнали о том, что ты не ночуешь дома?

– Я ночевал дома, так как пришел в четыре утра, – ответил Реми.– Если бы я знал… Прежде всего вам бы следовало разрешить мне жить отдельно. Тогда я бы мог делать то, что мне нравится, так, чтобы вам не приходилось краснеть за меня перед своими служащими. В конце концов мне уже восемнадцать лет!

Реми всегда разговаривал с родителями резким и вызывающим тоном. Из чего можно было сделать вывод, что они друг с другом не ладили. Реми был уверен в том, что родители его ненавидят. На этот счет он ошибался, поскольку ни мать по своему легкомыслию, ни отец по своей неповоротливости ума не могли дойти до ненависти. Мать всего-навсего не любила своего сына. И отец, занимавшийся домашними делами от случая к случаю, целиком полагался на свою жену и тоже не любил Реми.

Сын в свою очередь также не был подарком для родителей. Слишком привыкший к богатству, чтобы мечтать об его приумножении, он меньше всего думал о том, наследовать или нет фирму отца, сохранить или потерять моральное право на значительное состояние, которым владела его семья.

Внешне беспечный, он, как ему казалось, презирал деньги, цену которым не знал, потому что никогда не испытывал в них нужды. Он никогда не задавал себе вопроса, как бы он выглядел с пустыми карманами. Гордый от сознания того, что может грубить родителям, он считал, что именно таким способом утверждается в своем бескорыстии.

Между тем ему так не хватало их душевного тепла, что в своем поведении он находил горькое удовлетворение.

– Ты же отвечаешь своим родителям, – твердила ему Агатушка.– Как это нехорошо!

– Это происходит помимо моей воли, – говорил он, – я ничего не могу с собой поделать.

Возможно, он вел себя так помимо своей воли, но нельзя сказать, что он не отдавал себе в этом отчета. Словно какая-то сила толкала его идти напролом, закрывая все пути к отступлению и углубляя конфликт с родителями. Однако эта сила была осознанной и одновременно жестокой и утешительной.

– А Алиса? – говорил он своему отцу.– Когда она возвращается в семь часов утра, разве можно сказать, что она ночует дома? А она меня старше всего на год. И к тому же она – девушка.

– Что же ты выдумываешь о своей сестре?! – воскликнула мать.

– Но я вовсе ничего не выдумываю. Я только констатирую, что она не ночует дома, а я ночью бываю дома. А было бы лучше, если бы все происходило наоборот. Ведь это не я – девушка на выданье! Я вам уже не раз говорил, что мне безразлична моя репутация на Центральном рынке. Вы хотите женить меня на дочери Трето, чтобы объединить два торговых дома; я знаю, вы только об этом и мечтаете. А я вот и не женюсь! Почему бы вам не обратиться с таким предложением к Алисе? Трето имеет еще двух сыновей, так что у нее есть выбор. Она может взять себе в мужья любого из них, раз вам так уж хочется породниться с этими людьми.

Мать визгливым голосом стала выкрикивать какие-то бессвязные доводы. Реми взглянул на отца, который с отсутствующим видом следил за перебранкой, время от времени одобрительно покачивая головой. Без всякого сомнения, в делах, в отношениях с заказчиками или со своими служащими этот человек был авторитетом и умел пользоваться своим жизненным опытом, проявлял деловую хватку и, наконец, шевелил мозгами. Однако в домашней обстановке Реми видел его вечно дремавшим и мало соображавшим, что происходит вокруг.

Перебранка перешла в спор. Агатушка, не привыкшая к подобным сценам, не поднимала глаз от своей тарелки и дрожала от страха. После она скажет Реми: «Мое сердце, оказывается, еще может биться».

– В любом случае, – с победоносным видом заявил Реми, – я плевать хотел на все: мне обещали работу. Я буду делать декорации для мюзик-холла.

– Что? – спросила мать.

– Отлично! Вы всегда меня считали ни на что не способным. Если бы вы дали мне сказать…

И он рассказал, не без самолюбования, о встрече с мадам Леоной. Удивленные и охваченные любопытством перед совершенно неведомым им миром, доступ в который открылся перед их отпрыском, мать и отец выслушали его молча. Затем, как люди, считавшие, что им втирают очки, они сделали несколько скептических замечаний.

– Я снова туда вернусь, – сказал Реми.– Я должен подготовить им новые эскизы. У меня назначена встреча. Через две недели, когда закончится очередное представление.

– О! – воскликнула мать.– Ты мне достанешь билеты?

А отец:

– Ты как подпишешь свои эскизы? Шассо?

Реми взглянул на отца, который, задавая этот вопрос, принял напыщенный вид. Сын не постеснялся засмеяться ему в лицо.

– Ну как тебе сказать, – не сразу ответил он, – я еще об этом не думал. Такая мелочь. Я даже не знаю, на что решиться.

V

– Но у меня в квартире, – сказала Пьеретта Оникс, – есть свободная комната, а я живу одна. Я ее вам охотно уступлю. Вы можете жить в ней, пока ваш отец не сменит гнев на милость.

Пьеретта Оникс принадлежала к числу тех женщин, у которых нет своего собственного словарного запаса и которые в разговоре используют слова, сказанные их собеседником. С Пекером она говорила на жаргоне, принятом в мюзик-холле. Однако, видя перед собой открытое лицо юноши, глядя в его чистые глаза, отдавая должное его скромности, несомненно, чувствуя влечение к нему с первого дня их встречи, Оникс более тщательно следила за своей речью. Такое подражание речи своего собеседника, которое встречается реже, чем можно предположить, в театральном мире, где актеры, отыграв свои роли в спектакле, пытаются утвердиться как личности, позволяло Оникс равно нравиться директорам и авторам, костюмершам и импрессарио. Именно за это она считалась умной женщиной.

Однако Оникс не настаивала, полагая, что сказала все, что можно сказать в данном случае. Она знала о неприятностях Реми, которые он и не думал скрывать от нее.

Надувший щеки, похожий на сосуд, до краев наполненный густой жидкостью, папаша Шассо вышел из состояния привычной апатии под влиянием жены, которую в свою очередь подстрекала Алиса, давно мечтавшая избавиться от Реми, и дал сыну на устройство три месяца.

Если никчемный оболтус не устроится за это время на работу или не найдет себе надежного и постоянного дела, вместо того чтобы предаваться россказням об эскизах, продающихся якобы по пятьдесят франков направо и налево, тем хуже для него! Ему будет указано на дверь! И никаких субсидий!

Когда отпущенные ему три месяца подошли к концу, Реми ушел из дому. Несмотря на то что номера в гостинице Жюсье были недорогими, оставшихся у него в кармане двух тысяч франков ему хватило лишь на две недели – ведь Реми никогда не умел распределять свои расходы.

Вскоре Реми стал завсегдатаем ресторана «Рош». Благодаря Пекеру и Оникс он стал здесь постоянным клиентом. Обычно сразу же после генеральных репетиций и представлений, в которых она принимала участие, Оникс возвращалась домой. Теперь она изменила своим привычкам и каждый вечер заглядывала на бульвар Рошешуар. Призвав себе на помощь терпение и используя свое умение внимательно выслушивать собеседника, она постепенно и ненавязчиво сумела приручить восемнадцатилетнего Реми. Однако она была единственной из всего его окружения, кто до сих пор не перешел с ним на «ты».

***

Реми не боялся женщин. И он не опасался разочарований в первую ночь любви. Он уже кое-что знал о сладострастии. Так, несколько знакомых ему девушек из числа партнерш по теннису в лесу Туке, подружка, с которой он плавал в бассейне и которая пригласила его однажды к себе домой, предоставили ему возможность приподнять завесу, прикрывавшую до сих пор тайну. Однако симпатизировавшие ему девушки старались воспользоваться его любезностью и не принимали юношу всерьез. По каким-то своим и, несомненно, веским соображениям они не пожелали, по крайней мере с ним, перейти определенную черту.

Что же касалось Реми, то он охотно бы пошел дальше. Он вовсе не походил ни на нервного подростка, озабоченного ранним половым созреванием, ни на молодого человека, заглушавшего свою чувственность перегрузками в спорте. Его глаза не горели беспокойным огнем, под ними не было темных кругов, какие бывают у юношей в период становления. Однако и ему ночью являлись видения. И он порой просыпался утром, чувствуя себя совершенно разбитым.

Испытывая волнение от близости некоторых женщин, но отнюдь не от каждой проходящей юбки, он не чувствовал в себе робости и был вполне готов перейти к активным действиям, сгорая от любопытства поскорее вкусить запретный плод. Ему уже была известна прелюдия к тому, что он считал любовью. Он был почти уверен в том, что любовь и наслаждение идут в одной упряжке и если мужчина, скинув одежду, ложится в постель с обнаженной, как и он, женщиной и занимается с ней любовью, то чувство любви должно неизбежно возникнуть при соединении их тел, и утром мир увидит новую чету влюбленных.

Итак, ему не терпелось поскорее познать все радости бытия. Но это стремление не сопровождалось у него юношеской нервозностью. Он еще не знал о том, что любовное томление есть состояние души. Благодаря материальному благополучию, которым он был с детства окружен, а также некоторой неторопливости ума, унаследованной от предков-крестьян, живших на земле и кормившихся за ее счет, которая передалась его отцу, а от отца к нему, наконец, благодаря природной лени, которая только получила свое развитие, его натуре были чужды сомнения и душевные переживания, свойственные подросткам в период становления их характера.

Кроме того, он был лишен свойственных юности романтических иллюзий. Все, кто его окружал, начиная от Лулу Пекера и кончая собственной сестрой, в том числе школьные приятели и девушки, с которыми он знакомился во время каникул, – никто из них не верил в любовь и, кроме того, не мог похвалиться своим богатым внутренним миром. Реми не принадлежал к числу восторженных юношей. Да, он верил в любовь. Но имел о ней представление, как любой другой молодой человек из буржуазного общества, ожидавший от любви больше удовольствий, чем взрывы бурных чувств.

Таким образом, ничто не сдерживало Реми как можно раньше испытать удовольствие, если не брать в расчет легкой неуверенности в себе. Если бы ее не было, Реми не испытывал бы беспокойства, присущего всем неопытным юношам и определяющего их судьбу в течение нескольких последующих лет. Больше всего он опасался в первую ночь любви оказаться несостоятельным любовником.

Короче говоря, он боялся не понравиться своей партнерше. От первой ночи любви он не ждал особо острых ощущений, но все же надеялся, что будет на высоте. И боялся проснуться поутру с любовью в сердце и разочарованной женщиной в постели.

Почувствовав, что все идет к тому, что Пьеретта Оникс станет его любовницей, он сказал себе: «Случай сам идет в руки. Именно эта женщина делает первый шаг; кроме того, я не уверен, что она мне не нравится. Отлично. Я не заставлю себя долго упрашивать. Правда, у меня не было до нее женщин. И надо вести себя так, чтобы она ничего не заметила. Нельзя расслабляться. Иначе в решающий момент я могу себя выдать каким-нибудь неосторожным движением».

Как только он оказался в постели с Оникс, он спрашивал себя только об одном: «С чего начать?» Это стало для него навязчивой идеей.

Он лежал, вытянувшись во весь рост на спине, рядом с обнаженной, как и он, женщиной. Чтобы собраться с духом, он не шевелился и даже не пытался дать ей понять, что плоть его уже начала восставать. Просунув руку под голову женщины, он положил голову на ее плечо.

Отозвавшись на первый, еще целомудренный порыв молодого человека, Оникс благосклонно приняла его ласку. Впрочем, начиная с какого-то времени Реми приводил ее в замешательство. Она думала, что ей будет нелегко увлечь Реми. Он представлялся ей, как она однажды сказала Пекеру, девственником. Ей было тридцать лет, и она не забыла, какие юноши были в ее время – более сноровистые либо более настойчивые. Еще немного, и она могла бы сказать: «Как сильно изменилась молодежь». С первой их встречи в ресторане «Рош» он подкупил ее своей мягкостью, особенно заметной на фоне Пекера, который их и познакомил, и она подумала тогда, что перед ней молодой человек, которого нелегко будет завоевать.

И вот стоило ей только заикнуться, как он тут же согласился переехать к ней и, как ей показалось, нисколько не смутился двусмысленности ее предложения. В первую же ночь он вышел из комнаты для друзей и, постучав, вошел в спальню хозяйки квартиры. Подойдя к диван-кровати, он, не торопясь, снял пижаму («Прелестное тело», – заметила про себя женщина) и, ни слова не говоря, улегся рядом. «Столь непринужденное поведение, – подумала она, – что это? Цинизм или отсутствие опыта? Да, конечно, молодежь уже не та, что была в двадцатые годы». Ибо больше всего ее смущало, что он не торопился с ласками и, похоже, чего-то ждал от нее.

Ждал, но чего? Наконец она решилась и обняла его первой. Реми слегка отодвинулся. Оникс отдернула руку. Теперь она и вовсе не знала, что подумать.

Инициатива партнерши вывела Реми из оцепенения. Обдумав план действий, он принял решение и должен был претворить его в жизнь.

Его замысел был прост. Он знал, что в большинстве случаев неопытные молодые люди проявляют излишнюю торопливость, стремясь поскорее достичь конечной цели, и идут к ней напролом, ничего не замечая вокруг и не давая возможности не поспевающим за ними партнершам пройти свой путь. Он часто слышал откровения женщин, утверждавших, что молодые люди – посредственные любовники. «Да, они – эгоисты, – говорили те, – ведут себя, как молоденькие петушки». Реми знал, что женщины предпочитают тридцатилетних за сдержанность, умение владеть собой и не забывать о партнерше, то есть заботиться не только о собственном удовольствии.

Этому умозаключению он был обязан своим несостоявшимся любовницам. Уже сформировавшиеся как личности, стремившиеся урвать все для себя и отнюдь не спешившие доставить удовольствие ему, посвященные в тайны любовных игр, они в некотором роде подготовили его так, как натаскивают пса, выхватывая из-под носа приманку.

***

Он не двигался. Но лицом прижался к затылку женщины. Прикоснувшись губами к шее, он поцеловал ее за ухом, затем в уголок пониже виска. «А мои руки? – подумал он.– Что мне с ними делать?» Решив перейти к конкретным ласкам, он запустил пальцы в волосы Оникс, однако не уверенный в том, может ли понравиться женщине, что ей треплют волосы в постели, он постарался не слишком портить ее прическу.

Слегка прикоснувшись к мочке уха женщины, его губы скользнули по щеке и только потом прижались к ее рту. На этом и заканчивался весь его предыдущий опыт. Ему уже приходилось не раз целоваться, но теперь ему хотелось показать, на что он способен. Сделав над собой усилие, он раскрыл свои губы лишь после того, как почувствовал ответное желание Оникс: рассудком он понимал, что нельзя торопить события, а инстинкт подсказывал, что надо поскорее браться за дело.

Он ощущал себя как бы зрителем на спектакле, который он специально давал для Оникс, желая удивить и ублажить молодую женщину. Не теряя над собой контроль, он в то же время непрерывно следил за ответной реакцией своей партнерши, боясь упустить малейшее ее движение. И вскоре его внимание полностью переключилось на женщину; его разум не терял ясности и как бы отделился от тела, словно ему стали безразличны собственные ощущения и его чувственность притупилась. На какое-то мгновение он даже испугался, не подведет ли его собственная плоть.

Сбитая с толку, Оникс пассивно плыла по течению, не проявляя инициативы, что ей казалось вполне уместным в данных обстоятельствах, если учесть возраст этого странного юноши и чувства, которые она к нему питала. Ей оставалось лишь покориться и ждать.

Поцелуи его становились все настойчивее. Оставив волосы Оникс в покое, он провел левой рукой вдоль ее плеча и остановился на округлости груди. Подложив правую руку под спину женщины, он коснулся ее правой груди. Таким образом ее грудь оказалась в кольце его рук. Затем на смену рук пришли губы. Реми уже больше не сомневался в своей мужской силе: он убедился, что может управлять своим желанием и что его мужественность подчиняется воле. Реми приподнялся и прижался ногами, животом, грудью к дрожащему телу женщины. От него исходило тепло. Взяв женщину за талию, он слегка сжал руки. Затем одной рукой он потянулся к ее бедру, а от бедра ниже, к лону. Ее бедра раскрылись, готовые его принять. Он не отвел руку, она как бы существовала сама по себе и сделала остановку лишь для того, чтобы продолжить свой путь для дальнейших ласк. Еще не набравшийся опыта в общении с женщинами, Реми считал, что весьма успешно справляется с поставленной задачей, вызывая у женщины приливы и отливы желания, оттенки которого ему уже были известны: как только он чувствовал ответную реакцию, он тут же убирал руку. «Чем меньше я буду спешить, – размышлял он, пристроив голову на груди Оникс и неустанно работая руками, – тем меньше вероятность, что она догадается о моей невинности. Если я буду заниматься только ею и забуду на время о своем интересе, она подумает, что я – опытный мужчина. И будет стремиться получить удовольствие».

Прошло еще несколько минут. Оторвав губы от ее набухших сосков, которые он целовал в течение нескольких секунд, Реми, немного подтянувшись, устроился так, чтобы иметь под ногами опору. Его губы ощущали нежность кожи ее груди, упругость ее живота.

«Это потому, – подумал он, – что она постоянно тренируется». Голова Реми скользнула вдоль ее живота и, остановившись внизу, замерла.

Он не изменил своей тактики и языком продолжал делать то, что начал руками. В тот момент, когда он почувствовал, что женщина находится на грани, за которой начинается сладострастие, он откинул голову и замер на несколько секунд. Затем продолжал ее ласкать. И так несколько раз подряд.

«Ну вот, – размышлял он, – теперь-то я в ее глазах не выгляжу несмышленышем. Или надо еще что-то сделать?..»

Время работало на него. Ибо в конце концов его партнерша достигла такой степени возбуждения, что он услышал ее прерывистое дыхание и почувствовал, как жар исходит из ее лона. Наконец он решился. Но теперь это был уже не его порыв, а лишь уступка женщине: он уступал ее нетерпению, поддавшись ее странной, непонятной ему тревоге, звеневшей в ней, словно готовая лопнуть струна.

Одним рывком он приподнялся, а затем упал на нее всем телом, подмял под себя, дав ей возможность ощутить на себе всю тяжесть его тела, и вошел в нее.

С криком к ней пришло освобождение. По-прежнему напряженный, он оставался в ней. Женщина пылала огнем; принимая его, она обожгла его своим пламенем. Словно опущенный в кипящий котел, он не испытывал ничего, кроме почти болезненного ощущения, и, чтобы не потерять над собой контроль, ему пришлось удвоить усилия, стремясь не забыться… И если он достиг цели, так только потому, что, проявив терпение, загнал в угол свою чувственность, надолго задержав ее исход.

Однако женщине не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Реми увидел, что она снова готова к ласкам. Он захотел довести ее до вершины блаженства, предприняв новый штурм. Разбудив ее чувственность, он неожиданно понял, что не способен сдерживаться… Вот где ошибка, которую он больше всего боялся совершить!.. Какая непростительная ошибка! На этот раз он оттолкнет от себя женщину… Но нет! Ибо она тоже поняла, что наконец-то он теряет свое удивительное самообладание и со стоном приближается к мощному всплеску жизненной энергии. Она уже почти сомлела в его объятиях. И именно в этот момент, когда она едва не потеряла сознание, Реми наконец подошел к заветной черте и позволил себе расслабиться.

Он бы наверняка тут же уснул как убитый, если бы она, вернувшись из ванной, не легла рядом с ним.

Растормошив задремавшего юношу, она приподнялась на локте и пристально посмотрела на него, не скрывая своего удивления.

– Ну, знаешь ли, – произнесла она, – ты можешь поставить себе в заслугу, что водил всех нас за нос! Я совсем не ожидала подобного звездопада. Скажи, как тебе это удалось?

Услышав подобную оценку, Реми не смог сдержать улыбки. Однако улыбка только скользнула по губам юноши – ее слова возвратили его на несколько минут назад, и он с особой ясностью ощутил, что испытывает легкое разочарование. Подлинная и полная радость обладания, которая зовется любовью, казалась ему ранее совершенно другим и более сильным чувством, нежели то ощущение, которое он только что испытал. Он предполагал, что наступит такой момент, когда их разум одновременно затуманится и они полностью потеряют над собой контроль. На самом же деле ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Однако лежавшая рядом с ним женщина не предавалась подобным размышлениям; она думала совсем о другом.

Покачав головой и глядя на распростертое перед ней, не прикрытое простыней обнаженное тело юноши, она без всякого стеснения смерила его взглядом с ног до головы, словно это тело, сохранившее местами хрупкость подростка, эти руки и торс, узкие бедра и мужские достоинства скрывали секрет столь удивительного любовника, и произнесла:

– Подумать только! И Пекер мне говорил, что ты не знал раньше женщины!

***

Вернувшись из ванной комнаты, он спросил:

– Ты не против?

И подошел к окну.

– Я не люблю, когда ночью закрыты ставни и опущены шторы. Мне нравится, засыпая, видеть ночные огни. Ты позволишь?

Оникс поспешила его заверить, что разделяет его вкусы. Из-за этой малости она не хотела противоречить своему новому и такому умелому любовнику.

Деревянные кольца штор, за которые он с силой потянул, со стуком ударились друг о друга; рамы окна скрипнули. В тишине ночи раздался шум раскрывающихся ставней, и этот звук, долетев до стоявшего напротив дома, эхом вернулся назад. Оникс жила на узкой улице.

Реми так и не удалось заснуть. Поутру Оникс прижалась к нему. В сером свете зарождавшегося дня, который уже заполнил комнату, он овладел ею еще раз. И снова сон пришел к женщине и бежал от юноши.

Время шло. Часы на улице пробили девять утра. Комнату по диагонали осветил солнечный луч. Реми нравилось смотреть в окно, свободное от решеток и штор. Он видел часть стены соседнего дома, над которой высоко в небе медленно плыли облака.

Спавшая рядом с Реми женщина шевельнулась.

Он тут же повернулся к ней лицом. Она приоткрыла глаза. Узнав молодого человека, она улыбнулась. Он же, напротив, увидел, что ночь явно не пошла ей на пользу и яркий утренний свет это безжалостно подчеркивал. Неужели таким должно быть лицо любимой?..

– Ты…– начала она.

«Мне надо ей что-то сказать», – подумал Реми. В конце концов, этой ночью он одержал первую победу. Надо было закрепить успех какой-либо удачной фразой.

Склонившись к лежавшей женщине, он произнес:

– Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета.

VI

Итак, он сам заставил себя в это поверить. У него не оставалось сомнений, что жизнь его коренным образом изменилась. Теперь он стал мужчиной. Мало того, что у него была любовница, с которой он вместе жил, что само по себе было немало и свидетельствовало о его мужской независимости, он преступил последний порог, отдалявший его от семьи. Вступив в эту любовную связь, он одновременно освободился от родительской опеки.

С этого дня все вокруг предстало перед Реми совершенно в другом свете. Уже не могло быть и речи, чтобы он вел себя так, как раньше. На всех окружавших его людей Реми теперь смотрел совсем другими глазами и с удивлением обнаружил то, на что раньше не обращал внимания. В нем изменилось все: и походка, и осанка. Если бы ему позволяли средства, он бы охотно сменил свой гардероб.

Он, естественно, предположил, что его лицо, весь облик говорили о происшедшей с ним, как он верил, перемене. Эта беспокойная и радостная мысль будоражила его. «Разве по темным кругам под глазами, по резко очерченной линии рта, по изменившейся манере держаться это не бросается каждому в глаза?» – думал он.

Этот вопрос вертелся у него в голове, когда он направлялся на Центральный рынок впервые после ночи любви. Если же и впрямь «это» так заметно со стороны, то в родном доме на Центральном рынке его ожидают самые едкие замечания. Ни тугодум-отец, ни легкомысленная мать, ни злая и острая на язык сестра не промолчат и отпустят колкость в его адрес.

Ибо Реми еще не окончательно порвал со своей семьей. Отпустив его из-под родительского крыла, папаша Шассо считал, что после испытания жизнью сын с покаянием вернется в лоно семьи. Относившийся скептически к способности Реми заработать себе на хлеб, рачительный и терпеливый папаша Шассо спокойно выслушивал россказни сына о будущих заказах, заявляя при этом, что сделает окончательные выводы, когда будут конкретные результаты. В глубине души он был даже доволен занимаемой им позицией.

И вот теперь Реми собирался оповестить домашних о своих успехах. Ему не терпелось похвастаться перед отцом. Папаша Шассо не сможет оставаться равнодушным, узнав о тройном заказе – на изготовление декораций, роспись занавеса и подготовку костюмов, – который он только что получил. Разумеется, он не скажет ни слова о том, что его участие в этой работе ограничится вторыми ролями. Его эскизы доработает и подпишет своим именем Сэм, официальный художник мадам Леоны. Реми не заикнется и о том, как он сумел получить этот заказ, который стал первым признанием его таланта, ибо заказом он был обязан даже не своему приятелю.

Легкомысленный болтун Пекер десять раз клятвенно обещал Реми напомнить мадам Леоне и каждый раз забывал. В конце концов на следующий день после переезда Реми, ничего ему не сказав, Оникс по собственной инициативе обратилась к своей хозяйке.

Сыграла ли тут роль женская солидарность или авторитет одной из самых трудолюбивых танцовщиц, так или иначе, но ей удалось за пять минут получить заказ для своего юного любовника.

***

Реми нашел отца на складе. Он вошел внутрь, чтобы пожать отцу руку, и тут же похвалился своим успехом.

– Поздравляю! – произнес папаша Шассо доброжелательным тоном, принимая на веру слова сына, но сохраняя при этом невозмутимый вид.– Несмотря на то что ты ушел от меня, мне все же приятно слышать, что ты нашел работу; если тебе нужны деньги, обратись к кассиру. Я уже дал соответствующее распоряжение. Но предупреждаю, что тебе не следует рассчитывать на крупный счет в банке.

– Спасибо, папа, – ответил Реми, – мне пока ничего не надо.

И замолчал, не сводя глаз с отца, давая возможность тому как следует его разглядеть. Однако отец воздержался от каких бы то ни было высказываний.

Реми поднялся наверх. Живительно, но его мать и сестра оказались в этот день дома. Они только что возвратились с какой-то пышной свадьбы. Алиса потащила за собой мадам Шассо, любительницу светских развлечений, просившую дочь выводить ее в свет. Алиса не пропускала ни одного случая, заранее уверенная в том, что каждый подобный выход будет сопровождаться солидным чеком, который выдаст мать, не ожидая просьбы дочери.

– Как тебе нравятся наши платья? – спросила мадам Шассо.– Черный цвет всегда в моде. А что ты скажешь про новый покрой? Правда, он делает меня стройнее и выше ростом? Как хорошо, что твоя сестра отвела меня к Фабье. Я больше не буду шить у Люси Рено.

Ее переполняло чувство признательности к дочери. Обожая пускать пыль в глаза, но в то же время не желая попусту транжирить деньги, мать поставила в вазочку с водой букетик орхидей, украшавший ее меха по случаю столь изысканного приема. За маленьким столиком Алиса обгладывала крылышко цыпленка.

– Там совсем было нечего есть, – заявила она.

– Как ты привередлива, моя дорогая крошка! – сказала мать.– Лично я не могу с этим согласиться… О! Реми, если бы ты видел, какие там были туалеты!..

Ни одна из женщин даже не взглянула на него. Он обрадовался, что, занятые собой, они не удостоили его вниманием. После всех волнений у него отлегло от сердца, хотя он все же почувствовал легкую грусть.

В привычной домашней обстановке он ощутил себя чужим. Как хорошо, что он покинул этот дом! Эта мысль, в истинности которой он убедился еще раз, настраивала его одновременно на радостный и горестный лад.

В бельевой комнате он отыскал у окна Агатушку, сидевшую, как всегда, за шитьем. По ее словам, именно здесь было лучшее освещение для ее слабых глаз. На самом деле Агатушка только в этой комнате чувствовала себя как дома. Увидев Реми, она произнесла:

– Присядь рядом со мной, мой дорогой малыш, я так давно тебя не видела!

Он сел. Подслеповатыми от старости глазами Агатушка посмотрела на него сквозь очки. Реми вспомнил, что год назад ей удалили катаракту. Агатушка тут же снова опустила глаза к рукоделию. Это был старинный коврик, найденный однажды в шкафу. Агатушка задумала привести его в порядок и уже не один месяц молча корпела над ним.

Реми не спешил уходить. Бельевая была наполнена запахами свежевыглаженного белья, шерсти, сушившейся в мотках, и просто пыли. Они напомнили Реми запахи его детства. Выходя утром из квартиры Оникс, где вместо любви, о которой мечтал, он обрел лишь плотские радости, житейские удобства и холостяцкую обстановку, больше всего на свете ему захотелось окунуться в атмосферу не столь отдаленного детства, тоже не баловавшего его теплом домашнего очага.

– Что с тобой? – спросила Агатушка.

– Ничего.

– Нет, мой дорогой малыш, – возразила старушка, не поднимая головы от своего шитья.– Скажи, ты крепко спишь по ночам?

Он не ответил. Мужество его оставило. Так, значит, только она одна «это» заметила… Только она, скромная и неприметная, с седыми, отдающими желтизной волосами, с бледным восковым лицом цвета старой слоновой кости, молчаливая и вздрагивавшая от неожиданности при каждом обращенном к ней вопросе, ни разу не улыбнувшаяся на вольные шутки, которые любила отпускать Алиса, только она, эта бедная старая дева, разглядела своими слабыми глазами…

Они не обменялись больше ни словом. Он не ответил на ее вопрос, и она его не повторила. Склонившись над работой, где под пяльцами выделялся рисунок и была видна ветхость ткани, она чуткими пальцами опытной швеи нащупывала иголкой места с гнилыми нитками, чтобы ловко прихватить новой ниткой, и хранила молчание. Еще в детстве, когда маленькому Реми удавалось ускользнуть от злых придирок Алисы, от бестолковой ругани матери, он прибегал к Агатушке, чтобы найти утешение у этой вечной труженицы.

– Замолчи, – коротко говорила она в ответ на его жалобное нытье, – ты не должен осуждать свою мать: ведь она прежде всего твоя мать. И свою сестру: она – твоя сестра. Да! Да! Именно так! Есть вещи, о которых детям не дано судить. Садись рядом со мной и вытри слезы. Подожди немного. Пройдет несколько минут, и ты забудешь о своей обиде.

И детские слезы вскоре высыхали так же, как иссякают воды родника, когда ему перекрывают источник питания.

Молодой человек успокоился. Реми смотрел на Агатушку, которая, склонившись над своим рукоделием, была похожа на старую крестьянку, работавшую на своем огороде. Казалось, что быстротекущее время стало ее союзником, товарищем, другом. В этом лишенном душевного тепла доме она находила успокоение лишь в стремительном беге времени. Оно помогало скрасить одиночество старой женщины. Как будто они заключили договор о взаимных услугах. Именно время помогло ей понять, что она, находясь «на особом положении» в доме, не должна сидеть сложа руки и в то же время не суетиться.

Казалось, прежде чем заговорить, она что-то выжидает – может быть, когда наступит именно тот момент, который лишь она одна способна распознать.

Неожиданно она произнесла:

– Будь осторожен.

– А! – только и произнес в ответ Реми, который сидел до сих пор молча, не шевелясь, словно своим ответом не хотел нарушить тишину.

– Да, будь осторожен, мой любимый малыш, остерегайся плохих женщин, – произнесла Агатушка.

На этот раз Реми улыбнулся. Однако она продолжала:

– Я знаю, что говорю! Не такая уж я несведущая, как кажусь на первый взгляд. Жизнь научила меня многому, о чем другие даже и не догадываются. Если бы я могла рассказать о том, что мне известно!.. А пока слушай: я расскажу тебе историю, происшедшую в моей семье, которую я не рассказывала никому со времени окончания войны в Тонкине. Ты, наверное, помнишь, что моя дорогая сестра постриглась в монахини после того, как убили ее жениха под Тонкином в восемьдесят втором году? Хорошо! И вот с той трагической даты прошло более пятидесяти лет… Да, как быстро течет время!.. И вот с того дня я никому на свете не рассказывала нашу семейную историю. Я должна тебе сказать, что, когда я была маленькой, никто бы никогда не мог предположить, что я буду доживать свои дни приживалкой в чужом доме. Нет, нет! Семья Палларуэль де Кордес была богатой. Но Бог распорядился так, что в один злочастный день мы полностью разорилась и мне пришлось скитаться по чужим углам. Я ничего не могу сказать про твою бабушку Шассо, которую ты не знал. Она была сама доброта. Но не надо думать, что, если я храню молчание, мою душу не ранят унижения. Ах, нет! Мне грешно жаловаться. А потом я всегда могла бы отправиться умирать в родные края, где до сих пор стоит наш дом, в котором никто не живет и куда я езжу раз в год. Значит, мне не так уж и плохо здесь.

Оторвавшись наконец от работы, она подняла голову и посмотрела на Реми. Ее руки могли несколько минут отдохнуть. Она улыбнулась. Серые глаза Агатушки под толстыми стеклами очков всматривались в Реми с таким напряжением, что, казалось, готовы были вылезти из орбит. Но это продолжалось недолго. Она снова склонила голову над работой. Ибо она никогда не была щедрой в проявлении своих чувств.

– Короче говоря, мы были богаты. Нас с сестрой поместили в лучший монастырь в Альби, славившийся своей безупречной репутацией в воспитании девушек. Затем семья переехала в Париж. Папа рассчитывал заняться финансовыми операциями, и мама позволила себя убедить в том, что он прав.

Семидесятипятилетняя женщина, вспоминая своих родителей, называла их «папа» и «мама», словно маленькая девочка. И в самом деле казалось, что ее жизнь остановилась во времена войны в Тонкине и с той поры Агатушка лишь доживала свой век, превращаясь из молодой женщины в старушку, оставшись навсегда Агатой Палларуэль, последней представительницей богатой в прошлом семьи.

– И тут начались наши беды. В Париже папа завел многочисленные знакомства. О! Я тогда была еще совсем несмышленышем и узнала обо всем, что произошло, позднее от мамы. Кроме того, мы с сестрой учились в прекрасном пансионе на левом берегу. У папы появлялись все новые и новые друзья. Он пользовался большим успехом. Да, он умел нравиться. Ах, если бы ты его видел!.. Почти все вечера он проводил в клубе. Он был принят как свой в среде артистов и любителей цирка. Увы, у мамы часто были заплаканные глаза! Помню, когда меня и мою дорогую сестру привозили из пансиона к семи часам вечера, мы не раз заставали маму в будуаре в полном одиночестве. В ее руках не было ни рукоделия, ни даже журнала. Порой она сидела в темноте: ей было недосуг попросить прислугу принести к ней в комнату лампу. Наконец спустя несколько месяцев мама однажды объявила, что нам придется изменить наши привычки, отказаться от прислуги, уйти из пансиона и самим зарабатывать себе на жизнь. Папа полностью разорился. К счастью, друзья нашли ему работу в колонии. Он уехал. Моя дорогая сестра давала уроки рисования до самой помолвки. У меня не было таких способностей, как у сестры, и меня приютила бабушка Шассо. Вскоре от горя скончалась моя бедная матушка. Говорят, что такие жизненные ситуации встречаются лишь в книгах.

Агатушка оторвалась от рукоделия, словно вглядываясь в прошлое, в тот утраченный навсегда мир, с которым была связана вся ее жизнь.

Реми не шевелился.

Она продолжала:

– Ты, наверное, думаешь, зачем я тебе об этом рассказываю? Хорошо, ты сейчас поймешь… Как тебе сказать… Словом, папа нас разорил из-за одной женщины. Вот, ты видишь… я даже могу тебе сказать, чем занималась эта женщина. Но это останется между нами, не так ли?

– Ну конечно. О чем вы говорите!

– Она была наездницей.

И, как бы делая вывод из всего сказанного, добавила:

– Я рассказываю тебе о прошлом.

VII

Однажды в пятницу, когда Реми работал утром над эскизами в квартире Пьеретты Оникс, он с удивлением заметил, что она так и вертится около него, что было совсем несвойственно этой женщине, сдержанной, ненавязчивой, старавшейся ни при каких обстоятельствах не связывать молодого человека. В своей просторной однокомнатной квартире, состоявшей из спальни и ванной комнаты, она позволила Реми устроить мастерскую. Она придвинула к окну длинный дешевый стол в современном стиле, за которым раньше обедала. С того дня, как у нее поселился Реми, она перестала устраивать дома холостяцкие пирушки и товарищеские вечеринки; по утрам же они завтракали вместе за столом для игры в бридж, который теперь использовался не по назначению.

Реми нравилось работать в доме Пьеретты Оникс. Ей были известны все секреты мюзик-холла, что позволяло порой подсказывать юному любовнику удачные решения. Ее замечания были не только конкретны, они помогали Реми избежать карандашных правок мадам Леоны. Оникс никогда не навязывала своего мнения, а всегда терпеливо ожидала, когда он спросит ее совета, если работа над эскизом подходила к концу.

И ему показалось странным, что она склонилась над еще незавершенным эскизом.

– Если это предназначается Капри, – сказала она, – необходимо предусмотреть нижний костюм. Капри не станет танцевать в таком длинном платье до конца номера.

– Но это же вальс, – возразил Реми.– В сцене, посвященной Вене, она исполняет вальс.

– Ну и что? Не сомневайся, вальс будет с элементами акробатики. Капри в танце всегда использует элементы акробатики. Оставь юбку для выхода, но придумай облегающий тело нижний костюм, чтобы она смогла сбросить платье.

Реми зажег сигарету. Стоявшая рядом Оникс была в пижаме. Поплиновая ткань плотно облегала ее упругие груди. Мужской покрой одежды подчеркивал узкую линию ее бедер. И только еще не подправленное косметикой лицо при ярком дневном освещении не выглядело свежим. Лишь со сцены глаза Оникс казались большими, а в жизни они были совсем иными. Маникюрной пилочкой она приводила в порядок ногти.

– Хорошая погода, – произнесла она, не отрываясь от своего занятия.– На этой неделе ты поедешь куда-нибудь отдохнуть?

На выходные дни приятели из гостиницы Жюсье часто прихватывали с собой Реми за город на автомобиле. Занятая в программе Оникс никогда не возражала, чтобы он немного проветрился.

– Нет, – ответил Реми, – ничего такого не намечается. Я остаюсь в городе. А что?

– О, ничего… Только если тебя пригласили, ты напрасно из-за меня отказался. Честно говоря, у меня на эти выходные назначена одна встреча.

– Ничего, я поработаю дома. Немного помолчав, Оникс спросила:

– Мики, скажи, а Пекер? Он нигде ведь сейчас не играет? Может быть, он завтра поедет куда-нибудь за город на машине? Попроси его взять тебя с собой.

– Пекер? Но ты же знаешь, что он терпеть не может загородных прогулок. Тем более что с некоторых пор он стал просто невыносим. Он напивается каждый вечер. Когда он в таком состоянии, лучше с ним не встречаться.

– Ну тогда попроси у него машину. Ты закончишь работать над эскизами в Шабли, там очень хорошо кормят. Отправляйтесь туда компанией, втроем или вчетвером.

Неожиданно Реми, который до сих пор продолжал рассеянно водить карандашом по бумаге, повернулся на стуле лицом к Оникс и посмотрел на нее. Она по-прежнему как ни в чем не бывало подпиливала ногти. Но все же почувствовала на себе взгляд Реми. Однако головы не подняла. С вежливой улыбкой он произнес:

– Возможно, в воскресенье я тебе буду мешать? К тебе должен кто-то прийти? Почему ты прямо не сказала? Тебе нужно кого-то принять здесь?

– Да.

– Но это же совсем просто! Я поужинаю с друзьями, вот и все. А после представления в полночь зайду за тобой в твою ложу.

Оникс молчала.

– Может быть, ты хочешь, чтобы я переночевал в гостинице? К тебе приезжает родственница? Кто-то из провинции?

– Да, да, именно так! – произнесла Оникс с оттенком нетерпения в голосе.

Когда после этих слов, упавших тяжелой гирей, наступила полная тишина, она подняла голову. Реми стоял перед ней. Не шевелясь, он, как ребенок, стоял с раскрытым ртом и не сводил с нее глаз. Она поняла, что только сейчас он догадался, какого рода визит она ждет. Боже, какой же он еще ребенок! Ему даже в голову не приходило, что это означает! Могла ли она предположить подобную наивность? Если бы ей это было заранее известно, она бы придумала какой-нибудь другой, более подходящий предлог. Но что же он думает? На какие средства она живет? На мизерную зарплату, которую получает в мюзик-холле? Благодаря экономии на обедах, за которые он платит, когда они вместе иногда ходят в ресторан, или же благодаря нескольким погашенным им счетам, которые он обнаруживает, когда случайно вскрывает ее почту?

– Ну ладно, Мики, будет!..– произнесла она.

И, раскрыв ладони, развела руками, как бы говоря: «Ну что ты! Все просто, разве ты не понял? И ничего от этого не изменится». Но он, словно оцепенев, по-прежнему стоял перед ней. Неожиданно он, словно школьник или юная девушка, залился краской.

Она шагнула ему навстречу. И только тогда он вышел из оцепенения. Повернувшись к ней спиной, не зная, что делать, он вошел в ванную и запер за собой дверь.

Женщина громко крикнула:

– Мики!

И тут же поняла, что потеряла его навсегда.

С того времени, как Реми шесть месяцев назад переселился в гостиницу Жюсье, он не заводил долгих любовных связей. Его устраивали лишь мимолетные встречи. Поселившись в гостинице, он перенял все холостяцкие привычки ее постоянных обитателей, вплоть до манеры говорить и чувствовать.

Благодаря тому, что он близко познакомился с артистической средой, когда жил с Пьереттой Оникс, ему казалось, будто все мужское население Жюсье с первого дня приняло его с распростертыми объятиями. Можно было подумать, что за годы, проведенные в доме на Центральном рынке, он утратил способность сопротивляться влиянию окружающей среды.

Он сдался. Он больше не стремился к свободе и не желал чем-то отличаться от других. Его уже не влекла независимость; скорее он хотел, чтобы его оставили в покое. После долгих лет бунтарства, когда Реми действовал наперекор окружающим, то есть зависел от воли других, стоило ему только распрощаться с семьей, настроенной к нему враждебно, как на следующий же день он стал конформистом. Как и квартира Оникс, гостиница Жюсье стала его прибежищем. Но он ошибался, считая, что в богемную среду его приняли на равных: на самом деле он безвольно примкнул к ней.

В Жюсье у него был десяток приятелей, но не было ни одного друга. Он пережил десяток любовных приключений, но так и не завел ни одной любовницы.

Молодые люди жили сегодняшним днем. Транжиры, не умевшие жить по средствам, легкомысленно относившиеся к своим занятиям, они не отличались прилежностью, когда постигали науки кто в Сорбонне, кто в Специальной архитектурной школе, кто в Сельскохозяйственном институте, кто в Школе декоративного искусства или медицины. Они жили впроголодь, когда у них кончались деньги, и заказывали в номер черную икру, как только у них что-то появлялось в карманах.

Более умеренные в расходах, более практичные и прилежные в науках девушки, напротив, вели более упорядоченный образ жизни. Посланные учиться родителями из провинции или из-за границы, студентки после долгих размышлений выделяли на жизнь определенную сумму денег, которой распоряжались, чтобы свести концы с концами. Девушки составляли наиболее стабильную часть обитателей Жюсье. Именно на их помощь в трудную минуту могли рассчитывать молодые люди.

Девушки поочередно приглашали на обед того студента, у которого в конце месяца было пусто в кармане. Студентки одалживали деньги своим приятелям. Когда хозяин гостиницы выгонял из номера за неуплату какого-либо незадачливого постояльца, а жертвой такой несправедливости всегда оказывался молодой человек, то всякий раз находилась добрая душа из числа студенток, которая предоставляла ему свою комнату, а сама отправлялась ночевать к подруге.

Однако хитрости молодых людей не всегда удавались, так как хозяин гостиницы хорошо знал уловки студентов, и им приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы провести его. Девушка просто-напросто разделяла свою комнату с бездомным студентом, что не возбранялось правилами проживания в гостинице. Постелив матрац гостю на пол, она укладывалась на сетку кровати. Из всех девушек, предоставлявших временное пристанище бездомным студентам, особенным уважением пользовалась немка по имени Лизель по той простой причине, что только в ее номере была отдельная ванная комната. Ей надо было лишь перетащить свой матрац в ванную комнату, и ночевавший у нее студент, прикрыв за собой дверь, чувствовал себя как дома.

Если постоялец задерживался на две или три ночи, парень с девушкой приходили к решению, что спать на одной кровати намного удобнее. И случалось, что жар молодых тел, узкая кровать или приснившийся сон делали свое дело. Молодые люди занимались любовью или чем-то похожим на это. Но без всяких последствий. Любовь была для них отдыхом, чем-то вроде физического упражнения, коктейля, выпитого вдвоем. Им не надо было переходить на «ты», так как здесь царило всеобщее братство и обращаться друг к другу на «вы» не было принято. Редко, когда такого рода отношения продолжались долго. Конечно, здесь тоже были свои симпатии, кому-то оказывалось большее предпочтение по сравнению с другими, люди привыкали друг к другу, но ревности и в помине не было. В Жюсье сложилась лишь одна устойчивая пара. И товарищи парня и девушки заметили их связь только спустя два месяца. А самим участникам столь неординарного события за все это время, возможно, и в голову не пришло, что их поведение оказалось из ряда вон выходящим.

Что же касалось Реми, то ему не приходилось жаловаться на законы, по которым жила крошечная республика. Он не любил Пьеретту Оникс, поэтому разрыв с ней не нанес ему глубокой душевной раны. Ему казалось, что теперь к нему не скоро придет настоящая любовь. Ударившись в крайность, он стал сторонником тех, кто видел в занятии любовью лишь спортивный интерес.

Согласно этой теории он переходил не задерживаясь из одной девичьей комнаты в другую. Никто из обитательниц Жюсье и их подруг не относился к нему с неприязнью. Его нельзя было назвать уродом, дураком, занудой или сплетником. Если юноша не входил в их число, о нем в Жюсье складывалось благоприятное мнение. Кроме того, прошел слух, что он хорошо занимается любовью, что окончательно укрепило его авторитет.

С девушками он придерживался того же метода, который использовал с Оникс в первую ночь. Ибо это была превосходная тактика, замечательное руководство к действию, которое его ни разу не подводило. Сначала одно, потом другое и только затем главное: такой сценарий имел успех, ему не надо было напрягать свое воображение, чтобы полностью удовлетворить партнершу, о чем она, как правило, ему с благодарностью говорила.

Если Реми еще не стал любовником всех девушек, проживавших в Жюсье, то можно было смело предположить, что наступит день, когда обстоятельства сложатся таким образом, что он переступит порог комнат оставшихся девиц, в постели которых он еще не побывал.

И только с одной из них – он это знал заранее – ничего подобного произойти не могло. Между тем она была молода, красива и умна. Ее звали Женевьева.

Девушка была старше его. Окончив факультет права, она не хотела возвращаться в свой маленький провинциальный городок, откуда родители послали ее учиться в Париж. Раз в год во время каникул она проводила месяц в родных краях и, раздраженная, возвращалась задолго до начала занятий, в который раз отказав выгодному жениху и получив очередное серьезное предупреждение от отца, что он будет меньше посылать ей денег, если она не одумается.

В Жюсье ее не считали девственницей, и, вероятно, оно так и было на самом деле. О личной жизни Женевьевы было известно очень мало. И Реми, не сумев добиться большего, чем дружеское расположение этой девушки, выделял ее среди других студенток. Ему казалось, что она лишена чудовищного сочетания развращенности и детской незрелости мышления, свойственного большинству проживавших в гостинице покладистых мессалин.

Во время товарищеских вечеринок, когда собравшиеся в просторном номере у Лизель парни, сидя на полу в клубах сигаретного дыма, попивая виски и слушая музыку проигрывателя, начинали обнимать своих соседок, Реми, словно заключив с Женевьевой молчаливый договор, не следовал их примеру. По крайней мере, это касалось только их двоих. Женевьева не проявляла такую сдержанность по отношению к другим юношам, красивым или не очень. И Реми в свою очередь не обделял своим вниманием ни одну, даже самую невзрачную из юных палестинок.

И он и она не сговариваясь отступали от своей обычной линии поведения. Казалось, что, если между ними возникнут любовные отношения, они обретут какой-то иной смысл.

Однажды неожиданно для себя он увидел Женевьеву в чужом незнакомом доме, куда с неохотой пошел на вечеринку. Она стояла у книжного шкафа, приоткрыв застекленную створку, и перелистывала старые книги.

– Надо же! Это ты? – удивилась она. – Посмотри какая книга. Ты не находишь, что этот маленький Гулливер просто прелестен?

Он остановился около нее. До этого момента ему на вечеринке было скучно.

– И мне так кажется, – призналась она.

Они были в гостях у подруги Жоржи Патена, принадлежавшей к сливкам общества, родители которой перед отъездом оставили в ее полном распоряжения дом и прислугу. И она устроила дружескую вечеринку. Однако ей не следовало приглашать одновременно молодых людей из высшего общества и банду космополитов из Жюсье. Молодые люди из высшего света поначалу сделали вид, что им симпатичны парни в одежде, модной на Монпарнасе, и девушки со всех концов света в свитерах и в обуви на низком каблуке. Но обитатели Жюсье держались особняком, танцуя только в своем узком кругу. Уязвленные светские молодые люди поскучнели. Они ожидали подходящего момента, чтобы с достоинством удалиться. А студенты только и мечтали поскорее от них избавиться.

– Когда часы пробьют двенадцать ночи, будет веселее, – сказал Реми.– Вивиана пригласила этих снобов только из-за прислуги. Но она хочет, чтобы мы остались. Чужие уйдут, и мы сможем поужинать в тесной компании.

– Принеси что-нибудь выпить, – попросила Женевьева, – и прихвати стаканы.

– Закрой дверь, – произнесла она, когда он вернулся.– Садись, здесь нам никто не помешает.

В комнате стояли удобные, обтянутые кожей мягкие глубокие кресла с высокими спинками. Ровные ряды книг закрывали стены, обитые гобеленом. Светильники в форме больших китайских ваз под шелковыми расписными абажурами распространяли нижний свет. Все вокруг дышало благополучием, стабильностью, как бы отгораживая от внешнего мира, и свидетельствовало о размеренной жизни хозяев, знаменуя вершину успеха.

На столе в рамках эпохи Людовика XVI стояли две фотографии, на которых застыли на белом фоне бородатый мужчина в мантии и в судейском колпаке на голове и дама с высокой прической и с едва прикрытой прозрачной тканью грудью.

– Я как раз хотела, – произнесла Женевьева, – с тобой поговорить.

– Да?

– Да… Я хочу попрощаться с тобой. Я уезжаю.

– К родителям?

– Нет, совсем наоборот. Родители отказались высылать мне деньги. Вот уже три месяца, как я ничего от них не получаю.

– Почему же ты ничего мне не сказала? Я начал зарабатывать. Да и отец немного смягчился. Я бы тебе одолжил. Сколько тебе надо?

От удивления Женевьева улыбнулась. Казалось, она подумала, что он совсем не похож на остальных обитателей Жюсье.

– Нет, – ответила она, – спасибо. Я уже нашла другой выход. На этот раз с семьей покончено. В августе, когда я была у них, мне пришлось отказать четвертому жениху. Отец пришел в ярость и наговорил много неприятных слов. Я уехала. И что же теперь?.. Работать? Но сейчас не так-то легко найти место. К тому же я ленивая, и это мне хорошо известно. Я люблю праздность, комфорт, материальное благополучие, автомобильные путешествия, дорогие гостиницы. Люблю также деньги, чтобы иметь возможность покупать красивые вещи, книги. А работа и трудная жизнь… Возможно… Но только не в одиночестве. Я знаю: у меня есть способности. Ведь мне не составило особого труда сдать экзамены. Я бы вполне могла стать адвокатом или писательницей. Но, повторяю, только не в одиночестве. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом со мной.

Взглянув на Реми, она сделала глубокую затяжку и, запрокинув назад голову, пустила дым в потолок. Затем добавила:

– Кто-то, кого бы я могла любить.

Реми не прерывал ее. Он подумал, что она говорит не так, как принято в их кругу. От него не ускользнуло также, что ее слова звучат по-особому, словно она вкладывает в них некий потаенный смысл. «Она говорит о конкретном человеке, – подумал Реми.– Кто бы это мог быть? Уж не я ли?»

– Итак, – продолжала Женевьева, – вот что я решила. Один человек уже давно предлагает мне свою дружбу и покровительство. Но должна сразу сказать: до сих пор между нами ничего не было. Он богат, свободен и, кажется, не на шутку влюблен. Я согласилась уехать с ним. Он берет меня с собой. Мы отправимся в путешествие.

– Ты мне позволишь нескромный вопрос: он молод?

– Не так чтобы очень. Ему под сорок-сорок пять. Но ты же знаешь, каковы эти молодые…

– Да… Так ты выходишь за него замуж?

– Да нет. Его свобода весьма относительна: он вдовец. Однако если мы поженимся, то попадем в двусмысленное положение. Он – отец моей подруги.

– Что?

– Да, – с невозмутимым видом произнесла Женевьева.– Моей подруги по факультету права. Он часто увозил нас по вечерам. Мы вместе ужинали, танцевали. Месяц назад дочь ему рассказала о моих неприятностях. Он спросил, согласна ли я принять его помощь. Я его поняла и согласилась.

– Согласилась на что?

– Ну… На то, чтобы он меня содержал.

– Тогда скажи, – произнес Реми, – он тебе нравится? Потому что тебе придется…

Он не закончил фразу, охваченный странной стыдливостью. Она улыбнулась.

– Видишь ли, – ответила она, – женщина может принимать любовь мужчины, которого не любит! Принимать… или терпеть. Конечно, в том случае, если мужчина ей не противен физически. А он даже весьма приятный человек. Он следит за своей внешностью. И прекрасно выглядит. Я могу тебе сказать одно: если бы обстоятельства приняли другой оборот, если бы этот человек просто за мной ухаживал, и не больше того, иначе говоря, если бы я не оказалась в столь затруднительном положении, я не уверена, что приняла бы его предложение. Нет, конечно, я никогда не думала…

В этот момент вошла Вивиана и сообщила, что стеснявшие их гости удалились и она отпустила домой прислугу.

– Мы сами накроем стол, – заявила она, – пошли! Эрик с сестрой переодеваются. Они бывают такими потешными. Я отвела их в гардеробную моей матери.

Реми и Женевьева некоторое время еще сидели вдвоем. Они молчали. Пролегающая между двух кресел связующая их нить продолжала вибрировать еще некоторое время. Реми почувствовал, как болезненно напряглись его мышцы. Ему было нехорошо. Он чувствовал, что его сердце едва билось.

Женевьева не спускала с него глаз. Наконец она поднялась. Он увидел перед собой ее тонкую хрупкую фигурку в светлом платье. Она не носила украшений. У нее был выпуклый лоб и небольшая голова. И он не мог удержаться от мысли, что не пройдет и нескольких дней, как грузный и с годами утративший гибкость стареющий мужчина будет обнимать это беззащитное тело, целовать это юное лицо, как только у него появится такое желание.

Но он не произнес ни слова.

– Пойдем! – позвала Женевьева.

Они подошли к двери. В гостиной все гости уже разбились на пары и танцевали, тесно прижавшись друг к другу. На старинной турецкой софе устроились парочки.

– Какой же у тебя жесткий диван! – послышался женский голос.

Сестра Эрика кривлялась в старомодном платье светской дамы. Совершенно голый, но в старой испанской шляпе на голове, со снятыми со стены копьем и щитом в руках, Эрик изображал воина, имитируя движения гавайского танца.

На пороге Женевьева коснулась плеча Реми, поглощенного своими мыслями и не поднимавшего глаз от пола.

– Не надо меня жалеть! – сказала она.– Жить спокойно с человеком, который не противен, это еще лучший выход… И заниматься любовью без любви.

Сестра Эрика разделась в свою очередь, после того как Вивиана раззадорила ее высказыванием о том, что груди такой формы были в моде еще до войны. Все веселились от души. Стоял невообразимый шум. И сквозь всеобщий гвалт Реми не расслышал, как Женевьева добавила:

– Лучший выход… по крайней мере, для женщины.

VIII

В рабочем кабинете Арманделя или, скорее, мадам Леоны он познакомился с Элен Фару, у которой был собственный, хотя и не самый престижный в городе дом моделей. Элен Фару, не отличаясь особой оригинальностью стиля и следуя более свободной манере, чем самые известные кутюрье, специализировалась в изготовлении костюмов для театра и кино. Именно она шила костюмы для большинства ревю Арманделя.

Реми ей понравился. И она дала ему это понять. Мадам Леона по-дружески ей сообщила между прочим, что в данный момент он живет одна. Элен Фару пригласила его в свой кабинет. В то время она как раз вела переговоры с одной франко-американской студией об изготовлении костюмов к художественному фильму на историческую тему. Она передала Реми заказ на старинные костюмы.

Элен Фару было не более тридцати пяти лет. Внешне привлекательная, она прежде всего отличалась умением говорить и непринужденно держаться; властность и напористость выдавали в ней деловую женщину и директора фирмы, что вызывало к ней в обстановке, далекой от торговых залов, интерес мужчин.

Реми стал ее любовником.

А вот расстался с ней он только потому, что она слишком старалась ему угодить. Дирекция мюзик-холла из Англии попросила ее изготовить костюмы для ревю. Подготовка эскизов оригинальных костюмов в соответствии с контрактом поручалась Реми. Однако оплата за работу ее юного любовника была такой высокой, что даже ему самому показалась чрезмерной. Он был неприятно удивлен, как будто его ударили по лицу. Она не поняла его угрызений совести и попыталась образумить молодого человека. Слово за слово, удивление сменилось иронией, и тут же ему открылось, что он получил выгодный заказ только благодаря ее посредничеству.

Реми порвал с ней.

***

Он стал любовником мадам Вейль-Видаль, которая ввела его в новый для него мир, отдалив от театральной среды, в которой он вращался в силу своей профессии и где возникали его предыдущие любовные связи. Мадам Вейль-Видаль была еще довольно молодой женщиной, которая после развода с весьма богатым мужем получила большое состояние.

Однако – и Реми это вскоре понял – общество, к которому принадлежала его новая любовница, хотя и подчинялось своим законам и соблюдало определенные нормы, было обществом отверженных. Мадам Вейль-Видаль имела открытый дом и вела светский образ жизни. Женщины из высшего общества, с которыми она встречалась, были все до единой либо разведенными, либо незамужними и вели свободный образ жизни. Они водили знакомство с парижскими актрисами, которые пользовались репутацией самых добропорядочных, то есть говоривших «мой муж», когда шла речь о любовнике. И наконец, в окружении мадам Вейль-Видаль были деловые женщины, которые не имели конкретной профессии, но зарабатывали большие деньги. К ним относились хозяйки трикотажных мастерских, оптовые перекупщицы марочного шампанского, торговки недвижимостью и драгоценностями. Они редко показывались в обществе в сопровождении мужчин, что еще больше приближало их к женщинам, живущим на содержании. Здесь много играли в бридж или покер, естественно, только одни женщины.

В этом, без сомнения, отвергнутом, но приятном обществе Реми принимали с благосклонной небрежностью. Он чувствовал, что на него смотрят как на второстепенный персонаж, который в этом кругу надолго не задержится, и терпят лишь потому, что мадам Вейль-Видаль вздумалось завязать с ним любовную связь.

Он почувствовал всю унизительность своего положения после того, как она, предварительно с ним не поговорив, подсунула ему на подпись бумаги, которые он подмахнул почти не глядя, что положило начало ее хлопотам по освобождению его от военной службы.

Безусловно, Реми не хотелось идти в армию. Мадам Вейль-Видаль тем более не желала, чтобы ее молодого любовника, дарившего ей столько незабываемых минут, заслали в какой-нибудь Богом забытый гарнизон. Она бы тотчас почувствовала его отсутствие, а он в разлуке вряд ли сохранил бы ей верность. Если он и вернется к ней после службы в армии, то неизвестно еще на какое время.

Однако Реми не думал о полном освобождении от воинской службы. В нем еще были сильны предрассудки, связанные с представлениями о физической непригодности, и, несмотря на все свое свободолюбие и артистическую натуру, он усматривал в освобождении от службы в армии нечто похожее на признание своей неполноценности. Кроме того, мадам Вейль-Видаль в своем рвении освободить его от прохождения военной службы не придумала ничего лучшего, как сослаться на то, что он болел эпилепсией. Рассердившись, Реми заявил своей покровительнице, что он не ребенок, а она ему не мать. У него появилось желание освободиться от зависимости. И он порвал с мадам Вейль-Видаль.

***

Затем у него появилась новая любовница. Уставшая от деловых и светских приглашений, предводительница снобов, победительница конкурса элегантности, встречаемая вспышками магния повсюду, где бы она только ни появлялась, принимавшая участие в организации праздников, в открытии новых клубов, в крещении яхт, Кароль де Вилькомта снискала репутацию человека, дающего «раскрутку» любому делу или таланту. Не один ночной клуб был обязан ей своим процветанием; с ее легкой руки стал модным новый пляж, она разрекламировала совсем было захиревшую зимнюю лыжную станцию.

Еще не став любовницей Реми, она уже начала способствовать его финансовому успеху, потому что «юноша входил в моду», а его еще не было в списке ее протеже. Решив, что наибольший доход принесет ему слава оформителя, она всего за неделю достала ему словно из-под земли шесть заказов: выполнить фрески, отреставрировать загородные дома, обустроить две квартиры и даже, возможно, взяться за внутреннее убранство театра.

Кароль исполнилось двадцать шесть лет. Она жила в особняке, принадлежавшем ее семье. Но у нее была еще отдельная квартира, куда она однажды вечером пригласила Реми.

– Мики, заходите ко мне выпить рюмку вина, – сказала она.– Нет, нет, не к родителям. В мою холостяцкую квартиру.

Она произнесла эти слова совсем по-мужски. У Реми так не получалось, когда он говорил о своей крохотной квартирке, где у него была мастерская. Услышав, как эта молодая женщина, с низким лбом под слипшимися от геля волосами, с тщедушным телом, отдававшая в одежде предпочтение исключительно белому цвету, на вид такая хрупкая, произнесла «холостяцкая квартира», он был настолько удивлен, словно увидел даму, плюющую на пол.

Холостяцкая квартира Кароль состояла из одной просторной комнаты с лоджией, крохотной кухни и ванной.

Так и не сомкнув глаза в первую ночь, Реми смотрел, как проникал свет зарождавшегося утра в это жилище, похожее на тысячи других так называемых современных однокомнатных квартир-студий, разбросанных по всему городу. Уже можно было различить окружавшие предметы, которым ночные тени ранее придавали причудливые очертания. Дневной свет возвращал им безликость. Над дверьми облупился тонкий слой покрытой охрой штукатурки. На обычном для таких квартир ковре проступали пятна. Реми невольно подумал, сколько же здесь было пролито вина и коктейлей.

Он закрыл глаза. Так он рассчитывал отодвинуть пробуждение, чтобы не встречать рассвет в этом нагретом радиаторами пространстве, насыщенном запахом тел спавших людей. Ему показалось, что рассвет принес холод небытия. Как бы он хотел перенестись куда-нибудь далеко от этого лишенного индивидуальности жилища, от этого тошнотворного утра. И как бы он хотел бежать от женщины, лежавшей вытянувшись рядом с ним.

В конце концов сон сморил его. Сознание уже расплывалось, но мозг еще работал. Он потерял чувство пространства и времени. Ему было трудно вспомнить имя той, чье тело лежало рядом с ним. Кто она? Которая из них? Элен Фару, мадам Вейль-Видаль, Пьеретта Оникс? В конце концов, не важно. Всего-навсего еще одна женщина в веренице многих других, еще одна женщина, которая не принесла ему любовь.

Неужели ему так никогда и не удастся заснуть рядом с женщиной? Если сон не приходил к нему сразу же вслед за удовлетворением, когда он еще находился в полузабытьи и его нервы и мышцы требовали тишины и покоя, это означало, что Реми был обречен на бессонную ночь. Волею судьбы ему чаще всего попадались женщины, желавшие, чтобы он остался с ними в постели после любви, и, когда, выйдя из ванной комнаты, видели, что он дремлет, они, как правило, не оставляли его в покое и, прижавшись к нему, завязывали разговор.

Сколько же ночей он не спал? Скольких женщин он довел до экстаза, не получив в ответ ничего, кроме разочарования и бессонной ночи! И всякий раз долгими ночными часами, когда он не мог уснуть, ему грезились прежние любовницы, а вместе с воспоминаниями приходили и сожаления. Так, ему казалось, что Пьеретта Оникс склонилась над постелью Элен Фару, а Элен в свою очередь появлялась, чтобы лечь между ним и мадам Вейль-Видаль. Вот и теперь ему показалось, что недалеко от него в уголке холостяцкой квартиры примостилась мадам Вейль-Видаль.

Понимая, что новая любовница, чьи объятия он только что покинул, не принесла ему любви, Реми невольно вспомнил ее предшественницу, которая также ничего ему не дала. Перед мысленным взором прошли все его подруги. Обращение к прошлому напоминало путешествие, когда каждый новый пейзаж навевает тоску по предыдущему, который также не сумел остановить путешественника на его пути к новым далям. На каком же этапе затянувшихся странствий Реми удастся достичь наконец берега, откуда ему уже не захочется убегать, оглядываясь назад?

Ибо Кароль не удалось дать ему то, о чем он мечтал. Это он почувствовал, когда холодный рассвет осветил холостяцкую студию. Он вспомнил мадам Вейль-Видаль. Он уже забыл о ее недостатках. Теперь они казались ему достоинствами. Теперь он видел в них только ее добрые намерения.

Несмотря ни на что, она была хорошей любовницей. Реми охотно и с грустью отдавал ей должное, и, как ему казалось, он не обманывал себя. Лежа рядом с новой любовницей, он предавался воспоминаниям о предыдущей. Безусловно, мадам Вейль-Видаль любила его. Она не скрывала от общества их связь и даже скомпрометировала себя. Реми не раз говорили: никогда еще ни для одного мужчины она не делала ничего подобного.

Столь преждевременные сравнения, которые неизбежно должны были прийти ему на ум, заставили Реми обратить свой взгляд на спавшую рядом Кароль, которая тесно прижалась к нему всем телом. Реми боялся, вдруг она проснется, и тогда ему придется с ней говорить, отвечать на вопросы и находить для нее ласковые слова.

Ибо день уже наступил. Неужели потому, что Реми на нее посмотрел, Кароль открыла глаза и улыбнулась.

– О, Мики! – воскликнула она.– Ты не спишь? Ты уже проснулся? Ты хорошо выспался?

Он приподнялся на локте. Он склонился над женщиной. Он ей сказал:

– Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета.

***

Наконец Реми решил избавиться от утренних мучений, бессонных ночей и грустных пробуждений. Он решил больше не оставаться у женщин до утра. Если ему не суждено соединить плотские удовольствия и сон и если он не может отказаться ни от того, ни от другого, ему лучше просыпаться утром у себя дома.

Он спал один.

И все чужие постели, куда его завлекали женщины и где он чувствовал себя странником, устроившимся на короткий ночлег, который не приносил ему ничего, кроме еще большей усталости по утрам, привели его к тому, что он больше не оставался до утра в чужой квартире.

К себе же, в мастерскую, он старался не приглашать женщин. Если какая-либо из них все же оставалась у него ночевать, то после любви он уходил спать в соседнюю комнату, в которую никого не пускал. Когда же обстоятельства вынуждали его остаться на ночь у женщины, то всякий раз он находил предлог, чтобы, не дожидаясь рассвета, одеться и уйти домой. Он предпочитал водить своих очередных любовниц в гостиницу, как поступают со случайными подругами. Он снимал заранее номер в отеле, расположенном поблизости от площади Этуаль, а летом даже в районе Сен-Жермен или Сен-Клу.

Ему никогда не приходило в голову объяснять подругам причину своего поведения. Некоторые из них даже возмущались, когда он бесцеремонно расталкивал их. В свое время его удивляли приятели пренебрежительным, хамским отношением к женщинам, что, как казалось ему, противоречило натуре молодых людей, неспособных обойтись без женской ласки. Он замечал такое противоречие в особенности у тех приятелей, которые привыкли к легким победам. Отныне он ничем от них не отличался, переняв их манеру поведения.

Изредка, когда он был один в своей постели и хотел убить время, он пытался вспомнить лица всех своих любовниц. И Кароль несколько дней спустя после того, как он ее оставил, заняла свое место в его воспоминаниях: таким образом, и ей была уготована участь ее предшественниц. Однако воспоминание о ней пришло к нему не тогда, когда рядом с ним лежала другая женщина. Нет, Реми лежал в постели один, и, когда он проснулся посреди ночи, воспоминания о Кароль не принесли ему горечи сожаления.

Впрочем, Реми расстался с Кароль Вилькомта точно так же, как и с Пьереттой Оникс, с Элен Фару, с мадам Бейль-Видаль, то есть без всяких ссор. Но и последняя по времени любовница разочаровала и оттолкнула его тем, что совершила ту же ошибку, что и все ее предшественницы. Она попыталась его облагодетельствовать. Она также хотела, чтобы он извлек выгоду из их связи.

С помощью Кароль он заработал кучу денег. Ее рвение надоело Реми. И он сказал ей об этом, как и всем ее предшественницам.

– Но, Мики, – воскликнула она, – ведь я стараюсь только ради тебя!

И вдруг, разволновавшись, она произнесла роковые для себя слова, словно прибегая к последнему доводу:

– Ну, Мики, ведь я хотела тебе помочь.

Он вздрогнул. Ему не раз приходилось слышать эти слова на улице, за столом в пивной, в баре дансинга, ставшие профессиональным жаргоном у проституток и означавшие куплю-продажу. Помогать…

Казалось, что для женщин любовь означала оказание услуг. Или же инстинкт им подсказывал, что любовника можно привязать к себе теми же методами, какими обычно пользуются мужчины, чтобы добиться расположения женщины.

IX

– Скажи-ка, ведь совсем неплохо! – произнес Бебе Десоль.

Он стоял лицом к мольберту Реми с незаконченным эскизом афиши.

Часто, хотя и нерегулярно шестеро молодых людей собирались поочередно то у одного из них, то у другого, чтобы опрокинуть рюмку-другую в компании приятелей без женщин и суеты.

Бебе Десоль появился в квартире у Реми вторым. Первым же пришел, как всегда, Жорж Манери. Понимая, что компания может прекрасно без него обойтись, он стремился не упускать ни минуты совместного досуга. Он во что бы то ни стало хотел не отставать от своих друзей, угнаться за которыми ему становилось все труднее и труднее. Пунктуальный и неспособный на неожиданные поступки, он мечтал походить на них и сожалел, что это ему не удавалось. Жорж Манери восхищался каждым из своих добившихся успеха приятелей. А они, напротив, вспоминали о нем лишь тогда, когда им нужно было одолжить у него деньги. В самом деле, об осторожности Манери свидетельствовала его способность осмотрительно вести свои финансовые дела: не будучи расточительным, он не только никогда не оставался на мели, но и всегда имел возможность оказать услугу или дать взаймы. Когда друзья обращались к нему с просьбой одолжить денег, то делали это всегда в грубой форме, спрашивая напрямик: «Скажи, ты, конечно, дашь мне взаймы пятьдесят луидоров?» И, положив в карман деньги, спокойно уходили, оставляя его одного.

Он подошел к мольберту и хотел было рассыпаться в похвалах, но Бебе Десоль тут же прервал его на полуслове, обратившись к Реми:

– Это для тех, кто занимается зимним спортом? А где будут развешаны афиши?

– По вокзалам, в бюро путешествий и на рекламных щитах. Фирма, прибравшая к рукам гостиницы этого спортивного комплекса, намерена повести активную рекламную кампанию. Именно поэтому она заказала нечто похожее на афишу мюзик-холла. Я долго размышлял над тем, с чего начать. И, вспомнив, что теперь во всех видах зимнего спорта начинают носить облегающие костюмы, я нарисовал эту обнаженную модель цвета охры на фоне яркого синего неба и голубоватого снега. Тебя впечатляет?

– Здорово, – ответил Манери, к которому Реми вовсе и не думал обращаться.– Замечательно!

Бебе Десоль, напротив, хранил молчание. Казалось, что он о чем-то размышлял.

– Ты так и нарисуешь этого малого, – поинтересовался он, – в профиль?

– Наверное. А что?

– Есть одно предложение, – сказал Бебе Десоль, неожиданно перейдя на серьезный тон.

Появился Нино Монтеверди, за ним Пекер, пришедший на этот раз вовремя, вопреки привычке опаздывать. Однако Бебе Десоль, не обращая на них внимания, продолжал:

– Послушай, Мики. Чтобы закончить эскиз, тебе понадобится натурщик. Согласись, ты ведь пригласишь кого-то позировать? Правда? Предлагаю себя в качестве модели, ради тебя я готов пойти на это.

– Знаешь, – ответил Реми, – тебя утомит такое занятие. У меня собрано достаточно фотографий из немецких журналов. ИЛИ же я попрошу Альберта позировать.

– Да ну! – воскликнул Бебе Десоль.– Надеюсь, ты не станешь сравнивать меня с Альбертом? Не подумай, что меня оскорбляет такое сравнение только потому, что он – твой лакей. Однако тебе хорошо известно, как я сложен: ты не раз видел меня обнаженным. Меня узнают, когда ты изобразишь меня в профиль. Это станет сенсацией и повеселит людей.

– Какой же ты потаскун! – произнес Нино с пьемонтским акцентом.

Однако в разговор вступил Пекер:

– Да хватит вам! О чем спор? Из-за трех телок, что узнают твою задницу на парижских стенах!.. Нет, у меня есть другое предложение: если у Мики появится желание нарисовать какую-нибудь известную личность, то пусть уж рисует меня!.. А что? Пусть тело он пишет с Альберта, так как у меня нет времени позировать для всей композиции, но голова пусть будет моя.

– Нет времени позировать! – возмутился Бебе Десоль.– Не смеши нас! Чтобы позировать обнаженным, ты прежде всего должен позаниматься с Бруно. И серьезно поработать, не пропуская тренировки, как ты это делаешь в последнее время.

– Хватит, я вам сказал! – упрямо воскликнул Пекер.– Вопрос в другом. Мне нет нужды себя рекламировать. Я всего лишь хочу помочь Реми нарисовать удачную афишу. Твоя мания всюду и везде демонстрировать себя в обнаженном виде нам уже надоела. Теперь тебе вдруг понадобились парижские стены!

– Ну и что? – произнес Бебе Десоль, теряя терпение.– Что, разве женщины, увидев меня голым, опускают глаза или отворачиваются? А? Не у меня ли на юге, когда на мне одни лишь плавки, самый богатый улов девиц? – Уверенный, что ему услужливо поддакнут, он добавил: – Спросите у Жожо.

– Да, это правда, – начал Манери.– Когда мы были на побережье…

– О! Только тебя здесь не хватало! – воскликнул Пекер.– Можно подумать, что ты что-то понимаешь в женщинах. Ты всегда подбираешь то, что никому уже не нужно. Впрочем, Бебе также не разбирается в женщинах. Но нет! Он думает, что девицы клюют на бицепсы.

– Послушай, – произнес Бебе, – но во всяком случае не на телефонные звонки или чтение романов вдвоем! Вот уже восемь лет, как ежедневно я нахожу подтверждение своей теории. С моей первой любовницей я познакомился, когда мне было семнадцать лет, в Туке после победы в соревнованиях по прыжкам с вышки. Вот что надо женщинам. Это, это и это!

И ладонью похлопал себя по бицепсам, звонко шлепнул по груди, провел по бедрам и ягодицам.

– И это тоже, – завершил он с определенным жестом.– Вот именно, прежде всего бабам нужны только мускулы.

– А! – воскликнул Пекер, рассмеявшись и покачав головой.– Как же ты еще молод!

– Ну уж не моложе тебя!

– Совсем как шлюхи! – повторил нараспев Нино.

– Не думай, – продолжал Пекер, – что сила дает тебе какое-то преимущество перед молодостью. Согласен, Бебе, не спорю, у тебя были шикарные женщины. Но и у меня не хуже. Они буквально вешаются мне на шею… Да что говорить, вы сами хорошо знаете. Спорю на выпивку, хотя у меня нет ни су в кармане, что Меме будет мне названивать сюда весь вечер. Но с какой бы женщиной я ни жил, мне не надо истязать себя физическими упражнениями в спортивном зале. Возможно, я хуже вас всех сложен физически, да и в постели ничего особенного из себя не представляю. А когда я не в форме или у меня нет настроения, то ни за какие бабки не стану заниматься любовью. А ты, Бебе, ты нам прожужжал все уши объемом своей груди, талии, бедер и размерами твоих прочих мужских достоинств. Подумать только! Ты хвастаешь своими сантиметрами перед каждым встречным. И так бахвалишься, словно в том, чем тебя наградила природа, есть твоя заслуга. Удивительная мания величия! А вот у меня нет ничего такого, чем можно было бы гордиться. Все самое заурядное. И между тем…

– И что же ты такое с ними делаешь? – спросил умоляющим голосом Манери.

– Что я с ними делаю? Глупец, я с ними разговариваю!

Наступила тишина.

– Что? – переспросил Бебе Десоль.

– Я с ними разговариваю, Боже мой, неужели не понятно? Я с ними веду беседу, а затем в нужный момент замолкаю. Я их слушаю не перебивая. Как актеришка, я подкупаю их лестью. И это мне помогает в постели.

– Не вешай нам лапшу на уши! – произнес Бебе Десоль.– Уж не своими ли разговорами ты доводишь их до экстаза? Раз они тебе вешаются на шею, значит, ты их здорово ублажаешь. И если они тебя не бросают, значит, хотят снова получить свое. Я ничего другого не вижу.

– Да? – сказал Пекер.– И ты считаешь свой довод единственно верным? А чем ты объяснишь тот факт, что чаще любят мужчин, которые лишены темперамента? В том-то и весь фокус. Когда мужчина не на высоте, женщина остается неудовлетворенной. Ну и что! Вывод один: для женщины важнее всего то, что у мужчины в голове.

– У всех свои причуды! – воскликнул Бебе Десоль.– Мне встречались девицы, казалось бы, и не смотревшие в мою сторону, но устраивавшие всякий раз скандал, стоило мне только проехаться на водных лыжах голяком.

– О! – вмешался Борис, минут пять как присоединившийся к компании.– О, дорогой, извини, что я тебя перебиваю.

Борис на русский манер произносил «р», но это ему даже шло. И его ошибки в произношении приобретали особое музыкальное звучание.

– Доррогой, это совсем другое дело. Не забывай, что женщины обожают знаменитостей. Вот я пользуюсь у них успехом. А почему? Потому что женщинам известно мое происхождение. Знаешь, если бы мой отец не был светлейшим князем Власовым и его бы не расстреляли большевики, а мать не была бы в прошлом прославленной балериной, кого бы я смог заманить в постель, кроме простой модистки? Мики, у тебя есть для меня водка?

– Ты уже пьян, – сказал Реми, наливая.– По крайней мере, не забывай закусывать. Откуда ты пришел?

– От Магды Шомберг. Она давала большой коктейль. На двести человек. И на нем были только самые элегантные женщины. У Магды всегда очень хорошо.

– Не слушайте его! – воскликнул Пекер.– Несчастный! Ты, самый последний из снобов, вбил себе в голову, что женщины предпочитают спать со знаменитостями. Это потому, что ты сам обращаешь внимание только на таких женщин. Вот и ты, Бебе, его копия, но в другом плане. Ведь тебя прежде всего интересует, какой у женщины счет в банке. И по непонятной причине, ибо ты у них не берешь ни сантима. Однако, если у женщины не будет туго набитого кошелька, ты пройдешь мимо, даже не посмотрев в ее сторону. Почему? Это покрыто мраком, но явно в себе что-то таит.

– Говори поскорее, я слушаю, – сказал Бебе.– Ты…

– Вот я, например, весь на виду. Я не скрываю ни связей, ни имени портного, ни марки машины. Вы пятеро мне просто осточертели. Банда дешевых альфонсов. Только и думаете о бабах, как их окрутить, как сделать так, чтобы они за вами бегали. Вообще, вы уделяете женщинам слишком много внимания… И каков результат? Они когда-нибудь оплатили ваши счета?

Спор разгорался. Нино Монтеверди, Жорж Манери и даже сам Реми, которые вначале прислушивались к разговору трех главных спорщиков с таким видом, будто перед ними были прославленные мэтры, в свою очередь включились в дискуссию. Каждый спешил вставить слово, поделиться воспоминаниями и опытом. Итальянец уверял, что женщинам нравятся лишь порочные молодые люди, откуда и идет слава французов. Манери рискнул заметить, что всегда необходимо хорошо одеваться и следить за собой. Пекер, не делавший ни того, ни другого, рассмеялся ему в лицо. Бебе Десоль стоял на том, что важно иметь хорошие физические данные, однако согласился, что и лицо тоже имеет значение. Научившийся скрывать свои чувства, и удивление в том числе, Реми посетовал на то, что быть всегда начеку: подстраивать ловушки, постоянно менять тактику, чередуя атаку с отступлением – короче, вести себя с женщинами как с противником, – весьма утомительное занятие.

– Это веление времени, – сказал Пекер.– В прежние времена у женщин было меньше любовников. Светские замужние дамы редко вступали во внебрачные связи, а девушки – практически никогда. По крайней мере, это тщательно скрывалось. А теперь все выставляется напоказ: идет непрерывный конкурс, открытая ярмарка… Самое время об этом сказать. Существует конкуренция, настоящие аукционные торги. Надо уметь себя подать… Раньше в нашем ремесле не было никакого риска.

– Откуда тебе все это известно? – опросил Реми.– Ведь до войны ты был совсем маленьким.

– Об этом мне рассказал любовник моей матери, – ответил Пекер.

– О! – произнес Манери.– Любовник твоей матери? Вы вместе живете?

– Конечно! А куда он денется? Я даю ему советы. Ведь свою мать я знаю лучше, чем он. Когда я оказываюсь без денег, то умело выманиваю их.

– Вспомните Галатца, – сказал Реми, чтобы сменить тему.– До войны и даже когда шла война он прославился своими блестящими победами.

– И притом не прилагая усилий, – добавил Бебе Десоль.– Он не стал бы мучиться вопросом, за что его ценят женщины. В его время было немного свободных от предрассудков женщин. Да и они были не такие распущенные, как сейчас.

– Кто это Галатц? Я его не знаю, – сказал Манери.

– Сейчас он придет, – ответил Реми.– Я часто с ним встречался у Кароль. Я его пригласил.

– Что это тебе вдруг пришло в голову? – произнес Пекер.– Он навевает тоску, как сама добродетель.

– Знаешь, – ответил Реми, – мне кажется, что он совсем на мели. Его почти никто не приглашает.

– Еще бы! – воскликнул Пекер.– Он совсем вышел в тираж! Кроме того, он носит парик. И понятно, почему женщины находят, что с ним уже неприятно спать. Даже если бы он совсем облысел, лучше было бы для него не скрывать, как он выглядит на самом деле. К тому же он без конца говорит о мужчинах, которые носят парик. Ты считаешь, что это может кому-то понравиться?

– Во всяком случае, – сказал Реми, – встретив его вчера в баре, мне стало его жаль.

– О! Ну что же ты хочешь? – произнес Бебе Десоль.– Тем хуже для него: он теперь старик!

– Старик? – переспросил Манери.– А сколько ему лет?

– Тридцать девять. Конченый человек.

– О! – произнес Реми.– Конченый…

– Ну да, – пояснил Бебе, – чтобы быть у женщин на полном содержании, тридцать пять лет – это предел.

– А? – переспросил Манери, сгорая от любопытства.– А? Потому что он…

– Послушай, – сказал Бебе, – ну и что? Он свое взял. Сколько денег прошло через его руки!

– Разве у него не осталось сбережений? – спросил Манери.

– Что ты хочешь? Каждый раз, меняя любовницу, он уходил к более богатой женщине. Однако в промежутках, чтобы не ронять своего достоинства, ему случалось спускать все до нитки. Вот уже четыре года, как он расстался с последней любовницей.

– Да, – вступил в беседу Борис, – он вовремя ушел от принцессы Бамбергефульд, золовки кайзера. Вы знаете, Саша всегда оставался джентльменом. У него еще сохранились драгоценности.

– Саша? – переспросил Манери.– Так его зовут Саша Галатц?

– Конечно нет, – ответил Пекер.– Ты всегда попадаешь впросак! Саша де Галатц.

– Это его настоящее имя?

– Не думаю. В его время себе присваивали любое имя, лишь бы оно было благозвучным. Теперь этот обычай в прошлом. В наши дни стало модным оставлять свое настоящее имя. Однако женщины называют нас уменьшительными именами.– Он провел рукой вокруг себя.– Погляди: Мики, Бебе, Нино, да и тебя прозвали Жожо…

– О! Послушай, Жожо, это просто смешно! – произнес Манери.– И потом, это имя мне кажется таким пошлым!.. Если бы вы только захотели, то помогли бы мне от него избавиться. Я ведь тебе говорил, что мое имя – Жорж, у меня прабабушка родом из Швеции… Да, Жорж звучит намного лучше! По крайней мере, это имя не так избито.

– Ты ничего не понимаешь! – сказал Пекер.– Имя Жорж было в моде еще во времена немого кино. Нет, Жожо звучит намного лучше. И потом тебе идет.– Немного помолчав, Пекер, как бы продолжая свою мысль, добавил: – И для полного букета я, Аулу! Лулу – именно так зовут шлюх!

***

Когда семеро приятелей – так как вскоре к ним присоединился Саша де Галатц, – уселись за стол, они представляли собой довольно любопытное зрелище. Среди них не было женщин, и это обстоятельство придавало встрече вид неудавшегося званого обеда, ибо они совсем не походили на мужчин, собравшихся на холостяцкий ужин.

Первое, что бросалось в глаза, так это то, что все собравшиеся здесь молодые люди тщательно следили за своей внешностью. Даже отличавшийся небрежностью Пекер по крайней мере волосы, лицо и руки содержал в образцовом порядке. Все молодые люди, казалось, блестели от чистоты и особенной ухоженности. По их виду можно было сделать вывод, что эти мальчики помимо ежедневной утренней ванны принимают еще и душ в семь часов вечера и в два часа ночи. Их безукоризненные стрижки свидетельствовали о том, что они каждый день пользуются услугами парикмахера за счет денег, предназначенных для питания. Казалось, что под гладкой кожей свежевыбритых подбородков у них никогда не росли волосы. Ногти на руках сияли чистотой и были тщательно подпилены и отполированы. Эта странная компания мужчин распространяла вокруг себя здоровые запахи молодых тел, но не без примеси химии: все благоухали запахами свежей зубной пасты, крема после бритья, туалетной воды и табака.

Однако они вовсе не напоминали сборище гомосексуалистов; напротив, они резко от них отличались, в особенности своими манерами. Но в любом случае по некоторым характерным признакам их можно было бы отнести к особой промежуточной расе. Своим холеным видом и модной одеждой они словно бросали вызов мужской половине человечества.

Даже похожий на статиста в фильме Альберт, юный лакей в ладно пригнанном белом форменном кителе, хорошо сидевшем на его мощных плечах, и тот ничем не отличался от молодых людей, кому он подавал ужин. Что же касается Саши де Галатц, то он, с ревматическими узлами на пальцах, на которых поблескивали два тяжелых перстня, с немного одутловатым лицом, вставными зубами, мешками под глазами, накладкой, прикрывавшей лысину, но еще сохранивший тонкие и благородные черты, был похож на их живую и немного зловещую карикатуру.

И даже в своих разговорах молодые люди, собравшиеся тесной мужской компанией, неизбежно возвращались к женщинам. Сильно подвыпивший Пекер принялся делиться опытом, как покрепче привязать к себе женщину:

– Ни в коем случае нельзя позволять им успокаиваться и взять над тобой власть… Ты понимаешь, что я хочу этим сказать? Будь уверен, как только они убедятся, что ты в их руках, не пройдет и двух дней, как тебя бросят. Как я уже говорил, нет ничего опаснее слишком часто заниматься с ними любовью. Надо, чтобы к тебе непрерывно испытывали влечение. Если ты хочешь заниматься любовью, пожалуйста, занимайся, но соблюдай чувство меры. Делай это не чаще, чем тебя просят, а лучше реже.

Все внимательно его слушали.

– И еще одно. Не надо выглядеть упрямцем в их глазах. Плясать под их дудку? Нет. Но в то же время не надо их раздражать. Можно тем из них, кто испытывает от этого особое удовольствие, немного потрепать нервы. Но в быту надо быть всегда покладистым. И вот доказательство: почему самые удачливые шлюхи, из тех, кто выше всех оплачивается, купаются в золоте? В большинстве случаев вовсе не потому, что они моложе, красивее или лучше сложены, чем другие. Ты думаешь, что у каждой из них есть свой секрет, свой никому не известный прием? Ты ошибаешься! Как будто еще существуют неизвестные приемы! Нет. Я знаю их тайну: их всех объединяет покладистый и уступчивый характер. Они не осложняют никому жизнь, вот и все. Ну а мы, любовники, живущие за счет женщин, должны брать с них пример. Вот мой совет: с того момента, когда ты становишься любовником женщины, которую ты не собираешься содержать, не думай ни о чем – в конце концов, за все будет платить она. Хочешь ты или нет – это уже нюанс, не влияющий на суть дела. Ты должен придерживаться определенной тактики. Ты начинаешь с того, что делаешь ей подарки, расплачиваешься за нее, когда вы вместе выходите в свет – словом, немного тратишься. А затем, так как она богата, а ты с ней спишь, от тебя самого зависит сделать так, чтобы роли переменились. Если бы я не был таким дураком, если бы я не распускал слюни!..

Не будем говорить про Меме, она – особый случай. Но со всеми другими надо было держать ухо востро. А! Ты говоришь! Наше ремесло не из легких! Например, ты, конечно, делаешь то, что они хотят, но не показывай при этом виду. Если они заметят, что ты уступил, тебе конец. И никогда ничего у них не выпрашивай и не клянчи. Намекни, предложи, посоветуй отправиться в путешествие или купить тебе какой-то подарок, но так, чтобы они считали, что придумали это сами, хотя первым об этом подумал ты. Клянусь тебе, это не синекура. И даже когда ты чувствуешь, что дело идет к концу, надо проявлять особую осторожность и не совершать ошибок. Потому что именно в этот момент на карту поставлена вся твоя дальнейшая карьера. Если ты заботишься о своей репутации, тебе остается только одно – ни в коем случае не допускать, чтобы тебя бросили. Ты должен уйти первым. Не дожидаясь, когда бросят тебя. Потому что об этом тут же будет известно другим женщинам. И если они узнают, что ты расстался с любовницей по своей инициативе, они захотят тебя. И с новой женщиной не забудь с самого начала дать понять, что именно из-за нее ты оставил предыдущую. Кстати, вы даже не догадываетесь, что среди вас есть тот, кто может дать нам всем фору. И тот, кто всегда на коне, – это Мики.

– Ну, будет тебе! – воскликнул Реми.

– Да, точно! – сказал Пекер.– Что? Разве вы не знаете его трюк?

– Мой трюк? Ну вот, теперь у меня уже есть трюк.

– Вроде того. Мне об этом рассказала Кароль. А до нее Оникс. Я не тупой и все понял. Ты каждой из них говоришь одни и те же слова.

– Лулу, хватит!

– Слушайте все! Когда Мики спит впервые с женщиной, знаете, что он говорит ей утром? Он говорит: «Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета». Это же находка! Снимаю шляпу!

– Лулу, ты ведешь себя как идиот, – сказал Реми.

– А что? – продолжал Пекер.– Клянусь тебе, мне кажется, что ты это ловко придумал. Они все клюют на лесть. Ну, не сердись, тут все свои. Мы никому не расскажем, и ты будешь и дальше продолжать в том же духе.

Реми заставил себя улыбнуться. Пекер по-дружески хлопнул его по плечу, выпив залпом бокал шампанского, и заплетающимся языком добавил:

– Не нам тебя судить. Потому что…– Выпив еще бокал, он закончил свою мысль: – Теперь ты член нашей семьи…

X

После третьего телефонного звонка Эме Лаваль потерявший терпение Пекер заявил, что отправляется пить в другое место.

– Я знаю, куда он пойдет, – как бы невзначай заметил Борис, – к Магде.

– Наверняка, – произнес Бебе.– Он навострил лыжи к ней. И не случайно. Он хочет остаться у нее.

У Магды денег куры не клюют – ведь она получает процент после всех постановок опер Шомберга. Лулу не упустит такой Клондайк. Желаю ему получить удовольствие! Я ведь знаю эту Шомберг. Нельзя сказать, что она страдает отсутствием аппетита, да и фигура у нее жуткая. Она похожа на морскую корову.

Каждый постарался дать свою интерпретацию поведения Пекера, взвесить шансы Эме Лаваль и Магды Шомберг, спрогнозировать дальнейшее развитие событий. Молодые люди, как никто другой, знали, о чем идет речь, так как все, за исключением Реми, были в свое время любовниками той или другой женщины, а то и двух сразу. Даже Жожо и тот на пару часов был пригрет Магдой. Снедаемая ненасытной жадностью, она не пропускала ни одного молодого человека, попавшегося ей под руку.

– Дорогая, – откровенничала она с Эме, – любовника можно оценить только тогда, когда он оказывается в твоей постели. Репутации? Спасибо! Я не раз попадалась. И знаю теперь, как они создаются. Женщинами, которые долго не могли найти себе любовника; и если им наконец удалось заманить кого-то в свою постель, то они готовы тут же разнести по всему свету весть о том, что они встретили настоящего чемпиона. А когда поближе с ним познакомишься… Что же касается внешности, то она еще более обманчива. Только в постели узнаешь, чего стоит любовник! Под одеялом! Что же касается меня, то я должна подвергнуть испытанию тридцать кандидатур, прежде чем остановить свой выбор на одном.

Она была уже не первой молодости. Но никто не знал, сколько ей лет: сорок или пятьдесят. Высокая, коренастая, немного мужеподобная, резкая, полная энергии и жизненной силы, она отнюдь не была дурой. У нее часто собирались гости. Ее приемы всегда отличались изысканностью. Она называла себя внучкой Шомберга, автора знаменитых опер, умершего лет пятнадцать назад. Возможно, что так в действительности и было; в любом случае она состояла с ним в более или менее близком родстве и была его наследницей.

Поощряя новые веяния в искусстве, она поочередно поддерживала то русский балет, то сюрреализм. Одно время она было увлеклась популизмом, а затем психоанализом. Ее подопечные, посмеиваясь над ней, жили за ее счет, а некоторые из них, проникнувшись мыслью о самопожертвовании, подобно новым Ифигениям, переступали порог спальни лежащей там Артемиды, могучей и ненасытной. В конце концов любвеобильность отдалила ее от всех движений общественной мысли, если она не видела в них революционного начала. Впрочем, что касалось музыки, она была полной невеждой. Она презирала и считала никуда не годными все музыкальные произведения Шомберга, который считал себя учеником Вагнера. Они не сходили с театральных подмостков всего мира, что и было для его наследницы неиссякаемым источником обогащения.

Поток денег, постоянно подпитываемый исполнением музыки знаменитого композитора, скончавшегося во время работы над своей шестнадцатой оперой в самом расцвете славы, вскоре иссяк, так как деньги текли у нее сквозь пальцы и тут же оседали в карманах ее молодых любовников.

За последние пятнадцать лет парижане привыкли к подобной близости искусства и разврата и уже ничему не удивлялись. Всем было известно, что Магда любила красивых мальчиков и не отказывалась от их услуг. А после того как этот факт стал общеизвестным, никто больше не высказывал удивления. И связь с ней не портила репутацию ее юных любовников. Часто в их роли выступали либо богачи, либо молодые люди, которые не преследовали корыстные цели. Приманка в виде дорогого подарка не могла объяснить безнравственности их поведения. Однако никто не находил, что они совершают противоестественный поступок. Всем было известно, что ни один юноша не мог избежать подобной участи, и сами они это знали. Устоять перед Шомберг для красивого молодого человека было своеобразной доблестью.

И вот ради такой женщины Пекер собирался уйти от Эме. И все гости Реми, знавшие Магду и хорошо изучившие повадки Пекера, поняли, что молодой актер стремился к вполне определенной цели. Даже то, что он не провел, как все, хотя бы одну ночь с Шомберг, красноречиво говорило об его намерениях.

Друзья могли только строить предположения. Однако, приняв участие в общем разговоре, они не сказали ни слова упрека в адрес Пекера. Сами они в выборе своих партнерш отнюдь не руководствовались любовными порывами. Полезность, престижность или просто удобство любовной связи было тем главным, что определяло их линию поведения в отношениях с любовницами. Однако Пекер пошел дальше всех. Это было совершенно очевидно. Но молодые люди не осуждали своего друга не только в силу принятой в их среде распущенности нравов; их сдерживало нечто большее, похожее на солидарность. Их связывало некое родство душ. Они чувствовали, что сами сделаны из того же теста и мало чем отличаются от Пекера, только что признавшего, что все дело в нюансе.

Во всяком случае, рассуждая об Эме, Магде и Лулу, каждый из них разоблачал себя. По высказываниям молодых людей можно было сделать заключение об их происхождении, воспитании и образовании, темпераменте и тайных мечтах.

Борис считал Магду слишком «засветившейся». Связь с такой женщиной не портила репутации, но и не была выгодной для Пекера, в то время как Эме многое сделала для молодого человека. Да, да, благодаря своим связям в театральном мире, хорошим отношениям с артистами и зарубежными режиссерами. Конечно, повсюду ходили сплетни об ее пристрастии к очень молодым людям. Надо признать, что, отличаясь от Магды более сдержанным поведением, она была больше, чем Магда, на виду у публики. Ее боготворили. И если Лулу хотел испортить себе карьеру, то он своей цели достиг. У него не было причины бросать Эме. Так почему же он не остался с ней, пока она могла еще быть ему полезной?

– К тому же, – добавил Борис, – не забудьте, что Меме научила Лулу держаться в обществе, привила ему светские манеры. Если бы не она, то Лулу никогда бы не смог играть на сцене людей из общества. И Лулу не должен этого забывать.

Вспыльчивый, непостоянный, подверженный капризам, любитель выпить, Борис рассуждал неожиданно трезво, и его умозаключения казались особенно взвешенными, когда речь заходила о светской жизни. Он умел обуздывать свой нрав, если ему хотелось получить приглашение к известным титулованным особам в роскошные особняки за богатый стол. Его матери так и не удалось выйти замуж за светлейшего князя, богатого царского придворного. Состарившись, она доживала свой век в Монте-Карло, в доме для престарелой местной знати, разорившейся в игорных домах. Борис проматывал в Париже остатки капитала, полученного два года назад в наследство от родственников отца после того, как они предложили ему за миллион отказаться оспаривать свои реальные или мнимые права на наследство в суде. Он часто заявлял, что, как только его карманы опустеют, он тут же потребует свои права обратно; тем более никогда не поздно пустить себе пулю в лоб. Его мотовство, гулянки под песни цыган и пьянство были следствием неуравновешенного характера.

Лишившись с раннего детства возможности жить в той же роскоши, в которой купался его отец, вывезенный в начале революции матерью за границу, где он сопровождал ее во всех балетных турне или же оставался на попечении нянек, он был отдан в какое-то сомнительное учебное заведение, откуда через полгода его забрали; так он и вырос, переезжая с место на место под надзором костюмерш и надзирателей интернатов. Теперь, посещая банкеты, Борис, казалось, стремился наверстать то, что ему, незаконнорожденному, недодала судьба.

Нино Монтеверди вел примерно такой же образ жизни, но не на столь широкую ногу, как Борис… Его отец, богатый пьемонтский землевладелец, обладал обширными и плодородными землями. Он считал, что принял удачное решение, когда решил направить сына на учебу в Париж в Сельскохозяйственный институт. И теперь в своей глубинке он силился понять, почему его мальчик каждое лето откладывает свой приезд в родные края, о чем мечтает вся семья.

Еще меньше он понимал, на какие средства его сын живет в Париже. Пойдя на хитрость, он уменьшил средства, которые выделял на содержание сына. Однако его уловка ни к чему не привела, а только заставила Нино еще больше окунуться в вихрь светских удовольствий. Ибо молодой человек так же, как Борис, Бебе и Жожо, не будучи ни у кого на содержании, мог выжить только благодаря светскому образу жизни. Вдали от отчего дома именно светская жизнь совращала и одновременно помогала выжить. В столице его постоянно куда-нибудь приглашали: то на завтрак, то на обед, то на ужин. За ночь он бывал на нескольких банкетах. В зависимости от времени года получал приглашения посетить Средиземноморское побережье, Довиль или Биарриц или отправиться в круиз. И ему не надо было тратиться. Портом его приписки была тесная комнатка на седьмом этаже гостиницы на улице Гамбон в самом центре города, что было весьма удобно и сокращало расходы на транспорт. Живой и веселый, приятной наружности, прекрасный танцор, обаятельный человек, умевший завоевывать симпатии и чувствовать себя непринужденно в любом обществе, он ни с кем не портил отношений. Однако он никогда не делал ответных приглашений. Обладая услужливым характером и умея приспосабливаться к любым обстоятельствам, он считал своим долгом в знак благодарности заниматься со знанием дела любовью с хозяйками домов, в которых его гостеприимно принимали.

Он в свою очередь не скрывал удивления, что Пекер, решивший попытать счастья у Шомберг, не оставил себе путь к отступлению.

– Ведь неизвестно, чем все это обернется, – сказал Нино, – ссориться глупо. Я говорил Лулу: ты должен так устроить свои дела, чтобы не ссориться ни с той, ни с другой.

Бебе Десоль был другого мнения. Если Пекер станет любовником Шомберг, то совершит не просто непростительную ошибку: он даже не подозревает, какая каторжная жизнь его ждет.

– В конце концов, вы обратили внимание? У него никогда не было женщины, с которой только спят?

А между тем их полным-полно, и он мог бы премило устроиться.

У Бебе Десоля водились деньги. И даже очень большие. Из всей компании он был самым богатым. Вот уже десять лет, как его отец стриг купоны, руководя одним хитрым рекламным делом, которое крутилось само по себе. Отцу помогала дочь. Что касалось Бебе, то он полностью отстранился от дел. Однако отец заставлял его появляться в офисе, куда Десоль заглядывал лишь два раза в месяц, словно известный спортсмен, которого фирма держит ради престижа. Сестра была старше; тощая незамужняя девица, получившая диплом с отличием по окончании престижного института, настоящий синий чулок, она боготворила брата. Мать тоже постоянно подсовывала ему тысячные денежные купюры. Вся семья, открыв от восторга рот, млела над обложками спортивных журналов, где красовался их полуголый кумир.

Он был семейной гордостью. Наделенный от природы удивительно привлекательной внешностью, отличным телосложением, способный ко всем видам спорта, он постоянно занимался физическими упражнениями. Его единственной целью было как можно чаще попадать на обложки журналов в костюме для тенниса, в футбольной форме, в трусах или плавках. Но чаще всего в плавках. Он отказался от игры в гольф только из-за костюма, скрывавшего его физические данные.

Однако, словно оберегая свое природное достояние, он не разменивался направо и налево. И не связывался с кем попало. И если он выбирал, то выбирал за богатство. У своих любовниц он не клянчил денег, не принимал от них подарков, но подспудно ему хотелось иметь уверенность в том, что они в состоянии с ним расплатиться.

Наконец, Жорж Манери – во время спора он вставлял невпопад нелепые замечания. Его приятели были единодушны в одном: он ни в чем не разбирался. Он давно мечтал стать знаменитостью. И потратил на это немало денег. Постановка авангардистских спектаклей, небольшая роль в фильме, который он сам финансировал, книжка примитивных и бессвязных стихов, вышедшая за счет автора, приемы, коктейли, подарки, деньги, раздаваемые в долг, – все было заранее обречено на провал. Даже правильное написание имени не принесло ему успеха, и все его усилия пропали даром из-за презрительной клички Жожо. Ибо все знали, что у Жоржа Манери нет темперамента. А в том кругу, где он столь упрямо добивался успеха, ничто другое не могло так сильно навредить карьере начинающего. Он был красивым парнем, довольно неглупым, не таким уж большим занудой. Ему нравилось делать всем приятное. Однако женщина, с которой он поначалу по неопытности имел несчастье завести роман, затем другая, третья породили и распространили слух, что Жожо плохо занимался любовью, что его трудно расшевелить, и было признано – как приговор, – что его обделила природа.

С тех пор женщины не обращали на него внимания. Он находил утешение у одной несчастной девушки из небогатой семьи, по непонятной причине влюбившейся в него после его единственного появления на экране; и теперь, чтобы быть рядом со своим кумиром, она стала его секретаршей.

Вот на ней-то он и отыгрывался. На голову бедняжки сыпались все шишки: он придирался к ней, выставлял ее на посмешище публике, а порой и поколачивал. И отказывал ей в главном: не спал с ней…

Саша де Галатц не принимал участия в общей беседе. Он хранил молчание. Он и в самом деле наводил тоску на окружавших. Молодые люди надеялись, что он скоро уйдет. Но закончился обед, ушел Лулу, опустели рюмки, отзвучали все пластинки, а Галатц не двигался с места, молча напиваясь в кругу шумной компании.

Наконец все разошлись, и он остался с глазу на глаз с Реми.

Вот тут-то он и заговорил.

Он подошел к радиоле, на которой Реми, чтобы избежать гнетущей тишины, менял пластинки. Неожиданно наступили покой и тишина. Шум проезжавшего внизу автобуса, казалось, доносился откуда-то издалека.

Галатц говорил небрежной скороговоркой, проглатывая слова. Он много выпил. Временами его голос становился хриплым, его охватывал нервный тик, и у него подергивалась рука, что свидетельствовало о нервном расстройстве и выдавало скрытую внутреннюю тревогу.

– Дорогой мой, – обратился он к Реми, – представьте себе, что мне очень хочется работать. Не верите?

Ну да! Праздность стала мне невмоготу. А если я скажу, что часто вам завидую, несмотря на всю вашу занятость? А что вы хотите? В наше время доходы уже не могут называться доходами. Мне надо немного подумать о будущем. Я вас очень уважаю и хотел бы с вами об этом поговорить. Пристройте меня куда-нибудь.

За прошедшие два года, в течение которых ему пришлось самостоятельно пробиваться в люди, Реми хорошо узнал жизнь. Он не представлял себе, на какую оплачиваемую работу мог рассчитывать его гость. Не любивший лукавить и одновременно не особенно заботившийся о том, чтобы кого-то впустую обнадеживать, он выложил Саше все, что знал о трудностях, которые того подстерегали, и о невозможности быстро найти приличное место.

– Знаете, – сказал он Саше, – не стройте больших иллюзий. Это не так-то просто. Впрочем, вы сами почувствовали бы себя неважно, если завтра вам пришлось бы просидеть за служебным столом четыре часа до обеда и четыре после.

– О нет, – ответил Саша, – речь не о том, я сейчас вам поясню, мой друг. Это верно, что в офисе от меня не будет большого проку. Мне нужна особая сфера деятельности, связанная с литературой или театром. Я представляю ее так: совершать поездки по заказам музеев, быть помощником у известного писателя, заниматься поиском неизвестных талантов, новых художников. Если бы работа была связана с обработкой каких-то документов или ведением переписки, то, конечно, мне бы хотелось заниматься ею дома. У меня такая уютная квартира! Вы знаете, я могу устраивать приемы. У меня есть опыт.

Реми слушал его с удивлением. Ему было трудно представить этого человека за каким бы то ни было занятием, даже в той роли, в какой он хотел себя попробовать. Однако, когда он вспомнил историю жизни Саши де Галатца, ему многое стало понятным.

Карьера Галатца началась в Динарде незадолго до перемирия одиннадцатого ноября: на пляже, где он загорал во время отпуска, его заметила баронесса Мелон, бывшая проститутка, вышедшая замуж за болеющего подагрой старика. С ее помощью он демобилизовался; она приблизила его к себе и представила своему кругу. Восемь лет спустя, набравшись опыта, присвоив себе титул маркиза, он женился на молодой американке еврейского происхождения, отец которой владел крупными магазинами. И отправился за ней в Штаты. Там он приглянулся одной голливудской актрисе, развелся с женой, женился на актрисе и оставался в браке до тех пор, пока неудачливая женщина за четыре года упорной работы не растратила весь свой небольшой талант и не оказалась без средств к существованию, без контракта, без будущего и без мужа. После еще некоторых превратностей судьбы, отказавшись от сомнительного титула, Галатц встретил принцессу Бамбергефульд. Решив взять ее приступом, он преследовал принцессу повсюду. Наконец она сдалась, но из-за связи с ним была отвергнута своей императорской семьей. Его видели с ней в Индии, в Кейптауне, в Шотландии, на Гавайях. Со временем он ей надоел. Галатц считал ее женщиной слишком вольного поведения, без предрассудков и комплексов, рабой своих желаний. Вскоре она перестала довольствоваться только одним любовником. Однако он не захотел мириться с присутствием соперников, находившихся так же, как и он, на содержании принцессы. Ему казалось, что он должен бороться за свое место под солнцем; в результате из Каира его выдворили вон, как простого лакея. В благодарность за службу его выпустили с подаренными раньше драгоценностями, чеком на пятьсот тысяч и обратным билетом до Парижа.

Реми, не любивший скрывать своих мыслей, произнес:

– Понимаете, с учетом того образа жизни, который вы до сих пор вели…

Но едва он произнес эти слова, как увидел, что его собеседник изменился в лице. И тут же, по мере того как с лица Галатца сходила маска самовлюбленного самца, он на глазах постарел лет на двадцать. Снова наступила тишина. Реми подошел к радиоле. Прослушав семь, восемь, девять пластинок, Галатц попросил налить ему виски. После четырех рюмок, выпитых вслед за множеством бокалов вина и ликеров, он захмелел.

– Да! – запальчиво воскликнул он.– Вы думаете, что это легко! В былые времена мужчины нравились по крайней мере до пятидесяти лет. А теперь возраст не уважают. Сорок лет – и все! А порой и намного раньше. Вас выбрасывают, словно использованную вещь. Они считают, что вы ни на что не годитесь, потому что не можете заниматься с ними любовью так часто, как они этого хотят. В конце концов, ведь жизнь состоит не только из этого!

В его голосе звучали фальшивые нотки. И, произнося вульгарные слова, он, казалось, не верил в то, что говорил. Он ломал комедию перед собой и Реми. Возможно, ему становилось от этого легче.

Он произнес длинную речь, сумбурную и жалкую, где высказанные банальности чередовались с притворством. Однако под гримасой фальши проступали искренние претензии к жизни и глубокие сожаления. В хаосе его рассуждений можно было различить тревогу старого прожигателя жизни. В своей страстной обвинительной речи он поносил женщин, единственных виновниц его теперешнего шаткого положения. Он обрушил на них свой гнев за то, что они не признавали истинных наслаждений, которые дает дружба, приятная беседа, чтение, а только думали о том, как бы заняться любовью, а после тут же снова готовились к ней. Они не оценили его незаурядных личных качеств, чувствительности, высокого интеллекта. Ведь, положа руку на сердце, он может признаться, что был способен на многое в жизни. А эти распутницы полагают, что им все дозволено в этой жизни благодаря деньгам, которые они имеют и которыми распоряжаются по собственной прихоти.

Реми слушал, не перебивая ни словом, ни жестом. Между собой и Галатцем, постаревшим любителем женщин, жившим за их счет, который накачался алкоголем и захлебывался от обиды, ему вдруг померещилось восковое лицо Агатушки. Заканчивая свой рассказ о завсегдатае модных клубов, разорившемся из-за наездницы, она сказала: «Я говорю тебе о прошлом». Наглядным примером тому мог служить Галатц, чьи деньги перекочевали в карманы женщин; возможно, здесь возымел действие закон круговорота воды в природе, потому что у предыдущих поколений бытовал миф о том, что мужчины разорялись из-за женщин, и вот теперь богатство скопилось в руках женщин. И все, что раньше считалось привилегией мужчин: собственность, творческая мысль, работа, финансы, власть – все, что мужчины раньше бросали к ногам женщин, перешло к ним, и, как сказал Пекер, женщины в свою очередь спускали все на любовников.

Реми, слушая Галатца, мог как следует его рассмотреть. Перед ним сидел человек с помятым лицом, накладкой из волос на голове, с нервно подергивающимися руками, но все же сохранивший «былые черты». Он походил на старую куртизанку, жаловавшуюся на охлаждение к ней былых клиентов, распаленную гневом и напившуюся от злости.

Наконец поток его красноречия иссяк.

Но он еще не торопился уходить. Протрезвев от своих речей, он произнес:

– Мики, мне надо вам кое-что сказать. Задать вам один вопрос.

– А? – сказал Реми.

Он прислушался. Тон его гостя показался ему странным.

– Да, – сказал Галатц.

– Так что?

– Я не ушел вместе со всеми вовсе не потому, что хотел остаться с вами наедине.– Он помолчал.– А потому… мне очень неудобно… это такой личный вопрос… И если вы мне откажете… Во всяком случае, вы не будете смеяться, нет?

– Ну конечно!

– И вы никому не расскажете? Если люди, зная меня, это услышат, то очень удивятся. У нас в Париже так много дураков… Вы согласны? Все останется между нами? Обещаете?

Реми дал слово, но без всякого энтузиазма. Он не понимал.

И тут Галатц встал. Уже несколько минут, как у него сдвинулись брови, плотно сомкнулись губы; и всем своим видом он не внушал Реми никакого доверия.

– Верхний свет слишком резок, – произнес Галатц, – вы позволите?

Люстра погасла. Остался гореть лишь глобус, который разрисовал сам Реми. Он распространял приглушенный свет, создавая благоприятную атмосферу для душевных излияний. Реми специально выбрал эту лампу для мастерской, чтобы она мягким светом освещала комнату в те редкие минуты, когда в ней появлялась женщина. Молчание затянулось. На улице, по всей видимости, уже не ходили автобусы. Во всяком случае, их не было слышно. Галатц оставил в пепельнице горящую сигарету, и дым от нее поднимался высоко к потолку, затем его кольца расплывались в темноте. Как режиссер, удовлетворенный убранством сцены, он наконец произнес:

– Вот… Есть такие вещи, о которых лучше спрашивать в полумраке. Даже у своих друзей. Ведь мы с вами добрые друзья, не так ли?

Реми промолчал.

– Хорошо, – сказал его гость.

Он встал за спинкой стула, на котором сидел Реми, и положил ему руки на плечи. Реми почувствовал, как горячи его жесткие ладони. Он сделал движение, словно хотел отстраниться.

– Не шевелитесь, – сказал Галатц.– Я встал позади вас потому, что так мне будет легче с вами говорить. А вам будет проще мне честно ответить.

Реми стало не по себе. Что же хочет от него этот покрытый морщинами, потертый и развращенный человек, который только что дергался перед ним, словно марионетка? Почему его голос стал таким нежным? Под действием винных паров он уже наболтал много лишнего, а теперь эти откровения, симпатия… Реми многое бы дал, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте. Почему этот, всегда уверенный в себе человек стал вдруг таким нерешительным? Все это казалось Реми странным и не внушало доверия. В конце концов, он совсем недавно познакомился с Галатцем и не все о нем знал, а люди иногда нам готовят такие сюрпризы… Реми уже ломал голову над тем, как ему, захваченному врасплох в собственном доме, выкрутиться из столь затруднительного положения.

Но Галатц все еще медлил.

– Знаете, Мики, – сказал он, – не бойтесь меня расстроить вашим ответом, даже если причините мне боль.

Реми не верил своим ушам: столько волнения он услышал в его голосе.

– Возможно, мне будет неприятно в какой-то момент, – произнес за его спиной все тот же взволнованный голос, – но по крайней мере я успокоюсь. Вот… Ответьте мне прямо, да или нет. Могу ли я…– Тут он замолк и затем глухим, дрогнувшим голосом произнес: – Могу ли я еще нравиться женщинам?

XI

– Алло, это господин Реми Шассо? С вами говорит Эме Лаваль.

– А! Прекрасно…– ответил Реми.– Мое почтение, мадам.

– Мне бы очень хотелось с вами встретиться и переговорить.

Прошло три месяца, как Пекер ушел от Эме к Магде Шомберг. И уже две недели, как уехал в Берлин на съемки фильма. Реми смутила просьба Эме, с которой он не был лично знаком.

– Прошу прощенья, мадам, но я в ближайшие дни буду очень занят. У меня срочная работа и…

Его слова были прерваны звонким и немного наигранным смехом, прозвучавшим на другом конце провода.

– Дорогой мой, успокойтесь и ничего не бойтесь. Я вовсе не собираюсь выведывать у вас что-то о Лулу и просить вашего содействия, чтобы нас примирить. Я ведь знаю, что вы очень хороший товарищ. И вот я рассчитываю именно на вашу порядочность. Мне нужно узнать одну подробность, которая известна только вам и касается лично меня. Не сомневайтесь, вас это не коснется. Послушайте, вы будете дома после обеда? Скажем, часов в пять?.. Вот и замечательно. Я к вам зайду в пять часов.

Реми впервые общался по телефону с Эме Лаваль. Не один раз Пекер, говоря, что скучает в ее обществе, просил друга присоединиться к их компании. Реми всегда находил предлог, чтобы увильнуть от приглашения. Со слов Пекера он составил о женщине такое мнение, что у него навсегда отпала охота с ней встречаться.

По воле случая ему уже пришлось познакомиться с Шомберг. И один только вид этого жандарма в юбке, снедаемого ненасытным огнем неудовлетворенной женской страсти, заставил всколыхнуться все, что еще оставалось чистого в его душе. Да, уже два года он жил в окружении всех этих пекеров, бебе десолей, монтеверди. И любительницы острых ощущений уже давно внесли его в список мальчиков, пользовавшихся определенной репутацией, чьи любовные качества рекомендовались той или иной женщине в зависимости от ее вкусов и склонностей. Однако Реми еще не успел до мозга костей пропитаться атмосферой вседозволенности и разврата. Он вел такой же образ жизни, как и его товарищи, но не разделял их мыслей и чувств. Он проявлял терпимость к безнравственным поступкам, но сам их не совершал, иначе говоря, он «допускал все», но только у других. В обществе, в котором вращался Реми, он пользовался репутацией замкнутого и необщительного человека, хотя на самом деле это было не так. Он мог держаться в стороне от компаний или отдельных лиц, если ему что-то не нравилось. Старая буржуазная закваска не позволяла ему следовать за товарищами, когда они направлялись, например, к Жесси Ровлинсон, известной своей экстравагантностью, к Магде Шомберг или же к мадам Тоннель, которой через своего супруга, директора крупной ежедневной газеты и близкого друга высокопоставленного чиновника в полиции, удалось прибрать к рукам всю парижскую агентуру.

Реми считал, что Эме принадлежит к этому же кругу. Ее многочисленные любовные связи, постоянно увеличивавшаяся с годами разница в возрасте с ее любовниками, ибо Эме по-прежнему продолжала подбирать для любовных игр молодых людей в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, то, что Пекер о ней рассказывал, и в частности о странной нежности, которую она проявляла к этому юноше, – все это в глазах Реми ставило ее в один ряд с Шомберг и другими сластолюбивыми старыми и опасными каргами.

В прихожей раздался звонок. Он услышал, как Альберт прошел к выходу. Затем отворилась дверь мастерской. Это была она.

Эме улыбалась.

На ней было пестрое светлое платье, так как уже наступила весна. В руках она держала большой букет гвоздик. Она казалась оживленной, полной энергии, как будто вернувшейся с верховой прогулки; но самым удивительным была ее улыбка.

Улыбаясь, она показывала ровный ряд мелких и нетронутых временем зубов; ее глаза блестели. Улыбка оживляла ее увядающее лицо, возвращая ему молодость.

– Вам нравятся цветы? – спросила Эме, порывистым жестом протягивая букет.– Я знаю, что кому-то может показаться странным, когда женщина преподносит молодому человеку цветы. Но представьте, мы попали в пробку и мой шофер остановился на улице как раз напротив торговки цветами. Ах! Если бы вы ощутили их запах на забитой автомобилями дороге! Словно повеяло ароматом цветущих деревьев! Я опустила стекло и протянула руку. И купила всю охапку целиком. Поскорее поставьте их в вазу. У вас есть лимоны? Я умираю от жажды! Будьте добры, дайте мне стакан холодной воды прямо из-под крана с выжатым лимоном. И без сахара! Как у вас уютно. Не в самых строгих тонах, но в то же время не похоже на бивуак. Теперь я понимаю, почему Лулу так любил бывать у вас.

Реми ждал момента, когда ей надоест играть перед ним комедию, используя привычные артистические приемы, к которым она прибегает на сцене. Он ожидал, когда иссякнет поток ее красноречия и погаснет улыбка. Однако, присев на стул и отпив мелкими глотками из стакана, она снова заговорила, но уже не спеша и почти серьезным тоном, хотя по-прежнему улыбалась.

– Господин Шассо, – произнесла она, – не смотрите на меня с такой неприязнью и, чтобы лучше меня понять, представьте, что мы давно знакомы. Мне хорошо известно, что вы не хотели, чтобы мне вас представили. Да, да… Было много возможностей, но вы ни одной не воспользовались. Безусловно, у вас были на то основания. И, вероятно, весьма веские. Не зная меня, вы меня невзлюбили, и мне было очень неприятно это сознавать. Потому что Лулу мне много о вас рассказывал. И я прекрасно знаю… Я знаю, что вы отличаетесь от ваших друзей. Мне известно, какое хорошее влияние вы на него оказывали. Так вот, господин Шассо, скажу вам прямо, что мое сердце давно открыто для дружбы с вами.

Реми был настороже. Несмотря на то что женщина говорила теперь более естественным тоном, ему все же казалось, что ее слова доносятся до него со сцены. Легкость, с какой лилась ее речь, выдавала в ней опытную комедиантку, привыкшую «по ситуации» ловко подбирать нужные слова. И даже в ее обращении «господин Шассо», которого Реми давно не слышал, угадывалось намерение расположить его к себе. Он понимал, что ее визит был не случайным: нет, Эме Лаваль прекрасно знала, о чем с ним говорить, она тщательно подбирала слова и, следовательно, пыталась скрыть свои намерения.

Что же до ее улыбки, то она выдавала ее с головой. С лица Эме Лаваль во время спектакля не сходила застывшая, стандартная улыбка даже в самых драматических сценах. Пытаясь оправдать этот артистический и в то же время женский прием, она ссылалась на высокие авторитеты. «Мадам Сара, – говорила она, – с улыбкой играла Гермиону. Она не часто выступала в этой роли на сцене, но мне удалось ее увидеть. Там, где другие актрисы заходились в крике, мадам Сара произносила текст тихим голосом и с улыбкой. Например, слова: „Жестокий, я ли тебя не любила…“ – она произносила так, что у вас текли слезы, вы чувствовали ее страдания и муки, а она улыбалась. В тот день, когда я увидела это незабываемое зрелище, я поняла многое из того, о чем раньше даже и не подозревала в нашей профессии и в сердечных делах».

И она говорила правду. Знаменитая на весь Париж улыбка не покидала ее ни на минуту, исполняла ли она арии комических опер, романсы, опереточные куплеты, а затем, когда голос Эме ослаб и она перешла на драматическую сцену, именно своей улыбкой бывшая певица покоряла и очаровывала публику. Именно улыбка делала актрису привлекательной женщиной, несмотря на то что ее лицо и фигура уже были отмечены временем. Улыбка позволила по-новому раскрыться ее таланту, который от одного театрального сезона к другому проявлялся все больше и больше. Благодаря улыбке и женскому обаянию, которое она не утратила с возрастом, актриса осталась навсегда похожей на состарившуюся девочку.

Но именно эта улыбка, так мало вязавшаяся с тем представлением, которое Реми составил об Эме Лаваль, меньше всего внушала ему доверие. Он видел перед собой только актрису, не снимавшую своей сценической маски даже за кулисами.

К тому же ему было известно, что Эме вовсе не была свойственна такая сдержанность. Она прославилась своей эксцентричностью, взбалмошностью, необдуманными поступками. Из-за ошибок, допускаемых в речи, она стала притчей во языцех. Благодаря репертуару, ибо ей приходилось играть и классику, она усвоила правильные обороты речи. Однако временами Эме демонстрировала чудовищную невежественность, к радости журналистов, наживавшихся на статьях о ней. Например, она говорила: «Боже мой! Уже два часа ночи! Дорогие друзья, я вас покидаю: я возвращаюсь к моим пернатым».

Или говорила об одной из своих приятельниц: «У этой Вейскирш, однако, сохранилась хорошая фигура. Это легко можно объяснить, ведь она родом из Страсбурга, у нее эльзасская кариатида».

Или еще: «Когда я чувствую себя особенно уставшей, для меня нет лучшего отдыха, чем отправиться в открытой машине на прогулку в лес Фонтенбло и вернуться в вице-Версаль».

Надо признать, что ей присущи были две крайности. Если ее интеллект был не развит, то в области чувств она отличалась повышенной эмоциональностью. Как только Эме начинала говорить о любви, дружбе, восхищении, душевных волнениях – словом, о любых проявлениях чувств, которые она испытывала или которые существовали только в ее воображении, она будто перерождалась и на нее снисходила Божья благодать, которая вкладывала в ее уста удивительные слова. На репетициях она потрясала авторов пьес и своих более просвещенных партнеров по сцене почти непогрешимой искренностью, с которой она, повинуясь инстинкту, произносила слова своей роли. Но стоило ей перейти к рассуждениям, как она тут же запиналась. Порой она даже проваливала роли, которые требовали хоть немного интеллекта. Так, еще недавно в ревю она с подкупающей непринужденностью исполняла куплеты, не понимая их политического подтекста. Она была похожа на необразованную девушку из народа, которая, влюбившись, произносит вдохновенные прекрасные слова. Как только Эме Лаваль, играя свою роль, доходила до сцены, где потоком лились слова нежности, любви, упреков или отчаяния, она легко поднималась до высот классических героинь древности. И тогда зрители забывали ее возраст и видели перед собой уже не отяжелевшую с годами фигуру, а только выразительные глаза и улыбку. И неожиданно сквозь реплику или жест, вопреки часто невыразительному тексту, несмотря на современную одежду актрисы и ее репутацию, перед зрителями представала вместо бульварной комедиантки живая Маргарита, Жюльетта, Сильвия или Береника во плоти.

– Так вот, – произнесла она с улыбкой.– Вы, наверно, ломаете голову над тем, что меня привело к вам. Я заглянула к вам не для того, чтобы с вашей помощью найти средство вернуть Лулу. Он и так ко мне вернется, когда уйдет от Магды. Не раньше и не позже. Когда он почувствует, что время его прошло. Как говорят, ему на роду написано расстаться с Шомберг. Конечно, я не претендую на то, что могу предсказывать чью-то судьбу, но есть вещи, которые я чувствую. И мне известно, за какого рода удовольствиями охотится Магда. И, зная возможности Лулу, могу сказать, что долго он не протянет. Вы же знаете, что Лулу имеет свою гордость… вы, конечно, понимаете, о чем я говорю? И когда он осознает, что больше всего в нем ценит Магда, он надуется, как гусак, и уйдет. Я признаю, что Лулу не любит, возможно, женщин, как таковых, но ему хочется, чтобы его больше любили за ум, умение поддержать разговор, актерский талант, чем за физические данные. Мне это хорошо известно, я его достаточно изучила…

Улыбка по-прежнему не сходила с ее лица. Она отвернулась к окну. На мгновение ее взгляд приобрел отсутствующее выражение. Затем она заговорила вновь:

– Скоро он станет сравнивать Магду со мной, вернее, нашу манеру любить. Возможно, он уже это делает. Главное, чтобы у него, когда ему опротивеет Магда, было время пожалеть о том, что он со мной расстался.

Именно поэтому я не хочу, чтобы он поскорее поссорился с Магдой. Для меня лучше, если такое решение постепенно созреет в его глупой голове. И тогда, если какое-то время спустя мне повезет и Лулу однажды снова ко мне вернется, я должна знать, как не упустить шанс и привязать его к себе. Вот что, господин Шассо, привело меня к вам. Хочу еще вам сказать, что я стремлюсь вернуть Лулу не только потому, что испытываю в нем нужду; будет вернее, если я скажу… что это нужно прежде всего ему. Потому что…

В этот момент ее голос дрогнул. Эме глубоко вздохнула, разгладила носовой платок, который всегда носила с собой, затем скомкала его и зажала в кулаке. Склонив голову, она снова взглянула на Реми. Улыбка по-прежнему освещала ее лицо.

– Потому что, – начала она снова, – быть со мной… я хочу сказать, быть нам вместе для него тоже счастье. Никто не будет его любить так, как делаю это я. На сей счет у меня сомнений нет, да и он, глупыш, прекрасно знает… Зачем ему еще что-то искать? Ведь я на все закрывала глаза… О! Я знаю, он меня высмеивает, рассказывает обо мне небылицы своим друзьям и уж, конечно, не раз выставлял меня в смешном свете перед вами, да, да… Между тем я уверена, что в глубине души он знает, что нигде и ни с кем… в общем, что говорить, он все же продолжает дорожить своей Меме…

Несмотря на улыбку, ее глаза как-то по-особенному заблестели. И Реми заметил, что на них навернулись слезы. Несколько минут она сидела с таким выражением лица, будто была на грани нервного срыва. Затем ее брови поднялись, она закусила нижнюю губу, и слезы потекли по ее щекам. Отвернувшись, она высморкалась.

– Господин Шассо, я не досаждаю вам своими разговорами? Нет? Вы видите, мы сразу сделались друзьями. Я же вас предупреждала, что не покажусь вам вздорной бабой. А вы обо мне Бог весть что думали! О! Я вас ни в чем не упрекаю! К этому принуждает наша парижская жизнь. В прошлом году, в сентябре, если бы вы приняли мое приглашение поехать с нами отдыхать… я хочу сказать, если бы вы могли освободиться… я знаю, знаю… Лулу мне говорил, что вам не удалось вырваться… Да, если бы вы с нами поехали, у вас было бы другое мнение обо мне. У меня в Ламалуке прекрасный домик, он стоит один среди леса в четырех километрах от Руффина. У меня свой отдельный пляж. Вообще-то у меня есть сосед, старый пенсионер, который когда-то работал в колонии, но он там никогда не показывается. Это небольшая заброшенная бухта, какие встречаются на побережье. К ней можно добраться только морем или же через мое владение. Тропинка ведет через поле, засеянное аронником. Мне кажется, что вам бы там очень понравилось. Не прошло и двух дней, как Лулу стал совсем другим. Вы бы его там не узнали. Он весь день проводил в купальных трусах. По утрам я отдыхала в шезлонге, а он карабкался на прибрежные скалы. Он охотился на морских ежей. Я смотрела, как он нырял, исчезал за скалами и снова появлялся. Я смотрела, как он наклонялся, поднимал камни. Время от времени он оборачивался ко мне. Показывая мне морского ежа, которого держал в руках, он кричал: «Меме, посмотри, еще один мастодонт!» Я отвечала, что это замечательно, и просила быть осторожным на скользких камнях. А он смеялся мне в ответ. Нарочно, чтобы меня напугать, он прыгал со скалы на скалу под ослепительным солнцем между небом и водой. Знаете, в эти минуты он был мне намного ближе, чем во время любви. Боже мой! Как я была счастлива! За три дня на пляже он обгорел, и мне пришлось лечить его солнечные ожоги, чтобы не лупилась кожа. Он спал по десять часов, не считая двухчасовой послеобеденной сиесты. Он здоровел на глазах. А я не уставала себе повторять, что все это благодаря мне. Я думала, что моя любовь оказывает на него благотворное воздействие. И не могу даже сказать, насколько я чувствовала себя счастливой!.. Такой счастливой, что за все время нашего пребывания там мы ни разу не занимались любовью.

Она плакала. Ее улыбка стала походить на гримасу. Однако Реми больше не удивлялся. В ее улыбке он уже не видел маску. Он почувствовал, что даже в страдании улыбка не покидала этой женщины.

– По вечерам, – продолжала она, высморкавшись, – по вечерам мы ужинали на террасе, не зажигая свет, чтобы не заели комары. Затем… вы будете смеяться, потому что это вам покажется уж совсем глупым, мы спускались на пляж и катались в лодке по лунной дорожке. Лулу не хотел, чтобы я подходила к невысокому причалу в конце пляжа; он подгонял лодку к тому месту, где я стояла. Взяв меня на руки, он входил в воду. Перенося меня в лодку, он спрашивал: «Меме, дай слово, что завтра на завтрак у нас будет черная икра! Поклянись, или я тебя брошу в воду!» Ах! Как он был нежен со мной! Как я была счастлива в эти минуты! Он брался за весла. Когда мы отплывали далеко от берега, он опускал их, и лодка плыла по воле волн. Он вытягивался в лодке, положив голову мне на колени. И говорил: «Спой мне, Меме, спой что-нибудь из своего старого репертуара». И я ему пела, хотя уже давно не пою. Не правда ли, это немного смешно? Я пела Масне, Мессажера, медленные вальсы. Больше всего ему нравились романс «Я понял твою печаль» и ария из «Мирен», с которой я когда-то дебютировала. Однажды ночью он заснул под мое пение. Я боялась пошевелиться. Попутный ветер увлек нас далеко в открытое море. Нас так далеко отнесло течением, что в первом часу ночи мне пришлось разбудить Лулу. Мне кажется, я подумала, что мы не вернемся.

И она снова заплакала. Глядя на ее слезы, Реми подумал о неизвестных ему до сих пор муках любви, которые ему впервые выпало увидеть. Как давно ему хотелось испытать такое же душевное волнение, пролить слезы, почувствовать, как дрожит голос и как рыдания готовы вырваться из груди, и чтобы такие же трепетные руки, казавшиеся ему символом страсти, обвили бы его шею. И женщина, которая, как ему казалось, ничем не отличалась от Шомберг и Гоннель, старая актриса по прозвищу Меме предстала перед ним совсем в ином свете.

Реми и сам был готов заплакать. Стоило только этой влюбленной женщине с ним познакомиться, как тут же после нескольких пролитых перед ним слезинок она покорила его сердце и завоевала его дружеское расположение.

Поднявшись с места, он подошел к креслу, на котором сидела Эме. Она все еще плакала, держа в руках свой платочек. Реми встал перед ней на колени. Он пытался разжать ее пальцы. Она подняла голову и удивленно улыбнулась. И отдала ему свои руки, остававшиеся в перчатках. Реми прикоснулся губами к ее обнаженным запястьям и с удивлением обнаружил, какая у нее нежная, упругая, молодая кожа.

– Я прошу у вас прощения, – сказал он.

Он не назвал ее «мадам», ибо уже чувствовал, как ему близка Эме.

– Прощения?! – воскликнула она.– Вы шутите? Прощения за что?

– За то, что не стал вашим другом раньше. Я настоящий дурак. Прошу у вас прощения, и скажите: чем я могу быть вам полезен? О чем бы вы хотели меня попросить?

– Ах да…– сказала Эме.– Дело в том… Я хотела, чтобы вы мне сказали… О! Не выдавая секретов Лулу, лишь скажите мне, что, по вашему мнению… Скажите мне…– Она запнулась и через секунду продолжила говорить уже более серьезным тоном: – Почему я ему разонравилась? Постойте!.. Я сейчас вам все объясню: если мне снова улыбнется удача и Лулу вернется ко мне, я должна буду повести себя так, чтобы он продолжал меня любить. Я должна избегать малейшей оплошности, не раздражать его. Он ушел от меня потому, что я сделала что-то такое, что ему не понравилось, конечно, совсем неумышленно. Но что же такое я совершила, что не пришлось ему по нраву? Я должна это знать. Именно теперь, чтобы не повторить своей ошибки.

Реми растерянно молчал.

– Послушайте, – продолжала Эме, – наверное, вы что-то знаете? Не может быть, чтобы Лулу не делился с вами своими мыслями, не делал каких-либо замечаний на мой счет? Я уверена, что между нами было нечто такое, что испортило наши отношения. Скажите мне правду: это нужно прежде всего ему, это для его блага. Я даже не знаю… Возможно, он хотел жить отдельно? А может быть, он считал, что мы проводим вместе слишком много времени? Или же ему была нужна дополнительная свобода? Нет? Хватало ли ему денег? Или же… хочу с вами поделиться, мне в голову пришла мысль, а вдруг я перестала ему нравиться как женщина? Это может случиться с кем угодно и еще ни о чем не говорит. Например, может быть, он считал, что я слишком растолстела? Или… наконец… или же он находил, что я недостаточно молода для него?

Реми решил возразить.

– Ну что вы, – сказал он, – вы напрасно себя изводите. Все совсем не так, как вы думаете. Мне даже кажется… Если и было между вами что-то такое, что отдалило его от вас, то скорее ваше чрезмерное внимание к нему.

– Как?

Зрелая и опытная актриса взглянула с удивлением на молодого человека, отвечавшего на ее вопросы.

– Да, да, – продолжал он, – по крайней мере, мне так кажется. Я думаю, что Лулу хотелось больше свободы, но не в том смысле, в каком вы ее понимаете: ему было нужно больше свободы… моральной. На будущее вам не следует облегчать ему жизнь, пусть он сам выкручивается, и не надо потакать его капризам.

– Но я делала это исключительно для того, чтобы избежать последствий! – воскликнула Эме.– Вам же известно, что если бы не мое вмешательство, то он бы перессорился со всеми и не получил бы ни одного ангажемента!

– Конечно, но тем хуже для него, пусть бы он сам и находил выход. Раз вы не хотите снова его потерять, то подумайте прежде всего о том, что для этого надо предпринять. Честно говоря, ваша постоянная опека была ему немного в тягость. Вам следует сделать так, чтобы он ее не замечал.

– А? – с недоумением и немного разочарованно произнесла Эме. Она, безусловно, надеялась на более романтическое объяснение и, конечно, никак не связанное с ней.– А? Да мне бы хотелось верить, но на самом деле…

– Уверяю вас. Мне кажется, я не ошибаюсь. Но, заметьте, Лулу мне ничего не рассказывал. Пока вы мне о нем говорили, я невольно пришел к такому выводу. Мне показалось, что внезапно я понял причину вашей размолвки. Вы должны уяснить, что ваши неустанные заботы, терпение и доброта, которыми вы его окружили, подчеркивали то, что вас разделяет: разницу в ваших характерах. Кто знает, возможно, это его и унижало? Кто может сказать, страдал ли он в глубине души или нет? Во всяком случае, на будущее вам следует скрывать от Аулу, что вы хотите оказать на него благотворное влияние.

– Боже мой! – воскликнула Эме. Она подняла руки и тут же бессильно уронила их на колени.– Я так старалась не задевать его самолюбия! Если у меня не все так хорошо получалось, что вы хотите? Все потому, что мои добрые намерения всегда поневоле выходят наружу.

– Так вот, если Лулу к вам вернется, постарайтесь на время забыть о добрых намерениях. Постарайтееь… не все время думать о том, как ему угодить.

– О! – воскликнула Эме.– Как мне придется нелегко!

XII

Реми нажал на клаксон. Минуту спустя появился привратник с чемоданами в руках. Но Лулу не спешил выходить из дома. Между съемками двух фильмов у него выдалась свободная неделя, чтобы съездить в Париж. По возвращении из Берлина он удосужился позвонить Реми лишь посредине своего краткого пребывания в столице, сославшись на многочисленные дела. Он три раза подряд назначал встречу и так на нее и не явился. И вот утром он позвонил, чтобы сказать:

– Мики, я сегодня уезжаю. Но мне бы хотелось с тобой немного поболтать. К несчастью, я буду весь день занят. У тебя машина на ходу? Тогда заезжай за мной пятнадцать минут шестого. Мы поговорим по дороге на вокзал.

Зная, что его друг может опять опоздать, Реми снова нажал на клаксон. Пекер вышел, когда Реми уже отчаялся его увидеть. В ответ на замечание Реми он воскликнул:

– Не говори мне ничего! Со дня приезда в Париж я не пропустил ни одной пирушки. Я наверстываю упущенное: в Берлине жуткая еда! Знаешь, когда я вернусь туда, у меня будут большие неприятности с представителями компании «Сигма». Представляешь, мне придется играть роль начинающего и вечно голодного музыканта.

Некоторое время они ехали молча. Улицы были запружены машинами, и еще было светло. Стоял июнь, и парижские деревья радовали глаз своей густой листвой. Реми вспомнилось, как к нему впервые пришла Эме, держа в руках в знак дружеского расположения букет гвоздик.

Без определенной цели, словно для очистки совести, он спросил:

– Ты встречался с Меме?

– Нет, – ответил Пекер.

Реми так и думал. Он не раз звонил Эме и вместе с ней выходил в свет, но за последнюю неделю она ни словом не обмолвилась о Аулу. Видимо, она Даже не подозревала о его пребывании в Париже. Пекер продолжал:

– Прежде чем с ней встретиться, я хотел поговорить с тобой.

– Ты же уезжаешь, когда же ты с ней мог бы увидеться?

– Я знаю. В следующий приезд. У меня в Париже так много дел!

Реми больше не настаивал. По неизвестной ему причине он был скорее рад, что Лулу уезжает, так и не повидавшись с Эме. И что хорошего сулило бы такое, прежде всего маловероятное и в любом случае короткое примирение, за которым бы последовала новая разлука? Нет, безусловно, ничего, по крайней мере, для Меме. Реми прежде всего подумал о Меме: Лулу был уже достаточно взрослым человеком, чтобы постоять за себя.

– Почему же ты не летишь самолетом? – спросил Реми, когда они подъезжали к вокзалу.– Неужели тебе хочется в такую погоду целый день трястись в душном купе?

– Подумаешь! – ответил Пекер.– Я обожаю спальные вагоны. Вот где я полностью раскрепощаюсь. А подцепить кого-то я могу в вагоне-ресторане. И ночью в купе вагона я чувствую себя лучше, чем у себя дома! Особенно в «Северном экспрессе» – он этим и знаменит. Там вышколенный персонал. Даже проводники не брезгуют торговать собой. Мне об этом говорила Шомберг: она не раз прибегала к их услугам.

– Кстати, – спросил Реми, – как она поживает?

– Кто? Шомберг? Понятия не имею.

– Как это? Разве ты с ней не виделся в Париже?

– Нет, уже месяц, как между нами все кончено. А ты не знал? Вот доказательство, что ей нечем похвалиться. Представь, она явилась за мной в Берлин. В то время я весь был в работе, а ей это не понравилось. Ты знаешь ее запросы! Если ей приспичит, то вынь да положь во что бы то ни стало! И не лишь бы как, спустя рукава! Мадам упрекнула меня в малодушии. И тогда я вежливо с ней распрощался. Сказав, что уезжаю на натурные съемки, я переехал в другую гостиницу рядом со студией. Все прошло без сучка и задоринки. Зачем устраивать скандал? Я всегда остаюсь в хороших отношениях с женщинами, с которыми порываю. Правда, я оставляю им надежду на примирение. Время от времени я напоминаю им о себе. Я продолжаю поддерживать в них надежду…. Таков мой стиль. Но я никому об этом не рассказываю. Не надо, чтобы женщины знали, что таков мой принцип. Напротив, каждая думает, что я продолжаю встречаться только с ней одной, и очень этим гордится. И когда я снова возобновляю отношения с той или другой бывшей возлюбленной, она пребывает в полной уверенности, что наставляет рога моей новой подруге. А! Ты говоришь о системе! Я могу с тобой поделиться опытом. Тем более что ты с самым невинным видом поступаешь примерно так же, как и я. Ну да, разве не так? Разве ты не остался в хороших отношениях с Кароль? Оникс? С мамашей Вейль-Видаль? Ну? Вот видишь! Я тебе говорю, что тебе тоже есть чем похвастаться!

Они прошлись по перрону вдоль состава.

– Я возобновил контракт с «Сигма», – молвил Лулу.– Знаешь, мне грех жаловаться: они мне платят восемнадцать тысяч в неделю. Скажу тебе, что сплю с крошкой Рошлинг, женой одного из продюсеров. Впрочем, она очень мила.

Реми слушал его краешком уха. Он повторял про себя, что ему не стоит затевать разговор об Эме. Несмотря на то что Пекер и объявил о своем разрыве с Шомберг, он уже связался с немкой. И, вопреки прогнозам Эме, это означало, что Лулу не собирался к ней возвращаться. Вопрос был закрыт, и, несомненно, так было лучше для самой Эме.

Между тем, возможно, он ошибался. Быть может, Лулу только и ждал какого-то знака или каких-то слов. Реми был обязан ему сказать. Время шло. Появились фотографы и репортеры и окружили Пекера. Реми отвел его в сторонку.

– Ты ничего не хочешь передать Меме? – спросил он.

– Нет…– ответил Пекер.

Ни своим тоном, казавшимся искренним, ни выражением лица, будто он раздумывал, как ему подобрать нужные слова, он не был похож на человека, который пытался скрыть правду. Однако Реми настаивал:

– Думаю, что тебя не удивит, если ты узнаешь, что она еще продолжает надеяться. У нее сейчас много работы, и это ее несколько отвлекает, но она заговаривает о тебе при всяком удобном случае.

– Да, да…– ответил Пекер, наблюдая за выражением лица Реми.– Мне известно, что вы часто вместе появляетесь на людях. Это очень мило с твоей стороны. Ты правильно делаешь, и это в твоем стиле.

Неожиданно он замолчал, словно вдруг о чем-то подумал. Затем улыбнулся какой-то грустной улыбкой, настолько не вязавшейся с его обликом, что она была похожа на гримасу боли.

– Бедняжка Меме! В глубине души я ее люблю. Я ее очень люблю. Но чтобы с ней жить… Она слишком мила, ты меня понимаешь? Это быстро начинает утомлять… По крайней мере, людей, похожих на меня. И все несчастье в том – наше с ней общее несчастье, – что она влюбилась в такого типа, как я.– И Пекер с живостью обернулся к Реми.– Скажи, разве вы?.. Вы не вместе?

Реми воскликнул:

– Ты с ума сошел? Конечно нет, что за идея!

– А почему бы и нет? – вполне искренне спросил Пекер.– Мне кажется, что так было бы лучше. Честное слово! В любом случае если ты подумал обо мне, то ошибся. Конечно, я продолжаю по-дружески относиться к Меме. И я не против, если время от времени она хотела бы… Но жить вместе с ней избави Бог!.. Если бы я узнал, что она нашла утешение с приятным молодым человеком, который не похож на меня…

– Но я об этом совсем даже не думаю! – с раздражением произнес Реми.– Да, я ей звоню, навещаю, выхожу с ней в свет, и все. Что ты хочешь, ведь она совсем одна! К тому же не в ее характере вешаться на шею первому встречному. Тебе это хорошо известно. Да, я ей составляю компанию. Мы дружим, вот и все.

– О! Ладно, ладно… Я ведь забочусь о ней. Ты бы сделал ее счастливой.– Помолчав, он добавил: – Хотя…– И снова замолк.

– Что? – спросил Реми.– Что ты хочешь сказать?

– О! Ничего…

***

Вытянувшись в постели и тесно прижавшись к Эме, Реми наслаждался полным покоем после того, как только что занимался с ней любовью.

Почему он неожиданно почувствовал себя в безопасности? Куда девалось привычное разочарование? Почему у него так легко на душе? Неужели потому, что, предполагая у Эме дряблое и старое тело, он с удивлением обнаружил, что ему приятно прикосновение ее поразительно нежной прохладной кожи, ее крутых бедер, отяжелевшей, но еще упругой груди? И только живот ее утратил былую твердость, но Реми утешился мыслью о том, что фигура Меме просто вышла из моды, так как до войны считалось, что хорошо сложенная женщина должна быть непременно в теле.

Однако дело было не только в том, что он был приятно удивлен. Чувство, которое испытывал Реми, было совсем другого порядка. Неожиданно для себя какими-то таинственными путями он пришел в состояние полного душевного равновесия, чего с ним раньше никогда не случалось. Реми искал причину непривычного для него ощущения радости бытия и почти ее угадал.

Что же это было на самом деле? Показалась ли ему Зме более опытной любовницей, чем другие? Нет, совсем наоборот. Она скорее была пассивной… Ах, вот в чем дело! Вот что по-настоящему удивило Реми! Конечно, он уже давно отказался от сложившегося у него мнения об Эме в те времена, когда они еще не были друг с другом знакомы. Однако Реми никогда не удавалось забыть возраст этой женщины. И возраст, и чрезмерная слабость к молодым людям, и отнюдь не бескорыстные отношения, которыми она пыталась их окружить, давали Реми основание предполагать, что в постели она окажется разъяренной фурией. Не имея других преимуществ, Эме должна была показывать в постели особое рвение. На самом же деле оказалось, что ее физические данные совсем не такие уж незаурядные и, сверх того, она вовсе не считала нужным прибегать к полному набору любовных ласк.

И это спасало ее в его глазах. Она не использовала унизительных для нее приемов, не шла ни на какие уловки, к которым прибегают в постели женщины, превращаясь в прилежных учениц, демонстрирующих все, на что они только способны. Сколько раз Реми тешил свою чувственность, испытывая душевную неудовлетворенность от такой сомнительной активности! Сколько раз ему приходилось выслушивать восклицания, междометия и эпитеты, которыми, как считают некоторые женщины, они добавляют удовольствие своему партнеру! Ничего подобного он не услышал от Эме.

Кроме того, она не демонстрировала превосходство в любовной практике, необоснованное бахвальство и самомнение, чем грешили многие женщины, с которыми имел дело Реми. Он вдоволь насмотрелся на всегда уверенных в себе любовниц, считавших, что никто не может лучше их заниматься любовью, глядевших свысока на распростертого рядом, притихшего после любви партнера. Они были в полной уверенности, что довели его до пароксизма страсти, показали ему высший пилотаж и выжали как лимон, в то время как на самом деле он уже думал о чем-то другом. Однажды одна из таких самоуверенных особ, после того как едва разомкнулись их объятия, произнесла: «Ну, что ты об этом скажешь? Когда Шунетта отдается, это тебе не что-нибудь!» В действительности самонадеянная Шунетта очень плохо занималась любовью.

Рядом с Эме все было по-другому. Удовольствие пришло само по себе, совершенно естественным путем, без всякого напряжения, не позже и не раньше времени. Эме не считала нужным казаться активной или бесчувственной. Она попусту не суетилась, даже ни разу его не укусила или оцарапала. Но самое главное, она молчала.

Она просто-напросто отдавалась. И казалось, делала это с удовольствием. Во всяком случае, с ее лица от начала и до конца не сходила улыбка.

В конечном счете ей нравилось быть женщиной. И Реми был близок к мысли спросить себя: уж не первая ли она у него женщина?

Он заметил, что почти полулежал на ней. Его лицо так касалось прохладной кожи Эме между плечом и мягкой грудью, что, целуя, он вдыхал ее аромат. От Эме исходил приятный запах. Безусловно, перед ним была самая ухоженная женщина, которую он когда-либо знал. Он догадывался о том, какое внимание, граничившее с навязчивой идеей, она придает своему туалету, сколько труда тратит на содержание в чистоте своего тела. И если возраст заставлял ее соблюдать столь безупречную гигиену, он подумал, что и к самому возрасту надо подходить с пониманием.

Да, от Эме исходил приятный запах; она сохраняла свежесть; ее простыни были из тонкого полотна, а постель в меру мягкой… Мысли Реми путались и расплывались; всем телом он ощущал неведомое блаженство. Увы! Он подозревал, что снова, как и с другими, его охватывает не сон, а привычная дремота, мимолетная и недолгая, которую сразу развеет женщина, когда поднимется с постели.

Однако Эме продолжала лежать. Она не шевелилась. Возможно, она заснула. Во сне она улыбалась. И Реми, словно пес, заскулив от блаженства, прижался теснее к ней. Он вытянулся вдоль тела Эме. Какие же у нее прохладные бедра! Он положил руку на ее атласную грудь, его пальцы скользнули к нежному соску. Он замер, лежа на груди у женщины, улыбавшейся во сне. И так заснул в объятиях Эме.

XIII

Реми почти каждую ночь оставался ночевать у Эме. Вскоре он к ней переехал. И не забыл взять с собой Альберта, чтобы тот заботился о нем. Не привыкшая к подобной деликатности, Эме вначале только рассмеялась, но в глубине души была растрогана. В Монсо у нее был небольшой дом, довольно простой снаружи, который выходил в сад.

Вот уже неделя, как Реми не поднимался раньше одиннадцати часов. Ему приходилось присутствовать на последних репетициях нового ревю, к которому он готовил декорации и костюмы. Он часто задерживался до поздней ночи и, возвращаясь, старался не разбудить Эме. Они, как правило, встречались лишь за завтраком.

– Мадам у себя? – спросил он однажды в полдень у Альберта, пришедшего на его звонок.

– Нет, господин, – ответил Альберт.– Сегодня утром в половине восьмого мадам отправилась на машине в Жуенвиль, чтобы присутствовать на монтаже своего фильма. Она оставила вам записку.

«Мой маленький Мики, – прочитал он в письме, датированном вчерашним днем, – опять тебя задержали до позднего часа. А завтра мне придется целый день провести в Жуенвиле. Приходи со мной поздороваться следующей ночью. Ничего страшного, если ты меня разбудишь. Мы совсем не видимся, и мне не хватает твоего присутствия. Я должна тебе сказать, что сегодня после обеда тебя спрашивал какой-то человек. Он тебя разыскивает уже три дня. Твоя консьержка не хотела ему говорить, что ты живешь у меня. К счастью, он узнал мой адрес в отеле Жюсье от одного твоего старого приятеля, который слышал о нас. Этот человек сказал, что он служит у твоих родителей. Я не решилась его принять, а он не оставил записки. Кажется, речь идет о чем-то конфиденциальном. Я сказала, чтобы ему передали, что он тебя может найти завтра после обеда на репетиции в театре. Я подумала, что ты, если захочешь, сможешь избежать этой встречи. До завтрашнего вечера. Не переутомляйся. Целую нежно.

Меме.

P. S. Ты можешь разрешить консьержке давать мой адрес. Я не усматриваю в этом ни малейшего неудобства».

Реми не представлял, что понадобилось от него слуге из отцовского дома. Но его взволновало совсем другое. В письме его больше всего поразила трогательная щепетильность Эме, ее желание не задеть его самолюбие. Она решила лично сообщить ему о приходе слуги, чтобы он не подумал, что ей неприятен его визит. Постскриптум это подтверждал. Несмотря на показную сдержанность, проявляемую во время своего очередного увлечения, и на тайную надежду снова сойтись с Лулу, которую она, возможно, еще лелеяла, Эме по-особому относилась к Реми. Он не был для нее обычным более или менее удачным мимолетным увлечением, а стал ее другом. И она хотела, чтобы он в этом не сомневался.

Окружающие очень скоро заметили ее особое отношение к новому любовнику, которое установилось с первого же дня их связи. Прекрасный товарищ, всегда готовая дать добрый совет, до сих пор влюбленная в свою профессию, добросовестная и пунктуальная, старая актриса пользовалась большим уважением в театральном мире и в том узком кругу, где она вращалась. Конечно, всем были известны ее слабости, и всякий бы удивился, если б она вдруг решила жить в одиночестве или же увлеклась сорокалетним мужчиной. И ее жалели, когда она снова и снова попадала в сети очередного любовника, чьи побудительные мотивы и верность не оставляли ни у кого сомнений. Пекер пользовался самой плохой репутацией. Сплетни о его похождениях распространялись прежде всего молодыми артистами, его первыми завистниками, затем они подхватывались театралами, которых много в Париже, снобами или выходцами из буржуазной среды, которых забавляют сплетни из закулисной жизни. Общественное мнение склонялось к тому, что самой блестящей и одиозной фигурой из всех молодых любовников Эме был Пекер. Ее жалели еще больше потому, что она никогда не жаловалась, что пригрела на своей груди такого подонка, который над ней открыто смеялся. И теперь все радовались, узнав, что она наконец увлеклась приличным молодым человеком. А так как он был не из актерской среды, то о его личной жизни известно было мало. Впрочем, он много работал и хорошо зарабатывал, что снимало с него подозрения в материальной заинтересованности. Вскоре прошел слух, что Эме больше дорожит его любовью, чем он. И никто не осуждал его за то, что он позволяет себя любить.

Чтобы сделать приятное актрисе и без лишних слов поздравить с ее новым увлечением, Реми окружили таким же вниманием, которым раньше пользовался Пекер. Его повсюду приглашали. Когда Эме появлялась на людях без него, у нее любезно справлялись о его делах.

Если бы Реми пришло в голову повнимательнее присмотреться к подобным знакам внимания, он бы понял, что в его связи есть какая-то аномалия. Безусловно, он что-то интуитивно ощущал. Но не в его характере было копаться в своих чувствах и искать подтверждение тем подозрениям, которые рождались в душе. Напротив, он находил в этом какое-то очарование и радовался тому, что жизнь Эме благодаря ему изменилась в лучшую сторону.

Прочитанная только что записка, и в особенности ее постскриптум, растрогали Реми. Эме часто получала счета Лулу; ей не раз приходилось встречаться с его кредиторами. Однажды она приняла одного ростовщика, которого Пекер направил к ней, не предупредив ее заранее. Теперь ей было известно, что ничего подобного не может произойти с Реми. Он никогда не заставит ее краснеть. И именно ей надлежит воздать ему по заслугам.

***

– В чем дело? – спросил Реми у лакея, когда он вышел к нему в фойе.– Что произошло в доме?

– Мадемуазель Агата совсем плоха, – ответил слуга.– У нее было воспаление легких, ее лечили три недели, а вчера с ней случился удар. И доктор сказал, что надо предупредить родственников.

– Подождите, я сейчас вернусь.

Немного погодя, уже в машине, по пути к Центральному рынку, он спросил:

– А вы предупредили родственников мадемуазель Агаты?

– Этого не понадобилось, господин Реми. Горничная расспросила мадемуазель. Оказалось, что у нее из всех родственников осталась только престарелая сестра, доживающая свой век в монастыре в Ландах. Кажется, ее нельзя беспокоить даже в случае чьей-либо смерти.

– Но по крайней мере, – поинтересовался Реми, – мои отец и мать находятся около постели мадемуазель?

– В том-то и дело, что нет. Господин уехал еще в понедельник проверить, как идут дела на фермах. Я написал ему, но он пока ничего не ответил. Возможно, он не получил моего письма. Мадам? Она в Ницце. Я звонил ей позавчера. Но она ответила, что не может приехать, так как ожидает гостей. Она приказала мне нанять сиделку. Что же касается мадемуазель Алисы, то она отправилась на неделю в Испанию обкатать с друзьями свою новую машину. Я с трудом нашел вас, господин Реми.

– А вы не могли послать телеграмму на мой адрес, раз консьержка не хотела вам говорить, что я живу у мадам Лаваль? Мне бы ее тут же переслали. Несчастная мадемуазель совсем одна!

И Реми непроизвольно нажал на акселератор.

– Но я был уверен, что найду вас, господин Реми, – ответил лакей.

Они приближались к Центральному рынку. Было четыре часа дня. В это время суток в компании «Яйца, масло и сыры Шассо» было затишье. Реми сразу поднялся в комнату Агатушки.

Уже много лет, как он не заходил на эту половину дома. Обычно он заставал старую деву в гостиной или в бельевой комнате. И теперь с удивлением рассматривал комнату Агатушки. Ее стены были обиты красной однотонной тканью; гардины на окнах и полог кровати были из такой же ткани, но с дамасским узором. Агатушка оплатила работы по оформлению интерьера комнаты из собственных скудных сбережений. Здесь в доме на Центральном рынке, в своей комнате, она стремилась воссоздать обстановку, которая окружала ее в те далекие времена, когда ее семья еще ни в чем не нуждалась. И эта комнатка была лишь точной копией детской в городском доме семейства Палларюэль в Кордесе. Казалось, что быстротекущее время – верный друг Агатушки – помогало ей, несмотря на прошедшие годы и дальнее расстояние, как бы отождествлять жилище на Центральном рынке с домом в старой части города Тарн. И ее парижское пристанище со временем приобрело такой же провинциальный и потертый вид, как и ее старый заброшенный дом. Дом Шассо выходил окнами на солнечную сторону. И однотонный кумач, которым были обтянуты стены, оказался менее устойчив к солнечным лучам, чем дамасские портьеры. Местами он выгорел, и теперь комната пестрела всеми оттенками красного цвета – от алого до бледно-розового. Однако фиолетово-черный цвет мебели из палисандрового дерева сглаживал неряшливый вид стен. Он придавал жилищу характер стабильности и постоянства на фоне выгоревших светлых пятен на стенах, свидетельствовавших о том, что здесь давно кто-то безвыездно жил.

Кровать Агатушки стояла у окна. Она узнала Реми только тогда, когда он подошел совсем близко к ее изголовью. Она пошевелила руками цвета слоновой кости, лежавшими поверх простыни, открыла рот и застыла, словно парализованная, в тот момент, когда хотела жестом показать радость и удивление при виде молодого человека. На голове у нее был вышитый фестонами чепчик, а высохшая шея и руки выглядывали из-под ночной сорочки, также по старой моде вышитой фестонами. Казалось, что рубашка прикрывала не человека, а его тень.

Реми склонился над старой женщиной.

– Ну, что случилось? – спросил он участливым и в то же время бодрым тоном, с которым обычно обращаются к больным.

– О? – всхлипнула Агата.– О, мой любимый малыш…

Она шевелила губами, с трудом выговаривая слова; речь ее была неясной и путаной. Вдруг голос снова ей изменил. Она смотрела на Реми снизу вверх сквозь очки, без которых она уже ничего не видела и которые ей разрешили не снимать. Она закрыла рот. И только теперь Реми увидел, насколько изменила болезнь ее лицо. С тех пор как Агатушка слегла, она не надевала протез, беззубый рот провалился, а сжатые челюсти приблизили подбородок к носу. Ее лицо, словно лишившись опоры, сморщилось. Черты настолько исказились, что утратили былые пропорции. В чепце, прикрывавшем волосы, и в очках на носу Агатушка, которая на протяжении всей своей жизни сохраняла хоть и старомодный, но достойный вид горожанки, походила теперь на старую крестьянку.

– Вот так сюрприз! – медленно произнесла она.– Надо же! Если бы нас кто-нибудь предупредил о твоем приходе, мадемуазель Жермен переодела бы меня в хорошую рубашку, а то в этой я похожа на нищенку.

– О! – воскликнул с улыбкой Реми.– Ты со мной кокетничаешь!

– Ведь ты не останешься со мной, мой малыш? – продолжала она говорить слегка заплетающимся языком.– Комната, где лежит больной, вредна для здоровья, в особенности если в этой комнате находится больная старуха. Я уверена, что здесь воняет. Если бы только мадемуазель Жермен разрешила нам открыть окно. Ах, ведь ты не знаком с мадемуазель Жермен, а она за мной ухаживает, как за родной. Вот я тебя представлю. Мадемуазель Жермен, это мой любимый малыш, о котором я вам все уши прожужжала. Это маленький Реми, которого я приняла на руки, когда он родился. Да, когда он появился на свет, он весил так мало!

– Ну будет, будет, мадемуазель, – сказала сиделка.– Успокойтесь, господин побудет с вами, если только вы не будете волноваться.

Реми взял руку больной. А в это время Агатушка второй рукой схватила сиделку за руку. Какое-то время она держала их руки, сжимая изо всех сил своими сухими пальцами.

– Да, да, – произнесла она, – я буду хорошо себя вести. Знаешь, мадемуазель Жермен, когда надо, бывает очень строгой. А я не всегда хорошо себя веду.

И, к удивлению Реми, она залилась веселым смехом… В таких вот ребячьих шутках, совсем не свойственных Агатушке, более всего проявлялось разрушительное действие болезни. Всякий раз, когда она смолкала, у нее поднимался подбородок, рот снова проваливался, и все морщины на лице собирались и застывали, придавая ему скорбное выражение. Она не отрывала глаз от Реми.

Мадемуазель Жермен удалось высвободить свою руку, и она подвинула молодому человеку стул. Больная не выпускала его руку из своей. Он присел у ее изголовья. Сиделка распахнула окно, и комната наполнилась сначала самыми разнообразными звуками, а затем крепкими запахами, доносившимися с Центрального рынка, не прекращавшего своей деятельности ни днем, ни ночью. В них слились воедино запахи только что разделанного мяса, свежих овощей, сыров, деревянных ящиков и мешковины. Сиделка хотела было прикрыть Агатушку от сквозняка одеялом. Но старушка отказалась наотрез выпустить руку Реми.

– Нет, – упрямо повторяла она, – нет, раз он пришел ко мне, я его не отпущу. Мадемуазель Жермен, прошу вас, пожалуйста!

Пришлось уступить ее капризу.

– По крайней мере, – сказала сиделка, – обещайте мне, что не будете разговаривать. Вам нужно отдохнуть. Таково мое условие.

Агатушка кивнула. Ее закутали в одеяло до самого подбородка. Локоть и руку, которой она удерживала Реми, обернули белой шерстяной ажурной шалью, связанной, возможно, лет тридцать назад крючком. Эта шаль входила в скромное приданое Агатушки. Наконец, утомленная пережитыми волнениями и собственными словами, она прикрыла глаза. И больше не шевелилась.

Ее лицо постепенно разглаживалось, словно на него снисходил покой. Но рука, которую сжимали пальцы Реми, еще была теплой.

Взволнованный внезапной переменой в поведении больной, Реми повернулся к сиделке и вопросительно взглянул на нее. Мадемуазель Жермен встала со стула, подошла к кровати и, взяв Агатушку за запястье, прощупала пульс. Несколько секунд спустя она с улыбкой произнесла:

– За последние двое суток бедняжка не сомкнула глаз.

Реми переехал в дом на Центральном рынке. Он снова спал в своей комнате. Эме часто ему звонила, но не всегда заставала его дома, так как ему приходилось по вызову уходить в театр. Она подробно расспрашивала о здоровье Агатушки, хотя и не была с ней знакома.

На шестой день в пять часов вечера Реми сказал сиделке, что может побыть с Агатушкой до середины следующего дня. И почему бы мадемуазель Жермен не воспользоваться возможностью отдохнуть у себя дома? Та с радостью согласилась.

С утра Агатушка была в забытьи. Болезнь незаметно брала свое, и доктор предупредил, что ее часы сочтены.

Реми подвинул стул к кровати и сел. Он смотрел на лицо больной. В этот момент она открыла глаза. И заговорила более четко и ясно, чем в предыдущие дни.

– Мадемуазель Жермен ушла? – спросила она.

После того как она находилась в прострации в течение долгих часов, такая ясность сознания удивила и одновременно напугала Реми. Он сделал вид, что направляется к двери:

– Тебе она нужна?

– Нет, нет, – ответила Агатушка. И тихо засмеялась.– Напротив, я ждала, когда она уйдет.

– Ты не спала?

– Нет, я притворялась. Я слышала все, о чем вы говорили. Я часто делаю так с тех пор, как заболела: это очень забавно… Послушай, мой дорогой малыш, мне надо тебе что-то сказать. Я хочу отдать тебе одну вещь, чтобы ты ее навсегда сохранил. Ах! Если бы я могла встать… Там в комоде у меня лежит одна вещь, которая не должна попасть в чужие руки; пожалуйста, принеси ее. В верхнем ящике, с правой стороны, на самом дне, под моей старой кашемировой шалью. Ты нашел? Ларчик. Он принадлежал твоей бабушке Шассо.

Реми вернулся со шкатулкой, инкрустированной в стиле 1860 года, отделанной металлической вязью и завитушками. На крышке была вылита из бронзы дама, которая полулежа ласкала пуделя.

– А теперь, – сказала Агатушка, – поищи на крышке настенных часов, там должен быть позолоченный горшочек. Открой его. Внутри находится ключ от шкатулки.

Он поставил шкатулку перед ней на одеяло.

– Подожди, – произнесла она.– Сразу не открывай, я тебе вначале все объясню. Внутри ты увидишь сувениры твоей бабушки Шассо. Нельзя, чтобы они попали в руки твоего отца, потому что твоя матушка сразу их у него отберет, а именно этого и необходимо избежать. Видит Бог, как добр твой папа! Ты теперь совсем взрослый, чтобы об этом можно было говорить: твоя мать вертит им, как хочет. А там…– Она резко стукнула по крышке шкатулки.– Там не только сувениры, там хранится один секрет… Ах! Но…

Она закрыла рот, и ее подбородок пополз вверх, придавая ей виноватый вид. Глаза Агатушки, увеличенные стеклами очков, казалось, оживились, в них появился неожиданный блеск, когда она посмотрела на Реми. Молодой человек понял, что она наконец высказывает свои самые сокровенные мысли, чувства, накопившиеся в ней и, возможно, перегоревшие из-за того, что она была вынуждена скрывать их на протяжении тридцати, сорока, пятидесяти лет. Она повторила:

– Да, один секрет…– И она заговорила, доверительным, немного театральным тоном.– Выслушай внимательно все, что я тебе сейчас скажу. В твои годы ты уже начинаешь понимать жизнь. Знай: Алиса не является дочерью твоего отца.

Склонившийся над кроватью, чтобы лучше слышать, Реми выпрямился и, сбитый с толку, поглядел по сторонам.

– Что ты мне такое говоришь?

– Да, да…– проговорила больная с улыбочкой.– Да… Ты, наверное, думаешь: она бредит, она не знает, что говорит. Но у меня есть доказательства! Вот они здесь, внутри! И ты их увидишь. Ты слышишь, надо было, чтобы ты узнал правду. Когда я уйду, об этом будешь знать только ты. Кроме твоей матери. И вряд ли когданибудь она обмолвится об этом какой-либо живой душе. Она чувствует свою полную безнаказанность. Потому что, представь себе…

Агатушка смолкла, подумав о чем-то своем, что ее рассмешило. Втянув голову в плечи, она затрясла рукой, словно хотела этим жестом сказать: «Обожди! Это еще не самое смешное!»

– Твоя мать…– закончила она, – не догадывается о том, что мне все известно о ней!

Казалось, она радуется невинному розыгрышу. Между тем иногда в ее словах, в интонации, с которой она произносила «твоя мать», в то время как об отце говорила «твой папа», невольно проскальзывало нечто, похожее на давнюю скрытую ненависть. Впрочем, она тут же перешла на серьезный тон, чтобы последовательно изложить события, свидетелем которых стала.

– Да, твоя мать была уже помолвлена с твоим папой, когда она согрешила с другим мужчиной. Она решила, что об этом никто не узнает, свадьба состоится и все будет шито-крыто. Но, оказавшись в положении, она не знала, что делать. Тогда она выложила все своему отцу. Я хорошо знала его. Это был весьма порядочный человек. Он отправился к твоей бабушке Шассо, чтобы вернуть слово, данное во время помолвки, и объяснить причину. Должна сказать, что твоя бабушка приняла эту новость совсем по-другому. Надо тебе объяснить, что для процветания торгового дома Шассо этот брак был просто необходим. И кто же уговорил его молчать? Твоя бабушка собственной персоной. Легко сказать! Я первая могу подтвердить, что она была сама доброта и справедлива ко всем, без исключения. Но прежде всего она была властной женщиной. Все в доме подчинялись ее воле. Если она что-то решала, то ее решение должно было быть выполнено во что бы то ни стало. Честное слово, так и было! После смерти твоего дедушки она управляла домом. И она не отменила решения, а, напротив, ускорила свадьбу. Свадьба была пышной, и шесть с половиной месяцев спустя на свет появилась твоя сестра. Твоего папу убедили в том, что роды оказались преждевременными, и он принял все за чистую монету. Подобные истории случались и раньше в порядочных семьях.

Агатушка на мгновение смолкла. Она была в сознании. Казалось, она над чем-то размышляла. Постепенно ее разоблачительный пафос сменился грустью. Она продолжала:

– О! Должна тебе сказать, что мне ничего не было известно до самой кончины твоей бабушки. И только когда ей осталось жить ровно неделю, она вызвала меня и с глазу на глаз поведала эту историю точно так же, как я это делаю сегодня. Надо хранить подобные секреты в тайне, но не стоит, чтобы они терялись. О, нет! Это было бы несправедливо. К тому же, если бы мне не была известна вся подноготная этого дома, то я бы смотрела другими глазами на все, что происходит вокруг. Боже милостивый! Мне было всегда непонятно, почему твоя мать любит Алису больше, чем тебя, и каждый день приносил новые доказательства. Когда ты жаловался, я тебе всегда говорила: «Ты не должен судить свою мать: прежде Есего она твоя мать». Но в душе я не верила своим словам. А когда я узнала и поняла, в чем дело… Господи! Да, Алиса для твоей матери – дитя любви, родившееся от ее возлюбленного. Но в этой истории не все было мне ясно, я тщетно искала ключ к разгадке продолжавшей меня будоражить и возмущать тайны, почему твой папочка тоже отдавал предпочтение твоей сестре… О! Не надо, знаешь ли, на него обижаться. Уверяю тебя, он ничего не знал, его обвели вокруг пальца. Твой папа в душе большой добряк! В первые годы после женитьбы он был таким веселым, таким милым! А как в молодости он был любезен со мной! У него всегда был наготове веселый анекдот или ласковое слово. Ты удивлен? Я могу тебе признаться, что он был большим сердцеедом! Все женщины были от него в восторге. Но вот одно «но»: он был без ума от твоей матери и попустительствовал ей во всем. Это она сделала его таким, каким он теперь стал. Несмотря на то что ей выпало такое счастье, несмотря на то что Провидение дало ей все, что только может пожелать человек на земле, она сделала из него, да простит мне Господь это слово, круглого дурака! О! Твоя мать! Твоя мать!..

Она сжала кулачки, лежавшие на простыне.

С помощью Реми она перебрала содержимое шкатулки: ленточки, высохшие цветы, фотографии первого причастия, игольник из атласа, украшенный перламутром, бумажник в роговой оправе с позолотой, бальная записная книжка с крошечными карандашами на шелковом шнуре; затем очередь дошла до пачки писем, связанных вместе, и листочка бумаги, испещренного датами и записями, подтверждающими секрет, о котором только что поведала Агатушка.

На самом дне лежали личные сувениры Агатушки. Их было совсем немного. Она перебрала их, объясняя Реми значение каждого. Последними она показала пару перчаток, сложенных вместе, как было принято в старину. Она бережно их расправила. Перчатки были старыми и загрубевшими от времени. Но было видно, что в прошлом белые парадные перчатки принадлежали мужчине. Она прошептала:

– Свадебные перчатки твоего папы. Она не сказала «твоих родителей». Ее подбородок задрожал. Совсем тихо она добавила:

– Двенадцатого октября тысяча девятьсот десятого года…

Агатушка прижала перчатки к груди. Она прижала еще раз к своей высохшей груди жалкий предмет, задубевшее воплощение другого секрета, такого же скорбного и грустного, но принадлежавшего только ей одной, который она свято хранила. Ее взгляд, обращенный вдаль, казалось, искал что-то в одиноком прошлом. Она вздохнула, но не глубоко. И без всякого перехода, словно в заключение, произнесла:

– Я обещала твоей бабушке хранить секрет, не так ли? И вот всю жизнь я хранила его… Подумать только, я никогда даже словом не обмолвилась!..– Она слегка качнула головой и закончила: – Ты тоже никому не скажешь.

Она скончалась в ту же ночь.

С ней была только сиделка. В какой-то момент, почувствовав близкий конец, она позвала Реми.

– Я схожу за ним, – ответила мадемуазель Жермена, – он спит в соседней комнате.

– О!.. Тогда не надо…– сказала Агатушка.– Я не хочу, чтобы его беспокоили. Раз он спит…

Ее слова оказались последними… Она скончалась, удовлетворенная тем, что Реми не побеспокоили из-за нее.

XIV

Было уже десять часов вечера, когда после Вендрака показался Кордес. Несколько неподвижных огней, словно разрывая темноту, медленно двигались навстречу Реми, ехавшему в машине. Агатушка когда-то показывала ему открытки, которые получала из Кордеса, и рассказывала об этом старинном городке. «Если ты, мой дорогой малыш, представишь себе что-то похожее на гору Сен-Мишель на земле, то это и будет Кордес». Он сразу его узнал.

Приближался высокий и темный Кордес, вырисовывавшийся на фоне освещенного луной неба и гор. По мере приближения к городку он как бы отделялся от пространства, уходил в высоту; постепенно одна за другой показывались отдельные детали города, а затем уже и сам он, похожий на корабль, предстал взору Реми. Уже можно было различить его «борта», осевшие глубоко в землю. Затем показались расположенные на разных уровнях стены, дома и крыши, теснившиеся одна над другой. Архитектуру этого города, похожего на призрачный, плывущий в небесах корабль, дополняла стоявшая почти на самом носу геометрическая башня, в которой располагалась церковь с колокольней, будто вознося город еще выше к небу.

Однако Реми пришлось отвернуться от окна. Даже опустив голову, он уже не смог бы увидеть Кордес, теперь вплотную подошедший к дороге, которая почти отвесно нависала над ним. Машина направлялась к восточной окраине предместья, куда вела единственная автомобильная дорога. В эту минуту под впечатлением первой встречи со столь фантастическим пейзажем Реми невольно подумал об Агатушке, уроженке этих мест, которая согласно последней воле возвращалась в родные края. Она приближалась к городу одновременно с ним, так как катафалк с ее телом следовал за машиной Реми.

Компания по организации похорон, куда он обратился за помощью, предоставила в его распоряжение фургон и легковой автомобиль, ибо его машина была слишком яркой окраски и совсем не подходила для траурной процессии.

– Послушайте, вы легко можете ехать со средней скоростью шестьдесят – шестьдесят пять километров в час, – сказал ему служащий, – При такой езде вы доедете до места к обеду. Катафалк не сможет ехать со скоростью, превышающей пятьдесят километров в час, и прибудет лишь часам к десяти вечера.

– Мне быстрее и не нужно, – ответил Реми.– Я не хочу отрываться от катафалка. Вы передайте шоферу, который будет вести машину, чтобы он не спешил.

Он согласился ехать впереди только из-за пыли на дороге. Итак, друг за другом Реми и Агатушка пересекли всю Францию.

Доехав до перекрестка, обе машины свернули между домами. На стене, освещенной фонарем, Реми прочитал: «Кордес. Центр». Надпись была сделана белой краской и подчеркнута стрелкой, указывающей направление. Машины стали медленно подниматься по южному склону и проехали целый километр. Затем, после довольно крутого поворота, дома стали теснее лепиться вдоль улицы. Наконец машины притормозили на площади у входа в дом с единственной вывеской: «Центральная гостиница».

Служащий похоронной конторы посоветовал Реми поужинать в гостинице, пока он будет оформлять все необходимые бумаги. Работники мэрии были заранее предупреждены и стояли неподалеку в окружении зевак, невзирая на столь поздний час для местных жителей, привыкших рано ложиться спать. Из толпы вышли мужчины и сообщили, что соседка, хранившая ключи, открыла дом Палларюэль. Они предложили проводить туда служащего похоронной конторы, который снова повторил Реми, что берет все хлопоты на себя. Реми согласился и вошел в гостиницу.

После ужина какой-то мальчик провел его к дому Палларюэль, находившемуся совсем неподалеку. Однако, подняв голову и увидев на высокой каменной стене дома водосточные желоба и над ними каменные статуи, Реми остановился в нерешительности под стрельчатой аркой над входом.

– Это здесь? – спросил он.

– Ну да, – ответил мальчик с сильным тарнским акцентом.– Это и есть дом Палларюэль, разве вы не знаете? Его называют еще домом Великого Эшансона. Он считается историческим памятником. К нему даже прибита доска. В нашем городе несколько таких домов. Завтра утром, когда рассветет, вы увидите.

В большом зале на втором этаже должно было происходить отпевание усопшей. Сквозь полутьму можно было разглядеть балки потолка, выбеленные известью, стены, вдоль которых стояла старая темная мебель. Пол был выложен плиткой и прогибался посреди комнаты, где стоял гроб, прикрытый тканью. Казалось, что деревянное перекрытие этого старинного жилища, стоявшее незыблемо на протяжении шести веков, прогнулось под тяжестью невесомого тела Агатушки. Горевшие свечи создавали вокруг усопшей настоящий пылающий ореол, но, оставаясь неподвижным, он не освещал дальних углов комнаты. Разная длина свеч говорила о том, что они были принесены в дар людьми с разными доходами. Несколько женщин, стоявших на коленях прямо на плитках пола, читали негромкую молитву. Рядом с гробом сидела старуха. Перед ней на табурете, покрытом кружевной скатертью, в фаянсовом сосуде лежала веточка самшита.

Когда вошел Реми, никто не посмотрел в его сторону, все продолжали читать молитву, и только старуха протянула ему веточку, окунув ее в сосуд со святой водой. Он окропил гроб, отдал веточку и, так как никто не обращал на него внимания, остался стоять на том же месте. Он получил светское воспитание и не I знал молитвы.

Как водится в такие моменты, внимание человека фиксируется на незначительных деталях. Вот и Реми, посмотрев на старую женщину, заметил, что она шевелит губами с отсутствующим видом.

«Эта старуха – профессиональная плакальщица, – подумал он, – она отпевает всех умерших в Кордесе».

Рассмотрев повнимательнее сосуд со святой водой, он увидел, что он похож на небольшую урну кремового фаянса с рельефом, украшенную серебром.

«Подумать только, это же купель. Маленькая красивая купель. Как странно видеть купель в этом зале».

Он стал размышлять над обстоятельствами, при которых этот сосуд попал сюда из другой провинции и был приспособлен под ритуальный обряд. Он подумал, как давно это было, подсчитав про себя, скольким поколениям усопших послужил этот хрупкий предмет.

Однако Реми не знал, что ему делать среди молившихся на коленях женщин. Он не мог так простоять до утра.

В углу комнаты он увидел множество стульев, собранных со всего дома. Подойдя поближе, он выбрал один из них и, не приближаясь к гробу, присел на него. Никто не смотрел в его сторону. Он видел, как женщины, закончив молитву, поочередно поднимались, открывали дверь прихожей и уходили прочь. Остались только старуха отпевальщица и еще одна старая женщина. После полуночи они стали клевать носом. Одна из них – он не знал точно кто – временами похрапывала.

К часу ночи похолодало. Реми замерз. Но он не встал со стула. Наконец скрипнула входная дверь, затем открылась дверь в зал, на пороге появилась заспанная служанка. Она принесла Реми чем укрыться.

– От господина Саленгарда, – сказала она.

И тут же исчезла. Она принесла ему пальто, которое он оставил в гостинице. Он накинул его на плечи и снова сел на стул.

С того момента, как он вошел, он чувствовал себя незваным гостем, которого никто не ждал. Его едва замечали, и никто не обращал на него внимания. Все вокруг было ему в новинку: и обряды, и жесты, которые он не смог бы повторить, и даже незнакомые имена, что произносились в его присутствии, как будто он должен был их знать. Здесь исполняли неизвестный ритуальный обряд, и ему казалось, что он не в силах принять в нем участие. В этих провинциалах он видел посвященных в таинство, к которому ему самому хотелось бы приобщиться. Но все, что он ни делал, стремясь расположить их к себе, не приносило желаемого результата. Не успел он довезти тело усопшей до ее родного города, как тут же город в лице нескольких старых женщин отнял у него Агатушку. Во время своего долгого пути из Парижа он думал, что, ступив на землю, где родилась и найдет последнее пристанище бедная старая дева, он сможет полюбить этот город и его жителей так же, как любила его Агатушка. Но тщетно: старый городок за время долгого отсутствия последней из рода Палларюэль продолжал неторопливо жить по обычаю своих предков и по возвращении своей блудной дочери принял ее в свои объятия, но отказывался принять чужака.

***

Однако утром Реми уже не чувствовал себя обособленно. На похороны Агатушки собрался почти весь город. Многие даже не были с ней знакомы. Возможно, совершенно незнакомые люди пришли проводить старую деву в последний путь, следуя давней местной традиции.

До самого кладбища гроб несли на руках, как в любом маленьком городке, где улицы имеют крутые спуски и подъемы. Носильщики медленно шагали по мощеной мостовой. За ними продвигалась траурная процессия. Реми шел в толпе местных жителей. Рядом с ним шагали мэр и нотариус, с которыми он познакомился у дома усопшей. Позади двигались остальные участники процессии. А впереди всех, сразу за гробом, шла, перебирая четки, отпевальщица усопших.

Реми уже не чувствовал себя таким одиноким, как накануне, словно город и его обитатели перестали на время остерегаться его и смотреть на него свысока.

Когда процессия добралась до кладбища, располагавшегося за чертой города на ближних отрогах горного хребта, ветер начал вовсю трепать верхушки кипарисов, запели птицы.

После погребения, выйдя за кладбищенские ворота, толпа рассеялась. Одни пошли по домам, другие, приехавшие издалека, спустились к дороге, где их ожидали автобусы. Однако большинство поднялось обратно к крепостным стенам Кордеса – это были горожане или же приезжие, желавшие пообедать в городе.

– Господин Шассо, – обратился к Реми шедший с ним рядом нотариус, – не окажете ли вы мне честь пройти в мою контору? Мне надо зачитать вам завещание мадемуазель Палларюэль.

– Что? – удивился Реми, далекий от подобных мыслей.

– Ну да. У покойницы нет родственников, кроме весьма престарелой сестры, живущей вдали от мирской суеты в монастыре кармелиток в Эр-сюр-Ладуре. Я сразу могу вам сказать, что завещание составлено в вашу пользу. Вы единственный наследник.

– Как? – удивился Реми. И он остановился.

– Мадемуазель Палларюэль, очевидно, не посвятила вас в свои планы?

– Нет… Я вовсе не ожидал…

И Реми, со вчерашнего дня сдерживавший свои чувства в присутствии чужих людей, вдруг ощутил, что на глаза навертываются слезы.

– О!..– воскликнул он, доставая носовой платок.– Святая душа…

– Не стану вас обманывать, – осторожно начал нотариус, – речь идет о довольно скромном наследстве. В него входит дом Палларюэль, занесенный в книгу достопримечательностей под названием дома Великого Эшансона. Здание является историческим памятником, что ограничивает права наследования. Кроме того, существуют ценные бумаги на предъявителя на сумму, не превышающую после уплаты налогового сбора и пятнадцати тысяч франков.

– А? – рассеянно произнес Реми, чьи мысли вернулись к тем временам, когда Агатушка проживала в доме на Центральном рынке. Она всегда была такой неприметной, робкой и сдержанной даже в проявлении своих нежных чувств к нему.

– Господин Шассо, вы, безусловно, можете отказаться от наследства.

– Как? Что вы!.. Напротив, я его принимаю…

И они пошли в сторону центра. В лучах утреннего солнца город своими этажами поднимался к небу. На фоне домов рыжего цвета, местами переходящего в фиолетовый, хаотично, словно разбросанные кубики, теснившихся по склону горы, зелеными пятнами выделялась буйная растительность узких садов.

XV

К концу дня Реми так разволновался, что решил позвонить Эме.

– Это ты? – спросила она.– Как дела? С тобой все в порядке? Я не уезжала, ожидая твоего звонка. Я собираюсь ехать в Ламалук. Стоит прекрасная погода, и театр опустел. Вчера мы играли в этом сезоне в последний раз. Спектакли возобновятся только в сентябре. Выезжай поскорее на побережье. Я сложу твои вещи и возьму с собой.

Он опустил трубку. После того как он обошел ставший отныне его собственностью дом Палларюэль, Реми решил прогуляться по городу. Ему посоветовали осмотреть старинные дома на улице Друат, ворота и лестницу Патер-Ностер на пересечении улиц Шод и Обскюр. Город, выглядевший весьма внушительно со стороны долины, оказался совсем небольшим, и прогулка Реми не заняла много времени.

Вернувшись в гостиницу, он попросил принести карту окрестностей города и карту дорог Лазурного берега. Неожиданно для себя он снова заказал телефонный разговор с Парижем. И теперь с огромным нетерпением ожидал, когда освободится линия.

– Меме? – произнес он в трубку.– О! Какое счастье! Меме, если бы ты знала, как я боялся, что ты уже уехала! Послушай: мне надо тебя кое о чем попросить. Мне бы очень хотелось… Вот что: я так устал, а потом… мне так тяжело. Ты знаешь, я ведь любил бедную старушку. Представь себе, она мне завещала свой дом. Да, восхитительный, украшенный скульптурами старинный дом XIV века. Я пережил столько волнений в последние дни, что мне совсем не хочется в одиночестве добираться до Лазурного берега. А это такая тоска ехать поездом… Меме, будь хорошей девочкой, заезжай за мной на машине – я все рассчитал, тебе не придется делать большой крюк. Прошу тебя, выезжай сегодня: ты ведь не любишь быструю езду. Ты заночуешь в Орлеане или в Бурже, а уже завтра мы пообедаем вместе и поедем через Монпелье, где и заночуем, а если у нас появится желание поскорее добраться до места, то мы сможем поторопиться и приехать в Ламалук прямо к завтраку. Видишь, как хорошо я придумал.

– О чем ты говоришь? – спросила Эме.– Я отпустила в отпуск Жюля и не могу взять свою машину.

– Поезжай на моей!

– Большое спасибо! Когда мне приходится ехать в спортивной машине, мне кажется, будто мой зад волочится по земле. Ты не подумал: трое суток трястись в машине вместо двенадцати часов в поезде!

– Послушай, Меме! Я придумал: бери свою машину, а за руль посади Альберта. Прошу тебя, Меме! Скажи скорее «да», ведь ты знаешь, что не сможешь мне отказать!

Она приехала. Реми показал ей свое новое владение. Все четыре этажа дома Палларюэль. Но не только аркады и резные окна, не только башенки, колоннады и завитушки, украшавшие фасад, произвели впечатление на Эме. В этом доме больше всего ей понравились старинные и скромные домашние безделушки, картины, шнуры звонков, напоминавшие о былом.

В комнате Агатушки она присела на старинное низкое кресло, обтянутое таким же красным материалом, что и стены. Как всегда соблюдая во всем такт, Эме приехала в скромном костюме. В этих мрачных стенах ее мягкая улыбка не выглядела неуместной. Из широко распахнутого окна, выходившего в сторону видневшейся вдали деревушки, не доносилось ни единого звука. Дом Палларюэль возвышался над городом, и Эме со своего кресла могла видеть только небо. Солнце клонилось к закату.

– В какую даль мы забрались!..– нарушила тишину Меме. И, еще немного помолчав, добавила: – Как далеко ото всех… Пусть это банально звучит, но я тебе все-таки скажу: подумай только, в Париже со всеми нашими театрами и представлениями о жизни мы себя принимаем за центр вселенной и даже не подозреваем о том, что где-то вдали от нас живут люди… И такой размеренной, тихой жизнью, без наших тревог и волнений, без наших вечных вопросов…– Она слегка задумалась, по-прежнему улыбаясь. Затем, вставая, с живостью добавила: – Ну, хватит! Нельзя расслабляться. В путь!

Они пообедали, закрыли дом и отдали ключи на хранение соседке. Ночь их застала в машине, когда они неторопливо спускались по южному склону горы.

Въехав в долину, машина прибавила скорость. Не сговариваясь, они часто оглядывались, чтобы насладиться еще раз панорамой удалявшегося Кордеса.

Реми молчал. Его ничуть не волновало, что они могут сбиться с пути. Он передал Альберту дорожные карты, на которых накануне пометил синим карандашом маршрут. Впрочем, Альберт не досаждал вопросами, так как предпочитал полагаться на собственный водительский опыт, тем более что ему представился случай продемонстрировать свои водительские навыки.

Эме также не была склонна к разговорам. Она сидела на правом сиденье и по привычке держалась за мягкий поручень, находившийся перед дверцей. Она сама выключила свет в машине и всматривалась в темный пейзаж, мелькавший за окном. На ней было белое шерстяное пальто, а голову покрывала легкая соломенная шляпка. Всегда заботившаяся о своих удобствах, что было у нее своего рода навязчивой идеей, она выбрала для путешествия самые эластичные и мягкие перчатки на полномера больше, чем носила обычно. Время от времени она подносила к носу платочек, который держала в левой руке вместе с душистым пакетиком ириса.

Ее мягкая улыбка в темной кабине машины, преодолевавшей пространство, одно лишь ее присутствие создавало атмосферу умиротворенности. Сидя рядом с ней и прикасаясь к такому знакомому для него бедру, Реми полностью ушел в свои мысли, устремив взгляд туда, где свет фар вырывал из темноты то ровные ряды деревьев, то кусок стены. Он предавался тем особым раздумьям, которые навевает дорога, внося разнообразие в нашу жизнь. Какое-то время Эме не нарушала свободного течения его мыслей.

Но у нее появилось чувство, что не следует слишком долго оставлять молодого человека наедине с самим собой. Она ведь так хорошо его изучила! Ей не понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к странностям Реми, к его неожиданным приступам застенчивости, к удивительному сочетанию в его характере ребячества и мужественности… Конечно, она не смогла бы точно сформулировать словами то, что бессознательно ощущала в характере Реми, так же, как ей не удалось полностью разобраться в себе. Однако она хорошо изучила людей! Когда она о ком-нибудь говорила: «Нет, этот человек на подобное не способен» или же: «Если она это сказала, значит, преследовала определенные цели», то всегда добавляла: «Не знаю почему, но я в этом уверена». И почти никогда не ошибалась. Ей были недоступны для понимания лишь люди противоположного характера. Например, она никогда не могла до конца понять Пекера. Без сомнения, эта задача оказалась непосильной для ее интуиции, и именно стремление постичь тайну его души заставило Эме так долго терпеть выходки Лулу. И даже теперь, когда она думала о нем – что происходило с ней довольно часто, – она словно наталкивалась на стену. Загадка его личности задевала ее самолюбие и одновременно возрождала ее чувство к нему.

Реми по натуре был ей близок. Ей не составило большого труда разгадать характер молодого человека, она его раскусила раз и навсегда. И теперь ее не заставали врасплох ни его слова, ни его жесты, ни желания. При любых обстоятельствах она могла заранее предсказать, что сделает или скажет Реми. И даже здесь, в машине, не зная точно, какие мысли его одолевают, она почувствовала, что настало время вывести его из задумчивости. Эме взяла его за руку.

Реми не вздрогнул от неожиданности. Между ними было полное взаимопонимание. Он прислонился к ней, немного вытянулся на сиденье, чтобы не возвышаться над Эме, и, положив ей голову на плечо, вздохнул от переполнявших его сердце грусти и покоя.

– Меме, дорогая…– прошептал он.– Меме…

Она поняла, что кроется за его едва слышными словами. Она почувствовала, что ему хочется поделиться тем, что лежало на душе. Она стала задавать вопросы, давая ему возможность высказаться. И он поведал ей историю Агатушки, историю, в которой Эме далеко не все было известно. Он рассказал о тайне, вернее, тайнах старой девы: той, что она по своей воле открыла ему перед кончиной, и той, что нечаянно вырвалась у нее.

– Меме, – произнес Реми, – веришь ли ты, что именно такими были в прошлом люди?

– Да…– ответила Эме.

И замолчала. Она сердилась на себя за легкомыслие, за порой поспешные ответы, уже не раз сыгравшие с ней злую шутку. Последнее время она взяла в привычку начинать фразы, в которых выражала свое мнение, словами: «Если я правильно поняла» или «Возможно, вы не разделяете моего мнения». Подобные уловки были неуместны с таким человеком, как Реми, который тонко воспринимал окружающий мир, и она, столь часто прибегавшая в своей речи к этим оборотам, избегала их в его присутствии. Она только сказала:

– Ты подумаешь, что я, как старая баба, несу всякую чепуху. Но, Мики, мне кажется, что таких людей, как Агатушка, в наши дни уже больше не встретишь. Они канули в прошлое вместе со своей эпохой. Крах этой семьи, окончательное ее разорение из-за одной женщины, самоотречение старой девы, ее преданность и обет молчания на всю оставшуюся жизнь. И тайная любовь к твоему отцу…

С присущим ей тактом она не упомянула в разговоре Алису и как бы не обратила внимание на предпочтение, которое ей оказывали родители в ущерб Реми. Она продолжала:

– Ты только посмотри, как распорядилась судьба. Если бы отец этой несчастной не разорил свою семью, ей бы не пришлось идти в приживалки в богатый дом, тогда бы она никогда не встретилась с твоим отцом.

– Она бы не мучилась целых полвека, не говоря никому ни слова, – добавил Реми.

– Да, – ответила Эме, – но тогда бы она не знала, что такое любовь.

Она повернулась лицом к Реми. Не убирая голову с ее гостеприимного плеча, он поднял глаза на свою подругу. В последних отблесках уходящего дня он увидел на ее губах вечную улыбку. Она перестала на секунду улыбаться только затем, чтобы поцеловать Реми в лоб. Потом ее рот привычно сложился в улыбку, приоткрывая белевшие в темноте зубы. Он почувствовал свежесть ее дыхания, которое он смог бы с закрытыми глазами отличить от дыхания сотен молодых женщин.

Они замолчали. Настала ночь, но луна еще не появилась на небе. Реми различал в темноте по обе стороны дороги деревья, холмы, известковые проплешины, возникавшие и тут же, по мере продвижения машины, убегавшие назад. Дорога была прямой, а машина – на хорошем ходу. Она двигалась, унося вперед в своем теплом и мягком салоне пассажиров. Благодаря присутствию доброй феи, с которой Реми посчастливилось заключить союз, небольшой лимузин чудесным образом превратился для него в настоящий рай на колесах, в алтарь, дававший ему утешение и сердечное тепло. Реми прикрыл глаза. Ему уже грезилось, как они приедут в Монпелье, как займут комфортабельный номер в гостинице, которую там, несомненно, найдут. Несмотря на недавно пережитые волнения, несмотря на печальное событие, ставшее причиной его поездки в Кордес, он не мог отказаться от мысли, что ему хочется поскорее лечь с Меме в постель, чтобы вдохнуть приятный запах ее тела, ощутить свежесть кожи на руках и груди и в особенности свежесть ее рта. Он часто повторял: «Меме, когда ты меня целуешь, мне кажется, что у тебя мед на кончике языка». Он также любил ей говорить после любви, когда лежал вытянувшись рядом на спине: «Меме…» «Хм?» – улыбаясь произносила она.– «Меме, меня беспокоит…»

Как было приятно без всякого лукавства признаваться в самых интимных вещах женщине, зная наперед, что не допускаешь тактической ошибки! Реми предвкушал заранее эти радости, ставшие уже привычными. Он попросит Эме возобновить их при первой же остановке. Она, несомненно, поймет его.

– Меме, дорогая…– снова прошептал он.

Полчаса они ехали, боясь пошевелиться. Затем Реми поднял голову. Его движение не застало Эме врасплох, она подождала еще несколько минут. Машина плавно мчалась по дороге. Реми повернулся и прижался к ней другим боком. Однако Эме не шевельнулась.

– Мики! – позвала она.

Ее голос утратил присущую ему звонкость, словно какая-то скрытая мысль приглушила его звучание и сконцентрировалась в этом коротком обращении, возвещавшем о чем-то не совсем обычном.

– Что, Меме?

– Мики, мы только что с тобой в разговоре об Агатушке упомянули о том, что порой достаточно какого-нибудь одного события, чтобы перевернуть всю нашу жизнь.

– Да, Меме, и что?

– Вот и мне хочется поделиться с тобой одним секретом, которого никто не знает. Правда, я его не доверяла никому. А те, кто о нем знал!.. С той поры прошло так много времени, что одни люди уже умерли, а другте позабыли. А всем остальным я никогда не рассказывала… Это мой личный секрет…

Она секунду помолчала. Однако вовсе не для того, чтобы собраться с духом. Ибо она продолжала тихим, но твердым голосом:

– Мики, пусть это станет доказательством моего доверия и уважения к тебе. Потому что в моей жизни тебе принадлежит особое место.

Теперь было слишком темно, чтобы Реми мог разглядеть черты и выражение лица Эме, но он скорее почувствовал, чем увидел, что она подняла руку: несомненно, она вдыхала запах своего платочка.

– Послушай… – совсем тихо произнесла она. – Когда-то… когда-то у меня был… сын.

Реми не произнес ни слова. И ее не удивило его молчание: она знала, с каким настроением он слушал ее слова.

– Ты только не подумай, – продолжала она с той же интонацией, – если я никогда не говорю о нем, то вовсе не из-за глупого кокетства. Конечно нет, просто… мне неудобно говорить о нем своим знакомым. Из уважения к его памяти. А потом, мне кажется, что так он мне еще ближе.– Она немного помолчала.– Когда мы с тобой говорили о том, что иногда все наше существование зависит от одного какого-то события, ты теперь понимаешь, почему я подумала о нем. Ты понимаешь, что, если бы мой бедный мальчик остался в живых, я вела бы себя по-другому. Я бы отказалась от привычного образа жизни прежде всего из-за того, что мне надо было бы заняться его воспитанием. А потом мне бы и не хотелось. Я была бы матерью, мамой, как множество других женщин. У меня не было бы желания искать что-то на стороне, если бы все было со мной… Наконец… ты понимаешь, о чем я говорю.

Машина мчалась сквозь ночь.

– Сейчас ему было бы уже двадцать семь лет, – продолжала Эме.– Да, я правильно подсчитала: двадцать семь. Он умер в девять с половиной лет. У него было такое слабое здоровье! А какой он был умный! Впрочем, он скончался от минингита, вот видишь!.. И такой способный!.. Особенно в музыке. Когда я разучивала партии арии или упражнялась в пении, сидя у пианино, он не сводил с меня своих огромных черных глаз. Я чувствую и теперь, спустя долгие годы, его взгляд на себе. Доктор мне советовал не перегружать мальчика музыкой. Но он сам забирался на табурет и одним пальчиком наигрывал мои арии. Ах, какой бы из него вырос музыкант! Как бы я им гордилась! Как бы мы были вместе счастливы! Мы никогда с ним не расставались.

– А ты бы разрешила ему заниматься театром? – спросил Реми.

– Ему?..– воскликнула с возмущением Эме. Ее голос тотчас же изменился, и она чуть было не замолчала.– Ему?..– повторила она.– Театром?.. О!..

И это «о», казалось, вместило в себя кулисы, бары, рестораны, ночные заведения, холостяцкие квартиры – все злачные места, где проходила жизнь Эме, тот круг, в котором она вращалась, став его неотъемлемой частью. В этот момент она, возможно, подумала о всех бебе десолях, борисах, монтеверди и прочих всегда готовых к услугам мальчиках, чьи любовные достоинства ей были так хорошо известны; перед ее мысленным взором возник весь этот аукцион, в торгах которого она принимала участие. Одна только мысль, что ее сын, останься он жив, продавался бы на этой ярмарке, вызвало в ней бурный протест.

– О! Нет… Тем более, ты знаешь, я тебе не сказала… Он был таким прелестным мальчиком, что из него мог вырасти красивый молодой человек.– Еще немного помолчав, еле слышно долбавила: – Мой бедный ангелочек… Мой бедный маленький Оливье…

Реми почувствовал, что в наполненной тенями машине, двигавшейся сквозь тьму, они связаны с этой минуты какими-то особыми. узами, более прочными, чем отношения любовников. Между ними появилось нечто похожее на сердечный союз совсем молодого человека и зрелой женщины, союз, более прочный и не такой редкий, как считают, среди людей, вращающихся в обществе с легкомысленными нравами. Этот союз становится незыблемым, когда в его основе лежит двойная тоска: материнская и сыновья.

Реми почувствовал, что отныне Эме близка ему, как никогда. Между ними точно упала какая-то преграда. Теперь ему открылось истинное лицо его подруги.

Он сожалел, что темнота не позволяла по-настоящему разглядеть черты ее лица. Ему показалось, что она наконец перестала улыбаться. Как в первый день их встречи, когда она сквозь слезы говорила с ним о Лулу, так и потом, в течение их совместной жизни, он ни разу не видел ее лица без улыбки. Она всегда улыбалась, даже во сне, лежа рядом с Реми, словно инстинкт самосохранения заставлял спящую находиться во всеоружии. Он был уверен, что сейчас она не улыбалась.

В Монпелье они остановились в двух просторных смежных номерах, в каждом из которых была ванная. Комнаты выходили окнами на Театральную площадь.

Оставив дверь открытой, они, переговариваясь, вынимали из чемоданов туалетные принадлежности. Затем каждый отправился принять ванну. Однако, когда Реми в пижаме вернулся в комнату, он увидел, что дверь, ведущая в ее комнату, закрыта. Подойдя к ней, он постучал.

– Я слышу! – произнесла Эме.

Она не сказала ему: «Войди». Открыв дверь, встала на пороге. Она уже приготовилась ко сну. Глядя на Реми, Эме не двинулась с места.

– Устала? – спросил, подняв брови, Реми, делая вид, что недоволен.

Эме по-прежнему молча смотрела на него. Ее улыбка теперь была грустной. Резкий свет, падавший с потолка в той и другой комнате, лишал их молчаливый диалог недомолвок, которые могли бы возникнуть. Вглядываясь в лицо, они читали мысли друг друга. Теперь каждый из них, всего какой-то час назад открывший другому свою душу, видел перед собой совсем иного человека. Это заставило их несколько изменить поведение и по-новому взглянуть на свои отношения. С той же уверенностью, как и в машине, но уже в другом смысле Реми понял, что между ними теперь не осталось никаких тайн, вместе с которыми ушла навсегда и прелесть любовного очарования.

Они не произнесли ни слова. И все же оба не скрывали своей грусти, понимая, что без лишних слов пришли к одному решению. Реми опустил глаза.

Тут Эме оторвалась от косяка двери, на который опиралась, и протянула Реми руку. Она погладила его по лбу, уху, затылку.

Несколько мгновений она прикасалась к нему кончиками пальцев. И хотя до сих пор называла его «Мики», впервые произнесла:

– Маленький Реми…

Вместо того чтобы самой двинуться к нему, она необычным движением притянула его к себе и поцеловала в обе щеки.

И закрыла за собой дверь.

Реми остался стоять на месте. Через секунду он услышал плач Эме.

XVI

Прошло больше недели, как они приехали в Ламалук. Эме с большим удовольствием занималась домом и садом. Она вызвала рабочих из Сен-Руффина, чтобы отремонтировать крышу, пострадавшую от весенних ураганных ветров. Ливни размыли аллеи, террасы и виноградник. В легком платье, в широкополой садовой шляпе, с секатором в затянутых в перчатки руках, Эме перепрыгивала с грядки на грядку, жалуясь, что при таком жарком солнце большинство цветов не доживет до августа.

Реми, в одних шортах, работал целые дни напролет. Один торговый дом заказал ему подготовить эскизы обивочных тканей и обоев, но он не укладывался в сроки, указанные в контракте. Сидя по-турецки на траве, слушая голос Эме, предпочитавшей отдыхать под широким тентом, когда она не была занята садом, молодой человек без устали делал на больших ватманах наброски, зарисовки, пробы красок. Солнце грело ему голую спину, и он время от времени взъерошивал волосы, чтобы предохранить голову от солнечного удара. Вокруг него жужжали комары, стрекотали кузнечики, в воздухе смешивались запахи свежих листьев и моря. А краски окружавшей его природы представали перед ним в своей первозданной гармонии.

Он не охладел к Эме после ночного разговора в Монпелье. На следующее утро он и не думал отказываться от пребывания в Ламалуке и даже не собирался его сокращать: он знал, что Эме расстроится, если он примет такое решение, хотя любая другая женщина на ее месте сочла бы его поведение вполне естественным. Реми восхищало ровное отношение Эме, нисколько не убавившей своей заботы о нем. Ему на память приходили прежние любовницы, не ссорившиеся с ним, но резко менявшие свое поведение, как только прекращались их близкие отношения. На следующий же день они начинали обращаться с ним по-приятельски небрежно, как принято между холостыми друзьями. Ничего подобного не произошло с Эме. Несмотря на то что Реми уже не был ее любовником, в ее глазах он попрежнему заслуживал всяческого уважения. Она не стала относиться к нему как к любовнику, который получил отставку. Она все так же высоко ценила достоинства Реми, отличавшие его от других молодых людей, чем он и покорил ее сердце в первый же день их встречи, когда она еще только ему симпатизировала. Она продолжала дорожить его дружбой. И он не изменился к ней. И она это чувствовала и давала понять ему, что чувствует.

Ничего в том, как она вела себя и говорила с ним, как произносила его имя в разговоре с прислугой, нечаянно подслушанном Реми, ничего не давало ему повод считать, что он занял менее почетное место в ее сердце. Не изменились даже ее манеры, ибо если в глазах недалеких людей Эме и выглядела женщиной, ведущей легкомысленный образ жизни, то в своих речах и манере держаться она не допускала ни малейшей вульгарности.

Когда раньше, еще до знакомства с Эме, Реми расспрашивал о ней Пекера, тот ответил со свойственным ему прямодушием: «О! Она удивительна. Иногда мы не ладим, бывает, что я не знаю, куда от нее деться, но я должен тебе признаться, что как женщина она просто восхитительна». И Реми долгое время считал, что его друг ошибся, употребив не тот оборот речи: женщина такой профессии, пользующаяся известностью, в таком возрасте и в особенности столь вольного поведения – словом, женщина доступная не могла быть восхитительной.

Однако теперь он должен был признаться себе:

«Да, когда говоришь об Эме… другие слова неуместны». В самом деле, Эме была восхитительной. И самым убедительным тому доказательством была ее дружба, которая, что редко случается у женщин, оказалась долговечнее любви.

Да, у восхитительной Эме, с ее легким, уживчивым характером, ненавязчивой снисходительностью, тактом, то есть всеми необходимыми качествами, с помощью которых стареющие женщины пытаются компенсировать недостающую молодость и удержать молодых любовников, добродетели расцвели пышным цветом сами по себе. Для любой другой женщины такое совершенство явилось бы плодом упорного труда над собой и давало бы о себе знать лишь тогда, когда в этом возникала необходимость; у нее же оно было результатом длительного естественного накопления опыта.

Однажды после обеда они отправились в лодке вдоль берега сначала на юг, а затем повернули на запад. Молодой человек долго греб. Время от времени Эме делала ему знак остановиться, чтобы показать огромную рыбу, видневшуюся сквозь прозрачную толщу воды, или какой-либо особенный, поражавший воображение подводный пейзаж, над которым проплывала лодка. Когда они приближались к Лаванду, Реми сказал:

– Меме, в следующий раз мы возьмем с собой Альберта. Он поведет лодку обратно, а мы вернемся пешком. Ты согласна?

– Да, – ответила Эме. За три дня, проведенных в Ламалуке, она уже не боялась дальних прогулок пешком. И добавила с той готовностью к незапланированным удовольствиям, которая свойственна лишь молодым людям: – А почему не сегодня?

– А как же лодка? – спросил Реми.

– Разве я не знакома со всеми, кто живет в Лаванду? Лодка? Да мне ее доставит в Ламалук любой мальчик, который рыбачит у берега.

– Нет, – сказал Реми, – к сожалению, я не могу показаться на людях в таком виде. Правда, отдыхающие не стесняются последнее время появляться обнаженными в Сен-Руффине, однако…

На нем были лишь очень короткие, похожие на плавки купальные трусы. Эме лишь улыбнулась в ответ. И вытащила из-под сиденья большую пеструю пляжную сумку, которую она, выходя из дому, всегда брала с собой. Пекер в свое время назвал ее мешком для навязчивых идей. Меме держала здесь всегда наготове обрывки ленточек, чтобы связать в букет собранные цветы, нож, бинт и йод, ментоловые пастилки. Она достала кусок ткани из трикотажного хлопка синего цвета, вылинявшего на солнце, и с гордостью показала Реми.

– А это что? – с радостью в голосе воскликнула она.– Вот прелестная майка за сотню су, которую Меме прихватила на всякий случай специально для тебя. Ну что теперь скажешь?

Выйдя на дорогу, они тут же перешли на бодрый шаг. Чтобы их прогулке не мешали автомобили, они пошли не по шоссе, а выбрали проселочную дорогу. В стороне от берега дорога шла через зеленую дубраву, порой становясь совсем узкой, поднималась и опускалась через перевалы, что делало ее похожей на горную тропу. Автомобили здесь бы не проехали.

Эме была одета в костюм для пешей прогулки. В Ламалуке она никогда не носила летних брюк. Смеясь, она говорила: «Я еще не такая дурочка, чтобы надевать брюки! Потому что я не похожа на тощую селедку! У меня есть зад! До войны его называли даже крупом».

Она любила широкие легкие пестрые платья, под которыми не было ничего, кроме купальника, поддерживавшего ее формы, но не стеснявшего движений.

Она была обута в легкие сандалии без каблуков, и Реми казался еще выше рядом с ней. Прошагав так с полчаса, Эме взяла Реми под руку, но не потому, что устала. Она хотела внимательно рассмотреть его.

– Как выгорели твои волосы! – произнесла она.– Это из-за морской воды? Или же они так выглядят на фоне цвета твоей кожи?

– Нет, это из-за морской воды, – ответил Реми, – и солнца после купанья. Когда я был маленьким, меня возили в Бретань на летние каникулы; там за два месяца я превращался в альбиноса.

– Но твоя кожа тоже очень хорошо загорела. Впрочем, я знала молодых людей, которые загорали еще быстрее…

– Все зависит от темперамента, – ответил Реми.– Говорят, что загар пристает быстрее к флегматикам.

– Да…– согласилась Эме.

Она произнесла это скорее для себя, чем для Реми, как бывает, когда вопросы собеседника созвучны каким-то твоим тайным мыслям. Эме задумалась. Ее глаза смотрели на дорогу, но не видели ничего дальше двух шагов впереди. И только теперь Реми понял, о ком она подумала. Он и раньше смутно догадывался, но впервые совершенно ясно почувствовал: Эме все еще любила Лулу.

Она сняла шляпку и положила ее в сумку, сшитую из такой же ткани. Тряхнув головой, приподняла пальцами волосы.

– Солнце уже слишком припекает, – сказала она.

Провела рукой по его бицепсам. И смерила их ладонью. Притянув к себе, поцеловала его в плечо. Однако этот поцелуй был лишен всякой чувственности. Она лишь слегка прикоснулась к молодому человеку, как делают женщины, когда хотят сохранить помаду на губах. Эме шла рядом с молодым человеком. Она прижалась щекой к его предплечью. Для Реми эта ласка была не чем иным, как проявлением ее печали и усталости. Он понимал, что ее доверчивый жест был полон целомудрия. Какое-то время они так и шли по дороге, тесно прижавшись друг к другу.

– Эй, влюбленные!..

Из остановившихся рядом трех нагнавших их сзади роскошных спортивных автомобилей раздался десяток крикливых голосов, старавшихся перекричать друг друга.

– Подумать только! – воскликнула Магда Шомберг, растягивая слова.– Как они милы!

– Трогательная парочка! – произнесла мадам Тоннель таким голосом, точно у нее был вечный насморк.– Да, ты права, они вдвоем очень хорошо смотрятся!

Оправившись от удивления быстрее Реми, Эме тут же взяла инициативу в свои руки. Она улыбнулась. И подошла к машинам. Она не виделась с Магдой с тех пор, как Пекер стал ее любовником, но Эме было известно, что он ее бросил. Впрочем, не в характере Магды было демонстрировать холодность или иронию.

– Меме, – произнесла она, – хоть и жарко, но я все же тебя поцелую. Я хочу тебя поцеловать, потому что…

– Ну конечно же! – прервала ее Эме. Она опасалась циничных высказываний Магды и в то же время не хотела, чтобы ее считали дурочкой. И, еще приветливее улыбнувшись, добавила: – Дорогая, я как раз собиралась тебя расцеловать. Как я рада тебя видеть!

Она поцеловала Магду. Она поцеловала мадам Тоннель. А вышедшие из машин Бебе Десоль, Борис и Жожо Манери уже поздравляли Реми с хорошей спортивной формой и красивым загаром.

– А мне, – сказал Жожо, – так не везет. Посмотри, я совсем не загорел.

– Мы все обосновались в Сен-Руффине, – сказала Магда.– У меня в доме гостят двенадцать человек. Меме, ты знакома с Жесси?

Жесси Ровлинсон помахала рукой из-за руля «мерседеса». Рядом с ней с невозмутимым видом сидели на коленях один у другого два восхитительно красивых мальчика. Один был блондин, другой – брюнет.

– Как они тебе нравятся? – шепнула Магда, обращаясь к Эме.– Она повсюду их возит за собой. Она привезла их из Египта. Тот, кто выше ростом, датчанин, а пониже – чилиец. Брюнет более красив лицом, но датчанин куда лучше сложен! У Ровлинсон на них собачий нюх. Конечно, с такими-то деньжищами!..

Все знали, что Ровлинсон была не богаче Шомберг, к тому же она не отличалась большей щедростью; взглянув на Жесси, можно было тут же понять, что ей еще не исполнилось и тридцати пяти; кроме того, она отличалась от Шомберг фигурой богини Дианы и лицом, походившим на лик святой девы. В ней не было ничего от любительницы молодых людей.

– Вы возвращаетесь в Ламалук? – спросил Бебе Десоль.– Мы вас подвезем. Меме, садитесь ко мне. Мики устроится между Магдой и Борисом.

Когда автомашины остановились у дороги, ведущей в Ламалук, Магда снова поцеловала Эме.

– Завтра в половине второго приходи ко мне вместе с Мики на завтрак. У меня соберется вся компания.

Машины рванули с места. Не успели Эме и Реми пройти по рощице и десяти шагов, как шум моторов смолк. Но у них еще долго шумело в голове от криков, громкого смеха и разговоров, которые только что обрушились на них.

– О! – сказал Реми.– Я оглох от их болтовни. Когда мы ехали в машине, Магда просто визжала.

Пока он молча шел к дому, где они жили, в ушах все еще звучал голос этой женщины: «Мики, ты знаешь новость?.. Ты знаком с последней любовью Жожо?.. Догадайся, с кем спит Борис!.. Как же мы смеялись прошлой ночью!.. Если бы ты видел заведение, только что открывшееся в порту!.. Подумай, мамаша Шварц снова сняла дом рядом с местным притоном, как в прошлом году. Ты знаешь, чем она занимается? Из своего окна на первом этаже она выглядывает проходящих мимо ее дома рыбаков. И говорит им: „Зайдите ко мне. Вас здесь обслужат лучше, чем рядом, и вы еще получите в придачу двадцать франков“. Один наш приятель решил над ней подшутить: он напялил рыбацкую робу и надвинул шапку на глаза. Она его остановила, и он вошел к ней. Но после она не захотела его отпускать. Ему пришлось у нее задержаться».

Подойдя к дому, Эме спросила Реми:

– Ты хочешь, чтобы мы пошли к ней завтра? Хорошо бы пойти. Если после истории с Лулу я не приму приглашение Магды на завтрак, что подумают обо мне? Но что самое досадное, так это то, что мне придется сделать ответное приглашение. Теперь мы от них никогда не отвяжемся.

Реми ничего не ответил.

– Самое умное, что мы могли бы теперь сделать после того, как нас нашли, – добавила Эме, – так это поскорее отсюда убраться.

***

Они остались.

Однако Эме удавалось в первые дни уклоняться от выяснения отношений с Магдой. После их встречи на следующий день на вилле в Сен-Руффине Магда сказала ей во время завтрака:

– Меме, у нас принято после завтрака отдыхать. Это позволяет нам поздно ложиться и все же вставать раньше двенадцати. После завтрака ты поднимешься в мою комнату? Ты отдохнешь со мной? У меня очень широкая постель.– И она рассмеялась игривым смехом.– По крайней мере, пока я не положу в нее кого-нибудь!

Эме отказалась. Прежде всего потому, что она избегала отдыхать днем из боязни растолстеть, но еще из-за Магды, с которой не хотела оставаться наедине: к чему?

– Нет, – ответила она, – я лучше пройдусь по городу.

– Я пойду с тобой, – сказал Реми, когда она уже приготовилась уйти.

– Спасибо, не надо, – ответила Эме. И тихо добавила, чтобы только он один мог ее слышать: – Я пойду в церковь. Мне очень нравится местная старинная церковь. Там в прохладном помещении я прекрасно отдохну.

Он не настаивал, понимая ее желание бежать от «банды», укрыться где-то, чтобы иметь возможность побыть наедине со своими мыслями. За время их совместной жизни Реми многое перенял от своей деликатной подруги, которой никогда не изменяла интуиция. Ему прежде недоставало заботы, внимания и доброго примера для подражания; с первого дня он инстинктивно поддался благотворному влиянию Эме. Она же рядом с Реми стала более уравновешенной, расширила свой кругозор. С ним она больше узнала, стала читать и иногда даже посещала художественные выставки. Эме была настолько страстной натурой, что всякий раз, когда она влюблялась в кого-либо или же ей казалось, что влюблялась, ее охватывало желание постичь замыслы своего возлюбленного и приобщиться к его работе, независимо от того, каковы были эти замыслы и работа. С Реми она вела себя так же, как и с другими, а он более всех других ценил ее культуру общения, ум, душевную чистоту. Она чувствовала это. Именно поэтому их союз не распался. Теперь они понимали друг друга, как никогда раньше. Их сердца бились в унисон лучше, чем в то время, когда соединялись их тела, они чувствовали настроение друг друга намного тоньше, чем когда были любовниками.

Перед обедом, на который их пригласила Магда, приятели Реми вызвались показать ему Сен-Руффин. Он еще не видел города – утром, когда он ехал с Эме на машине к вилле Магды, они не заезжали в него.

Реми хотелось поскорее осмотреть Сен-Руффин. Его приятели, знакомые с местными достопримечательностями, уже на протяжении четырех или пяти лет, с той самой поры, когда это место стараниями художников вошло в моду, говорили о нем как о небольшом живописном рыбацком городке, имевшем свое неповторимое лицо. Однако стоило Реми ступить ногой на портовую набережную, как он тут же понял, что его кошмар только продолжается.

Он бежал от ярмарки в Париже – она его настигла в Сен-Руффине. Это старая гавань сарацинов? Нет, современный Луна-парк. Бары и увеселительные ночные заведения здесь теснились один на другом. Их первые этажи с фресками в стиле Монпарнаса, которые можно было рассмотреть через широкие двери, выходившие прямо на набережную, как комнаты для любви в известных кварталах, со стилизованным убранством – канатами, иллюминаторами, корабельными фонарями, – позорили благородные дома морского порта. Чтобы выпить, приятели зашли в самое шикарное заведение, а как только день стал клониться к закату, набережная засветилась неоном вывесок, соперничавших своими красными огнями с ярко-фиолетовыми и ядовито-зелеными цветами, раскрасившими названия баров: «Гангстер», «У Мадо», «Черный воронок», «Важная шишка».

И тут же набережную и прилегающие к порту улочки заполнили проститутки мужского пола. В этом районе тщетными оказались бы все усилия встретить проститутку-женщину. Здесь прохаживались, предлагая себя, разные, как правило, крикливо одетые сомнительные личности в возрасте от четырнадцати до сорока лет – на любой вкус: подозрительные на вид матросы, похожие на корабельных кочегаров или, скорее, на юнг, и рыбаки, которых можно было сразу узнать по загару и босым ногам. Здесь был даже голый по пояс, возвышавшийся над всеми огромный негр, чья зернистая кожа, похожая на песчаник цвета опиума, переливалась в свете рекламных огней. По двое или по трое с насмешливым и в то же время покорным и ищущим взглядом мужчины прогуливались гибкой поступью, вызывающе вихляя бедрами, держа руки в карманах облегающих брюк, рассекая толпу, состоящую из молодящихся дам, напоминавших своим видом боевых охотниц – гаучо или благопристойных домашних хозяек, а то и маленьких морских юнг.

В Сен-Руффине не было пляжа. В порту отваживались купаться лишь дети. А приезжие в поисках бухточки или спуска к морю должны были отправляться на машине за два километра. Зато в самом городе процветала мода на пляжные костюмы. С последними лучами солнца в порту, на набережных, в дансингах появлялись отдыхающие в самых экстравагантных костюмах. Здесь нельзя было встретить мужчин в рубашках с длинными рукавами. А большинство из них вообще не прикрывало голый торс. Бебе Десоль, естественно, не носил ничего, кроме плавок. Что же касалось женщин, то самая закрытая одежда была у тех, кто выходил на вечернюю прогулку в пляжных брючках и цветных, едва прикрывших груди платках, которые назывались почему-то деревенскими. Многие женщины были в шортах, а некоторые из них только в купальных трусах и лифчиках.

Встречались среди них и красивые женщины. Однако чувствовалось, что все без исключения женщины, безобразные и симпатичные, старые и молодые, толстые и худые, выставляли на всеобщее обозрение свои обнаженные ноги, груди, ягодицы вовсе не для того, чтобы привлекать мужчин, а чтобы им не отказывали. В зависимости от степени сохранившейся у них свежести и красоты изменялась и цена на избранника. Из них, возможно, только две или три женщины могли надеяться, что любовное приключение им ничего не будет стоить. Но тут вступал в силу еще один фактор: истинная цена партнера, которая зависела от его возраста, телосложения, физических данных, привлекательности лица и тела и в особенности от репутации.

Магда, мадам Гоннель и Ровлинсон решили просветить Эме и Реми, живших отшельниками в своем Ламалуке. Они перемывали косточки всем проходившим мимо, называли цены, специализацию, достоинства того или другого представителя древнейшей профессии. Время от времени одна из них кричала «Добрый вечер» кому-то из мужчин – громко, покровительственным тоном, в котором чувствовалось соучастие давних греховодников.

– Темнеет, – неожиданно обратилась Эме к Реми.– Ты не хочешь пройтись со мной до конца мола, чтобы полюбоваться закатом?

Она предпочла скорее дать повод для насмешек, чем смотреть, как ее друг мрачнеет все больше и больше, не поднимая глаз от своего коктейля.

Дойдя до конца мола, они повернулись лицом к городу. С этого места им не была видна большая часть сверкавших вывесок, заслоненных мачтами причаленных к пристани шхун, и над раскинувшимся полукругом портом можно было разглядеть верхний квартал городка. Сен-Руффин предстал перед ними во всей своей первозданной красе, открыв свое настоящее древнее лицо. Реми не произнес ни слова. При всей широте взглядов и терпимости к нравам современного общества он был удручен только что увиденным рынком мужчин. В конце концов их было слишком много. И ему, привыкшему не стеснять себя лишней одеждой во время поездок за город или к морю, был отвратителен своим однообразием и целевой направленностью такой перебор наготы, хотя ему, благодаря роду занятий, чаще, чем другим, выпадало удовольствие наслаждаться зрелищем прекрасных обнаженных тел. Но он никому ничего не сказал. Он даже Эме не проронил ни слова.

Опершись на руку молодого человека, она кивком головы указала на порт и тихо произнесла:

– Вот что наша Магда зовет своим раем… Ты скажешь, что я выражаюсь, как автор ревю, но ты должен со мной согласиться, что это фальшивый рай. Фальшивка для фальсификаторов.

XVII

У компании вошло в привычку заезжать в Ламалук хотя бы на утреннее купание. Это место нравилось всем, и Альберт едва успевал готовить коктейли. И что самое главное, Эме разрешила молодым людям купаться и загорать совершенно голыми. Она поставила им только два условия:

– Не подходите в таком виде к ограде моего соседа, привыкшего к колониальным порядкам. И обещайте, что на ваши сеансы нудизма вы не будете никого приглашать. Если вам непременно хочется продемонстрировать публике ваши прекрасные формы, вы можете это сделать в Сен-Руффине.

– Вы слышите? – добавила Магда.– Пожалуйста, пять ваших прекрасных задниц, но ни одного нового лица!

И почти что ежедневно после полуденного душа Реми и Эме отправлялись вместе с ними завтракать на виллу Шомберг.

Так кончилась для них спокойная жизнь в Ламалуке. Реми не показывал вида, что огорчен. И не только потому, что ему не всегда удавалось найти укромное место, чтобы поработать в одиночестве или почитать книгу, но ему не хотелось лишать подругу общества, к которому она привыкла. С некоторых пор ее настроение ухудшилось, хотя она это и скрывала. Реми считал, что ей необходимо развлечься. Он понимал, что после первой встречи с парижскими знакомыми Эме снова будет вовлечена в круг людей, с которыми она раньше общалась.

На самом же деле в обществе Магды, мадам Тоннель, Ровлинсон и их приятелей она не находила лекарства от своей тоски. Напротив, все их разговоры вернули ее к прошлому, которое она стремилась забыть. Она уже решила, что распрощалась с ним навсегда, когда оно снова встало перед ней, как навязчивый бродячий попрошайка. Сплетни и разговоры обо всех любовных приключениях, даже самых недостойных и мимолетных, разбередили ее душу. Да и все молодые люди в их компании были приятелями Лулу. Они, случалось, упоминали о нем в разговоре, произносили нечаянно в ее присутствии его имя. Она старалась не показывать вида и не спрашивать о нем.

Что же касалось Магды, то она однажды все-таки настояла на своем, чтобы наконец объясниться с Эме. И проявила столько прямоты и такта, что поразила Эме. Когда Шомберг не находила нужным поддерживать перед мальчиками свой престиж женщины, которая удивляет и с которой весело, невольно создавалось впечатление, что она бережно относится к чувствам других женщин. Возможно, она понимала, что ее соперницы обладали способностью любить дольше ее, на что она в силу своей исключительной распущенности была не способна. Ей ничего не оставалось, как смеяться над ними, но на самом деле она им завидовала.

Чтобы ничто не заслоняло вид на море, Меме распорядилась вырубить несколько дубов, росших в узкой ложбине, пролегавшей от берега к ее дому. Перед домом она устроила три клумбы с цветами, а ниже, на участке величиной с акр, развела виноградник. С двух сторон к участку спускалась сосновая роща, которая скрывала слева дом старого колониального служаки. В особом восторге Реми был от виноградника. Он простирался до самого прибрежного песка, и темная густая зелень, переливаясь всеми оттенками, заполнила ложбину и выходила дугой на безбрежное морское и воздушное пространство, создавая как бы опору небесному куполу. И их подвижную, менявшуюся каждый час синюю глубину оттенял виноградник, служа для нее как бы основой фундамента, исчезавшего с наступлением осенних дней.

– Меме, – часто говорил Реми, – твой виноградник – настоящее произведение искусства, гениальная находка. Ты можешь мне поверить – он твое лучшее творение. Когда ты предстанешь перед небесными вратами, я тебе не советую говорить святому Петру: «Я очень талантливая актриса» или же «Я всегда была доброй женщиной», что и в самом деле чистая правда, тебе достаточно будет сказать: «Я развела виноградник в Ламалуке».

Когда солнце стояло в зените, Реми любил отдыхать в винограднике. Он выбирал себе место между двумя рядами виноградных лоз и почти без одежды ложился наискосок прямо на рыхлую красноватую землю, покрытую тысячами чешуек слюды. Не скрывая тело от прямых лучей полуденного солнца, он прятал голову под густой листвой. Он приходил сюда всякий раз, когда бежал от общества приятелей и ему не хотелось запираться в своей комнате. Порой он лежал здесь часами, держа голову в холодке и грея тело на солнце. До него доносились крики звавших его приятелей. Зная, что здесь его никто не найдет, он не шевелился. А потом он говорил им, что спал.

Здесь однажды он нечаянно подслушал разговор Эме с Магдой. Он лежал вытянувшись почти на краю участка, за два или три ряда виноградных лоз от сосновой рощи. Он слышал, как неподалеку плещутся в воде его товарищи. Его кто-то окликнул. Он не подумал ответить.

– Меме! – послышался голос Бебе Десоля.– Вы знаете, где он?

– Нет! – ответила она.

Ее голос раздался внезапно шагах в двух от него, выдав присутствие женщины, как неожиданно вспорхнувшая птица. Оказалось, что Эме находилась совсем рядом, в сосновой роще. Она добавила, повернувшись в сторону берега:

– Может быть, он работает! Не мешайте ему!

– Но мы хотим поиграть в водное поло, а Жесси устала. Впятером у нас не получится игры!

– Позовите Альберта! – ответила Эме.– Он плавает не хуже рыбы. И будет у вас шестым.

Реми услышал, что Магда присоединилась к подруге.

– Сядь рядом со мной, – сказала ей Эме.– Я оставила это старое срубленное дерево, чтобы было на что присесть. Мне кажется, здесь самое подходящее для этого место.

– Да, – ответила Магда.– Как можно так долго жариться на солнце!.. Если бы ты видела Жесси и мамашу Гоннель, то сравнила бы их с плитками расплавленного шоколада.

По правде говоря, долговязая, отяжелевшая, давно утратившая талию Шомберг совсем не стремилась средь бела дня показываться на людях обнаженной и осуждала других женщин за то, что те с охотой делали это.

– Дорогая, – сказала Магда, – мне бы хотелось с тобой немного поболтать.

– Если по поводу Лулу?..– прервала ее Эме.

– Знаю, знаю…– сказала Магда.– Ты станешь утверждать, что тебе до него дела нет, что все кончено, забыто и ты любишь одного Мики?.. Хорошо, дорогая, что касается Мики, то это дело твое, правда это или нет. Только я не хочу, чтобы между нами оставалось недоразумение. У тебя, конечно, идеальный характер, и ты никогда ни с кем не ссоришься, но тем не менее я хочу тебе сказать одно: я ничего не сделала, ты слышишь? Ничего, чтобы увести от тебя Лулу. Он ушел от тебя сам. Надеюсь, ты мне веришь. Ты же понимаешь, что, если мы станем уводить друг у друга наших мальчиков, дело зайдет далеко. Лулу приходил ко мне десяток раз, прежде чем я его оставила ночевать. Он мне ничего не говорил. Прежде всего он не в моем вкусе, и ты это знаешь лучше, чем кто-нибудь другой. Я вовсе не хочу критиковать твой вкус. Но он, на мой взгляд, слишком тщедушный, ему недостает мужественности и силы… Мне было заранее известно об этом: я о нем уже слышала от других. Мне бы в голову никогда не пришла мысль его увести. Это не моя инициатива. И это правда, что я тебе говорю. Почему я откровенничаю с тобой? Ты вроде бы не хотела выяснения отношений и, кажется, даже на меня не обижалась. Следовательно… Нет, дорогая, ты мне можешь верить. Да, еще вот что! Лулу мне поклялся, что ушел от тебя. Я узнавала у Бебе, и он мне подтвердил его слова. Ну что ты хочешь? Я не могу строить из себя недотрогу: потом ведь придется жалеть об упущенных возможностях. Но ты же знаешь, что наша связь продолжалась недолго! Какие-то недели две, не больше! И всего-то раза четыре или пять. Все уже кончилось, а люди продолжали считать, что мы вместе.

– Ладно, все прекрасно, – сказала Эме, которая явно старалась сдерживаться на протяжении всей оправдательной речи подруги.– Впрочем, я никогда не сомневалась в твоей дружбе. Не будем больше об этом говорить.

После некоторого молчания внезапно раздался голос Магды:

– О! Взгляни на Альберта в плавках! Как он потрясающе выглядит! Как он хорошо сложен! А ты мне ничего не говорила…

– Уверяю тебя…

– Он мне нравится, – заявила Шомберг решительным тоном, как делают обычно бизнесмены, когда перед ними открываются перспективы новой выгодной сделки. И повторила: – Да, он мне нравится! И очень! Как это я раньше его не замечала! Очевидно, потому, что, когда он выступал в роли бармена или шофера, я не замечала в нем ничего особенного. Да, моя дорогая. Одежда обманчива. Я знаю много подобных случаев. Но взгляни на него! Ноги слегка тяжеловаты, но в остальном все в порядке! Скажи мне, как ты думаешь, можно?

– Я не знаю, – ответила смеясь Эме.– Спроси у Мики.

– Само собой, – произнесла, нисколько не смутившись, Шомберг, – конечно, я об этом его спрошу.

Лежа на боку головой в тени и лицом к морю, Реми не шевелился. Через виноградные лозы он видел, как резвятся в воде его приятели, подплывавшие время от времени совсем близко к месту, где он прятался. Отсюда он различал их не только по стилю плавания. Когда мяч отлетал в сторону и качался на прибрежных волнах – а надо сказать, что в Ламалуке было глубоко почти у самого берега, – тот или иной молодой человек в поисках мяча на секунду показывался из воды. И только один Альберт отличался от всех тем, что был в плавках.

– Как он прекрасен, – воскликнула Шомберг.– Ты только взгляни на Бебе, дорогая! Вот он встал на скалу. Посмотри, как он выглядит! У него классическая фигура: широкие плечи и узкие бедра! Нет даже малейшего намека на бедра! Он, впрочем, этим гордится и постоянно тренируется. Разве ты раньше не знала? Он мне напоминает того петуха, что мы видели в «Шантеклере». Не помню, как это? Ах, да… «У него нет задницы, это венец его карьеры». Или что-то в этом духе. Следует сказать, что Бебе создан, чтобы притягивать к себе взгляды. Лично мне это быстро надоело. О! Нет, мне не на что жаловаться. Я им вполне довольна. Как мужчина он располагает всем, чтобы сделать счастливой самую привередливую женщину. Но у него есть один досадный недостаток: в постели он занимается любовью, словно спортсмен на тренировке. Правда, он часто меняет позы, контролирует свои движения до такой степени, что если не похвалить его за гибкость тела, крепость мускулов и отличную реакцию, то будешь выглядеть в его глазах невежей…

По шлепкам босых ног по прибрежному мелководью Реми догадался, что кто-то из купающихся игроков снова поспешил за мячом, вылетевшим на песок.

– Смотри! – сказала Магда.– Кто же там вышел из воды? Ах, да! Это Борис. Тебе не кажется, дорогая, что у Бориса совсем не современное телосложение? Знаешь, он мне напоминает персонаж с полотен художниковромантиков, изображавших обнаженных мужчин с плоскими широкими животами. У меня есть небольшая картина Жерико, доставшаяся мне по наследству; на ней нарисованы почти голые конюхи, въезжающие в воду верхом на лошадях. Ну, я тебе должна сказать, это… Довольно забавное зрелище! Но самое интересное в том, что один из конюхов – вылитый сын князя! Если бы он меня слышал!..

Наступила тишина. Эме, по всей видимости, не собиралась вести с Магдой разговор, да еще на такую скользкую тему.

– А что ты скажешь про двух любовников Жесси? – продолжила Шомберг. Что касается меня, дорогая, то с датчанином я хоть завтра!.. Знаешь, что уморительно: он никогда не расстается со своим приятелем, крошкой чилийцем. Они так прекрасно ладят! Но совсем не в том смысле, как ты могла подумать. И, кажется, еще ни разу не участвовали в групповухе. Говорят, что они от нее отказываются. Нет, они по очереди как бы передают друг другу эстафету. Чтобы удовлетворить Жесси, им надо действовать сообща. Должна тебе сказать: это ловкий прием. Ну да, если…

Реми уже некоторое время почти не слушал, что говорила Магда; тем более что ее откровения были ему совсем не интересны. Накануне он долго купался с приятелями и теперь с удовольствием подставлял свои бока под палящие лучи солнца. Когда же слишком припекало, он переворачивался. Но нескольких секунд было достаточно, чтобы живот и грудь начинали гореть огнем. Его голова лежала в прохладной тени виноградника, что позволяло остальным частям тела выдерживать яростную атаку солнечных лучей. Реми перевернулся на живот. У него было ощущение, что земля, как заботливая мать, мгновенно осушила своим прикосновением пот на его груди и руках. Он медленно потянулся всем телом. Положив руки под голову, он задремал.

Его разбудило громкое восклицание.

– О, нет! Вовсе нет!

Это был голос Эме. В нем прозвучала непривычная для нее горячность. Он прислушался.

– О, нет! – повторила она.– Тут нет ничего общего! Как бы ты ни старалась приклеивать нам общие ярлыки. Я надеюсь, что ты ни станешь… О! Позволь мне высказаться – сейчас моя очередь! Я же тебя слушала не перебивая… В моем случае нет даже намека на порок! Ты одержима навязчивой идеей не упустить так называемой великой страсти, которая, по твоим словам, крайне редко встречается в жизни женщины и не имеет ничего общего с повседневными плотскими радостями… Ничего подобного со мной быть не может! Если мне нравятся мальчики, то совсем не так, как тебе, когда ты влюбляешься в молодых мужчин крепкого телосложения. Все дело в их силе! Пойми меня: половину времени я вижу этих крошек такими капризными, такими нерешительными, такими счастливыми, когда они выслушивают мои советы при условии, если я даю их самым тонким и ненавязчивым образом… вот даже Лулу! Возможно, ты мне не поверишь, но бывали моменты, когда он вел себя совсем как малое дитя. И вот послушай, эти крошки в душе почти что дети… Когда я прижимаю одного из них к своей груди, держу его в объятиях, лежа с ним на моей мягкой постели, в полумраке моей спальни, он, окруженный теплом и лаской, постепенно оттаивает; я его не тороплю, потому что чувствую, как он меняется… И когда неожиданно в нем пробуждается мужчина и заявляет о себе со всей неистовой страстью, его поцелуи становятся совсем другими, меняется даже взгляд его глаз, устремленных на меня, он нервничает, становится властным и требовательным и наконец овладевает мною, я чувствую себя такой молодой!.. Если бы ты только знала!.. Вот в чем для меня радость, награда, мо… как бы лучше выразиться? Мой реванш…– добавила она низким голосом.– И главное, уверяю тебя, это до такой степени… это настолько далеко от того, чего ищешь ты… До такой степени, что очень часто я притворяюсь! Да, я притворяюсь, что получила удовольствие, чтобы лучше прочувствовать и осознать происходящее, чтобы ничего не упустить…

Затем наступила тишина. Реми приподнялся на локте, не замечая палящего солнца, начинавшего жарить его голову.

– Видишь ли, моя дорогая, – продолжала более спокойным тоном Эме, – возможно, в определенной области ты знаешь не меньше, чем я; возможно, ты порой бываешь на вершине блаженства; я допускаю, что ты любила и была любима, но хочу тебе сказать одно: ты только подошла к пониманию истины, но не успела познать ее. Потому что ты еще не женщина, не совсем женщина.

– А? То есть как? – спросила Магда.– Кто же я, по-твоему? Медведь из берлоги?

– Не смейся. Это вовсе не смешно. Я тебе объясню, почему ты не женщина. Я не буду излагать тебе целую теорию, так как она для меня слишком сложна и я боюсь запутаться. Но все говорит за то, что я на правильном пути. Чтобы быть настоящей женщиной в полном смысле этого слова, мало быть просто женщиной, наконец, любовницей, возлюбленной, надо быть еще и немного…

Инстинктивно Реми прикрыл ладонями уши, ибо это слово прозвучало в его сердце еще раньше, чем его произнесла Эме.

XVIII

Реми захотелось узнать, не собирается ли Пекер вернуться к той, которая со всей очевидностью продолжала его любить. Но ему было неизвестно, что сталось с Лулу. Наверняка его приятели знали о нем больше, чем он. И Реми решил расспросить Манери. Если Жожо и не отличался особыми достоинствами, то, во всяком случае, стремился компенсировать свои недостатки и оправдать свое присутствие в их компании простодушием и готовностью услужить.

Обрадовавшись, что и он может быть полезен, Манери выложил все, что знал о Лулу, собрал для Реми все слухи, которые ходили о Пекере среди приятелей. Выходило так, что Аулу уже распрощался со своей немкой. Имея в своем распоряжении три недели до начала очередного контракта и не зная, куда податься, он отправился на Балеарские острова к Нино Монтеверди, которого пригласила к себе на месяц погостить мадам Маркез. Бебе Десоль, Борис и даже Манери получили от него несколько открыток. Похоже, что ему там все надоело, и он спрашивал, какие у них новости: много ли народу понаехало в Сен-Руффин? И в Ламалук?

Последняя строчка открыла Реми глаза. Самолюбивый и хвастливый упрямец, каким все его знали, Лулу все это время жалел, что ушел от Эме, но первого шага сделать не мог. И ее удерживали остатки самоуважения, хотя легко можно было догадаться, о чем она думает и на что надеется. Если Пекер и выглядел как законченный негодяй, циник, развращенный, пресыщенный человек, то в душе он оставался по-детски самолюбивым и простодушным, как сиротка. Именно эта двойственность и противоречивость его характера очаровывали Эме.

Хотя Реми и презирал такого рода посредничество, он написал Пекеру и прежде всего поспешил развеять все сомнения по поводу его связи с Эме. «Все давным-давно кончено, – писал он, – да и длилось совсем недолго». Затем от своего имени предложил Лулу присоединиться к их компании. Он заверил Пекера, что ни Эме и никто другой не знает о его приглашении; Реми все предусмотрел и прежде всего постарался не задеть самолюбие своего обидчивого друга.

Он даже уточнил, как Пекеру лучше ему ответить, телеграммой или телефонным звонком, чтобы Эме не открыла их маленький заговор.

А спустя три дня, когда на вилле Шомберг приятели выходили из-за стола и каждый из них направлялся отдохнуть – кто полежать на газоне, кто в своей комнате, – Реми позвали к телефону. Это был Лулу. Он звонил с Балеарских островов.

– Мики, спасибо за письмо, – сказал он.– В другое время я, может быть, и не согласился бы к вам приехать. Но Нино постоянно скандалит с мамашей Маркез, у которой мы гостим. Мне это все осточертело, и я чувствую, что пора смываться. А местные гостиницы все переполнены. Ты, правда, хочешь, чтобы я приехал в Ламалук? Послушай, я приеду, но при одном условии: ты все возьмешь на себя. Разумеется, идея принадлежит тебе. Придумай, как это преподнести другим. Например, скажи им, что я в Тулоне проездом на съемки фильма. Я постараюсь приехать в пятницу и остановлюсь в «Гранд Отеле». Ты заедешь за мной на машине. Я рассчитываю на тебя, ладно? Я совсем не хочу, чтобы подумали, что я приехал извиняться… Договорились? Бай, бай…

Голос Пекера, несмотря на расстояние, звучал совсем рядом, и Реми понял, что он на все согласен. Казалось, что Лулу уже приехал в Ламалук, и вечером, когда Эме вернется домой, он будет ее поджидать.

– Вы не знаете, где мадам Лаваль? – спросил Реми у прислуги. Ему хотелось, не откладывая, подготовить ее к возвращению Лулу. Он заранее знал, насколько ее обрадует его сообщение и как она постарается скрыть от него свою радость.

– Господин Шассо, мадам Лаваль, как всегда в это время дня, отправилась в город.

«Ах, да! – вспомнил Реми, – в это время, если верить ее словам, она ходит в церковь, чтобы собраться с мыслями».

На сей счет у него были большие сомнения. Ему казались неправдоподобными внезапные проявления набожности, которые он в силу своей деликатности принимал на веру. Его бы убедили больше, если бы сказали, что Эме под столь благовидным предлогом проводит время у парикмахера или у массажистки. Ибо всякий раз после посещения церкви она возвращалась посвежевшей и отдохнувшей. Реми в своих предположениях дальше не шел.

Выйдя из дома, он направился вверх по дороге к притихшему после обеда городу, который раскинулся под палящими лучами солнца над набережной со всеми ее барами, подальше от роскошных вилл, вздымаясь к небу башней церкви цвета обожженной глины.

Однако в церкви было пусто. Ни одного молящегося, ни одного нищего, укрывшегося от полуденного зноя. Реми дважды ее обошел. «Так я и предполагал, – подумал он.– Разве Меме пришла бы когда-нибудь сюда?» И он собрался уже было повернуть назад. В этот момент его взгляд упал на необычный орнамент на полукруглой выступающей части церкви, показавшийся ему вначале обманом зрения. Подойдя, он зашел за хоры.

Очень высоко, там, где обычно располагается витраж, в стене была выдолблена овальная ниша, какие устраивают для фигурок святых. Изнутри она светилась каким-то почти небесным светом. Однако стоявшая в ней фигурка Пречистой Девы сама по себе не представляла собой ничего оригинального: круглолицая, с пышными формами, державшая пухлого младенца Иисуса на руках, она была выполнена местным умельцем из цветного камня. Стоя во весь рост, она словно парила над белоснежными облаками. По всей видимости, эта скульптура лет сто назад считалась у местных жителей чудотворной, и к ней на поклонение стекались верующие со всей округи. Об этом свидетельствовала игрушечная, кустарно сработанная лодка с архаичным оснащением, занимавшая в ногах Марии выступающую часть ниши, в которой находился святой Руффин в старинном костюме.

Между тем что-то здесь вызывало удивление и навевало мысль о неземном: воображение поражал струившийся из невидимого, казалось, небесного источника и освещавший всю скульптурную группу рассеянный, но в то же время яркий, скорее голубоватый, чем прозрачный, не то чтобы дневной, но и совсем не похожий на освещение, которое дают зажженные свечи, удивительный свет. Он заставлял человека мысленно обращаться к небесам, откуда Божественный свет проливался на землю. Переступив порог, Реми вошел в небольшую тесную часовню, наполненную таким же удивительным светом, и только тогда он наконец понял его происхождение.

Пробитый в толще стены узкий проем выходил на крышу, откуда поступал солнечный свет. Однако поток солнечных лучей преломлялся о камни, и до Пречистой Девы с младенцем на руках доходил лишь его отсвет цвета морской волны, сравнимый по прозрачности разве что с водой в аквариуме.

Реми улыбнулся, подумав об изобретательности священнослужителей. И в тот момент, когда он развернулся, чтобы выйти из часовни, он увидел Эме.

Она спала в низком кресле, устроившись за колонной, которая скрывала ее от посторонних глаз за мраморными плитами, установленными в знак благодарности в честь чудесного выздоровления или исполнения желания во славу девы Марии, Спасителя и даже святого Руффина. Вместо соломенной широкополой шляпы на Меме был повязанный по-крестьянски платок. Прислонившись головой к мраморной плите, она крепко спала.

Реми наклонился над ней и уже протянул было руку, чтобы разбудить. Но от неожиданности отпрянул. Это была Эме и в то же время не Эме. Перед ним было совершенно незнакомое лицо, и в нем было нечто, испугавшее его. На лицо словно была надета маска, с опущенными щеками, с глубокими морщинами, – маска старости. Неужели достаточно закрыть глаза, уснуть, не двигаться, чтобы лишить лицо всякой жизни и состарить его сразу на двадцать лет? Да нет, ведь Реми так часто видел спящую Эме, однако…

И тут он внезапно понял: с лица Эме сошла улыбка. Все время он был лишь свидетелем, как почти нечеловеческим усилием воли она не переставала улыбаться даже во сне. Никогда еще он не видел ее без улыбки, и теперь, когда она не улыбалась, лицо ее сделалось неузнаваемым.

Реми понял, что она скрывается здесь, чтобы поспать, не боясь того, что кто-то может ее застать врасплох и увидеть во сне. Только здесь она позволяла себе расслабиться и немного отдохнуть.

Стараясь не шуметь, он на цыпочках вышел.

XIX

События следовали одно за другим. Ярмарка разворачивалась все больше и больше, что привело к нескольким громким скандалам.

Сначала произошла неприятность с мамашей Шварц. Ее возненавидела и поклялась отомстить жившая по соседству хозяйка дома терпимости. Впрочем, она на дух не выносила всех понаехавших сюда женщин и горела желанием расправиться с ними, ибо эти бесстыдницы сбивали цены, составляя самую бесчестную конкуренцию ее девицам. Нельзя сказать, что мамаша Шварц отбивала у них клиентов, оказывая платные услуги. Однако в силу профессиональных взглядов на любовь девицы не переставая возмущались ее любительским рвением, считая его просто отвратительным. Все разговоры в заведении только и крутились вокруг этой темы и даже грозили вывести из равновесия флегматичных сутенеров. Хозяйка, естественно поддерживая самые лучшие отношения с жандармерией, начала плести интриги. Мамаше Шварц стали досаждать, и наконец она сдалась, заявив, что отправляется на Капри; где местные жители придерживаются более широких взглядов.

За первой победой местных жителей вскоре последовал новый скандал, вызванный злоключениями мадам Гоннель. Получилось так, что каждую неделю происходило событие, выходившее за рамки привычной хроники, выплескиваясь из той галантной ванны, в которой тихо нежился залитый солнцем Сен-Руффин.

Восемь месяцев в году мадам Гоннель не могла отлучиться из Парижа, занимаясь делами своего мужа. Издавая одну из самых популярных во Франции ежедневных газет, он завоевал доверие определенной части видных политических деятелей тем, что писал об известных людях, основываясь только на самых надежных источниках информации. Выражаясь фигурально, он был повязан круговой порукой с высшими чинами полиции. От своей жены он требовал лишь соблюдения светских приличий. И, не связанная, как ее муж, со своими высокопоставленными друзьями общими секретами, она поддерживала дружеские и близкие отношения с наиболее привлекательными сержантами парижской полиции. Они часто оказывали ей услуги, ибо она могла помочь им в продвижении по службе. Впрочем, нельзя сказать, что они пользовались ее протекцией незаслуженно, ибо все без исключения отличались бравой выправкой. Она нередко позволяла себе короткие интрижки с молодыми полицейскими. Внося в комедию, которую перед ними разыгрывала, привкус филантропии, она три дня спустя делала вид, что отказывается от своей любви только потому, что приносит себя в жертву ради будущей карьеры нового избранника. И как результат такого героического подвижничества, очередной Титус с белым жезлом получал продвижение по службе.

Однако за зимний сезон столь интенсивная благотворительная деятельность слишком утомляла мадам Гоннель. И летом на отдыхе она позволяла себе более длительные связи. В Сен-Руффине ей приглянулся один рыбак, и вот уже три недели, как он был ее любовником. Паренек встречался с ней в верхней части города, где у него был небольшой уединенный домик, полученный в наследство от матери и стоявший до сей поры пустым. Чтобы не привлекать внимание соседей, они устраивали романтические любовные свидания в комнате за закрытыми ставнями после полудня, на старой скрипучей деревенской кровати, среди запахов затхлого помещения, пыли и морского прибоя. А обливание ледяной водой из жестяного ведра привносило во встречи любовников еще больше экзотики.

Но несмотря на меры предосторожности, принятые рыбаком и даже мадам Гоннель, которую возбуждали романтика тайных встреч и их сельский колорит, старуха соседка прознала про их свидания и рассказала своим знакомым. Рыбак был женат, и до жены дошли слухи о его приключении. Однажды после полудня она проникла через сад в дом и застукала задремавшую парочку на месте преступления. Подняв страшный шум, она выбросила одежду мадам Гоннель из окна, а ее саму спустила с лестницы в чем мать родила. Вытолкнув бедную женщину средь бела дня на улицу, она захлопнула перед ее носом дверь и повернула ключ, затем поднялась в комнату, чтобы задать трепку своему незадачливому муженьку. Платье мадам Гоннель, брошенное рассерженной женщиной, перелетело в сад дома напротив. Оказавшись под палящими лучами солнца на пороге чужого дома с голым задом и обнаженным передом, колышущимися на воле грудями, несчастная женщина стала изо всех сил барабанить в закрытую дверь. В этот момент она была согласна на все, даже принять смерть, лишь бы ее не застали в таком виде. На поднятый шум на улицу выглянули лишь две девочки и старуха, виновница ее беды, которая, распахнув ставни, высунула нос из окна.

– Пеньюар!..– умоляющим голосом прошептала мадам Гоннель.– Бросьте мне платье, пеньюар… что-нибудь… одеяло… я дам вам тысячу франков… пять тысяч франков…

Наконец она нашла убежище в грузовичке бакалейщика, который и довез ее до Магды.

Ей не хватило духу вернуться в гостиницу, где она жила до сих пор. Несколько дней она пробыла на вилле Шомберг; отныне, чтобы добраться до Ламалука в своей машине, ей приходилось делать крюк, дабы объехать город, где еще долго не утихали о ней пересуды.

Следует признаться, что волна возмущения прокатилась по Сен-Руффину. В особенности негодовали горожанки. Рассказ об очередном конфузе приезжих дам только еще больше распалял страсти. После относительно спокойных десяти дней настал черед Шомберг.

Особой доблести в ее глазах заслуживало совращение самых неподкупных из местных красавцев. Стоило ей только от кого-то услышать, что объявился «один, с кем нельзя договориться», чем менее он был, как она выражалась, «съедобным», тем активнее она старалась лишить его ореола неприступности. Так, ей удалось с помощью казначейских билетов сломить сопротивление одного морячка, слывшего до сей поры неподкупным. Молодой человек проходил морскую службу в Тулоне и часто появлялся во время увольнения в Сен-Руффине, где жила его невеста. Когда Магда поняла, что он уже готов ей сдаться, она сочла, что ей не помешает ввиду последних событий проявить некоторую осторожность и встретиться с ним ночью на пляже, расположенном за несколько километров от города.

Она без шофера отправилась на свидание в своей машине, а он приехал на велосипеде. Не успели они прилечь на песок, как из прибрежного леса послышался подозрительный шорох. Встревоженная парочка вскочила на ноги и стала поспешно натягивать одежды. Матрос поспешил навстречу опасности, а Магда побежала к дороге, где оставила свой автомобиль. Все четыре колеса были спущены, а приборная доска разбита камнем. Пока Магда разбиралась в темноте с причиненным ущербом, она потеряла драгоценное время. Со стороны пляжа послышались женские голоса и крики. Шум нарастал и приближался. Шомберг перешла на бег.

Вскоре она поняла, что ей не скрыться. Позади себя она услышала топот нагонявших ее быстрых ног, обутых в сандалии. Свернув с дороги, она побежала в сторону каких-то сараев и навесов, располагавшихся по соседству с небольшой эстакадой. Однако ее преследовательницы оказались хитрее: они угадали ее маневр и отрезали путь к бегству. Наконец они ее нагнали. Она увидела перед собой шесть или семь местных девушек и молодых женщин. Пока невеста матроса выясняла отношения со своим женихом, ее подружки набросились на Шомберг и без обиняков заявили, что давно хотели с ней расправиться. Они не стеснялись в выражениях: оскорбления так и сыпались на голову несчастной. Магда хотела было вступить с ними в переговоры. Но тщетно. Как ни старалась Магда, ей не удалось ни запугать, ни уговорить, ни подкупить поборниц справедливости.

В конце концов бойкие бабенки, подняв ее на эстакаду, подтолкнули вниз. Шомберг стала звать на помощь. Но они ее успокоили, заявив, что она может не бояться утонуть: здесь совсем неглубоко. И Шомберг шлепнулась в воду под их напутствие:

– Вымой свою задницу!

XX

Как раз к этому времени Реми уже вернулся в Париж. В Ламалуке остались, по всей видимости, примирившиеся Пекер и Эме в компании с переехавшими к ним Борисом и Манери. Не успев распаковать чемоданы, Лулу заявил, что ему необходимо их общество, а им сказал, что в Сен-Руффине «в последнее время стало сильно вонять».

Мадам Гоннель и Шомберг наконец уехали. Что же касалось Бебе Десоля, то он в сопровождении Жесси Роулинсон и парочки чилийско-датского происхождения отправился заканчивать летний сезон в Италию.

Бебе Десоль жил на Марсовом поле в квартире, расположенной на двух этажах и занимавшей целый особняк. Небольшой бассейн, физкультурный зал, оснащенный различными тренажерами, вместе с садовым участком представляли собой настоящий спортивный клуб на дому. Иногда втроем, а чаще всей компанией молодые люди собирались к десяти часам утра потренироваться под руководством Бруно, личного тренера Бебе. Самыми дисциплинированными из них были хозяин дома, Жожо Манери и Реми. Если первые два молодых человека приходили потому, что в течение дня им просто нечем было заняться, то Реми забегал по утрам потому, что работал во второй половине дня и вечером. Борис и Пекер нередко пропускали занятия. И Бруно им выговаривал:

– Господин Борис, к тридцати годам вы непременно обзаведетесь брюшком, тем более что к этому вы предрасположены природой. И тогда у ваших дам вы не сможете вызывать ничего, кроме отвращения. Что же касается вас, господин Лулу, вам никогда не удастся нарастить мускулы, и как вы будете выглядеть, если вас попросят раздеться на съемках фильма?

После возвращения Бебе в Париж Пекер, признавая справедливость слов Бруно, стал более серьезно относиться к тренировкам. Долгое время он вел безрезультатные переговоры с одной американской кинокомпанией, как вдруг на горизонте замаячил настоящий контракт: наконец речь зашла о больших заработках и скором его отъезде. Лулу заверил руководство французского филиала компании, что может одинаково хорошо исполнять роли интеллектуалов и боксеров. И, подобно школьнику, грызущему в ночь накануне экзамена учебники, в которые до этого ни разу не заглядывал, он, прибежав в панике к Бруно, попросил:

– Дружище, мне теперь не до смеха: пора тебе тряхнуть стариной! Остался всего один месяц! Сделай мне такое тело, чтобы они там все в Голливуде усохли от зависти! Конечно, я не собираюсь переплюнуть Вейсмюллера. Однако мне надо быть хотя бы на уровне Кларка Гейбла или Гарри Купера. Не забывай, что в Америке, как только появляется новая звезда, она обязательно демонстрирует зрителям с экрана свои телеса.

Что же до Нино, то от него не было вестей с самой весны. Только Пекер виделся с ним на Балеарских островах. Он рассказал остальным приятелям, что несколько месяцев тому назад папаша Монтеверди предъявил сыну ультиматум и потребовал его приезда домой на зимний сезон. Вероятно, после неожиданной размолвки с мадам Маркез Нино, оказавшийся без су в кармане и не имея ни единого приглашения, был вынужден отправиться в Пьемонт, к родным пенатам.

В середине октября они получили от него письмо: вечером в понедельник он приезжает на несколько дней в Париж. И на следующее утро хочет навестить друзей у Бебе.

Наконец все приятели собрались. По мере того как прибывали Реми, Жожо, Аулу и Борис, они тотчас же переодевались и входили в тренажерный зал.

Бебе Десоль, первым приступивший к тренировке, дал себе короткую передышку, рассматривая себя с ног до головы в огромном зеркале.

– Мики, – обратился он к Реми, уже успевшему изрядно потрудиться над своей фигурой, – подойди-ка и оцени взглядом художника мышцы моего живота. Мне кажется, они стали рельефнее.– Затем, спустив на бедра трусы, добавил: – Струны моей лиры, как всегда, натянуты!

– Правда, – подтвердил Реми, – ты в прекрасной форме.

– Хорошо, но я могу тебе признаться, что мне это дается ценой огромного труда!

После этого они снова подошли к своим тренажерам. Бруно был с ними строг.

– Господин Борис, у вас одышка! Это результат вашего увлечения шампанским и коктейлями. Вы заметно сдали по сравнению с весной. Я имею в виду ваше дыхание. Все потому, что вы набрали лишний вес. Господин Лулу, втяните живот, перевернетесь. Нет… нет… не останавливайтесь, вы можете сделать двенадцать переворотов. Продолжаем: девять!.. десять!.. одиннадцать!.. Господин Мики, совсем неплохо, но взгляните на ноги господина Бебе. Вот это работа. Господин Лулу, вы отстаете от всех.

– Кажется, меня свела судорога, – ответил Лулу.

– Вам плохо? Если бы у вас была судорога, вы бы не сомневались, а кричали от боли. Какое же, право, несчастье быть таким хитрецом! Я напишу вашему Кларку Гейблу, что он может спать спокойно. Всем лечь на живот, ладонями на ковер, руки на ширине плеч! Начали: р-раз!.. Господин Лулу, разве я говорю на иностранном языке, когда прошу вас не сгибаться? Вдох! Ч-четыре…

Когда на пороге появился Монтеверди, Бруно разрешил своим подопечным немного передохнуть. Они обступили приятеля.

– Ну, – воскликнул Бебе Десоль, – рассказывай, что с тобой приключилось.

– Я был у отца, – ответил Нино.

– Ты как-то странно выглядишь, – сказал Пекер.– Ты не хочешь переодеться?

– Нет, я очень спешу. В моем распоряжении всего минуть десять. А еще столько надо сделать! – И добавил: – Еще со столькими друзьями распрощаться.

– Что?.. О чем это ты говоришь?.. Ты снова уезжаешь?! – воскликнули все в один голос.

– Да, я снова уезжаю, – ответил Нино.– Завтра вечером я возвращаюсь в мой Пьемонт и остаюсь там навсегда.

И ему пришлось им рассказать: про ультиматум отца, про обеспеченное существование, обещанное ему, если он не покинет родные края, и, наконец, про то, что он согласился.

– Ты принимаешь нас за дураков? – сказал Лулу.– Под этим что-то кроется. Ты что, подхватил известную болезнь?

– Нет, Лулу, дело в том, что, после того как прошел месяц с момента моего приезда домой, я с удивлением обнаружил, что мне там совсем нескучно.

– А чем же ты там занимался?

– Ну, там было чем заняться. А сколько раз мне приходилось брать на себя ответственность и принимать самостоятельные решения!

– Дорогой Муссолини!..– воскликнул Пекер.– Нет, вы только его послушайте! И на что же похожа твоя деревня, на ферму?

– На ферму! Лулу, какой же ты смешной! На ферму!.. У нас шесть, восемь, десять подворий! Ты представляешь, что это за хозяйство? Разве ты не знаешь, что мы владеем участком земли в триста гектаров?

– Мы владеем, – передразнил его Лулу, – у нас. Это не твоя собственность, а твоего старика…

– Это принадлежит семье. Но отцу и сестрам нужна моя помощь. В горных долинах леса растут сами по себе и не требуют, чтобы ими занимались. Но на равнине, засеянной пшеницей и кукурузой, совсем другое. А сколько труда отнимают виноградники!

– Виноградники? – спросил Бебе Десоль.– А какое вино вы там делаете? Кьянти?

– Не говори так! В наших солнечных краях занимаются изготовлением барбера и в особенности сладкого и изысканного барроло. А какие у нас мускаты, совсем не хуже, чем в Асти!

– Ах да, «асти спуманте», – подсказал Манери. Теперь уже все внимательно слушали Нино. Никто больше не подтрунивал над приятелем, и даже Бруно поднял голову, прислушиваясь.

– Да, – воскликнул Монтеверди, – я совсем забыл о шелковице!

– О шелковице? – переспросил его Борис.

– О шелковице, используемой для изготовления шелка? – спросил Реми.

– Естественно, – ответил Нино.

– Так, значит, – сказал Манери, – вы еще выращиваете червей-шелкопрядов…

И Пекер мечтательно добавил:

– О! Подумать только!..

Наступила тишина.

– Каждый день, – продолжал Нино, – надо выполнять определенную работу, потому что, если что-то не сделаешь, не сможешь пережить зиму. У нас очень суровая зима. Снежная.

– Идет снег? – спросил Реми.

– В Италии? – не поверил Борис.

– Да-да, у нас очень холодно зимой, зато летом очень жарко. Ведь от моря нас отгораживают горы.

– А природа там красивая? – спросил Реми.

– Восхитительная, дорогой Мики! Грандиозная! Если бы ты только мог видеть! Равнины и горы, долину Стура…

И взгляд его полуприкрытых глаз устремился куда-то вдаль.

– Если бы я знал, – сказал Бебе Десоль, – ведь я не раз был в Италии с Ровлинсон, – обязательно посетил бы ваши края…

Нино вдруг спохватился, что ему еще надо обежать много мест, и заторопился. Друзья ему пообещали, что завтра вечером приедут на вокзал с ним проститься. Он ушел.

Мальчики, задумавшись, не двигались со своих мест. Полуголые, стоя с опущенными руками, все пятеро не отрывали взгляда от двери, за которой скрылся Нино. Бебе Десоль даже не проводил его до порога.

Манери громко вздохнул, чем вывел друзей из оцепенения. Слегка смущенные, они взглянули друг на друга. Реми отвернулся. Ему было трудно сдержать улыбку.

– Когда я был маленьким, – произнес Бебе Десоль, – родители отвозили меня каждый год на четыре месяца в Берри, где у них был небольшой замок.

– А я, – сказал Борис, – до сих пор вспоминаю огромные владения моей матери в Крыму.

– А меня, – вторил им Манери, – возили на Сену и Марну.

– Хватит! – воскликнул Бруно.– За работу!

А так как его подопечные вовсе не торопились исполнять его команду, он повторил:

– Ладно, работа закончена, перейдем к массажу. Начнем с вас, господин Борис… Господин Борис?

– Что?.. Ах! Да…– произнес Борис.

Он не спеша снял трусы и вытянулся на кушетке.

– Господин Аулу, – сказал Бруно, приступая к массажу среди всеобщей тишины, – наденьте боксерские перчатки: господин Бебе отработает с вами удар.

Пекер и Десоль заняли боксерскую стойку.

– А вы, господин Жожо, возьмите скакалку в руки. Господин Реми, садитесь за тренажер.

Проведя детство в Париже, Пекеру было не с чем сравнивать городскую жизнь, у него не было деревни его детства, о которой он бы мог вспоминать.

– Что меня больше всего поражает, – неожиданно произнес он, отражая удар, – это история с шелкопрядом.

– Эй вы там, – воскликнул Бруно, следивший сразу за всеми приятелями со своего возвышения, – с каких это пор в боксе стали разговаривать? Если вы будете продолжать, у вас появится возможность полюбоваться фонарем, который вам поставит господин Бебе! Господин Аулу, думайте лучше о своих руках. Это для вас важнее, чем вопрос о шелкопряде. Не считая того, что вам не мешало бы укрепить также мышцы ног. Господин Борис, перевернитесь. Да, с вами не соскучишься! Вы хотите потрясать воображение дам своей фигурой? Так вот, для этого, как и во всем другом, надо как следует потрудиться.

Вскоре мальчики забыли обо всем, кроме тренировки. Они боксировали, бегали, работали на тренажерах. И тон всему задавал Бруно, с силой шлепая по слегка разжиревшему телу Бориса.

XXI

Эме жестом подозвала Реми. Обогнув длинный стол, он подошел к ней.

– Я очень волнуюсь, – сказала она, – прошло уже больше получаса, как Аулу спустился в бар. Боюсь, как бы он там не напился! Во время ужина он уже опрокинул несколько рюмок водки, чтобы утереть нос Борису.

Реми кивнул. Он направился к лоджии, примыкавшей к залу, где они сидели за столом, – оттуда открывался вид на танцевальную площадку и бар. Реми разделял опасения Эме. Она давала ужин в честь отъезда Аулу в Голливуд и пригласила тридцать человек. Помимо ее приятелей здесь были люди из высшего общества: вице-адмирал, бывший министр, известный врач, писатели, знаменитый летчик и даже одна герцогиня. Они принадлежали к той части более или менее светской публики, которая считала особым шиком появляться среди людей, живших за рамками высшего общества, однако пользовавшихся известностью, что казалось им необходимым для поддержания своего престижа и популярности.

Реми облокотился на перила лоджии. Танцующие парочки освободили место для Бориса, окружив его кольцом. Он импровизировал кавказский танец, возбужденный звуками оркестра, раззадоренный вниманием публики и громкими возгласами Лулу. Наконец Борис остановился, раздались хлопки, однако музыка продолжала играть, и Пекер, охваченный желанием продолжить развлечение, бросился на опустевшую площадку. Он казался еще более пьяным, чем Борис. Возможно, Пекер и не столь много выпил, но переносил алкоголь гораздо хуже своего друга. Он упал. Раздались смех и аплодисменты.

Реми поспешил вниз, схватил его за руку и потащил на второй этаж. Русский поплелся за ними со словами, что так паясничать легче всего, а чтобы уметь плясать, надо учиться с самого детства.

Почти все приглашенные еще сидели в банкетном зале за столом. Появление растрепанного, запыхавшегося, заметно пьяного Пекера было встречено громкими возгласами. Его стали расспрашивать, что он делал внизу. С трудом выговаривая слова, он сказал, что умеет плясать не хуже Бориса, но внизу слишком скользкий паркет.

– А какой танец? – спросила Шомберг.

– Трепак, – ответил Борис.

– Борис! Спляши-ка для нас! – крикнула Кароль де Вилькомта: с самого начала вечера ей еще ни разу не представлялся случай продемонстрировать свои организаторские способности.

Снизу пригласили скрипача. Освободили место для танцора. Отодвинули стулья. Борис пошел в пляс. Ему устроили овацию. И усыпанный наградами вице-адмирал, и вдова известного писателя мадам Баро, и директор клиники доктор Дюруа не могли себе простить, что последними подошли поздравить Бориса с успехом. Ему еще раз налили. Пекер тоже выпил и заявил, что возьмет реванш.

– Начинай! – крикнул он музыканту.

Меме хотела было остановить Лулу. Но мадам Гоннель, которая, как Кароль, всегда старалась опередить всех, произнесла:

– Зачем ему мешать? Пусть делает что хочет!

Пекер пустился в пляс. Но, не успев сделать и двенадцати па, он пошатнулся и опрокинул с сервировочного столика тарелки, которые с грохотом разбились.

Можно было подумать, что этот звук воодушевил его. Перестав танцевать, он решил пожонглировать, и, схватив и подбросив десяток тарелок вверх, он разбил сразу две. Затем его увлекло другое занятие. Перебегая от одного приглашенного к другому, он стал разбивать тарелки об их головы. Адмирал, профессор, министр, известный своей отвагой летчик и даже немолодая герцогиня, вначале удивившись, заявили, что эта игра пришлась им особенно по вкусу.

Музыканта отослали. Из репродуктора под потолком раздались звуки зажигательной румбы, исполняемой внизу оркестром. Жесси Ровлинсон, которой со звуками музыки алкоголь ударил в голову, забралась на стол. Она задрала до пупа юбку и принялась исполнять танец живота. Но никто не обращал на нее внимания. Тогда она крикнула Пекеру:

– Лулу! Потанцуй со мной настоящую румбу!

Вскарабкавшись на скатерть напротив Жесси, он поднял руки и постарался попасть в ритм ее движений. Он топтал ногами цветы и посуду, подбрасывал носком ботинка бокалы. После нескольких тактов музыки он решил освободиться от своей партнерши, закатив ей затрещину тыльной стороной руки и сбросив ее со стола. Реми подхватил женщину. Эме подошла к ним.

– Меме, – сказал Реми, – все это добром не кончится. Он слишком пьян и не понимает, что делает.

– Я очень этого боюсь, – ответила Эме.– Но как его теперь остановить? Ты ведь знаешь его характер… Мой Бог! Что подумают люди, которых я пригласила!..

В самом деле, они уже стали волноваться. Но никто не хотел показывать, что такая мелочь могла вывести их из себя. Что же касалось Кароль, Шомберг, уже пришедшей в себя после стакана виски Жесси, а также мадам Тоннель, Бебе Десоля, Бориса, которые были, все без исключения, в разной степени опьянения, то они веселились на славу. Они подзадоривали танцора возгласами, жестами, хлопаньем в ладоши. Румба Пекера уже больше походила на танец живота, сопровождаемый непристойными телодвижениями и сладострастной мимикой.

– Вы только взгляните! – воскликнула мадам Гоннель.– Улыбнитесь, госпожа герцогиня. Неужели вы не находите его забавным?

– Конечно…– ответила герцогиня.

– Браво, молодой человек! – сказал адмирал. Среди присутствовавших он считался провинциалом. Он знал об этом и больше всего на свете боялся показаться таковым в глазах общества…

– Лулу, раздевайся!..– крикнула Шомберг.

Остальные гости стали его подзадоривать.

– Нет, ему не хватит смелости! – сказал Борис.

– Черта с два! – воскликнула Кароль.

Все кричали.

Пекер, багровый от выпитого вина, танца и смеха, поднял одну ногу, затем другую и, рискуя потерять равновесие, сбросил брюки, затем стащил с себя трусы. Всеобщему обозрению предстали его отнюдь не отличавшиеся красотой икры ног, обтянутые резинками. В таком виде – в смокинге, с развевавшимися полами рубашки, в носках – он походил на порочного подростка, на переодетого учащегося колледжа из порнографического фильма.

В конце концов Реми, Эме и робкий Манери решили, что пора вмешаться. И было самое время!

– А! Привет! – крикнул Пекер.– Оставьте меня в покое! Дайте мне хоть раз повеселиться!

Двумя руками он задирал сзади рубашку и смокинг, продолжая неистово вихлять бедрами. К всеобщему гвалту присоединился Борис, сопровождая румбу Пекера джигитскими выкриками.

Однако мало-помалу с лиц присутствующих исчезали улыбки. И наконец все замолчали, в том числе и четыре женщины. Пекер по-своему истолковал эту тишину или сделал вид, что ошибся на ее счет:

– Ну и как?.. Вы обалдели, правда? Вас это возбуждает!.. Если так, то держите!.. Вы получите это за ваши деньги!..

Быстрым движением руки он подвернул полы рубашки и низ смокинга, закатав их на испанский лад, открыв покрытую красными пятнами задницу, мужское достоинство, живот, представив на обозрение всю свою жалкую анатомию, содрогавшуюся от движения ног, обутых в ботинки на каблуках.

– Ну же, дамы, – вскрикнул разбушевавшийся молодчик.– Подходите, подходите!.. Не надо на меня таращить глаза! Вы что, никогда этого не видели? Я показываю что-то незнакомое для вас?.. Разве большинство из присутствующих здесь дам не знакомо с моими причиндалами?

Реми отвел Эме в дальний конец зала и подал сигнал Манери. Вдвоем они подошли к столу, чтобы стащить Пекера. Ударом ноги он оттолкнул их.

– Не трогайте божество! – крикнул он.– Не прикасайтесь к Иисусу!

– Лулу!..– произнесла, преодолевая дрожь, подошедшая Эме.– Лулу, послушай меня… мой дорогой мальчик… умоляю тебя!

– А! Оставь меня в покое, старая матрешка!

Тут к нему подошла Шомберг.

– Пошла ты! – крикнул ей Пекер.– Пошла ты со всеми своими авторскими правами!..

И тут произошло непредвиденное. Шомберг, Ровлинсон, Кароль де Вилькомта и даже мадам Гоннель все по очереди попытались добиться успеха там, где только что потерпела поражение их предшественница. Они старались скорее не из честолюбия, а чтобы прекратить безобразную сцену. И каждая из них таким образом заявляла свои права на Лулу. Шомберг решила прибегнуть к вескому аргументу:

– Лулу, если ты немедленно не спустишься со стола, можешь не рассчитывать на то, о чем ты знаешь!

– Моя задолженность казне?! – воскликнул Лулу.– Да плевать я на нее хотел! Я смываюсь в Голливуд!.. Смотри, вот где у меня налоговая инспекция! Вместе с тобой!.. Хотя нет, для тебя это будет лишь удовольствием!

– Лулу!..– обратилась к нему Ровлинсон.

– А ты что от меня хочешь? Чтобы я вернул тебе твою тачку? Так я давно ее продал. Спроси у своего датчанина: это он мне помог ее загнать!..

Неожиданно он перешел на крик:

– Знаете, что я вам всем скажу?.. Слушайте все: я сыт по горло вами и вашими бабками! У меня классный контракт с американцами! Мне пора на вокзал, а вам, старухам, в морг!

Он кипел от ярости, на него было страшно смотреть. Он заходился в крике. Он оскорблял всех женщин одну за другой, вспоминал непристойные подробности из их интимной жизни, обнажал перед всеми их любовные пристрастия, пороки, болезни. Посреди всеобщего замешательства мадам Гоннель и Кароль сделали еще одну попытку образумить молодого человека. Пекер потянулся рукой к манжетам: сорвав с себя бриллиантовые запонки, он бросил их мадам Гоннель.

– Возьми, Гоннель, я тебе их возвращаю!.. Подари их какому-нибудь задрипанному сыщику! Потому что если он выполнит то, что ты обычно требуешь, то заслужит такое поощрение!.. Ну, чья теперь очередь? Вот сейчас раздам долги и уберусь!.. А! Вот кого я забыл, тебя, девушка на выданье! Ну-ка забирай свое добро!..

Он снял с пальца тяжелое платиновое кольцо и бросил в лицо Кароль. Она вскрикнула и, поднеся к лицу руку, увидела на ней кровь.

– Мерзавец! – придя в ярость, завопила она.– Мерзавец! Ты мне выбил зуб!..

Вне себя от злости, она схватила в руки графин. Ее оттащили в сторону.

Почти все гости покинули зал. Летчик увел с собой Бориса. Реми привел метрдотеля и официантов. Они раздумывали, как им поступить.

– О! Да свяжите же его! – сказал Реми.– Или же вызовите полицию.

– Эй вы, лакеи, что вам от меня нужно? – кричал Пекер.– Кто из вас хочет заработать мешок денег? Ну? Я дам мешок денег тому, кто приведет мне женщину, вы слышите? Женщину с улицы… с панели!..

В зале не оставалось больше ни одного приглашенного, кроме Эме. Растерянная, она в ужасе спряталась за занавесом. Соскользнув на пол, уткнувшись лицом в занавес, сквозь слезы она едва сдерживала нервный припадок. В своем безутешном горе она была похожа на постаревшую маленькую девочку. Реми присел перед ней на корточки и прижал к себе.

– Ну, будет, будет, Меме… Не надо доводить себя до такого состояния. Пойдем отсюда.

Однако она не могла заставить себя сдвинуться с места и даже встать на ноги.

– Хочу проститутку! – твердил Пекер, стуча ногой по столу.

Он охрип и закашлялся. Он задыхался. Эме удалось произнести:

– Боже мой! Боже мой!.. Ведь он может так заболеть!

А Пекер тем временем продолжал:

– Вы что, не понимаете? Мне нужна проститутка!.. Я хочу спать с женщиной, которой платят за любовь!.. Я хочу сам ей заплатить! Приведите мне проститутку!

XXII

Вечеринка, устроенная Магдой в ее особняке Монтрету, была в самом разгаре. Реми находился в стороне от гостей на освещенной террасе в обществе Эме. У них под рукой на низком столике стояли стаканы с апельсиновым соком.

Подошла Магда:

– Послушай, Меме, что-то не похоже на мамашу Гоннель, чтобы она опаздывала. Что ты об этом думаешь?

– Вот именно, – ответила Эме, – об этом я только что говорила с Мики. Уже пошел второй час ночи: если бы она была в театре, ей бы давно пора появиться.

– Да…

– Вот так, дорогая. Что? Ты расстроена?

– Знаешь ли, – сказала Магда, – нельзя сказать, что я по ней соскучилась. Но мне не хотелось бы портить с ней отношения. Значит, она обиделась на меня, если сегодня не пришла.

– Ты считаешь? Из-за истории с «Задигом»?

Случилось так, что черная кошка пробежала между Шомберг и мадам Гоннель. Время от времени, когда Магде было совсем невмоготу, она заглядывала в особняк на улице Боссано, где могла провести время с мужчиной. Кроме парадного, в заведении был еще и черный ход, выходивший на улицу Магеллана, предназначенный для особых случаев и для узкого круга постоянных клиенток. Как-то на исходе дня, выйдя через арочный проход, соединявший располагавшийся вокруг особняка сад с двориком, через который можно было попасть на улицу Магеллана, Магда нос к носу столкнулась с входившей в дом мадам Гоннель. Шомберг никак не могла сделать вид, что не узнала свою подругу, и ей ничего не оставалось, как пожать ей руку со словами:

– Прости, дорогая, мне надо поскорее сматываться. Я и так слишком задержалась в этом доме: ты ведь сама знаешь, как это бывает…

При их следующей встрече в более пристойном месте она спросила:

– Ну и как ты себя чувствуешь после того вечера?

Намек, понятный только им двоим, вывел мадам Гоннель из себя. Впрочем, это было в характере Магды: постоянно делать намеки, унижающие достоинство других женщин, как бы оправдывая этим свое собственное беспутство.

Опасаясь колкостей Шомберг, мадам Гоннель «забыла» пригласить ее на пару коктейлей, которые устраивала некоторое время спустя. Шомберг не подала вида, что обиделась. Однако месяц спустя в журнале «Задиг» появился репортаж о доме свиданий. В нем не назывались конкретные имена, но прозрачные намеки позволяли догадаться, о ком идет речь: одно увеселительное заведение посещали два министра, в другом, под вывеской пансиона, развлекался на правах завсегдатая писатель, известный как ярый католик, а под аркой на улице Магеллана можно было частенько встретить жену директо-ра одной солидной ежедневной газеты. Каким-то чудом в репортаже не упоминалась известная всем Шомберг. Еще один довод, чтобы у мадам Гоннель не осталось сомнений в том, кто ее подставил.

Но она молча снесла удар. С другой стороны, Магда, догадываясь, в чем ее подозревают, не имела возможности себя оправдать. Тогда она решила пригласить мадам Гоннель на свою вечеринку. И теперь хозяйка дома была весьма огорчена отсутствием подруги, известной своим злопамятным характером.

Вечеринка между тем удалась на славу. В свой особняк в Монтрету, где обычно устраивались приемы для узкого круга, Магда пригласила две сотни гостей. Стояла мягкая осень. Ночь была теплой, и большинство приглашенных вышли в сад.

Часть гостей, в том числе Реми и Эме, осталась на освещенной террасе или же находилась поблизости от дома, остальные приглашенные разбрелись по саду. В лунном свете тень от деревьев, еще не сбросивших листву, была особенно плотной позади дома и дворовых построек, и казалось, что гости находятся посреди густого леса. Как всегда на вечеринках у Магды, каждый мог здесь позволить себе любую вольность. Впрочем, она и сама давала волю фантазии, готовясь к приему гостей. И у нее не обходилось без сюрпризов: например, на этот раз она отыскала и пригласила пятнадцать свежих, совершенно необкатанных мальчиков. Все пятнадцать были ладно скроены и хороши собой. Среди них были сынки из богатых семей, еще не успевшие войти в моду, учащиеся консерватории, польщенные приглашением, которое давало им возможность побывать на светском приеме, два или три мелких клерка, готовые пуститься во все тяжкие, лишь бы выбиться в люди. И вот этот отобранный и просеянный через тонкое сито контингент гостей способствовал успеху вечера. Мальчики были нарасхват, вернее, пошли по рукам. И наибольшим спросом пользовались те, кто не танцевал.

Время шло, а мадам Гоннель все еще не появлялась. Когда на часах было немногим больше половины второго ночи, к Шомберг подошел сторож, охранявший ее владение, и стал что-то шептать ей на ухо. Неожиданно она вскочила на ноги, открыв от удивления рот, затем, ни слова не говоря, последовала за своим слугой к въездным воротам. Вскоре они скрылись за высоким кустарником, росшим вдоль аллеи, по которой в дом обычно приходили торговцы со своим товаром. Никто, кроме Реми и Эме, с которыми сидела Магда, не обратил внимания на отсутствие хозяйки вечера.

Спустя некоторое время Магда вернулась. Она сошла с боковой аллеи и через освещенную площадку направилась прямо к террасе. Внизу, на обочине аллеи, ее поджидали трое или четверо мужчин в плащах, едва заметных на фоне кустарника. Магда двинулась прямо по направлению к Эме. Лицо ее было бледно, обычно резкий голос слегка дрожал:

– Дорогая, прошу тебя… окажи мне услугу. Займись гостями, что остались в доме. Предложи им шампанское. И, самое главное, сделай так, чтобы они не углублялись в сад. А если вдруг ты заметишь, что кто-то, идя к дому, выражает удивление по поводу того, что я попросила его вернуться… Объясни, что у меня есть на то веские причины… потому что дело зашло слишком далеко…

– Конечно, – ответила Эме, уже поднявшись, чтобы идти к гостям, – я сделаю все, что ты просишь, но скажи: что происходит?

– Ты узнаешь позже… Мики, если ты настоящий друг, составь мне компанию. И позови Жожо: он не проболтается…

И Шомберг в сопровождении двух приятелей направилась к поджидавшим ее мужчинам.

Все завершилось достаточно быстро. Не прошло и четверти часа, как Магда снова появилась на освещенной стороне сада перед домом и направилась к группе гостей, среди которых была Эме, сжала ей руку и поднялась на террасу.

Эме последовала за ней. Реми и Манери уже были там. Они стояли, понуро опустив голову.

– Скажите же в конце концов: что происходит? – спросила Эме.– Почему у вас такие мрачные лица?

– Гости ничего тебе не говорили? – не отвечая на вопрос, спросила Магда.

– Нет, – ответила Эме.– По всей видимости, они немного удивились, узнав, что вы отсылаете назад к дому забредших в глубину сада гостей. Но я им объяснила, что кто-то хватил лишку и тебе это не понравилось. Меня попросили рассказать поподробнее, и я была вынуждена ответить, что ничего не знаю.

– Кроме этого, гости ни о чем больше не говорили? Точно?.. Они ничего не заметили?.. Хорошо… спасибо, дорогая… большое тебе спасибо. Мики, это твой бокал? Налей мне немного шампанского.– И она упала без сил в кресло.– Я не чувствую под собой ног. И теперь, когда эти люди ушли, я… ох!

И, приложив руку к горлу, она глубоко вдохнула ночной воздух. Затем, выпив глоток шампанского, поставила бокал. Все трое сели рядом с ней. Эме ждала, когда она заговорит. Вдруг Магда сжала кулаки, нахмурилась, и перед ними предстала сама Эриния. Они увидели ее истинное лицо, которое она до сих пор от всех тщательно скрывала.

– Дрянь!..– сквозь зубы произнесла она.– Дрянь!.. Она мне за это заплатит!

– А ты точно уверена, что это она? – спросил Реми.

– Уверена? – воскликнула Магда.– Да я могу поклясться! Нет сомнений!

И как всегда, когда Шомберг не владела собой, она не сочла нужным выбирать выражения:

– А кто, по-твоему, мог бы так меня подставить, как не эта дрянь? И эти типы из полиции нравов мне без обиняков заявили: у них есть на меня донос или жалоба, но отнюдь не анонимка. Естественно, они не назвали имен, но мне и так все было ясно. Ты же знаешь, с кем она накоротке.– И в ответ на вопросительный жест Эме продолжила: – Да ведь ты ничего не понимаешь… Вот, моя дорогая, что произошло: мамаша Гоннель заложила меня полиции. Она сообщила о моей вечеринке. Когда за мной пришел сторож, у ворот дома меня поджидал инспектор с четырьмя полицейскими. Я им объяснила, что здесь частное владение, что в моем доме они не найдут ни одного стола для карточной игры и что им у меня делать нечего. Я потребовала, чтобы они показали мне свои удостоверения и ордер на обыск. Тогда они протянули мне кипу бумаг, заявления родителей, еще Бог знает что, я поняла, что против меня состряпан целый заговор… Речь в документах шла о совращении несовершеннолетних. И они мне пригрозили, что в моих же интересах не чинить им препятствий при осмотре дома, заверив, что мои гости ничего не заметят, если я разрешу полицейским незаметно провести обыск. Я засмеялась им в лицо: «Несовершеннолетние? Поищите их среди моих гостей и покажите мне хотя бы одну!» И знаешь, что они мне преспокойно заявили: «Мадам, мы вовсе не ищем несовершеннолетних девушек. Нас об этом предупредили. Нас интересуют несовершеннолетние лица мужского пола». И тогда я была вынуждена признать, что таковые и в самом деле могут оказаться в моем доме. Ну да, крошки из консерватории и студенты, которых я приглашала в прошлый раз на Монпарнас… И мне не оставалось ничего другого, как провести полицейских за дом. В сад перед домом я послала дам с теми мальчиками, которые были, по моему мнению, совершеннолетними. И к счастью, Мики и Жожо были со мной и очень мне помогли! Ну, что ты скажешь, в хорошенькое же дельце мы влипли! Ты представляешь, мне пришлось самой указывать пальцем на бедных крошек: «Вот этот, а вот тот…» В конце концов они забрали и увезли с собой пятнадцать мальчиков. Впрочем, инспектор особенного рвения не проявлял. Чувствовалось, что ему было необходимо констатировать лишь факт нарушения закона. После того как он достиг своей цели, он тут же со мной распрощался. Но у меня такое чувство, что неприятности только начинаются… А? Какая гадина! Я знала, что она что-то замышляет, но никогда бы не подумала, что дело может зайти так далеко!.. Мики, что происходит? Они вернулись? Что ты там увидел?

Реми поднялся. Он бросил на Эме, а затем на Магду такой взгляд, словно вернулся после долгого путешествия и едва узнал их в лицо. Его взгляд ненадолго задержался на Манери, а затем обратился в сторону сада, откуда доносились обрывки фраз и смех ни о чем не подозревавших гостей. И снова посмотрел на Эме.

– Скажи, что на тебя такое нашло? – повторила свой вопрос Магда.

Эме в свою очередь поднялась. Но она молчала. Она поднесла носовой платок к губам и смотрела на Реми. И тогда, обращаясь больше к ней, чем к другим, он сказал:

– Я ухожу.

– Какая история! – воскликнула Магда.– Уходи, если хочешь. Ты мне больше не нужен. Ты оказал мне услугу, и я тебе благодарна.

– Я ухожу, – повторил Реми. И добавил, предупредив жест Эме: – Жожо будет настолько любезен, что проводит тебя домой. Не правда ли, Жожо? А я…

Он еще раз обвел взглядом террасу, сад, ночное небо и закончил свою мысль:

– А я ухожу.

XXIII

Он уехал в Кордес.

Комиссар полиции, которому было поручено ведение дела о скандале в Монтрету, вызвал Реми в качестве свидетеля. Надо было ожидать, что магистратура зря его побеспокоила. С самого начала было ясно, что дело должно быть закрыто за отсутствием состава преступления, так как не было собрано достаточно улик. Это мадам Гоннель, охваченная жаждой мести, настаивала на проведении обыска.

Все то время, что ему не разрешалось выезжать из Парижа, Реми не выходил из дома. Его двери были закрыты для всех, кроме Эме, которая, впрочем, посетила его всего лишь раз, да и то чтобы проститься перед отъездом в Берлин. Сцена за званым ужином, отъезд Лулу в Голливуд и, наконец, вечер у Магды вынудили ее подписать контракт на несколько фильмов, который ей уже давно предлагали, но она отказывалась, не желая покидать Париж.

До самого отъезда Реми ограничивался лишь тем, что доканчивал старые работы, доделывал заказы и отказывался от новых контрактов.

Затем он расторг договор на аренду квартиры. Продал и раздал часть мебели, расстался с Альбертом, которого вовсе не прельщало надолго уезжать в Кордес. И в одно прекрасное утро молодой человек сел за руль своей машины, пересек Париж и через Орлеанские ворота поспешил прочь из столицы.

Была зима, и шел дождь.

По приезде в Кордес Реми понял, что в доме Палларюэль надо провести косметический ремонт. Однако ему пришлось его отложить на какое-то время: погода совсем не благоприятствовала выполнению наружных работ. Реми был этому почти рад. Ведь он приехал сюда исключительно для того, чтобы успокоить нервы и, если будет возможно, вволю выспаться.

В первые дни он обедал у хозяина гостиницы, а затем отказался. Хотя местные жители в это время года были примерными домоседами и, вскоре привыкнув к Реми, не докучали ему своим любопытством, он ни с кем не хотел встречаться даже на таком коротком участке пути, который отделял дом Палларюэль от гостиницы. Было выше его сил отвечать на два или три приветствия и видеть портниху в окне своего дома, поднимавшую глаза от работы, когда она замечала издалека парижанина, выбравшего самый короткий путь, минуя площадь у рынка. Реми казалось, что он полностью очистится, если откажется от привычного образа жизни, никого не будет видеть и займется умерщвлением своей плоти.

От своего отшельничества он даже получал некоторое удовольствие. Служанка готовила ему еду и прибирала в доме, вернее, в той его небольшой части, которую он занимал. Он не открывал ставни окон, выходившие на улицу Друат, а для жилья выбрал две или три комнаты с южной стороны дома. Они располагались над улицей Обскюр, и из них открывался вид на высокогорную деревушку. Дом Палларюэль, как и все соседние дома, был построен на такой крутой скале, что его первый этаж с выходом на улицу Друат находился на уровне четвертого этажа стоявшего напротив особняка.

Улица Обскюр круто поднималась к этому дому. По сравнению с низкими домишками и садовыми изгородями, окаймлявшими улицу со стороны долины, фундаменты городских домов располагались на такой высоте, что походили на городскую стену. Она разрывалась только в двух местах. К дому Палларюэль примыкала квадратная башня. Внизу башни находилась арка, открывавшая проход подходившей к ней улочке. Немного дальше более солидные здания образовывали выступ, представлявший собой второй проход, еще более длинный и темный. Этому тоннелю улица и была обязана своим названием.

Близлежащие окрестности оказались почти безлюдны. Однако Реми и не стремился кого-то встретить. Он даже не спускался в сад, своеобразной террасой пролегавший по другую сторону проулка, располагавшийся напротив дома, куда вела внутренняя лестница башни.

Он не выходил из своих двух комнат. В одной он спал, а во второй в будущем решил сделать мастерскую, а пока обедал. Он привез с собой краски и подрамники, но за всю зиму так ни разу к ним не прикоснулся.

Комната Агатушки располагалась этажом выше. Оттуда открывался еще более живописный вид: башня не доходила до окон этой комнаты. Однако Реми и в голову не приходило перебраться в этот рай красного цвета, где полвека назад жила молодая Агатушка.

Он не переставил в доме мебель, не перевесил портреты. Казалось, что, уважая память живших здесь раньше незнакомых ему людей, он сам стремился изменить свою жизнь, прилаживаясь к их обстановке. Он ничего не делал. Вскоре перестал читать газеты. Он заказал, чтобы ему привезли ящики с его книгами. Он принялся перечитывать давно прочитанное. Теперь он искал в книгах совсем другой смысл, который открылся ему лишь недавно.

Целыми часами он сидел у окна с книгой в руках или на коленях. На улице неторопливо накрапывал дождь. Из-за него и без того темный зимний день казался еще более сумрачным. Дождь скрывал от Реми панораму гор, в ясную погоду таких близких, что, казалось, до них было рукой подать. Из окна не было видно ни единого здания, ни куска стены, ни голой ветви дерева. Капли дождя падали свободно, не встречая на своем пути преграды. Это походило на вселенский потоп без конца и края, сквозь который ничего нельзя было различить ни вверху, откуда дождь проливался на землю, ни внизу, где долину и небольшой поселок Буиссе можно было увидеть, лишь высунувшись наружу. Если бы не сопровождавшие дождь звуки, то догадаться, что он идет за окном, можно было лишь потому, что он стер краски, превратив все вокруг в пустоту. Однако город с его исхлестанными дождем и ветром стенами, крутыми улицами, превратившимися в ручьи, террасами, каменистыми фундаментами, которые впитывали влагу дождя, словно губки, булыжниками и даже редкими травинками, казалось, представлял собой гигантский оркестр, исполнявший увертюру дождя. И создавалось впечатление, что от всей Вселенной оставался только дождь. И все в этом уголке земли – и город, и дом, и двадцатишестилетний молодой человек, неподвижно сидевший у высокого окна, – покорились своей участи, и все вместе слушали дождь, приносивший им покой и умиротворение.

Так прошла зима.

Однако, когда весна заявила о своих правах в Альпах, Кордес украсился цветами.

Реми обнаружил, что пришла весна, когда однажды утром спустился в сад. С террасы, пролегавшей ниже уровня улицы Обскюр, издалека виднелось окно, у которого Реми провел зиму. Но направо и налево от себя его взгляд повсюду натыкался на почти вертикально располагавшиеся по отношению друг к другу стены домов или стены опорных креплений. И все это нагромождение форм и сооружений, весь этот геометрический хаос зданий, который молодой человек во время похорон Агатушки видел окрашенным лишь в цвета охры и потемневшей ржавчины, вдруг засиял позолотой. Неужели песчаники Саллеса, которые использовались для постройки города, меняли по сезону окраску и отражали сейчас лучи нежного весеннего солнца? Нет, это были левкои. Они расцвели на голых камнях. Они пробивались сквозь скалы, цеплялись за выступы, спускались со зданий, построенных человеческими руками. С близкого расстояния можно было видеть, что они растут отдельными пучками. Издали казалось, что все вокруг скрыто под золотистым ковром.

Окрестности города покрылись зеленью. С высоты открывавшейся на долину террасы виднелись, словно из иллюминатора самолета, поля, постепенно менявшие свои цвета и приобретавшие форму квадратов. Деревья в листве меняли очертания вершин холмов до самой линии горизонта. Живая изгородь скрывала местами ленты дорог. Дома прятались в густой зелени деревьев.

Словно следуя законам обновления природы, Реми почувствовал необыкновенный прилив жизненных сил, заставивший его придумывать себе множество дел. Тем более что старый дом уже долгие годы требовал ремонта. Ему захотелось превратить его в удобное жилище не на один сезон. Если позволить дому и дальше разрушаться, Реми рисковал лишиться своего последнего пристанища!

Он начал с ремонта лестницы, ведущей на башню, и укрепления садовой ограды. Он сменил дверь, выходившую на улицу Обскюр. Эти работы себя оправдали: теперь Реми мог заходить в дом через башню и сад, минуя близлежащие улицы, ставшие с приходом весны многолюднее. Затем он почти полностью поменял крышу. Потом открыл тесную комнатку рядом со своей спальней. Конечно, в ней нельзя было оборудовать ванную, так как к верхнему кварталу Кордеса не было проложено водопровода. Однако, соорудив несложную систему из резервуара, насоса и цистерны, он смог устроить себе душевую комнату.

В туалетной комнате было много свободного места. И Реми, занимавшийся самостоятельно работами по благоустройству своего жилья, придвинул к стене большое напольное зеркало, чтобы ежедневно следить, как у него крепнут мышцы тела. И снова стал заниматься гимнастикой.

Так Реми приобщился к своей прежней жизни. Постепенно к нему возвращались и другие привычки.

Однажды, когда он с удовольствием работал в саду, служанка принесла ему письмо от Эме.

Она собиралась ехать в Ламалук и обещала сделать крюк, чтобы навестить Реми, но она бы не хотела ни в коем случае нарушить его покой и заедет только в том случае, если он ей напишет. Реми сразу же оценил деликатность Эме: она избавляла его даже от необходимости отказать, просто предоставляя возможность не отвечать. Он телеграммой пригласил ее приехать.

Вспомнив, как она разборчива в еде, он впервые поинтересовался, когда в городе бывают базарные дни и у кого из местных жителей можно купить паштеты, гусиную печень и хорошее вино к столу.

XXIV

Он нашел, что Эме пребывала в прекрасной форме. Ее лицо по-прежнему украшала неизменная улыбка. Ему показалось, что она немного похудела. Он не замедлил ей об этом сказать, и она вся просияла от радости.

Она приехала под вечер, а так как было тепло, предложила пообедать в саду. Служанка, хотя и была по характеру несговорчивой женщиной, беспрекословно согласилась накрыть на стол там, где захотелось гостье, ибо Эме, умевшая оценивать людей и в соответствии с этим находить к ним подход, смогла сразу же расположить ее к себе.

Эме пришла в восторг от цветов в саду, от небольшого курятника, от виноградных лоз, обещавших хороший урожай. День еще не угас. Небо приобрело какой-то промежуточный оттенок. Нельзя было точно сказать, какого оно цвета – голубого или зеленого, скорее оно напоминало цвет прозрачного хрусталя.

За столом Эме воздала должное обеду.

– Мики, – воскликнула она, – какое роскошное вино!

Реми улыбнулся. Он пообещал прислать ящик вина и предложил своей подруге полакомиться печеночным паштетом.

– Мики, ты знаешь, он приготовлен лучше, чем страсбургские паштеты, он более ароматен и в нем нет искусственных добавок. Сегодня вечером я совершаю маленькое безумство! И я растолстею. Представь себе, мне нельзя прибавлять в весе! Я ведь тебе еще не успела сказать: к сентябрю я должна подготовить очень интересную роль активной и решительной женщины, посвятившей себя политике. Эта умнейшая женщина живет только разумом, а не чувствами до того момента, пока не влюбляется. Естественно, в молоденького юношу. У меня очаровательный партнер, малыш Мишле из театра «Франсэ». Как, ты с ним не знаком? О! Это такой талант! Сочетание мужественности и решительности с юношеской свежестью и чистотой… Именно то, что надо. Он, вероятно, приедет в июле на побережье, чтобы отрепетировать со мной отдельные сцены… Да, я тебе уже говорила, моя героиня должна быть подтянутой и носить строгий костюм. Вот теперь мне приходится следить за собой, чтобы не поправляться. Я просто в восторге от новой роли. Она даст мне возможность сменить амплуа, уйти от привычных для меня ролей очаровательных женщин, которые мне уже надоели. Ты же знаешь, в театре нужно постоянно быть в поиске. Видишь ли, Мики, эта, на вид совсем простая роль может мне многое принести. Во всяком случае, она мне нравится, а самое главное – она обеспечит мне будущее…

Реми слушал. Сидевшая перед ним Эме была не очень-то похожа на ту женщину, которую он надеялся увидеть и услышать, какую на протяжении долгой зимы рисовало и, возможно, приукрашивало его воображение. Куда подевалась вдруг восхитительная Эме, открывшая ему дружбу в любви, одарившая его столь редкой женской дружбой? Где и когда она утратила свое неповторимое очарование? В чьих объятиях? В постели, отныне гостеприимно распахнутой для других? На побережье, где этим летом будет купаться и загорать под ослепительным средиземноморским солнцем юный Мишле?

И здесь, в саду, глядя на разговорившуюся Эме, Реми почувствовал, что по какой-то странной закономерности он словно возвратился на круги своя и теперь смотрит на Эме такими же глазами, как до первой их встречи, когда у него сложилось о ней предвзятое мнение. Она снова казалась ему женщиной-вампиром, пьющей юную кровь. В самом деле, перед ним сидела болтливая немолодая женщина, беспрерывно говорившая только о себе, любительница хорошо поесть, заботившаяся о своей фигуре, престарелая любительница мужчин, мечтавшая о новом любовнике, старая комедиантка, которой пора было думать о душе, а она была устремлена в будущее!..

Реми пришли на память многочисленные скандальные истории, в которых было замешано ее имя, неприятности в Сен-Руффине, дело Монтрету. Он вспомнил, с какой двусмысленной улыбкой его встретил полицейский комиссар, когда вызывал для свидетельских показаний, и его слова: «Господин Реми Шассо, не так ли? Если я не ошибаюсь, вы поддерживаете весьма тесные отношения с мадам Шомберг, а в особенности с мадам Эме Лаваль?»

Однако наряду с этими воспоминаниями Реми пришли на ум и другие мысли. Он испугался, что утратил былую снисходительность. Неужели виной тому стало его затворничество? Неужели он стал человеконенавистником? Он взял себя в руки и постарался не показать вида, что удивлен.

– Как я рад за тебя! – произнес он.– Ну, а как в остальном? Как поживает наша гоп-компания?

– О! Компания…– сказала Эме.

И Реми должен был признать, что у этой женщины память была не столь короткой, как могло показаться на первый взгляд. Стоило ему лишь намеком вызвать ее на воспоминания, как ее оживление сменилось грустной задумчивостью.

– Должна тебе, мой Мики, сказать, что компания распалась… Лулу… возможно, ты о нем знаешь из газет… Он возобновил свой контракт с Голливудом. Я сама узнаю о нем из журналов о кино, как самая обыкновенная читательница. Нино из своей Италии и носа не кажет. Он там по-настоящему счастлив. Время от времени он присылает мне поздравительные открытки. Что до Жожо Манери, то он отказался от светской жизни. Представь себе, он женился на той несчастной, ты помнишь? На девушке, которая была его секретаршей. И только один Бебе Десоль ведег лрежний образ жизни… Но я так говорю, как бы образно выражаясь. Его дела совсем плохи. Семья на грани банкротства. Папаша Десоль был вынужден уволить всех своих служащих, теперь всю работу выполняет дочь. Только она не дает ничего брату. Ты же знаешь, Бебе не способен работать, к тому же он красив… Естественно, ему сейчас не приходится быть таким разборчивым с женщинами, как раньше, и бескорыстным. Мне говорили, с кем он сейчас живет, но я забыла. Вот видишь, и ему пришлось приспосабливаться к обстоятельствам.

– А Борис?

– Как? – удивилась Эме.– Разве ты не знаешь?

Ты не слышал?

– Не слышал что?

– Дело в том, что… на Пасху у него осталось всего двадцать тысяч франков от наследства отца. И он решил их просадить в Жуан-ле-Пен.

– И что же дальше с ним приключилось?

– Но…– Наступила тишина. Затем она произнесла тихим голосом: – Он покончил с собой.

Где-то внизу в долине раздался собачий лай, к нему тут же присоединились другие собаки, затем все смолкло.

– Боже мой!..– произнес Реми.– Бедный Борис!.. А Галатц?

– Да, правда, Галатц!.. Честное слово, я совсем про него забыла. Но мне ничего о нем не известно. Никто больше о нем не говорит. Он ушел на дно. И один только Бог знает, где оно расположено!.. Но хочу тебе сказать, есть новости и повеселее, например, твой Альберт… Ты знаешь, что произошло с твоим юным лакеем?

– Нет, конечно. И что же с ним стало? Где он сейчас?

– Ты будешь хохотать до упаду… Он работает у Магды.

На следующий день утром Эме заявила, что отправится в путь после обеда. Но перед отъездом захотела побывать на кладбище: она привезла из Парижа венок на могилу Агатушки. Такое внимание со стороны подруги, возвратившее наконец ему прежнюю Эме, заставило Реми упрекнуть себя за мимолетную горечь, которую он испытал накануне.

На кладбище, после того как она возложила венок на фамильное захоронение семейства Палларюэль, Эме захотела присесть. Но не было скамейки. Они подошли к краю кладбища, не имевшего ограды, кроме невысокой насыпи.

Они присели. У их ног лежали старые могилы без крестов и обелисков, их едва различимые холмики были разбросаны по склону луга за пределами поля мертвецов.

– Послушай, – сказала Эме, – взгляни на эти старые могилы. Видишь ли, если бы мне не надо было лежать рядом с моим дорогим Оливье на кладбище в Пасси, то я бы хотела, чтобы меня точно так же захоронили, как их, на вольном лугу, на свободе, где заросшие травой старинные захоронения находятся в полном беспорядке. Мики, возможно, мои мысли покажутся тебе несколько странными, но именно такие усыпальницы среди зеленой травы я считаю лучшими. И никаких табличек с именами, только безымянные могилы… Теперь когда я подумаю о вечном покое, то закрою глаза и увижу этот луг, вышедший за пределы кладбища, затерянный среди бескрайних полей.

Она подняла голову и посмотрела в сторону возвышавшегося над кладбищенскими кипарисами города, восходящего своими желтыми стенами домов к полуденному небу. Она продолжала:

– Я с тобой согласна, Мики; помнишь, ты мне сказал, что Кордес напоминает корабль? Ты бы мог добавить еще, что это кладбище похоже на его нос, нет, не то слово…

– Нос?

– Да, нос.– И она задумчиво повторила: – Нос корабля… Мики, я не люблю смерть… О! Нет, ради Бога, смерть и в особенности мертвецы меня обычно пугают. И ты видишь, несмотря ни на что, это кладбище мне кажется райским уголком и меньше всего здесь хочется предаваться печальным мыслям.

– Меме, – произнес тогда Реми, – Меме, я тебя очень люблю.

– Ну, да…– со вздохом ответила она.– Ты меня очень любишь…

И эта фраза эхом прозвучала в их сердцах. Реми продолжал:

– Меме, мне надо тебе сделать еще одно признание. Ведь теперь один Бог знает, когда мы снова увидимся. Меме, послушай: я никого никогда не любил. Да, у меня были какие-то мелкие страстишки… Но любовь, которую испытывают и одновременно внушают другим людям: всеобъемлющую, разделенную любовь, – нет, никогда… И в то же время мне уже двадцать семь лет, давно пора бы испытать это чувство. И вот, Эме, я хочу сказать: у меня была возможность почти ощутить ее прикосновение. Любовь – это ты.

Эме повернула к нему голову и положила руку на его запястье. И очень тихо произнесла:

– Замолчи…

Они еще долго неподвижно сидели на откосе рядом с кладбищем. Они молчали, понимая без всякой ложной скромности, что еще раз их объединила простота ощущений.

Наконец Эме решила встать. Подавшись грудью вперед, она захотела приподняться, но не смогла.

– Ух! – воскликнула она.

На ее лице отразилась боль, и она слегка потерла колени.

– Что с тобой, Меме?

Она ответила немного плаксивым голосом:

– Мой ревматизм…

Впервые она заговорила о своих болезнях при Реми, и, наверное, с ней такое случилось впервые в жизни. Еще она сказала:

– Знаешь, бывают моменты, когда я чувствую себя такой усталой, ну очень усталой…

XXV

Прошло совсем немного времени после отъезда Эме, и настроение Реми стало ровным. Когда с высоты обзорной площадки Брид он видел, как вдалеке машина его подруги сворачивала в сторону Альби, он уже понимал, что разорвалась последняя ниточка, связывавшая его с прошлым, и корабль его жизни отдал швартовы. Ему оставалось лишь взять курс на Кордес и плыть вперед, не опасаясь подводных рифов.

Жизнь городка не была теперь для него в диковинку. Он привык и к местным жителям, и к их обычаям. Замкнутость и необщительность, проявленные на первых порах из-за излишнего романтизма, и мрачное удовольствие, которое он извлекал из своего затворничества, сменились самым обыкновенным равнодушием. Он замечал, что проходили дни, менялись времена года, лишь когда приходилось отказываться от чего-то привычного. Реми знал, что останется здесь надолго. И никуда не спешил. Он даже не стремился увидеть в этих местах что-то такое, что могло бы его удивить. И с равнодушием смотрел на все, что окружало его.

Так, например, его даже не удивило открытие, что Кордес был городом кошек. Их можно было встретить повсюду: на садовых оградах, на узких мостовых верхнего города, в подворотне каждого дома. Весной он увидел, что город утопает в левкоях. Немного позднее, в начале лета, он наблюдал, как пышным цветом распустилась красная валериана. Под горячими лучами летнего солнца стены домов окрасились в пурпур точно так же, как в мае они сияли позолотой.

Цветы и кошки. Такое массированное проникновение животного и растительного мира во все щели и закоулки наполовину вымершего города-крепости, казалось, заставляет двигаться и блестеть на солнце не только все живое, но и мертвые камни. Возможно, благодаря этому город не мог застыть в мертвенной неподвижности и однообразной серости небытия, и даже когда все умрут, еще какое-то время здесь будет поддерживаться видимость жизни.

Какие бы мысли, мечты навевал раньше на Реми этот праздник жизни во славу животного и растительного мира! Однако теперь самые удивительные открытия, самые веские причины для радости оставляли его равнодушным. В его душе иссяк источник вдохновения. Или же, возможно, пересох на время?

Он выходил на прогулку, но с определенной целью. Если он и выбрал для себя три или четыре маршрута, то вовсе не из-за живописного пейзажа, а потому, что мог тренироваться в спортивной ходьбе. Он избегал выходить на асфальтированные дороги из-за автомобилей, а нежелание встречаться с туристами отбило у него всякую охоту спускаться к въезду в город со стороны Бутейери. Прошло бы еще немного времени, и он, привыкнув, равнодушно взирал бы на окружавшую его красоту.

Очертания города утратили бы для него всю свою прелесть. Он ступал бы по лестнице, ведущей к Патер-Ностер, и даже не вспомнил бы, что у нее столько же ступенек, сколько слов в молитве. Ему было бы безразлично, проходил ли он воротами Ормо или Планоль, пересекал ли Базарную площадь, спускался ли по улице Рамп, словно у него на глазах была повязка.

Наступил сентябрь.

Однажды после обеда Реми возвращался со своей ежедневной прогулки. В этот раз он забрался высоко на холм, расположенный напротив его сада, прошел до Суэля и возвращался через Сармаз. Он подошел к Кордесу со стороны Буиссе, поднялся по улице Шод, свернул направо, чтобы наконец выйти на свою улицу Обскюр.

Он шел, по привычке глядя себе под ноги. Когда молодой человек подошел к первой арке на улице Обскюр, стоял еще сильный зной. И вдруг ему показалось, будто подул свежий, живительный ветерок. Реми остановился. Ему захотелось немного передохнуть в тени.

И в этот момент где-то возле арки послышались шаги.

Реми поднял глаза.

Между стенами по залитому солнцем узкому проулку шла женщина. Она приближалась. Реми увидел, что это была девушка с непокрытой, несмотря на жару, головой, в руках у нее была корзина, наполненная гроздями черного винограда. Она шла ему навстречу. Реми не мог разглядеть ничего, кроме ее сияющего лика.

Она вошла в темноту арочного перекрытия и тут же превратилась в загадочный силуэт на фоне света. По всей вероятности, пребывая во власти своих дум, она до сих пор не замечала Реми. И только когда с ним поравнялась, она воскликнула:

– Ах!

Немного отпрянув от неожиданности, девушка на секунду остановилась.

Реми не мог разглядеть ее лица из-за полумрака арки. Но он почувствовал на себе пристальный взгляд ее темных глаз, скорее задумчивых, чем любопытных, напомнивший ему прямой с поволокой взгляд лебедя.

И, словно извиняясь за испуг, незнакомка прошептала:

– Простите…

И ушла прочь.

Реми не оглянулся.

Он застыл на месте. Он знал, что за его спиной удаляется девушка, вот она уже вышла из тени и снова оказалась на солнце.

Реми слышал, как, удаляясь, стихают ее шаги.

***

Он не покидал дома целую неделю.

Когда же снова вышел на прогулку, то свернул на другую сторону склона. Он спустился через Нотр-Дам или по Формигье. Он не расспрашивал служанку о жителях городка. Из своих окон он никогда не рассматривал редких прохожих на улице Обскюр.

В начале октября он подумал, что каникулы кончились и девушка, должно быть, уехала из Кордеса. Однако в первое же воскресенье он спустился в центр городка и оказался у церкви в самом конце мессы. Как только показались первые прихожане, он подошел поближе. И тут же увидел ее.

Она шла под руку с пожилым мужчиной. Она повернула голову в сторону Реми. И он узнал взгляд ее глубоких глаз.

***

Всю зиму он думал только о ней. Придерживаясь теперь в отношениях с женщинами совсем другой линии поведения, чем прежде, он не искал путей сближения с ней. Он не спрашивал, как ее зовут, где она живет, и даже когда она изредка попадалась ему навстречу, отводил глаза, стараясь смотреть в сторону.

И только вновь пришедший апрель и непредвиденный случай помогли все изменить.

Однажды утром на улице Барбакан он вдруг услышал чей-то резкий голос. Он принадлежал женщине, говорившей без местного акцента. Не желая сталкиваться лицом к лицу с какой-либо заезжей туристкой, Реми уже было повернулся, чтобы уйти. Однако, хотя голос был ему незнаком, он почему-то шагнул навстречу.

Остававшаяся невидимой за углом дома, перед ним внезапно предстала девушка. Привстав на цыпочки и напрягшись всем телом, она держалась руками за верхний край стены, выкрикивая гневные слова. Реми видел ее со спины, но сразу узнал, настолько в его памяти запечатлелся ее силуэт и покрой платья. Она встряхнула своей, как всегда, непокрытой головой с коротко остриженными, без следов завивки волосами.

– Вот увидишь, – воскликнула она высоким, словно готовым сорваться на крик голосом, – ты дождешься, что я на тебя напишу жалобу! И не уверяй меня, что не твой кот съел моих двухнедельных кроликов. Мне отсюда видны остатки шкурок с белым ворсом! Вот почему ты не хочешь меня впустить к себе во двор! Ты прекрасно знаешь, что в городе только я развожу русских кроликов!

Невидимый за стеной детский голос ответил дерзостью на местном наречии.

– Ну, каков! – воскликнула девушка.

Она резко обернулась и огляделась по сторонам, словно ища себе в помощь свидетеля. Увидев Реми, она не долго думая обратилась к нему:

– Господин Шассо!..

«Надо же, ей известно, как меня зовут…» – подумал Реми.

– Господин Шассо, разве я обманываю? Подойдите сюда! Вы выше меня ростом; скажите, разве вот там, на стене, рядом с толстым наглым котом, вы не видите то, что осталось от русского кролика?

Мальчишка ответил, что парижанином его не запугаешь. Свое заявление он сопроводил такими звонкими фольклорными словечками, что окончательно вывел девушку из себя.

– О! – воскликнула она.– В конце концов, это уже слишком! Сейчас поглядим! Так дальше продолжаться не может, я иду в мэрию!

Она прошла мимо Реми и в своем запале посмотрела на него с таким вызовом, словно он был ее заклятым врагом. Она быстро зашагала в сторону центра города.

Он встретил ее несколько дней спустя на улице Обскюр. Она, желая загладить впечатление, которое могло сложиться о ней из-за излишней горячности, и оправдаться перед ним, выложила ему всю историю с кроликами, но молодой человек совсем ее не слушал. Апрельское солнце уже сильно пригревало. Реми предложил зайти в его сад, где им принесут выпить что-нибудь прохладительное.

Она тут же приняла его предложение, нисколько не смутившись и не манерничая. Девушка не походила ни на одну из тех, с кем раньше жизнь сталкивала Реми. Она осмотрела весь сад и нашла, что он очень отличается от других садов в городе. «У него есть свое лицо», – сказала она. Подняв голову, она оглядела башню и фасад здания. Ей была известна архитектура дома ГрандЭшансон, и, признавшись, что плохо разбирается в истории искусств, она сказала, что лучше воспринимает красоту старинных зданий, среди которых живет, чем понимает их историческую ценность.

– Я много слышала о вас, господин Шассо, – произнесла она своим строгим и одновременно детским голоском.– Ну да, от нотариуса, он давно дружит с моим дядюшкой. Вы простите мою откровенность? Вы меня раздражали. Это правда: всегда один, всегда молчаливый… Как будто у вас…

Не закончив фразы, она заглянула ему в лицо. Реми увидел, что у девушки были густые брови и глубокий разрез глаз, придававший взгляду таинственность и сосредоточенность.

Возможно, чувствуя со стороны Реми некое неприятие ее слов или стремясь извиниться за столь непосредственный порыв, она не высказала до конца свою мысль и произнесла:

– Вы думаете, что я вмешиваюсь не в свои дела? Простите меня. Но я познакомилась с вами значительно раньше, чем вы думаете. Я только не хотела ускорять события: мне казалось, что в конце концов наступит день, когда вы со мной заговорите.– Она улыбнулась.– И вот тут-то я и ошибалась. Мне пришлось первой обратиться к вам и даже два раза.

Она встала, поблагодарила за лимонад и подошла к садовой калитке.

– До скорой встречи, господин Шассо. Кордес такой город, где невозможно не встретиться.– Она снова улыбнулась, на этот раз не без лукавства.– По крайней мере, если люди не стараются избегать встречи.

И она снова одарила его своим таинственным и светлым взглядом. Казалось, что она не решается что-то сказать. Что она хотела? Высказать ему свою симпатию? Или признаться в том, что беседа с ним доставила ей удовольствие? Она уже открыла было рот, и Реми испугался, что лишнее слово развеет то хрупкое очарование, под которым он находился. Но она произнесла:

– Я вам не назвала своего имени. Меня зовут Маргарита Ириссу.

***

Чтобы обуздать свои чувства, Реми решил подождать еще с полгода. Однако время шло, и у него не оставалось больше сомнений: он наконец влюбился.

Реми попытался взглянуть на Маргариту без розовых очков. Безусловно, и у нее должны были быть недостатки, как у всех других женщин. Однако трудно было подловить ее на ошибке, ибо, с какой стороны ни посмотреть, в ней не было ничего исключительного, из ряда вон выходящего. Конечно, она не была совершенством, но в девушке также не было ничего такого, что создавало бы о ней ложное представление. Она была скорее миловидная, чем по-настоящему красивая, скорее тоненькая, чем хрупкая, среднего роста, стройная, с каштановыми волосами. Женственная, неглупая, образованная, не стремящаяся выглядеть умнее других, непосредственная, но не взбалмошная, она соединяла в своем характере скромность и ребяческую простоту с женской эмоциональностью.

И, как думал Реми, именно этим удивительным соотношением, которым был отмечен ее характер, его и покорила Маргарита, но также, возможно, и своей интуицией, которую она проявила с первых дней их знакомства. И это достоинство девушки придавало ее поведению совершенно особую окраску, которой он еще никогда не наблюдал. Если Маргарита догадывалась, что хочет сказать или о чем думает Реми, она тут же высказывала свою мысль вслух; ее ничто не останавливало: ни боязнь показаться смешной, ни опасение излишней открытостью уменьшить его интерес; ей были чужды осторожность и уловки, приобретаемые с опытом, которые после огорчений, испытанных в жизни, вскоре входят в привычку у самых искренних женщин.

Например, у Эме такт и предупредительность, проявляемые по отношению к тем, кого она любила, никогда не были спонтанными. Маргариту же, полагавшуюся на интуицию молодости, отличала настоящая непосредственность.

Реми казалось, что она олицетворяет собой молодость во всех ее проявлениях. И именно в ее молодости он надеялся найти то, что безуспешно искал в отношениях с другими женщинами. Случилось так, что он связал с Маргаритой свои эгоистические желания. Он стремился найти в ней покой собственной страждущей душе. И его мечты о ней были отнюдь не бескорыстны.

Он поведал ей обо всех превратностях своей жизни. И был вознагражден за свою искренность. Нескольких бесед по душам с Маргаритой оказалось достаточно, чтобы покорить ее сердце.

Он легко усвоил местные обычаи и был принят в доме старого дядюшки, который также нанес ему ответный визит. Он ухаживал за девушкой и во время прогулок вдвоем, и в присутствии дядюшки. Реми вошел во вкус игры. Он изо всех сил старался, чтобы его любовь стерла воспоминания о прошлой жизни. После кончины матери Маргарита, закончив ученье, не захотела жить в Тулузе с отцом, у которого была новая семья, а вернулась в Кордес, чтобы скрасить остаток дней своего старого дядюшки. Реми отправился в Тулузу, поговорил с отцом и сделал наконец предложение.

В семье девушки отнеслись с недоверием к его профессии художника; к тому же до родственников Маргариты дошли кое-какие слухи о его прошлом. Он решил запастись терпением и преодолеть все препятствия. Он стал интересоваться сельским хозяйством. И даже примирился со своими родителями, чья высокая репутация в торговле и авторитет, которым они пользовались в провинции, могли помочь в осуществлении его мечты.

И все это время Реми чувствовал себя на таком подъеме, словно его несло бурным потоком, имя которому – «счастливое ожидание».

Любовь! Любовь, которую он так давно и тщетно ждал, которая удалялась от него в тот самый момент, когда, казалось, была совсем близко. Наконец он ощутит ее прикосновение. На горизонте его взору открылась земля обетованная. Наконец-то и ему выпало счастье испытать райское блаженство. Волнения, порывы страсти, несвязные речи, когда теряется всякий контроль над собой, – все то, что до сих пор ему не удавалось испытать в жизни, становилось наконец для него реальностью. Ибо с этой девушкой, когда она станет его женой, наслаждение приобретет совсем другой вкус, чем раньше, и их первая ночь не будет похожей ни на какую другую. Он ни на секунду не сомневался, что с первым поцелуем он потеряет голову и испытает неизвестное ему до сих пор волнение.

Умышленно откладывая до поры до времени свершение своей мечты, он надеялся поднять еще выше цену своего нового блаженства. Ни разу он не воспользовался случаем, чтобы вкусить запретный плод до свадьбы. И уже состоялась помолвка, а губы Реми так и не коснулись Маргариты.

XXVI

«Когда я впервые поцелую ее, – думал Реми, – наверняка переживу такое, что никогда раньше не чувствовал». Он с детства мечтал о волшебной сказке, о великой силе, которую авторы романов называют рекой забвенья, блаженной смертью, ураганом, сметающим все на своем пути. Когда же он вырос и возмужал, то в каждой новой постели искал ускользавшее от него блаженство, и неудачи только обостряли его желание. Ему казалось, что именно Маргарита Ириссу своим поцелуем призвана избавить его от навязчивой идеи.

Это произошло однажды после обеда в садике Палларюэль, под высоким куполом фигового дерева, скрывшего молодых людей под сенью своей листвы от любопытных глаз соседей, оставив им в свидетели раскинувшееся до самого горизонта сияющее небо.

Накануне было официально объявлено об их помолвке. Реми до сих пор сдерживал свои порывы. Они зашли за изгородь. Реми захлопнул калитку. Он стоял напротив Маргариты. Она смотрела ему прямо в глаза и, несомненно, поняла, чего он хочет. Она молчала. Взяв девушку за плечи, он притянул ее к себе. Они были одеты по-летнему: на нем были легкие брюки и рубашка с коротким рукавом, на ней – платье из муслина. Их тела соприкоснулись. Он ощутил на своей груди прикосновение ее упругих маленьких грудей. Маргарита обвила его руками. Их ноги соприкасались ступнями, коленями и бедрами. Реми почувствовал такое глубокое волнение, что тут же исчезли все сомнения. На протяжении полутора лет он даже близко не подходил к женщине – это приводило к тому, что иногда случается во сне с юношами. Но теперь все встанет на свои места; Реми понял, что не ошибся, что не предавался несбыточным мечтам: Маргарита была действительно той женщиной, которую он ждал всю жизнь.

Он глубоко вздохнул из боязни, что ему не хватит воздуха. «Надо постараться, – подумал он, – чтобы первый поцелуй не вышел комом». Он нагнулся к запрокинутому перед ним лицу, и губы молодых людей слились в поцелуе.

Ничего не произошло. Лишь Маргарита вздрогнула. Между тем Реми не прервал своего поцелуя, стараясь придать ему нежность и силу известными ему приемами. Он оторвался от губ Маргариты только тогда, когда почувствовал, что она пошатнулась.

«Вот и все, – подумал он.– Этот поцелуй оказался для меня таким же обычным, как и все другие. Возможно, он оставил меня равнодушным потому, что я слишком долго ждал этого момента и мои чувства перегорели».

Однако и второй поцелуй, и объятия, которыми обмениваются после помолвки, и прогулки обнявшись только возбуждали его желание, но не трогали души.

Он надеялся, что еще до первой брачной ночи ему удастся пережить хоть какое-то подобие волнения. Он представлял, что это произойдет само собой в момент переживаний новых, непривычных и трогающих сердце событий: во время свадебного обеда, путешествия в Тулузу для знакомства с дальними родственниками семейства Ириссу, когда он займется обустройством дома Палларюэль. Но все предпринятые им усилия, чтобы забыться и отдаться течению жизни, оставляли трезвой голову Реми. Он хотел лишь показаться с хорошей стороны, демонстрируя светские манеры одним и хороший вкус другим.

Навязчивая идея, во власти которой он до сих пор находился, мало-помалу отходила на второй план. Он разыгрывал сам с собой комедию: проводил ночи напролет под закрытым окном Маргариты, ходил за ней по пятам, но так, чтобы она ничего не заметила, посылал ей письма. Он даже прибегал к более утонченным уловкам, лелея надежду, что ему удастся испытать новые ощущения: он отпивал из стакана девушки, выпросил ее носовой платок. Однажды после долгой прогулки под солнцем он присел рядом с ней посреди поля и покрыл поцелуями ткань, обтягивавшую грудь, стараясь почувствовать запах тела.

Наступил день свадьбы.

Утро не принесло ему больших волнений, да и могло ли принести?

Реми ждал, когда Маргарита произнесет свое «да». К несчастью, он так был занят тем, чтобы не пропустить свой ответ, что прослушал ее. Он уже заранее предчувствовал, какое впечатление произведет на него величие похожей на крепость церкви, а также слова благословения, которые прозвучат под ее сводами, Однако из-за своего светского воспитания Реми не был знаком с религиозными обрядами, ему пришлось стараться изо всех сил, чтобы никто этого не заметил. Когда под звон колоколов он вышел из церкви Сен-Мишель под руку со своей женой, их, как в старину, встретили криками дети. Заметив в толпе местного фотографа, он придал своему лицу соответствующую улыбку и поправил складку на брюках.

Однако все надежды он связывал с первой брачной ночью, рассчитывая на бесценный дар, который принесет ему эта девственница, на то открытие, которое ее ожидает благодаря его стараниям, на сон, который их объединит и сделает счастливыми.

Он начал с того, что, раздевшись, вытянулся вдоль ее обнаженного тела. Он поцеловал ее в шею и в плечо. «Мои руки?» – подумал он. И запустил их в волосы Маргариты. Он ласкал губами ее ухо, щеку и коснулся рта. Однако до сих пор его поцелуи были почти что невинными. Самая главная трудность, как он считал, состояла в том, чтобы постепенно привести девственницу в соответствующее состояние, когда ее охватит нетерпеливое волнение, что позволит немного притупить боль и облегчит его задачу.

Реми мягкими движениями придвинулся вплотную к жене. Рукой он гладил ее грудь, живот, бедра. Не спеша он постепенно возбуждал девушку, доставляя ей первое наслаждение, которое он умел прерывать в нужный момент, чтобы потом начать снова.

«В конце концов, – думал он, – если я не буду суетиться, ей только больше придется по душе моя неторопливость и умение». Продолжая придерживаться этой тактики, его губы уже пробежали вдоль всего ее стройного тела, за реакцией которого он следил. Его ласки достигли самых сокровенных точек женского тела, заставляя его откликнуться робким проявлением сладострастия.

«В любом случае, – подумал Реми, – мне пригодился мой богатый любовный опыт и выбранный раз и навсегда метод. Он не подводил меня никогда и сегодня не подведет».

Впрочем, он должен был констатировать, что, несмотря на долгое воздержание или, возможно, благодаря ему, он до последней минуты мог без всякого труда себя сдерживать. Нисколько не сомневаясь в том, что его партнерша высоко оценивает его талант и умение, он подумал: «В общем, я вполне на высоте положения – есть еще порох в пороховнице».

Вытянувшись рядом с Маргаритой Ириссу, он не спал.

После полученного удовольствия она погрузилась в сон. Но не тотчас же после первых объятий, когда она испытала жгучую боль. Однако Реми, чтобы стереть в ее памяти неприятные воспоминания, проявил терпение, снова осыпав ее ласками, и благодаря своему умению вскоре снова возбудил Маргариту. Она была девственницей не только физически, но и в своих ощущениях. Ее плоть, до сей поры невинная, переживала случившееся как огромное потрясение и только во второй раз полностью открылась удовольствию. Сон пришел к ней как продолжение блаженства.

Она спала, не двигаясь во сне. Вытянувшись лежа на спине, она, казалось, хотела дотронуться рукой до головы, но сморивший ее сон прервал этот жест. Ее рука с вывернутой наружу ладонью лежала на подушке у виска и тоже, похоже, отдыхала. Она была прикрыта только одной простыней, под которой рельефно вырисовывалась ее правая грудь. Вторая рука, проступавшая под тканью, лежала внизу живота, как бы защищая его. Положение ее рук во сне выдавало в ней больше стыдливую девственницу, чем удовлетворенную влюбленную женщину.

Она ровно дышала. За распахнутым настежь окном стояла светлая ночь. Повернувшись к жене, Реми рассматривал тонкие черты ее волевого лица: он видел ее хрупкую шею и выдающийся подбородок, выпуклый лоб и не исчезавшую при ярком освещении тень в уголках глаз, придававшую взгляду сходство с лебединым даже тогда, когда она, закрыв глаза, лежала в постели и ее зрачки были прикрыты веками.

Сквозь распахнутое окно в комнату проникала белесая ночь. Много месяцев назад Реми снял ставни, прикрепленные к окнам чьей-то неумелой рукой. Что же до штор, то он их никогда не опускал даже зимой, а на ночь широко распахивал створки окон. Маргарита, как и большинство местных жителей, напротив, привыкла спать в комнате с плотно занавешенными окнами. Но Реми рассказал ей о своей юности, прошедшей в доме на Центральном рынке, об отрочестве, когда по ночам он задыхался в своей спальне, словно в тюремной камере, за тройной решеткой из штор, оконного переплета и жалюзи, препятствовавших доступу света и звуков улицы. Маргарита поняла его и согласилась спать с распахнутыми настежь окнами. Ее восхищало в Реми все, вплоть до странностей, потому что его юность была так не похожа на ее.

Реми повернул голову в сторону прямоугольника ночного неба, вырисовывавшегося в пролете окна. На Центральном рынке, когда его оставляли одного ночью в детской, ему оставалось только предаваться мечтам. Здесь же, когда корабль его жизни встал наконец на якорь и он, приложив немало усилий, добился женщины своей мечты, сквозь открытые створки окон перед ним открывались необозримые просторы Вселенной и он мог заглянуть в свое будущее. Чувствуя себя опустошенным, он задавал вопросы своему равнодушному сердцу.

В какой момент прошедшей ночи он ощутил что-то неизведанное? Его голова оставалась ясной, он был сдержан и владел собой. Он получил удовольствие от своей жены. И знал, что еще не раз легко и просто испытает блаженство, но никогда не потеряет голову. Теперь у него уже были на то веские доказательства: он помнил все, что предшествовало наслаждению. Придерживаясь метода, которому он следовал в первую ночь, когда познал женщину, он вспоминал, что делал вначале, что делал потом и что только в самом конце приступил к главному. Он ничего не забыл.

Он погрузился в воспоминания. Возможно, как следствие любовных разочарований и торжества плотских утех, перед его взором чередой прошли все его прежние подруги. Они заполняли комнату, словно сам Господь Бог направлял их шаги. Они собрались толпой вокруг постели молодых. Они смотрели на новобрачных, которых разлучил сон: на бывшую девственницу, на которую возлагал столько надежд молодой человек, добившуюся не больше, чем тридцать ее предшественниц. Она потерпела фиаско, как и они.

Реми вспоминал совсем не в порядке очередности некоторых своих любовниц. Перед его мысленным взором прошли Кароль, Элен Фару, милая Пьеретта Оникс и еще другие, чьи лица уже немного стерлись в его памяти, девицы из Жюсье, сговорчивая Лизель и мадам Вейль-Видаль, которая его любила. И затем он увидел, словно наяву, стоявшую в стороне от остальных женщин самую женственную из всех, самую пожилую – восхитительную Эме.

Куда затерялось его счастье среди всех этих женских тел? Его взгляд упал на другую женщину, которую он только что познал и от которой ему уже было нечего ожидать. Безусловно, он сделал большую ошибку, что слишком долго предавался своим иллюзиям и тешил себя надеждой. Несомненно, он бежал за призраком, который растаял как мираж. Ему было ясно, что никакой любви не существует.

Он повторил про себя эти слова. Старые подружки уже покидали его комнату, куда они еще часто будут возвращаться. Он вспомнил одну из них, которая иногда напевала песенку примерно с такими словами: «Я искала его целых тридцать лет, мои сестры. Где же он прячется? Я шла ему навстречу целых тридцать лет, мои сестры. И так и не смогла его найти». Реми не мог вспомнить лица женщины, которая напевала эту песенку, он помнил только ее руки на клавишах пианино, ее плечи, грудь. И голос, запавший ему в душу. «Я шла тридцать лет, мои сестры. И мои ноги устали идти. Он был везде, мои сестры. И его просто нет…» Кто же из них пел эту песню? Он точно знал, что это была не Эме.

На какое-то время мысль о том, что любви нет и никто никого не любит, принесла ему иллюзию покоя. Мимолетную иллюзию. Зачем обольщаться несбыточной мечтой? Правда в том, что любви нет.

Для молодых людей, которых влечет к женщине не таинственный ореол, отличающий ее от всех других женщин, а желание получить удовольствие, извлечь выгоду из их связи или стремление удовлетворить свое честолюбие: если она свободна или хорошо зарабатывает, если у нее есть машина или она чем-то прославилась и ее знают все, если она ему не очень нравится, но какая красавица!..– для всех этих молодых людей, от мелкого клерка, озабоченного поисками подружки, которая ему недорого обойдется, до молодых директоров фирм, выбирающих себе любовниц в соответствии со своим положением в обществе, – для них, занимающихся любовью по расчету, безусловно, любви нет.

Да, ложь и порок разрушают обаяние добродетели. И напрасно звучавшие сердечные струны в один прекрасный момент замолкают навсегда.

Возможно, любовь умирает для тех, кто слишком много и долго занимался любовью без любви.

Нет любви в сердце донжуана. Реми улыбнулся: какой-то захудалый получился из него донжуан, похоронивший свою холостяцкую жизнь вступлением в добропорядочный брак.

Неторопливо приближался рассвет. Уже пропели первые петухи. Сквозь необъятную ночь пробивался еще размытый, но уже мощный в своей неотвратимости, окрашенный яркими красками день, обещавший жаркую летнюю погоду.

Реми с бесконечной нежностью взглянул на тесно прижавшуюся к его боку спящую женщину, его жену, Маргариту Ириссу, встретившуюся на его пути на улице Обскюр.

Они лежали рядом, и если она погрузилась в глубокий сон, а он так и не сумел заснуть, то, по крайней мере, их тела откликнулись на зов плоти и слились друг с другом. Более того, лежа бок о бок, они нашли для своих тел наилучшее положение в пространстве, которое на дне могилы и в постели лучше любых объятий отражает единение одного человека с другим.

Он будет с ней жить, вот и все. Он постарается, чтобы она ничего не заметила. Безусловно, в будущем ему не придется жаловаться на ее глупость, она не надоест ему и не станет менее желанной. И затем, кажется, она его любит. Это уже что-то.

Светало. Маргарита открыла глаза, увидела склонившегося над ней Реми и улыбнулась.

И тогда он произнес:

– Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета.

Пролог

Едва солнце опускалось за горизонт, он начинал нервничать: темнота вызывала в нем чувство необъяснимого беспокойства. Он покидал комнаты, в которых обитал, и брел по коридорам и переходам старого средневекового замка, зажигая повсюду свет.

Редкие в этих местах туристы, заплутавшие в нескончаемом переплетении проселочных дорог, проходя у подножия холма, с недоумением взирали на замок, стоявший на его вершине, и на блуждающие огни в его окнах. Если им встречался кто-нибудь из местных жителей, они спрашивали, какой дорогой лучше пройти к морю, и интересовались загадочным передвижением огней в окнах замка. Пребывая в хорошем настроении, они могли рассказать о хозяине замка, которого, как обычно, мучила бессонница. Затем, понизив голос, они доверительно сообщали, что этот человек ненавидит ночь, как ненавидела ее его мать. Утверждают, что в безнадежной попытке прогнать мрак, эта женщина жгла свечи ночи напролет. Какая мать, такой и сын!

Он покидал комнаты, расположенные в северном крыле замка, где когда-то ила его мать и в которых он жил с младенческого возраста, и шел через галерею фамильных портретов своих предков: дядей, тетей, двоюродных братьев и сестер. Часто он проводил здесь часы, воскрешая в памяти то время, когда семья собиралась вместе и насчитывала около сотни человек. Сейчас он остался один…В тот вечер он прошел через галерею, не задержавшись там ни на секунду. Его шаги гулко звучали под сводами строения XVI века. В тот вечер он с нетерпением ждал результатов своих долгих поисков, но новостей все еще не было. Даже маленькая белая кошечка чувствовала его беспокойство. Она бежала впереди и, как молочного цвета светлячок, указывала ему путь в темных коридорах, ведя его к библиотеке, где находился последний портрет его матери.

Он вошел в библиотеку, взял кошечку на руки и сел в кожаное кресло перед камином. Секунду он смотрел на играющие языки пламени, а затем перевел взгляд на портрет матери и тут же перенесся в те славные дни, когда королевы и короли воздавали должное ее красоте и благоговели перед ее богатством и могуществом.

На рассвете, так и не дождавшись ожидаемых новостей, он вышел на свежий воздух. Волны тумана скатывались по склону и разбивались о серые камни замка. Он неподвижно стоял в прохладной, влажной дымке и смотрел туда, где над землей поднималось солнце. Сколько восходов солнца он видел за свою жизнь и этот зарождающийся день не принесет ему ничего нового, ничего удивительного, ничего приятного… Он все видел, все знает, все испытал.

Все годы после смерти матери он ждал солнца исключительно для того, чтобы использовать светлое время суток для выполнения своей МИССИИ. И сейчас он как никогда был близок к ее завершению. Наступил час подвергнуть испытанию единственного наследника потомства.

Он повернулся лицом к величественному строению средневекового зодчества и увидел идущую к нему Адамс.

— Есть новости, сэр, — громко сказала она.

Он вздохнул так, словно из него уходила жизнь. Посмотрев на Адамс немигающим, колючим взглядом, распорядился:

— У нас мало времени… Вызовите всех на этот уик энд!

— Хорошо, сэр, — она согласно кивнула головой. — Я знаю, где их найти.

— В самом деле? А Карл?

— Он в Эфиопии, сэр. Вчера он вылетел из Франкфурта. Я знаю отель, в котором он остановился.

— Остальные?

— Мистер Джексон — в Соединенных Штатах; мисс Карштенбург — в Париже, готовится к показу своей новой коллекции одежды; мисс Габриэлли — в Риме; мистер Грандье — на юге Испании.

— Прекрасно, Адамс, — удовлетворенно кивнул он головой. — Немедленно всех предупредите…

Словно прочтя мысли своего хозяина, Адамс сказала:

— Ваша комната готова, сэр.

— Спасибо, Адамс! Спасибо за все!

У входа в замок он остановился. Изнуренный долгой бессонной ночью и ожиданием, медленно и задумчиво произнес:

— Скоро станет известно, Адамс, насколько кровь потомства моих предков сильнее жадности и коварства личностей, которых я создал.

— Я не сомневаюсь в этом, сэр.

— Мы дождались благоприятного момента, Адамс.

— Да, сэр. Но вы всегда знали, что в случае необходимости…

— Вы можете связаться с ней?

— Я это сделаю, но не сейчас.

— Она приедет? — настаивал он.

На секунду Адамс заколебалась, но затем уверенным, спокойным голосом сказала:

— Она приедет, сэр. Я сделаю так, что она будет в Равеншурсте.

Глава 1

Мэгги нужна была им позарез. Телеграмма из Лондона прибыла в Калифорнию в понедельник, во второй половине дня. Мэгги прочитала ее, проходя через гостиную в мастерскую, примыкавшую к террасе.

— Пит, ты не поверишь своим глазам! — воскликнула она, входя в залитое солнечным светом помещение белыми стенами.

Пит оторвал глаза от листа бумаги, закрепленного на кульмане, и недоумевающе посмотрел на нее, не понимая, о чем она так восторженно говорит. Он был поглощен работой над проектом, и всякое вторжение мгновенно выбивало его из колеи. Мэгги знала эту особенность его характера и старалась никогда не беспокоить его во время работы по пустякам. Соблюдение этого правила позволяло им мирно сосуществовать в одной мастерской.

— Черт возьми, Мэгги! — возмутился он, откатываясь на табурете от кульмана. — Дашь ты мне наконец возможность закончить эскиз?

— Прочти это! — не обращая внимания на его раздраженный тон, сказала она и положила перед ним телеграмму. Ее глаза орехового цвета просто сверкали от радости, что было совсем не в ее характере. Мэгги избегала так откровенно демонстрировать свои чувства. Он наклонился вперед и бросил взгляд на небольшой прямоугольный лист бумаги.

ПРИГЛАШАЕМ МЭГГИ УОЛШ КОМПАНИИ ДАННЕР — УОЛШ ДЛЯ ДИЗАЙНЕРСКИХ РАБОТ НОВЫХ СЛУЖЕБНЫХ ПОМЕЩЕНИЯХ КОМПАНИИ ГРАНДЬЕ ТОТТЕНХЕЙМ КОТ РОУД ЛОНДОН. ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ КАЧЕСТВЕ АВАНСА И АВИАБИЛЕТ ПЕРВЫЙ КЛАСС ПРИБУДУТ ЗАКАЗНОЙ ПОЧТОЙ

ГРАНДЬЕ.

— Но почему ты? — подняв глаза на Мэгги, спросил Пит.

Она пожала плечами и улыбнулась.

— Возможно, они прочитали статью в «Дизайн Запада». где я представлена как самый молодой и перспективный дизайнер в Лос-Анджелесе.

— Мэгги, речь идет о крупном административном комплексе на Тоттенхейм-Кот в Лондоне в Англии. Такая работа может быть по плечу, пожалуй, только такому мэтру, как Уилтон Бек. Ты безусловно талантлива, но даже в Калифорнии ты на третьих ролях… Ты еще не достигла уровня даже Джемса Вуда. А он уже работал в Лондоне.

— А может, они выбрали нас из соображений экономии: мы обойдемся им дешевле. Мы менее притязательны, наши текущие расходы скромны…

— Да пойми же ты, это не те люди, которым нужно экономить несколько сотен фунтов стерлингов! Они посылают тебе пятьдесят тысяч долларов! Тебе не кажется, что это слишком много, чтобы они мучались темой экономии?

— Пит, что это меняет? Они предлагают нам работу, Каких объяснений от них ты еще ждешь? А аванс?

Это тебе о чем-либо говорит? Далеко не все наши клиенты делают подобный жест.

Пит только вздохнул. Ему трудно было не признать справедливости ее слов. Если она закусила удила, притормозить ее не представлялось возможным.

— А как же быть тогда с домом Крайтона? — спросил он.

— Да пошел он к черту!

Она вышла на середину мастерской и стала мерить ее шагами, засунув руки в задние карманы шорт. Заканчивался март, и в это послеполуденное время было достаточно прохладно, но Мэгги была одета совсем по-летнему: плотно облегающие мини-шорты и бежевая трикотажная кофточка. Даже из другого конца комнаты Пит видел затвердевшие соски ее груди, отчетливо проступавшие через тонкую материю.

— Послушай, у меня есть идея, — сказала она, продолжая свой бесконечный путь. — Отправим в Англию телеграмму, в которой сообщим, что прилетаем в понедельник. Сегодня поработаем над проектом дома Крайтона всю ночь, а завтра — до полудня. В среду отдадим его заказ… и в этот же день вылетим ночным рейсом в Лондон, что позволит нам иметь четыре свободных дня. чтобы осмотреться…

Она смущенно посмотрела на Пита, ища поддержки в его глазах. Он отрицательно покачал головой.

— Прочти внимательно телеграмму, Мэгги. Им нужны не мы, им нужна ты — Мэгги Уолш из компании «Даннер — Уолш»!

Он взял со стола телеграмму и протянул ее Мэгги.

— Ну нет! Одна я не поеду. В отличие от тебя, я никогда не бывала в Англии. Я вообще никогда не выезжала за пределы Соединенных Штатов.

— Какие проблемы тебя пугают? Они же говорят на английском…

— Бесполезно меня уговаривать. Без тебя мне будет скучно. Поедем вместе, а? Ты побудешь со мной несколько дней, пока я сделаю первые эскизы, а затем возвратишься домой. Я останусь доводить дело до конца.

Она проскользнула ему за спину и ласково обвила руками его шею.

— Мы одна команда, Пит, или нет?

Она теснее прижалась к нему и поцеловала.

— Прекрати, Мэгги! Не хулигань!

Он сделал попытку уклониться от ее поцелуя, но сделать это оказалось не просто: она не собиралась ослаблять хватку. Он знал, что Мэгги любила разыграть обольстительницу, если хотела добиться своего. И еще он знал, что не сможет ни в чем ей отказать.

— А дом Крайтона? — безнадежным голосом сказал он.

Она дурашливо повертела головой и поцеловала его в губы. Он обхватил ладонями ее за талию и отстранил от себя.

— Мэгги, это не серьезно! Будь умницей! Заказ Крайтона важен для меня, он важен для НАС. Если мы добьемся успеха, если он понравится другим, мы будем обеспечены работой.

— Пит, ты только подумай! ПУТЕШЕСТВИЕ в Англию! Мне представляется возможность разыскать следы моих предков. Мы сменим обстановку, развлечемся…

Она улыбнулась и попыталась заглянуть ему в глаза, но он мотал головой, избегая ее взгляда. Когда их глаза наконец встретились, хладнокровие оставило его.

— И все-таки, Мэгги, пробросить вот так Крайтона… Я согласен, что это предложение много для тебя значит. Не особенно напрягаясь, ты заработаешь кучу денег, бесплатно съездишь в Англию… Но наше будущее, твое будущее — Лос-Анджелес.

Мэгги была начисто лишена практической жилки, и этот пробел в ее характере делал ее иногда сумасшедшей. Но Пит знал и другое: Мэгги могла оформить помещение с таким шиком и оригинальностью, которые были не под силу другим дизайнерам. И она прекрасно эго знала. Знала и то, что он страстно любил ее и готов был исполнить любой ее каприз.

И тем не менее…

— Мэгги, тянуть с проектом дома Крайтона невозможно. Он не будет ждать до бесконечности, а мы уже не укладываемся в сроки. Где эскизы интерьера? Ты к ним даже не приступила!

— Потому что он без конца меняет концепцию.

Мэгги высвободилась из рук Пита и снова зашагала по комнате. Несколько секунд она молчала.

— Нам необходим отпуск, — наконец заговорила она. — Уже больше года мы не можем выбраться из города… Я не прошу у тебя невозможного, — в ее голосе звучали слезы. — Всего лишь одну неделю! Неужели мы это не заслужили? Для… для нашего душевного равновесия… Нет? Нам это не нужно, Пит?

Карандаш выпал у Пита из рук. Он слез с табурета и подошел к ней. Ну вот! Приехали! Теперь он будет выступать в привычной и известной роли утешителя. К счастью, он знал, что сделать, чтобы вылечить ее от хандры. Он заключил Мэгги в свои объятия и нежно прижал ее голову к своему плечу. Затем так прижал ее к себе, что она не могла даже шевельнуться. Через несколько секунд ее тело обмякло, и она уже сама прижималась к мускулистому телу Пита. Эту реакцию невозможно было объяснить, но каждый раз все происходило по одной и той же схеме. Ощущение его силы успокаивало ее. Она нуждалась в силе и уверенности, которые исходило от него.

Мэгги блаженствовала в его объятиях. Она обожала это непередаваемое ощущение безопасности, которое наполняло ее, когда она находилась в его объятиях, и готова была наслаждаться этим состоянием внутреннего восторга. Неожиданно Мэгги почувствовала нечто другое…

— Пит, — запротестовала она, — а как же работа. которую мы…

— Ничего… успеем… пошли… — шептал он, поглаживая ее по спине и плечам.

— Я думала, что мы будем работать всю ночь…

— Только на две минутки… расслабимся… Это улучшит твое настроение.

Не совсем охотно она подняла вверх руки, позволяя ему стянуть с себя трикотажную кофточку. Он поднял ее на руки и отнес на ярко-синие подушки дивана, нагретые зимними лучами солнца, проникавшими через стеклянную крышу мастерской.

Они лежали на диване, но не целовались, а любовались друг другом. Мэгги никогда не упускала возможности внимательно рассмотреть Пита. Его волосы и брови были почти черного цвета, такого же цвета были и его пышные усы. Выглядел он суровым, но она знала, что доверять внешности нельзя: более ласкового мужчины она не встречала. Прожив к этому времени бурную, беспорядочную жизнь, она не могла вспомнить кого-нибудь, кто был с ней таким нежным и заботливым. Он поддержал ее в трудную минуту, помог найти достойное место и постепенно вел к успеху. Она всегда любила бы его только за это.

Она наклонилась чуть вперед, чтобы поцеловать его грудь, и он порывисто обнял ее. Потом они занимались любовью… Они отдались наслаждению с таким неистовством. словно это было самое важное занятие в мире.

Вдруг он почувствовал, как напряглось тело Мэгги и она попыталась выскользнуть из-под него… В последнее время такое случалось часто: страсть Мэгги неожиданно и необъяснимо угасала. Она в отчаянном порыве еще сильнее прижалась к нему, но он уже знал, что невидимый холод охлаждает ее пыл.

— Что-то не так?

Он приподнялся, чтобы увидеть ее глаза, но не успела она открыть рот, чтобы ответить, как зазвонил телефон. Избегая его взгляда, Мэгги протянула руку и сняла трубку. Звонила секретарша Крайтона.

— О Господи! — застонала Мэгги. — О несчастный человек!

Еще несколько минут она слушала собеседницу, не произнося ни слова. Положив трубку, тихим голосом сказала:

— Крайтон умер. Секретарша сказала — от сердечного удара. Он был в сауне клуба, и его нашли бездыханным у самой двери. Он хотел выйти, но дверь почему-то перекосило, и он не смог ее открыть.

Пит лежал неподвижно, глядя в стеклянную крышу. Неожиданно он рывком выбрался из кровати, подошел кульману и сорвал с него лист ватмана.

— Вот и все! Теперь у тебя нет никаких проблем.

— Что?

— Ничто не мешает тебе отправиться в Лондон. Ты освободилась от этой работы, и теперь нам нужно использовать то, что предложили тебе.

Выражение разочарования появилось у него на лице.

— Крайтону больше не нужен дом-мечта.

— Без тебя, Пит, я туда не поеду.

Она обошла кульман и встала рядом с ним, надеясь увидеть согласие в его глазах.

— Вспомни, мы — одна команда. Вместе работаем, вместе… развлекаемся, — сказала она, прижимаясь к нему.

Пит глубоко вздохнул. Она была права: никаких убедительных доводов, чтобы отказаться от поездки в Лондон он привести не мог.

— Ты всегда добиваешься того, чего хочешь, так ведь, Мэгги Уолш?

Глава 2

Из окна их номера в «Гайд Парк отеле» — величественной постройки викторианской эпохи — Мэгги видела Кенсингтон-гарден с его бесчисленными ухоженными газонами. Дождь, встретивший их в Лондоне, прекратился, и сейчас ярко светило солнце. Его лучи сверкали на мокрых листьях деревьев парка и на голубой зеркальной поверхности озера Серпантин.

В номере было прохладно. В радиаторах парового отопления старого отеля что-то посвистывало, урчало, но они оставались едва теплыми. Стоя у окна босиком, закутавшись в одеяло, Мэгги поеживалась от холода. После жаркой Калифорнии ей будет нелегко привыкнуть к этому пронизывающему до костей холоду.

— Иди ко мне, — позвал Пит.

Он зашевелился в кровати, отчего приятно зашуршали свежие простыни.

— Даже не думай! Я слишком возбуждена, — ответила

Мэгги, поворачиваясь к нему с сияющей улыбкой на лице.

— Оказывается, это так здорово — оказаться в чужой стране!

Видя, как непосредственно Мэгги радуется новой обстановке, Пит не мог сдержать улыбку. Лондон поразил его как удар молнии, еще когда он приезжал сюда изучать градостроение в школе экономических наук. Величественная европейская архитектура настолько очаровала Пита, что он оставил градостроение и перешел на курс архитектуры. Он отбросил в сторону одеяло и сел. Приехав из аэропорта, они тут же легли спать, измотанные долгим ночным перелетом.

— Мэгги, предлагаю одеться и прогуляться по городу.

Мне хотелось бы показать тебе…

— Пит, — прервала она его, — а не начать ли нам экскурсию с Тоттенхейм-Кот-роуд? Мне не терпится осмотреть помещения.

— Мне кажется, что Грандье не должен знать о том, что ты уже находишься в Лондоне.

— А кто собирается представляться? Но раз уж я здесь, мне хотелось бы иметь представление о масштабах предстоящей работы.

Мэгги подошла к кровати и села рядом с ним с таким смиренным выражением лица, словно от его решения зависела вся ее дальнейшая жизнь. Этот многократно испытанный прием всегда позволял ей добиться своего.

— Хорошо, — сказал он, целуя ее в щеку. — Уточню только адрес по телефонному справочнику… Посмотрим, что нас там ожидает.

Административное здание компании «Грандье» они нашли без особого труда. Сделанное из стекла и стали, оно, как серебряная стрела, устремлялось в небо. Последние этажи здания терялись в низких облаках и мелком моросящем лондонском дожде. Пит толкнул стеклянную входную дверь, и они вошли в вестибюль, облицованный голубым итальянским мрамором. В центре, из отверстий какой-то абстрактной скульптуры, фонтанировали тонкие струйки воды.

— Да это же Монтези! — воскликнула Мэгги, прочитав фамилию скульптора, выгравированную на металлическом основании. — Вот уж не ожидала увидеть в административном здании в Англии произведение итальянского авангардиста!

— Но теперь ты понимаешь, что твоя помощь в оформлении вестибюля им не требуется. Любопытно было бы узнать, чем занимается компания «Грандье», если в состоянии создать это подобие музея.

Информационный щит, прикрепленный к стене, давал ответ на заинтересовавший его вопрос:

— виллы отдыха «Грандье»;

— зимний спорт «Грандье»;

— прокат автомобилей «Грандье»;

— продажа-покупка недвижимости «Грандье»;

— туристическое агентство «Грандье»…

И так далее, и так далее.

Пит тихонько присвистнул. Неожиданно раздался негромкий мелодичный звук, открылись двери лифта и дюжина служащих вышла из кабины.

Войдя в лифт, Мэгги нажала на кнопку последнего этажа. Они молча смотрели друг на друга, смущенные тем, что успели увидеть, и не понимая, почему компании «Грандье» понадобился дизайнер из Соединенных Штатов.

Лифт мягко остановился, половинки дверей бесшумно разошлись в стороны, и они вошли в поражающую своей роскошью приемную. Паркетный пол из светлого дуба покрывали ковры XIX века; экзотические зеленые растения поднимались вверх между креслами и диванами, обтянутыми серой и кремовой тканью. Все это отражалось в сверкающей стали высокого потолка. На какое-то время великолепие помещения оглушило их. Они зачарованно смотрели на эту сказочную красоту, не в силах произнести ни слова.

— Вы кого-то ищете? — спросила женщина, сидевшая за письменным столом у окна.

Она не привыкла к неожиданным посетителям. На последнем этаже здания располагались офисы высшего управленческого состава компании. Молодая пара, од тая по причине плохой погоды в джинсы, кожаные куртки и сапоги, в святая святых компании «Грандье» выглядела чужеродной.

— Здесь все новое? — спросила Мэгги.

— Да, миссис. Компания «Грандье» совсем недавно переехала в это здание. Чем могу быть полезна?

— Извините, — сказал Пит, — это единственный центр «Грандье» на Тоттенхейм-Кот-роуд?

— Да. Другого административного здания в Лондоне у нас нет. Вы находитесь на этаже, где располагается рекция, но если вы скажете, какую службу вы ищете, я вам помогу.

Она взяла блокнот и подняла на Пита глаза, ожидая ответа.

Любезно улыбнувшись женщине, Мэгги сказала:

— Меня зовут Мэгги Уолш. Я прилетела из Лос Анджелеса, штат Калифорния.

Она замолчала, давая секретарше время вспомнить ее фамилию. Женщина вопрошающе посмотрела на нее, и тогда Мэгги скороговоркой выпалила:

— В понедельник вечером я получила от мистера Грандье телеграмму, — она замолчала. — Могу я видеть мистера Грандье? Я понимаю, что уже конец рабочего дня, но…

— Сожалею, миссис, но это невозможно.

— Почему? — пробурчал Пит с мрачным видом.

— В настоящий момент мистера Грандье нет в Лондоне и возвратится он не скоро. Если я правильно поняла, у вас назначена с ним встреча, не так ли?

— Ну… не совсем… нет, — ответила Мэгги. — Но он прислал мне телеграмму.

Она достала из портмоне сложенный лист бумаги и протянула его секретарше.

— Вот она, посмотрите.

— Эту телеграмму компания «Грандье» не отправляла, — заявила женщина, возвращая Мэгги записку.

— Возможно, ее отправил не сам мистер Грандье, а кто-нибудь другой?

Секретарша отрицательно покачала головой.

— Я храню вторые экземпляры всех телеграмм и всех писем, исходящих из дирекции. А так как через мои руки проходит вся корреспонденция, я с абсолютной уверенностью заявляю, что эту телеграмму вы получили не от нас.

— Но в телеграмме мне предлагается оформить административный комплекс на Тоттенхейм-Кот-роуд, — нервничая, сказала Мэгги.

— Как видите, в дизайнерских работах мы не нуждаемся. Вся мебель новая… Всем нам очень нравится это оформление…

— Где можно найти мистера Грандье? — спросил Пит.

— Я уже сказала, что мистер Грандье очень редко наведывается в Лондон! Я жду его не раньше чем через месяц, — она открыла записную книжку, лежавшую на столе. — Сегодня он находится в Испании, в районе Сьерра- Невады, где мы намереваемся строить новый горнолыжный курорт. В конце этой недели его ждут на Балеарских островах. Несколько дней он проведет на Минорке в отеле «Порт-Махон».

Она захлопнула книжку и улыбнулась, дав понять, что она в курсе всего происходящего в компании «Грандье».

— Если бы мистер Грандье решил неожиданно возвратиться в Лондон, я была бы незамедлительно предупреждена, — помолчав несколько секунд, она добавила дружелюбным тоном — Если вы оставите мне свои фамилии, я переговорю с мистером Смитом, личным помощником мистера Грандье. Завтра он будет звонить мне… Он мог бы сообщить шефу о вашем приезде.

— Спасибо за помощь, миссис, — сказал Пит после того, как секретарша записала их фамилии.

— Пожалуйста, — ответила она. — Вы останетесь в городе до конца недели? Я могла бы вам позвонить после разговора с мистером Смитом.

— Нет, спасибо. Мы позвоним вам сами. Завтра мыы уезжаем в графство Кент, — Пит сделал жест рукой в сторону Мэгги. — Ее предки родом из тех мест, и мы попытаемся разыскать какие-нибудь их следы.

Они молча спустились в мраморный вестибюль и вышли в дождь.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросила Мэгги.

— Я думаю, что мы должны выпить по кружке пива. Я замерз.

— Но что все это значит?

— Не понимаю. Ясно одно: компания «Грандье» в дизайнере интерьеров не нуждается.

— В таком случае, в чем смысл этой телеграммы?

Мэгги ускорила шаг, стараясь не отставать от Пита.

— Грандье находится за границей. Здесь никто не слышал ни о тебе, ни о компании «Даннер — Уолш». — покачал головой Пит.

— Вся эта история — сплошной обман, за исключением одного…

— Чего?

— Денег, естественно. Просто так не высылают пятьдесят тысяч долларов и авиабилет первого класса. У этого Грандье, кем бы он ни был и где бы ни находился, есть какой-то план.

— Что будем делать?

— Позвоним в понедельник утром, а пока будем транжирить деньги.

Он притянул к себе Мэгги и нежно поцеловал в губы

— Итак, мне больше здесь нечего делать, — грустно сказала она. Но ей очень не хотелось верить в то, что так глупо обрывается радужная перспектива…

— Успокойся. Этот Смит все выяснит в понедельник. А когда ты доведешь до конца эту работу, вся Англия узнает о знаменитой Мэгги Уолш.

— Даже Грандье? — грустно улыбнувшись, спросила она.

— Он-то в первую очередь, — сказал Пит.

Жак Грандье сидел на террасе отеля «Порт-Махон», выходившей на море. На обед он заказал салат из креветок, суфле из крабов и полбутылки белого сухого вина, положившись на вкус метрдотеля. Метрдотель даже не подозревал, как круто может измениться его карьера, если он угодит вкусу этого, судя по внешнему виду, сред- ней руки бизнесмена. Если вино понравится Грандье, он переведет метрдотеля с этого крохотного островка в один из принадлежащих ему отелей высшего класса в Коста-Бланке или Коста-дель-Азар.

В большинстве случаев в подобного рода заведениях обслуживали плохо. Но он никогда не устраивал скан- далов и не козырял своим положением, предпочитая хранить анонимность. В сущности, о Жаке Грандье мало что знали. И эта таинственность определяла в какдй-то мере его успех в международном бизнесе.

Напротив него сидел Джордж Смит, его личный помощник, и читал только что полученное письмо от одной строительной компании из Монако. Слушая Смита, Грандье жадно поглощал салат из креветок.

Сидя под жарким средиземноморским солнцем, Грандье всем своим видом источал благополучие и здоровье.

Он был высокого роста, худощав, с бронзовым от загара лицом, на котором, казалось, навсегда застыло властное выражение… На нем были кашемировый пиджак, шелковая рубашка, бежевые брюки от Диора и туфли ручной работы Бодеджи из Флоренции. Единственная деталь в его поведении выдавала, что он родился в нищете: манера есть. Он не наслаждался пищей, а ел, чтобы утолить голод. Это был отголосок детства, рое он провел на юге Франции во время второй мировой войны, воспоминание о которой заставляло его покрываться холодным потом.

Родители Грандье были связаны с движением Сопротивления. Ему было двенадцать лет, когда к ним на ферму, находившуюся в пригороде Марселя, пришли гестаповцы. По счастливой случайности мальчик ушел в магазин за покупками до прихода немцев. Когда он возвратился домой, его глазам предстала жуткая картина. Тело матери, изрешеченное пулями, лежало на кухне. В огороде он обнаружил трупы отца и своих старших братьев. У братьев было перерезано горло, а в теле отца торчали его собственные вилы.

После того трагического дня Жак Грандье долгое время голодал. Он присоединился к группе таких же сирот, как и сам, которые, чтобы выжить, ловили в полях кроликов. Но и сейчас, добившись невероятного успеха в бизнесе, имея все, что можно только пожелать, он терял всякое хладнокровие, оказавшись перед тарелкой, наполненной пищей. Он жадно набрасывался на нее, словно только что возвратился из того далекого голодного детства.

Позже он дал себе клятву: никогда больше не голодать. В период становления компании он был безжалостен к людям, пытавшимся притормозить его восхождение к богатству и власти. Говорили, что он способен был убить, чтобы осуществить свою мечту. Это было правдой: он убивал.

Смит закончил читать. Жак Грандье перестал жевать и задумался, формулируя ответ.

— Сегодня же отошлите телеграмму нашему другу. — тихим, лишенным эмоций голосом сказал он. — Объясните ему, что мне плевать на все препятствия, возникшие перед ним… Если он не закончит строительство отеля до сентября, он выплатит штраф в размере десяти тысяч фунтов стерлингов за каждую просроченную неделю. Эта цифра будет автоматически удваиваться после истечения трех месяцев. Напомните ему, что именно на таких условиях мы заключили с ним устное соглашение. Если он не собирается держать свое слово, ничего, кроме зонтиков, на средиземноморском побережье ему уже возводить не придется.

Он взял вилку и набросился на суфле из крабов.

— А теперь, Джордж, поинтересуйтесь, где мое вино.

— Мне кажется, его уже несут.

Джордж увидел метрдотеля, который, лавируя между столиками, направлялся к ним, держа в руке вместо графина с вином телефонный аппарат. Жак Грандье без всякого удивления посмотрел на аппарат: он требовал от персонала компании держать его в курсе событий, в какой бы точке земного шара ни находился. Он кивнул толовой Джорджу, и тот взял трубку.

— Сэр, — торопливо сказал Джордж, — на связи Ра- зеншурст.

Грандье слегка опустил голову, надеясь, что Смит не успел заметить волну эмоций, пробежавшую по его лицу. Когда звонили из Равеншурста, он всегда испытывал одно и то же чувство волнения и страха. Его постоянно мучил вопрос: так ли реагируют остальные, когда нм звонит Джейсон?

Смит передал боссу трубку и вышел из-за стола. Подождав, пока помощник удалится на безопасное расстояние, Грандье сказал:

— Алло, Джейсон?

Но на другом конце линии был не Джейсон.

— Мистер Грандье, — услышал он голос Адамс, — мистер Мунтолив поручил мне связаться с вами.

— Слушаю, Адамс. В чем дело?

— Мистер Мунтолив приглашает вас на этот уик-энд в Равеншурст.

— Гм… Боюсь, что это не просто. Сегодня я еще на Балеарских островах, но завтра меня ждут на Коста- дель-Азар. Я могу поговорить с Джейсоном?

— К сожалению, это невозможно, — сухо ответила Адамс. — Мунтолив поручил мне передать вам, что нашелся номер шесть.

Новость потрясла Грандье, но уже через секунду он сумел взять себя в руки.

— Это фантастика, Адамс! — воскликнул он без всякого восторга в голосе.

— Итак, вас ждут завтра утром, — уточнила Адамс.

— Да, конечно, — торопливо согласился Грандье.

Ему было все еще трудно собраться с мыслями. Нашелся «шестой»! Цепь замкнулась.

— Адамс, кто он — этот «шестой»?

— Молодая женщина, мистер Грандье. Американка…

Грандье положил трубку, но его руки продолжали дрожать. Подошел Смит и вопросительно посмотрел на хозяина.

— Джордж, мои планы изменились, — улыбнулся Грандье, пытаясь придать лицу беззаботное выражение. — Позвоните в аэропорт и прикажите подготовить самолет к вылету. Вылетаем сейчас же…

— Все понял, сэр.

Джордж Смит выполнял все указания шефа, никогда не задавая уточняющих вопросов. Телефонные звонки из Равеншурста всегда ломали их планы.

— Еще какие-нибудь указания?

— Это все, Джордж. Спасибо, — спокойным, уверенным голосом сказал Грандье.

Смит незаметно посмотрел на руки Грандье, лежавшие на коленях: они дрожали. Пальцы конвульсивно ощупывали старинный серебряный перстень на левой руке…

Глава 3

В качестве средства передвижения они взяли напрокат мотоцикл «Триумф-бонвиль». Чемоданы сдали на хранение консьержке и с десяти часам утра сложили в дорожные сумки все необходимое для непродолжительного путешествия.

Проехав мост через Темзу, они выбрались из города на национальную дорогу и взяли курс на графство Кент.

Отправляясь в путь, Пит решил, что сделает остановку в каком-нибудь живописном сельском уголке Англии, где есть деревенские пабы со старинными каминами. Но первую остановку они сделали в Рокстере, перенаселенном городе, который своей деловой активностью напоминал американские города. Пит хотел показать Мэгги музей Чарлза Диккенса. Потом они медленно шли по Хейг-роуд, останавливались и подолгу рассматривали старинные фасады зданий, заходили в антикварные лавки и лавки старьевщиков.

Из Рокстера они поехали в направлении Мэдстона. Неподалеку от Эллигтон-Кэстл они сделали привал и пообедали фруктами и сыром. Было два часа пополудни и так тепло, что Мэгги, отдыхая, растянулась на траве и, глядя в небо, слушала Пита, который излагал дальнейший план их путешествия.

— Сейчас двинемся в Кентербери, Мэгги, — сказал он, изучая карту графства Кент. — Торопиться нам некуда. я хочу свернуть с главной дороги и поколесить по проселочным.

— Ночь проведем на постоялом дворе? — спросила она. — Деревенский постоялый двор… камин в комнате… кровать с балдахином…

Мэгги чувствовала себя счастливой от одной только мысли оказаться с ним в кровати и прижаться к его сильному телу.

— Конечно. Все будет так, как ты хочешь. Мы не связаны временем, у нас нет четких планов и никаких обязательных дел. Мы будем ехать по проселочным дорогам до тех пор, пока нам не наскучит, согласна?

Проехав Мэдстон, они свернули на дорогу, ведущую в Холлинборг.

— Это самая красивая деревня в Англии! — крикнул Пит, проезжая по главной улице.

Он остановил мотоцикл на вершине холма перед родовым поместьем Колипайпер.

— Семья Колипайпер была одной из самых могущественных в эпоху правления Генриха VIII, — сказал

Пит. — Катрин Говард, пятая жена Генриха VIII, была любовницей одного из Колипайперов. А ты случайно не можешь быть Колипайпер или Говард?

— О! Прекрати! — засмеялась Мэгги. — Мои предки прекрасно ладили с Генрихом VIII, но его дочь Элизабет терпеть не могли.

— Фамилия твоей матери — Уолшингхейм. Фрэнсис Уолшингхейм, государственный секретарь в период правления королевы Елизаветы, был одним из известнейших людей своего времени. Нельзя сказать, что Елизавета относилась к нему благосклонно, но, тем не менее, ценила его верноподданнические чувства и ни в коем случае не решилась бы изгнать его из Англии.

— Должно быть, моя семья происходит от другой ветви Уолшингхеймов. Как считаешь, такое возможно?

— Вполне. Это очень распространенная фамилия в Англии. Некий Эдмонд Уолшингхейм был смотрителем в лондонской тюрьме.

— А женщины? Что известно о женщинах Уолшингхейм? Они были в роду?..

— Думаю, что да. Но женщины редко упоминаются в летописи, если, конечно, не становятся женами королей.

Они сели на мотоцикл и проехали чуть повыше. Пит остановился, и они еще раз посмотрели на открывавшеюся перед ними панораму.

— Это и есть Англия, Мэгги, — сказал он. — Старое доброе графство Кент. Родина Диккенса, второй жены Генриха VIII… и еще Мэгги Уолш.

— Какой педант! — фыркнула Мэгги. — Не могу вспомнить, кто была у него вторая жена. Энн Клев?

— Ошибочка! Энн Болен. Впоследствии она была обезглавлена. Но ты можешь не волноваться, тебе не грозит королевское происхождение.

— Это еще как сказать… У меня другие ощущения..

Ее слова утонули в шуме мотора.

— Я как раз уверена в своем королевском происхождении, — крикнула Мэгги.

Барбара Кирштенбург сидела перед огромным зеркалом и думала о журналистке, которую заставила ждать в соседней комнате. Заставить ждать и заставить платить — незыблемое правило, которому ее научил ее благогодетель Джейсон. Вспомнив его, она улыбнулась. Джейсон всегда был обаятельным мужчиной, соблазнителем, хотя последнее слово совершенно не соответствовал его характеру. Он никогда не сделал ей ни малейшего намека, никогда не пытался сделать ее своей любовницей. О! Как ей этого хотелось в то время. Но, увы, он ограничивался ласковым взглядом своих чудесных голубых глаз и целованием ручек, словно она — русская княгиня. Может, он считал, что она стара для него?

Барбара была уверена, что выглядит намного моложе своих сорока пяти лет. Она черпала эту уверенность в глазах мужчин, бросавших на нее откровенно восхищенные взгляды на авеню Монтеня. Все самые известные дома мод, включая ее собственный, находились на левом берегу Сены. Здесь можно было встретить самых красивых женщин мира, но Барбару это не смущало. Она считала себя обольстительной и умной. Эту уверенность в себя ей внушил Джейсон.

Молодая американская журналистка все еще ждала… Барбара понимала, что, несмотря на всю свою занятость в связи с подготовкой новой коллекции одежды к осеннему показу, она должна принять ее.

Она отвернулась от зеркала и хозяйским взглядом осмотрела кабинет, находившийся на последнем этаже |здания. Отличаясь особой элегантностью интерьера, он был завален всевозможными купонами материи и мятыми эскизами…

Ей нравился такой беспорядок, создающий атмосферу деятельности и власти.

Она подошла к интерфону и попросила свою секретаршу Этьен проводить к ней журналистку.

— Мисс Кирштенбург, что повлияло на изменение вашего стиля? — спросила Таффи Скот.

В течение часа они обсуждали осеннюю коллекцию одежды, и теперь журналистка хотела подвести черту.

— Люсьен Лелонг, разумеется. Однажды Диор сформулировал один из принципов работы Лелонга: Люсьен считал, что каждая ткань имеет свою неповторимую индивидуальность и так же непредсказуема, как и женщина. Я склоняюсь к тому, что высокая мода начинается с выбора ткани, но не с концепции. Именно ткань диктует и управляет моим замыслом.

— Говорят, что Сен-Лорану удается удачно сочетать элементы, которые он находит в произведениях Чехова, Коллет и даже в прикладном искусстве берберов из Северной Африки. Вы согласны с таким мнением?

— Согласна. Часто забывают, что Ив родился в Северной Африке… Вы уже были у него в Маракеше? Что- то потрясающее!

Таффи Скот отрицательно покачала головой и продолжила интервьюировать собеседницу:

— Нельзя ли возвратиться к вашей работе и попытаться выявить аналогичную природу влияния на ваше творчество? Вы родились на юге Франции, но в русской семье?

— Да, это так, — ответила Барбара.

Этот вопрос журналисты задавали ей довольно часто.

— Мои родители покинули Россию до революции, и им посчастливилось вывезти большую часть своего состояния. Естественно, с какими-то драгоценностями им пришлось расстаться, но я, тем не менее, жила в роскоши.

Моя мать одевалась у Шанель, и Коко часто приежала к нам в Ниццу.

— А вот тот маленький комод в углу… я видела его как-то в мастерской у Шанель. Вы купили его во время распродажи ее наследства?

Барбара бросила холодный взгляд на журналистку. Эта женщина не была похожа на обычного представителя прессы.

— Нет, мадемуазель, — резко ответила она, — я получила его по завещанию Коко. У вас все? Меня ждут в мастерской.

Американка обезоруживающе улыбнулась.

— Если я вас не очень утомила, мне хотелось бы уточнить два-три факта. Вы, конечно, знаете — об этом говорит весь правый берег, — что ваши родители никогда не были русскими аристократами. Говорят, что своим головокружительным успехом в мире высокой моды вы обязаны какому-то английскому богачу, который является вашим таинственным близким другом.

Журналистка впилась глазами в лицо известной модельерши, пытаясь уловить на нем тень беспокойства.

Барбара Кирштенбург ответила ей чуть насмешливой снисходительной улыбкой.

— Неужели до сих пор рассказывают одно и то же? Скажу вам одно: никто из вас не избежал сплетен. Ни Марк, ни Оскар, ни Хюбнер… Но только Ив болезненно воспринимает эту болтовню. Он такой ранимый!..

— Но ведь разговоры о вашем происхождении нельзя назвать ложью! Я провела расследование и могу доказать, что вы не являетесь дочерью русских аристократов, а родились в бедной семье в городе Риге. Более того, ваша дружба с англичанином началась в 1959 году когда ударом кинжала была убита Полин Конт. Есть фотографии, на которых вы запечатлены выходящей из здания вместе с господином…

— Убирайся! Вон! — закричала Барбара.

В кабинет вошла секретарша.

— Этьен, выставьте эту женщину за дверь!

Журналистка встала и не торопясь взяла свою сумочку. и манто.

— Это не помешает мне продолжить расследование, которое я начала, мисс Кирштенбург, — сказала она.

— Со своей стороны, мисс Скот, обещаю вам, — заговорила Барбара, взяв себя в руки, — что с сегодняшнего дня все известные парижские кутюрье закроют перед вами двери своих творческих мастерских. Вам откажут в присутствии на показах мод, включая демонстрацию готового платья у Версальских ворот, и даже не пустят на порог фирменных магазинов одежды на Седьмой авеню в Нью-Йорке. Ваш шеф-редактор будет уведомлен о том, что вы обесчестили лицо «Таймс». Они ушлют вас куда-нибудь подальше, возможно, в Иран. Я слышала, что это очень опасная страна, мисс Скот. Не сомневайтесь в том, что у меня достаточно возможностей, чтобы претворить эти угрозы в жизнь. Делая неприятности мне, вы уничтожите себя. Пожалуйста, Этьен…

Когда ошеломленная американка вышла из кабинета, Барбара села за свой позолоченный рабочий стол. Она незамедлительно расскажет об этом инциденте Джейсону, а вечером ее указания уйдут в Нью-Йорк.

Неожиданно зазвонил телефон. Она подняла трубку и услышала голос Адамс. Адамс просила ее как можно скорее приехать в Равеншурст.

Ее хотел видеть Джейсон.

Глава 4

Постоялый двор находился з центре деревни. На первом этаже расположился шумный паб, из которого можно было пройти в более просторное помещение ресторана. Когда хозяйка убедила Пита, что комната очень тихая и уютная, он согласились снять ее.

— Я называю ее апартаментами молодоженов, — сказала женщина, поднимаясь по лестнице на второй этаж. — Конечно, это всего лишь маленькая комнатка, но лучшая из того, что у нас есть, — продолжила она, направляясь в конец коридора. — Особенно хорошо там зимой. Увидите это сами… После полудня она залита солнцем.

Комната была микроскопических размеров и обставлена как кукольный домик.

— Просто восхитительно! — восторженно воскликнула Мэгги.

Послеполуденное солнце, словно луч мощного прожектора, высвечивало кровать с балдахином. Вся мебель эпохи короля Георга состояла из кровати, кресла у камина и нескольких других мелочей.

Женщина положила ключ на комод и сказала:

— Ужин подается ровно в восемь, но паб открыт, и при желании вы можете туда спуститься прямо сейчас, Если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь, звоните. Я пришлю сейчас Чарли, чтобы он развел огонь и камине.

— Спасибо, миссис, — сказала Мэгги, направляясь к двери, словно давая понять, что старухе пора покинуть помещение и оставить наконец молодоженов наедине.

— Советую вам открыть окна, — сказала она, пытаясь через плечо Мэгги увидеть Пита, который уже осматривал кровать. — Когда в камине запылает огонь, здесь станет очень уютно.

— Спасибо, миссис, — повторила Мэгги, осторожно закрывая дверь перед носом у женщины.

— Мне кажется, ей хотелось бы поприсутствовать на представлении… — сказал Пит.

— Замолчи! — рассмеялась Мэгги.

Пит взял дорожные сумки и бросил их в кресло.

— Какой роскошный номер! Не здесь ли останавливались твои предки?

— Не говори глупостей. Ты заметил, как душевно она нас приняла? Должно быть, думает, что мы любовники или совершаем свадебное путешествие.

— Представь себе ее удивление, если мы сейчас спустимся выпить по кружке пива! Ты готова?

— Вперед, если умираешь от жажды. Я хочу принять ванну и чуть позже присоединюсь к тебе. Не возражаешь?

Ванна была лишь предлогом, и он это хорошо понимал: просто Мэгги хотелось побыть одной.

— Тебе незачем спускаться… Я выпью пару кружек и тут же возвращусь.

Он поцеловал ее в нос и вышел.

На землю опускались первые сумерки, но было еще достаточно светло, чтобы Мэгги смогла раздеться и сложить свои вещи. Джинсы и свитер она аккуратно повесила на спинку кресла. Завтра ей придется снова все это надеть. Ее гардероб, находившийся в дорожных сумках, был весьма ограничен.

Она наполнила ванну, приподнятую над полом на четырех львиных лапах, влила в горячую воду ароматного геля и медленно погрузилась в воду. Подложив под голову полотенце, вытянулась во весь рост и облегченно выдохнула. Весь день она просидела на мотоцикле позади Пита, поджав ноги. Теперь Мэгги отдыхала в горячей воде, от которой поднимался пар, оседая мелкими каплями на зеркале.

— Синьорина?

С белым махровым полотенцем в руке к ванной подошла горничная. Синьорина лежала на спине в огромной, похожей на мини-бассейн, ванне, вделанной в пол. Положив на плавающий поднос свежий номер «Пари- матч», она листала журнал и одновременно жевала дольки апельсина.

— Синьорина! — пыталась обратить на себя внимание горничная. Она знала, насколько ее хозяйка не любила выходить из ванной. — Уже целый час вас ожидает синьор Чиолино.

— Передай синьору Чиолино, чтобы он убирался ко всем чертям, — ответила Мария.

Она резко повернулась в ванной, и вода выплеснулась на розовый кафельный пол.

— О! Синьорина! — задохнулась горничная и осенила себя крестным знамением.

— Прекращай кино, Татти, — поморщилась Ми рия. — Если не перестанешь выпендриваться, устрою тебя кухаркой в дом священника. Ладно, где этот твой синьор Чиолино?

— В гостиной.

— Веди его сюда.

Она оттолкнула от себя пенопластовый поднос и еще глубже погрузилась в воду. Желтый и зеленый свет подводной подсветки играл причудливыми бликами на ее обнаженном теле.

Синьор Ренато Чиолино с опаской вошел в ванную. Он никогда не поднимался на последний этаж в жилые комнаты дома на виа Лундовиджи, но знал, что иногди Мария принимает здесь своих друзей. Об этом сказал ему отец.

— Ренато? — услышал он ее томный, пленительный голос. — Я здесь, дорогой.

С тех пор как Мария уехала из Неаполя, она избавилась от резкого произношения своего детства, приобретенного на улицах в районе Пьяза-дель-Маркато, сделав свой итальянский мягким и певучим. И только в моменты бурных ссор язык трущоб, вырывавшийся из недр сознания, выдавал ее происхождение.

Ренато Чиолино медленно пересек белую комнату н на мгновение задержался перед дверью в ванную. Он сделал нерешительный шаг вперед и заглянул внутрь. Мария улыбалась ему, лежа в ванной. Он был моложе ее — лет двадцать пять, не больше — и внешне ужасно походил на студента, хотя, собираясь на эту встречу, оделся особенно элегантно. На нем был новый, с иголочки, костюм, в руках он сжимал букет цветов.

— О! Ренато! Как это мило! — улыбнулась Мария.

Она любила цветы, но они приводили ее в грустное расположение духа — уж слишком быстро увядали…

— Дай! — сказала она, протягивая руку.

Мария села в ванне, обнажив свои порозовевшие от горячей воды груди. Ренато покраснел.

— О, Ренато! — заворковала она. — Не будь таким скромником! Ты же не первый раз видишь обнаженную женщину, не так ли? Тебе не жарко? Иди ко мне, малыш.

Он был очень красивым парнем, слишком красимым… Эти длинные вьющиеся волосы, стройное тело и такие лукавые глаза… Он совершенно не был похож на своего отца. В нем не было никакого обаяния — только красота, никакой грации — только тренированное, мускулистое тело. И тем не менее она вынуждена быть с ним ласковой и нежной. Этого хотел его отец, а ослушаться его Мария не могла.

Зачарованно глядя на совершенное тело женщины, Ренато опустился на колени у края ванны. Развязывая ему галстук, Мария обрызгала его брюки.

— О, Ренато, — засмеялась она, — ты сделал пи-пи?

Она откинулась на спину в воду, и новая волна залила розовый пол. Ренато отпрянул назад и рывком встал на ноги. Сегодня он первый раз надел этот костюм и боялся даже сесть, чтобы не помять безукоризненные складки на брюках.

— Сука!

Он швырнул букет роз ей в лицо. Она вскрикнула от неожиданности и тут же рассмеялась, глядя, как по поверхности воды поплыли розовые лепестки.

— Ренато, ты испортил такие восхитительные розы!

— Плевал я на эти цветы!

Он стоял в проеме двери в угрожающей позе: широко расставив ноги и сжимая кулаки. Мария начала собирать лепестки, но затем решила, что, плавая на поверхности, они делают ванну красивой. Она посмотрела на Ренато. Он прерывисто дышал, злился и явно не знал, как вести себя дальше. Она должна была сказать ему что-то ласковое, ободряющее, чтобы укрепить его самолюбие.

— Не злись на меня, пожалуйста. Я сожалею о своем плохом поведении.

— Ты когда-нибудь выберешься из этой лохани? — неожиданно улыбнувшись, спросил он.

Мария вздохнула. Она видела, что он буквально заставляет себя оставаться с ней любезным.

Вероятно, отец настроил его в той же тональности, как и ее. Она покачала головой.

Ренато нашел сухое место и присел на корточках. У него были длинные ноги с острыми коленями, что придавало ему угловатый вид.

— В таком случае как ты занимаешься любовью? — спросил Ренато более уверенным голосом.

Он понял, что эта женщина боится его, боится его гнева и того, что он может с ней сделать.

— Ну… делаю это в ванне, — ответила она. — Ты не находишь, что это приятно? Разве ты никогда не трахался в ванне?

Она явно поддразнивала его.

— Давай, Ренато, раздевайся. Снимай свою красивую одежду, — сказала она и отодвинулась в сторону, как бы освобождая ему место в просторной ванне.

Ренато разделся в спальне, аккуратно сложив одежду, Он не торопился. Теперь пусть она подождет его.

Он вошел в ванную комнату и замер на краю мини-бассейна.

Тело этого парня не возбуждало Марию. Он был высоким, щуплым и своими худосочными руками и ногами напоминал цыпленка. Да, он ей не нравился, но свою работу она должна делать.

— Ну иди же, — сказала она, видя его нерешительность.

Ренато сел на край ванны, не решаясь погрузиться в воду. Он целовал ее влажными торопливыми поцелуями. «Энергичности и сексапильности в нем не больше, чем у мелко моросящего дождя», — подумала Мария. Но она его стерпит. Она была достаточно умна, чтобы вовремя отключиться и не думать о том, что делает это по принуждению. Этому ее научил Джейсон: отдавая тело, сохранять душу. Он говорил, что тело — наименьшая часть ее самой. Она может сделать его разменной монетой, но всегда должна оберегать душу.

Мария встретила его на грязной улочке в Неаполе. Он говорил на безукоризненном итальянском, с чуть заметным английским акцентом.

— Берегите свою душу, единственное, что действительно имеет ценность в этом мире, — повторял он.

Он подарил Марии перстень, который сам надел на палец. Сколько же лет прошло с тех пор? Ей было пятнадцать, когда он встретил ее на улице поблизости от Порта-Капуано. Сейчас ей уже тридцать.

— Сними это, — сказал Ренато.

— Что, дорогой?

— Цепочку и крест, — нетерпеливым тоном приказал он.

Мария с удовлетворением отметила, что наконец-то он погрузился в воду.

— Ты все еще боишься этих забубенных разговоров монархов? — Она прыснула со смеху. — Ты не можешь прикасаться к женщинам, которые носят украшения? Я права, да?

Он влепил ей сильную пощечину, оглушившую ее. Чтобы не уйти с головой под воду, ей пришлось уцепиться за край ванны. Придя в себя, она решила, что хватит притворяться терпимой к выходкам молодого балбеса.

— Ренато, — тихо заговорила она, стараясь не выдать своего настроения, — ты очень молод, и поэтому я прощаю тебя. И еще, я делаю это из уважения к твоему отцу. Мне не хотелось бы оскорблять сына Джовани Чиолино, Но хочу сказать тебе, что другие, более влиятельные ЛЮДИ, чем ты, которые плохо обращались со мной, жестко за это поплатились. Ты слишком молод и слишком глуп, чтобы знать, кто я такая и какой властью обладаю в Риме. Я постараюсь забыть об этом инциденте. А сейчас убирайся!

Ренато сильно ударил ее по лицу, и у нее из носа потекла кровь. Затем он схватил ее за волосы и стал бить головой о стенку ванны. На какое-то мгновение Мария потеряла сознание и ушла под воду.

— Сука! Ты смеешь мне угрожать?

Он вытащил ее за волосы из воды. Она задыхалась, по как сумасшедшая вырывалась из его рук, не прекращая оскорблять его. Если бы она могла только освободиться на несколько секунд от этой дряни и позвать на помощь: Пауло и Уго работали в баре. Слишком долгое пребывание в ванне истощило ее силы, и она напрасно пыталась ударить его кулаком по лицу.

В приступе отчаяния Мария начала кричать. Ее пронзительный голос разозлил его еще больше. Он снова наотмашь ударил ее по лицу и рассек губу. И тут ей по-настоящему стало страшно. То, что она увидела в его глазах, заставило ее вздрогнуть. Перед ней был сумасшедший, опьяненный своей злобой, способный убить ее.

Каким-то чудом Марии удалось увернуться от него и нажать на кнопку тревоги, давая знать Пауло и Уго, что она находится в опасности.

Ренато схватил ее за плечи и вздернул на ноги. Она не могла больше сопротивляться… Он пытался овладеть ею стоя, когда в ванную ворвались бармены. Они сбили его с ног и с головой погрузили в воду. Одной рукой Уго схватил Ренато за волосы, запрокинул голову и приставил нож к горлу. Пауло прыгнул в ванну и ударил Ренато коленом в грудь, выдавив из легких остатки воздуха.

— Не убивайте его, — спокойно сказала Мария. Она вышла из ванны и уже успела надеть домашний халат. — Оденьте его и приведите ко мне.

Она сидела перед зеркалом и делала макияж, когда бармены ввели Ренато в спальню.

Он уже пришел в себя и наглым голосом бросил:

— Ты не посмеешь причинить мне боль, иначе отец прикроет твою контору.

Уго ударил его кулаком в солнечное сплетение, и у Ренато подкосились ноги.

— Не торопись, Уго, — невозмутимым голосом сказала Мария. Она дала Ренато отдышаться и продолжила — Ты вел себя как идиот. Но ты уже не мальчик и должен отвечать за свои поступки. Я сама поговорю с твоим отцом и все ему расскажу. Не знаю, что он с тобой сделает, но я… я запрещаю тебе появляться в моем доме.

— Ты думаешь, отец поверит тебе? Ты думаешь, что он доверяет проститутке больше, чем собственному сыну?

Мария промолчала.

— Выведите его по служебной лестнице во двор, — сказала она барменам. — Не убивайте, но постарайтесь сделать так, чтобы он навсегда забыл о моем существовании.

Она снова повернулась к зеркалу и продолжила прерванное занятие. Когда зазвонил телефон, она, не сняв еще трубку, догадалась, кто звонит. Мария не ошиблась: звонила Адамс из Равеншурста. Ей предлагалось срочно выехать в графство Кент.

Глава 5

Мэгги шевельнулась в ванне Она задремала, а когда открыла глаза, вода была чуть теплая. Пора выбираться, скоро должен возвратиться Пит. Она услышала шаги в комнате и крикнула:

— Пит, я выхожу! Готовься!..

Она замотала мокрую голову полотенцем, а вторым начала вытираться. После ванны ей показалось холодно, она зябко передернула плечами и вспомнила, что в дорожной сумке лежит ее белый махровый халат.

— Эй! Дорогой! — крикнула она в полуоткрытую терь. — Подай мне мой банный халат. Я замерзаю.

Она слышала, как он передвигается по комнате, и удивлялась его молчанию. Отчаявшись ждать, она вышла из ванной комнаты.

— Пит, ты дашь мне халат? — требовательно попросила она.

В комнате было темно, и только языки пламени весело плясали в камине. У окна она увидела нечеткий силуэт.

— Огонь! Это великолепно!

Направляясь к камину, чтобы обогреться, Мэгги поняла, что фигура, стоящая у окна, — не Пит. Мужчина был коренастым и широкоплечим. Она не видела его лица, но чувствовала, что он рассматривает ее обнаженное тело. Страх парализовал ее: она не могла ни шевельнуться, ни произнести слово.

Мужчина что-то сказал, но настолько нечленораздельно, что она ничего не поняла. Он сделал шаг к ней.

— Нет, только не это! Пожалуйста! У меня есть деньги! Возьмите лучше деньги!

Продолжая приближаться, незнакомец вошел в сектор, освещаемый огнем камина. Он был сутулый, с изъеденным оспой лицом и маленькими глазками, скрытыми козырьком коричневой каскетки. Одет в старую рабочую спецовку, кожаный грязный жилет и огромные черные резиновые сапоги. В правой руке человек сжимал палку размером с полицейскую дубинку.

— Это я, миссис… — прохрипел он, обнажая в улыбке гнилые зубы.

— Нет, пожалуйста! Умоляю вас.

Она попятилась и уперлась спиной в холодные камни камина. Жар огня нестерпимо жег ей ноги. «Такого не может быть, — пронеслось у нее в голове. — Это что- то невероятное… мы путешествуем, мы в Англии! А где же Пит?»

— Это я, миссис. Чарли…

— Чарли?..

Дверь открылась, и Пит, собираясь войти в комнату, вдруг остолбенел. Он увидел у камина совершенно голую Мэгги, а в двух шагах от нее подсобного рабочего постоялого двора, которого направили к ним развести огонь в камине.

— Пит!

Мэгги, словно обретя крылья, бросилась к нему.

— Черт возьми, что здесь происходит? — возмущенно воскликнул Пит, заключая ее в свои объятия. Мужчина выронил полено, которое Мэгги приняла за дубинку, и поспешно проскочил в дверь.

— Господи, Пит! Он хотел… хотел меня изнасиловать. Я думала, что это ты, поэтому совершенно спокойно вышла из ванной. Он такой отвратительный…

Она разрыдалась и повисла у него на руках. Пит отнес ее на кровать и накрыл шерстяным одеялом.

— Мэгги, он не собирался делать ничего дурного… — Пит не сдержался и улыбнулся. Причин для волнения он не видел, произошло самое заурядное недоразумение. — Он работает здесь… Помнишь, хозяйка сказала, что придет Чарли и разожжет камин. Я нашел его и сказал, что он может подняться к нам в номер. Я не предполагал, что ты так испугаешься.

— Господи, — вздохнула Мэгги, — это невероятно! Мне показалось, что он собирается убить меня. Я подумала, что сейчас он ударит меня куском дерева и я умру.

— Только не в Англии, Мэгги. Здесь с тобой ничего не случится.

Она притянула его к себе. На душе у нее стало спокойно, но от пережитого она чувствовала себя раздавленной.

— Не оставляй меня больше одну, хорошо? Я не чувствую себя в безопасности в этой стране. Ни к Англии, ни к графству Кент я не питаю никаких сентиментальных чувств. Я — американка! Не знаю почему, но с того момента, как мы ступили на эту землю, я постоянно ощущаю внутренний дискомфорт.

— Все будет хорошо, Мэгги… Все встанет на свои места. Здесь ничего плохого с тобой не случится, — покровительственным тоном сказал Пит, обнимая ее.

Старик немец стоял возле открытого окна и любовался огненным диском заходящего солнца. Его номер располагался на последнем этаже отеля «Хилтон». Он достал из позолоченного портсигара сигарету и закурил.

Вечер был великолепный. Зимние дожди вымыли Аддис-Абебу, и темно-красное солнце отражалось в цинковых крышах тысяч лачуг, карабкавшихся вверх по склону горы Энтотто.

Из окна город казался огромным складом железных каркасов, разбросанных среди роскошной зеленой растительности. Старик стоял у окна до тех пор, пока солнце не скрылось за вершиной горы. И буквально через несколько секунд началась стрельба. Вначале это были одиночные выстрелы. Затем развилась пулеметная очередь. А вскоре послышались пронзительные завывания сирен военной полиции. В Эфиопии военные действия всегда начинались с наступлением ночи.

Старик закрыл окно и задернул тяжелые шторы. Передвигался он медленно: давала знать больная нога, чувствительно реагировавшая на влажность воздуха. Его одолевала усталость, и он злился, не в силах смириться с временной слабостью. Старик прилетел из Германии в начале недели, и разреженный горный воздух быстро истощил его силы. Он был слишком стар, чтобы путешествовать в Африку. Но иногда возникала сверхсложная проблема, решить которую мог только он. Он умел просчитать риск, сделать заключение, стоит ли игра свеч, и определить, насколько значительны дивиденды, из-за которых придется кого-то убить… Обычно он высказывался «за».

Тот факт, что он никогда не пасовал перед убийством, давал ему в аналогичных ситуациях преимущество перед другими. Это был ключ к его успеху. Именно эта черта его характера когда-то привлекла внимание Джейсона. Джейсон сам сказал ему об этом, когда впервые спас его от беды — помог избежать тюремного заточения в Малайзии.

Старик налил в стакан виски из бутылки, которую привез с собой, — он не доверял ни пище, ни алкоголю, ни воде в африканских странах, — и приготовился ждать. Его люди разыщут эфиопа, вопрос только во времени.

Прожив не один десяток лет, он понял, что умение ждать — ценный талант. Главное — знать, когда не следует торопиться и когда нужно начать действовать. Джейсон научил его этому. Джейсон вложил в него больше сил, чем во всех остальных, вместе взятых. Правда, Карл Либкхнет знал Джейсона дольше, чем они.

Потягивая виски, он рассматривал отражение своего лица в зеркале. Комната была погружена в полумрак — именно в такой обстановке он хотел встретиться с Сейфу, но лицо, которое всегда приводило его в отчаяние, он видел достаточно четко. Он старел и ненавидел физические недомогания, появившиеся у него с возрастом. Его когда-то светлые волосы заметно посеребрила седина, а густая шевелюра сильно поредела. Но, несмотря на все, он был сильнее большинства мужчин, достигших половины его возраста. В Германии он прошел через все круги ада: две мировые войны, интернирование и нищенское существование в течение долгих лет в Восточном Берлине.

Собственных сил ему бы не хватило, но Джейсон, слава Богу, никогда не отказывался протянуть ему руку помощи. Его дорогой друг Джейсон… Старик вытер слезу умиления, скатившуюся по щеке, и выпрямился в кресле. Почему Джейсон не стареет? Долгие годы он остается все таким же: утонченным английским джентльменом, здоровым, сильным и энергичным. Однажды он спросил у Джейсона, как тому удается сохранить в себе этот юношеский задор. Джейсон только улыбнулся и покачал головой. Это был еще один секрет, который принадлежал только Джейсону Мунтоливу.

Открылась дверь, положив конец его ожиданию. Двое его людей вошли в комнату, крепко держа под руки сопротивляющегося эфиопа. Они обращались с ним не как с компаньоном, а как с узником.

Худой молодой человек невысокого роста был одет в европейскую одежду, настолько же поношенную, насколько вышедшую из моды. Сверкая белками испуганных глаз, он затравленным взглядом осмотрел комнату. Мужчины усадили его на деревянный стул, связали ему руки за спиной и привязали ноги к ножкам стула.

Старик спокойно ждал, когда его люди закончат свою работу. Он не торопился. Впереди была вся ночь, и он не надеялся, что эфиоп сообщит нечто важное. Один из мужчин включил настольную лампу и направил слепящий луч света прямо в лицо африканцу. Глаза парня лихорадочно забегали по комнате. Он знал, что Карл Либкхнет где-то рядом, но ослепительный свет не позволял ему видеть его.

Карл встал и подошел ближе. Его нога почти совсем не сгибалась. Острая боль пронзила бедро, и ему пришлось опереться о край кровати, чтобы устоять на ногах. Никто из его людей даже не шелохнулся, чтобы помочь ему: они знали, что малейшее внимание, проявленное к его слабостям, чревато непредсказуемыми последствиями. Он остановился на границе светлого круга и обратился к эфиопу на английском языке:

— Ато Сейфу, у меня складывается впечатление, что мы плохо поняли друг друга.

Это была обычная его манера начинать разговор. Он был вежлив и всем своим видом давал понять своему узнику, что верит в его невиновность, заранее зная, что его судьба предрешена.

Эфиоп отчаянно замотал головой и на плохом английском языке начал оправдываться, что-то отрицать, но старик с удивительным проворством сделал шаг вперед и ударил парня по щеке. Сильный удар отбросил голову эфиопа назад. Даже двое ассистентов немца удивленно заморгали, пораженные молниеносным развитием событий. «Фюрер», как они иногда называли Карла, предпочитал как можно дольше поиграть с жертвой в кошки-мышки.

— Хватит трепа, Сейфу!

Карл наклонился вперед, подставляя лицо свету.

— Мы подписали контракт в Берлине… Ты хотел оружие: танки, радиоуправляемые ракеты, пулеметы…

Он не кричал, а почти шептал, но его голос сводил эфиопа с ума.

— Вы, революционеры, вы все одинаковы! Вам нужно современное оружие, чтобы отстаивать идею, в которой вы ничего не смыслите. Но где деньги для финансирования вашей идеологии?

Эфиоп хотел что-то сказать, но Либкхнет снова ударил его и рассек ему губу.

— Я очень рисковал из-за твоего народа, — продолжил он. — Я нарушил немецкий закон, запрещающий продажу оружия. Я переправил это оружие в разобранном виде в Италию, затем по Красному морю оно было доставлено в Судан. Где мои деньги? Ты пообещал, что они будут переведены в швейцарские банки…

— Мы это сделали, сэр, — не поднимая головы, сказал Сейфу.

Кровь, стекавшая по его лицу, капала ему на рубашку. Поврежденная губа настолько распухла, что он едва мог произносить слова. Карл выпрямился, поправил узел галстука и провел ладонью по редким волосам.

— Несколько сотен тысяч швейцарских франков — это ничто, Сейфу, — вздохнул он.

— Скоро вы получите остальное. Арабы пообещали нам…

— Не говори мне об арабах, — прервал его Либкхнет. — Я не желаю ничего слышать об этих мудаках.

Карл считал, что иметь дело с этими людьми — это нагонять на себя тоску и терять деньги, но жажда наживы была сильнее здравого смысла. Он остро завидовал крупным корпорациям, которые не вели никаких дел с африканцами, полагая, что те достойны лишь одного оружия — копья.

— Обещания твоих приятелей, Сейфу, интересуют меня не больше, чем то, что вы называете марксистской борьбой. Заказанное тобой оружие находится в Судане, и я хочу получить свои деньги, и именно ту сумму, о которой мы с тобой договорились в Берлине.

— Клянусь памятью своих родителей, что…

Неожиданно короткими, прерывистыми звонками зазвонил телефон. Все вздрогнули, кроме Карла. Он сделал знак рукой, и один из мужчин поднял трубку.

Кто мог звонить? Никто не знал, что он улетел в Эфиопию. Возможно, местная служба безопасности выявила его в аэропорту? Прибытие в Эфиопию главного западногерманского торговца оружием не могло остаться незамеченным.

Но нет, ничего угрожающего в этом звонке не было: звонили из Англии. Он поспешно взял трубку, успев подумать о Равеншурсте. Они, естественно, знали, где искать его. Они всегда знали о его местонахождении.

— Мистер Либкхнет, это вы?

— Да, Адамс, что случилось?

Карл отвернулся к окну, чтобы его помощники не видели напряжения, появившегося у него на лице.

— Вы нужны Мунтоливу.

— Что-то случилось, Адамс? — повторил он.

— Нашелся «шестой», сэр. Вылетайте в Англию.

— Понимаю, — прошептал он и подумал, что наконец-то цепь замкнулась. — Спасибо, Адамс! Я приеду.

Он медленно положил трубку на рычаг, осмысливая новость, которую только что услышал от Адамс. Руки у него дрожали.

Один из ассистентов спросил на немецком, что делать дальше с Сейфу. Карл посмотрел на перепуганного, привязанного к стулу эфиопа. Наказать его? Требовать деньги? Все вдруг потеряло смысл. Этот телефонный звонок низвел его проблемы до значения песчинки.

— Поступайте как знаете, — рассеянно ответил он.

И все-таки он решил закрыть дело в свойственном ему стиле.

— Убейте его и выбросьте крокодилам. Я вылетаю в Европу.

Глава 6

Они лежали в кровати, тесно переплетясь в объятиях.

— Что ты предпочла бы — заняться любовью или поужинать? — спросил Пит.

— Давай поужинаем. Я умираю с голоду, — ответила она.

— Согласен.

Он улыбнулся, хотя в глубине души ответ Мэгги разочаровал его. После отъезда из Калифорнии они ни разу не занимались этим, и он чувствовал, что и на этот раз ничего не получится. А ведь он сделал все так, как ей хотелось: нашел прелестную деревенскую гостиницу, кровать с балдахином, огонь в камине… Теперь ее очередь радовать его, и зависит это не от обстоятельств, а только от нее.

— Пит, я сама хочу заняться любовью, — словно угадав его мысли, сказала она. — Но если я отогреюсь, чего-нибудь выпью и чуть-чуть расслаблюсь, я уверена, что это пойдет только на пользу. Видишь ли, сейчас… после инцидента с Чарли я чувствую себя скованной.

— Хорошо. Я не настаиваю.

Он разжал свои объятия и встал с кровати.

— В таком случае наряжаемся к ужину.

— Наряжаемся? Но у меня с собой только джинсы и серые брюки. А разве здесь так необходим вечерний туалет?

— Совсем нет. Посмотрела бы ты на тех, кто сидит и пабе. Настоящие задрыги. В том, что у тебя имеется, ты будешь выглядеть великолепно. Ты всегда потрясающе смотришься, Мэгги Уолш!

Он обнял ее, и она ласково, как кошечка, прильнула к его груди.

— И почему только ты такой нежный со мной? — дурашливым тоном спросила она.

— Потому что люблю тебя.

Его ответ заставил ее замолчать. Каждый раз, когда она слышала эти слова, ее тело покрывалось пупырышками. Она знала, что он без ума от нее. А какими глазами он на нее смотрит! Его любовь пугала ее. Что станет с ним, если однажды им придется расстаться? Мэгги частично уже разрушила его. А Пит, он любил ее, несмотря на боль, которую она ему причиняла, несмотря на все ее капризы.

Она нежно поцеловала его в губы и прошептала:

— Ужинаем внизу… сладкое здесь… — Она еще раз поцеловала его и решительным голосом сказала — Вперед, посмотри, на что похожа здешняя пища. Но одно можно сказать с уверенностью: Англия уже ничего не может нам приготовить хуже того, что было предложено до сегодняшнего дня.

Солнце. Ослепительное солнце. Пылающее. Как только он пытался открыть глаза, свет буквально выжигал глазное дно. Он отвернул голову, чтобы избавиться от солнца, и ощутил режущую боль в затылке.

— О Господи!

Он перевернулся на бок и почувствовал свежесть морского бриза. С опаской открыл глаза и отметил, что лежит на полу, щекой на толстом ковре, зажатый между опрокинутым креслом и ножкой кровати.

Он находился в номере отеля. В углу стоял его чемодан с разбросанной по полу одеждой. Как он сюда попал? И что это за отель?

Поток прохладного морского воздуха, проникая через открытую балконную дверь, влажной салфеткой касался его лица. Лежа на спине, он мог видеть только голубое небо, напоминавшее ему Мексиканский залив. Он все еще не понимал, где находится, но эта неизвестность совершенно не волновала его и не вызывала чувства беспокойства. Уже не первый раз он просыпался с ужасной головной болью, затуманенным сознанием, не и силах вспомнить, где он и как здесь оказался. Он приподнялся, прислонился спиной к кровати и посмотрел в сторону балконной двери. Кей-Уэст! Да, это Кей-Уэст. Вчера они прилетели сюда на самолете Билли из Майами. Пить начали в «Чэйт Рум», затем перешли в «Слонни Джо», продолжили в «Кэптен Тони» и так, не пропуская ни одного питейного заведения, прошли всю Джоувал-стрит, которая пересекала остров из конца в конец. Только что он проснулся в отеле «Пир-Хоуз»,

выходившем фасадом на Мексиканский залив. А его зовут Клиф Джексон.

Если ему удалось вспомнить свое имя, значит, не так уж все и плохо и вчера они выпили в меру.

Заскрипела кровать. Кто-то хотел встать. Избегая резкого движения, чтобы не вызвать боли в затылке, Клиф медленно повернул голову вправо. В нескольких сантиметрах от своих глаз он увидел женскую ногу, опускавшуюся на пол.

— Клиф, где ты? — раздался детский голос.

— Здесь я, моя лапочка.

Он не мог себе представить, кто это и откуда. Девушка спрыгнула с кровати и, совершенно обнаженная, вышла на террасу, где потянулась навстречу солнцу, высоко подняв вверх руки. Он видел ее со спины: миниатюрная блондинка с длинными, до талии, волосами, совсем еще ребенок.

— Привет, — как можно дружелюбнее сказал он.

Она повернулась на носочках в пол-оборота к нему и улыбнулась.

— О, Клиф! — сказала она. — Это высший пилотаж!

У нее были голубые глаза, лет ей было не больше четырнадцати, и она называла его по имени. Его ждут НЕПРИЯТНОСТИ!

— Как ты себя чувствуешь, Клиф? Терпимо? — спросила девчушка.

Она разговаривает с ним как со своим отцом. Черт-те что! В конце концов, ему только двадцать четыре года. Но для четырнадцатилетней девчонки он, естественно, уже старик.

— Как тебя зовут, лапочка?

— Ты уже забыл? Муффи.

Она села рядом с ним, загорелая от пяток до макушки, без единой светлой полоски на теле. Типичное светловолосое, с золотистым телом создание, которое можно без особых проблем снять на любом тропическом пляже.

— Вчера вечером ты сказал, что тебе нравится мое имя. Ты даже сказал, что у тебя нет знакомых подружек по имени Муффи.

— Это правда, лапочка.

Он напрягся, пытаясь вникнуть в ситуацию.

— Нет, ты выглядишь очень плохо, — с выражением отвращения на лице сказала она.

Клиф почувствовал, что еще минута — и он возненавидит эту маленькую стерву.

— Где Билли? — спросил он.

К горлу неожиданно подкатила тошнота, и он сделал сверхусилие, чтобы его не стошнило.

— Твой друг Билли?

— Да, мой друг Билли. Этот сумасшедший янки.

— Он с Шерри.

— Кто эта Шерри?

— Шерри — моя подружка. Ты уже не помнишь? У нее такие же, как у меня, волосы, только покороче. Нас часто принимают за близняшек, но мы даже не сестры. Шерри — моя лучшая школьная подруга.

— Школьная подруга? А где твоя школа, Муффи?

Ему было чертовски трудно поддерживать разговор,

сон буквально валил его с ног, но этого делать нельзя было ни в коем случае. Стоит ему отрубиться, и она очистит все его карманы. Шесть лет тому назад он начал работать в качестве импресарио с поп-группами и быстро понял, что нельзя доверять фанаткам в целом и особенно таким холеным блондинкам, как эта. При первом удобном случае они вмиг опустошат ваш кошелек.

— Я не хочу об этом говорить, — сказала она, отворачивая от него голову.

— В таком случае, не скажешь ли ты, где Билли и Шерри?

— Знать бы! Мы оставили их на пляже. Они вбили себе в голову, что должны дождаться восхода солнца.

— А мы? Что сделали мы?

Он вел себя как любопытный мальчишка, которому не терпится узнать конец истории.

— Приволоклись сюда.

— Трахались?

Она кивнула головой.

— Понравилось? — спросил он напряженным голосом в ожидании приговора.

— Ничего особенного… Ты оказался слабаком… Сразу же кончил…

— Вот как?! Тогда я хочу исправиться… — он потянулся к ней, но она отпрянула от него.

— Не пройдет! У меня нет никакого желания. И от тебя к тому же неприятно пахнет. Принял хотя бы ванну… для начала.

— Кого ты из себя строишь? Девственницу?

Она сделала неприличный жест рукой и начала собирать свою одежду, разбросанную по всей комнате.

Клиф с трудом встал на ноги и направился в ванную комнату. Он ужасно хотел выпить стаканчик, но еще больше — избавиться от этой шавки. Винить он мог только себя! Какого хрена он трахался с этой несовершеннолетней пигалицей? Что может быть легче, чем схлопотать неприятности от такого рода приключений? Ведь Джейсон уже предупреждал его по этому поводу!

— Клиф, ты должен обуздать свою страсть к девушкам, пьянке и наркотикам, — говорил он. — Я многократно вытаскивал тебя из всяких грязных историй, но не могу заниматься этим до бесконечности.

И тем не менее, Джейсон всегда протягивал руку помощи, и в глубине души Клиф искренне верил в то, что он всегда может рассчитывать на Джейсона. Он встал под душ и открыл кран с горячей водой. Обжигающие струи прогнали сон, и он вспомнил, что привело его в Кей-Уэст.

Инициатива поездки принадлежала Билли. Билли где-то услышал о новой группе под названием «Коралловые рифы». Они с Билли пошли послушать эти рифы в «Миллер Бэк Ярд». Муффи была среди фанов, заполнивших клуб. Она поверила ему, что он может ввести ее в мир шоу-бизнеса. Это была единственная правда, которую он сказал ей за весь вечер. Действительно, он обладал достаточной властью, чтобы сделать из нее звезду, если бы того захотел.

— Ты помнишь, что обещал мне вчера вечером? спросила Муффи, входя в ванную комнату.

— И что я тебе обещал, лапочка? — выкрикнул Кли перекрывая голосом шум льющейся воды.

— Ты сказал, что вертишься в шоу-бизнесе или что-то в этом роде и что мог бы найти мне хорошо оплачиваемую работу. В чем заключается твоя работа?

Клиф закрыл кран и отдернул пластиковую штору. Он мгновенно почувствовал запах марихуаны. Она стояла, прислонившись к косяку двери, и курила. На ней были мини-шорты, облегавшие ее, как вторая кожа, и маечка с короткими рукавами и с надписью на груди: ТРАХАЙТЕСЬ!

— Ты дашь мне разочек затянуться, лапочка?

— Прекрати называть меня лапочкой, — она протянула ему сигарету. — Вы, англичане, разговариваете как педерасты.

Клиф сделал несколько небольших затяжек и возвратил ее.

— Так как — ты можешь помочь мне с работой или трепался?

Она прошла мимо него и села на унитаз.

— Чем ты занимаешься? Ты из тех, кто ищет таланты, да? Знаешь, Шерри и я, мы приготовили миленький номер: поем один из хитов «Коралловых рифов». Он называется «Гамбургер в раю». Исполняя песню, мы даже танцуем в стиле «диско». Получается очень клево.

— Танцуете в стиле «диско», — пробормотал Клиф, выдавливая на помазок крем для бритья.

— Ты не хочешь, чтобы я сходила за Шерри? Мы могли бы показать тебе наш номер… Спеть только для тебя… и все остальное…

Клиф внимательно посмотрел на девчонку. Она бурлила энергией и одновременно готова была услужить чем угодно.

— Видишь ли, я не искатель талантов, — признался он. — Я продюсер театрализованных зрелищ. А Билли — мой филиал в Соединенных Штатах. Он ищет таланты, а я их раскручиваю… устраиваю концерты и прочее… Работаю я только в Европе.

— В Европе? Это меня не интересует. А я-то думала, что твоя работа имеет какое-то отношение к музыкальной жизни Нейшнвилла.

— Все люди, которые заняты в шоу-бизнесе, в той или иной степени связаны с Нейшнвиллом, лапо… гм… Муффи. Я работаю и в Восточной Европе… Болгария, Румыния. Этим летом я организую концерт под открытым небом в Белграде.

— Болгария? Я даже не знаю, где находится эта деревня! — воскликнула Муффи разочарованным голосом.

— Я открыл тебе все свои карты.

Он закончил бриться и прошел в комнату. Теперь наконец она отстанет от него и прекратит требовать от него исполнения пьяных обещаний. Он правильно сделал, что не рассказал ей о тех английских группах, которые он финансировал, и тех американских, выступающих в стиле «панк», которых он раскрутил и дал им путевку в жизнь. Через несколько минут она поднимет паруса, и на этом все закончится. Он тут же поклялся себе — в который уже раз? — никогда больше не попадать в подобную западню.

— Почему бы тебе не позвонить своей подружке Шерри и не узнать, чем она занимается.

— Прекрасная мысль!

Но телефон зазвонил раньше, чем она успела снять трубку.

— Это Билли, — сказал он, делая выпроваживающий жест рукой. — Попутного ветра, лапочка.

Она вышла из комнаты, медленно закрыв за собой дверь, и он снял трубку.

— Привет, старина! — сказал он.

Но это был не Билли. Звонили из-за границы, из старого средневекового замка, затерявшегося на территории Великобритании.

Адамс сказала ему, что пора возвращаться на родину.

В огромном безмолвном замке Адамс положила трубку на рычаг. Она вышла из библиотеки, быстро прошла через анфиладу безлюдных залов, поднялась по лестнице и вошла в комнату, которую специально приготовила для своего хозяина. Быстрым взглядом скользнула по сложной аппаратуре, экранам мониторов, убеждаясь, что все в порядке… Затем зашла за стеклянную перегородку и приблизилась к кровати. Лежавший на ней мужчина тяжело дышал. Улучшения Адамс и не ожидала.

— Они все предупреждены, сэр.

— Прекрасно! Браво, Адамс, — медленно прошептал он хриплым голосом. — Все готово?

— Да, сэр.

— Спокойной ночи, Адамс. Завтра начнем…

— Хорошо.

Секунду она колебалась, но все-таки спросила:

— Вы чувствуете, что сможете? Не лучше ли отправить на «роллсе» одного Гарри?

— Нет, — раздраженно произнес он. — Именно я должен привезти ее в Равеншурст.

— Хорошо, сэр. У меня есть необходимые лекарства, но они дадут вам облегчение всего лишь на несколько часов.

— Этого будет достаточно, Адамс.

Адамс выключила свет, вышла из комнаты и возвратилась в нежилую часть замка.

Теперь во всем замке не спала только белая кошка. Она бесшумно пробежала по залам и коридорам и проскользнула в библиотеку. Улеглась перед камином, согреваясь теплом тлеющих углей, вытянулась, затем свернулась в клубок и уснула.

Глава 7

На полной скорости «Триумф-бонвиль» промчался через Черинг и вылетел на сельские просторы Англии. Мэгги сидела позади Пита, крепко обнимая его за талию. Поверх плеча Пита она видела пустынную автостраду на многие километры вперед. Шоссе с двусторонним движением вело в Кентербери. Мэгги почувствовала, как под ее руками, обнимавшими Пита, напряглось его тело. Он включил четвертую передачу и низко опустил плечи над рулем. Мэгги поняла, что Пит погружается в состояние эйфории и будет лететь как стрела, пока не закончится шоссе. Она энергично похлопала его по плечу.

— Мне кажется, пора изменить направление, — крикнула она.

Пит согласно кивнул головой.

— Предлагай!

— Сюда! — Мэгги махнула рукой в сторону первого поворота, который выводил на проселочную дорогу,

уходившую к вершине невысокого холма. Какая-либо информационная табличка, указывавшая направление, отсутствовала.

— Мы заблудимся, — возразил он. — Я плохо знаю этот район Кента.

Мэгги легкомысленно пожала плечами.

— Ничего страшного. Все дороги приводят в конце концов в какую-нибудь деревню, а там можно спросить…

Он свернул на узкую дорогу, обе стороны которой окаймляли густые заросли кустарника. Они проехали через несколько деревень, мимо заброшенных ферм с окнами, забитыми досками. Останавливались лишь тогда, когда хотели полюбоваться пейзажем или пропускали стадо баранов, переходивших дорогу.

— Этот пейзаж что-то мне напоминает, — сказала Мэгги, когда они остановились, чтобы пропустить очередное стадо баранов. — У меня создается впечатление, что когда-то я уже видела это.

— Естественно, ты это уже видела, — широким жестом руки он обвел панораму: избушка у подножия холма, ручей, бегущий между зеленых зарослей, стадо баранов, старый пастух и две его колли. — Этот типичный пейзаж можно увидеть на сотнях почтовых открыток и на календарях.

— Нет, нет… — запротестовала она. — Это нечто большее, чем знакомая картина. Это… это как воспоминание… Мне так хорошо здесь, так спокойно, словно я возвратилась домой.

— Прекрати, Мэгги. Ты коренная калифорнийка. Несколько месяцев этого английского климата, и ты будешь лежать пластом…

Ответить она не успела: Пит резко сорвал мотоцикл с места. Дорога была пустынной, и Пит дурачился, выписывая зигзаги и на полной скорости входя в повороты, отчего мотоцикл угрожающе клонился к земле. Мэгги ничего не оставалось делать, как крепче держаться за его талию. В такие моменты ей становилось страшно, и она закрывала глаза. Когда в очередной раз Пит, не снижая скорости, атаковал поворот, она зажмурилась и не видела, что они вылетели навстречу огромному «роллс- ройсу», медленно двигавшемуся им навстречу. Пит отчаянно надавил на педаль тормоза, понимая, что тормозной путь мотоцикла будет длиннее, чем расстояние до машины. Пытаясь избежать столкновения, он резко бросил мотоцикл влево. Переднее колесо попало на мягкую почву обочины, развернулось перпендикулярно корпусу мотоцикла, а Пит и Мэгги, как из катапульты, вылетели из седел и, перелетев через ров, приземлились на траву.

Мэгги неподвижно лежала на спине. Вокруг все было тихо и спокойно. Вдруг она услышала, как открылась и захлопнулась одна дверца машины, затем — вторая, послышались приглушенные голоса, и под чьими-то шагами зашуршали сухие листья.

— Ты ранена, Мэг?

Пит опустился на колени рядом с ней и снял с нее шлем. Лицо Мэгги было бледным, руки дрожали. Увидев живого и невредимого Пита, Мэгги облегченно вздохнула.

— Нет, не ранена. Кажется, все в порядке, — ответила она, делая попытку встать.

— Лежите и не двигайтесь, — раздался мужской голос.

Приказание было отдано властным тоном, и Мэгги мгновенно подчинилась.

Пит резко обернулся. К ним приближались двое мужчин: один в униформе, второй, высокий и худой, был одет в твидовую тройку.

Высокий подошел к Мэгги и присел на корточках рядом с ней, прямо напротив Пита.

Мэгги сразу же отметила его удивительные прозрачно-голубые глаза, которые позволяли предположить, что в действительности этот человек намного старше, чем кажется.

— Где у вас болит? — тихо спросил он.

Ощупав ее колени и лодыжки, он посмотрел ей прямо н глаза и ободряюще улыбнулся. И — о чудо! — все ее волнения неожиданно исчезли.

— Везде, но чуть-чуть…

Она засмеялась и ощутила боль в пояснице.

— Попробуй сесть, Мэгги, — предложил Пит.

— Секунду, — сказал мужчина. — Сколько пальцев вы видите?

Он растопырил перед лицом Мэгги пальцы левой руки. Они были длинными и тонкими. Серебряный перстень с замысловатым орнаментом украшал указательный палец.

— Одиннадцать или двенадцать, — улыбнулась она, пытаясь встать.

Видя, что Мэгги не травмирована, мужчина улыбнулся и помог Питу поставить ее на ноги.

— Считаю, что вам очень повезло, мисс, — сказал он. — И вам тоже, молодой человек.

— Мотоциклу повезло меньше, — сокрушенно вздохнул Пит.

Он подошел к мотоциклу и увидел, что переднее колесо согнуто в восьмерку.

— Главное, что вы живы и здоровы, — сказал мужчина.

Он поднял шлем и протянул его Мэгги. Мэгги улыбкой поблагодарила мужчину и вдруг увидела, как его лицо исказилось в болезненной гримасе и побледнело.

— Вам плохо, сэр, — обеспокоенно спросила она, дотрагиваясь до его руки.

— Пустяки, — ответил он, с трудом улыбнувшись. — Должно быть, переволновался за вас. — Он достал из кармана небольшую позолоченную коробочку. — Пошаливает старое сердце, — с вымученной улыбкой сказал мужчина и повернулся к шоферу — Гарри, насколько серьезно поврежден мотоцикл?

— Без механика не обойтись, сэр.

Гарри покачал головой и, словно оправдываясь, сказал, обращаясь к Питу:

— Вы ехали по встречной полосе, сэр.

Пит удрученно кивнул головой.

— Приглашаю вас к себе, — сказал англичанин. — Это совсем рядом… Вы отдохнете, а мы решим проблему с вашим транспортом.

Пит бросил взгляд вдоль дороги.

— Нет, спасибо. Я должен остаться здесь, иначе украдут мотоцикл.

— Напрасно вы так думаете, молодой человек. Заверяю вас, что с вашим мотоциклом ничего не случится. Мы ведь не в Калифорнии! Прошу вас…

Англичанин шагнул к «роллс-ройсу» и сделал приглашающий жест рукой.

— Спасибо, но вам незачем везти нас к себе, — сказала Мэгги.

Она несколько раз перевела взгляд с Пита на англичанина и снова на Пита.

— Неужели вы думаете, что я брошу вас одних на дороге после того, что произошло? — казалось, что их несговорчивость обидела его, и он повторил свое приглашение, смягчив тон — Я вас прошу, поехали. Вы окажете мне большую честь… В конце концов, вы пострадали из-за моего «роллса».

Он улыбнулся, и эта доброжелательная улыбка заставила Мэгги изменить первоначальное решение. Она посмотрела на Пита в надежде увидеть в его глазах согласие.

— Ну кому нужен сломанный мотоцикл? Разве с таким колесом можно на нем уехать?

— Мы заедем в деревню и скажем механику, чтобы он забрал его, — пообещал старик. — Этого вам достаточно?

Пит еще раз посмотрел на мотоцикл.

— Хорошо, согласен. Если вы говорите, что все будет в порядке…

Он направился к мотоциклу забрать сумки. Мэгги пошла к машине.

— Меня зовут Джейсон Мунтолив, — представился англичанин, когда они втроем уселись на заднее сиденье просторного лимузина.

— Пит Даннер, — сказал Пит. — И Мэгги Уолш…

— Путешествуете? — спросил Мунтолив, едва машина тронулась с места.

— Нет… ну, в некотором роде… — Мэгги рассмеялась от собственного смущения и пустилась в объяснения — Я — дизайнер по интерьеру. Меня ждет работа в одной компании, но к ней я приступлю на следующей неделе. Правда, если принять во внимание чрезвычайно запутанную ситуацию, в которой мы оказались… Время у нас есть, вот мы и решили поездить по стране.

— Ей очень захотелось получше узнать свою родину.

— Так вы — англичанка? — Мунтолив приподнял удивленно брови и посмотрел Мэгги в глаза.

— По материнской линии… Мои предки очень-очень давно обосновались в Соединенных Штатах, и я даже не знаю, к какому по счету поколению американцев принадлежу.

Ей почему-то стало неловко, что ее приняли за англичанку.

— О! Вы возвращаетесь к истокам, а ваши бывшие соотечественники чуть не убили вас!

— Ну что вы! — воскликнул Пит. — В этой аварии, кроме меня, некого больше винить.

— Нет и нет, — энергичным, непререкаемым голосом запротестовал Мунтолив. — Это ошибка моего шофера. Он не проявил осторожности и был недостаточно внимателен, иначе он увидел бы вас.

Мэгги заметила, как напряглась шея шофера и побелели костяшки пальцев, сжимавших руль. А Мунтолив продолжал говорить своим бесстрастным голосом:

— Автомобильное движение на деревенских дорогах нельзя назвать интенсивным, поэтому шоферы позволяют себе расслабляться… Но не будем больше тратить наше время на выявление виновного. Я все еще опасаюсь за здоровье мисс Уолш.

Он почти с обожанием посмотрел на нее. Его повышенное внимание к ней начало смущать Мэгги.

— Вы напрасно беспокоитесь, я чувствую себя прекрасно.

Буквально несколько минут тому назад она действительно пребывала в состоянии умиротворения, находясь рядом с ним, но сейчас что-то изменилось… Чтобы не выдать своего беспокойства, она улыбнулась Мунто- ливу, но он не ответил на ее улыбку. С каждой минутой он выглядел все утомленнее, и она увидела, как он снова достал из кармана пиджака позолоченную коробочку.

«Роллс» въехал в деревню и остановился возле авторемонтной мастерской.

— Просто восхитительно! — воскликнула Мэгги, любуясь деревенскими домами, выстроившимися по обеим сторонам единственной улицы.

— Предупрежу Уайда, сэр, — сказал шофер, выходя из машины.

— Хорошо, Гарри.

Мэгги резко повернулась к Мунтоливу, чтобы поблагодарить его, и была застигнута врасплох его пристальным взглядом.

— Правда, это очень любезно с вашей стороны помочь нам, — сказала она.

— Ничего необычного в этом нет, мисс. Американцы — самые гостеприимные люди в мире. Я много путешествовал и отвечаю за свои слова. Сейчас мне представился случай ответить на чудесное гостеприимство, которое мне оказывали в вашей стране.

— Какого года выпуска этот «ролле», сэр Мунтолив? — спросил Пит.

— Это очень старая машина, мистер Даннер, — ответил англичанин. — Ей уже не менее сорока лет… Вы любите дорогие автомобили?

— О нет! У меня никогда не было и не будет средств, чтобы приобрести нечто подобное.

— Сегодня по дорогам Англии бегают лишь несколько машин этой модели. Я купил ее в год выпуска… Эта модель сегодня рассматривается как лучшая машина в истории автомобилестроения. Должен признать, что она не так быстроходна, как «Континенталь», но, бесспорно, комфортабельнее. Я не променял бы ее ни на одну из суперсовременных моделей.

— Вам много приходится ездить, мистер Мунтолив? — включилась в разговор Мэгги.

— Нет, мисс Уолш, — покачал он головой. — Сейчас и редко выезжаю из дома, — на его лице появилась слабая, болезненная улыбка, — но когда-то я очень много путешествовал… — он дотронулся невесомой рукой до колена Мэгги и продолжил — Это было в то время, когда я был такой же молодой, как вы, мисс.

— О, сэр, — засмеялась Мэгги, — еще далеко до того времени, когда вам понадобится инвалидная коляска. — Она кокетливо улыбнулась. — Вы еще очень красивый.

Она не лгала, говоря о его привлекательности. Ей нравились его сдержанные, изысканные манеры…

— Все в порядке, сэр, — сказал Гарри, садясь за руль. — Уайд заберет и отремонтирует мотоцикл.

— Спасибо, Гарри, — сказал Мунтолив.

Пит посмотрел через стекло и увидел механика, стоявшего в проеме двери и неторопливо вытиравшего руки ветошью. Это был невысокого роста, коренастый мужчина среднего возраста. Заметив, что за ним наблюдают, механик резко повернулся и исчез в мастерской.

— Вы думаете, что он сможет починить «триумф» последней модели? — спросил Пит, неожиданно засомневавшийся в квалификации механика.

— Уверен, сэр, — ответил Г арри.

— Не тревожьтесь, мистер Даннер, — сказал Мунтолив. — Уайд отремонтирует ваш мотоцикл в течение нескольких часов. А пока вы выпьете у меня по чашке чая. Вы можете себе это позволить без ущерба для вашего времени, потому что в этой стране все прекращают работать, когда наступает чайный час.

На лице Мэгги появилась удовлетворенная улыбка. Мотоцикл скоро починят, и они продолжат путь… И совсем неплохо скоротать ожидание за чашкой чая…

— Предложение принимается! — воскликнула она с энтузиазмом.

«Роллс-ройс» медленно катил по деревенской улице. Мэгги казалось, что они едут среди театральных декораций. Нигде не было видно никакого мусора и… ни одного человека. «Деревня сказочных фей», — подумала она.

Выехав из деревни, они поехали по дороге, поднимавшейся к вершине холма. Проехали по каменному мосту и через несколько минут свернули.

— У меня создается впечатление, что дорожная сеть в этой стране слишком сложная по отношению к ее размерам, — пошутила Мэгги. — Здесь очень легко заблудиться… Как гостям удается добираться к вам, мистер Мунтолив?

— В этот заброшенный уголок гости приезжают редко, — уклончиво ответил старик.

«Роллс-ройс» съехал с проселочной дороги в аллею и остановился перед огромными решетчатыми воротами из кованого железа. Гарри посигналил. Через лобовое стекло Мэгги увидела фигуру человека, бежавшего открыть ворота.

По извилистой аллее они подъехали к дому. В аллее они встретили молодого парня, гарцевавшего на лошади. Увидев «роллс», он уступил дорогу и крикнул:

— Здравствуйте, мистер Мунтолив.

Мунтолив кивнул головой и поднял руку в знак приветствия. Мэгги увидела трехэтажный замок, стоявший на вершине холма. Перед замком простиралась большая, тщательно ухоженная лужайка без единого дерева или куста цветов.

От неожиданного вида этого величественного, грандиозного строения у Мэгги перехватило дыхание. На ее лице отразилось неподдельное восхищение, глаза радостно заблестели. Заметив ее состояние, Пит улыбнулся. Он был рад видеть ее счастливой. Да и сам был доволен возможностью посетить настоящий замок.

— Замок принадлежит вам? — спросил он.

— Да, он мой, — ответил Мунтолив.

«Роллс-ройс» остановился напротив входа в замок.

Гарри быстро вышел из машины и открыл дверцу со стороны Пита до того, как тот успел взяться за ручку. Не мешкая, шофер вытащил из салона машины дорожные сумки и поставил их на коротко подстриженную траву лужайки.

— Большое спасибо, Гарри, — сказал Пит, чувствуя неловкость оттого, что его багажом занимается человек одного с ним возраста.

Выходя из машины, Мэгги хотела что-то сказать, но, взглянув на старика, увидела на его лице такое страдание, словно тот вот-вот должен был умереть.

— Вам плохо? — поспешно спросила она.

— Нет, нет… Все очень хорошо… Пожалуйста, проходите в дом.

Он хотел сопроводить свои слова жестом руки, но она безвольно упала ему на колени.

— Через минуту-другую я присоединюсь к вам.

Мэгги покачала головой, не зная, как ей быть, но все-таки подчинилась и вышла из машины. Через лужайку к ним мчался огромный, черного цвета доберман. Проскочив между Гарри и Питом, он бросился к Мэгги. Она инстинктивно отпрянула назад и упала на сиденье.

— Лежать! — приказал Мунтолив.

Оторопев от неожиданной команды, пес попятился назад и лег на траву. Прерывисто дыша, он пристально смотрел на Мэгги.

— Извините, мисс Уолш. Не волнуйтесь, он не опасен…

Джейсон Мунтолив обессиленно откинулся на спинку сиденья и почти шепотом сказал:

— Адамс в полном вашем распоряжении. Не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома.

Гарри встал между машиной и Мэгги, захлопнул дверцу и сел за руль. «Роллс» тронулся с места и исчез за поворотом аллеи.

Пит и Мэгги остались одни перед каменным средневековым замком.

Глава 8

Мэгги отступила назад, чтобы лучше рассмотреть фасад замка.

— Тебе не кажется, что нам в чем-то повезло? — спросила она. — Пятнадцатый-шестнадцатый век, да?

— Ты не ошиблась. Шестнадцатый… — Пит показал рукой на второй и третий этажи и уточнил — Кроме крыши, оконных рам и дверных коробок.

— Как ты думаешь, в каком году он построен?

— Приблизительно в 1580-м… Спросим у Мунтолива. Вполне возможно, что это фамильный замок. Пошли посмотрим, как он выглядит внутри.

Мэгги с опаской посмотрела на лежавшего у дорожки, ведущей к замку, добермана.

— Пропустит ли он меня?

Вывалив язык наружу, пес по-прежнему прерывисто дышал. Словно почувствовав, что говорят о нем, он приподнял голову, а затем безразлично повернул ее в сторону.

— Пошли, пока у него не изменилось настроение, — сказал Пит.

Вестибюль оказался просторным помещением с высоким потолком и камином, облицованным мрамором. Резная деревянная лестница вела на второй этаж. Они медленно вошли в вестибюль, очарованные великолепием оформления.

— Посмотри, какая изумительная, филигранная работа, — восторженно сказал Пит, глядя на потолок. — Видишь этот изгиб листвы, Мэгги? Это невероятно сложно сделать. Эту гипсовую листву моделировали с настоящих листьев, затем в сыром состоянии закрепили на потолке и придали требуемый изгиб до того, как затвердел гипс.

Пит перешел в другое место, откуда открывалась лучшая перспектива на вестибюль и богато позолоченную лестницу.

— Это помещение сохранило свой первозданный вид, — после некоторого молчания сказал он. — Здесь все осталось так, как было в XVI веке. Настоящая историческая драгоценность! Знает ли об этой жемчужине служба по охране исторических памятников?

Рассеянно слушая Пита, Мэгги подошла к какой-то двери и заглянула внутрь комнаты.

— Кого ты уже ищешь?

— Надо найти некоего Адамса, — ответила Мэгги, входя в комнату.

Он поставил сумки рядом с камином и последовал за Мэгги.

— Господи, Пит, ты только посмотри! — воскликнула она.

Комната была поменьше и поуютнее вестибюля: в камине горел огонь, на низком столике стояло несколько бутылок со спиртным.

— Мне кажется, здесь готовятся встречать гостей.

Мэгги жадным взглядом осматривала комнату. Каждая вещь заслуживала и требовала к себе самого пристального внимания: позолоченные кресла с резными скульптурными композициями, обтянутые красным атласом; гирлянды гипсовых цветов и фруктов на потолке; старинные ковры на стенах; стеллажи, забитые книгами в кожаных переплетах; бюсты каких-то знаменитостей работы итальянских скульпторов; облицованный мрамором камин; мягкие диваны вокруг низкого столика…

— Как ты думаешь, мы можем продолжить нашу экскурсию? — спросила Мэгги.

— А почему бы и нет? По идее, где-то рядом должен находиться большой зал или… трапезная, — сказал Пит и показал на тяжелые бархатные портьеры, скрывавшие дверь.

— Там мы будем пить чай? — спросила Мэгги.

— Вряд ли мы удостоимся такой чести. Американцев покормят на кухне.

Пит раздвинул портьеры, и они вошли в большой зал. Длинный дубовый стол протянулся до противоположной стены. У камина, свернувшись в клубок, спала белая кошка. До половины своей высоты стены были обшиты деревянными панелями, над которыми по периметру всего зала висели картины.

— Это настоящий Пикассо? — спросила Мэгги, ткнув пальцем в одну из картин.

— Издеваешься? Разве в таком доме может находиться копия? Посмотри, здесь есть даже Тициан. Это не дом, а настоящий музей! Антикварный «роллс-ройс» — дешевая безделушка по сравнению с тем, чем обладает Мунтолив.

— Не разозлится ли он на нас за то, что мы суем свой нос во все углы, ты как думаешь?

— Мы никуда не суем свой нос, мы ищем Адамса, — возразил Пит, направляясь к двери, чтобы продолжить осмотр замка.

— Осторожно! — вскрикнула Мэгги, схватив его за руку. — Ты чуть не наступил на кошку.

Белая кошка проскользнула между ног Мэгги и начала тереться о ее кожаные сапожки.

— Ты ей понравилась, — сказал Пит.

— Она просто прелесть, правда?

Мэгги присела, погладила кошку, и та, замурлыкав, ласково лизнула ей руку.

— Пойдем поищем этого Адамса, — сказал Пит.

Мэгги встала, и кошка убежала.

В конце коридора они обнаружили залитую солнечным светом кухню. Но и здесь никого не было, за исклю- чением нескольких серых кошек, гревшихся на подоконнике.

— Повар где-то рядом, — сказал Пит, показав на дымящиеся кастрюли и нарезанные овощи на столе.

— Потрясающая кухня! — в голосе Мэгги проскользнула зависть.

Кухня была просторная, оформленная в деревенском стиле. С балок свисали окорока, колбасы…

— Ты хотела бы иметь что-то похожее у себя дома в Калифорнии, да? — улыбнулся Пит.

— Еще бы!

— Адамс? — позвал Пит, но никто не отозвался. — Он позвал еще раз, произнеся имя с сильным британским акцентом — Адамс? О, дорогой Адамс, где вы?

— Прекрати кривляться, — рассмеялась Мэгги.

— Никого! Этот замок — могила.

Они вышли из кухни в тот момент, когда перед окном остановился «роллс». Свидетелями оказались лишь кошки, лежавшие на подоконнике.

Гарри помог Мунтоливу выбраться из машины. Поддерживаемый шофером, хозяин с трудом переставлял ноги.

Возвратившись в вестибюль, Мэгги направилась к другой двери.

— Не лучше ли дождаться прихода Мунтолива, — сказал Пит.

— Да ладно тебе, Пит… Надо жить рисково.

Она сделала знак следовать за ней и пошла по коридору, открывавшемуся за дверью. Пит замешкался, но любопытство пересилило и он шагнул в коридор. Они вышли на балкон, нависавший над крытым бассейном. Свет проникал в помещение через стеклянную крышу, ЧТО создавало непередаваемый эффект воздушности и простора. Крошечные экзотические птички летали над большой ванной бассейна и, утомившись, садились на металлические перекрытия крыши.

— Фантастика! — выдохнула Мэгги. — Мне очень хотелось бы узнать, чем зарабатывает себе на жизнь господин Мунтолив.

— Чем бы он ни занимался, он знает, как нужно делать деньги.

Пит замер, вглядываясь в водную поверхность бассейна.

— Что это? — показал он пальцем на большую мозаичную фигуру, поблескивавшую на дне бассейна.

— Не знаю… Но точно такую конфигурацию я видела на перстне Мунтолива. Возможно, фамильный герб?..

— Но что он изображает?

— Похоже на птицу. Видишь… крылья… голова…

— Мисс Уолш! — позвал далекий голос.

Мэгги вздрогнула.

— Должно быть, наступил час чаепития, — прошептал Пит.

Тем же узким коридором они возвратились в вестибюль.

— Мисс Уолш?

Мэгги подняла голову и увидела английскую медсестру, наблюдавшую за ними с лестничной площадки второго этажа. На ней была белая униформа, белый передник и накрахмаленная косынка, прикрывавшая волосы. Женщине было около пятидесяти лет, но ее лицо, точнее выражение лица, никак не вязалось с обликом медсестры. Она не улыбалась и, похоже, была недовольна их появлением в замке.

— Здравствуйте, миссис, — с трудом изобразив улыбку, сказала Мэгги. — Просим извинить нас, но мы ищем мистера Адамса и…

— Мистера Адамса здесь нет. Адамс — это я, — резким тоном сказала женщина.

Она задержала свой колючий взгляд на Пите и сказала:

— А вы…

— Даннер. Пит Даннер, — поспешно представился он.

Медсестра спустилась вниз и с хмурым видом взяли их сумки.

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Мэгги бросила тревожный взгляд на Пита, но тот только пожал плечами, что должно было обозначать: но будем задавать лишних вопросов.

Они поднялись по лестнице на второй этаж по коридору со множеством дверей по обеим сторонам.

— Постойте, — протестующим тоном сказала Мэгги, когда медсестра, открыв одну из дверей, вошла в комнату. — Я… Должно быть, вы ошиблись.

— Вы так думаете? — спросила медсестра, ставя сумки на огромную кровать.

— Нас пригласили сюда только на чай, — объяснила Мэгги.

— Три минуты назад мне сообщили, что починить наш мотоцикл сегодня не представляется возможным, — мрачным тоном сказала женщина.

— Я уверен, что отремонтировать его можно в считанные минуты, — возразил Пит. — Но мы можем взять напрокат машину и возвратиться за мотоциклом в указанное нам время.

Адамс покачала головой и натянуто улыбнулась.

— Боюсь, что это не так просто сделать в этой местности. Вот ваша комната, — сказала, словно приказала, она.

— Но в деревне есть автомастерская и должны быть автомобили, выдаваемые напрокат, — почти с отчаянием в голосе сказала Мэгги.

— Мисс Уолш, вы же не в Лос-Анджелесе, — терпеливо объяснила медсестра. — В деревне никому и в голову не придет взять машину напрокат.

— Похоже, что мы застряли здесь, — резюмировал Пит.

— Шофер мистера Мунтолива готов отвезти вас зав- фа в ближайший городок, — сказала медсестра. — Там вы сможете взять напрокат машину. Сейчас уже поздно, в эту пору года все закрывается рано, — она ласково улыбнулась Мэгги и добавила — Если эта комната вам не нравится, я покажу другую.

— Что ты на это скажешь, дорогая? Я ничего не имею против, чтобы одну ночь провести здесь, — сказал Пит.

Комната была уютной, от пылающего огня в камине никуда не хотелось уходить. К тому же в их распоряжении была огромная кровать с балдахином.

— Спасибо, миссис Адамс, — поблагодарила Мэгги.. — Эта комната нам нравится.

— Вы, наверно, хотите отдохнуть после этой аварии? Вас никто не побеспокоит, — сказала медсестра перед тем как закрыть за собой дверь. Ее губы тронула едва заметная улыбка, и она исчезла.

Мэгги сняла куртку, присела на край кровати, стянула с ног сапожки и вытянулась во весь рост. В глубине души она ликовала, что сегодня ей не придется трястись на мотоцикле, и радовалась теплу камина.

Пит продолжал стоять посредине комнаты. Он тоже снял куртку, но весь его вид выражал озабоченность. Мэгги встала и подошла к нему.

— Что-то не так? — спросила она.

— Нет, нет… Все в порядке. Черт возьми, откуда ей известно, что мы из Лос-Анджелеса, Мэгги?

— Не знаю. Может, ей сказал Мунтолив?

— Нет, — отрезал Пит. — Об этом мы не говорили и Мунтоливу, но он уже знал. Он сказал, что мотоцикл никто не тронет, и что Англия — это не Калифорния.

— О, Пит, не делай из мухи слона… Посмотрев на нас, ничего не стоит определить в нас американцев. А он, как ты слышал, много путешествовал. Ты же сам показывал мне нью-йоркский тип людей в ресторанах Лос- Анджелеса. Вполне естественно, что он распознал в нас калифорнийцев.

Не успела она понять, в чем дело, как Пит схватил ее в свои объятия и легко оторвал от пола ее гибкое тело.

— Я — не калифорнийский тип, — пробормотал он, — я больше похож на английского вельможу, но ты, ты — моя обожаемая посудомойка.

Она рассмеялась и прижалась щекой к его груди, Он донес ее до кровати, положил и начал раздевать… Она лежала не шелохнувшись. Он снял с нее легкую кожаную курточку, белый пуловер, под которым оказалось еще два слоя одежды: тонкий свитер и футболка с короткими рукавами.

— Невероятно! Ты напялила на себя все свои вещи, — сказал он, глядя на ворох одежды Мэгги.

Футболку Мэгги сняла с себя сама.

— Прошу извинить меня, сэр, — надула она губки. — Но оцените, по крайней мере, тот факт, что я не надела бюстгальтер!

Он склонил голову набок. Несмотря на многие годы совместной жизни, несмотря на то, что он привык к красоте ее тела, груди Мэгги всегда возбуждали его. И в то же время в них не было ничего особенного: два небольших нежных бугорка. Он каждый раз приходил в восторг от их нежности, оттого, что, обнаженная, Мэгги становилась какой-то невинной и целомудренной.

Он снял сапоги и поставил их рядом с кроватью. Затем приподнял Мэгги за бедра и стянул с нее узкие джинсы.

— Мэгги, этого не может быть!

Под джинсами на ней оказалось шерстяное трико.

— На мотоцикле очень сильно продувает, — сказала она. — Трико я сниму сама.

— Теперь понятно, почему наши отношения такие сложные… Сколько же времени требуется только для того, чтобы раздеть тебя?

— Не будь занудой, — хихикнула Мэгги.

Он расстегнул пуговицы своей шерстяной рубашки и посмотрел на нее. Она расплела косу, расчесала волосы, и они свободно рассыпались по ее плечам.

— А вот и я! — кокетливо улыбнулась она.

Мэгги была довольна собой. Как и все женщины, она знала, когда бывала особенно красивой. Жестом Пит пригласил ее подойти к нему ближе, но она покачала головой: не торопись, говорили ее глаза. Мэгги хотела, чтобы он полюбовался ее телом, чтобы в его серых глазах вспыхнуло желание… Он оставался всегда внешне спокойным и никогда не позволял вырваться наружу своей страсти. А ей хотелось увидеть, как на его лице зажжется радость. Это давало Мэгги ощущение власти, и эта власть была необходима ей, чтобы самой в полной мере познать любовь.

Раздевшись, он скользнул под одеяло и укрылся им до пояса. Она подошла к кровати и, улыбаясь, стянула одеяло… Он знал, что его тело возбуждает Мэгги. Ей правились его узкие бедра и длинные ноги. Как-то она сказала, что именно красота его тела потянула ее к нему.

Она наклонилась, волосы приятно коснулись его кожи, и поцеловала его. Она целовала его, опускаясь вдоль тела вниз… Он попытался притянуть ее к себе и поцеловать в губы, но она решительно покачала годовой.

— Еще нет… Не торопись…

— О! — выдохнул он, пораженный ее дерзким желанием.

Наконец Мэгги легла рядом с ним и отдала себя его ласкам. Лежа на спине, она позволяла Питу осторожно и медленно вести себя через лабиринт страха… Наступал критический момент, когда ее сознание начинало изо всех сил противиться, не позволяя ей потерять над собой контроль. Она никогда не могла преодолеть эту странную самозащиту, этот самоконтроль, мешавшие ей взлететь на гребне всепоглощающей волны удовольствия. Она никогда не чувствовала себя уверенно ни с одним любовником, включая Пита. Это было необъяснимо, но в ее теле словно находился пузырек с ядом, который всегда разливался в ней, пробуждая болезненный страх и низводя к нулю пик наслаждения. Пламя любви пожирало ее тело, чтобы тут же погаснуть по причине этой странной болезни.

И теперь, в очередной раз, она ждала и была готова к тому, что ее тело разочарует ее… О, если бы Пит мог так двигаться в ней бесконечно, ее сопротивление, возможно, было бы сломлено…

Она вскрикнула, и Пит замер.

— Нет, нет, — застонала она, — продолжай. Пожалуйста, продолжай.

Мэгги в отчаянном порыве прижала его к себе, вцепившись в него, как потерпевшая кораблекрушение и поднятая на гребень многометровой высоты волны и спасательный круг. Ее ногти, впившиеся ему в тело, окрасились кровью, но она уже потеряла над собой контроль.

Мэгги поняла, что впервые в жизни только что преодолела барьер страха и неуверенности в себе. И сейчас, подхваченная таинственной силой незнакомого сладостно-опустошающего ощущения, она стремительно летела вперед, беспомощная и счастливая. От разлившегося и ее телу блаженства у нее перехватило дыхание, и она еше сильнее прижалась к Питу.

— Боже мой, — прошептала она. — У меня получилось, милый… Я… мне кажется, я испытала это… Боже мой, я почувствовала что-то такое… я…

Пит нежно поцеловал Мэгги в глаза, стараясь не нарушить ее счастливого состояния и гордясь тем, что сумел привести ее к этой важной в жизни земной радости.

— Боже мой, — повторила она. — Это было так… так чудесно… Как ты думаешь, не согласится ли Мунтолив продать нам эту кровать? Я хотела б оставить ее себе как трофей.

Пит прижал Мэгги к себе и, улыбаясь, сказал:

— В эту победу кровать с балдахином внесла не такую уж большую лепту. Впрочем, как и я, — скромно добавил он. — Я не сделал ничего особенного, хотя мне не очень хочется в этом признаваться. Все поздравления — только в твой адрес…

— Тогда почему я так долго ничего не могла добиться?

— Не знаю. Но в этот раз ты сразу повела себя по-другому… Такие вещи непредсказуемы и необъяснимы. Возможно, этому способствовала романтическая обстановка…

— Да, в этом что-то есть… Я так прекрасно себя здесь чувствую!

— Находиться среди такой роскоши и чувствовать себя иначе — невозможно.

— Нет, дело не совсем в этом. Роскошь лишь частично способствует этому. Я чувствую, как в воздухе витает что-то особенное. Это, как если бы… О, у меня не хватает слов! Я невероятно счастлива! Как я благодарна Мунтоливу за это приглашение!

— Если ты счастлива, — сказал Пит, обнимая ее, — я трижды счастлив.

Глава 9

Их крепкий сон нарушил шум прилетевшего вертолета.

Приподнявшись на локтях, Мэгги не могла сообразить, где она находится.

Пит уже выбрался из кровати, взял в ванной полотенце и обмотал вокруг бедер. Он подошел к окну, раздвинул шторы и посмотрел вниз на лужайку.

Вертолет приземлился в нескольких десятках метров от замка. Вращение лопастей прекратилось, и они вялыми лепестками опустились к земле.

В атаку на вертолет, злобно лая, бросились два добермана.

— Оказывается, мы не единственные приглашенные, — сказал Пит.

Он наблюдал, как к вертолету двигаются управляемые слугами мотоциклетки, которые используют для подбора мячей в поле во время игры в гольф.

— И кто же это? — спросила Мэгги, оставаясь нежиться в теплой постели.

— Понятия не имею.

Пит прижался носом к стеклу окна. Боковые дверцы вертолета открылись…

— Похоже, что это две супружеские пары, — сказал он. — Расфуфырены, как для торжественного ужина.

— Молодые… старые? — спросила Мэгги.

— И те и другие. Седой мужчина… немного хромаем, и блондинка. Очень даже ничего…

— Ах, вот как! В таком случае, отойди от окна, — прорычала Мэгги. — Они могут тебя увидеть.

— Вряд ли…

— Он все еще подглядывает за нами? — спросил Карл, поворачиваясь спиной к замку.

— Думаю, что да, — ответил Жак, нервно сдергивая с рук кожаные перчатки и снова натягивая их.

— Кто это? — продолжал интересоваться Карл.

— Какое это имеет значение? — бросила Мария. Кем бы он ни был, он — красивый мужчина.

— Новый подарок для вас, дорогая, — съязвила Бар бара, подходя к ним.

— Артур, — обратился Карл к слуге, выгружавшему из вертолета вещи гостей, — к которому часу ожидаете приезд американки?

— Она уже здесь, сэр.

— Уже здесь? — удивился Жак. — Она встречалась с ним?

— Затрудняюсь ответить, сэр, — сказал слуга, явно не ожидавший такого вопроса.

— Кто этот мужчина на втором этаже? — спросила Мария.

— Судя по всему, это… гмм… это друг американки, мисс.

— Вам не повезло, дорогая, — сказала Барбара, иронично улыбнувшись Марии. И тут же спросила у Артура — Мистер Джексон приехал?

— Нет, мисс, он еще не приехал.

Артур вытащил из вертолета ящик с шампанским «Ридер Кристал» и понес в замок. Все последовали за ним.

— До чего же холодно! — сказала Мария.

Она плотнее закутала шею в серебристый соболиный мех, позволила Карлу взять себя под руку и лукаво прошептала ему на ухо:

— Нельзя ли уладить это дело прямо сегодня вечером?

— Предложение заслуживает внимания, — ответил Карл и, резко обернувшись, крикнул пилоту — Завтра, ровно в девять утра…

Пилот кивнул и захлопнул дверцу вертолета.

— В воскресенье? — воскликнула Мария. — Но это же ужасно, дорогой!

— Не можем же мы сказать ему «здравствуйте» и тут же отчалить! — сказал Карл с ярко выраженным немецким акцентом. — Или вы не настолько любите Джейсона, как об этом говорите?

Мария посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Если искренне, Карл, вы мне намного дороже.

— Полагаете, что я вам поверю? — рассмеялся Карл.

— Разве я когда-нибудь вам лгала?

— Да, дорогая Мария, — сказал он тоном, лишенным всякой доброжелательности.

Пит наблюдал за взлетом вертолета: быстро набрав высоту, аппарат заложил крутой вираж и на большой скорости пролетел над замком.

Когда он исчез, Пит подошел к кровати.

— События приобретают все более странное продолжение, — сказала Мэгги. Она все еще сидела на кровати, завернувшись по пояс в одеяло. — Сначала замок… кровать… Затем старая дама «не-знаю-о-чем-с-вами-говорить»… Теперь еще и вертолет с гостями…

Пит лег рядом, вытянувшись во весь рост.

— А чаем нас так и не угостили, — сказал он.

— Но меня трахнуть ты успел, — целуя его в губы, сказала Мэгги.

— Ты права, любовь моя, — согласился он.

— Когда мы это повторим? — сверкнула глазами Мэгги.

— Сегодня вечером. Торжественно клянусь, — улыбнулся Пит. — А теперь я умираю от желания принять душ. После мотокульбитов у меня болит все тело. А ты не хочешь смыть дорожную грязь?

— С удовольствием… О, мне было так хорошо… так замечательно хорошо, что все вылетело из головы.

Мэгги откинулась на спину, положила подушку Пита себе на грудь и обняла руками.

Пит покачал головой и, направляясь в ванную комнату, сказал:

— Мне кажется, я сделал тебя сексуально озабоченной женщиной.

В сравнении с другими помещениями замка, ванная комната выглядела ультрасовременной: стекло, хром, никель, прекрасное освещение… В просторном помещении находилась стеклянная душевая кабина и большая ванна.

Пит взял два полотенца и положил их рядом с душевой. Затем открыл стеклянную дверь, отвернул краны е холодной и горячей водой и вошел в кабину.

Горячие струи обожгли его тело, но именно такая температура ему была нужна, чтобы успокоить боль мышц спины и бедер. Он взял мыло и намылил тело, время от времени подставляя голову под мощные струи горячей воды. Пар крупными каплями оседал на стеклянных стенках кабины и ручейками стекал вниз. Пит почувствовал, что вода становится горячее, и начал на ощупь искать кран. Но когда он повернул его, чтобы уменьшить поступление горячей воды, она стала еще горячее и ее напор усилился.

Он выругался, отпрянул к стенке кабины и повернул кран в обратном направлении. Но вместо холодной воды из рассеивателя душа хлынул настоящий кипяток.

Пит попытался совсем отключить горячую воду, но кран провернулся в пустоте…

Он решил выйти из кабины. Дверь не открывалась. Он позвал Мэгги, но она не ответила. Пит стал безуспешно колотить руками и ногами в дверь: она даже не прогнула. Он еще громче позвал Мэгги. Сливное отверстие не пропускало воду, и она, скапливаясь внизу, болезненно обжигала пальцы и подошвы ног.

— Что случилось? — крикнула Мэгги из-за двери. Она видела, что из щелей вырываются клубы пара.

— Перекосило эту чертову дверь! Никак не могу открыть ее!

Мэгги нажала на ручку двери, но та не поддалась, вода уже лилась из кабины на пол ванной комнаты и была горячей, слишком горячей, чтобы шлепать по ней босиком. И вдруг она поняла, что Пит стал заложником кабины и уже долгое время стоит под кипятком.

— Да перекрой ты воду! — крикнула она, стуча кулачком по двери.

— Невозможно! У кранов сорвана резьба!

Ему удалось встать на небольшой выступ и прижаться всем телом к стенке, спасаясь от прямых струй крутого кипятка. Он предпринял еще одну попытку перекрыть краны, но они снова только провернулись.

— Сволочи! — закричал Пит.

Вода поднималась все выше. На поверхности плавал резиновый коврик.

Плотно прижавшись к стенке, Пит присел и выхватил коврик из воды.

Он слышал, как Мэгги отчаянно стучит кулаками в дверь.

— Мэгги, — крикнул он, — отойди в сторону! Я попробую разбить дверь.

Он накрыл голову и плечи ковриком, ступил в горячую воду и бросился всем телом на дверь. Стекло разлетелось вдребезги, и он упал на пол ванной. Из дюжины мелких порезов на его теле сочилась кровь, смешиваясь с вытекавшей из кабины водой.

— Подонки! — закричал он, вскакивая на ноги. Обойдя лужу горячей воды, Мэгги протянула руку внутрь кабины и закрыла краны.

— Конечно, ты заворачивал краны не в ту сторону,—

укоризненным тоном сказала она. Ее голос дрожал от только что пережитого страха.

— Послушай! — Пит возмущенно ткнул пальцем в сторону душевой. — Я вертел эти проклятые краны во все стороны! Они проворачивались!

Он взял полотенце и приложил его к плечу, покрытому порезами и кровоподтеками.

— Сволочная английская сантехника! — негодовал он.

— Пит, ты весь в крови! — воскликнула Мэгги, выходя следом за ним из ванной комнаты. — Господи, ты мог убиться!

— Обошлось! — зло бросил он.

— Я схожу за бинтом.

Она запахнула халат и завязала пояс на крепкий узел.

— У тебя изрезана вся спина.

— Выживу… Мелкие царапины…

— И все-таки я пойду и поищу бинт. Ты везде оставляешь капли крови. К тому же надо кому-то сказать, чтобы прибрали в ванной.

Она выскользнула из комнаты прежде, чем он успел остановить ее. Пробежала по коридору и на лестничной площадке встретила женщину в черном купальнике. Босоногая, с полотенцем, переброшенным через плечо, она улыбнулась Мэгги.

— Здравствуйте, — с едва уловимым акцентом сказала женщина и протянула руку. — Рада с вами познакомиться.

— Мэгги Уолш, — сказала Мэгги.

— Да, я знаю, — женщина рассматривала Мэгги без всякого стеснения. — Вы очень молоды.

В ее голосе прозвучало неподдельное удивление.

Это бесцеремонное разглядывание разозлило Мэгги.

— Прошу извинить меня, но я очень тороплюсь, сказала она и пошла вниз по лестнице. Но так как женщина следовала за ней, из вежливости добавила — Мы видели здесь бассейн. Он великолепен! Вы часто зим плаваете?

— Всегда, когда приезжаю в Равеншурст, — спокойно ответила женщина. — Меня зовут Мария Габриэлли.

Мне кажется, что вам уже успели рассказать обо мне, — с некоторым сожалением в голосе сказала она.

— Да нет же, мы с Питом никого здесь не знаем. Мы приехали сюда лишь несколько часов тому назад, а Джейсон нам только сказал, чтобы мы чувствовали себя здесь как дома.

— Да, это его стиль, — сказала Мария. — Все, чем обладает Джейсон, принадлежит нам, понимаете?

— Не совсем…

Мэгги подумала, что итальянка испытывает трудности в выражении своих мыслей на английском языке.

— Все — в нашем распоряжении.

— Ах да! Я понимаю, что вы имеете в виду, — улыбнулась Мэгги.

Они спустились в вестибюль, и Мэгги направилась в большой зал, но Мария остановила ее.

— Вам следует знать, синьора Уолш, что любимицей Джейсона являюсь я. Я — женщина и чувствую это. Было бы глупо с вашей стороны пробовать что-то изменить в свою пользу. К тому же у вас есть приятель, довольствуйтесь им…

Тон ее голоса не соответствовал дружеской улыбке на лице.

Мария повернулась и пошла в бассейн. Несколько секунд после ухода итальянки Мэгги стояла неподвижно: она ничего не поняла. Неужели опять языковая проблема? Она почувствовала себя униженной, но больше всег0 ее взволновало то, что эта женщина — так ей показалось — знала что-то такое, непосредственно относящееся к ней, чего она сама не знала.

Пытаясь заглушить внезапно возникшую тревогу, Мэгги прошла через большой зал и направилась в кухню. Из-за двери кухни до нее донеслись чьи-то голоса. Она открыла дверь и узнала медсестру, занимавшую место во главе стола, за которым сидел весь персонал кухни. Все внимательно слушали Адамс. Увидев Мэгги, она резко замолчала и уставилась на нее пронзительным взглядом.

— Извините, — сказала Мэгги.

— Могу быть вам чем-то полезна? — спросила повариха, сидевшая у противоположного конца стола.

— Да… Мне нужен антисептик и перевязочный материал. Пит порезался в душевой.

— О Боже! — воскликнула она. — В этом вам сможем помочь только мисс Адамс.

Адамс встала из-за стола и направилась к аптечному шкафчику.

— Я очень сожалею, но дверь душевой разбита…

Адамс улыбнулась и протянула ей пузырек и несколько бинтов в стерильной упаковке.

— Пустяки. Я пришлю горничную, и она все приведет в порядок. Вы сможете сами сделать перевязку? Этого достаточно?

— О да… Большое спасибо…

Мэгги повернулась, собираясь уходить, но голос поварихи остановил ее:

— Теперь сами будьте осторожны…

Сидевшие за столом дождались, когда стихнут шаги Мэгги, и одновременно посмотрели на Адамс, которая должна была дать последние инструкции…

Глава 10

Мэгги аккуратно забинтовала раны, но рука Пита сгибалась еще недостаточно хорошо.

— Спасибо, дорогая. Авария, душ из кипятка — и все в один день! — покачав головой, сказал он. — Мне еще повезло, что остался жив.

— Больше с тобой ничего не случится, я буду оберегать тебя, — улыбнулась Мэгги, нежно целуя его в щеку.

Она помогла ему надеть рубашку.

— Я хочу сейчас же позвонить в мастерскую и узнать, как идет ремонт мотоцикла. Пошли вместе, хорошо? Я плохо ориентируюсь в доме и могу заплутать.

— Конечно, идем вместе.

Мэгги обвила рукой Пита за талию, и они спустились в вестибюль.

— Сюда, — сказала она, поворачивая налево.

— Почему сюда?

— Не знаю, но чувствую, что телефон находится в библиотеке.

Они остановились перед массивной дубовой дверью. Пит постучал, но ответа не последовало. Он открыл дверь и заглянул внутрь.

Мэгги прошла вперед, чтобы убедиться в правильности своей интуиции. Как она и предполагала, это была библиотека. Стеллажи были уставлены старинными и, вероятно, дорогими книгами в кожаных переплетах. Картины на стенах — в основном портреты, тяжелая кожаная мебель, мягкий свет двух настольных ламп, освещавших комнату, делали ее уютной и комфортабельной. Над камином висели два ружья с отполированными до зеркального блеска прикладами.

— Вы кого-то ищете? — раздался чей-то голос.

От неожиданности Мэгги вздрогнула и увидела мужчину, сидевшего за письменным столом в другом конце комнаты.

— Извините, — сказал Пит поверх плеча Мэгги, — нам нужен телефон.

— Он там, — мужчина показал на стол возле дивана. Он даже не взглянул на Пита, сконцентрировав внимательный взгляд на Мэгги.

— Вы — мисс Уолш, не так ли? — спросил он.

— Да, — не скрывая удивления, ответила Мэгги.

Она стыдливо запахнула халат до самой шеи, прижав его рукой к груди. Пит направился к телефону.

— Моя фамилия Грандье, — сказал мужчина, вставая. Он опустил в карман пиджака книгу, которую читал до их прихода, и подошел к ней.

— Жак Грандье?

— Да, — ответил он. — Мы уже где-то встречались?

— Нет… не думаю… Но вы отправили мне телеграмму.

— Даже так? Почему?

— Значит, и вы не знаете? — с чувством глубокого разочарования спросила она. — Вы пригласили меня для оформления интерьера в вашей штаб-квартире в Лондоне.

— Но это совершенно новое здание. С какой стати я должен менять обстановку и интерьер?

— Этого я не знаю, — раздраженно ответила Мэгги, окончательно убедившись в том, что ее просто надули. — Но кто, в таком случае, выслал мне пятьдесят тысяч долларов и авиабилет первого класса?

— Ну конечно, теперь я понимаю! — воскликнул он. — Это мой помощник, мистер Смит… Он всегда опережает меня… В портфеле компании «Грандье» столько проектов! Смит, конечно же, хотел доверить вам оформление другого здания. Я сейчас же ему позвоню, чтобы снять неприятный груз с вашего сердца, — он улыбнулся и спросил — Вы приехали сюда на уик-энд, разумеется?

— Нет, мы оказались здесь совершенно случайно. Попали в небольшую аварию и теперь ждем, когда отремонтируют наш мотоцикл.

— Вы уже познакомились с Джейсоном?

— Да. Он очень обаятельный человек.

Мэгги бросила взгляд в сторону Пита, разговаривавшего по телефону.

— Алло! Мастерская мистера Уайда? Говорит Пит Даннер… Даннер. Несколько часов тому назад мистер Мунтолив оставил у вас для ремонта мотоцикл…

Он замолчал, слушая ответ. Мэгги подошла к нему в тот момент, когда он снова заговорил:

— Да, совершенно верно… В каком состоянии мотоцикл? — Пит покачал головой. — Черт!.. И ничего нельзя сделать? В таком случае, помогите мне найти машину напрокат. Я вас очень прошу… Звоните в резиденцию мистера Мунтолива. Большое спасибо.

Пит положил трубку и сказал Мэгги:

— Обнадеживающего мало… У них не оказалось нужных запасных частей. Кого-то отправили в Оксфорд и теперь ждут. Взять машину напрокат в деревне невозможно. Попытаются это сделать в соседнем городе, — Повернувшись к Грандье, Пит сказал — Извините за беспокойство, сэр.

Грандье пожал плечами.

— Да ради Бога! В конце концов, все мы — гости Джейсона, а читать я заканчивал. Время аперитива. Надеюсь, вы присоединитесь к нам.

— Прекрасная идея, — ответил Пит. — Ты идешь, Мэгги?

— Да, но мне нужно переодеться.

Мужчины вышли из библиотеки, а Мэгги задержалась. Она давно ждала момента, чтобы одной пройтись по этому необычному и комфортабельному дому. С той минуты, как она оказалась в этих стенах, Мэгги чувствовала себя так легко, словно находилась в своей собственной квартире.

Она поднялась по лестнице, но вместо того чтобы пойти в свою комнату, повернула налево и вошла в галерею портретов. В длинной комнате, несмотря на окна и частично застекленную крышу, стоял полумрак: опускались первые сумерки.

Мэгги медленно прошла вдоль экспозиции старинных фамильных портретов и остановилась перед последним, портретом самого Джейсона. В отличие от своих предков, застывших в церемониальных позах, Джейсон Мунтолив выглядел более раскованным. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, руки свободно лежали на коленях, а в уголках рта пряталась едва заметная улыбка.

Неожиданно, рядом с последним портретом, она обнаружила в деревянной панели стены почти неприметную дверь. Мэгги нажала на ручку, и дверь легко открылась. Перед ней была лестница, которая вела на третий этаж.

— Этот замок растет с каждой минутой, — сказала она вслух.

Мэгги сделала шаг вперед и столкнулась нос к носу с Адамс, внезапно появившейся из тени лестницы. Вздрогнув, девушка поспешно сказала:

— Господи! Вы меня испугали. Я думала, что здесь никого нет.

— Вы что-то ищете, мисс Уолш? — холодно спросила Адамс. — Надеюсь, что мистер Даннер чувствует себя лучше.

Медсестра легонько подтолкнула Мэгги к двери, и они вышли в галерею.

— О… да… ему лучше… — ответила Мэгги. — Я хотела немного осмотреть дом.

Адамс закрыла потайную дверь и осуждающе посмотрела на Мэгги. Мэгги сконфуженно улыбнулась.

Они дошли до середины зала, когда Мэгги, кивнув и сторону галереи, сказала:

— Род Мунтоливов прожил здесь не один век, не так ли?

Адамс посмотрела на картины и уважительным тоном ответила:

— Да. Благодаря этим портретам можно проследить длинную историю замка Равеншурст.

— Это родственники мистера Мунтолива?

— Да. Вот этот мужчина — его двоюродный брат. Вместе с Уинстоном Черчиллем он воевал в Судане. В основном здесь вы видите представителей рода мистера Мунтолива по материнской линии.

— Наверно, это очень старинный род.

— Да, вы правы, род мистера Мунтолива действительно очень старинный.

Адамс на мгновение замолчала, словно решая, до какой степени может посвятить свою собеседницу в исторические подробности.

— Корни рода берут начало в XIII веке, — заговорила она. — В 1424 году семья переехала в графство Кет вместе с этим человеком, сэром Томасом.

Она остановилась перед портретом очень молодого мужчины.

Картина была старой, поврежденной временем. С трудом можно было различить черты лица, покрытого несколькими слоями лака.

— А это — сэр Джеймс, — продолжала рассказывать Адамс. — Первый президент совета графства Кент. Именно он купил это поместье.

— Равеншурст занимает большую площадь?

— Значительную, — уклончиво ответила Адамс.

— Чем занимается мистер Мунтолив? Я хочу сказать, как он зарабатывает на жизнь?

Мэгги не знала, насколько корректно с ее стороны задавать подобный вопрос. Сдержанные манеры медсестры смущали ее.

— Его жизнь — это Равеншурст, мисс Уолш, — сказала Адамс, нахмурив брови.

— Да, я понимаю… Но… у него есть… дело?

— Дело? Да, но не в том смысле, в котором это понимают американцы. Все Мунтоливы были землевладель цами, за исключением тех членов семьи, которые предпочли военную карьеру.

— Есть ли какой-нибудь титул у мистера Мунтолива?

Адамс медленно покачала головой и остановилась перед портретом Джейсона.

— Нет, — ответила она. — Боюсь, что английские титулы далеки от того, чтобы соперничать с его богатством и властью.

— Прекрасный портрет, не так ли, — сказала Мэгги, стараясь быть любезной.

— Да, мистер Мунтолив был обаятельным человеком.

Мэгги удивленно посмотрела на медсестру.

— Вы говорите о нем так, словно он умер.

Адамс ничего не ответила. Они вышли из галереи и молча разошлись, каждая в свою сторону.

— Мисс Уолш? — окликнула медсестра Мэгги.

— Слушаю вас.

— Через несколько минут подадут аперитив. Приглашаю вас спуститься вниз, как только вы будете готовы.

— Спасибо, — ответила Мэгги, глядя в спину Адамс, спускавшейся по лестнице.

Она не подняла глаз и не заметила мужчину, стоявшего в тени на лестничной площадке третьего этажа.

Глава 11

Карл прервал игру в триктрак и обратился к Жаку:

— Это она?

Из лоджии, нависшей над большим залом, Мэгги наблюдала за двумя мужчинами и Барбарой Кирштенбург, игравшей на пианино.

— Не отвлекайтесь, Карл, иначе проиграете, — ответил Жак, не поднимая глаз от стола.

— Я никогда не проигрываю, друг мой, — сухо возразил Карл.

— А я — тем более, друг мой. Но проигравший обязательно будет.

— Только не я, — ответил Карл.

Обычно их игра проходила в более дружелюбной атмосфере.

— Но кто из нас проиграет ВСЕ? — с ноткой любопытства в голосе спросил Карл.

В этот момент в зал неуверенно вошел Пит и робко посмотрел на присутствующих.

— Возможно, первым и единственным проигравшим будет он, — сказал Жак.

Карл хотел что-то ответить, но голос Барбары заставил его закрыть рот.

— А я знаю вас! — сказала она Питу, взяв бокал с шампанским.

Пит признательно улыбнулся.

— Не думаю, что мы где-то встречались, — ответил он, подходя к пианино.

— Я вас уже видела… но в одежде вы выглядите иначе, — она отпила глоток вина. — Я успела вас разглядеть в окне второго этажа.

— Ах вот как! — Пит смущенно улыбнулся. — О, теперь я все понял, вы прилетели на вертолете.

— Вам нечего стесняться! Возьмите что-нибудь выпить, — посоветовала она.

— А где же та женщина, которая прилетела вместе с вами?

— Мария? Естественно, в своем персональном бассейне.

Барбара перевела глаза на ноты и возобновила игру.

— В персональном бассейне? — переспросил Пит, держа в руке бутылку «Ридел».

— Джейсон — человек широкой натуры! — обронил Карл, не прерывая игры.

— Особенно если это касается Марии, — добавила Барбара, неторопливо перебирая клавиши пальцами.

— Она настолько фантастическая пловчиха, что заслуживает персонального бассейна? — спросил Пит.

— Да, просто сказочная золотая рыбка, — сказал Карл.

— Абсолютная правда, — добавила Барбара. — У себя в Риме она прокручивает большинство своих дел в бассейне. Пожалуйста, налейте мне еще шампанского.

— Послушайте, молодой человек, — обратился Карл к Питу, — где ваша подружка, мисс Уолш?

— Скоро придет. Когда я уходил, она переодевалась. Увы, в наших дорожных сумках нет ничего, что напоминало бы вечерний туалет.

Мэгги понимала, что выйти к ужину ей практически не в чем. Из того, что она взяла с собой, лучшим были светлые брюки и белая шелковая блузка, стоившая безумных денег. Но Мэгги надеялась, что гости это оценят.

Она надела блузку и свободно распустила по плечам волосы. Мэгги знала, что такая прическа придает ей наивный вид, и решила воспользоваться ею, чтобы у присутствующих создалось впечатление о ее молодости. А молодежь, естественно, не знает, как нужно одеваться к ужину.

Посмотрев на себя в зеркало в последний раз, Мэгги вышла в коридор. Она спустилась уже до середины лестницы, когда открылись тяжелые входные двери и в вестибюль вошел слуга с чемоданами в руках. Следом за ним вошел смуглолицый молодой мужчина с вьющимися волосами. На нем были сапоги, джинсы и пальто из волчьей шкуры, которое он снял, едва переступив порог.

— Где они? — громко спросил он. — Они здесь, Гарри?

— Да, сэр. Пьют аперитив.

Гарри поставил на пол чемоданы и протянул руку, собираясь взять пальто.

— Пожалуйста, сэр.

Мужчина резко повернулся и в этот момент заметил на лестнице Мэгги.

— Ну и ну!

Должно быть, Мэгги понравилась ему, потому что что лицо расплылось в широкой улыбке.

— Позвольте мне угадать самому, кто вы! Вы — Мэгги. Мэгги… Мэгги… — Он прищелкнул пальцами. — Мэгги Уолш!

Он подошел к лестнице и протянул руку.

— Вы прибыли издалека… из старого доброго Лос- Анджелеса! Привет! Меня зовут Клиф. Я сам только что прилетел из Америки.

— Здравствуйте, — тихо сказала Мэгги, пожимая его руку.

Она кивнула в сторону большого зала.

— Никак не могу осмелиться зайти туда и познакомиться со всеми остальными.

— Пойдемте вместе. Гарри рассказал мне о вашей неприятной аварии. Все обошлось? — с обеспокоенным видом спросил он.

— Да, все в порядке. Мистер Мунтолив подобрал нас по другую сторону канавы, через которую мы спланировали.

Клиф посмотрел на нее странным взглядом и неожиданно рассмеялся:

— Вот как! Ну что ж, могу поспорить, что он был ужасно доволен подобрать вас, как вы говорите.

Преодолев три ступеньки, Гарри остановился и обратился к Клифу:

— Я отнесу чемоданы в комнату, где вы обычно останавливаетесь, сэр.

— Давай, старина. Господи, до чего же мне нужно выпить стаканчик! Следуйте за мной, Мэгги. Сейчас вы познакомитесь со всей бандой.

Он взял ее за руку, и они пошли в большой зал.

— Вы знаете, каждый раз, приезжая в Равеншурст, я ощущаю какой-то внутренний трепет.

— И как часто вы бываете здесь?

— Только тогда, когда меня вызывает Джейсон.

Он открыл дверь и буквально втащил за собой Мэгги.

— Опля! А вот и я! А сейчас, дамы-господа, я представлю вам нашу новую гостью мисс Уолш! Мэгги Уолш!

Он развернул ее перед собой, как балерину, и она заулыбалась, довольная выдумкой Клифа, упростившей ее появление.

— Хорошо, очень хорошо, — первым подал голос Карл. — Наконец-то собрались все шестеро.

— Вот как? — вежливо улыбнулась Мэгги, ожидая объяснений, но мужчина уже перенес свое внимание на ее спутника.

— Здравствуйте, Клиф, — сказал Карл, пожимая ему руку.

— Привет, Карл… Привет всем!

Он наклонился и прошептал Мэгги на ухо:

— Видите, не такие они и страшные. Почти человеческие существа.

— Клиф, а вы злюка! — сказала она.

Рассмеявшись, Мэгги отвернулась от Клифа и увидела приближавшегося к ней Пита.

— Привет, дорогой.

Пит нежно поцеловал ее в щеку, словно хотел продемонстрировать, что Мэгги принадлежит ему на правах собственности. Затем повернулся к Клифу и протянул ему руку.

— Пит Даннер, — сказал он. — Рад нашему знакомству.

Казалось, что Клиф несколько опешил от появления Пита, но тут же взял себя в руки.

— Очень приятно, старина. Янки — всегда желанный гость.

— А где мистер Мунтолив? — спросила Мэгги.

— Отдыхает… Мы увидим его чуть позднее, — объяснил Карл. Он подошел к Мэгги и добавил, понизив голос — Со всей искренностью говорю вам, мисс Уолш, что я очень рад вас видеть.

— Вы очень любезны, сэр.

Она сделала шаг в сторону, всем своим видом показывая, что хочет взять что-нибудь выпить, но он последовал за ней и сказал:

— Все мы с нетерпением ожидали вашего приезда.

— Неужели? Очень приятно это слышать, — ответила она и нахмурила брови.

«О чем он, в конце концов, говорит?»— подумала она.

— Мэгги, вы не будете возражать, если я приготовлю вам вкусный коктейль? — спросил Клиф. — Или вы предпочитаете шампанское?

— С удовольствием выпью бокал шампанского, — ответила она. — Пойду узнаю, что будет пить Пит.

Мэгги поискала глазами Пита и увидела его, когда он кого-то звал, открыв дверь.

— Эй! Гарри! Завтра… Обождите секунду!

Ответа не последовало. Пит вышел в вестибюль, но Гарри уже куда-то исчез. Он подошел к какой-то двери, открыл ее: длинный узкий коридор вел на балкон бассейна. Пит вышел на балкон и посмотрел вниз.

Мария медленно плавала на спине, чуть перебирая ногами и помогая себе ленивыми движениями рук. Она посмотрела в сторону балкона и улыбнулась Питу.

— Присоединяйтесь, — предложила Мария.

— Они были правы, вы действительно замечательно плаваете, — громко сказал Пит. — Ничего удивительного в том, что Мунтолив специально для вас построил этот бассейн.

— Грациа, — вежливо поблагодарила она его за комплимент.

— Никто здесь не появлялся? — спросил он, оглядываясь.

— Нет, — ответила Мария.

Подплыв к бортику, она перевернулась на живот и грациозно вышла из бассейна.

— Скоро ужин, да? — спросила Мария, заматывая свои короткие белокурые кудряшки полотенцем.

— Еще есть время… Поплавайте немного, — попросил он, будто спектакль понравился ему.

Обрадованная этим неожиданным зрителем, Мария направилась к вышке на противоположной стороне бассейна.

Она взобралась на верхнюю площадку и подошла к самому краю. Приподнявшись на носочках, подняла вверх руки и замерла, собираясь перед прыжком.

«Она очень красивая», — подумал Пит.

— Не помешаю? — спросила Мэгги, подойдя к Питу.

— Нет, совсем нет. Решил побродить по замку, чтобы убить время до ужина.

— Ты нашел Гарри?

— Гарри? Какого Гарри?

Он посмотрел Мэгги в глаза.

Она больно заколотила кулачками по его груди.

— Ее тело более привлекательное, чем мое, тебе не кажется? — с некоторой завистью сказала Мэгги.

На секунду забыв о присутствии Марии, Пит обнял Мэгги за талию и притянул к себе.

— Да, — прошептал он, — но люблю я тебя.

Их губы слились в поцелуе. Затем они услышали резкий, короткий стук подкидной доски: Мария, совершив изумительный по красоте прыжок, почти без брызг вошла в воду.

Пит дождался ее появления на поверхности и зааплодировал.

— Она неподражаема, — сказал он.

— Да, но не очень располагает к себе. Я встретила ее, когда искала бинт… Она очень ревнует к Джейсону Мунтоливу и прямо мне сказала, чтобы я не пыталась обольстить его. Но кроме тебя мне никто не нужен, Пит. — Мэгги обвила руками Пита за шею и прошептала — Скажи, мой дружок, когда мы ляжем в постельку?

— Сразу же после ужина, — он помахал Марии рукой и крикнул — До встречи!

Мария подняла руку в ответном приветствии.

Пит и Мэгги ушли, а она продолжала плавать и не заметила маленькую белую кошечку, которая про скользнула в приоткрытую дверь и спустилась к бортику бассейна.

Проплыв несколько раз из конца в конец бассейна, Мария ухватилась за бортик, решив передохнуть. «Еще раз — и пора выходить», — подумала она. Но теперь она проплывет расстояние от бортика до бортика под водой.

Сзади к ней подбежала кошка и ударила лапкой по голове. Мария резко оттолкнулась и отплыла от бортика.

— Убирайся! — крикнула она, окатив животное водой.

Она ненавидела кошек. Они были хитры и опасны. Мария почти верила древней итальянской легенде, из которой следовало, что кошки отсасывают дыхание у новорожденных. Кошка увернулась от струи воды, направленной на нее, и зло зашипела, оскалив зубы. Успокоившись, она посмотрела на Марию, которая, глубоко вдохнув, нырнула. Она доплыла до противоположной стенки, сделала поворот и поплыла в обратную сторону. Ей нравилась подводная тишина, как и темнозеленый цвет воды. В воде она чувствовала себя в безопасности, иногда ей хотелось превратиться в человека- амфибию. Подплывая к стенке бассейна, она сильно заработала ногами и начала подниматься к поверхности. Прямо над ее головой отсвечивала вышка для прыжков. «Сделаю еще один прыжок, — подумала она. — Спасибо Джейсону за такой подарок». Бассейн был единственной вещью, делавшей ее пребывание в Равеншурсте более-менее терпимым. И спасибо — Господи! — за то, что существует Джейсон — единственный творец ее успеха в жизни.

Ее тело ударилось о невидимую преграду над поверхностью воды и стало опускаться в глубину бассейна. От неожиданного удара она чуть не выпустила из легких остатки воздуха. Не понимая еще, что произошло, Мария снова устремилась вверх. Но вынырнуть на поверхность не смогла: голова снова ударилась о что-то невидимое и твердое.

Ее охватила паника. Она проплыла несколько метром вперед, но, когда поднялась к поверхности, голова опять уперлась во что-то твердое. Что происходит? Они не может вынырнуть на поверхность!

Легкие давили на диафрагму, разрывали грудь. Мария машинально открыла рот и глотнула воды. «Господи! Я сейчас утону», — кричал в ней внутренний голос, и то время как она отчаянно и безуспешно пыталась пробить невидимую преграду над головой: звук ударов ее кулачков раскатывался по пустому залу бассейна.

Белая кошка пробежала по кромке бассейна и поднялась на вышку. Она наблюдала за Марией, агонизировавшей под водой, с таким же вниманием, как если бы наблюдала за золотой рыбкой, плавающей в ее чашке.

Мария не видела кошку. Ее красивое лицо, расплющенное о зеркальную поверхность воды, исказилось от напряжения… Она боролась до тех пор, пока не захлебнулась. Последней осознанной картиной, которую они увидела, был мужчина на балконе. Наклонившись вперед, он смотрел, как она умирала. «Похож на Жаки Грандье, — подумала Мария, — или на Джейсона в молодости». Она могла ошибиться, но для нее это уже не имело никакого значения. Ничего, кроме усталости, они не ощущала. Ее тело медленно опускалось на дно бассейна. Достигнув дна, оно чуть дернулось вверх и окончательно замерло с неестественно вывернутыми руками и ногами. Ее широко открытый рот, казалось, все еще искал глоток свежего воздуха.

И вдруг она начала медленно подниматься вверх. Скорость подъема постепенно росла, и Мария выскочила на поверхность, как пробка. Она плавала посредине бассейна лицом вниз, и ее безжизненные, широко открытые глаза жадно всматривались в герб Равеншурста, выложенный на дне бассейна.

Кошка еще несколько секунд постояла на краю вышки, зевнула и бесшумно спустилась вниз. Поднявшись на балкон, она побежала туда, где собрались гости, приглашенные Джейсоном Мунтоливом на уик-энд.

Глава 12

Жак подошел к дивану и сел рядом с Мэгги.

— А! Вот где вы! — воскликнул он, входя в большой зал. — А я спрашивал себя, куда вы исчезли?

— Я была в бассейне, смотрела, как плавает Мария, — вежливо ответила она, поднимая глаза от альбома. Мэгги пришла к выводу, что ни Жак, ни остальные гости ей не нравятся, за исключением, пожалуй, Клифа — безалаберный, но приятный парень. Она сделала маленький глоток шампанского и поискала взглядом Пита: он стоял рядом с пианино. Мэгги не могла этого объяснить, но всегда чувствовала себя увереннее и спокойнее, когда Пит находился рядом.

— Видите ли, я думаю, что нам обоим следовало бы объединить наши усилия, — негромко сказал Жак.

— Если верить мистеру Смиту, это уже сделано, — ответила Мэгги, отбросив волосы назад резким движением головы.

Дерзко ответить ему Мэгги ничего не стоило, его развязная манера общения выводила ее из себя.

— Да… Я только что разговаривал по телефону с мистером Смитом… относительно вас. Как я и подозревал, мы приготовили для вашего таланта задачу более высокого уровня, нежели дизайнерские поделки в наших нищенских лондонских кабинетах.

— Что именно? — спросила она безразличным тоном.

Мэгги тут же решила, что он действительно предложит ей другую работу, она потребует удвоить пятидесятитысячное жалованье.

— Отели на берегу Средиземного моря! Отели высшего класса! — сказала Барбара, подходя к ним.

— Совсем не обязательно… — возразил Жак. — К тому же я не являюсь владельцем всех отелей…

Он посмотрел на Барбару испепеляющим взглядом, в котором можно было прочитать: «Какого черта вы суетесь не в свое дело?»

— Но вы держите в своих руках людей, которые ими владеют, — ответила Барбара откровенно нелюбезным голосом.

«Господи, банда подонков», — подумала Мэгги.

— Но чем вы все занимаетесь, в конце концов? — громко, чтобы все услышали, спросила Мэгги.

— Присутствующий здесь Карл был лично награжден Гитлером за три дня до падения империи, — выпалил Клиф. Он встал из кресла и продолжил — Сейчас он производит оружие в Германии и продает его во все страны третьего мира. Больше всего ему нравится забираться в тьмутаракань вроде Эфиопии, откуда он только что прилетел, и сбывать там танки и ракеты обеим противоборствующим сторонам, — Клиф многозначительно покачал головой, давая понять Карлу, что он в курсе его дел. — Больше всего его беспокоит то, что однажды африканские племена перестанут уничтожать друг друга и его смертоносные игрушки им не понадобятся.

— О, Клиф! — добродушно воскликнул Карл. — Вы, англичане, никогда не простите мне проигрыша в войне и покоя, который я обрел.

— А теперь Барбара! — продолжил Клиф громким голосом. Он многое мог рассказать и хотел, чтобы Мэгги слышала каждое его слово. — В Латвии семья Барбары не могла обеспечить ей мощный материальный трамплин в жизнь… Но когда появляются связи… Сегодня она владеет одной из самых крупных фирм высокой моды в Париже. Вы уже познакомились с нашей любимицей, Марией Габриэлли?

Он замолчал и посмотрел на Мэгги.

— Это та Мария, которая плавает?

— Да, очаровательная Мария. Она дебютировала в романтическом Неаполе и в конце концов стала одной из самых известных… женщин в Риме.

— У меня складывается впечатление, что вы все преуспели в жизни.

Говоря эти слова, Мэгги изо всех сил сдерживала волнение, смешанное с раздражением.

— Не все, — холодно заметил Карл, прикуривая сигарету. — Клиф всегда мечтал стать английским джентльменом, но посмотрите, в кого он превратился.

— Кто вы, Клиф? — торопливо спросила Мэгги.

— Я занимаюсь шоу-бизнесом, лапочка.

— В Европе, мисс Уолш, — пробормотал Жак, — наш друг Клиф Джексон считается главным шоуменом.

— При условии, что этот трам-тарарам можно назвать музыкой, — вставила Барбара и отошла от группы, демонстрируя полное безразличие к теме разговора.

— А какое место во всем этом занимает мистер Мунтолив? — спросила Мэгги.

Она поочередно посмотрела на каждого из них, но все хранили молчание, пока Жак не наклонился к ней и не спросил тихим голосом:

— Что вам сказали?

— Сказали? Что вы имеете в виду?

— Каждый из нас пятерых всем обязан Джейсону Мунтоливу, — сказал Жак. — Всем! Если он нас вызывает, мы приезжаем, как и вы. Должен признаться, мы не ожидали, что этот молодой человек будет вас сопровождать… Но если не принимать его во внимание — нас шестеро. Вам что-нибудь говорит эта цифра? Шестеро!

Мэгги медленно покачала головой.

— Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите.

Она недоумевающе смотрела на них, но они по-прежнему хранили молчание.

— Так… Похоже, что Джейсон ничего вам не объяснил, — задумчиво произнес Жак.

— Каким образом, в таком случае, вы оказались здесь? — спросила Барбара.

— Мы попали в аварию… я и Пит. Мистер Мунтолив великодушно оказал нам помощь.

Глаза Мэгги бегали по их лицам в поисках объяснения происходящего, но они смотрели на нее с недоверием.

Именно в этот момент дверь зала резко открылась и вошла Адамс.

— Сэр Грандье, — сказала она, бесцеремонно прервав разговор, — вас можно на минуту?

— Прошу меня извинить, мисс Уолш.

Жак поставил свой стакан на низкий столик и быстрым шагом подошел к медсестре, которая прошептала ему что-то на ухо.

— Мария… — странным голосом произнес Грандье. — С ней что-то случилось.

Чуть не сбив медсестру с ног, он бросился к бассейну. Карл, Барбара и Клиф молча последовали за ним.

Мэгги растерянно посмотрела на Пита.

— Да что здесь творится, в конце концов? — воскликнул он возмущенным голосом.

— Пошли посмотрим!

Оказавшись на балконе, Пит и Мэгги увидели Марию, плавающую на поверхности бассейна лицом вниз.

— Боже мой! — прошептала Мэгги.

Она поднесла руку ко рту и прикусила пальцы, чтобы не закричать. Остальные гости молча стояли у бортика бассейна и, казалось, ничего не собирались предпринять, чтобы извлечь тело утопленницы из воды.

Прыгая через несколько ступенек, Пит сбежал по лестнице вниз, стащил с себя сапоги и прыгнул в бассейн. Ему потребовалось только два раза взмахнуть руками, чтобы доплыть до Марии. Толкая ее перед собой, он поплыл к тому месту, где стояли гости.

— Помогите мне! — прорычал Пит. — Возьмите ее за руки и тащите из воды.

Клиф и Жак наклонились, ухватили Марию под мышки и вытащили на бортик бассейна. Пит выбрался из воды, опустился на колени рядом с телом Марии и, припав ртом к ее губам, вдохнул в нее струю воздуха.

— Бесполезно, молодой человек, — вялым голосом сказал Карл. — Она мертва.

Не обращая внимания на слова Карла, Пит продолжал делать искусственное дыхание «рот в рот». Он прижался ухом к груди Марии, пытаясь уловить биение сердца.

— Молодой человек, умоляю вас, — повторил Карл.

— Заткнитесь! — рявкнул Пит, снова припадая к губам Марии.

Карл посмотрел на присутствующих и пожал плечами.

— Пойду предупрежу мистера Мунтолива и вызову полицию, — сказала Адамс.

С подчеркнутой неторопливостью она покинула бассейн.

— Должно быть, она ударилась головой о дно бассейна, когда прыгнула с вышки, — высказал предположение Жак и посмотрел на других членов группы, словно ища в их взглядах подтверждение своим словам.

Пит оставил попытку реанимировать безжизненное тело Марии и сел, тяжело дыша. Он сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем заговорил:

— Почему, в таком случае, у нее нет никаких повреждений ни на голове, ни на других частях тела?

— Скорее всего она просто утонула, — раздраженно сказала Барбара.

— Хорошие пловцы так не тонут, — не взглянув на нее, бросил Пит.

— В любом случае, помочь ей уже ничем нельзя, — сказал Карл.

— Ее можно было бы спасти, если бы кто-нибудь из вас быстрее шевелил мозгами, — обличающе выкрикнул Пит.

— Чтобы умереть, молодой человек, много времени не требуется.

Сделав это уточнение, Карл щелкнул золотой зажигалкой и прикурил очередную сигарету. Его маленькие ярко-голубые глазки, как буравчики, впились в лицо Пита.

«Сукин сын», — подумал Пит и обратился к группе:

— Если вы не возражаете, я пойду переоденусь в сухое.

Он посмотрел на Мэгги и кивком головы предложил ей следователь за ним.

— Если полиция захочет поговорить со мной, я буду в своей комнате.

Пит взял Мэгги за руку, и они пошли к лестнице, ведущей на балкон. Поднявшись на последнюю ступеньку, они обернулись: все провожали их глазами.

— Что за люди! — сокрушенно пробормотал Пит. — Им совершенно безразлична смерть Марии.

— Они даже не пытались спасти ее, — сказала Мэгги. — Никто даже пальцем не шевельнул, чтобы вытащить ее из воды. А медсестра? Почему она ничего не попыталась предпринять? Она ушла предупредить Джейсона, не удостоверившись, что Мария действительно мертва. Скажу об этом Мунтоливу.

— Оставь, Мэгги… Мария мертва, и для нее это нс имеет уже никакого значения. Пусть полиция поинтересуется у Адамс, почему она не попыталась спасти ее.

Они поднялись на второй этаж и пошли по коридору, продолжая разговаривать вполголоса, словно опасаясь, что их могут подслушать.

— Я никак не могу понять, для чего здесь находится медсестра, — сказала Мэгги, открывая дверь. — Тебе это не кажется странным? Вполне возможно, что Адамс не настоящая медсестра. Поэтому-то она и не подошла к Марии, чтобы осмотреть ее.

Закрыв за собой дверь, Пит тихо произнес:

— В любом случае, ничего не следует брать из ее рук и следовать ее предложениям. В противном случае мы рискуем не выйти отсюда живыми. Я чуть не отдал Богу душу, принимая обычный душ, а теперь еще и вот это!

Пит замолчал, стаскивая через голову мокрую рубашку.

— Кстати, где Мунтолив? Мы не видели его с самого утра. Как хозяин, он ведет себя очень странно.

— Он будет на ужине, — сказала Мэгги, направляясь в ванную за полотенцем для Пита.

— Но мне там нечего делать, — сказал Пит. — Я не смогу проглотить там ни кусочка.

— Пит, мы весь день ничего не ели.

Мэгги протянула ему полотенце. Он набросил ею себе на плечи и притянул ее к себе.

— Ты уверен, что тебе ничего не хочется? — спросила она.

— Хочется… стаканчик любимого виски и… тебя.

— Верю, — прошептала она, обнимая его за талию. — Я могу это организовать.

— Что?

— И то и другое… И виски, и себя. С чего бы ты хотел начать?

— С виски.

— Хорошо. Сейчас принесу.

Она поцеловала его в губы и выскользнула из его объятий.

— Мэгги, — сказал он, удерживая ее за запястье, — я люблю тебя… очень…

— Я тоже люблю тебя… очень, Пит Даннер.

Глава 13

Мэгги вошла в большой зал, подошла к бару и налила виски для Пита. Смерть Марии потрясла его, вряд ли виски поможет ему успокоиться. Она пожалела, что не взяла с собой немного наркотиков: они побоялись везти их через английскую границу. Но вот Клиф… Она была уверена, что у этого парня есть марихуана, и решила обратиться к нему позже.

На площадке второго этажа Мэгги столкнулась с Адамс.

— Вот вы где, мисс Уолш! Вас-то я и ищу!

Медсестра стояла неподвижно, перекрывая собой вход в коридор.

— Я спустилась вниз за виски. Этот трагический случай сильно взвинтил нам нервы.

— Мисс Уолш, вас срочно хочет видеть мистер Мунтолив.

— Вот как! Мы пойдем к нему вместе с Питом.

Она хотела обойти Адамс, но та преградила ей путь и взяла из руки стакан.

— Он желает видеть только вас, мисс Уолш.

Адамс говорила спокойным голосом, но было ясно, что она не из тех, кому можно не подчиниться.

— Разве его не будет на ужине?

— Боюсь, что не будет, — ответила медсестра, не потрудившись дать более точное объяснение. — Вас долго не задержат. Стакан мы оставим здесь.

Они пошли через галерею портретов, погруженную в полумрак, и стали подниматься по лестнице, ведущей на третий этаж. От каменных стен исходила неприятная холодная сырость. Мэгги поежилась, отметив, что это, должно быть, была самая старая часть замка, самостоятельное крыло, возведенное раньше XVI века.

— Все ждут только вас, — сказала Адамс.

В конце коридора она остановилась перед дверью,

осторожно открыла ее и отступила в сторону, предлагая Мэгги войти первой.

Гости Джейсона Мунтолива дружно повернули головы в ее сторону — огонек нервозности трепетал в их глазах — и тут же отвели свои взгляды. Мэгги мгновенно ощутила напряженную атмосферу, царившую в комнате.

Она осмотрелась. Помещение было более просторным, чем остальные комнаты замка, но стены были обшиты теми же панелями из темного дерева. Стеклянная перегородка разделяла комнату на две части. Никакой другой мебели, кроме шести стульев, стоявших напротив стеклянной перегородки, не было.

Справа, на стальном кронштейне, обтянутом черной кожей, находилась сложная медицинская аппаратура.

— Что здесь происходит? — спросила Мэгги, показывая рукой на комплекс медицинского оборудования.

— Прошу всех сесть, — сказала Адамс.

— Где мистер Мунтолив? — Мэгги повернулась к Адамс, которая заняла место за своим столом медсестры. — Вы сказали, что он хочет меня видеть.

— Маргарет… Сядьте, пожалуйста… — раздался усталый и слабый голос Мунтолива из акустических колонок. Мэгги обернулась, ожидая увидеть его позади себя, но, кроме собственного отображения на поверхности темного стекла перегородки, никого не увидела.

— Джейсон!.. Мистер Мунтолив!.. — чуть недовольным тоном воскликнула она.

Неожиданно свет на их половине стал гаснуть. По мере того как его яркость уменьшалась, за перегородкой он становился ярче. Создавался эффект начала театрального представления. Через полупрозрачную стену Мэгги увидела кровать и смутные очертания человеческой фигуры, лежавшей на ней.

Тишину комнаты нарушал только автоматический стрекот металлического самописца, чертившего на разматывающейся из рулона бумаге таинственные зигзагообразные линии. И снова зазвучал голос Джейсона, напряженный и ослабевший, но все еще властный:

— С благополучным прибытием вас: Клиф, Карл, Жак и Барбара. Я знаю о трагической смерти Марии и разделяю вашу печаль. Особенно хочу поприветствовать вас, Маргарет. Долгие годы я ждал этой встречи.

Мэгги напряглась всем телом и неуверенным голосом спросила:

— Мистер Мунтолив, это вы?

Ей казалось, что она узнала голос человека, с которым разговаривала несколько часов тому назад, но полной уверенности в том, что голос действительно принадлежит Джейсону, у нее не было. Голос был очень старым и дребезжащим, это был голос очень больного человека.

— Эта встреча венчает работу и поиски всей моей жизни, — снова заговорил Джейсон. — Я знаю, что вы удивлены, видя меня настолько ослабевшим после нашей последней встречи. Скоро это старое тело перестанет существовать, но я выживу, я продлюсь в вас… Мое наследство огромно и неизмеримо… Перстень, который носит каждый из вас, — символ могущества, могущества, которое связывает нас… Именно вам я передаю в наследство свою власть, свои знания, свое богатство… Оставшиеся в живых смогут разделить его поровну между собой после моей смерти.

Мэгги незаметно посмотрела на своих соседей: все сидели в напряженной позе с прямыми спинами, положив руки на колени. Только сейчас она заметила, что у каждого на пальце левой руки был перстень с изображением птицы в готическом стиле — тот же хищный ворон, выложенный мозаикой на дне бассейна.

— Маргарет, — приказным тоном произнес Джейсон, — подойдите и получите благословение на ношение перстня.

Она медленно встала со стула. То, что происходило с ней, было сном, а люди, находившиеся рядом, были сумасшедшими, которые относились к ней тоже как к сумасшедшей, потому что она не понимала происходившего. В сущности, ей нечего было возразить. Оставалось надеяться, что разговором она сможет оттянуть момент, когда нужно будет переступить порог и пройти за стеклянную перегородку.

— Понимаете, мистер Мунтолив… я надеюсь, что вы поймете, но мне совершенно не нужен этот перстень. Я пришла сюда лишь потому, что хочу поблагодарить вас за гостеприимство и попрощаться с вами. Пит пытается найти машину, и сегодня вечером, в крайнем случае завтра утром, мы уедем.

— Пожалуйста, Маргарет, пройдите к нему, — попросила Барбара.

Руки Мэгги дрожали. Она почти физически ощущала на себе давление биополя группы. А может, лучше подыграть им и быстрее возвратиться к Питу?

— Хорошо, — обреченно вздохнула она.

Мэгги открыла дверь и вошла в комнату, напоминав шую больничную палату. Не делая резких движении, она осторожно приблизилась к кровати, вокруг которой стояли металлические держатели с капельницами физиологических растворов, крови и другим медицинским оборудованием, обеспечивающим искусственное поддерживание жизни больного. Только сейчас она поняла причину присутствия Адамс в доме. Одного она не могла понять: как Джейсон смог оказаться сегодня рядом с ними, проколесив по отвратительным проселочным дорогам графства Кент не один десяток километров.

Мэгги обернулась в тот момент, когда Адамс закрывала дверь.

— Где вы? — спросил Джейсон из-за пластиковом шторы, закрывавшей кровать. Его голос, не усиленный микрофоном, прозвучал очень тихо.

Она увидела едва различимый силуэт, зашевелившийся на кровати.

— Вы рядом со мной? — спросил Джейсон.

— Да, я здесь, — торопливо ответила Мэгги, опасаясь вызвать у него раздражение.

Лавируя между многочисленными приборами, она подошла к изголовью кровати. Она не заметила, как из- под пластиковой шторы выскользнула рука умирающего и потянулась к ее руке. Рука была белой, худой, со сморщившейся кожей, покрытой гниющими ранами.

Эту омерзительную руку Мэгги увидела только тогда, когда она схватила ее за запястье, в то время как другая, не менее ужасная, появилась из-под шторы и надела перстень на палец Мэгги.

От этого прикосновения Мэгги потеряла сознание и рухнула на пол. Но Адамс была рядом и вовремя подхватила Мэгги под мышки.

Глава 14

Мэгги намылила руку и подставила под струю теплой воды, льющейся из крана.

— Я не могу его снять, Пит, — сквозь слезы проговорила она.

— О, это ужасно!

Она растопырила пальцы и посмотрела на руку. Перстень был слишком массивным и совершенно неуместным на ее тонком пальчике.

— Потерпи, дорогая! Завтра в мастерской тебе его распилят.

Мэгги еще несколько секунд рассматривала ворона с хищно раскрытым клювом и с тоской в голосе произнесла:

— Они все сумасшедшие, Пит.

— Именно поэтому нам нужно побыстрее убраться отсюда. Все они — банда обезумевших богачей. Сейчас сяду на телефон и обзвоню все графство Кент, но машину добуду. Даже если потребуется ее пригнать из Лондона, я не буду колебаться ни секунды. Я вырву тебя из их рук.

— Не торопись, не уходи так сразу. Побудь со мной еще немного… пожалуйста, Пит.

Она вытерла насухо руки, прошла в комнату и легла на кровать, натянув одеяло до подбородка.

— С тобой все в порядке?

Что-то с ней произошло после встречи с Мунтоливом. Она вернулась обеспокоенная и скованная.

— Да, думаю, все хорошо. Но я очень устала. После всех сегодняшних приключений я умираю от страха, стоит мне только подумать, что может еще произойти.

— Ничего плохого с тобой не случится, обещаю тебе.

— Только не оставляй меня одну.

Она машинально провернула перстень вокруг пальца на руке.

— Каким образом могут служить эти перстни своим владельцам? Мунтолив сказал, что они объединяют нас… Но как ими можно пользоваться?

— Нечто подобное имело большинство известных английских семей. Такие перстни начали входить в моду в XV–XVI веках. Английские вельможи носили перстни с гравировкой своих инициалов…

Взяв руку Мэгги, он внимательно исследовал перстень.

— А знаешь, он достаточно красивый.

— Ненавижу его.

— В XVI веке, имея такой перстень, ты ходила бы с гордо поднятой головой. Это внешне непритязательное украшение означало богатство и власть.

— Мне это безразлично. Я хочу снять его, чтобы ничто больше не связывало меня с Мунтоливом. И еще — я очень хочу уехать отсюда.

Она выдернула свою руку из ладоней Пита и сунула ее под одеяло, чтобы не видеть перстень.

— А мне казалось, что тебе здесь нравится. Ты же сама говорила, что прекрасно себя здесь чувствуешь.

— Сейчас уже нет. Особенно после того, что произошло наверху. О Боже! Видел бы ты эту омерзительную, сморщенную руку! Какая гадость!

— Ты думаешь, что это был не Мунтолив?

Она покачала головой.

— Как могло с ним такое случиться? Сегодня утром мы видели его в добром здравии, а сейчас… Его руки была рукой совершенно больного человека, с длинными ногтями и дряблой кожей… Господи, у меня мурашки бегут по телу, когда я вспоминаю, как она держала меня за запястье.

— Постарайся не думать об этом.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Ты поспи, а я спущусь позвонить.

— Возвращайся быстрее, — прошептала она, закрывая глаза. — И не выключай, пожалуйста, свет.

Пит дождался, когда она уснет, задернул полог кровати и, выходя из комнаты, выключил свет. Комнату освещал лишь огонь камина.

В полутемном коридоре на третьем этаже, у двери комнаты Джейсона Мунтолива, Жак Грандье, держа медсестру за руку, настойчиво повторял:

— Но я должен знать! Почему он так быстро сдал? Еще месяц тому назад он как никогда выглядел здоровым и цветущим. А сейчас!.. О Господи! Я не могу даже узнать его!

Он хотел услышать ответ, хотя бы слово, хотя бы что-нибудь… Но Адамс с застывшим, как маска, лицом молча смотрела ему прямо в глаза. Он понимал, что она все знала: ничто не могло ускользнуть от Адамс в Равеншурсте, однако ему не удалось вырвать у нее ни слова. А так как Мунтолив был еще жив, он не мог ей ничем пригрозить. Все изменится после смерти Джейсона. Адамс будет первой его жертвой — Грандье поклялся себе в этом.

— Почему вы не хотите мне ничего сказать? — умоляющим голосом произнес он. — Это по меньшей мере глупо с вашей стороны, мы же давно знаем друг друга…

— Меня ждет работа, извините, — сказала она, высвобождая свою руку.

Но когда он сделал шаг в направлении комнаты, где лежал умирающий Мунтолив, она категорическим тоном остановила его:

— Вы не посмеете беспокоить его, не так ли?

Жак негодующе сверкнул глазами и пошел по коридору, что-то бормоча себе под нос.

Пит вошел в библиотеку, снял трубку телефона и набрал номер справочного бюро. «Все линии временно заняты», — услышал он записанный на магнитофонную ленту голос.

— Гадство! — зло сказал Пит и тут же снова набрал номер.

— Какие трудности, молодой человек?

Пит удивленно посмотрел туда, откуда раздался голос: оказывается, в библиотеке он не один. В противоположном углу комнаты седоволосый немец сидел и кресле, держа в руке книгу.

Пит снова услышал ответ автомата и положил трубку на рычаг.

— У вас проблемы? — снова спросил немец.

Он поднялся с кресла и медленно, с трудом переставляя негнущуюся ногу, подошел к Питу.

— Не могу дозвониться, — ответил Пит.

— Да, в эту пору года такое случается часто.

Карл сделал медленную затяжку.

— Много неприятностей приходится на эту пору года, — саркастическим тоном сказал Пит. — Не могут починить мой мотоцикл, потому что нет нужных запасных частей; нельзя взять машину напрокат, потому что еще не начался туристический сезон; нельзя дозвониться в справочное бюро…

— Что же вы хотите? Здесь нет того сервиса, к которому вы привыкли дома.

— Вы смеетесь надо мной? Мы находимся в графстве Кент, в Англии, а не в какой-то развивающейся стране…

Пит снова снял трубку и набрал номер. Ожидая ответа, он поднял глаза и машинально прошелся взглядом по картинам, висевшим на стенах. По ошеломленному выражению его лица Карл мгновенно понял, что Пит увидел портрет молодой женщины в темном платье. Она была поразительно похожа на Мэгги: те же большие черные глаза, те же высокие скулы, тот же рот и та же светлая кожа.

— Странно, не так ли? — заметил Карл.

Пит положил трубку и промолчал.

— Опять не повезло?

— Попробую дозвониться завтра утром, — сказал Пит, посмотрев на часы. — Сегодня уже поздно.

Он хотел спросить Карла, что тот знает о портрете, но передумал, решив, что излишняя информация может только навредить им, ему и Мэгги.

— А где мисс Уолш? — спросил Карл. — Легла спать?

— Она наверху, — уклончиво ответил Пит.

Он снял трубку, чтобы в последний раз попытать счастья. Надо во что бы то ни стало покинуть этот дом.

— Не желаете ли чего-нибудь выпить, молодой человек? — спросил Карл, в то время как Пит набирал номер. — Хотите коньяку?

Пит покачал головой, не сводя глаз с Карла. Что-то беспокоило немца.

Его нервозность проступила капельками пота на верхней губе.

В трубке снова зазвучал голос автоответчика, и Пит положил ее.

— Все, сдались?

Карл улыбался, но его улыбка была неестественной.

— На сегодня — да, — Пит улыбнулся немцу и добавил — Спокойной ночи.

— Молодой человек, я хотел… — он пошел следом за Питом, который направился к выходу из библиотеки.

Пит резко обернулся и ткнул пальцем в сторону старика.

— Послушайте! Моя фамилия Даннер, Пит Даннер! Прекратите называть меня «молодой человек»!

— Извините, я совсем не хотел вас обидеть.

— Не будем больше об этом.

В конце концов, какое это имеет значение? Завтра утром он навсегда распрощается с этой командой. Пит вышел из библиотеки.

Карл Либкхнет остался стоять на месте, широко расставив ноги и грустно поникнув головой. Он перенес всю тяжесть своего мощного тела на здоровую ногу и, делая затяжку за затяжкой, прокручивал в голове то, что знал…

Как Мунтолив решит проблему этого парня? В любом случае, он ни за что не позволит уехать Маргарет, затратив столько времени на ее поиски. Но что он предпримет, чтобы задержать ее? Конечно, Мунтолив найдет решение, он всегда умел сделать единственно правильный ход.

Карл раздавил окурок в пепельнице и направился в большой зал: он испытывал острую необходимость выпить стаканчик после всего, что произошло в течение вечера. Больше всего его тревожила странная и неожидан ная смерть Марии. Почему она должна была умереть, когда «шестерка» наконец собралась вместе? Почему? Он прекрасно понимал, что Мария Габриэлли не могла утонуть, а следовательно, ее смерть нельзя рассматривать как несчастный случай. Ее жажда жизни не позволила бы ей утонуть в бассейне. Если это не несчастный случай, тогда кто убил ее?

Когда он вошел в большой зал, Жак наливал себе виски.

— Рад видеть вас здесь, — сказал Карл. — Умираю от жажды, но ненавижу пить в одиночестве.

— А я только что вспоминал вас, Карл, — сказан Жак.

Он придвинул к себе ведерко со льдом и захватил два кубика серебряными щипчиками.

Карл плеснул коньяка в большой стакан.

— Выпьем за нас. Особенно за Маргарет.

Он произнес ее имя тихо, подозрительно осматривая комнату, чтобы убедиться, что никто их не подслушивает.

— Маргарет… О да! Думаю, что она занимает сознание каждого из нас.

Они сели на диван, близко придвинулись друг к другу, как два заговорщика, не желавшие быть услышанными другими.

— Что вы о ней думаете? — спросил Карл, глядя на француза поверх оправы своих очков.

— Трудно ответить… Прежде всего мне хотелось бы узнать, кто она.

— Она прилетела из Америки, — сказал Карл, пожимая плечами.

Жак снисходительно кивнул и улыбнулся. Другого ответа он не ожидал — каждый из них опасался другого. Никто не знал, насколько другой знал больше его самого. Такова была политика Джейсона: не раскрывать карты относительно наследства, допуская иногда маленькие откровения, которые касались незначительных деталей…

— У меня складывается впечатление, что эта женщина оказалась здесь не по своей воле. Вы помните, как она вела себя у Джейсона? Она совершенно ничего не знает о нас.

— Так было до того, пока не утонула Мария.

Карл медленно покачал головой.

— Возможно, но сейчас у Маргарет есть перстень. Это все меняет. Мы все прошли через это испытание…

Жак молчал, и его молчание, как и пронзительный взгляд, раздражал Карла. Неужели он не понимает, что они все связаны одной веревочкой и стоит сорваться одному, как он потянет за собой остальных. Карл не успел ничего добавить, как Жак ответил на вопрос, который он боялся произнести вслух:

— Вполне возможно, Карл, что все достанется кому- то одному.

Он наблюдал за немцем и не удивился его реакции: Карл вскочил на ноги и едва членораздельно пробормотал:

— Это невозможно! Не может один из шести унаследовать все\

— Вы читали его книгу, дорогой друг? Я-то читал, — сказал Жак, потягивая спиртное.

Спрятавшись в лоджии, Адамс наблюдала сверху за мужчинами. Они разговаривали негромко, но не настолько тихо, чтобы она не слышала, о чем идет речь.

— Где эта книга? — спросил Карл.

Даже находясь на таком расстоянии, Адамс видела, как сильно дрожит немец, едва не расплескивая коньяк из стакана.

— В библиотеке, — безразличным голосом ответил Жак, продолжая сидеть на диване.

— Она находилась там все эти годы?

— Да, все эти годы…

— И о чем же он там повествует?

— Это история ее жизни, Карл, жизни Маргарет.

— Но я знаю ее наизусть. Мы все ее знаем. Джейсон сам нам рассказывал.

Жак презрительно хохотнул и прервал его:

— Вы думаете только о власти и деньгах, Карл. Но есть кое-что значительнее, намного значительнее… Прочтите эту книгу, и многое станет для вас ясным.

— Почему вы мне это говорите? Немец недоверчиво посмотрел на француза. Жак никогда не распространялся относительно своего прошлого и никогда не рассказывал, каким образом встретился с Джейсоном. Все остальные были известны публичными скандалами, чего нельзя было сказать о Жаке Грандье. О его прегрешениях никто не знал, кроме Джейсона.

— Потому что сейчас, — заговорил Жак, — мы особенно нуждаемся в поддержке друг друга. Шестеро собрались, но один из нас мертв. Если мы не будем доверять друг другу, мы рискуем повторить судьбу Марии Гарбиэлли.

Он сделал глоток виски и загадочно посмотрел на Карла.

— Вы думаете… вы считаете, что это сделала она? Уолш и ее друг?

Грандье пожал плечами.

— Утверждать не берусь… Но почему вы так дрожите? Вам страшно? Может, это вы убили Марию? В конце концов, как сказал Джейсон, мы разделим все его состояние между собой. Одним претендентом стало меньше.

— Жак, вы не поверите в это! Вы думаете, что я дряхлый старикашка, слишком старый для Марии. Но несколько лет тому назад, когда Джейсон откопал ее в Неаполе, мы были любовниками. Я не смог бы убить ее!

— О, Карл! Оставьте свое германское благородство. Мы все переспали с Марией. Сначала, естественно, Джейсон, затем Клиф, далее я и даже Барбара. Мария подкладывалась под всех нас, потому что поняла, что может произойти после смерти Джейсона, и хотела иметь союзников. Она знала! Она прочитала книгу Маргарет. И это я дал ей книгу.

— Что она знала? — спросил Карл, со страхом ожидая ответ.

Жак несколько секунд молчал, давая Карлу время прийти в себя.

— Она знала то, что должны были знать все мы: Джейсон был единственным ее защитником, а смерть к ней придет от одного из нас. Это написано черным ни белому, Карл: от Маргарет Равеншурст.

Адамс вышла из лоджии в коридор второго этажа. Идти прямо сейчас к Мунтоливу, беспокоить старого человека в столь позднее время она не хотела. Сегодняшний день был не из легких, а завтрашний будет намного труднее.

Неслышно ступая по толстому ковру, Адамс неторопливо шла мимо закрытых дверей гостевых комнат. Дверь в одну комнату была приоткрыта, и Адамс заглянула внутрь. Одетая в шелковое кимоно, Барбара сидела перед трюмо и накладывала на лицо крем. Адамс молча наблюдала за ней до тех пор, пока Барбара не почувствовала ее взгляд и не увидела отражение медсестры в зеркале. Она встала и подошла к двери.

— Спокойной ночи, Адамс, — холодно сказала Барбара и закрыла дверь.

Адамс продолжила свой путь. На этот раз она остановилась перед закрытой дверью. Прижалась к ней ухом и, не уловив никаких звуков, осторожно открыла. Комната освещалась только отсветом раскаленных углей в камине. Через полупрозрачный полог кровати она увидела их силуэты. На ближнем к ней краю кровати, повернувшись в Питу спиной, лежала Мэгги. Она спала, но сон у нее был беспокойным. Стоя в проеме двери, Адамс наблюдала, как тело Мэгги содрогалось от кошмарных сновидений.

Она блуждала по какому-то дому, переходя из одной комнаты в другую. Комнаты были пустынны и мрачны. Она искала что-то очень важное, но не знала что.

Она слышала голоса. Голоса бубнили молитву, кричали, что-то требовали… Она не могла разобрать ни слова и не могла найти место, откуда они доносились. Она переходила из комнаты в комнату, открывая двери — бесконечное множество дверей — одну за другой, им не было конца. Тогда она побежала… Она задыхалась, жадно хватая воздух широко открытым ртом, но его ей не хватало.

Наконец она выбежала на свежий воздух. Ее глаза привыкли к чернильной темноте ночи, и она обнаружила, что находится на крыше гигантского здания. Земля была очень далеко внизу. Голоса смешались со звериным ревом, и она поняла, что звери угрожают ей, что вот-вот настигнут ее.

Мэгги села в кровати, содрогаясь от пережитою ужаса, пытаясь успокоить дыхание. Она помнила, что кричала, но ей потребовалось две-три минуты, чтобы понять, что все это было кошмарным сновидением. Она подтянула ноги к груди и положила голову на ко лени.

Пит пробормотал что-то во сне и прижался к нем Мэгги захотелось, чтобы он проснулся. Ей было очень страшно. То, что она увидела во сне, было таким реальным, таким жутким! Она подняла голову, убрала с лица прядь волос и только тогда увидела сквозь плотную ткань полога чей-то силуэт в проеме двери.

— Кто там? — спросила она.

Новая волна страха накатила на нее. Силуэт качнулся в прямоугольнике двери и исчез.

Мэгги вцепилась в плечо Пита и затормошила его, пытаясь разбудить.

— Здесь кто-то есть, — прошептала она дрожащим голосом.

Он рывком выпрыгнул из кровати и бросился к двери.

В коридоре, в круге света, отбрасываемого плафоном, сидела только белая кошка. Пит сделал шаг вперед, но кошка зашипела, обнажив мелкие острые зубки.

— Извини, Пит, — сказала Мэгги, выбравшись из кровати.

Она взяла кошку на руки, и та, замурлыкав, прижалась к ней.

— Мне приснился ужасный сон, — сказала Мэгги, ложась в кровать вместе с кошкой. — Я бежала по какому-то темному дому… Интересно, как бы Фрейд расшифровал это сновидение?

Она поудобнее устроилась на подушках, прижимая к себе кошку. Кошка громко замурлыкала. Пит закрыл дверь и забрался под одеяло.

— После того что произошло, любому может присниться кошмар, — сказал он, собираясь обнять Мэгги Но кошка злобно зашипела и выпустила коготки, им бросив лапки к глазам Пита.

— Выбрось это чертово животное! — резко сказал он,

— Нет, Пит. Она просто тебя боится.

Мэгги нежно поцеловала кошку в лоб.

— Нет, вы только послушайте… Кошка меня не любит.

— Пусть она еще немного побудет со мной, — сказала Мэгги, укрываясь шерстяным одеялом. — С ней я чувствую себя спокойнее.

— Как хочешь, — сухо ответил он, закрывая глаза.

Глава 15

Пит решил покинуть Равеншурст до того, как проснутся остальные его обитатели. Стараясь не разбудить Мэгги, он выбрался из кровати, оделся и собрал сумки. Затем спустился вниз, чтобы разыскать шофера. В вестибюле он встретил Адамс.

— Что вы предпочитаете на завтрак, мистер Даннер? Завтрак будет подан на веранду. В солнечные дни там очень приятно…

— Спасибо, но я никогда не завтракаю.

— А мисс Уолш? Она не станет возражать против традиционного английского завтрака? Я могу попросить горничную отнести ей завтрак в комнату, — улыбнулась медсестра.

— Мисс Уолш еще спит, и я не хочу, чтобы ее беспокоили. Она очень плохо спала… по причине странных ритуалов…

— Вы хотите, чтобы я извинилась перед вами?

— Ладно, забудем… Где Гарри? Нас нужно отвезти в деревню.

— Боюсь, что это невозможно, — безапелляционным юном сказала Адамс. — Полиция запретила кому бы то ни было покидать Равеншурст.

— Полиция?

— Сегодня утром они увезли тело мисс Габриэлли. Они изъявили большое желание поговорить с вами и мисс Уолш, потому что вы последние, кто видел ее живой.

— И что это меняет? Если они хотят поговорить с нами, они найдут нас в городе.

Он прошел мимо Адамс и направился к выходу.

— Они возвратятся сюда для проведения расследования. Закон обязывает вас оставаться здесь, — бросили она вслед.

Пит остановился и повернулся к ней.

— Мисс Адамс, сегодня я проснулся очень рано, но не видел и не слышал приезда полиции. Откровенно говоря, я не верю в то, что полиция приедет в Равеншурст, равно как и в то, что вы звонили туда вчера вечером. Однако скажу вам, что собираюсь предпринять я: по приезде в деревню я зайду в полицейский участок и скажу, что вчера вечером здесь умерла женщина и что будет не лишним всех вас допросить. Что касается Мэгги и меня, мы уедем отсюда раньше, чем с нами произойдет какая-нибудь неприятность.

Он открыл тяжелую дверь и вышел в свежее мартовское утро. Адамс смотрела, как он идет по аллее, и на ее лице появилась презрительная улыбка.

Карл и Жак тоже проснулись рано и теперь занимались приготовлениями для стрельбы из арбалетов, устанавливая мишень на лужайке. Увидев Пита, они замахали руками, приглашая его присоединиться к ним. Но молодой американец отрицательно покачал головой и направился к Гарри, который только что запарковал «роллс» в аллее и теперь протирал лобовое стекло.

— Мне кажется, что мы не вызываем симпатии у этого молодого человека, — заметил Карл.

— Его вины в этом нет, — улыбнулся Жак, заряжая арбалет.

Эта операция забрала у него немало сил, и он дал себе передохнуть перед выстрелом. Он недоумевал, видя, как Карл, старше его на двадцать лет, мог так непринужденно манипулировать арбалетом.

— Дело не в силе, — объяснил Карл, — а в навыке, друг мой. Подозреваю, что его-то у вас недостаточно. Позвольте, я вам покажу, как это делается.

Карл стал в боевую позицию, поднял оружие, прицелился и нажал на спусковой крючок. Пролетев сорок метров над лужайкой, стрела вонзилась в мишень.

Находясь рядом с «роллсом», Пит услышал характерный вибрирующий звук летящей стрелы. Он посмотрел в сторону мишени: стрела, выпущенная Карлом, вонзилась точно в середину круга.

— Гарри, — обратился Пит к шоферу, — вы не могли бы прямо сейчас отвезти нас в деревню?

— Хорошо, сэр, — не прерывая своего занятия, сказал шофер.

— Прямо сейчас?

— Хорошо, сэр.

Гарри сложил в сумку аэрозольные баллончики с веществом для чистки стекол, ветошь и открыл заднюю дверцу «роллса».

— Гарри, подождите минутку. Я схожу за мисс Уолш и возьму вещи.

Он все еще ожидал, что шофер найдет какой-нибудь предлог и откажет ему, но тот безразличным голосом повторил:

— Хорошо, сэр.

Эта неожиданная доброжелательность со стороны шофера подействовала на Пита успокаивающе.

— Гарри, вы не могли бы сказать, что случилось со здоровьем мистера Мунтолива?

Гарри подозрительно посмотрел по сторонам и прошептал:

— Мистер Мунтолив болен.

— Но вчера он выглядел вполне здоровым. Что с ним?

— Ничего особенного… Просто мистер Мунтолив доживает свои последние часы.

Шофер опустил голову и закусил нижнюю губу.

— Очень сожалею…

— Весь персонал испытывает те же чувства, сэр. Мы так давно состоим у него на службе! Привыкли…

— Чем вы собираетесь заняться после его смерти, Гарри? Что будут делать остальные слуги Равеншурста?

— О! Мы не останемся без работы. Скоро станет известно имя нового хозяина Равеншурста.

— И кто же это?

Гарри явно занервничал и неуверенным голосом произнес:

— Это… перейдет к… к его наследникам, сэр.

— Каким наследникам? — настаивал Пит. — Кому именно?

— Не знаю. Грандье и Либкхнет смогли бы информировать вас точнее… Обратитесь к ним, — кивнул он и сторону Жака и Карла, которые снова заряжали арбалеты.

— Наш молодой друг, кажется, проявляет излишнее любопытство, — негромко сказал Карл. — Достаточно ли осторожен Гарри, чтобы не сболтнуть лишнее?

— Не наша забота следить за персоналом Джейсона. Адамс не спускает с них глаз и, кроме того, их будущее зависит от результата сегодняшнего уик-энда. Они прекрасно понимают это…

— Наше будущее тоже зависит от этого уик-энда, — заметил Карл с иронией. — Мне не хотелось бы только одного — делиться с ними, — Карл кивнул головой в сторону Пита. — Результат этого уик-энда имел бы… как это лучше сказать, менее сложный характер.

Карл закончил заряжать арбалет.

— Возможно, в этом не будет необходимости, — сказал Жак. — Мне кажется, что нашим молодым друзьям не терпится покинуть нас.

Жак прекрасно понимал, что глупо надеяться на то, что Мэгги откажется от состояния Равеншурста. А если она не поняла, не отдает себе отчета в том, что ее ждет?

— Извините, я покину вас на минуту, — сказал он, положив заряженный арбалет на металлическую скамью.

Карл смотрел в спину Жака, который шел к «роллсу», и ему ужасно захотелось узнать, какая идея возникла в голове у француза. Одно он знал твердо: Жак не станет уговаривать молодого человека остаться. Они все хотели, чтобы оба американца уехали из Равеншурста.

Карл еще раз посмотрел в сторону удаляющегося Жака, затем поднял арбалет и начал целиться, беря и расчет силу ветра и расстояние. Сконцентрировав свое внимание на мишени, он не заметил, как белая кошка пробежала через лужайку и вспрыгнула на скамейку рядом с арбалетом Жака. Прежде чем лизнуть спусковой крючок, она обнюхала оружие. Пронзая спокойный утренний воздух, стрела пролетела рядом с Жаком, чуть не задев его, и должна была вонзиться в Пита, но он неожиданно сделал шаг в сторону. Стрела впилась в деревянную панель задней дверцы «роллса», всего лишь в нескольких сантиметрах от его головы.

Питу потребовалось четверть секунды, чтобы оправиться от шока и укрыться за машиной. Шофер как подкошенный упал на заднее сиденье.

— Черт возьми, сэр, выстрел был достаточно меткий, — сказал он спустя несколько секунд.

Пит выглянул из-за машины и увидел двух мужчин: Жак стоял у кромки аллеи, повернувшись к Карлу, который бежал к ним.

— Банда сумасшедших! — зарычал Пит, выходя навстречу Карлу. — Кто из вас?..

— Все в порядке? — испуганным голосом крикнул Карл.

— Только благодаря тому, что вы никудышный стрелок!

— Приношу вам свои извинения, — сказал Жак, мгновенно поняв, что произошло. — Я оставил заряженный арбалет на скамейке, а кошка…

И вдруг он начал дрожать все сильнее и сильнее, с запозданием осознав, что стрела чуть не поразила его самого. Справившись с волнением, он высокопарно обратился к Питу:

— Вы очень меня обяжете, если примете мои искренние извинения.

Обозленный, едва сдерживая дрожь в теле, Пит с откровенной ненавистью смотрел на стоящих перед ним мужчин. Сначала несчастный случай на дороге, затем незакрывающийся кран с горячей водой, а теперь эта шальная стрела. Надо убраться отсюда с Мэгги до того, как случится непоправимое.

— Подождите нас у дома, Гарри, — сказал Пит, не потрудившись ответить Жаку.

— Хорошо, сэр, — сказал шофер, садясь за руль.

Адамс словно нарочно стояла внизу у лестницы. Но прежде чем она успела напомнить ему о невозможности покинуть Равеншурст, Пит сказал:

— Можете передать мистеру Мунтоливу, что мы решили не испытывать судьбы и уедем отсюда раньше, чем расплатимся за его гостеприимство своими жизнями.

Он оттолкнул ее и, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел по лестнице на второй этаж.

Мэгги натягивала свои сапожки, когда в комнату буквально ворвался Пит.

— Я готова! — сказала она, вставая.

— Прекрасно! Внизу нас ждет Гарри. Уезжаем отсюда! Они чуть не убили меня во время своих утренних рыцарских игр.

Карл подошел к Жаку и прошептал:

— Они уезжают. Вы думаете, им это удастся? Неужели Джейсон позволит им это сделать?

— Каким образом он сможет помешать? Умирающий лебедь…

Неожиданно от мысли, что американцы освобождают площадку, у него стало легче на душе.

— Если она уедет, наша доля при разделе наследства увеличится, Жак, — сказал он.

Вместо ответа он повернул голову в сторону дома. В одном из окон большого зала он заметил Адамс, которая наблюдала за ними. Он поднял руку в приветственном жесте, но Адамс тут же отошла в глубь комнаты.

— Может случиться так, что Гарри не повезет американцев в деревню, — задумчиво сказал он.

— Конечно, повезет. Я слышал, как он согласился.

Лицо немца приобрело озабоченный вид.

— Пойду и удостоверюсь сам, — сказал он, направляясь к машине.

Гарри включил зажигание, и мотор мягко заурчал.

— Гарри, вы повезете их в деревню? — спросил Карл.

Шофер промолчал и включил первую передачу.

— Подождите, они идут!

Он протянул руку в салон и положил ее на плечи Гарри, но шофер уже тронул машину с места.

Пит вышел из замка и увидел удаляющуюся машину. Бросив сумки, он побежал через лужайку в надежде перехватить «роллс» на пути к гаражу. Ему это удалось сделать. С криком отчаяния он ударил кулаком по дверце, но шофер увеличил скорость, и тяжелая машина устремилась вперед.

— Сволочь! — взвыл Пит, наблюдая, как «роллс» сворачивает за угол дома.

Он отдышался и возвратился к Мэгги, стоявшей рядом с двумя мужчинами.

— Вы последний идиот, — обрушился он на Карла. — Почему вы позволили ему уехать?

— А при чем здесь я? Я даже просил его обождать… Очень сожалею, что все так получилось, молодой человек.

— Шли бы вы… И я уже говорил вам, что моя фамилия — Даннер, Пит Даннер.

— Пит, — зашептала Мэгги, беря его за руку, — прекрати, пожалуйста.

— Извините, мистер Даннер, я не хотел вас обидеть, — Карл протянул ему руку. — Примите мои извинения.

Пит посмотрел на протянутую руку и повернулся к Мэгги.

— Пошли немного прогуляемся.

Когда они отошли достаточно далеко, чтобы нельзя было услышать их разговор, Мэгги сказала:

— Пит, мне кажется, что ты воспринимаешь все слишком серьезно. Гарри отвезет нас в деревню попозже. Только и того. Вероятно, Адамс отправила его по поручению Мунтолива.

— Эта банда кретинов не заставит меня остаться здесь ни на час, — непреклонным тоном сказал Пит. — В крайнем случае, пойдем пешком.

Они прошли мимо садовника, который жег сухие сучья, и направились в сторону подсобных строений. Неподалеку за домом находилась конюшня.

Молодой конюх, закончив седлать рыжую лошадь, привязал ее за уздечку к ограде и пошел к дому. Проходя мимо них, он поприветствовал Мэгги, приложив два пальца к каскетке. Его тяжелые сапоги громко ступали по мокрой брусчатке двора.

Пит осмотрел оседланную лошадь и, убедившись, что парень отошел далеко, сказал:

— А не устроить ли нам утреннюю прогулку на лошадях, милая дама?

— Блестящая идея, — улыбнулась Мэгги.

С независимым видом они прошли во двор конюшни, моля Бога о том, чтобы не встретить никого из персонfла Равеншурста. Двор был пустынным.

— А вот и помещение, где хранится упряжь, — сказал Пит, показывая Мэгги на открытую дверь.

Он направился к конюшне, а Мэгги вошла в склад упряжи, где взяла висевшее прямо у двери седло, уздечку и попону. Они одновременно вышли во двор: Пит вел вторую лошадь.

— Где он? — спросил Пит.

Мэгги бросила взгляд в створ ворот.

— Конюх? Разговаривает с садовником. Стоит к нам спиной.

Пит набросил попону на лошадь, затем взял из рук Мэгги небольшое английское седло и забросил его на спину животного, стараясь не вспугнуть резким движением.

— Ты сядешь на эту рыжую, — сказал Пит, берясь за стремя. — Вперед!

Мэгги уже переносила ногу через круп лошади, когда послышался недоуменный голос молодого конюха:

— Это что? Куда вы собрались?

— Вперед, Мэгги! — крикнул Пит.

Она пришпорила свою лошадь и направила ее в сторону ворот, прямо на конюха. Тот увернулся, пропуская ее, и бросился на Пита.

Реакция Пита была мгновенной: он ударил конюха локтем в солнечное сплетение, и тот упал, разжав руки Пит повернулся к противнику лицом, но мужчина оказался крепким орешком. Он вскочил на ноги и наклонился, чтобы вооружиться лежавшими рядом с ним вилами. Но он не успел выпрямиться, как Пит ударом ноги в подбородок опрокинул его навзничь. Не теряя ни секунды, Пит вскочил в седло, пригнулся к шее лошади и ударил ее каблуками сапог в бока.

— Задержи его! — крикнул конюх прибежавшему ему на помощь садовнику.

Широко разведя руки в стороны, старик выбежал навстречу лошади, но Пит увел лошадь вправо и ударил садовника ногой в плечо. Тот выронил из рук метлу и тяжело осел на землю.

Мэгги свернула с аллеи, решив, что по пересеченной местности преследовать их будет сложнее. Она обернулась и увидела догонявшего ее Пита.

— Все в порядке? — спросил он, нагнав ее.

Она утвердительно кивнула головой и показала на невысокий деревянный забор, возникший на их пути. Они развели лошадей в стороны, чтобы избежать столкновения, и в прыжке преодолели искусственный барьер. Они гнали лошадей вперед, не думая о выбранном направлении. Единственным их желанием было как можно дальше отъехать от Равеншурста.

Чем больше они удалялись от зловещего замка и его обитателей, тем спокойнее становилось на душе у Мэгги. Она посмотрела на Пита, и они улыбнулись друг другу. «Все складывается хорошо», — подумала она.

Вскоре они въехали на вершину невысокого холма. Примерно в километре увидели колокольные церкви и красные черепичные крыши домов какой-то деревни.

— Нам туда? — спросил Пит, прерывисто дыша.

— Не уверена, — ответила Мэгги, приподнимаясь в стременах.

Она осмотрела местность и обнаружила несколько ферм и каких-то строений, стоявших на большом расстоянии друг от друга.

— Да, пожалуй, нам туда, — сказал она. — Ничего похожего на деревню больше я не вижу.

— К тому же там есть церковь, — сказал Пит, посылая лошадь вперед. — Там мы сможем обратиться за помощью и… позвонить в полицию.

— В полицию? Зачем?

— Чтобы узнать, действительно ли им звонила Адамс. Я не верю ни одному ее слову и горю желанием выяснить в конце концов, что это за личность — Джейсон Мунтолив.

Они медленно спустились с холма и выбрались на асфальтированное шоссе, которое вилось змейкой среди холмов. Подъезжая к населенному пункту, Мэгги узнала деревню, где они оставили мотоцикл.

До деревни оставалось метров триста, когда сзади послышался гул мотора тяжелого грузовика. Пит обернулся. Грузовик мчался прямо на них.

— Быстрее, Мэгги! — крикнул Пит, переводя лошадь в галоп.

Они гнали лошадей посередине дороги, слыша все возрастающий гул приближающегося грузовика. Свернуть с дороги некуда. Каменные стены с обеих сторон дороги исключали всякую возможность бегства. Узкий каменный желоб с односторонним движением превратился для них в западню.

Неожиданно Пит увидел впереди панно с обозначением места перехода для скота. Там должен быть проход в стене. Он крикнул Мэгги, чтобы она приготовилась свернуть с дороги. Но из-за рева нагоняющего их грузовика она ничего не услышала.

Он догнал ее и показал на панно, продолжая кричать. Мэгги все поняла. Чуть придержав лошадь, она направила ее в открывшийся в стене проход. Грузовик едва не сбил лошадь Мэгги, продолжая погоню за Питом.

Лошадь Пита, уставшая от утренней скачки, сбавила ход, и грузовик начал прижимать ее к каменной стене. Пит натянул поводья, пытаясь притормозить, чтобы пропустить грузовик, но лошадь как обезумевшая неслась рядом с машиной, высоко задрав вверх голову и никак не реагируя на команды Пита. Она мчалась прямо на возникшую впереди каменную стену в том месте, где дорога поворачивала налево под углом в сорок пять градусов.

И вдруг совершенно неожиданно грузовик, увеличил скорость, обогнал Пита и скрылся за поворотом. Пит с трудом перевел лошадь, которая все еще содрогалась от пережитого испуга, на шаг.

— Твари! — зло выкрикнул Пит.

Через несколько секунд к нему подъехала Мэгги.

— Я не знаю, кто был за рулем, но охотился он не за тобой, Пит. Убить должны были меня, когда я свернула в укрытие, он обогнал тебя, хотя ему ничего не стоило раздавить тебя. Но он этого не сделал. Убить хотели меня!

— В любом случае, кто бы это ни был, я не дам ему еще одной попытки отправить нас в мир теней. Поехали, — сказал Пит и хлопнул ладонью лошадь по шее.

Глава 16

Как и вчера, деревня была абсолютно пустынной.

— Где же люди? — спросила Мэгги.

Она отметила, что деревня очень чистая, с добротными домами по обеим сторонам единственной улицы и небольшой церковью на крошечной площади.

— Ты не помнишь, где мастерская! — спросил Пит.

Тишину нарушало лишь цоканье копыт лошадей по брусчатке мостовой.

— Определенно сказать не могу. Придется поискать.

— Лучше у кого-нибудь спросим, — предложил Пит.

Он слез с лошади, и Мэгги последовала его примеру.

— Зайду в лавку, — сказала Мэгги.

Когда она вошла в лавку, мясник, наклонясь над прилавком, раскладывал товар. На нем был белый халат и белый передник.

Остановившись в дверях, Мэгги сказала:

— Извините, сэр, вы не могли бы подсказать, где находится автомастерская?

Мужчина выпрямился, и Мэгги увидела перед собой Артура, мажордома Джейсона Мунтолива.

Он сделал вид, что не узнал ее.

— Автомастерская, мисс? Там, в конце улицы, — улыбнулся мясник и виртуозным движением руки отрезал кусок говядины.

Не сводя с него глаз, Мэгги вышла на улицу и побежала к Питу.

— Мясник — это Артур! Понимаешь? Мажордом! Тот, который обслуживал нас вчера вечером.

— Это невозможно, Мэгги, — в ее глазах Пит видел настоящий страх. — Послушай, в таких удаленных, забытых Богом местах все люди принадлежат к одной семье. Все они — братья, сестры, двоюродные братья и сестры. Они заключают браки между собой, и в итоге все похожи друг на друга.

Мэгги оставалось только поверить Питу. Но червь сомнения все же шевелился в ней. Она стрельнула глазами в сторону лавки и спросила:

— Ты в этом уверен?

— Более чем… — улыбнулся Пит. — Он сказал тебе, где находится мастерская?

— Да, в конце улицы, — ответила она, собираясь взобраться на лошадь.

— Постой, оставим их здесь. Заберем мотоцикл, а потом поищем полицию. Пусть копы сами отведут лошадей в Равеншурст.

Они привязали лошадей к какому-то крюку, торчавшему из стены ограды, и пошли вдоль по улице. В конце, чуть правее проезжей части дороги, они увидели мастерскую и зашли внутрь.

— Мистер Уайд, — позвал Пит.

Прошло несколько секунд, но никакого ответа по последовало.

— Я вполне допускаю, что в эту пору года в Англии мертвый сезон, но это становится уже смешным, — сказал Пит. — Неужели в этой деревне никто не работает?

— Давай сами поищем мотоцикл, — предложила Мэгги.

Свой мотоцикл они нашли в самом темном углу мастерской. Он лежал на утрамбованном земляном полу без колеса, с погнутым рулевым управлением.

— Уайд даже не притронулся к нему! А вчера вечером он сказал мне по телефону, что все необходимые запчасти есть и завтра утром машина будет в исправном состоянии. Какой подонок! — покачал Пит головой и добавил — Он такой же лжец, как и все остальные.

Мэгги стало страшно.

— Ладно, пошли. Оставим эту кучу металлолома Уайду. Когда приедем в Лондон, я сообщу об аварии в страховую компанию.

— Конечно, но как мы доберемся до Лондона? У нас нет ни машины, ни мотоцикла. Не поедем же мы на лошадях?

— Вот на чем мы поедем в Лондон, — ответил Пит вполголоса.

Они подошли к выходу из мастерской и только сейчас увидели «роллс» Джейсона Мунтолива, стоявший напротив булочной.

— Ты хочешь сказать, что мы… украдем…

— Мэгги, мы — гости Джейсона. Разве он сердится, когда мы пьем его спиртное, когда пользуемся полотенцами в ванной? Естественно, нет. Вперед!

Они вышли из мастерской и, перебежав улицу, присели за машиной, чтобы их нельзя было увидеть из окна булочной. Сидя на корточках, Пит осторожно открыл дверцу «роллса» и быстро сел на водительское место. Он протянул руку, чтобы включить зажигание, но…

— Черт! Нет ключей!

Секунду он раздумывал, как выйти из положения, затем достал из кармана перочинный ножик.

— Не показывайся, — приказал он Мэгги, шаря рукой под приборной панелью в поиске проводов блока зажигания.

— Ты знаешь, что нужно делать? — спросила она.

— Я умел это уже в семнадцатилетнем возрасте. Но должен признать, «роллс-ройса» выпуска 1937 года ни у кого не было.

Через окно булочной Мэгги видела Гарри.

— Все в порядке?

— Пока да, — ответил Пит, срезая оплетку с проводов.

Мэгги снова посмотрела в сторону булочной. Шофер направлялся к выходу.

— Он идет, Пит, — прошептала она напряженным голосом.

Шофер вышел на улицу вместе с булочником, в котором Мэгги узнала конюха Равеншурста. Он не мог быть просто родственником или братом. Она прекрасно запомнила его лицо и не могла ошибиться.

— Сейчас проверим, — сказал Пит, соединяя концы оголенных проводов.

Мотор заработал. Мэгги мгновенно юркнула в машину и захлопнула дверцу. Пит нажал на педаль акселератора, и машина тронулась с места. Ошеломленный Гарри, в мгновение превратившийся в соляной столб, смотрел безумными глазами вслед удаляющейся машине.

Когда Мэгги обернулась, она увидела бежавшего за ними шофера, который делал отчаянные знаки руками остановиться. Пит вдавил педаль акселератора в пол, и машина стремительно понеслась по брусчатке. Осознав бесполезность своих усилий, Гарри резко остановился и замер, уперев кулаки в бедра. И хотя Пит его не видел, но ему казалось, что Гарри ухмыляется, наблюдая, как угоняют машину его хозяина.

Подъезжая к основанию невысокого холма, Пит чуть не совершил аварию: он резко повернул руль, машину занесло на мокрой брусчатке, и он едва сумел выровнять ее и не съехать в кювет. Промчавшись на высокой скорости через каменный мост, они выехали за пределы деревни и через несколько минут оказались у развилки трех проселочных дорог.

— Куда теперь? — спросила Мэгги.

— Свернем налево.

Пит не знал, в каком направлении лучше ехать, но твердо помнил, что Равеншурст остался позади, по другую сторону деревни. И любая из этих дорог уводила их от замка.

— Жаль, что я не захватил с собой карту.

«Роллс» снова вылетел на мокрый асфальт.

— Пит, не гони так, нас никто не преследует, — сказала Мэгги.

Дорога позади них была пустынной: ни легковых машин, ни грузовиков. Их действительно никто не преследовал. Почему Гарри не поднял по тревоге полицию? Этот вопрос особенно волновал Пита, и он многое отдал бы за то, чтобы узнать ответ.

Предельно разогнав тяжелую машину, Пит удалялся от замка, испытывая чувство облегчения, свободы и независимости. И только сейчас он осознал, что все свои вещи оставил на лужайке и потерял «триумф». Это путешествие дорого им обошлось, даже если не принимать во внимание материальные потери.

Подъезжая к очередной развилке, Пит сбавил скорость, чтобы не торопясь выбрать направление.

— Куда сейчас? У тебя есть на этот счет какие-нибудь соображения?

У дорог не было ни номера, ни названия, ни указателя направления.

— Направо, — наобум сказала Мэгги.

Пит включил первую передачу и тронулся с места. Он решил последовать совету Мэгги, так как лучшего предложения у него не было.

Преодолев небольшой подъем, они выехали из леса. Дорога продолжалась среди зеленеющих полей, прямая и ровная. Пит с удовольствием выжал полный газ, и «роллс» послушно устремился вперед. Он гнал машину до тех пор, пока не проехал поля и не уперся радиатором «роллса» в кованую решетку ограды замка Равеншурст.

— Этого не может быть! — воскликнул Пит.

Он быстро развернулся и поехал прочь от замка Равеншурст, свернув налево на первом перекрестке.

— По крайней мере, теперь мы знаем, где находимся, — сказала Мэгги.

…На каждой развилке Пит сворачивал теперь только налево, пытаясь вспомнить, проезжали они здесь или нет. Но все развилки были похожи как две капли воды, окруженные одним и тем же пейзажем. Ему стало казаться, что они ездят по кругу.

«Роллс» выехал из небольшой рощи, но то, что они увидели в конце дороги, были ворота Равеншурста.

— О! Только не это!

Пит развернул машину в обратную сторону.

— Это невозможно! — сказал он.

— Возможно, — ответила Мэгги.

Но Пит не услышал ее слов. Мэгги обреченно откинулась на спинку сиденья. Она потеряла всякую надежду на то, что они вырвутся из этого заколдованного, забытого Богом графства Кент.

— Возвращаемся в деревню. Оттуда поедем в противоположном направлении.

Пит посмотрел на небо. Если бы светило солнце, он смог бы ориентироваться по нему, но небо до самого горизонта было покрыто тяжелыми серыми тучами.

— А мы сможем найти деревню? — спросила Мэгги.

— Естественно, нужно только двигаться по нашим следам.

Но уже на первой развилке Пит понял, что в хитросплетении дорог без указателей сделать это практически невозможно. Только невероятная удача могла привести их в деревню.

Теперь он ехал наобум, сворачивая то на одну дорогу, то на другую, в зависимости от внутреннего импульса, возникающего в нем в момент приближения к очередному пересечению. После дюжины поворотов на пятнадцатикилометровом отрезке «роллс» въехал в лес, окутанный туманом.

— Прекрасно! Только этого еще не хватало! Боже, какая страна!

Пит начал шарить рукой в поисках тумблера включения противотуманных фар, но машина пошла на подъем, и туман неожиданно исчез. Они въехали на вершину холма, и Пит мгновенно узнал местность. Этот пейзаж он видел из окна их комнаты в замке. Пит перевел переключатель скорости в нейтральное положение. Машина прокатилась несколько десятков метров по инерции и остановилась. Вдали, на лужайке, вздымалось величественное строение замка Равеншурст.

Мэгги вжалась в спинку сиденья и не могла оторвать глаз от замка. В замке уже зажгли свет, и освещенные окна на каменном фасаде блестели, как кошачьи глаза. Неожиданно она открыла дверцу машины.

— Э! Мэгги! Ты куда собралась? — протестующим тоном спросил Пит.

Мэгги вышла из машины и пошла к замку. Ему ничего не оставалось делать, как открыть дверцу со своей стороны и броситься следом за ней.

— Мэгги, что случилось? Уезжаем отсюда, — сказал он, хватая ее за руку.

— Не могу, — ответила она, глядя в сторону замка Равеншурст.

— Что ты хочешь этим сказать? Мы потеряли целым день, пытаясь выбраться отсюда. У нас есть машина, поехали.

Отрешенная, она стояла не шелохнувшись, думая о чем-то своем.

— Я не могу ехать с тобой, Пит. И не думаю, что они позволят тебе выбраться отсюда. Они не хотят, чтобы мы покинули их.

— О чем ты говоришь? Они хотят убить меня. Уже было три или четыре попытки лишить меня жизни. Они попытаются убить и тебя. Ты была права относительно грузовика!

Пит встал перед ней, перекрывая ей путь.

— Это не имеет никакого значения. Джейсон Мунтолив не отпустит нас…

— Что ты имеешь в виду?

Она кивнула в сторону «роллса» и усталым голосом сказала:

— Почему эта машина все время возвращается сюда?

— Потому что мы колесим без карты, вот почему. Целый день мы ездим по кругу. Располагай мы картой, мы сразу же увидели бы, что все дороги ведут к замку. Этот феномен не представляет собой ничего необычного. Такая система дорог в английских владениях берет начало со времен средневековья. Нам нужно найти единственную дорогу, которая выходит на национальную…

Мэгги безнадежно покачала головой.

— Ничего не получится, Пит. Давай возвратимся и посмотрим, что им от нас нужно. Может быть, уедем позже…

Она сделала шаг вперед, но Пит схватил ее за плечи и резко развернул к себе лицом.

— Мэгги, ты не представляешь себе степень опасности, которая нас ожидает. Мы встречаем совершенно здорового человека и вдруг находим его умирающим. Мы приезжаем в незнакомый дом, а нас уже ждут пять человек, которые знают, откуда мы прибыли. Мунтолив надевает на твой палец перстень, который невозможно снять, и говорит тебе, что ты — одна из наследниц его состояния.

Он замолчал. Молчала и она. Он сжимал ее руки, заставляя слушать себя. Ей не было больно, но в ее глазах стояли слезы.

— Утонула чемпионка по плаванию, а двое мужчин совсем не к месту сообщают тебе, что ты входишь в какую-то «шестерку». Поверь мне, я не люблю добровольно идти навстречу неприятностям. А теперь пошли. Уезжаем!

Он взял ее за руку, и она послушно пошла с ним к «роллсу».

— Ладно, — сказал он, садясь в машину. — Нам ничего не остается делать, как составить свою собственную карту. Мы знаем, как можно отсюда добраться до деревни. Затем…

Он включил первую передачу, и мотор заглох.

— Теперь-то ты мне веришь? — спросила Мэгги. В ее глазах уже не было ни слезинки. Она открыла дверцу.,

— Мэгги, постой! Я смогу его завести.

Он проверил контакты, потер оголенные концы проводов друг о друга, но они даже не заискрили.

— Скажи, Мэгги, почему? — ошеломленно произнес Пит.

— Я еще не могу ответить на этот вопрос, — потерянным голосом сказала она.

— Ну что ж, возвратимся туда и зададим несколько вопросов.

Глава 17

Адамс ждала их. Это не удивило ни Пита, ни Мэгги. Они знали, что именно так все и будет. Не поздоровавшись, они прошли мимо медсестры.

— Мисс Уолш, — окликнула Адамс Мэгги, — ужин будет подан в большом зале к восьми часам. Мы ждем, что вы присоединитесь к нам.

В комнате их ожидал маленький сюрприз: на кровати лежала их одежда, которую они сложили в сумки, — выстиранная и поглаженная. В камине горел огонь, наполняя комнату приятным теплом.

— Интересно, как они могли знать, что мы возвратимся?

— Все было предусмотрено заранее, — ответила Мэгги.

Страх больше не мучил ее. Ей казалось, что она находится на сцене, а вокруг нее разыгрывается спектакль.

Она понимала, что для нее отведена какая-то роль, и интуитивно чувствовала, что является центром интриги, что это ради нее все собрались в Равеншурсте.

В дверь постучали, и они удивленно переглянулись.

— Войдите! — громко сказал Пит.

— Привет!..

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула, а затем вошла Барбара Кирштенбург. На согнутой в локте руке она несла несколько платьев.

— Куда вы исчезли? — улыбаясь, спросила она.

— Совершили небольшую экскурсию на автомобиле… Гарри любезно предоставил нам на несколько часов «роллс», — не глядя на нее, ответил Пит.

Барбара вышла на середину комнаты.

— Ну разумеется… Окрестные пейзажи не могут оставить американцев равнодушными. Вокруг зелень, чистота…

Она говорила на правильном английском языке, но в произношении чувствовался французский акцент. Не переставая улыбаться, словно желая показать Мэгги свое к ней доброжелательное отношение, Барбара сказала:

— Я подумала, что раз уж у вас не в чем выйти к ужину, не согласитесь ли вы воспользоваться одним из моих платьев.

— Вы очень любезны… Большое спасибо.

Тронутая таким неожиданным проявлением заботы,

Мэгги подошла к женщине. Это был первый по-настоящему дружеский жест со стороны гостей этого дома с момента их появления здесь.

— Не стоит благодарностей, — сказала Барбара, аккуратно положив платья на кровать. — Выбирайте любое.

Она направилась к двери и, проходя мимо зеркала, не преминула коснуться пальцами локона волос.

— Барбара, — окликнул ее Пит, — не могли бы вы объяснить мне одну вещь?

Он пытался говорить с безразличным видом, но тон выдал его нервозность. Барбара посмотрела на него холодным расчетливым взглядом.

— Если смогу, — ответила она. — В чем заключается ваш вопрос?

— Мэгги рассказала мне о церемонии, которая имела место в комнате Мунтолива. Что это означает?

— Ах это! — она рассмеялась и снова посмотрелась в зеркало, словно ожидая оттуда подсказки. Растягивая слова, она задумчиво произнесла — Ответить на этот вопрос не так просто, Пит, — она замолчала, подыскивая точные слова, и продолжила — Те шестеро, которые носят этот перстень… находятся под покровительством Джейсона. Вот и все…

— Его покровительство меня не интересует, — реши тельным тоном ответила Мэгги, — я абсолютно от него не завишу.

— В таком случае, что вы здесь делаете? — спросила Барбара.

Мэгги недоуменно пожала плечами.

— Мы… Я получила телеграмму из Лондона с предложением оформить…

— От кого вы получили телеграмму? — прервала ее Барбара.

— От фирмы «Грандье»… Джейсон Мунтолив не имеет к ней никакого отношения.

Барбара иронично усмехнулась.

— Если бы Джейсон не имел к ней, как вы сказали, никакого отношения, Жак Грандье никогда бы не имел небоскреба-офиса в Лондоне, не говоря уже о мультинациональной компании, дорогуша. Это Джейсон вызвал вас в Англию, а не Жак.

— Что бы там ни было, но я оказался здесь не по воле Джейсона и тем более не по желанию Жака, — сказал Пит.

Барбара внимательно посмотрела на него.

— Вы правы, никто вас не ждал. — Затем она посмотрела на Мэгги и заговорила доверительным тоном — Я знакома с Джейсоном уже двадцать пять лет и очень люблю его. Более того, я полностью ему доверяю. Джейсон сделает вас богатой, исполнит все ваши капризы, все мечты и все безумства. Это необыкновенный человек, необыкновенный.

Барбара замолчала и некоторое время смотрела на Мэгги. Неожиданно она подошла к ней и легко провела ладонью по ее щеке.

— Вы очень красивая, Маргарет, — тихим, полным зависти и восторга голосом сказала она.

Мэгги протестующе покачала головой.

— Нет, нет, — остановила ее Барбара, — примите этот комплимент от человека, который умеет ценить редкую красоту.

Она повернулась и направилась к двери.

— Только поэтому я и была выбрана? — спросила Мэгги.

— Возможно. Он выбрал каждого из нас исходя из личных соображений, о которых мы ничего не знаем.

Она с трудом выговаривала каждое слово, словно что-то вспоминая.

— В моей жизни он оказался рядом в самый трудный для меня момент. Он сказал, что сделает меня княгиней. И он выполнил свое обещание. Он дал мне все, о чем я могла только мечтать. На протяжении всей моей жизни, если у меня возникала необходимость в защите, он всегда протягивал руку помощи. Для меня он — как отец, даже больше… Доверьтесь Джейсону, дорогая!

Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Довериться Джейсону? — пробормотал Пит. — Еще чего! Я не верю ни одному из них, включая и ее.

— Пит… — зашептала Мэгги.

У нее дрожали руки. Он обнял ее и прижал к себе.

— Пит… они хотят убить нас.

Неожиданно все для нее стало ясным и таким очевидным.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он не хотел ее пугать, но эта мысль давно не давала ему покоя.

— То, что произошло с тобой… в душевой кабине… эта стрела… грузовик. Они хотят нас убить, как убили Марию.

— Но кто? Кто? Когда умерла Мария, она была одна. Мы все находились в тот момент в большом зале.

— Не все. Не было Клифа. Вспомни, когда мы возвратились из бассейна, он ушел переодеться, так сказал Карл. Но с таким же успехом он мог пойти в бассейн и убить Марию.

— Но тот, кто стрелял в меня из арбалета, не мог быть Клифом, согласись! И напротив, этим человеком вполне мог оказаться Карл. Он утверждает, что виновата кошка, но стрельнуть мог и он сам… и убить меня или Жака.

— Но почему?

— Из-за денег. Если Мунтолив решил поровну разделить наследство среди вас, уменьшение числа наследников автоматически увеличивает долю оставшихся… в живых, естественно.

— Джейсон сказал, что его состояние огромно и неизмеримо.

— Когда речь заходит о деньгах, их всегда бывает мало. Посмотри на этих людей! Благодаря Мунтоливу они жили как короли и королевы. Ты слышала, что сказала Барбара? Он собрал вокруг себя этих людей, руководствуясь какими-то личными мотивами, о которых никто не знает. Однажды Мунтолив поддержал этих людей, сделал их богатыми и знаменитыми, а сейчас умирает. Ты не задумывалась над тем, что это обстоятельство ужасно тревожит их. Подумай, нарушается весь уклад их жизни. Умирает Санта-Клаус… И что из того, что его состояние «огромно и неизмеримо»? Им плевать на это. Клиф — ничтожество. Без Джейсона он не стоит ничего. Ему нужно много-много денег. Вряд ли он имеет нужную сумму, чтобы в будущем чувствовать себя так же комфортно, как и сегодня. Что же касается Карла, я вообще не верю ему. Эти двое — каждый из них сам себе на уме… или оба вместе преследуют одну цель: избавиться от остальных, включая тебя.

Мэгги присела на край кровати. Все, что сказал Пит, выглядело логично. Ее очень беспокоил перстень Джейсона, и она не могла без содрогания вспоминать о ритуале и белой руке умирающего, сжимавшей ее запястье. Но настоящая опасность заключалась не в этом. Онf должна опасаться других: Клифа и Карла, возможно, даже Жака и Барбары. Определив своих врагов, она ощутила некоторое облегчение.

— Что с тобой? — спросил Пит, садясь рядом с ней.

— О! Ничего особенного… Я попыталась кое в чем разобраться.

Пит почувствовал, что в мыслях она сейчас далеко от него. Мэгги прикоснулась к перстню, который так и не смогла снять с пальца, и вдруг, резко повернувшись к нему, спросила:

— Пит, ты не хочешь заняться любовью?

Желание, пронзившее ее как ток высокого напряжения, заставило дрожать ее руки, когда они прикасались к его груди и скользили вдоль его тела. Ей хотелось ласкать, целовать, утопить в наслаждении это тело. Это желание ослепило ее настолько, что она потеряла над собой контроль. В черных глазах Пита мелькнуло что- то похожее на страх, но он уже покорно отдавался ее ласкам.

Она приподнялась над ним, жадно покрывая поцелуями его стройное мускулистое тело. Он предпринял осторожную попытку обнять ее, но она недовольно потрясла головой, останавливая его порыв. На этот раз она испытывала эгоистическое удовольствие, доводя самца до исступленного желания. Она не хотела, чтобы он прикасался к ней. Когда его руки касались ее тела, она сбрасывала их. Она все сделает сама! И для него, и для себя.

Почувствовав себя готовой, она оседлала его и позволила любить себя. Их лица соприкасались. Она вдыхала запах его волос, его тела. Она любила этот запах, запах разгоряченного животного. Она стонала ему прямо в ухо, запустив свои пальцы в густую шевелюру его волос, и испытывала блаженство от острой, пронзающей боли, причиной которой был он. Она больше не противилась, подчиняясь его силе, позволила ему увлечь себя на морскую глубину страсти. Весь жар ее тела сконцентрировался внизу ее живота. Они взорвались одновременно…

Лежа друг подле друга, они улыбались. Мэгги продолжала его ласкать, скользя ладонью по его еще влажному телу. Она смотрела на него, вглядывалась в него, восхищалась им, как своей любимой игрушкой. Она ждала, когда он закроет глаза. Она обожала смотреть на него спящего. Но сама уснуть не решалась, боясь кошмарных сновидений. Но сон оказался сильнее, а вместе с ним пришли и сновидения.

Стены коридоров были зеркальными. Перебегая из комнаты в комнату, она бросала в них быстрые взгляды. Ее распущенные волосы ниспадали до талии. Она бежала босая, чувствуя подошвами ног холод каменного пола. В руках она держала младенца.

Что-то было не так, что-то уже произошло, но она не могла понять что. Через открытые окна до нее доносился запах смолы горящих факелов, от которых по стенам плясали причудливые тени. Нужно было бы закрыть окна и двери, не дать им войти, но их было слишком много, а она — одна.

Мужчины взломали входную дверь. Она знала их. В свете факелов их лица были ужасны. Они искали ее. И вдруг они увидели ее на лестничной площадке в ослепительно белой ночной рубашке, разрывавшей мрак. Они зарычали, как разъяренные звери, и, грохоча тяжелыми сапогами по ступенькам лестницы, бросились наверх.

Она успела добежать до спальни и захлопнуть за собой дверь. Она дважды повернула ключ в замочной скважине. Это была их спальня. Она узнала камин и кровать с балдахином. Комната была освещена множеством свечей.

В кровати лежал мужчина, но это был не Пит, хотя у него были черные глаза и темные волосы. Она увидела на его лице страх, и это разозлило ее.

Преследователи ломились в дверь. Стоял такой грохот, что казалось, будто весь мир летит в тартарары. Прижимая маленького мальчика к груди, она подошла к окну. Внизу метались тени…

Она обернулась. Мужчина, лежавший в кровати, плакал. Она ненавидела его за трусость, ненавидела своих преследователей по причине их скудоумия и ревности Она поклялась, что они заплатят за все. Дверь не выдержала, и разъяренная толпа ворвалась в комнату.

Мэгги внезапно проснулась, вырвавшись из кульминационного момента сновидения. Она села, обливаясь потом, и осмотрела комнату, освещаемую мягким светом огня, полыхавшего в камине.

Она закрыла глаза, и перед ней поплыли эпизоды кошмарного сна. Почему ее преследуют странные и непонятные сны?

Глава 18

В дверях бильярдного зала стояла медсестра в безукоризненно белой униформе. Никого, кроме Клифа, там не было.

— Мистер Джексон?

— Вас хочет видеть мистер Мунтолив.

В ее голосе не слышалось ни просьбы, ни заискивания. В Равеншурсте всякое слово Адамс имело силу закона, и гости были вынуждены относиться к ней с уважением. Но Клиф Джексон ненавидел ее и прозвал Белой Колдуньей.

— Хорошо, лапочка, — ответил он.

Он медленно отошел от бильярдного стола и поставил кий в стойку. Находясь в другом конце зала, он почувствовал, как в Адамс зарождается раздражение. Она не терпела подобного рода фамильярностей. В конце концов, она — личная медсестра Мунтолива и именно она поддерживала в нем остатки жизненных сил, что выводило Клифа из себя. Пусть бы он сдох! Разделить бы быстрее его состояние и зажить в свое удовольствие, без этих неожиданных вызовов в Равеншурст и невероятно скучных уик-эндов.

— Как себя чувствует старик, Адамс?

Они поднимались по лестнице. Он предполагал, что она взорвется негодованием от его пренебрежительно-неуважительного тона и содержания вопроса, но Адамс ответила спокойным, безразличным голосом:

— Он хорошо себя чувствует, мистер Джексон.

— А как вы думаете, Адамс, он переживет этот уик-энд?

— Не знаю, сэр. — Помолчав секунду, она добавила — Возможно, он переживет еще всех нас.

Она открыла дверь и пропустила Клифа в комнату.

— Клиф?

Голос старика прозвучал слабо и хрипло.

— Да, сэр.

Клиф остановился перед стеклянной перегородкой, как сказала ему Адамс. Он не мог видеть Джейсона, да и не хотел… Мэгги Уолш потеряла сознание, увидев старика, а он не горел желанием доказать, что сильнее ее.

— Клиф?

Слова давались Мунтоливу с большим трудом, болезненно и натужно, словно его легкие были разорваны и он терял дыхание на каждом слоге. Руки Клифа начали дрожать. Нет, невозможно, чтобы старик знал о том,

что произошло в Кей-Уэст. Но с другой стороны, Джейсон всегда был в курсе его приключений чуть ли не раньше, чем они с ним случались.

— Я уже тебя предупреждал, чтобы ты умерил свой аппетит. Но тебе хочется многого, не так ли, Клиф?

В голосе умирающего чувствовалось разочарование Клиф понял, что его положение любимчика зашаталось.

— Извините меня, Джейсон.

Клиф стоял с опущенной головой, содрогаясь всем телом. Какое-то время тишину нарушало только тяжелое дыхание старика.

— Но я пригласил тебя не для того, чтобы читать мораль, — снова заговорил Джейсон. — Я хочу попрощаться с тобой, Клиф.

Клиф резко поднял голову, силясь рассмотреть расплывчатый силуэт за стеклянной перегородкой. Он понял, что его благодетель действительно умирает, и на его глазах выступили слезы. В Равеншурсте уже не будем больше Джейсона Мунтолива, который поддерживал и защищал его.

— До свидания, сэр.

Когда он выходил из комнаты, по его щекам текли слезы. Адамс выключила свет на половине Джейсона.

Как только за Джексоном закрылась дверь, Джейсон позвал Адамс и дал указания…

Длинный дубовый стол в большом зале был уставлен всевозможными яствами. Повара трудились с раннею утра, приготовив десятки блюд. Стол был украшен золотыми подсвечниками, лучшим фарфором и старинной серебряной посудой. Праздничное настроение создавали букеты изумительных цветов и корзиночки с великолепными фруктами.

В восемь вечера в зал зашла Адамс и проверила, все ли готово для торжественного ужина. Подозвав Артура, она выразила свое удовлетворение и попросила пригласить гостей.

— Хорошо, мисс.

Артур натянул белые перчатки и направился в библиотеку, где трое пили аперитив.

— Я не понимаю! — раздраженно воскликнула Барбара.

Она посмотрела на Жака, потом на Карла, сидевшего отдельно от них на диване.

— Долгое время мы были одни, и вдруг нам представляют новичка и говорят, что он принадлежит к нам.

Она залпом допила шампанское и резко поставила бокал на стол.

— Но, Барбара, ты же знаешь, что нас должно быть шестеро, — напомнил Жак. — Что поддерживало в Джейсоне жизнь все эти годы? Поиск «шестого».

— Но нас уже не шестеро! — выкрикнула она. — Ты забыл о Марии?

— Шестеро одновременно присутствовали в Равеншурсте, — ответил Жак. — Так требовала того книга. Секунду, сейчас я освежу твою память.

Он отставил свой стакан и подошел к стеллажам с книгами. Просмотрев ряды кожаных переплетов, он с недоумением воскликнул:

— Ее здесь больше нет!

— Не это ли ты ищешь? — спросил Карл, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака потрепанный томик небольшого формата.

Протянув его Жаку, он смущенно посмотрел ему в глаза.

— Ты был прав, Жак, — сказал он. — Мне давно следовало бы прочитать это. Я был бы лучше подготовлен к… как бы это лучше сказать… к этому предначертанному уик-энду.

— Я читала это, — завила Барбара. — Какая-то легенда! История о призраках.

— Мы составляем часть этой истории, Барбара, — сказал Жак тихим голосом, осторожно переворачивая страницы.

Слишком взвинченная, чтобы спокойно сидеть, Барбара безостановочно мерила комнату шагами.

— В любом случае я не фигурирую в вашей сказке, от которой можно уснуть стоя.

Карл удивленно посмотрел на нее.

— Не фигурируешь? Тогда скажи, какое соглашение ты заключила с Джейсоном?

— Это тебя не касается, — сухо ответила Барбара, сардонически улыбнувшись.

— Мы все заключили персональные соглашения с Джейсоном, подруга. Мы все связаны одной веревочкой: один за всех, и все за одного.

— А что ты скажешь о Марии? Разве она не была одной из нас?

— Да, — склонив голову, ответил он, думая о чем-то своем. — Да, конечно, конечно…

В его застывшем взгляде, устремленном в другой ко нец библиотеки, стоял страх, вызванный воспоминанием об этой неожиданной и необъяснимой смерти.

— Послушайте вот это, — сказал Жак, поднимая глаза от книги. — «Когда соберутся вместе шестеро обладателей перстня, один из них будет выбран, чтобы продолжить…»

— И что это может означать, по вашему мнению? — нетерпеливо прервала его Барбара, которую злили эти странные истории соглашений и клятвенных обещаний.

Когда Джейсон вытащил ее из нищенского существования, в котором она прозябала в Латвии, она дала клятву во всем подчиняться ему. Но это она сделала добровольно. Она была обязана ему всем: жизнью, богатством, телом и душой. Но какого-то секретного пакта между ними не существовало.

Карл встал, молча взял книгу из рук Жака и сунул ее на прежнее место, в карман. Затем повернулся к Барбаре.

— Означает это, милая фройляйн, следующее: из нас будет выбран кто-то, кто заменит Джейсона и передаст наследство следующему поколению, как это было со времен самой Маргарет.

— Но прошлой ночью Джейсон сказал, что каждый из нас получит равную долю его состояния.

Ее лицо сделалось бордовым от внезапно возникшей у нее мысли, что ее богатство и власть могут исчезнуть вместе со смертью Джейсона. Она смотрела на Карла, словно ожидала дальнейших объяснений, но ответил ей Жак:

— Да, Барбара, но… Наконец-то в Равеншурсте собралась вся «шестерка», шесть обладателей перстня.

Сейчас нас осталось пятеро. Не может ли случится так, что завтра нас останется только четверо, чтобы разделить наследство. И если это так, кто эти четверо? Решает ли это только Джейсон? Выбрал ли он уже кого-то среди нас? Станешь ли этим человеком ты, Карл? Сегодня ты выглядишь очень озабоченным. Не будоражит ли тебя перспектива обладания всем этим несметным богатством и этой безграничной властью? — Жак посмотрел на Барбару и улыбнулся. — А может быть, избранником станешь ты? В книге Маргарет сказано, что женщина — приманка дьявола.

— Ваши инсинуации оставьте при себе, — отрезала Барбара.

— Возможно, этим счастливчиком окажешься ты, Жак, — сказал Карл, прикуривая сигарету.

— Возможно, — согласился Жак. — Или Клиф, которого Джейсон рассматривает как родного сына.

В этот момент в библиотеку вошел Артур и объявил, что все приглашаются в большой зал.

Все вышли из библиотеки. Жак первым увидел Мэгги. Он шепотом предложил всем посмотреть наверх. На лестничной площадке второго этажа стояла американка и смотрела на них. На ней было очень элегантное черное платье с декольте прямоугольной формы. Взбитые волосы образовали на ее голове подобие короны. И никакой косметики на лице. Мэгги выглядела как наследница королевского трона.

От неожиданного шока Карл побледнел и воскликнул:

— Это — Маргарет… Маргарет Уолшингхейм!

— Божественна! — прошептал Жак, но быстро справился с волнением и холодным тоном произнес — А теперь скажите, дорогие друзья, кто, по вашему мнению, настоящий наследник?

Карл вцепился в руку француза и пробормотал:

— Я не позволю ей… Это же смешно… Состояние и власть… перейдут к этой молоденькой вертихвостке?

К Мэгги подошел Пит, одетый в джинсы, заправленные в сапоги.

— Очень приятная пара, вы не находите? — спросил Жак саркастическим тоном, обращаясь к Карлу.

— Посмотрите, как она спускается! — вмешалась Барбара.

Сопровождаемая Питом, Мэгги медленно шла вниз по лестнице, доброжелательно улыбаясь двум мужчинам и женщине, смотревшим на нее. Она решила никоим образом не показывать, что знает о чьем-то намерении убить ее.

— Боже, до чего вы прекрасны! — воскликнула Барбара, подходя к Мэгги и беря ее под руку. — Вы неотразимы в этом платье, дорогая.

Она улыбалась, но ее глаза были холодны и лишены всякой сентиментальности, когда она спросила у Пита:

— Скажите, почему вы не женитесь на этой девушке?

— Она еще не сделала мне предложения, — отшутился Пит.

Он взял Барбару под руку и повел ее к большому залу.

— Вы позволите? — спросил Жак у Мэгги, подойдя к ней вместе с Карлом.

— С удовольствием, — мило улыбнулась она.

Ощущение собственной красоты придавало ей уверенности. Она взяла мужчин под руки, и они пошли к распахнутым дверям большого зала.

— Когда вы уезжаете? — естественным голосом спросила она.

— Завтра. Рано утром, — ответил Карл.

— Вертолетом?

— Конечно.

— Очень впечатляюще!

— Да, это очень впечатляет, но именно так привык действовать Карл. Он умеет производить впечатление на людей. Впрочем, вы тоже, Маргарет.

Он говорил в непринужденной манере, но его голос звучал твердо.

— Как красиво! — воскликнула Мэгги, увидев празднично накрытый стол.

— Что здесь такое? — вбежав в зал, спросил Клиф.

Он был в рубашке и белом жилете, но без пиджака и галстука.

— Добрый вечер, лапочка, — Клиф рассеянно поприветствовал Мэгги, поглощенный изучением того, что находилось на столе. Никогда в жизни ему еще не хотелось так есть. Он надеялся, что пища отвлечет его от мрачных воспоминаний, оставшихся после встречи с Джейсоном.

— Положите мне несколько кусочков ветчины, лапочка, — попросил он Мэгги, протягивая ей свою тарелку.

Мэгги подцепила два кусочка ветчины и положила в тарелку Клифа.

Она продвигалась вдоль стола, накладывая себе в тарелку артишоки, салат, печеный картофель, тонкие ломтики телятины…

— Не хотите ли курятины, мисс? — спросил мажордом, когда Мэгги оказалась рядом с ним.

— Нет, Артур, спасибо. Видите, у меня уже полная тарелка.

Она рассмеялась, посмотрев на гору пищи в своей тарелке. Целый день она ничего не ела, и от такого изобилия в ней проснулась жадность.

— А вы, мистер Джексон, вы не хотите курятины? — спросил Артур у Клифа.

— Нет, Артур… Спасибо, старина. Дайте справиться с этим, — он кивнул на переполненную тарелку.

Мэгги подошла к софе и села рядом с Жаком, который жадно ел сразу из двух тарелок. Он явно страдал обжорством, и смотреть, как он поглощает пищу, было неприятно, но Мэгги хотела задать ему несколько вопросов. Пит предупредил ее, что их жизнь во многом зависит от того, что ей удастся узнать во время ужина.

Она поковыряла вилкой в тарелке, затем наклонилась к Жаку и заговорщическим голосом сказала:

— Вы помните, о чем мы говорили с вами вчера вечером, до того, как Мария…

— Конечно.

Жак прекратил есть, аккуратно положив вилку и нож на край тарелки. Его лицо раскраснелось, губы жирно блестели.

Бросив быстрый взгляд на остальных гостей, Мэгги убедилась, что услышать их никто не может.

— Мы можем продолжить?

— Естественно, — ответил он, вытирая рот салфеткой. Мне хотелось бы узнать, — нервничая, заговорила она, — не занимаетесь ли вы… не занимаетесь ли вы черной магией? Понимаете, о чем я говорю? Оккультизм и тому подобное…

Жак улыбнулся.

— Если вам так хочется… что-то такое есть…

— Вы тоже причастны к этой чертовщине, лапочка, — раздался голос Клифа.

Мэгги вздрогнула. Клиф незаметно подошел сзади и подслушал их разговор. Такое бесцеремонное вмешательство в их беседу взбесило Мэгги.

— Не злитесь, — примирительным тоном сказал он. — Вы просто должны рассматривать некоторые странности как другой стиль жизни, — он рассмеялся и вдруг закашлял. — Я хочу сказать, что мы не пользуемся, например, общественным транспортом… В нашем распоряжении имеются вертолеты, «роллс-ройсы». И это совсем неплохо.

Он снова закашлялся и поставил свою тарелку на низкий столик. Жак бросил на Клифа уничтожающий взгляд и спокойным голосом сказал, обращаясь к Мэгги:

— Клиф все пропускает через решето своего легковесного юмора. Но я обязан вам сказать, что в данном случае речь идет о серьезных вещах. Власть не может быть передана первому встречному.

— А в чем, собственно, выражается эта власть? — не отступала Мэгги.

— О! Жак такой… такой высо… высокопарный, — задыхаясь от кашля, Клиф с трудом мог говорить. — Забудьте о природе этой власти и пользуйтесь ею.

Теперь он уже кашлял не переставая. Его лицо покраснело от напряжения, на верхней губе появились капельки пота. Он напрягся и свистящим голосом добавил:

— Главное в том, что старик скоро умрет, — очередной сильный приступ кашля заставил его замолчать. — А мы… мы приехали сюда, чтобы похоронить его.

Неожиданно он судорожно глотнул воздух широко открытым ртом, схватился руками за горло, прогнулся назад и упал на пол.

Мэгги вскочила на ноги, опрокинув свою тарелку.

— Пит! — закричала она.

Пит подбежал к Клифу и опустился рядом с ним на колени.

— Я… не могу… дышать… — просипел Клиф.

Пит посмотрел на Артура и крикнул:

— Найдите Адамс… Шевелитесь! Вы можете глотать?

Клиф молчал. Пит глубоко ввел два пальца в рот англичанина, ища кусок пищи, который мог застрять в горле.

Лицо Клифа стало лиловым, глаза вылезли из орбит, и он с ужасом смотрел на Пита.

В зал быстрым шагом вошла Адамс, и все расступились, освобождая проход к Клифу.

— Освободите стол, — приказала она. — Его нужно положить, — она посмотрела на Пита. — Помогите мне.

Когда они положили Клифа на стол, Адамс взяла вилку и ручкой придавила ему язык.

— Как давно это случилось? — спросила она.

— Не могу точно сказать… тридцать секунд тому назад… минуту… Но произошло это только что. Он вдруг начал кашлять… Вначале никто не обратил на это внимания, но он стал задыхаться и…

— Хорошо, — спокойно сказала она. — У нас есть еще время спасти его. Три-четыре минуты, не больше. Я более чем уверена, что у него в горле застряла кость. Необходимо сделать рассечение дыхательного пути.

— О нет! — запротестовал Пит. — Вы убьете его!

— Если я ничего не предприму, он умрет. Вы этого хотите? — Адамс повернулась к Жаку. — Подайте мне вон тот нож, пожалуйста.

Жак взял длинный острый нож для резки мяса и, не глядя на окружающих, протянул медсестре.

Мэгги попятилась от стола, не сводя глаз с лица Клифа. Его грудь судорожно вздымалась мелкими толчками, губы посинели.

— Я сделаю самое необходимое, — заявила Адамс. — Небольшой разрез над адамовым яблоком. Это даст возможность воздуху напрямую дойти до легких, — она повернулась к Питу и приказала — Крепко держите его за руки.

Когда она начала резать ему горло, Клиф зарычал от боли.

Неожиданно раздался длинный, отчаянный вопль:

— Нет, не-е-ет…

Закрыв лицо руками, Мэгги выбежала из зала.

— Адамс, прекратите! Умоляю вас! — закричала Барбара.

Не обращая ни на кого внимания, медсестра продолжала резать живую плоть.

Кровь брызгала тонкими фонтанчиками на униформу Адамс, заливала горло Клифа, стекала на пол.

Тело Клифа выгнулось дугой, словно он хотел помешать Адамс продолжать это жуткое насилие. Но Пит держал его изо всех сил. Кровь буквально хлынула из разрезанного горла. Ноги Клифа судорожно застучали по столу, тело снова выгнулось дугой, на секунду замерло и безжизненно рухнуло на стол.

— Он мертв, — заключила Барбара, потрясенная таким финалом.

Пит отпустил руки Клифа и сделал шаг назад. Он недоуменно смотрел несколько секунд на мертвое тело, затем взял салфетку и начал вытирать теплую кровь со своих рук и рубашки.

— Вызовите полицию, — приказным тоном сказал он Адамс.

— Именно это я и собиралась сделать, мистер Даннер.

Адамс положила испачканный кровью нож рядом с трупом.

— Но на этот раз я хочу видеть ее здесь, — повысим тон, сказал Пит.

Адамс внимательно исследовала разрез на горле Клифа. Широко раздвинув края зияющей раны, она сунула пальцы в трахею и извлекла оттуда окровавленный кусок куриной кости.

— Вот что засело у него в горле, — произнесла она.

— Так вы собираетесь вызвать полицию или мне самому это сделать? — завопил разъяренный Пит.

Адамс посмотрела на Пита и спокойно сказала:

— Мистер Даннер, почему бы вам не подняться в свою комнату. У вас совершенно сдали нервы. Не волнуйтесь, я сделаю все сама.

— Вы много чего уже сделали! — закричал Пит.

Он нагнулся, поднял с пола белую скатерть и укрыл ею тело Клифа Джексона. Второй из «шестерки» умер в замке Джейсона Мунтолива.

Глава 19

Выбежав из большого зала, Мэгги направилась в библиотеку, где круглосуточно горел огонь в камине, наполняя комнату теплом и делая ее уютной. Подняться одной к себе в комнату у нее не хватило смелости.

Она вошла в библиотеку, щелкнула выключателем, и яркий свет залил комнату. Ей казалось, что искать спасения в этом доме, в Англии, бесполезно. В эту минуту она почувствовала, как ей не хватает солнечных просторов Калифорнии.

Она подошла к камину и бросила в огонь несколько деревянных чурок. Сухое дерево мгновенно воспламенилось, и через несколько минут пламя разбушевалось настолько, что Мэгги пришлось отступить от камина. И тут она увидела портрет молодой женщины. Она была ровесницей Мэгги, носила такое же черное платье с квадратным декольте, у нее были такие же длинные темные волосы. На женщине были всего лишь две драгоценности: массивный кулон и перстень Равеншурста. В руке она сжимала небольших размеров книгу в кожаном переплете.

— Красивая женщина, не так ли?

Голос Карла заставил ее вздрогнуть. Мэгги не заметила, как он вошел в библиотеку и наблюдал за ней все время, пока она рассматривала портрет. Мэгги настолько была потрясена, что не нашла в себе сил ответить. Увидеть себя в портрете XV века было и тревожно, и волнующе. Через века она встретила своего незнакомого двойника…

— Вы видите перстень на ее пальце? — спросил немец.

Подтягивая больную ногу, он подошел к Мэгги. Слыша его приближающиеся шаги, она оцепенела от страха и чуть не закричала, призывая Пита на помощь. Она слышала за своей спиной тяжелое дыхание немца и ощущала запах табака и виски…

— Она жила здесь, — тихо сказал он. — Ей было столько же лет, сколько сейчас вам, когда ее увезли из этого дома и заживо сожгли по приказу королевы Елизаветы. Ее тоже звали Маргарет… Маргарет Уолшишхейм.

Мэгги задрожала и повернулась лицом к Карлу.

— Уолшингхейм… это девичья фамилия моей матери! — не отдавая себе отчета, выкрикнула она.

Когда она осознала свою ошибку, было уже слишком поздно. Она забыла совет Пита: ничего не говорить людям, что могло бы быть использовано против нее.

Карл посмотрел на портрет и как ни в чем не бывало продолжил:

— Внебрачный сын Маргарет Уолшингхейм унаследовал все ее богатство и ее власть. И с того времени события развиваются так, как изложено в книге «Наследство».

Он достал из кармана пиджака небольшую книгу в кожаном переплете и вложил ее в руки Мэгги.

— Чтобы понять, что здесь происходит, вы должны прочитать ее.

Он бросил взгляд в сторону двери, убедился, что они по-прежнему одни, и добавил:

— Я слышал, как вы спрашивали у Жака, не занимаемся ли мы… оккультными науками…

Мэгги напряженно всматривалась в его лицо.

— И что же? Да или нет? — спросила она, потрясая книгой, которую он ей дал. — Раз мы об этом заговорили, что в сущности означает это наследство?

Карл снова посмотрел в сторону двери и прошептал:

— Вы обязаны прочитать книгу, написанную Маргарет. В ней вы найдете ответы на многие необъяснимые вопросы, связанные с Равеншурстом. Вы узнаете смысл смерти Марии.

— Это был несчастный случай…

Карл несогласно покачал головой.

— Такие замечательные пловцы, как Мария, не ударяются головой о дно бассейна.

— Ее убил Клиф?

Карл снова покачал головой.

— Если Клиф убийца, почему он только что умер? Скажите, Маргарет, что он сегодня ел в большом зале?

На секунду она задумалась.

— Ветчину, в этом я уверена, немного гусиной печенки. У него была полная тарелка, но преимущественно овощи…

— А курятину он ел?

— Нет. Я помню, когда Артур предложил ему курицу, Клиф отказался.

— И тем не менее причиной его смерти стала куриная косточка. Адамс вытащила ее у него из горла.

— О Господи!

Перед ее глазами возникла ужасная картина мучительной смерти Клифа…

— Это невозможно! — возмутилась она. — Он не ел курицу.

— Но случилось именно это, Маргарет.

Он показал на книгу, которую она держала в руках, и настойчиво повторил:

— Прочтите ее, и вы все поймете. И не забывайте, кто является единственным вашим другом в Равеншурсте.

Но таким другом Карл Либкхнет быть не мог. В Равеншурсте Мэгги могла доверять только Питу. Она неловко отступила назад и пробормотала:

— Извините… я должна…

Она повернулась и почти выбежала из библиотеки с отчаянным желанием найти Пита.

Карл посмотрел вслед убегающей Мэгги и ехидно улыбнулся.

Он прекрасно сыграл свою роль. На самом деле прекрасно. Он подошел к бару и налил себе коньяка. После того что Адамс сделала с Клифом, он больше не притронулся к пище, но пить продолжал, считая, что алкоголь поддержит в нем жизненные силы, которые были так ему необходимы в данный момент.

Карл был уверен, что убийца — Жак. Коварный, скрытый Жак. Жак, с его изысканными манерами и мягким голосом. Настоящий француз из высшего общества. Эстет. Карл грязно выругался. Кровожадный убийца. Он в тайном сговоре с Адамс.

Карл вспомнил невозмутимое выражение его лица, когда Адамс кромсала ножом горло Клифа. А кровь! Карл до сих пор чувствовал ее запах. Чтобы заглушить, воспоминания, он одним глотком выпил весь коньяк. Именно Жак и Адамс затеяли это мрачное дело: убить во время последнего уик-энда всех тех, кого Джейсон внес в свое завещание. Мария и Клиф уже мертвы. Вскоре будут атакованы один за другим, как овцы, намеченные волками, оставшиеся в живых. В этом и заключается их план. Совсем не глупо! Карл снова выругался.

Жак настойчиво уговаривал его прочитать книгу Маргарет Уолшингхейм, не пропуская ни единой страницы. И что же? Он согласен с мнением Барбары, что ничего, кроме ахинеи, лжи и предрассудков, там нет. Жак и его понимание сверхъестественной силы! Жак и его желание заставить их поверить в существование дьявола среди них! Карл улыбнулся и сделал глоток коньяку.

Если Жаку так хочется, пусть думает, что он, Карл, трепещет перед призраками и дьяволами. А как тонко, как изощренно пытался он вложить в их головы мысль, что Мэгги Уолш — прямая наследница Маргарет Уолшингхейм. Завтра, когда на лужайке приземлится вертолет, Карл будет единственный, кто его встретит.

Он подошел к камину, чтобы обогреться и полюбоваться красновато-золотистыми языками пламени. Американцы должны умереть. И в первую очередь этот настырный парень, который настойчиво требует проведения расследования. При небольшом везении Жак и Адамс сделают это вместо него.

Карл завороженно смотрел на огонь. Если Жак не ликвидирует их, он убьет их сам. Он уже знал, что, убивая, не будет испытывать ни страха, ни угрызений совести.

Огонь в камине гас. Карл присел на корточки и бросил на раскаленные угли несколько чурок. Он смотрел на разгорающееся пламя, пожиравшее дерево. Он подумал, что Джейсон слишком долго цепляется за жизнь… Карл пожелал ему прожить не дольше, чем будет гореть огонь…

И в этот момент из камина прямо ему в лицо метнулась огненная лента. Она лизнула кожу его лица, ослепила глаза, обожгла губы и язык и, как раскаленная докрасна кочерга, застряла у него между зубов. Он зарычал от боли и опрокинулся навзничь. Языки пламени, как одеяло, накрыли его тело. Загорелась одежда… Сознание он потерял не сразу. Он чувствовал, как огонь разбежался по его телу, как горят его брови и седые волосы… Он слышал, как, потрескивая, лопается кожа…

Затем он полетел в бесконечно глубокий, мрачный колодец. Он горел десять минут. Огонь превращал его тело в прах, но дальше не распространялся, оставляя библиотеку нетронутой.

Запах сгоревшего тела был ужасен, но он тоже оставался в пределах комнаты и не просачивался наружу. В библиотеку вошла Адамс, повернула ключ в замочной скважине и на секунду замерла у двери.

Все, что осталось от импозантной фигуры немца, представляло собой небольшую кучку пепла.

Бросив безразличный взгляд на останки человеческой плоти, Адамс подошла к окну и распахнула его, чтобы проветрить комнату. Затем взяла металлическое ведро и смела в него останки Карла Либкнехта. Одного ведра оказалось вполне достаточно, чтобы освободить библиотеку Равеншурста от того, что еще несколько минут тому назад было человеком.

Глава 20

Закрывшись в своей комнате, Пит и Мэгги сидели на кровати друг напротив друга и рассматривали книгу в кожаном переплете. Осторожно переворачивая страницы, Пит читал вслух отрывки текста, написанного в XV веке:

«И они пришли за мной в этот дом. Я услышала шум на лужайке, чьи-то голоса и крики и покинула своего любимого, господина своего сердца.

Я встала с кровати и пошла узнать причину этого шума. Темнело. Я чувствовала запах моря, морской бриз — легкий ветерок конца лета…

Я спустилась по лестнице нового дома, построенного в прошлом году моим мужем Джеймсом, который был нечаянно убит во время охоты…»

Пит перелистал несколько страниц, и в комнате снова зазвучал его голос:

«Я столько сил и энергии отдавала дому и хозяйству, что мой любовник мог приходить ко мне только ночью, чтобы утешить меня. В то время мне не было и двадцати лет. Я была очень молодой, а Бог не подготовил меня к испытаниям, выпавшим на мою долю…

Да, я признаю, что любила его. И он тоже всем сердцем желал меня. Я не могла выносить боль, которую ему причиняла, но он говорил, что Бог простит нас.

Потом появился ребенок, мой внебрачный ребенок. Я назвала его именем своего любовника…»

— Не читай дальше, Пит, — неожиданно попросила Мэгги.

Она сделала напрасную попытку вырвать книгу у него из рук.

— Послушай, Карл сказал тебе прочитать ее, так? Мы вот-вот узнаем, что замышляют эти люди и какой разновидностью черной магии они занимаются.

Он открыл книгу и продолжил читать:

«Я вышла из дома и увидела жителей деревни и фермеров, бежавших через лужайку. Легкий ветер доносил до меня их крики и голоса. Их факелы мерцали в ночи, как светлячки.

Я знала, что должно случиться. Я знала, что они пришли за мной. Они были еще далеко от меня, и я нс могла рассмотреть их лица, но отчетливо чувствовала и ночном воздухе запах ненависти. Тогда я снова вошла и комнату, закрыла дверь на ключ и, перебегая из комнаты в комнату, закрывала за собой все окна и двери».

Пит пропустил еще несколько страниц.

«…Они выволокли меня из дома и привязали к дереву на лугу. Они сорвали с меня всю одежду, и женщины начали стегать меня кнутами. На запах крови, сочившейся из моего истерзанного тела, слетелись болотные комары и мухи. Мои мучители ушли, оставив меня агонизировать, залитую собственной кровью и блевотиной».

— Умоляю тебя, Пит, прекрати!

Мэгги нервно металась по комнате, но Пит не хотел прерывать чтение, ему нужно было знать, что же произошло дальше с Маргарет Уолшингхейм.

«…Не могу сказать, сколько времени я была без сознания. Я выжила только благодаря слугам, которые, прячась в роще, наблюдали за происходившим. Они отвязали меня и отнесли в дом. Мой малыш лежал на пороге дома, и на его спинке каленым железом была выжжена буква “Н” — незаконнорожденный. Наверху, в моей кровати, мы нашли труп моего любовника с перерезанным горлом. Он лежал с широко раскрытым ртом на белом как мел лице. Теплый воздух уже подсушил кровь, и в воздухе витал сладковатый запах тлена. Как облако пыли, над его головой кружились сотни мух.

Его вид вызывал во мне ужас. Я думала, что он был моим любовником, но он им не был. Он был одним из НИХ, одним из тех, кто тайно грешит ночью и клеймит позором других при свете дня. И именно в ту минуту я заключила свой пакт с Сатаной».

Пит замолчал, вздохнул и бросил книгу на кровать.

— Все это чушь, Мэгги. Неужели они могли подумать, что кто-то поверит в этот бред?

— Что касается меня, я в это верю, — тихо сказала Мэгги.

Пит ее не услышал. Она подошла к кровати и осторожно взяла книгу. Он не мог понять. Он не пережил кошмара сновидений и не чувствовал тяжести перстня Равеншурста.

Она открыла книгу и молча прочла последние страницы дневника, написанные четыреста лет тому назад:

«Я, Маргарет Уолшингхейм, свидетельствую о нижеследующем: “Бери все, что пожелаешь, — сказал Повелитель. — Ты становишься моим должником и позже возвратишь свой долг. Ты будешь служить мне в королевстве теней”…»

— Карл не обещал тебе помочь? — спросил Пит.

Мэгги покачала головой, думая совершенно о другом. Ее мысли были заняты маленькой книжицей, повествующей о трагической судьбе влюбленной женщины, продавшей дьяволу свое тело и душу. Читая эти душераздирающие строки, Мэгги словно сама переживала ужасную историю этой женщины. В своих сновидениях, странных, мимолетных воспоминаниях она прошла через кошмар, пережитый Маргарет Уолшингхейм.

Когда же она отпразднует свой триумф?

— Надо сейчас же узнать у немца, сможем ли мы улететь вместе с ним на его чертовом вертолете, — сказал Пит. — Если невозможно выбраться из этого забытого Богом места на машине, попытаемся это сделать воздушным путем.

Он взял Мэгги за руку, и они вместе спустились и библиотеку, чтобы переговорить с Карлом Либкнехтом.

Адамс вышла во двор с ведром в руке. Навстречу ей поспешил Артур.

— Еще не время, — сказала она, передавая ему ведро. — Дождись, когда все лягут спать.

Она возвратилась в библиотеку, разровняла угли в камине и закрыла окна. Затем, следуя инструкциям Джейсона, достала из ящика стола несколько папок и разложила их в раскрытом виде на столе.

Осмотревшись вокруг себя последний раз и не заметив ничего подозрительного, Адамс вышла из библиотеки.

Когда Мэгги и Пит вошли в библиотеку, там никого не было.

— Но он только что был здесь, — недовольным голосом сказала Мэгги.

— Должно быть, ушел спать, хотя мне трудно понять, как можно уснуть после того, что сегодня произошло. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу Клифа.

— Пожалуйста, Пит, не надо об этом.

От воспоминания ужасной сцены агонии Клифа по ее телу пробежала дрожь, и ей стало зябко. Она подошла к камину, чтобы согреться, и увидела на полу стакан с недопитым коньяком.

— Посмотри, могу поспорить, что он еще не поднялся к себе. Обождем несколько минут, возможно, он ушел в туалетную комнату.

— Выпьешь что-нибудь?

— Да, мне это просто необходимо. Я никак не могу согреться. Может, закрыть окно?

Прикрыв окно и возвращаясь к камину, Мэгги заметила на столе открытые папки. В них лежали газетные вырезки, заголовок одной из них привлек ее внимание:

«ИТАЛЬЯНСКАЯ ЧЕМПИОНКА ПО ПЛАВАНИЮ ЗАМЕШАНА В СКАНДАЛЕ, ПОРОЧАЩЕМ ОБЩЕСТВЕННУЮ НРАВСТВЕННОСТЬ». Она схватила вырезку и увидела фотографию улыбающейся Марии Габриэлли, выходившей из бассейна.

— Пит, посмотри на это!

— Что там еще?

В тот момент, когда он подавал ей водку с тоником, дверь библиотеки открылась и вошла Адамс.

— У вас есть какие-нибудь пожелания перед сном, мисс Уолш? — спросила Адамс, даже не взглянув на Пита.

— Нет, спасибо, мисс Адамс, никаких, — ответила Мэгги, вымучивая на лице подобие улыбки.

— У меня к вам есть один вопрос, — сказал Пит. — Где Карл?

— Его срочно вызвали в Мюнхен, — ответила Адамс и заспешила к двери.

— Но я рассталась с ним несколько минут тому назад, — запротестовала Мэгги. — Каким образом он мог так быстро уехать?

— Горничная собрала его вещи, а Гарри повез его в машине мистера Мунтолива, — торопливо объяснила Адамс.

Она уже взялась за ручку двери, когда раздался требовательный голос Пита:

— Постойте, не уходите!

Словно ничего не слыша, медсестра открыла дверь и вышла. Пит громко поставил стакан на стол.

— Какая мразь! Мне начинает надоедать это исчезновение людей прямо у меня на глазах. Подожди меня здесь… я на минутку… — в дверях он обернулся и сказал — Запри дверь на ключ, пожалуйста. Я очень хочу найти тебя здесь, когда возвращусь.

Он быстрым шагом пересек вестибюль с твердым желанием разыскать Адамс.

— Нет, Пит! Не оставляй меня одну!

Мэгги выбежала за ним в вестибюль, но его там уже не было. Только белая кошка медленно взбиралась по ступенькам лестницы на второй этаж. Мэгги возвратилась в библиотеку и заперла дверь на ключ. Однако это никак не отразилось на ее спокойствии. Ей вдруг показалось, что в комнате стало темнее и страшнее. Словно высвеченный лучом прожектора, светился портрет Маргарет Уолшингхейм. Он необъяснимым образом притягивал к себе Мэгги. Это было невероятно! Она смотрела на него и будто видела в зеркале свое отражение. Она могла когда-то быть Маргарет Уол…

Мэгги подошла к столу и начала читать газетные вырезки. Все они касались Марии Габриэлли. Статьи об аресте Марии в Риме и о судопроизводстве сопровождались фотографиями, и на каждой из них рядом с ней находился Джейсон Мунтолив.

Мэгги начала просматривать другие папки. В них были вырезки из газет, в которых говорилось о Карле, Клифе, Барбаре.

Не было никакой информации лишь о Жаке и о ней.

Мэгги сгребла все папки в охапку и села в кожаное кресло у камина. Возможно, эти старые бумаги помогут ей понять смысл странного уик-энда в Равеншурсте. Чтобы выжить, ей нужно знать правду о тех, кто является ее потенциальными убийцами. Она должна узнать свою собственную роль в разыгрываемой пьесе.

В ожидании Пита, Мэгги прочитала содержимое всех папок, которые специально для нее и были приготовлены.

Глава 21

Пит заглянул во все комнаты первого этажа, но Адамс так и не нашел. Выходя из полутемной кухни, он решил проверить, на месте ли «роллс-ройс» и использовался ли сегодня вечером. Он вышел во двор и направился к гаражу.

Ветер разогнал тучи, очистил небо, мягкий лунный свет освещал ему дорогу.

У ворот гаража он остановился и прислушался. Ничто не нарушало тишину светлой прохладной ночи. Он открыл ворота гаража и вошел внутрь. «Роллс-ройс» стоял фарами к дверям. Пит поднял капот и дотронулся рукой до мотора: холодный. Машиной не пользовались уже несколько часов.

— Матерь Божья, — пробормотал он, опуская капот.

Карл никуда не уезжал. Почему же, в таком случае, Адамс соврала? Что случилось с немцем? В том, что Адамс ничего ему не скажет, он был более чем уверен. Она откровенно игнорировала его и обращалась всегда только к Мэгги.

Когда Пит свернул за угол гаража, собираясь возвратиться в замок, он увидел медленно идущего мужчину. В руках у мужчины было большое ведро. Пит попятился назад и укрылся за углом.

Гулко стуча сапогами по брусчатке, мужчина прошел в нескольких метрах от Пита, но тот не смог рассмотреть его лица. Прижавшись к стене, защищенный тенью, Пит видел, как темный силуэт направился к подсобным помещениям.

Когда мужчина отошел на безопасное расстояние, Пит пошел за ним. Подсобные помещения представляли собой строение в виде буквы «П» с внутренним двором. Четвертую сторону перекрывали металлические решетчатые ворота. Мужчина отодвинул в сторону половину ворот и пошел к центру двора.

Из своего укрытия — Пит стоял под деревом — он перебежал к воротам и остановился, переводя дыхание. Вскоре он заметил, что место, где он остановился, освещается луной, как прожектором. Нужно было срочно менять позицию, прежде чем его заметят. Осторожно, чтобы не потревожить собак, он проскользнул внутрь двора и спрятался за водопойным желобом.

Мужчина остановился и опустил ведро на мощеный двор. Он находился метрах в двенадцати, и Пит узнал его: это был Артур. Мажордом наклонился и вытряхнул содержимое ведра на брусчатку.

Забрав с собой пустое ведро, Артур исчез в двери крайнего строения. Прошло несколько минут, но он все еще не возвращался.

Почему Артур выбросил отбросы посредине двора и к тому же в полночь?

Неожиданно тишину ночи разорвал лай собак. Пит слышал, как они метались в сарае. Он приподнялся из-за своего укрытия и осмотрелся. Никого. Наступил момент, когда надо было рискнуть.

Тошнотворный запах, который он чувствовал, мог исходить только от сожженного мяса. Когда Пит присел на корточки, он увидел обугленную руку человека. Черные искореженные пальцы торчали из горки осклизлых ошметков. И на этой почерневшей руке он увидел перстень Равеншурста, потемневший от огня, но сохранивший свою форму.

Когда Пит понял, перед чем находится, он отшатнулся. Ужасный запах проник ему в голову, заполнил его.

Ему нужно было взять с собой перстень, чтобы убедить Мэгги получить вещественное доказательство для полиции. Превозмогая отвращение, Пит взялся двумя пальцами за перстень и дернул его на себя. Послышался легкий сухой хруст, оторвался весь палец. Волна тошноты подкатила к горлу, и в этот момент Пит увидел несущихся к нему собак.

Первая собака бросилась в прыжке на Пита. Он увидел в лунном свете страшный оскал белых клыков и с силой ударил собаку кулаком в грудь. Пес взвыл и отлетел в сторону.

Вторая собака впилась зубами в кожаный сапог Пита у щиколотки. Пит попытался высвободить ногу, но зубы собаки сомкнулись намертво. Упершись передними лапами, выгнув спину дугой, собака мотала головой из стороны в сторону, словно рвала кусок мяса из туши животного. Тогда Пит нанес свободной ногой удар собаке в голову, и челюсти ее разжались. Подбежавшая свора опрокинула Пита и, не обращая на него никакого внимания, набросилась на останки сожженного тепа Карла Либкнехта. «Если Артур спустил собак, значит, скоро появится сам», — подумал Пит. Он отполз в сторону, встал и бросился бежать со двора.

Он бежал в сторону замка, который вырисовывался мрачным силуэтом под ночным небом графства Кент.

Глава 22

Находясь в библиотеке, Мэгги могла бы слышать лай собак, но чтение газетных статей настолько ее захватило, что она буквально отключилась от внешнего мира. Даже стук в окно поначалу не привлек ее внимания. Но вскоре она почувствовала на себе чей-то взгляд. Кто-то стоял у нее за спиной и собирался убить ее. Она была очередной жертвой в списке… Не поднимая глаз, она оставалась сидеть неподвижно, уставившись невидящим взглядом в лежавшие перед ней бумаги. Странное ощущение облегчения, разлившееся теплом по телу, сделало ее спокойной. Наконец-то все закончится. И тут же ее пронзила острая болезненная мысль: «О Боже! Сейчас я умру. Пит оставил меня одну, и я умру».

В окно снова постучали. Она обернулась и увидела темное лицо, прижавшееся к стеклу. Человек, находившийся снаружи, делал ей какие-то знаки. Уже через секунду она узнала в нем Пита. Он делал знаки руками, чтобы она вела себя тихо. Она открыла окно и помогла ему забраться в комнату. Несмотря на прохладный ночной воздух, его рубашка была мокрой от пота. Мэгги обняла его и почувствовала, что он весь дрожит.

— Дорогой, что случилось? — прошептала она, плотнее прижимаясь к нему.

— О, Мэгги! Они убили его! Они сожгли его, а останки отдали собакам.

От холода, пережитого ужаса и того, что он видел, Пит громко стучал зубами.

— Кого? О ком ты говоришь?

— О Карле, — чуть слышно сказал он. — Они убили его. Они сожгли его, а останки бросили на съедение доберманам.

Пит бессильно опустился в кожаное кресло, и Мэгги присела рядом с ним на корточки, не выпуская из своих объятий. Так, не шелохнувшись, она выслушала его рассказ о «роллсе» в гараже, об Артуре с ведром, о спущенных на него собак.

Она не могла поверить его словам.

— Нет, ты в этом уверен, Пит? — спросила она, когда он замолчал. — Не могло ли это быть просто мясо, сгоревшее на кухне?

Он достал из кармана потемневший перстень и протянул ей. Мэгги онемела. Перстень был такой же, как у нее на пальце, и мог принадлежать только Карлу. Она тут же вспомнила, что писали о Карле в газетах, и все поняла. Его смерть нельзя отнести к случайной. Она была задумана и осуществлена как возмездие…

Мэгги подошла к столу, взяла папки и разложила их на полу перед Питом.

— Когда ты ушел, я начала читать это, — она показала на папки. — Вот статья о Марии. Речь идет о проститутке, которая работала на нее. Эта женщина была убита в бассейне одного итальянского миллионера. Газета говорит о загадочности ее смерти. Вот посмотри. На фотографии Мария окружена фоторепортерами, а на заднем плане — видишь? — Джейсон Мунтолив выходит из машины.

Она протянула пожелтевший лист Питу, а сама взялась за другую папку.

— Здесь материалы, касающиеся Клифа. В начале 1970 года он собирает группу музыкантов и организовывает поп-группу, — она достала из папки несколько газетных вырезок. — Если верить тому, что здесь написано, барабанщик его поп-группы колол себе героин и однажды умер, захлебнувшись собственной блевотиной. Клифа арестовали, обвинив его в том, что он снабжал несчастного наркотиками, но вскоре отпустили на свободу. Никакого судебного процесса так и не состоялось. А теперь посмотри, кто находился рядом с Клифом во время этой заварушки.

Она протянула Питу вырезку. На фотографии был запечатлен улыбающийся Клиф в пабе после того, как с него были сняты все обвинения.

— Мунтолив, — прошептал Пит, увидев в дальнем углу фотографии улыбающееся лицо Джейсона.

— И это еще не все, — продолжила Мэгги. — Вот статья о Карле. Заголовок: «Истинный поджигатель оправдан судом». И снова рядом с ним — Джейсон. Ты видишь его? Тринадцать лет тому назад на заводе по производству боеприпасов, принадлежавшем Карлу, заживо сгорел его работник. Карла взяли под стражу, потому что частная деятельность такого рода запрещена в Германии. Но он был оправдан, палочка-выручалочка — все тот же Джейсон.

Пит взял папки и начал их просматривать.

— Ты понимаешь, что происходит? — спросила Мэгги.

— Разумеется. Они умирают той же смертью, какой умирали их жертвы: Мария утонула, Клиф задохнулся, а Карл сгорел заживо. Наказание соответствует преступлению.

— И в каждом случае Мунтолив оказывался рядом. Он помогал им выкарабкаться из безнадежных ситуаций, а они превращались в его вечных должников, демонстрируя ему свои верноподданнические чувства. Именно об этом сказала Барбара наверху…

— А сама Барбара? — прервал ее Пит.

— О ней есть только одна статья. Она была заподозрена в убийстве одной светской женщины во Франции, жены какого-то издателя.

Мэгги достала из папки вырезку из журнала «Пари- Матч». Статья сопровождалась фотографией и была датирована 1959 годом.

— Ничего особенного из нее не узнаешь. Женщина была убита острой пешнею для колки льда. Убийц так и не нашли, скандал разразился на почве слухов об интимной связи Барбары с этой женщиной. Но полиция спустила эту историю на тормозах…

— А что натворил Жак? Он насиловал маленьких девочек?

— Ни о нем, ни обо мне информации нет.

— Но где ты откопала эти папки?

— Они лежали здесь, на столе. Кто-то забыл их…

— Нет, Мэгги, их не забыли, — пробормотал Пит, — а специально оставили для тебя.

— Кто?

— Жак Грандье.

Пит успокоился и теперь ясно понимал смысл цепочки этих убийств. Мэгги ошиблась, предположив, что убийцей является Клиф. Нет, этот молодой лоботряс не был убийцей. Именно Жак ловко отправляет на тот свет наследников Мунтолива.

— Жак хочет, чтобы ты была в курсе событий и знала, что ожидает других, — объяснил Пит. — Я уверен, что существует досье и на него. Есть что-то общее, что связывает его с этой группой убийц.

— В таком случае при чем здесь я? Я никогда никого не убивала!

Голос Мэгги дрожал от страха. Она испугалась мысли, что Пит может заподозрить ее в сокрытии от него какой-то ее личной тайны.

— Я прекрасно это знаю, дорогая.

Он прижал ее к себе, и они замерли, чувствуя себя в безопасности в объятиях друг друга.

— Нужно предупредить Барбару, — наконец сказал она. — Следующей будет она.

— Откуда ты знаешь? А может быть — я?

— Дело в том, что она — одна. Именно используя такую ситуацию, Жаку удалось убить других. Он настигает свои жертвы, когда они оказываются в одиночестве. Возможно, мы уже опоздали.

Он схватил Мэгги за руку, и они выбежали из библиотеки. Перепрыгивая через несколько ступенек, они кричали:

— Барбара! Барбара!

Глава 23

Когда они взбежали на второй этаж, Пит спросил:

— Где ее комната?

— Не знаю.

— Придется заглянуть во все подряд…

Пит пошел по коридору, остановился у первой двери, постучал и позвал Барбару по имени. Ответа не последовало, и он открыл дверь.

— Не отходи от меня ни на шаг, — предупредил он Мэгги. — С этой минуты мы становимся неразлучными.

Они не успели проверить все комнаты, как из одной из последних дверей вышла Барбара, запахивая на себе шелковое кимоно, надетое поверх ночной рубашки.

— Что случилось? — спросила она. — Который сейчас час? Вам что-нибудь нужно?

— О, Барбара, слава Богу, вы живы!

— Жива? Что вы хотите этим сказать? — она подозрительно посмотрела на Мэгги, затем на Пита.

— Карл… — заговорил Пит.

— Карл? Что с ним?

— Он мертв, — прошептала Мэгги.

— О! Нет! И Карл тоже!

Барбара схватила Мэгги за руку и с выражением страдания на лице впилась глазами в американку.

— Пит нашел… нашел его труп. Он был…

Она замолчала, не в силах говорить дальше.

— Кто-то затеял игру «убить гостей», — сказал Пит. — И мы думает, что ее автор — Жак.

Но Барбара не слышала его. Оглушенная невероятной новостью, она отошла от Мэгги и направилась в свою комнату, бормоча:

— Уже трое из нас…

Она поднесла руку ко лбу, покачнулась и чуть не упала. Пит вовремя подхватил ее и помог сесть на кровать.

— Не могу в это поверить, — прошептала Барбара со слезами на глазах. — Я должна его увидеть, я должна увидеть Карла.

Пит присел рядом с Барбарой, взял ее руки в свои ладони и тихо сказал:

— Это невозможно, Барбара.

Ее руки были ледяными. Она посмотрела на него, но даже сквозь слезы, застилавшие ей глаза, Пит увидел, что она ему не верит. Сейчас он скажет ей то, во что она никогда не поверит.

— Жак сжег Карла. Я не знаю, как, с чьей помощью он это сделал, но я видел, как Артур скормил его останки собакам на хозяйственном дворе. В качестве доказательства я взял его перстень.

Он хотел показать его Барбаре, но она влепила ему пощечину.

— Прекратите! — закричала она и разрыдалась. — Я не хочу в это верить! Это безумие… Джейсон никогда не позволит такое сделать со мной, никогда!

— Джейсон стар, Барбара, — сказал Пит. — Он больше не в силах защитить вас. Жак решил убить всех, кто должен получить свою долю наследства. И теперь его очередной жертвой станете вы или Мэгги.

— Но почему?

Она смотрела на Пита невидящими глазами. Слезы лились по ее щекам, размывая косметику. В течение нескольких минут она превратилась в настоящую старуху.

— Из-за денег, — твердым голосом сказал Пит.

— Но Боже мой, их хватит на всех! Денег более чем достаточно! Джейсон никогда и ни в чем нам не отказывал. Он помогал нам в бизнесе, удовлетворял самые идиотские капризы…

— Джейсон умирает, Барбара, и его состояние должно быть разделено между вами. Но кое-кому его доли кажется недостаточно… Жак хочет заполучить все, а посему готов всех убить.

Барбара покачала головой. Она должна обязательно встретиться с Джейсоном. Он подскажет ей, что нужно делать. Но ведь Адамс никогда к нему не допустит!

— Хорошо, — сказала она. — Что же мне делать?

— Идемте с нами. Мы потребуем, чтобы Гарри прямо сейчас же отвез нас в Лондон. Завтра мы позвоним Джейсону и поставим на ноги весь Скотланд-Ярд. Здесь, в Равеншурсте, мы не сможем защитить себя.

Барбара кивнула и сняла трубку с аппарата, стоявшего у кровати.

— Алло? — едва слышно сказала она в микрофон. — Пригласите к телефону шофера, пожалуйста. Зачем? Хочу уехать из Равеншурста, вот зачем.

Она посмотрела на Пита, затем на Мэгги.

— Прислуга Джейсона становится невыносимой. Когда я была молодой, Джейсон пообещал сделать меня русской княгиней и практически выполнил свое обещание. Все ходили передо мной на цыпочках, но сейчас он собирается отойти в мир иной, и прислуга это знает. Почему должен быть такой конец? Почему хорошее не может длиться вечно?

Выражение ее лица изменилось, и она сказала в трубку требовательным голосом:

— Алло, Гарри! Да, я хочу уехать сейчас же! Мисс Уолш и мистер Даннер уезжают вместе со мной, — она замолчала, слушая собеседника. — Да, в Лондон. Мы будем готовы через десять минут. Отправьте кого-нибудь ко мне за багажом, — добавила она и положила трубку. — У нас есть десять минут на сборы, — объявила она.

— В прошлый раз, когда Гарри согласился отвезти нас в город, он уехал без нас. Нужно поторопиться.

Пит посмотрел на Мэгги.

— Я схожу за нашими сумками! — сказал он и вышел, не дожидаясь ее ответа.

— Я буду готова через несколько минут, — уточнила Барбара.

Уехать из этого дома Барбаре было не суждено, но об этом она не знала. Собирая свои вещи, она начала рассказывать Мэгги о чудесных уик-эндах в Равеншур- сте в те далекие времена, когда Джейсон был молодым. Но Мэгги было не до ее рассказов. С уходом Пита ее снова охватил страх. Они одни, и Жак может убить их обеих…

— Я схожу за Питом, — не выдержав, сказала она. — Он не должен оставлять нас одних ни на секунду.

Она быстро вышла в коридор и разволновалась, увидев дверь их комнаты открытой. Вбежав туда, она, к ужасу, увидела, что Пита нет.

— Пит! — завопила Мэгги.

На стуле лежали уложенные сумки… И вдруг ее пронзило предчувствие, что с Питом случилось что-то ужасное и теперь она осталась одна.

Мэгги бросилась назад в комнату Барбары, но Жак, неизвестно откуда появившийся, преградил ей путь.

— Маргарет, я должен с вами поговорить.

Мэгги трясло так, словно она схватилась за оголенный электрический провод. И тут она увидела у него в руках ружье. Ему стоило чуть приподнять ствол, нажать на спусковой крючок и убить ее. Промахнуться с расстояния двух метров он не мог. Постепенно он оттеснил ее в комнату, бормоча что-то нечленораздельное о других гостях, о Пите. Неожиданно она поняла, что он боится ее, и весь ее страх куда-то исчез.

— Выпустите меня отсюда, Жак, — приказала она.

— Но вы должны выслушать меня, Маргарет. Мы необходимы друг другу… — он весь дрожал, его лицо покраснело и покрылось потом. — Если мы не объединимся, он убьет нас…

— Кто убьет, Жак? — спокойно спросила она.

— Даннер! Ваш любовник! Он убьет нас.

Страх настолько парализовал Жака, что он с трудом произносил слова.

Это безумное обвинение потрясло ее. Уже два дня она жила в каком-то кошмаре, где ложь и действительность потеряли свои четкие очертания: череда убийств, необъяснимые сны, портрет, катающийся по кругу «роллс».

Но она знала Пита. Она любила его, а он любил ее. От промелькнувшей у нее мысли, что Жак хочет их поссорить, она чуть не рассмеялась.

— Нет, Жак, это не Пит убивает ваших друзей.

Мэгги пошла прямо на него, уверенная в своей власти над ним. Он попятился в коридор.

— Убийца — вы! И мы все прекрасно это знаем.

Жак отчаянно замотал головой.

— Вы не сможете добить остальных, Жак. Мы с Питом уезжаем и берем с собой Барбару. Вы никогда не получите все наследство Джейсона.

— Но это не я, Маргарет, — взвыл он. — Я никого не убивал.

Проходя мимо него — Жак стоял с опущенным вниз ружьем, — она сказала:

— Пит — тем более.

— Нет, — зловеще прошептал он, — не Пит. Это — вы, Маргарет.

— Что? Вы о чем?

— Это вы нас убиваете.

Она покачала головой, не понимая, что он имеет в виду, а Жак продолжал говорить все более уверенным тоном:

— Вы этого еще не знаете, но ВЛАСТЬ получили вы. Он вам ее передал, и именно вы уничтожаете нас.

— Вы сошли с ума, Жак.

— Но меня убить вам не удастся! — завопил он, отступая назад. Поднял ствол и навел его на Мэгги.

— Жак, не делайте глупости, — спокойным голосом посоветовала она.

Странно, но Мэгги не испытывала перед ним никакого страха.

— Не подходите ко мне, — зарычал Жак, пятясь назад.

Ружье дрожало в его руках, но он продолжал целиться в Мэгги. Звук выстрела раздался неожиданно, разорвав тишину дома. Жак бросился бежать по коридору, промчался через галерею портретов в старое крыло замка и по лестнице выбрался на крышу.

Пуля впилась в стену в метре от Мэгги. На своем пути она вдребезги разнесла зеркало, разбила пополам ножку настольной лампы, но каким-то чудом не задела девушку. Жак промахнулся, стреляя в упор?!

Из своей комнаты выбежала напуганная Барбара.

— Маргарет, что это было? Что случилось?

— Все в порядке, Барбара. Стрелял Жак… Он убежал… Поторопитесь! Надо быстрее уезжать. Я спущусь за Питом, — сказала Мэгги и побежала вниз по лестнице.

Барбара возвратилась к себе и начала торопливо сбрасывать одежду в чемодан. Сняла с себя шелковое кимоно и тоже положила в чемодан. Закрывая чемодан, она увидела свое отражение в зеркале. Возраст никак не сказывался на ее фигуре: стройное, мускулистое, молодое тело… Улыбнувшись, она посмотрела на себя в профиль. Она втянула живот, и в этот момент зеркало будто взорвалось изнутри. Длинные осколки, как острые стрелы, полетели в нее. Они порезали ее лицо, впились в тело и пронзили сердце. Затем, словно притянутые магнитом, возвратились в оправу и сложились в чистую, без единой трещинки, зеркальную поверхность.

Барбара умерла раньше, чем упала спиной на толстый белый ковер. Умер еще один гость Джейсона Мунтолива.

Глава 24

Мэгги нашла Пита у открытой входной двери. Она увидела стоявший в аллее «ролле» с зажженными фарами и работающим мотором.

Ночь светлела. Далеко за горизонтом восходящее солнце медленно оттесняло мрак на запад.

— Куда ты исчез? — раздраженным голосом спросила она.

— Я проверил, выполнил ли Гарри указания Барбары. Я беспокоился, что он уедет… Пока все в порядке. Где Барбара?

— Складывает свои вещи. Я пришла за тобой.

Она скользнула в его объятая и крепко прижалась к нему.

— Несколько минут тому назад Жак ворвался в нашу комнату и пытался убить меня. Он сказал, что причиной смерти гостей являюсь я.

Она расплакалась и рассказала все что с ней произошло за те несколько минут, пока была одна.

— Он должен был бы меня убить, Пит, — убежденным голосом сказала Мэгги. — Он стоял в двух метрах от меня. Как он мог промахнуться?

— Не знаю. Случиться может все что угодно. Но он явно не хотел тебя убивать. Возможно, живая ты значишь для него больше, чем мертвая.

— Нет, — покачала она головой, — он хотел убить меня. Я видела это по его глазам.

— Успокойся, через десять минут мы будем далеко отсюда… Я тебе обещаю…

— Мы пытаемся уехать из Равеншурста с момента своего прибытия сюда, но сделать это до сих пор не удается, — возразила она.

Она никак не могла забыть то, что сказал ей Жак. Она понимала, что его слова лишены смысла, здравого смысла. Она не всегда даже была рядом с умершим… И тем не менее…

Мэгги собралась спросить Пита, что он думает о красной капле, упавшей ему на плечо, но ему на руку упала еще одна капля. Это была кровь… И вдруг капли зачастили, падая на руки, плечи, грудь Пита. Они одновременно посмотрели на потолок. Красное пятно увеличивалось в размерах у них на глазах.

Они мгновенно поняли, что произошло.

— О нет! — воскликнул Пит.

Они бросились к лестнице. Перед закрытой дверью комнаты Барбары Пит придержал Мэгги.

— Не входи. Я посмотрю, что там…

Она послушно отошла в сторону.

Пит открыл дверь и увидел обнаженную Барбару, лежавшую в луже крови.

— Не смотри! — крикнул он Мэгги, бессильно прислоняясь к косяку двери.

— Я должна видеть, — упорствовала Мэгги.

— Мы не сможем больше ничем ей помочь, — покачав головой, сказал он, пробуя закрыть дверь и не дать Мэгги увидеть окровавленное тело.

— Мне нужно ее увидеть, — настаивала Мэгги.

Она оттолкнула Пита и вошла в комнату.

— Это я… — прошептала она.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Пит.

— Это я, кто видел ее последней… Это я, кто видел последним живого Карла.

— Мэгги, умоляю тебя…

Он обнял ее за плечи, понимая, что творится у нее внутри.

— И Марию… — продолжила она, — и Клифа во время ужина. Это я…

— Мэгги, прекрати!

Пит встал перед ней, закрыв собой тело Барбары, и встряхнул Мэгги за плечи.

— Прекрати! — приказал он, злясь, что она так чувствительно восприняла болтовню Жака.

— Это я, Пит… Это я…

Он ударил ее по лицу с такой силой, что она покачнулась, но тут же оказалась в его объятиях.

— Дорогая, это заколдованное место дурно на тебя влияет.

— На нас обоих… Это сделал Жак! Теперь понимаешь? Мы должны найти его раньше, чем он убьет нас.

Он взял ее под локоть и вывел из комнаты. Уложить бы ее в кровать, дать снотворного, чтобы она уснула, а самому обыскать дом… Но сделать так он не решался, слишком большой риск оставлять ее одну. Вдвоем они сумеют выбраться отсюда, но только в том случае, если у него хватит решимости убить Жака. Все совершенные убийства отличались невероятной жестокостью и, судя по всему, были заранее им спланированы. Этот человек — сумасшедший. Такая судьба ожидает его и Мэгги, если Жак отловит их по одиночке.

— Нужно спуститься в оружейный зал. Помнишь все эти ружья, старинные доспехи?.. — сказал Пит.

В вестибюле никого не было. Дверь в оружейный зал была открыта, и они вошли, закрыв ее за собой. Пит взял из застекленной витрины ружье и покопался в ящиках в поисках патронов.

— Черт! А где же боеприпасы?

— А этим можно воспользоваться? — Мэгги показала на арбалет.

— А ты умеешь обращаться с этой штуковиной?

— Нет, но думаю, что это несложно.

Он снял со стены арбалет и внимательно осмотрел его. Затем вставил короткую стрелу и поставил ее в боевое положение.

— Черт, как же тяжело его заряжать! Неприятность в том, что у Жака ружье. Я не смогу приблизиться к нему достаточно близко, чтобы воспользоваться этим оружием, даже если бы у меня был навык стрелять из него.

— В таком случае не стоит и начинать…

— Поздно об этом говорить, Мэгги. Сейчас нужно выйти из дома. Здесь есть много темных, укромных местечек, где можно затаиться и неожиданно напасть…

Он открыл дверь и выглянул в вестибюль.

— Куда идем? — спросила Мэгги.

— Спрячемся за «роллсом».

Они вышли из замка. «Роллс» стоял на прежнем месте, но мотор не работал, а Гарри исчез.

— Беги к машине, Мэгги, — сказал Пит. — Возможно, он наблюдает за «роллсом», поэтому беги изо всех сил. Поняла?

Она согласно кивнула, но продолжала стоять рядом с ним. Он почувствовал ее нерешительность.

— Ладно, беги за мной, — сказал Пит.

Они бежали, низко пригнувшись, и были почти у цели, когда Жак выстрелил. Пуля просвистела рядом с Питом и продырявила заднее колесо «роллса». Они плашмя упали на влажную траву, перевернулись несколько раз и укрылись за багажником машины. Жак выстрелил еще раз, но взял слишком высоко, и пуля вдребезги разнесла заднее стекло.

— Где он? — спросила Мэгги.

— Думаю, что на крыше.

Пит приподнялся и посмотрел в сторону дома. Он увидел, как Жак спрятался за дымоходную трубу на крыше. Пит взял арбалет, положил его на ребро багаж- ника, прицелился и выстрелил. Стрела достигла крыши, но пролетела в добрых десяти метрах от того места, где стоял Жак.

— Чтобы подстрелить его из этой штуки, мне нужно подобраться к нему поближе, — сказал Пит, заряжая арбалет.

— Не надо, Пит! Это опасно! Уезжаем!

— Мы не можем уехать на спущенном колесе. Даже если мы сбежим, Жак не оставит нас в покое. Ему нужно убить тебя, чтобы завладеть всем состоянием Джейсона. Ты понимаешь это? Он найдет тебя в Лондоне или в Лос-Анджелесе. Куда бы ты ни уехала, где бы ни спряталась, он разыщет тебя и убьет.

Мэгги поежилась. Пит был прав. Они не могли просто так уехать из Равеншурста.

— Что мы предпримем? — спросила она.

— Переберись к капоту и начинай бросать камни в окна первого этажа. Наделай больше шума, а я попытаюсь в это время добежать до дома. Поднимусь на крышу и прихлопну его.

— Пит, это невозможно!

— Трудно с тобой не согласиться, но это наш единственный шанс. Действуй, милая!

Только с третьей или четвертой попытки камень, брошенный Мэгги, ударился о небьющееся стекло окна вестибюля. Последующие попытки были более удачными. Грохот ударявшихся о стекла камней привлек наконец внимание Жака. Пит видел, как Жак выглянул из-за трубы и пополз к краю крыши. И тогда Пит сделал попытку добежать до дома. Но Жак увидел его раньше, чем Пит появился из-за «роллса». Лежа на крыше, он держал ружье в неудобном положении и выстрелил на всякий случай. Свинцовая пуля вонзилась в левое бедро Пита, и он упал лицом вперед, схватившись рукой за раненое место.

— Пит! — вскрикнула Мэгги.

Она обогнула огромную машину и бросилась к нему.

— Нет, Мэгги! Назад! — закричал Пит.

Но она не останавливаясь бежала через лужайку.

Жак поднялся во весь рост, перезарядил ружье и прицелился в бегущую Мэгги.

О, какой легкой была цель… Он не торопился, наслаждаясь моментом. Через секунду она будет убита, уничтожена, и он станет единственным наследником несметных богатств Джейсона.

— Маргарет! — окликнул он ее.

Она резко остановилась и посмотрела вверх. Невысокий темный силуэт вырисовывался на фоне светлевшего неба.

Жак прижался щекой к прикладу и медленно нажал на спусковой крючок. Он не знал, что оба ствола ружья были залиты металлом, словно из них никогда не вылетали пули.

Ружье взорвалось ему прямо в лицо. Он упал навзничь и покатился к краю крыши. На его пути оказался застекленный участок крыши бассейна, и он рухнул вниз… Он умер раньше, чем достиг зеркальной поверхности воды.

Ушел из жизни последний гость замка Равеншурст.

Глава 25

Маргарет Уолш видела, как необъяснимо взорвалось ружье в руках Жака, как его тело скатилось на стеклянную крышу бассейна.

Она опустилась на колени рядом с Питом и осмотрела его рану. Ничего опасного не было, главное, кость не задета, пуля прошла сквозь мягкие ткани бедра.

— Я должна увидеть Джейсона, — сказала она, вставая. Она знала, что сейчас, когда все гости мертвы, он ждет ее.

— Нет, Мэгги! — запротестовал Пит.

Он попытался сесть.

— Мэгги! Нет! Вернись! Не входи в дом! — истошно вопил он, чувствуя свое бессилие.

Пит сделал еще одну попытку встать, но был очень слаб и опрокинулся спиной на влажную траву. Мэгги пересекла лужайку, вошла в дом, прошла через вестибюль и стала подниматься по лестнице. Она шла быстрым шагом, уверенная в себе и в том, что должна сделать.

Поднявшись на второй этаж, она прошла через галерею портретов и открыла дверь, ведущую в старое крыло замка. Адамс уже ждала ее. Она открыла дверь комнаты, пропустив Мэгги вперед.

— Спасибо, Адамс, — тихо поблагодарила Маргарет.

Она подошла к стеклянной перегородке и тут же услышала скрипучий голос старика:

— Маргарет… вы здесь?

Она открыла стеклянную дверь и вошла в реанимационное отделение комнаты.

— Жак мертв, — сказала она.

Стоя перед кроватью, Мэгги могла видеть лишь неясный силуэт через полупрозрачную штору.

— Жак видел в тебе убийцу и был недалек от истины… Кровь Уолшингхейм доказала, что она сильнее алчности… Она всегда была такой и навсегда такой останется.

— Джейсон, дорогой Джейсон…

Мэгги поняла, что он умирает. Она протянула руку и отдернула пластиковую штору.

То, что она увидела, не вызвало у нее никакого отвращения. Она даже не вздрогнула. Джейсон Мунтолив был похож на существо из долины лепрозных больных: гниющий заживо скелет. Седые редкие волосы доходили ему до плеч и лежали на подушке, как паутина. Правый глаз был поражен катарактой. Левый был слеп и бесцветен. Пожелтевшая полупрозрачная кожа, покрытая язвами, обтягивала его тонкие кости. От тела старика исходил неприятный запах, словно его только что вытащили из болота.

— Джейсон, — прошептала она, обнимая его.

Он родился когда-то в ее объятиях и в них умирал. Ее темные глаза, наполненные слезами, смотрели на него с любовью. Он снова заговорил. Его голос звучал тише шепота, а каждое слово он вырывал изнутри себя последним усилием воли.

— Я так страдал без тебя, Маргарет, — вздохнул он. — Если бы мы могли как прежде царствовать в Ра- веншурсте. Но господин Люцифер и так проявил достаточно терпения и доброты, позволив мне увидеть тебя в последний раз. Я знал, что ты возвратишься, чтобы получить из моих рук то, что навечно останется твоим. Я передаю тебе все: дом, землю Равеншурста, как когда-то ты передала это мне, совсем маленькому мальчику.

Он хотел сказать что-то еще: губы его открылись, но слова не прозвучали. Ему не хватало дыхания, не хватало жизненных сил.

Маргарет посмотрела на окружавшую его аппаратуру искусственной жизни. Самописцы дрогнули и замерли. Мэгги взяла безжизненную руку Джейсона, которая навела на нее ужас в первый раз своей шершавой кожей и выгнутыми ногтями, и поцеловала перстень Равеншурста.

Она выпрямилась и сделала головой знак Адамс оставить ее одну. Медсестра вышла из комнаты. Маргарет опустилась на колени рядом с кроватью. Опираясь на арбалет, как на трость, Пит с трудом, хромая, шел через лужайку к дому. Он знал, где ее искать. Превозмогая боль, он поднялся на второй этаж и направился в старое крыло замка.

Адамс остановила его на последних ступеньках лестницы, ведущей на третий этаж.

— Вы не можете туда войти, сэр, — сказала она, перекрывая собой проход в коридор.

— Сейчас вы увидите, смогу ли я туда войти! Прочь с дороги, старая шлюха!

Он схватил женщину за плечи и попытался оттолкнуть ее, но сильная Адамс отбросила его к стене.

Выставив вперед руки с острыми ногтями, медсестра бросилась на него, как разъяренная кошка. Пит присел и, сделав резкое движение навстречу, схватил ее за талию, приподнял и бросил через себя на лестницу. Она покатилась вниз, ударяясь головой о твердые углы ступенек. Пит посмотрел через плечо. Медсестра неподвижно лежала у основания лестницы. Из ее рта текла кровь. Она была мертва. Пит поднялся на лестничную площадку и прошел и комнату.

В этой странной комнате, напоминавшей больничную палату, он увидел Мэгги, стоявшую на коленях у кровати.

Он позвал ее, но она не шевельнулась, продолжая стоять, уткнувшись лицом в уродливую руку старика. Круша арбалетом все на своем пути, Пит шел к кровати. Неожиданно кровать вспыхнула белым пламенем, которое поглотило старика.

Пит схватил Мэгги за руку и вытащил из реанимационной.

Они смотрели, как пламя пожирает труп, не распространяясь за пределы кровати.

— Все закончилось, Мэгги, — сказал он.

Когда погасли последние языки пламени, они обняли друг друга.

— Сейчас все будет хорошо, — прошептал Пит.

— Да, я знаю…

Она отстранилась от него и посмотрела ему в глаза. Она поняла, что произошло — свершилось! — и теперь знала, что нужно делать.

Она вступила в игру.

— Пошли, — сказала она Питу.

Она вышла из комнаты и не оглядываясь пошла по коридору, спустилась по лестнице и подняла на руки жалобно стонущую белую кошку. Она гладила ее до тех пор, пока та не замурлыкала от удовольствия. Опустив ее на пол, Мэгги направилась в галерею портретов, где уже, ожидая их, собрался весь обслуживающий персонал.

Одетые в униформу, они стояли, выстроившись в ряд: старая повариха, Гарри, Артур, конюх, садовник, подсобные рабочие.

— Здравствуйте, — доброжелательным тоном сказала Мэгги.

В зал, как всегда в безукоризненно белой униформе, вошла Адамс и поприветствовала Мэгги.

— Здравствуйте, Адамс.

Пит схватил Мэгги за руку и потянул к себе, не спуская глаз с Адамс. Несколько минут назад он видел ее мертвой…

— Минутку, Пит, — тихо сказала Маргарет. — Спасибо, Адамс. Спасибо вам всем за помощь… Выражаю вам свою глубокую признательность, — потом она посмотрела на Пита и произнесла — Пойдем, дорогой.

Они вышли из галереи портретов, спустились в вестибюль и направились к выходу.

Высоко поднявшееся солнце разогнало туман. Были тепло.

— Не знаю, что и сказать, — пробормотал Пит.

Он начинал понимать, что произошло, и сделал вывод, что навсегда потерял Мэгги. Остановился и покачал головой.

— Мне нужно уехать отсюда, — с трудом произнес он, повернулся и пошел к аллее.

— У меня нет выбора, Пит, — попыталась оправдаться она. — Но я не хочу, чтобы ты уезжал, не хочу! Ты нужен мне!

Он остановился и повернулся к ней лицом, неуклюже переставляя раненую ногу.

— Зачем?

Мэгги подошла к нему и прошептала:

— Я люблю тебя, Пит.

Он пристально посмотрел ей в лицо. Правда ли это? Она не пыталась скрыть свою любовь, которую он видел в ее глазах: бери ее и лелей. Мэгги раскрыла ладонь и показала ему перстень.

— Верь мне, Пит, — едва слышно произнесла она.

— Ну, пожалуйста…

Она смотрела на него, гипнотизируя своим пристальным взглядом.

— Но, Мэгги… — покачал он головой.

— Я не могу… Я ничего не понимаю…

— Ты поймешь, дорогой. Когда ты примешь этот перстень, ты поймешь, почему обязательно нужно было это сделать.

Он попытался сделать шаг назад, но она крепко держала его за руку.

— Но я не принадлежу к вам, Мэгги. Я не принадлежу к роду Уолшингхейм.

Она улыбнулась его наивности.

— Это неважно, Пит. Я выбрала тебя… Это главное.

Мэгги взяла его руку и медленно надела на палец перстень Равеншурста. Затем торжествующе посмотрела ему в глаза: только что она обручила его со своей судьбой.

Пит улыбнулся, и она ответила ему счастливой улыбкой.

— Хорошо, — сказал он и поцеловал ее в губы.

Она начала объяснять ему, как они смогут использовать власть Равеншурста: преумножать свое состояние и будут жить в комфорте и роскоши.

Он внимательно слушал ее.

Ей всегда удавалось заставить себя слушать.

Content

Эриа Филипп и др Ярмарка любовников. Психоз

Филипп Эриа Ярмарка любовников

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25