Чарльз Шеффилд

Эсхатон

Время. Великий лекарь. Универсальный растворитель.

А что, если времени нет?

Когда после долгих обиняков, тайных страхов и ложных надежд Дрейку Мерлину назвали наконец точный диагноз, жить Ане оставалось меньше пяти недель. Болезнь была уже в финальной стадии. Вдруг оказалось, что после шести чудесных лет, проведенных вместе - а казалось-то, что впереди ждет еще пятьдесят! - им предстояло увидеть, как за несколько дней мир рухнет.

В сердце своем Дрейк и раньше знал, что все плохо. Ана теряла вес, страшно уставала - это были дурные признаки. Но хуже всего - полупрозрачная, восковая бледность ее лба и тонкие голубые жилки на висках. Так что когда Том Ламберт, близкий друг и семейный врач, сообщил страшные результаты биопсии, они уже не удивились.

- Операция? - спросила Ана, как всегда спокойная и рациональная.

Том покачал головой:

- Поздно.

- Как насчет химиотерапии?

- Конечно, попробуем. - Том замялся. - Но должен тебе сказать, Ана, что прогнозы неутешительные. Тебя можно лечить, но нельзя вылечить.

- Пожалуй, хватит. - Ана встала - она уже не совсем твердо держалась на ногах. - Пойду принесу кофе. Наверное, уже готов. Том, тебе с сахаром и сливками?

- М-м… да. - Том грустно взглянул на нее. - То есть нет, со сливками, но без сахара. Какая разница?

Ана вышла из комнаты, и он тут же повернулся к Дрейку.

- Она не верит. Это естественная реакция. Чтобы свыкнуться с этой мыслью, ей понадобится какое-то время.

- Нет. - Дрейк поднялся и подошел к окну. Последний снег зимы таял, и кое-где сквозь него пробивались зеленые побеги весенней травки. - Ты не знаешь Ану. Она реалистка до мозга костей. Не то, что я. Это я не верю.

- Я собираюсь прописать Ане болеутоляющие. Столько, сколько потребуется. В боли нет никакой необходимости, а о наркотической зависимости в данной ситуации можно не беспокоиться. Кроме того, назначу транквилизаторы… Вам обоим. - Том бросил взгляд в сторону кухни - удостовериться, что Ана не слышит. - В подобные моменты мне кажется, будто медицина еще не вышла из средневековья. Да ты и сам знаешь: мы ведь ничегошеньки не можем для нее сделать. Химиотерапия - ерунда. Если она поможет Анастасии протянуть хотя бы на несколько недель дольше, я буду удивлен. Как врач я должен теперь заботиться о тебе, Дрейк. Не пренебрегай своим собственным здоровьем. И помни - хоть днем, хоть ночью, если только понадоблюсь кому-то из вас, я тут же приеду.

Вернулась Ана. С подносом в руках она задержалась на пороге, улыбнулась и подняла бровь:

- Можно мне к вам?

Дрейк посмотрел на нее. Ана стала болезненной, хрупкой, но никогда прежде он не видел ее такой красивой. При мысли о том, чтобы жить без нее, сердце сорвалось с места и тяжелым холодным камнем рухнуло куда-то вниз. Но еще миг - и в груди заклокотало пламя решимости.

Жить без Аны он не сможет. И не будет. Никогда.

Том ушел, Ана легла. Дрейк разорвал рецепт и спустил клочки в унитаз. Погоревать можно будет и потом. А сейчас у него много работы и мало времени. Потребуются все силы, так что придется обойтись без таблеток. Они с Аной всегда думали и планировали вместе. На этот раз так не получится. Если Ана узнает или догадается, что он замыслил, она этого не допустит. Заставит Дрейка поклясться на ее умирающем теле, что он пойдет на попятный.

Значит, ей нельзя знать. Нельзя даже подозревать.

Три безумные недели он спал по пару часов в сутки, а когда Ана погружалась в наркотическое забытье, занимал телефон междугородними звонками. Потом несколько дней они с Аной, казалось, жили в мире опиумных грез - прикосновений, поцелуев, улыбок и головокружения.

Только вот Дрейк лекарств не пил и позволить себе закружиться не мог. Когда все было готово к последнему шагу, он позвонил Тому Ламберту и попросил его зайти.

Том приехал во второй половине дня. Стоял дивный майский вечер. Распускались цветы, и жизнь кипела повсюду, кроме темного дома. Ана спала в передней. Врач быстро осмотрел ее, потом повел Дрейка в гостиную.

- Прогрессирует даже быстрее, чем я думал, - покачал он головой. - Если так пойдет и дальше, через три-четыре дня Анастасия впадет в финальную кому. Пожалуйста, дай мне теперь отвезти ее в больницу. Тебе лучше не видеть того, что с ней будет. К тому же тебе надо отдохнуть. Выглядишь, как будто месяц глаз не смыкал.

- Выспаться я еще успею. А пока хочу, чтобы она была тут, со мной.

Дрейк усадил Тома к окну, сам сел напротив и стал объяснять, чем занимался последние несколько недель и чего хочет от друга.

Том Ламберт выслушал его, не проронив ни слова. Потом пожал плечами:

- Коли так, Дрейк, дело твое. - В его взгляде была жалость. - Я тебе помогу, конечно. Анастасии уже больше нечего терять. Но ты же понимаешь, что успешное размораживание и оживление еще никому никогда не удавались?

- На рыбах и земноводных…

- Это ничего не значит. Речь идет о людях. Должен тебе сказать, что, на мой взгляд, ты зря теряешь время. Только все для себя усложняешь. Что говорит Ана?

- Почти ничего. - Это была прямая ложь: Ана и слыхом не слышала об идее Дрейка. - Она согласна… возможно, больше ради меня, чем ради себя самой. Думает, что ничего не получится, но ей же действительно нечего терять. Слушай, ты ей лучше не говори. А то выходит, будто она уже мертвая… Тебе надо подписать кое-какие бумаги - я все подготовлю и Ане на подпись тоже сам все дам.

- Поторопись. - Том был мрачен. - Это надо сделать, пока она еще может держать карандаш.

Спустя четыре дня Дрейк опять пригласил Тома Ламберта. Врач направился в спальню, пощупал у Аны пульс, измерил давление и мозговые волны.

Вышел он с каменным лицом.

- Боюсь, Дрейк, это кома. Вряд ли она придет в сознание. Если ты еще не передумал, надо начинать. У нее еще сохраняются некоторые признаки функционирования организма. Через три дня это будет пустой тратой времени.

Вдвоем они вернулись в спальню. Дрейк в последний раз взглянул на безмятежное, пустое лицо Аны, повторяя сам себе, что это не прощание. Наконец он кивнул Тому:

- В любое время.

Время, время… Пустая трата времени. Время лечит. Эй, зови вчерашний день, проси время повернуть вспять.

- Давай, Том. Ждать больше нечего.

Врач вколол Ане пять кубиков асфанила. Вдвоем они раздели ее. Дрейк прикатил заранее подготовленный термостат и осторожно опустил Ану внутрь. Она сделалась такой легкой… Как будто он уже лишился какой-то ее части.

Пока Том заполнял свидетельство о смерти, Дрейк набрал номер «Второго шанса» и сказал, чтобы оттуда немедленно приезжали. Как было велено, установил резервуар на три градуса выше нуля. Том ввел Ане катетеры и капельницы. Дальше все должна была сделать автоматика. Кровь откачивалась через большую полую иглу, вставленную в подвздошную артерию, охлаждалась до строго определенной температуры и возвращалась в организм через бедренную вену.

За десять минут температура тела Аны опустилась на тридцать градусов. Все признаки жизни угасли. Теперь с точки зрения закона она была мертва. Сколько-то лет назад Дрейка Мерлина и Тома Ламберта осудили бы за убийство. Да Том и сам едва мог бороться с чувством, что он убил Ану, пока они с Дрейком молча сидели в спальне и ждали, когда приедет бригада из «Второго шанса». А о чем думал Дрейк, он, к счастью, и не догадывался.

Уговорить Тома Ламберта и трех женщин, приехавших из «Второго шанса», оказалось нелегко. Никто из них не понимал, зачем Дрейку ехать с телом Аны в лабораторию.

Том считал, что Дрейк просто не может смириться с мыслью о том, что все кончено, и убеждал друга вернуться с ним домой. Бригада «Второго шанса» не знала, что делать. Наверное, Дрейк представлялся им этаким вурдалаком, а может, и некрофилом. Женщины терпеливо объясняли ему, что наблюдать за процедурами весьма неприятно, в особенности - лично заинтересованному человеку. Не лучше ли будет Дрейку предоставить все специалистам и остаться со своим товарищем? Они непременно сделают все на самом высшем уровне, а если он беспокоится, то обязательно позвонят, как только закончат.

Дрейк не мог им объяснить, почему должен видеть все до последней тошнотворной детали. Но в конце концов его упрямство взяло свое.

Начальница бригады решила, что Дрейк хочет ехать с ними из опасения, как бы на каком-нибудь этапе они не проявили халатность. Всю дорогу - час езды - она сидела напротив него в кузове фургона, рядом с охлаждаемым ящиком, и рассказывала:

- Большинство подлежащих оживлению - этот термин мы предпочитаем использовать вместо слова «криотрупы» - сохраняются при температуре жидкого азота, то есть около минус двухсот градусов по Цельсию. Разумеется, это очень низкая температура, однако она примерно на семьдесят пять градусов выше абсолютного нуля.

Все известные нам биологические процессы прекращаются еще задолго до нее, однако вы можете сказать, что при такой температуре продолжает происходить ряд химических реакций. Вследствие законов статистики несомненно, что у некоторых атомов остается достаточно энергии, чтобы вызывать биологические изменения. Кроме того, разум и память - весьма тонкие материи. Поэтому для тех, кто этим обеспокоен, мы предлагаем вариант «люкс». Именно его вы и приобрели. Ваша жена будет сохраняться при температуре сжижения гелия, то есть всего на четыре градуса выше абсолютного нуля. Сверхбезопасность! Такой холод, что любая возможность изменений - физических или ментальных - стремится к нулю.

А цена - хотя о цене речи не шло - стремится к бесконечности. Впрочем, что Дрейку за дело до цены? Он ходил кругами по лаборатории, игнорируя все намеки на то, что лучше ему подождать снаружи, и внимательно смотрел.

Члены бригады оказались не такими уж черствыми людьми. Они уверились в том, что Дрейк просто боится, как бы не случилось какой-нибудь ошибки, и наконец разрешили ему все разглядывать и задавать любые вопросы. Он постарался не спрашивать ничего, что прозвучало бы чересчур цинично и бесстрастно. Главное, что ему было нужно, - видеть, знать из первых рук, что делается и в какой последовательности.

Правда, вскоре смотреть стало особо не на что. Дрейк знал, что полости в теле Аны заполняют вместо воздуха инертным газом, а вместо крови закачивают антифриз. Потом ее поместили в герметичную барокамеру. При температуре плюс три градуса давление постепенно подняли до пяти тысяч атмосфер. После этого началось охлаждение.

- Ни в семидесятые, ни в восьмидесятые о такой технологии никто и не мечтал. - Начальница бригады говорила с Дрейком, вероятно, почему-то думая, что так поможет ему успокоиться. - Тогда тела замораживали при атмосферном давлении. В клетках формировались кристаллики льда, и в конце концов получалось сплошное месиво. О возвращении человека к сознанию нельзя было и мечтать.

Она ободряюще улыбнулась, но Дрейк ничуть не ободрился. Значит, в семидесятых и восьмидесятых они сами не знали, что делали. Прошло двадцать лет - и знают ли они, что делают теперь? Но альтернативы этому риску не было. Ждать еще двадцать лет он не мог.

- Современный метод в корне отличен от прежнего, - продолжила женщина. - Мы пользуемся тем, что лед может существовать в разных твердых формах. Лед - вещество сложное, куда сложней, чем многим кажется. Если поднять давление до трех тысяч атмосфер, после чего снизить температуру, вода остается жидкой примерно до минус двадцати градусов по Цельсию. Когда же она наконец замерзает, то превращается вовсе не в такой лед, какой вам знаком - его обычно называют лед-1. Вместо этого она становится тем, что именуется льдом-3.

При дальнейшем охлаждении до температуры около двадцати пяти градусов ниже нуля, если давление остается на прежнем уровне, мы получаем еще одну фазовую форму - лед-2. В ней вода и остается. Но если перед заморозкой поднять давление до пяти тысяч атмосфер, что мы здесь и делаем, то при минус пяти градусах вода принимает еще одну форму, пятую фазу. Фокус, при помощи которого мы избегаем повреждения клеток на стадии замерзания воды, состоит во вводе вещества, сдерживающего формирование кристаллов, после чего можно снижать температуру почти до абсолютного нуля, последовательно проходя через пятую, третью и вторую фазы.

Свидетелем именно такого процесса вы и являетесь. Разумеется, наблюдать вы можете лишь показания приборов. По понятным причинам, иллюминаторов в барокамере нет. Давление в пять тысяч атмосфер не существует даже в глубочайших океанских впадинах. К счастью, снизив температуру до ста градусов по абсолютной шкале, давление можно уменьшить до одной атмосферы. В противном случае сохранение подлежащих оживлению было бы крайне затруднительно. В настоящее время в «матках» «Второго шанса» находятся примерно семьсот пятьдесят тысяч человек. Каждый из них аккуратно помечен и ожидает, что его воскресят. Как только кто-нибудь придумает, как это сделать.

Взглянув на Дрейка, она решила, что последнюю фразу произнесла зря. Согласно официальной позиции «Второго шанса», оживлению подлежали все, и провозглашалось, что все будут оживлены в положенный срок.

Дрейк невыразительно кивнул. Он во всех подробностях изучил предмет и ничего нового для себя из ее рассказа не вынес. На его взгляд, оживить первые криотрупы было не проще, чем мумию Тутанхамона. Их заморозили по неправильной технологии и хранили при слишком высокой температуре.

Но кто он такой, чтобы решать? Эти люди внесли положенные суммы и имели право лежать в «матках» до тех пор, пока не выйдет оплаченное время. Ане Дрейк купил контракт на сорок один год. Для начала.

С собой у него была копия медицинской карты Аны. Добавив подробные записи обо всем, что с ней было сделано за последнюю пару часов, Дрейк велел включить весь документ в ее файл. Когда тело Аны увезли наконец в хранилище, он вернулся домой, рухнул в постель и шестнадцать часов проспал, как криотруп.

Сказавши «а», пора было сказать и «б».

Проснувшись, поев и вымывшись, Дрейк позвонил Тому Ламберту и попросил принять его дома, а не в кабинете. Выпив могучую порцию спиртного, налитую Томом «с медицинскими целями», он изложил другу свои дальнейшие планы.

Когда он закончил, Том пересел в кресло, растер себе плечи и шею, оттянул нижнее веко, тщательно изучив его, после чего наконец встал и вернулся на свое прежнее место напротив Дрейка.

- В последние несколько месяцев ты испытывал ужасное напряжение, - тихо сказал он.

- Совершенно верно. Голос Дрейка был спокоен.

- Странно было бы, если бы ты чувствовал и вел себя, как обычно. Собственно, ты и сейчас выглядишь относительно нормально лишь потому, что полностью отгородился от своих подлинных эмоций. Разумеется, ты не понимаешь последствий того, что хочешь мне предложить.

Дрейк покачал головой:

- Я это не вчера придумал. Просто тебе ничего не говорил. Я размышлял над этим с того дня, когда мы впервые предположили диагноз.

- Значит, с этого дня твои эмоции находятся под спудом. - Том Ламберт подался вперед. - Слушай, Дрейк, Анастасия была чудесной женщиной, уникальной женщиной. Не стану говорить, будто знаю, что ты пережил, потому что это не так; но какое-то представление о твоей утрате я имею. Но ты должен спросить себя, чего бы теперь хотела от тебя Ана. Нельзя позволить скорби превратиться в одержимость. Она сказала бы, что у тебя есть собственная жизнь и что даже без нее ты должен жить. Она хотела бы, чтобы ты жил, потому что любила тебя. Позволь мне сделать предложение…

Дрейку становилось все труднее его слушать. В комнате сделалось темно и душно, он начал задыхаться. Голос Тома Ламберта звучал как будто издалека. Смысла в его словах не было. Дрейк заставил себя сосредоточиться.

- …работы. Ты еще молод. Тебя ждут сорок - пятьдесят недурных лет. К тому же у тебя уже есть имя. Ты один из самых многообещающих композиторов страны, твои лучшие произведения еще впереди. Возможно, Ана играла твою музыку лучше, чем кто-либо еще, но ведь будут и другие. Они научатся. Твой талант обязывает тебя не пресекать свою карьеру прежде, чем она достигнет пика.

- Я и не собираюсь. Я опять буду писать музыку. Потом.

- Когда - потом? - взорвался Том. - Не будет никакого «потом»! Дрейк, послушай моего совета - я тебе и врач, и друг. Тебе нужно срочно бросить этот дом и съездить в отпуск. Отправляйся в какой-нибудь круиз, в кругосветное путешествие. Откройся новым впечатлениям. Я знаю, каково тебе сейчас, но потерпи годик и увидишь, что станет легче. Обещаю тебе - все будет по-другому. Тебе снова захочется жить. Эта бредовая идея уйдет.

Дышать стало легче. Собравшись с силами, Дрейк дослушал Тома Ламберта и кивнул:

- Ладно, сделаю, как ты сказал, Том. Уеду на время. Но если ты ошибся - если я вернусь, скажем, лет через восемь или десять и опять тебя об этом попрошу, ты ведь мне поможешь? Ответь честно. И пообещай.

У Тома Ламберта словно груз с плеч свалился. Он облегченно выдохнул:

- - Через десять лет? Дрейк, если через восемь или десять лет ты вернешься и повторишь свою просьбу, я признаю, что целиком и полностью ошибался. И обещаю тебе, что помогу сделать то, что ты просил.

- Точно обещаешь? Не хочу однажды услышать, что ты передумал или не имел в виду то, что сказал.

- Точно обещаю, - рассмеялся Том. - Но тут и беспокоиться не о чем. Ставлю все, что у меня есть: через год-другой ты и не вспомнишь об этом. - Он подошел к буфету и налил себе выпить. - Знаешь, Дрейк, я хочу произнести тост. Вернее, три тоста. За нас, за наше будущее и за твое следующее и величайшее творение.

Дрейк тоже поднял бокал:

- Выпью, Том, но не за все. Пью за нас и за будущее. А вот за следующее произведение - не могу, потому что не знаю, когда его напишу. Мне надо много чего сделать. Например, ты велел мне уехать из города, вот я и уеду. Немедленно. Но ты не беспокойся, я буду держаться на виду.

Это была полуправда. Дрейк не собирался уезжать до тех пор, пока не убедится, что с остальными его планами все в порядке. Однако терять Тома Ламберта из виду он, несомненно, не собирался. Когда придет время…

Перед Дрейком стояли две проблемы. Первая - простая и ясная: деньги. Надо было обеспечить Ане спокойное существование в ледяной «матке» до того неопределенного времени, когда ее смогут разморозить и исцелить. Тогда ее жизнь начнется заново. Кое от чего он объективно не мог ее защитить (например, от глобального возвращения человечества к варварству или от обесценивания всех существующих видов валют и товаров). На такой риск Ане - и ему - приходилось идти.

Вторая проблема формулировалась куда расплывчатее. Если верить Тому, лекарство от Аниной болезни, редкой и очень сложной, появится еще не скоро. Как он подметил, диагноз, от которого умирает всего несколько человек в год, не привлекает такого внимания медиков, как обычный рак или сердечные заболевания, от которых гибнут сотни миллионов.

Предположим, лекарство не изобретут еще сто или даже двести лет. Какие знания нынешнего общества будут интересны людям 2200 года? Что должен знать мужчина, кем должна быть женщина, чтобы обитатели будущей Земли сочли выгодным их оживить? Дрейк не сомневался: даже если ученые откроют надежный способ размораживать криотрупы, большинство несчастных обитателей «маток» останется на своих местах. Контракты, заключаемые «Вторым шансом», гарантировали лишь сохранение тел в необходимых условиях. Обещать оживление фирма, разумеется, не могла.

Да и зачем? Чего ради выпускать еще одного человека в и без того перенаселенный мир, если тот не может предложить миру ничего особенного?

Дрейк вообразил себя в начале девятнадцатого века. Что такого он мог бы тогда заключить в своем мозгу, что могло бы показаться ценным сегодня, двести лет спустя? В области политики - ничего, в области искусства - тоже. В этих сферах ничего особенно не изменилось. Разумеется, отпадают и наука, и технологии - здесь за два столетия достигнут феноменальный прогресс.

На обдумывание этого вопроса у него была уйма времени - времени, которого лишилась Ана. Глупо спешить, когда можно спокойно все рассчитать и спланировать. В качестве планки Дрейк установил срок в десять лет, после чего у него должно было остаться еще сорок из тех пятидесяти, которых он ждал и по которым тосковал. Но можно и на пару лет дольше.

Если времени понадобилось больше, чем десять лет, то не потому, что Дрейк стал отвлекаться на другие занятия. Он работал, думал и лишь время от времени вычислял вероятность того, что все выйдет, как задумано. Всякий раз результаты получались отвратительно низкие.

Пытаясь понять, чему ему надо научиться, Дрейк не оставлял и трудов в области первой своей проблемы - финансовой. Он решительно отказался от произведений, которые требовали какого-либо новаторства. Вместо этого брал заказы, давал концерты, делал записи, писал музыку для фильмов - и хороших, и плохих, и никаких. Если кто и считал, что Дрейк разбазаривает талант и вредит своей репутации, все были слишком вежливы, чтобы так говорить. Собственное же его отношение к этому было простым: деньги платят - и замечательно.

Порой работа становилась ему в тягость. Но время от времени, как ни странно, коммерческая выгода заставляла его выкладываться на полную катушку. Прекраснейшая мелодия, когда-либо им сочиненная, превратилась в музыкальную тему для популярного телесериала. А через четыре года Дрейку повезло еще больше.

Когда-то, пару лет спустя после своей встречи с Аной, он написал несколько коротких отрывков, что-то вроде музыкальных шуток, специально, чтобы ее порадовать, - вставил в барочные периодические гармонии современные твистовые мотивы, причем как раз в тех моментах, где их меньше всего можно было ожидать.

Они имели немалый успех, хотя и среди весьма ограниченного круга аудитории. Теперь же, получив заказ на музыкальные эпизоды для нескольких телефильмов из жизни Франции XVIII века и обнаружив, что никак не успевает к сроку, Дрейк занялся каннибализмом и переделал свою же раннюю работу. Фильмы оказались хитом десятилетия, во многом - благодаря музыке. Вдруг его менуэты, бурэ, гавоты, рондо и сарабанды зазвучали на каждом углу. Музыка Дрейка лилась из радиоприемников, а в карманы ему со всего мира стекались гонорары.

Он продолжал усердно трудиться, но как только смог, учредил трастовый фонд, на средства которого тело Аны должно был храниться веками, что бы ни случилось с самим Дрейком.

Теперь, когда нужда в деньгах стала не такой острой, он изменил направление своей работы: вместо сочинительства занялся тем, что лихорадочно впитывал всю, какую только мог, информацию о личной жизни своих современников-музыкантов. Беседовал с ними, очаровывал, втирался в доверие - а потом анализировал узнанное и пространно описывал. Пространно, но не полностью. В каждом своем очерке Дрейк не забывал оставить дразнящий намек на что-то неупомянутое: мол, он еще много чего мог бы рассказать, но пока что лучше промолчит.

Что захотят знать люди будущего о своих предках? У Дрейка был ответ на этот вопрос. Они станут увлекаться не официальными биографиями, не страницами из учебников и монографий. Этого-то у них будет в избытке. Но они захотят большего. Подробностей, слухов, сплетен. Чего-то вроде дневников Босуэлла и архивов Сэмюела Пеписа. А если у них появится возможность познакомиться не только с записями, но и с тем, кто их делал…

Этот труд не терпел спешки. Но наконец девять долгих лет спустя Дрейк был готов.

Всегда оставалось искушение - добавить еще одну беседу, написать еще одну статью. Он стерпел. Тут его посетила новая мысль: а как он станет зарабатывать себе на жизнь в будущем? Может, пройдет двадцать лет, а может - и пятьдесят, или двести, или тысяча. Перенесись Бетховен в 2000 год - сумел бы он прокормиться музыкой? Или, если быть реалистом, на что пришлось бы жить Спору, или Гуммелю, или еще кому-нибудь из не столь знаменитых бетховенских современников?

Пожалуй, если бы им удалось уловить веяние эпохи, они бы неплохо преуспели. Может, еще и получше, чем великий гений, боннский титан. Они ведь были легче, гибче, хитроумнее Бетховена.

А если он ошибается и получать доход с музыки не сможет? Ну и пусть. Будет мыть тарелки или что там в двадцать третьем веке будет вместо тарелок. Делов-то!

И вот однажды Дрейк все оставил, привел дела в порядок и вернулся домой. Без предупреждения он заявился к Тому Ламберту. Они поддерживали связь, и Дрейк знал, что Том женился и воспитывает детей в том же доме, где жил чуть ли не с рождения. Но все же удивительно было шагать по тихой аллее, глазеть на неровно подстриженную живую изгородь, а потом увидеть, как Том во дворе играет в бейсбол с незнакомым восьмилетним мальчишкой, у которого волосы такие же огненно-рыжие, как были в юности у его седеющего теперь отца.

- Дрейк! Боже мой, почему ты не позвонил, что приедешь? Дай-ка взгляну. Ты такой же худой, как всегда. Как дела?

Том слегка облысел, зато обзавелся плотным брюшком. Он сгреб Дрейка в охапку, как блудного сына, и потащил в дом, в хорошо знакомый ему кабинет. Пока миссис Ламберт возилась на кухне - должно быть, закалывала откормленного теленка, - ее муж стоял напротив Дрейка, так и сияя гордостью и удовольствием.

- А мы то и дело твою музыку слышим, - сказал он. - Просто замечательно, что ты добился такого успеха.

На взгляд Дрейка, ничего замечательного тут не было. Он знал, что уже много лет не писал ничего достойного. Но Тому, как и большинству людей, нравилось слушать то, что было привычно его уху. С этой точки зрения и если судить в терминах коммерческого благополучия, Дрейк действительно оказался на гребне волны.

Ему не терпелось перейти сразу к делу, но Томовы пацаны - целых трое - крутились в кабинете и в гостиной: хотели посмотреть на именитого посетителя. Потом был семейный обед, потом - бутылочка ликера и вид на закат (Дрейка усадили на почетное место, а Том и его жена, Мэри-Джейн, болтали без умолку)…

В десять вечера Мэри-Джейн ушла укладывать мальчиков. Дрейк с Томом остались наедине. Наконец-то. Дрейк достал заявление и молча протянул его другу.

Поняв, что это такое, Том спал с лица. Он покачал головой, не веря своим глазам.

- Я думал, ты уже много лет как забыл об этом. С чего все началось опять?

Дрейк смотрел на него не отвечая - будто не понял вопроса.

- Или оно и не прекращалось? - продолжил Том. - Конечно. Я должен был с самого начала догадаться. Раньше ты был полон жизни, полон радости. А сегодня за весь вечер и не улыбнулся. Когда ты в последний раз был в отпуске?

- Ты дал мне слово, Том. Ты обещал. Ламберт вгляделся в его тонкие черты.

- Ладно, не в отпуске - ты хоть какой-то перерыв в работе когда в последний раз делал? Давно ли ты расслаблялся хотя бы на вечер, хотя бы на час? Уж не сегодня, это точно.

- Я все время в разъездах - то концерты, то вечеринки.

- Ага. И что ты там делаешь? Уж не отдыхаешь, я полагаю. Ты беседуешь с людьми, делаешь записи, потом статьи рекой текут. Ты работаешь. Непрерывно работаешь, год за годом. Когда ты в последний раз был с женщиной?

Дрейк молча покачал головой. Том вздохнул:

- Прости. Забудь об этом вопросе. Я был туп и бестактен. Но факты есть факты, Дрейк, от них никуда не денешься: она умерла. Ты меня слышишь? Ана умерла. Сколько ни работай, этого не изменишь. Ничто не может вернуть ее тебе. А вечно держать свои чувства на привязи нельзя.

- Ты обещал мне, Том. Ты дал мне слово, что поможешь.

- Дрейк!

- Ты своим детям когда-нибудь даешь обещания?

- Конечно.

- И сдерживаешь их?

- Дрейк, это не аргумент. Тут совершенно другая ситуация. Ты ведешь себя, будто я принес торжественную клятву, но все было не так.

- И как же? Можешь не отвечать. - Дрейк достал из внутреннего кармана небольшой диктофон. - Слушай.

Голос на пленке был хриплый, но слова слышались разборчиво:

«…если я вернусь, скажем, лет через восемь или десять и опять тебя об этом попрошу, ты ведь мне поможешь? Ответь честно. И пообещай.

- Через десять лет? Дрейк, если через восемь или десять лет ты вернешься и повторишь свою просьбу, я признаю, что целиком и полностью ошибался. И обещаю тебе, что помогу сделать то, что ты просил.

- Точно обещаешь? Не хочу однажды услышать, что ты передумал или не имел в виду то, что сказал.

- Точно обещаю…»

Дальше - облегченный смех Тома. Дрейк выключил диктофон.

- Я сказал тогда - «восемь или десять лет». Прошло девять.

- Так ты тогда все записывал? Поверить не могу!

- Пришлось, Том. Еще тогда я был уверен, что ты передумаешь. И знал, что не передумаю сам. Обещания надо выполнять, Том.

- Я обещал тебе помочь, не дать сотворить над собой что-нибудь безумное! - Лицо Тома вспыхнуло румянцем. - Бога ради, Дрейк, я ведь врач. Не проси меня помочь тебе в самоубийстве.

- Я и не прошу.

- Просишь. Они еще никого не оживляли. И скорее всего не оживят. Если когда-нибудь придумают, как это сделать, - Анастасия будет кандидатом на разморозку. Ее тело хранится в лучшей криокамере «Второго шанса», ей сделали лучшие подготовительные процедуры, какие только можно купить за деньги. Но с тобой-то - другое дело! Ты ведь даже не болен! Ана умирала. А ты здоров, плодовит, ты - на пике карьеры! И просишь меня обо всем этом забыть и помочь тебе рискнуть, чтобы когда-нибудь - бог знает когда! - может быть, тебя опять оживили. Как ты не понимаешь, Дрейк, я же не могу!..

- Ты обещал.

- Хватит повторять одно и то же! Я врач, я приносил присягу не причинять вреда человеку. А ты хочешь, чтобы я вместо прекрасного здоровья устроил тебе почти наверняка летальный исход.

- Так надо, Том. Если ты мне не поможешь, найду кого-нибудь еще. Возможно, менее компетентного и надежного, чем ты.

- Ну почему тебе так надо? Назови хоть одну причину.

- Сам поймешь, если подумаешь. - Дрейк говорил медленно, убедительно. - Ради Аны. Если меня не будет, ее, вероятно, решат не размораживать. В их списке она может оказаться одной из последних. Это мы с тобой знаем, что она уникальная, удивительная женщина. Но что можно уяснить из файлов? Певица, не слишком известная, умерла в молодости от неизлечимой болезни. Я успел подготовиться и уверен, что меня оживят. И хорошо, что я здоров - мою разморозку не придется откладывать по медицинским причинам. Как только я удостоверюсь, что для Аны нашли лекарство, я ее оживлю, и мы вдвоем начнем все с начала.

Щеки Тома Ламберта из огненных сделались бледными.

- Нам надо это еще раз обсудить, Дрейк. Вся затея - сплошное безумие. Ты в самом деле будешь искать кого-нибудь еще, если я откажусь?

- Взгляни на меня, Том. И все поймешь. Ламберт взглянул. Больше он не произнес ни слова, только медленно поднял руки и уткнул лицо в ладони.

На споры ушло четыре дня. На подготовку - еще пять. Потом Дрейк Мерлин и Том Ламберт вместе поехали во «Второй шанс».

Дрейк долго смотрел в окно на деревья, гнущиеся под ветром, и на облачное небо. Потом медленно опустился в термостат. Том вколол ему асфанил.

Через несколько секунд Дрейк почувствовал, что падает… падает…

Вниз. Вниз. Вниз - до двух градусов выше абсолютного нуля. Туда, где холоднее, чем в ледяном аду, что измыслил Данте.

Дрейк так никогда и не понял до конца: в самом ли деле он видел сны, пока лежал в «матке», на двенадцать градусов холоднее, чем чурбан твердого водорода? Или ему только снилось, будто он видел их, пока его медленно отогревали?

Не важно. Ему предстояла еще целая вечность искаженных образов, процессия жутких белесых огней на фоне черного, как аспид, потолка. Она началась задолго до того, как к нему вернулось сознание, и длилась бесконечно.

Страшно было пройти через такие мучения и узнать, что тебе повезло. В случае Дрейка процесс охлаждения прошел необычайно гладко. Кое-кто оживал без рук и ног, а он лишился лишь нескольких квадратных сантиметров кожи.

Но мучения! Последние этапы, с трех градусов по Цельсию до нормальной температуры тела, приходилось осуществлять постепенно. Это заняло тридцать шесть часов. Почти все это время Дрейка раздирала боль: ткани пробуждались, восстанавливалось кровообращение. Он не мог ни шевелиться, ни даже кричать. Под конец он почти полностью пришел в сознание. Слух вернулся первым, раньше, чем зрение. Он слышал вокруг голоса, но не понимал, что это за язык.

Сколько прошло времени? Еще прежде, чем угасла боль, этот вопрос гудел в его мозгу.

Ответ он получил не сразу. Сквозь полузабытье Дрейк почувствовал укол инъекции. Тут же он вновь отключился. Провал…

Он открыл глаза. Тихая, залитая солнцем комната не слишком отличалась от лаборатории «Второго шанса», где он уснул. Когда-то…

На него смотрели двое, мужчина и женщина. Они негромко переговаривались между собой. Как только они поняли, что пациент очнулся, мужчина нажал в какую-то точку сегментированной стенной панели, после чего медики продолжили подключать два каких-то сложных и непонятных устройства.

Белая створка двери отъехала в сторону. Человек, стоявший на пороге - с темными волосами и то ли начисто выбритым, то ли по-женски гладким лицом, - показался Дрейку каким-то андрогином. Он (или она?) подошел к койке и посмотрел на Дрейка довольно, почти по-собственнически.

- Как вы себя чувствуете?

«Мужчина», - догадался Дрейк. Человек говорил по-английски, только со странным акцентом. Это обнадеживало. Засыпая, Дрейк боялся двух вещей: что его оживят, когда лекарство для Аны еще не будет придумано, и что до разморозки лет пройдет этак пятьдесят тысяч, и он, став живым ископаемым, не сумеет объяснить людям будущего, что ему нужно.

- Кажется, хорошо. Только слабость… - Он подумал, не попробовать ли сесть, но тут же понял, что не сможет. - Как у младенца.

- Естественно. Вы - Дрейк Мерлин? - Да.

Человек удовлетворенно кивнул.

- Великолепно. Меня зовут Пар Леон. Вам не сложно меня понимать?

- Абсолютно. - Тут страх вновь вернулся к Дрейку. - А почему вы спрашиваете? Где… когда я?

- Дело в том, что освоить древние языки сложно, даже если применять аугменты и много заниматься. Что до второго вашего вопроса, то, по вашей системе измерений, сейчас 2587 год пророка Христа.

Прошло почти шесть веков. Больше, чем Дрейк ожидал. Но лучше ожить слишком поздно, чем слишком рано. Представить, что его опять заморозят и придется вновь падать в бесконечную бездну, а потом карабкаться навстречу жизни, он мог лишь в кошмарной галлюцинации.

- Я был здесь все время, пока вас отогревали и проводили первичные процедуры, - продолжил Пар Леон. - Вскоре я вас покину - вас ждет отдых, дальнейшее лечение и первые уроки. Но мне хотелось поговорить с вами, как только вы придете в сознание. Конечно, это иррационально, но я опасался, что произошла ошибка и вы не Дрейк Мерлин. Не тот Дрейк Мерлин, о котором я мечтал. - Пал Леон бросил взгляд на устройства, стоявшие у кровати, и покачал головой. - Вы сильный человек, Дрейк Мерлин. Необычайно сильный. Судя по записям, при оживлении вы ни разу не вскрикнули и не застонали.

Дрейк думал о другом. Смогут ли они вылечить Ану? Он взглянул на мужчину и женщину, продолжавших бормотать незнакомые слова.

- Наверное, язык сильно изменился. Вас я хорошо понимаю, а вот их - никак не могу.

- Врачей, вы хотите сказать? - На тонком лице Пар Леона появилась удивленная улыбка. - Конечно, вы их не понимаете. И я тоже. Они ведь говорят по-медицински.

Брови у Дрейка поползли на лоб. Судя по всему, это выражение прожило шесть веков без особых изменений, потому что Пар Леон тут же объяснил:

- Лично я говорю на музыкальном и на историческом. И на универсальном, разумеется. Кроме того, я выучил староангланский, чтобы иметь возможность заниматься вашей эпохой и общаться с вами. Но медицинского я не знаю.

- Медицинский - это язык?!

Дрейку казалось, что от долгого сна и тяжелых процедур он отупел.

- Конечно. Такой же, как музыкальный, или химический, или космический. Но ведь он уже существовал и в ваше время! Разве у вас не было специализированных наречий для каждой… как это по-вашему… дисциплины?

- Наверное, были, только мы этого не осознавали. Вопрос Пар Леона многое объяснял. Неудивительно, что

Дрейку трудно было понимать, скажем, врачей, социологов или программистов. Их профессиональный жаргон и странные акронимы - не были ли то признаки скорого появления новых протоязыков, столь же чуждых обычным людям, как санскрит или древнегреческий?

- И как же вы общаетесь с врачами?

- Для повседневных нужд используем универсальный, его все знают. На медицинском я говорить и не пробую. Если разговор заходит в специализированную сферу, мы пользуемся участковым компьютером, который подбирает точные терминологические эквиваленты.

Дрейку подумалось, что междисциплинарные программы должны были превратиться в сущий ад. Впрочем, раньше тоже было нелегко. У него началась странная эйфория - вероятно, результат сочетания лекарств и мысли о том, что в конце концов величайшая авантюра в его жизни все же удалась.

Решительная попытка сесть привела к тому, что голова поднялась сантиметров на пять от подушки, после чего, как Дрейк ни старался, опять упала.

- Не так быстро. Рим… не сразу… строился. - Пар Леон сверкнул глазами, явно довольный тем, как свободно владеет настоящим староангланским. - Силы вернутся к вам лишь через несколько месяцев. Мне нужно сказать вам еще две вещи, после чего я оставлю вас в покое. Во-первых, вашу доставку сюда и оживление устроил именно я. Я музыковед, интересуюсь двадцатым и двадцать первым столетиями, в особенности - вашим временем.

Интересно, подумал Дрейк, на что похожа современная музыка? Сможет ли он сочинять в духе XXVI века?

- Согласно нашему законодательству, - продолжил Пар Леон, - вы задолжали мне стоимость вашего оживления. Это равняется шести годам работы. По счастью, заморозили вас в добром здравии и хранили правильно, иначе это время оказалось бы гораздо дольше. Однако я полагаю, что вы найдете сотрудничество со мною приятным и интересным. Обещаю, что вместе мы напишем наиболее авторитетную историю вашей музыкальной эпохи.

Итак, вопрос о том, на что жить, откладывался по меньшей мере на несколько лет. Несомненно, пока Дрейк будет отрабатывать долг, Пар Леону придется его кормить.

- Во-вторых, у меня для вас хорошая новость. - Пар Леон выжидающе взглянул на него. - При осмотре врачи обнаружили в вашем организме определенные проблемы по части секреции желез. Есть надежда, что наиболее заметные… как это называется… дефекты исправлены, и теперь вы должны прожить от ста семидесяти до двухсот лет. Тем не менее нарушения баланса в этой области - проблема сложная. Существует вероятность его проявления в форме своеобразного сумасшествия, бесконтрольных действий насильственного характера. Это было установлено, как только вас разморозили настолько, чтобы можно было проводить психологическое зондирование. При помощи особых химических препаратов врачам удалось, как мы надеемся, справиться с этой сложностью. - Он пристально смотрел на Дрейка. - Пожалуйста, расскажите мне, что вы чувствуете по отношению к той женщине, Анастасии.

Сердце у Дрейка заколотилось. Кровь застучала в ушах. Дышать стало тяжело, будто на грудь положили тяжелую гирю. Он закрыл глаза и думал об Ане, пока не успокоился.

Было ясно, какого ответа хочет Пар Леон. Ана стоила любой лжи. Дрейк слабо покачал головой:

- Ничего особенного. Просто легкую ностальгию. Как шрам от старой раны.

- Замечательно! - Улыбка Пар Леона была недвусмысленна. - Это очень хорошо. Болезнь, от которой она умерла, давно уже уничтожена путем тщательного подбора брачующихся пар - говоря по-вашему, при помощи евгеники. Разумеется, женщину можно разморозить, но врачи пока не могут обещать, что сумеют ее вылечить. Однако мы не видим никаких причин к тому, чтобы вообще ее оживлять. Как и почти все, кто хранится в «криоматках», она представляет для нас небольшую ценность или не представляет никакой ценности вовсе. Но, что важнее всего, связь с нею могла бы мешать вашей работе.

- Значит, она до сих пор цела?

- Разумеется. Мы сохраняем все криотрупы. Большинство из них нам сейчас ни к чему, но кто может предсказать, какие нужды возникнут у человечества в будущем? «Криоматки» - что-то вроде библиотеки прошлого, к ним можно обратиться в любой момент, когда это потребуется. Возможно, через двести лет кто-нибудь найдет ей применение и сумеет легко излечить ее болезнь. Тогда она тоже станет жить и работать.

- Анастасия где-то рядом?

- Нет, конечно! - В первый раз за все время Пар Леон, похоже, был шокирован. - Это потребовало бы непозволительной траты места и энергии. Разумеется, «криоматки» хранятся на Плутоне. Площади там дешевы, охлаждение требуется незначительное, а вероятность побега невысока.

Последняя фраза толкнула Дрейка навстречу будущему сильнее - и больнее, - чем все, что Пар Леон говорил до этого. Как далеко шагнула техника, если людям теперь проще перебросить несколько миллионов тел на обочину Солнечной системы, чем хранить их на Земле? Если, конечно, Плутон по-прежнему остается обочиной системы… Шесть веков. Прошло больше времени, чем от Монтеверди до Шостаковича, от Коперника до Эйнштейна, от открытия Америки до первой высадки на Луне. Ох…

Во взгляде Пар Леона читалась некоторая подозрительность.

- Вы снова спрашиваете об этой женщине. Почему? Вы уверены, что действительно хорошо себя чувствуете? Если нет, несложно провести повторный курс лечения.

Дрейк проклял собственную глупость и постарался улыбнуться как можно благонадежнее:

- Нет-нет, это не потребуется. Я уже начал ее забывать. Как только наберу достаточно сил, я готов приступить к работе.

- Чудесно. - Но все же Пар Леон поднял указательный палец: - Конечно же, мы с вами будем работать, но только после того, как вы окончательно оправитесь и пройдете необходимое обучение. Для начала вам следует изучить универсальный и музыкальный, а также приобрести знания, необходимые для комфортной жизни в современном мире. В мои обязанности входит обеспечение того, чтобы, расплатившись по долгам, вы нашли себе подходящее место, а для этого вам понадобятся навыки, которых вы пока лишены. Теперь отдыхайте, Дрейк Мерлин. Я зайду завтра или послезавтра. К этому времени вы уже почувствуете себя лучше. И гораздо больше узнаете.

Пар Леон вышел. Медики тут же вынесли откуда-то прозрачный шлем с серебристыми полосками в верхней части и осторожно опустили его Дрейку на голову.

Он тут же потерял сознание, даже не успев почувствовать прохладу пластика.

Когда Дрейк пришел в себя, он мог кое-как объясниться по-универсальному, а также неплохо, хотя и поверхностно, разбирался в том, как живет цивилизация Солнечной системы XXVI века. Уверенность Пар Леона в том, что он быстро приобретет необходимые знания, основывалась на технологии куда более надежной, чем старомодная учеба.

При помощи шлемов обратной связи факты, слова и правила можно было вписывать в мозг почти без перерывов. С языком, особенно разговорным, приходилось труднее - тут требовалась координация голосового аппарата и практика.

Но цивилизация - это не только факты, правила и языки. Кое в чем Пар Леон оказался чересчур оптимистичен. Спустя пару недель Дрейк понял, что некоторые аспекты нового времени ему никогда не постичь, сколько бы он ни прожил.

Взять хотя бы современную науку. Предпосылки, на которых она была основана, ему никак не давались. Впрочем, неудивительно. Ученый из него всегда был плохой. В свое время преподаватели корили Дрейка за то, что он обладает талантом, но не проявляет интереса, все мечтает о музыке.

Но хоть что-то же он должен понять! В конце концов, база науки это всего лишь здравый смысл, доведенный до уровня дисциплины. Однако все труды оказались тщетны - а уж потрудиться Дрейк себя заставил куда сильнее, чем в юные годы.

Преподавательница, которую пригласил Пар Леон, тоже выбивалась из сил. В универсальном, которым ей приходилось пользоваться, не хватало точной терминологии. О том, чтобы выучить научный, Дрейк уже и не думал.

- Мы сталкиваемся с типичной проблемой смещения основной парадигмы. - Кэсс Лиму была молодой привлекательной брюнеткой. Кто она по специальности, Дрейк не смог постичь даже после многочасовых бесед. Вроде бы девушка занималась обычными картинками, но на выходе почему-то получались численные результаты. - Скажите, Дрейк Мерлин, имя Исаака Ньютона вам знакомо?

- Конечно. Гравитация и законы движения.

- Верно. Это несложно для нас обоих. Но известно ли вам, что большинству современников его труды казались сущей бессмыслицей? Ньютон ввел понятия абсолютных пространства и времени, казавшиеся им непостижимыми. Для изучения его работ лучше всего применять счисление, которое ученые семнадцатого века считали тонущим в парадоксах бесконечно малых величин. Понадобилось два поколения, чтобы принять новый взгляд на мир и начать ориентироваться в этой системе координат. То же самое произошло и двести лет спустя, когда Максвелл вывел на передний план концепцию поля, и повторилось в двадцатом столетии, когда доминирующую роль стали играть неопределенность и неразрешимость.

- Хотите сказать, что это случилось опять?

- Случилось, Дрейк. - Кэсс Лиму сочувственно улыбнулась. - И не раз. Трижды. За шестьсот лет произошло три смещения основной парадигмы. Наше понимание природы отличается от вашего сильнее, чем ваше - от принятого у древних римлян.

- Значит, я буду, как коллеги Ньютона, не способен перейти на новые устои.

- Боюсь, что так. Если только вы не сумеете овладеть концепцией… - Она осеклась. - Простите. Слово, обозначающее ту идею, что лежит теперь в основе науки, невозможно адекватно передать по-универсальному. Даже общий банк данных не смог подобрать перевод. Но если вы решите всерьез заняться наукой и начать с самых азов, я могла бы вам помочь.

- Не могу. Пока не могу. - Дрейк не хотел прямо отказывать Кэсс Лиму - вдруг когда-нибудь понадобится наладить с нею отношения. - Видите ли, следующие шесть лет я должен Пар Леону. Он меня оживил.

- Конечно. Всего шесть лет? Он щедр.

Сама того не желая, Кэсс сообщила Дрейку, что наука - не самое трудное для понимания в «прекрасном новом мире», где он очутился. Рабство тут не существовало, но шесть лет в услужении у другого человека воспринимались как нечто нормальное. Нравственность этого не вызывала вопросов. Дрейк успокоил себя мыслью о том, что Генрих VIII побледнел бы, услышав о том, что во время войны могут гибнуть мирные жители, зато не дрогнув отправлял людей на виселицу или вообще четвертовал. Человечеству редко нужны абсолюты, потому что люди могут существовать почти при любых вариантах этики и запросто их оправдывать.

Дрейк решил плыть по течению. Он был жив; Ане, замороженной в «криоматке» где-то на Плутоне, ничего не угрожало. Прежде чем что-либо для нее сделать, ему предстояло заслужить себе свободу. Он намеревался как следует потрудиться на благо Пар Леона и помочь ему в осуществлении великого проекта всей жизни - анализа музыкальных тенденций конца XX - начала XXI веков.

Первые же недели работы продемонстрировали одаренность и проницательность Пар Леона. Куда важнее любых фактов, известных Дрейку, для Пар Леона были его перспективы, точки зрения. За шестьсот лет переменились не только наука и этика.

Вновь и вновь Пар Леон качал головой:

- Поразительно. Неужели в вашем обществе отношения между мужчиной и женщиной играли настолько большую роль во всех сферах?

- Сами знаете, - повторял Дрейк, отрываясь от базы данных. - Об этом говорится в ваших же собственных записях, которые мы просматривали всего два дня назад.

- Да, говорится, но поверить трудно! Создается впечатление, что в вашу эпоху мужчины и женщины ненавидели друг друга. И в то же время - огромное количество спонтанных, случайных пар. Причем речь ведь идет не об обычных сексуальных актах - это я как раз могу понять. Но когда в результате подобных браков появляется потомство - без генетических карт, без малейшей информации о геномах предшествующих поколений…

Дрейк хотел было объяснить, но понял, что не сможет. Вот еще одна пропасть шириной в шестьсот лет, которую не перепрыгнешь. Для Пар Леона брачные отношения диктовались селекцией желательных генетических сочетаний. Любой другой подход казался ему не то что неоправданным - непонятным.

Тут проблемы начинались уже у самого Дрейка. Как можно плодить детей, не позаботившись сперва об их будущем, об их физическом и духовном благосостоянии? Инстинкт размножения, свойственный первобытным ублюдкам, превратился в религиозный принцип, в слепую догму.

Прислушиваясь к своим мыслям, Дрейк осознавал, что постепенно начинает смотреть на свою эпоху по-новому. С этой тенденцией приходилось бороться, иначе исчезнет то главное, за что его ценит Пар Леон. По этой причине - и еще по одной - Дрейку надо было оставаться чужим в нынешнем веке.

Мало-помалу Дрейк осознавал, что хлеб свой отрабатывает сполна. Пар Леон, хоть и был самым выдающимся экспертом своего века по музыке периода Дрейка, во многих вещах оставался абсолютным невеждой. Мельчайшие детали его просто завораживали.

- Как вы сказали - вы были с ним знакомы? - Пар Леон подался вперед, а брови у него полезли на лоб. - Вы лично встречались с Ренсельмом?

- Раз двадцать. Например, я присутствовал на премьере «Сoncerto concertante» Морани, написанного специально для Ренсельма, а потом прошел за кулисы. Вечером мы втроем отправились поужинать. Разве вы об этом не читали у меня в статье?

- Читал, конечно, - отмахнулся Пар Леон. - Но это же совсем другое дело! Расскажите, какая у него была аппликатура, как сидел за роялем, и еще про то, как он необычно реагировал на аплодисменты. И мне нужно все, что вы знаете об Адель Уинтерберг - если помните, в то время она была его любовницей. - Он в голос рассмеялся от восторга. - И не забыли ли вы, что вы трое ели на ужин в тот вечер?

Недовольство Пар Леон проявлял только пару раз за все время, когда оказывалось, что Дрейка заморозили буквально накануне особенно интересовавшего его события. Но даже это он воспринимал философски и с юмором.

Разумеется, поток информации лился в обе стороны. Глядя с высоты шестисот лет, Пар Леон порой замечал в музыкальной жизни двадцатого века такое, что Дрейку оставалось лишь хватать ртом воздух от удивления. Только теперь он понял, куда вели основные современные ему течения. Так, оказалось, что Крубак в своих поздних работах, над которыми все со смеху покатывались, предсказывал формы, развившиеся лет через тридцать после того, как Дрейка заморозили.

Работали они по десять - двенадцать часов в сутки, а когда заканчивали, то каждую свободную минуту Дрейк тратил на изучение общества, в котором теперь жил.

Делалось это в чисто академических целях: становиться человеком XXVI века Дрейк не хотел, поскольку не имел намерения тут задерживаться. Но все же ему необходимо было многое узнать в тончайших подробностях, куда точнее, нежели мог ему объяснить Пар Леон. К счастью, общие банки данных предоставляли почти бескрайний запас перекрестных ссылок и бездонную глубину поиска.

Всю Солнечную систему давно уже исследовали и до последней детали нанесли на карты. На Венере шли первые стадии терраформирования - кислотное варево ее атмосферы постепенно остужали и разрежали. На Марсе (не на поверхности, а в огромных естественных пещерах) существовали колонии. На всех спутниках крупных планет имелись действующие станции, обычно с «экипажем» из самовоспроизводящихся роботов.

А что же Плутон?

К Плутону Дрейк проявлял особое внимание. На Хароне - огромной луне, сравнимой по размерам со своей планетой - работала небольшая группа ученых. Однако на самом Плутоне никого не было, только бескрайние штабеля криотрупов. Живые люди для обслуживания «криоматок» не требовались, да они бы и не выдержали сверхнизких температур сжиженного гелия (недоверие Дрейка по отношению к жидкому азоту оказалось обоснованным). Все, что нужно - то есть довольно немного, - выполняли специально сконструированные машины.

На смену деньгам пришла теперь жутко сложная система электронного кредитования, так что Дрейк не мог понять, сумеет ли когда-либо себе позволить полет на Плутон. Стиснув зубы, он приказал себе терпеть и отложил этот вопрос до тех пор, пока срок его службы у Пар Леона не приблизится к концу.

А работа шла и шла - тяжелая, но не сказать, чтобы неблагодарная. Объем написанного постоянно рос. К началу четвертого года Дрейк уже разделял убежденность Пар Леона в том, что их труд войдет в анналы истории. Когда Пар Леон сказал, что, если судить справедливо, им обоим принадлежит равная честь и слава, он покачал головой:

- Идея была ваша, целиком и полностью. Вместо меня вы могли бы найти себе и другого помощника. Но не оживи вы меня…

«К тому же я тут не задержусь, так что и слава мне ни к чему», - добавил Дрейк мысленно.

К концу шестого года проект приблизился к завершению, а авторы стали близкими друзьями - в такой степени, в какой Дрейк дерзал то признать. Неудивительно, что Пар Леон, человек недурной по любым постижимым для Дрейка нравственным стандартам, озаботился новой проблемой.

С плохо скрываемым беспокойством он стал намекать на дальнейшее сотрудничество. Что станется с Дрейком, когда работа будет кончена? Шесть лет назад Пар Леону не приходило в голову, что разморозка во многом напоминает рождение, но теперь он чувствовал родительскую ответственность за судьбу своего «чада».

Тем не менее заверить Пар Леона в своей состоятельности Дрейку удалось быстро. Еще не все последние штрихи были добавлены к титаническому портрету «эпохи динозавров», а он уже вновь взялся за сочинительство. За время своего участия в проекте Дрейк узнал, что музыкальная наука предшествовавших его рождению веков страдала огромными пробелами, а овладеть современными «идиомами» оказалось несложно. Можно было позаимствовать кое-что у гигантов прошлого, приукрасить по-новому и выдать за нечто новое. Меньше чем за год Дрейк обрел довольно громкую репутацию (незаслуженную), нескольких подражателей (бездарных) и - главное - растущий финансовый кредит.

Теперь он мог наконец вернуться к надолго отложенному вопросу. В разговоре с Пар Леоном он забросил удочку: можно ли ему по завершении проекта взять отпуск? Не составит ли сложности желание посмотреть Солнечную систему? И хватит ли у него на это средств?

К удивлению Дрейка, Пар Леон не нашелся, что ответить. Похоже, он вообще не очень понял вопрос.

- Лететь? - Пышные брови полезли на лоб. - Конечно, вы можете лететь. Только зачел? Вы не астроном, не астронавт. Музыканту в космосе абсолютно нечего делать!

- Но корабли ведь существуют? Я имею в виду, корабли для людей, а не только для машин.

- Корабли? Существуют, разумеется. Множество, сколько угодно. И платить ничего не придется, их ведь делают машины без участия человека и пилотируют тоже. Если, конечно, вы не собираетесь брать с собой человека-экскурсовода.

- Не собираюсь. Я бы хотел лететь один.

- Значит, о цене речь не идет. Кредит потребляется только тогда, когда требуется участие человека. Вот как сейчас. - Пар Леон расхохотался: под конец проекта он пребывал в почти непрерывном состоянии эйфории. - За этот совет я мог бы выставить вам счет. Да нет, не стану, конечно. Летите, Дрейк, развлекитесь. Вы это заслужили.

- Полечу. Через пару недель.

- Только меня с собой не зовите - хватит с нас двоих одного сумасшедшего!

Дрейк тоже посмеялся. Главное - больше не упоминать о полете при Пар Леоне. Нельзя, чтобы друг заподозрил, насколько ему это нужно.

В следующие две недели он тайком прошел ускоренные курсы крионики, астронавтики и космотехники. Корабли имелись в изобилии, мощные двигатели могли разгонять их почти до световой скорости всего за несколько часов. Разобраться в том, как осуществлялся сброс инерции, благодаря которому удавалось избежать чудовищных перегрузок при ускорении в четыре тысячи g, Дрейк и пробовать не стал. Вместо этого он много размышлял над тем, как изменился мир. Появись такие возможности в конце XX века, ими пользовались бы миллионы. А теперь этим интересовалась разве что горстка людей. До звезд стало рукой подать, но человечество не тянулось к ним. Похоже, цивилизация сделалась стабильной, статичной, довольствуясь комфортом в рамках Солнечной системы.

Наконец ждать стало невозможно. Вечером накануне отлета Дрейк пригласил Пар Леона на торжественный ужин. Они отправились в любимый ресторан Пар Леона, заказали его любимые блюда и его любимые вина. Неожиданно получилось так, что в зале играли новые произведения Дрейка.

Пар Леон кивнул в сторону спрятанного где-то динамика:

- Вот истинная и заслуженная слава. Под вашу музыку приятно есть.

- Но ее неприятно слушать? - отмахнулся от комплимента Дрейк. - Застольная музыка - как столовое вино: обычно в ней нет ничего особенного. Телеман ее сочинял с такой скоростью, с какой успевал записывать ноты.

Внутри растекалось ласковое тепло. Дрейк знал, что будет скучать по обществу Пар Леона.

Очень хотелось рассказать ему всю правду. Если довериться Пар Леону - он ведь охотно поможет?

Дрейк задушил эту мысль в зародыше. Его планы опасны, может, даже гибельны. Вмешивать в них Пар Леона он не мог.

И уменьшать шанс на успех - тоже.

На Земле Дрейк привык, что роботы-слуги исполняют любой его приказ, не задавая лишних вопросов. И отчего-то решил, что и на Плутоне все будет так же - стоит только повелеть, и машины сами отвезут его к «криоматкам».

На входе в подземелье он остановился. Здесь должны были стоять бесконечные ряды резервуаров с телами. Дрейк ничего не видел: освещение в хранилище сочли и бесполезным, и опасным - любое излучение энергии могло пробудить жидкий гелий от ледяного сна. Приходилось доверяться роботу-проводнику - парящей над полом голубой пирамидке, в чью память были заложены планы бескрайнего склепа.

Следуя за чуть заметным огоньком, Дрейк, закованный в скафандр, шел и шел, пока робот вдруг не остановился возле одного резервуара.

- Это тот? - спросил Дрейк, склонившись над «криоматкой» и пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь опознавательные знаки.

- Да.

- Мне тут слишком темно. Осторожно возьми его и отведи меня на поверхность, к моему кораблю.

Дрейк почувствовал, что робот на миг задумался, но потом все же поднял легкий из-за низкой гравитации резервуар. Еще через две секунды бледный фонарик вновь заскользил по коридорам. Двадцать минут спустя Дрейк уже руководил размещением «криоматки» с телом Аны в грузовом отсеке звездолета.

Створки в корме захлопнулись, Дрейк отпустил робота и начал было расслабляться. Тут на коммуникационной панели вспыхнуло тревожное созвездие красных и желтых лампочек.

- Изъятие криорезервуара из хранилища и его помещение на борт не санкционировано, - произнес тихий голос. - Немедленно возвратите его на место.

Дрейк проклял свою глупость. Как он мог не подумать, что роботы автоматически оповещают о своих действиях центральный компьютер? А тот уж не теряет времени даром.

Вместо ответа он заблокировал люки и стал готовиться к взлету.

- Вывоз любого криорезервуара с Плутона без соответствующего разрешения запрещен, - повторил голос. - Не пытайтесь покинуть планету. Это не будет позволено.

Проигнорировав предупреждение, Дрейк плюхнулся в пилотское кресло и дал команду немедленно подниматься. Если только управление кораблем не могли перехватить снаружи, у него оставались неплохие шансы.

Когда он садился, на орбите Плутона было пусто. Теперь же там так и кишели корабли - судя по сигналам на пульте, не меньше тридцати. Откуда они взялись?

Времени об этом подумать у Дрейка не оказалось. Корабли шли на перехват, пытались преградить ему путь к внешней границе Солнечной системы. Очевидно, они откуда-то знали, какой маршрут выбрал Дрейк.

- Не пытайтесь продолжать движение. - На этот раз голос стал громче и настойчивее. - Немедленно возвращайтесь на Плутон.

Дрейк задал максимальное ускорение и направил звездолет в самое скопление противника. Он уже разогнался до сорока километров в секунду. При столкновении ничего бы не осталось, кроме брызг расплавленного металла и пластика.

До удара оставалось не больше секунды - и в последний миг чужие корабли бросились врассыпную; Дрейк прорвался сквозь их строй. Наверное, подумал он, перехватчикам запрещено причинять вред человеку. Вдалеке показалась еще одна группа. Увильнув от нее, Дрейк встал на курс к Канопусу.

Наконец он смог перевести дыхание. В старые времена их с Томом Ламбертом посчитали бы убийцами. Теперь Дрейк сделался вором или даже еще кем похуже. Ну и что? Они с Аной опять вместе - а остальное не важно. Никаких признаков погони он не замечал. Да и поди поймай его! Корабль быстро разгонялся. Спустя некоторое время он приблизится к скорости света и полетит всего на 125 метров в секунду медленнее, чем поток фотонов. А надо будет - и всего на метр в секунду.

Если преследователи так и не покажутся, достигнутая скорость его вполне устроит. Растяжение времени - мощный фактор. Каждый день, проведенный Дрейком на корабле, для Земли будет равен трем годам. Путешествие до Канопуса и обратно займет для него чуть больше двух месяцев, а для землян пройдет двести лет.

А для Аны?

А для Аны все так и длилась бесконечная пауза, молчаливая фермата[1], лишенная интервалов.

Дрейку вдруг захотелось увидеть ее лицо. Но вместо этого он лишь глядел на далекую звезду, которую выбрал пунктом назначения. Даже с расстояния в сто световых лет Канопус выглядел небольшим, но ярким диском - оптическая система корабля творила свое маленькое чудо.

Он откинулся на спинку кресла и изо всех сил постарался расслабиться. Чтобы переключиться на что-нибудь другое, Дрейк стал думать о своем звездолете. Устройства жизнеобеспечения способны были, похоже, работать вечно. Скорости и маневренности Дрейк не уставал удивляться. Но вся эта техника поражала его куда меньше, чем цивилизация, ее создавшая. Иметь такие возможности - и не пользоваться ими… Вот что было самым непостижимым.

Может, это временное недоразумение, вызванное психологической неспособностью людей переживать растяжение времени - улетать, а по возвращении обнаруживать, что твои близкие лежат в «криоматках» или давно умерли?

Дрейк заметил, что индикатор внешней массы корабля показывает больше 140 тысяч тонн, при том, что его масса покоя равнялась всего 130 тоннам. Для стороннего наблюдателя сам пилот выглядел бы существом меньше двух миллиметров роста, зато весом почти в девяносто тонн. Прямой передний обзор заслоняли защитные экраны, а картинка, выводившаяся на монитор, подвергалась сначала специальному преобразованию. Без этого эффект Доплера превратил бы фоновую радиацию в видимый глазом свет. За кормой бледнели красными звездами источники жесткого рентгеновского излучения.

И все же до пределов мощности корабля было еще далеко. Дрейк чувствовал, что может лететь куда угодно, если захочет, - хоть до края Вселенной. Он закрыл глаза и стал слушать спокойную мелодию, звучавшую у него в голове, песню звезд. Позволил музыке заполнить свой разум…

В межзвездной тишине ничто тебя не отвлекает. Дрейк снова взялся писать - не халтуру, не перепевки, настоящую музыку. Полетом управляла автоматика. Ана была в безопасности, ее криорезервуар мирно лежал в уютном грузовом отсеке. Новое произведение Дрейка разрасталось. Он полагал, что предстоявших ему двух месяцев субъективного времени вполне хватит. За двести лет ученые на Земле, конечно же, изобретут надежное лекарство. А если нет - всегда можно опять взлететь и вернуться попозже.

А что, если однажды Земля их предаст?

Пускай предает. Тогда они смогут отправиться куда угодно, искать ответ среди звезд. Корабль вполне самодостаточен и имеет запас энергии на много субъективных столетий полета.

Но Дрейк надеялся, что больше одного круга - туда и обратно - совершать не придется. Среди его замыслов был и такой: когда вернется, найти криотруп своего друга Пар Леона и отплатить добром за добро.

Он был странно, необычайно счастлив.

* * *

Изначально Дрейк планировал пойти по пертурбационной траектории - совершить маневр, при котором корабль прошел бы по касательной к гравитационному полю Канопуса, а потом, развернувшись, возвратился бы тем же путем к Земле.

Но то ли творческое одиночество ему слишком понравилось, то ли любопытно было посмотреть, что за планеты обращаются вокруг незнакомой звезды - во всяком случае, в последние две недели Дрейк решил сбросить скорость и встать на замкнутую орбиту на расстоянии порядка четырехсот миллионов километров от Канопуса.

Планеты у Канопуса и в самом деле оказались - четыре газовых гиганта размером примерно с Юпитер. Поближе к центру системы обнаружилась еще дюжина «шариков» поменьше. Но главным зрелищем были не они, а адская мощь самой звезды, о которой Дрейк почему-то не подумал. При взгляде на пламенеющий диск в тысячу раз ярче Солнца, извергающий зеленые протуберанцы длиной в миллионы километров, захватывало дух. От внутренних планет, опаленных жаром этой топки, остались лишь черные угли без атмосферы и воды. Внешние - газовые - ничего, кроме атмосферы да крохотного твердого ядра, где давление составляло много тысяч тонн на квадратный дюйм, не имели. Шансов на то, чтобы там могла существовать жизнь, Дрейк не видел.

Но все же он задержался. Два дня его восхищенный взгляд вновь и вновь возвращался к огненному безумию звезды. Дрейк задавался вопросом: прилетали ли люди сюда, когда корабли еще только появились и не успели им надоесть? Или не люди - инопланетяне? А может, он стал первым разумным существом, видящим сплетение темных полос - солнечных пятен или, вернее, солнечных шрамов, бороздящих кипящую поверхность Канопуса?

Наконец он больше не смог. Развернулся и полетел прочь, как пропащая душа, бегущая от врат ада. Ему нужна была бескрайняя тишь космоса, а после - уют Солнечной системы, его родной гавани. Если ради Аны придется предпринять еще один полет, целью, решил Дрейк, будет какая-нибудь звезда поменьше и поспокойнее.

Вновь он вошел в привычную колею ежедневной работы. Но теперь из его мелодий была изгнана любая гармония - и умственная, и музыкальная. Вновь и вновь перед глазами вставали образы ада. Бесконечно сужалась орбита вокруг Канопуса. В голове плясал ведьмовской шабаш протуберанцев - зеленых, белых и голубых молний. Дрейк не мог ни есть, ни пить, ни спать. Все сильнее хотелось увидеть Ану, обрести покой ее лица.

И вот искушение стало слишком сильно. Он вошел в кормовой отсек и поднял запечатанный люк.

Ана недвижно лежала в резервуаре, бледная и тихая, словно снежная богиня, с жемчужными глазами и кожей, подобной молочному хрусталю. Дрейк тут же захлопнул крышку, опасаясь, как бы не нарушить функционирование сложной системы охлаждения. Одного мига, одного короткого взгляда хватило. Он опять стал способен контролировать себя, думать о чем-то другом…

Размышлять о том, как ему повезло. Давным-давно, строя свои планы, он и не мечтал о кораблях со световой скоростью и о растяжении времени. В лучшем случае предполагал, что будет раз за разом оживать и замораживаться обратно до тех пор, пока Ану не смогут вылечить, каждый раз рискуя больше не проснуться, потерять ее или вообще обнаружить однажды, что ее «криоматки» больше нет.

А вышло, что Ана с ним, и он может сам охранять ее и защищать от всех опасностей.

Пожалуй, путь домой был еще безмятежнее, чем полет до Канопуса. Дрейк гадал, что ждет его в Солнечной системе, но все каналы - и электромагнитные, и нейтринные - молчали. Два столетия это долго, достаточно, чтобы принципиально новая технология коммуникаций успела не только возникнуть, но и вытеснить все старые средства связи. И достаточно - пугающая перспектива! - чтобы человечество успело каким-нибудь способом уничтожить себя.

Долгое путешествие подходило к концу. Пролетая мимо Драй-Тортугас, сквозь облако Оорта и через Пояс Куйпера, звездолет постепенно сбрасывал скорость. Признаков человеческого присутствия по-прежнему не было видно, даже исследовательские станции не вели разведку за пределами Солнечной системы, как прежде. Вблизи бесплодной скалы Плутона корабль уже полз едва на одной десятитысячной от своей предельной мощности, а Дрейк забеспокоился.

Он направился к внутренним планетам. Не зная, что за изменения произошли на Земле и во всей остальной Солнечной системе за двести лет, гадать о том, какой ему окажут прием, было невозможно. Что лучше - двигаться медленно и осторожно или, наоборот, быстро и уверенно?

Ответ на вопрос был получен, когда корабль, удалившись от плоскости эклиптики, обходил пояс астероидов. Здесь его захватил навигационный луч и, отключив внутреннюю систему управления, повел к Луне.

Космопорт был новый. Массивные серебристые колонны стояли ровными треугольниками. В центре каждого высился темным безоконным тетраэдром корабль - если это были корабли. Во всяком случае, космическая техника за два века изменилась.

У трапа звездолета Дрейка встретил маленький робот на колесиках. Тело его напоминало шар около фута величиной, а сверху торчал еще столбик, снабженный метелкой гибких металлических щупальцев. Метелка, игравшая заодно роль головы, вежливо кивнула Дрейку, после чего машина повела его к овальному проему в подножие одной из колонн. Дрейк, готовый ко всему, шагнул внутрь. Хотя никакого шлюза он не заметил, монитор скафандра вдруг сообщил, что вокруг воздух, которым можно дышать, и комфортабельная температура. По предложению робота Дрейк снял скафандр и по недлинному коридору перешел в соседнее помещение.

Там ждал человек - высокий, горделивый, с отстраненным взглядом пророка. Дрейк почему-то ждал большего: или торжественной встречи, или, может быть, бряцанья оружием. Но мужчина лишь кивнул ему и сказал на универсальном:

- Добро пожаловать обратно в земное пространство, Дрейк Мерлин.

Вот уж к этому Дрейк не был готов - чтобы его узнали, да еще и назвали по имени.

Впрочем, понял он, удивляться не следовало. Корабль, наверное, опознали еще в районе астероидного пояса, как только он попал в навигационный луч. В базах данных нашлась его история и записи о том, как он покинул Солнечную систему. Интересно, что еще говорили файлы о его бегстве с Плутона?

- Раз вы знаете мое имя, - сказал Дрейк, - вам, вероятно, известна и моя биография. Если так, вы понимаете, что я нуждаюсь в вашей помощи.

Странно, что незнакомец обратился к Дрейку на понятном тому языке. Пар Леону, чтобы общаться с ним, пришлось долго готовиться.

Стал ли язык землян за последние несколько столетий статичным, абсолютно неизменным? Или этот человек выучил на универсальном всего одно предложение - официальное приветствие?

Однако он кивнул и продолжил говорить:

- Мое имя Трисмон Сорель. Я немного знаком с вашей историей, дошедшей до нас из давних времен, хотя ранние записи весьма неполны. Согласно одной из версий, несколько столетий назад вы потеряли управление кораблем и вас против воли занесло в глубины космоса. Другая утверждает, что изъятие вами криотрупа из древних «маток» на Плутоне и последовавший немедленно за этим старт корабля связаны между собой, то есть ваш отлет на околосветовой скорости был, как это ни дико, намеренным. Я жду ваших объяснений. Однако сначала нам следует пройти в другое помещение, где беседовать будет проще.

В его речи имелись небольшие паузы, он медлил там, где строй предложения не предполагал остановки. Дрейк решил, что универсальный - не родной язык для Трисмона Сореля, как староангланский не был родным для Пар Леона. Но выучить его так быстро, всего за пару дней, прошедших с тех пор, как звездолет вернулся к внутренним планетам, - это ли не подвиг! Выглядел Сорель нормально, но его владение универсальным предполагало, что в умственных способностях человека сделан огромный прорыв.

Спиральная металлическая лестница привела их с Дрейком в комнату, где стоял письменный стол и несколько удобных кресел. Сорель занял одно из них, махнул рукой роботу-слуге (тот немедленно подкатил, чтобы предложить прохладительные напитки) и посмотрел на Дрейка неподвижным, осведомленным взглядом.

- Говорите, Дрейк Мерлин. Расскажите мне свою историю.

- Мой отлет из Солнечной системы был намеренным. - Чтобы четче говорить, Дреку пришлось сглотнуть. - Намеренным и обусловленным веской причиной. Но начать я должен задолго до него, более восьмисот лет назад. В то время криотруп, находящийся сейчас на корабле, был моей женой. Мы узнали, что она неизлечимо больна…

Дрейк заставил себя заново пережить то, что веками старался забыть. Если Ане можно помочь, Трисмон Сорель должен знать все: симптомы, обстоятельства смерти, подробности заморозки…

Сорель внимательно слушал. Но когда Дрейк заговорил о страшных часах, проведенных в лаборатории «Второго шанса», он поднял руку:

- Один момент. По вашим словам, первичные медицинские записи хранятся в настоящее время вместе с криотрупом?

- Все там. В резервуаре.

- Тогда прежде, чем вы продолжите, позвольте мне вызвать необходимых специалистов по медицине и древним языкам. Я могу сразу сказать, что мы способны излечивать любые известные болезни как настоящего, так и прошлого. Однако потребуется исследовать записи и сам криотруп.

Три или четыре секунды он просидел молча, глядя куда-то вдаль.

По сердцу Дрейка прокатились две волны эмоций. Сначала дикая радость: Ану наконец смогут исцелить. Потом - почти суеверный трепет. Похоже, расширенные умственные способности Трисмона Сореля включали в себя телепатию.

- Вы обращаетесь к ним напрямую? Передаете свои мысли? Сорель сперва не понял, а после короткой паузы улыбнулся:

- Не так, как вы, вероятно, думаете. Я могу не больше, чем вы сами научитесь за несколько дней. Вы тоже будете делиться своими мыслями с другими людьми, получите постоянный доступ ко всей информации, хранящейся в базах данных, будете считать быстрее и точнее, чем компьютер корабля, на котором вы прилетели. Вот, смотрите.

Он повернул голову и откинул волосы с виска. Под ними оказался тонкий бледный шрам.

- Здесь находится имплантат. Их обычно устанавливают в раннем детстве. Размером и толщиной он меньше ногтя и служит нескольким целям: это монитор функций организма, подчиненный серверу компьютер, а также приемник и передатчик, благодаря которому можно обмениваться командами, запросами, информацией и программами с банками данных или другими людьми. Просьбу прислать медиков к вам на корабль я передал по сети Коперника. Сейчас я могу разговаривать с вами в режиме реального времени, хотя не знаю вашего языка, благодаря тому, что пользуюсь автопереводчиками сети Тихо.

Кое-какая информация передавалась все же более старомодным путем. Прочтя на лице Дрейка опасливое выражение, Сорель поспешил его успокоить:

- Не волнуйтесь. Во-первых, в вашем случае, как и для всех размороженных лиц, имплантация - дело сугубо добровольное. Прежде чем принимать решение, вы получите возможность понаблюдать за тем, как она отразилась на жизни других. Но уверяю вас, что если вы согласитесь, через несколько месяцев вам трудно будет представить себе, как вы могли работать без такого устройства. Вы обретете нестираемую память, счетные способности выше, чем у мощнейших компьютеров ваших времен, доступ к любой базе данных в пределах Солнечной системы - хотя, конечно, эфирное время связи с другими планетами приходится оплачивать. У вас есть вопросы?

- Всего один. Хочу знать, существует ли лекарство для Аны.

- Я задам его медикам. Они уже поднялись на борт вашего корабля и готовят заключение. Погодите, пока я свяжусь с ними.

Серые глаза расширились, их взгляд снова стал безучастным. Ожидание затянулось - сперва на минуту, потом еще на одну. Беспокойство острой иглой проникало все глубже в сердце. Но что могло случиться? Дрейк повторял про себя заверения Трисмона Сореля: люди научились излечивать все известные болезни как настоящего, так и прошлого.

Наконец он не выдержал:

- Что они отвечают?

Сорель снова посмотрел на него:

- Я связался с экспертами. Ситуация… сложная. Подождите еще немного, пожалуйста.

Его глаза изменились: теперь они будто сделались мягче. Трисмон Сорель склонил голову, словно выбирая с большой осторожностью следующие слова:

- Они просят вас ответить на ряд вопросов. Согласно вашим записям, тело женщины, Анастасии, постоянно хранилось в «криоматке» на Плутоне. Это так?

Дрейк кивнул.

- Когда вы ее нашли, она лежала в резервуаре. Вы не вынимали ее, а перенесли на корабль весь резервуар.

- Верно. - У Дрейка появилось дурное предчувствие. - Я взял резервуар на борт в том виде, в каком его обнаружил, причем с большой осторожностью. Гравитация на Плутоне низкая, так что это было несложно.

Трисмон Сорель нахмурился.

- Далее… После своего отлета с Плутона открывали ли вы резервуар по какой-либо причине?

- Всего один раз, на обратном пути с Канопуса. На несколько мгновений. - Дрейк вспомнил спокойное лицо Аны, ее жемчужные глаза и молочную кожу. - Одну-две секунды посмотрел на нее, после чего немедленно загерметизировал крышку.

Бесполезно было объяснять, зачем он это сделал, говорить, что без этого он не мог. Трисмон Сорель с печалью смотрел с того края пропасти в восемьсот лет шириной. У него было лицо Тома Ламберта и взгляд Пар Леона. И глаза говорили то же.

- Дрейк Мерлин, конструкция криорезервуара не предполагает вскрытия и повторной герметизации. Когда поднимается крышка, происходит включение особого оборудования и начинаются специальные процедуры. Нарушение герметичности предполагает немедленное начало оживления содержащегося внутри человека. Вы понимаете, о чем я говорю? В открывавшемся резервуаре невозможно поддержание соответствующих условий.

- Значит, Ана…

- Еще минуту. Я должен проконсультироваться с банком данных.

Его глаза вновь перестали мигать. А когда он опять взглянул на Дрейка, на лице не осталось сомнения.

- Я сверился со всеми доступными источниками. То же сделали медики. Перед ними встала проблема, в корне отличная от излечения болезни. Ущерб, причиняемый телу, и в частности - головному мозгу, в случае, если резервуар открывается, но разморозки не происходит… Он необратим. Оживление невозможно. Ни сейчас, ни когда-либо еще, - негромко сказал Трисмон Сорель. - Мне очень жаль, Дрейк Мерлин. Анастасия мертва. Навсегда.

Мертва навсегда. Ана мертва. Слова Трисмона Сореля звучали эхом тех, что произнес когда-то Том Ламберт, давным-давно. Но на сей раз они были скованы полной уверенностью.

Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал…[2] Дрейк знал, что не рак, а он сам погубил Ану. Как Орфей, он шел за своей Эвридикой сквозь ледяной ад криосмерти и огненный ад Канопуса. Как Орфей, он взглянул на нее и тем ее лишился.

И с этой мыслью рухнули все препоны, стоявшие в сознании. Лишь сейчас Дрейк заметил, что в воздухе пряно пахнет, почувствовал на коже тихий сухой ветерок и услышал, как где-то в коридоре звенит на ноте «ля» вибрирующий металл. Словно все чувства его пробудились после долгих столетий зимней спячки.

Тимсон Сорель говорил:

- Остается лишь один шанс. Ту Анастасию, которую вы знали, оживить невозможно. Однако в ее организме сохранилось много неповрежденных клеток. Ее нетрудно клонировать, после чего заново вырастить и воспитать. Но это будет новая Анастасия. Переписать память из старого мозга в новый нельзя. Ваши прежние отношения будут известны вам, но совершенно незнакомы ей. Вы желаете так поступить?

Невыносимое искушение: вновь увидеть стоящую перед собой Анастасию, ту же яркую, трепещущую…

У нее есть право на новую здоровую жизнь в этом новом мире, восемьсот лет спустя. Он не способен ей отказать.

- Да, желаю.

Ее ждет жизнь. Но не станет той Аны, что знал и любил Дрейк. Это будет новая личность.

Трисмон Сорель убедил его, что прежняя Ана погибла, исчезла навеки. В его словах звучал авторитет восьми веков научного и технического прогресса.

Но…

В глубине души Дрейка зародилось зернышко сомнения. Что скажут медики еще через двести лет? Через тысячу? Через десять тысяч? Наука зашла так далеко, что ни один человек - тем более ученый - не поверит, будто дальше ей идти некуда.

Трисмон Сорель пытался удержать внимание Дрейка. Тот заставил себя слушать.

- Ану нельзя оживить и вылечить. Но мы можем помочь вам самому.

- Мне?

- Конечно. Мы можем улучшить ваше здоровье. Существуют свидетельства, что более двухсот лет назад такая попытка предпринималась, но она, несомненно, не увенчалась успехом. Современная технология позволит избавить вас от навязчивой идеи. С вашего согласия, разумеется.

- Есть ли у меня выбор?

- Сколько угодно. Право на самоопределение вплоть до самоуничтожения принадлежит каждому человеку. - Трисмон Сорель подался вперед. - Но скажу от себя лично. Я надеюсь, что вы согласитесь на лечение и станете наслаждаться новой жизнью. Я очень сочувствую вам. В ходе нашей беседы я просмотрел весь банк данных. Ваши страдания уникальны. Подвига, подобного вашему, никто не совершал.

- Я не страдал. - Дрейк принял решение. - И знаю, чего хочу.

- Говорите.

- Создайте клон Аны, как и предлагали.

- Это будет сделано. А чего вы желаете для самого себя?

- Остаться здесь до тех пор, пока не смогу убедиться, что клонирование идет нормально. После этого я уйду.

- Уйдете? - не понял Сорель. - Но куда? Мы можем предложить вам все, что только пожелает ваше сердце.

- Нет. Вы не можете вернуть мне ту Анастасию, которую я люблю. А больше мне ничего не нужно. Верните меня в «криоматку» и положите рядом тело Аны.

- Но я же сказал вам, что настоящая Ана, которую вы знали, мертва. Разрушено слишком много мозговых клеток. Аны нет.

- Ее нет. Но где она?

- Этот вопрос лишен смысла. Куда девается ветер, когда он больше не дует, или аромат засохшего цветка?

- Так кажется сегодня. Но когда-нибудь ответ может быть найден. Вы сказали, что я могу сделать любой выбор. Мое решение просто, и я его повторяю: хочу, чтобы меня поместили в «криоматку» на Плутоне. Есть у меня такое право?

- Есть. - Трисмон Сорель не скрывал неловкости и разочарования. - Отрицать его я не могу. Но прошу вас переменить решение. Вы можете вернуться в криосон на любой срок, но когда вы пробудитесь? Через сто лет? Через пятьсот?

- Не знаю. Перед заморозкой я хочу оставить следующие инструкции: меня следует оживить, когда в базы данных поступит информация, позволяющая восстановить изначальную личность Анастасии. Не раньше.

- Должен быть с вами честен: я полагаю, что ваш сон будет вечным.

- Придется рискнуть. Мне случалось идти и на больший риск. Можем ли мы начать?

- Если вы настаиваете. - Трисмон Сорель поднял руку. Дрейк тут же встал из кресла. - Но есть еще кое-что. Пока мы с вами беседовали, имело место мысленное собрание, в котором участвовали все люди, находящиеся в пределах уверенной достижимости сигнала. Они пришли к следующему выводу. Ваша просьба будет удовлетворена, но при одном условии: в будущее вас будет сопровождать спутник, точно так же, как своего спутника имеет каждый из нас.

- Мне не нужна ни одна женщина, кроме моей Аны. И ни один мужчина.

- Мы не обрекли бы на подобное живого человека - ни мужчину, ни женщину. Ваш спутник не ляжет в криохранилище. Это будет служитель, запрограммированный на выполнение ваших приказов, точно такой же, как мой. - Трисмон Сорель указал на маленький шарик на колесах с головой-метелкой, неподвижно замерший возле него. - Пока его услуги вам не понадобятся, он будет отключен и появится, как только вам станет нужен помощник. Сорель встал.

- Теперь идемте со мной. Подготовка к клонированию Аны уже начата. Пока длятся нужные процедуры, я познакомлю вас с многочисленными достоинствами роботов класса служителей и вы выберете внешний вид и название для своей личной модели.

Проснулся Дрейк легко и безболезненно, сознание вернулось сразу. Значит, произошла ошибка. Наверно, его не заморозили и он очнулся, как только кончилось действие асфанила.

Он поднял веки, ожидая увидеть стены криолаборатории и знакомое лицо Трисмона Сореля. Но вместо этого обнаружил, что полулежит в глубоком кресле. Напротив сидела женщина с жесткими чертами, черными волосами и по-цыгански смуглой кожей. Она пристально разглядывала Дрейка. Когда он открыл глаза, женщина молча кивнула ему.

- Что случилось? - Во рту у него пересохло, но не больше, чем обычно после транквилизатора. - Почему меня не положили в «криоматку»?

- С чего вы взяли? - Она подняла густую черную бровь. - Не верите в прогресс? Времена уж не те, с варварством покончено. Теперь разморозка не болезненнее, чем пробуждение от обычного сна.

Говорила она не на универсальном, а по-английски, причем без малейшего акцента.

Дрейк огляделся. Последнее, что он помнил, - стерильная криолаборатория глубоко в недрах Луны. Теперь же за длинным окном виднелся песчаный пляж и морские волны. Снаружи было ветрено. Дрейк слышал, как о стены здания бьются порывы ветра. Вдалеке блестели на солнце снежные пики гор.

- Сколько прошло времени?

- А я-то надеялась, что этот вопрос можно будет отложить. - Женщина вздохнула. - Вот глупая ошибка. У вас и по записям видно, что все внимание на одном сфокусировано. В общем, времени много прошло - пожалуй, куда больше, чем вы хотели. Двадцать девять тысяч лет.

Этого должно хватить, чтобы придумали, как возродить Ану.

Двадцать девять тысяч лет - больше, чем вся письменная история человечества до времен Дрейка. Он озирался, не веря своим глазам. Как и в прошлый раз, Дрейк постарался приготовиться к чему угодно, к любым изменениям. И вновь был поражен. Меньше всего он мог ожидать, что ничего не изменится. Но комната, где он находился, мало чем отличалась от обычной гостиной двадцатого столетия. Пейзаж за окном мог бы принадлежать любому из тысячи курортов Земли.

- Это все не настоящее, да? Просто электронная симуляция мне на радость. - Тут в голову Дрейку пришла самая страшная мысль. - И я тоже не настоящий. Меня не оживляли. Я - компьютерная программа.

- Ничуть. - Женщина покачала головой. - Оживили вас, оживили. Могли бы и в неорганическом виде представить, но нет, вы в своем теле. Хоть отчасти вы и правы: все, что вокруг видите, было синтезировано на основе ваших воспоминаний и проецируется через зрительный нерв. Нерву от этого ничего не будет, времена не те.

- Не нужно. Я хочу знать, где нахожусь на самом деле.

- Ладно. Если вы настаиваете.

- Настаиваю.

- Тогда сначала, пока виртуальную реальность не отключили, скажу вот еще что. - Темные глаза женщины посерьезнели. - Вы - настоящий, из плоти и крови. А я нет. Я часть синтезированного изображения и исчезну вместе с ним.

Она подняла руку, прощаясь.

- Погодите! - Дрейк не шевельнулся, но вдруг обнаружил, что стоит на ногах. - Мне надо знать. Позволяет ли состояние научного прогресса вернуть мне мою Ану?

- Боюсь, нет. До сих пор считается, что это нельзя сделать.

- Но я должен был оставаться в «криоматке», пока не появится новая надежда. Почему меня разбудили?

- Лучше пусть вам другие ответят. Счастливо, Дрейк Мерлин. Она кивнула и пропала. А вместе с ней пропала и залитая

солнцем гостиная, и вид на море. Дрейк оказался на передвижной койке, окруженный с обеих сторон шеренгами каких-то механизмов. Комната была тесная и странной формы: восьмиугольником, с голубыми стенами и выгнутым сетчатым потолком. Тело как будто почти ничего не весило, казалось, что только шевельнись, и полетишь. Где он? Кто его оживил?

Дрейк огляделся, ища взглядом робота-служителя. Тут все вопросы - где он, что с ним - потеряли актуальность. В узком дверном проеме стояла женщина. Ана.

Она склонила голову набок, как делала на его памяти тысячи раз, приоткрыла рот. Дрейк хотел вскочить и броситься к ней, но вместо этого завертелся кверху тормашками.

- Осторожно. - Ана как-то оказалась рядом и помогла ему остановиться. - Прости, мне надо было дождаться, пока ты привыкнешь к низкой гравитации.

- Та женщина… ненастоящая… она сказала, что ничего нового…

- Так и есть. - Ана опустила Дрейка на кровать и села рядом с ним. - В интересующей тебя области прогресса не произошло.

- Но ты… Ты здесь, ты жива! - В памяти толкнулось жуткое слово «симуляция». - Правда ведь?

- Разумеется. Но не так, как ты думаешь. - Как хорошо он помнил этот спокойный тон! - Разве для тебя не очевидно, кто я?

- Ты Ана.

- Да. Но я не твоя Ана. - Она взяла его за руку и развернула к себе лицом. - Я Ана, которой ты дал жизнь. Клон твоей жены. Меня вырастили из ее клеток Трисмон Сорель и его коллеги.

- Но ведь та женщина сказала, что прошло двадцать девять тысяч лет… Ты живешь так долго?

- Не подряд. Теперь так не принято. - Она рассмеялась и Дрейк понял: еще раз - и сердце у него разорвется. - Как и большинство людей, я чередую короткие периоды бодрствования с долгой пассивностью - тем, что ты назвал бы криосном. Почти всем любопытно узнать будущее. А мне к тому же хотелось встретиться с тобой. В течение двадцати девяти тысяч лет я каждый раз, просыпаясь, проверяла твое состояние, а перед тем как опять ложиться, просила меня разбудить, если ты будешь разморожен.

- Меня не должны были оживлять. Я собирался оставаться в криосне до тех пор, пока не станет возможно восстановить твою личность.

Но все же Дрейк понимал, что жизнь ему нравится. Сидеть в двух футах от Аны, смотреть, как ее лицо меняет выражения, - большего блаженства он не мог себе представить.

- Прости. - Она склонила голову. - Это моя вина. Я прилетела на Плутон и отменила инструкции, которые ты дал своему служителю. Кстати, он говорит, что его зовут Мильтон. Странное имя для робота.

- Не очень. - От ее последних слов Дрейку стало не по себе, но он отмахнулся от этого ощущения. - Это я его так назвал.

- Как бы то ни было, я приказала тебя оживить.

- Вот и хорошо.

Дрейк хотел обнять ее, но Ана отшатнулась.

- Нет. Мне следовало предвидеть подобное. Позволь, я объясню. - Она встала и порхнула туда, где он не мог бы до нее дотянуться. - Тебе кажется, что ты хорошо меня знаешь, даже очень хорошо. Но я не знаю тебя вовсе. Я тысячи раз смотрела на твое изображение и слушала голос, но ты мне чужой. Когда я впервые пришла в сознание, ты был уже в «криоматке». Ты не знаешь, как я тосковала по тебе, как хотела тебя увидеть, поговорить, поблагодарить за то, что ты дал мне жизнь. Но я всегда старалась уважать твои желания. Я знала, что не нужна тебе.

- Я никогда не хотел быть ни с кем, кроме тебя.

- Ты хочешь быть с Аной - со своей Аной. Я тоже Ана, но я другой человек. У меня собственная память, собственные радости и печали. Ты их не разделяешь. - Она вздохнула. - Как бы то ни было, несколько месяцев назад я согласилась на то, о чем меня много раз просили. Я собираюсь в далекое путешествие. Мы с друзьями полетим к людской колонии на Ригеле Калоране. Меня не будет много тысяч земных лет. Приняв это решение, я задала себе вопрос: кто знает, где окажется Дрейк Мерлин, когда я вернусь? Вынести мысль о том, что никогда не познакомлюсь с тобой, я не могла. Поэтому я дала команду тебя разморозить. - Она взглянула на Дрейка своими серыми глазами, бесконечно ему родными. - Я понимаю, что это непростительно.

- Ошибаешься. Я уже простил.

- Все равно - непростительно. Я планировала, поговорив с тобой, улететь с Плутона на границу облака Оорта, там собирается экспедиция. Теперь - не могу.

- Останься со мной.

Это вслух, а про себя Дрейк добавил: «Останься со мной навсегда».

- Это мой долг. - Ана улыбнулась, под уголком ее губ появилась знакомая печальная ямочка. - Постараюсь, раз уж я такая негодница-эгоистка, оправдаться. После любого криосна, даже если он длился всего пару веков, бывает определенный временной шок. В твоем случае прошло почти тридцать тысячелетий, к тому же ты не так хорошо к этому готов, как мы. Так что я постараюсь, чтобы ты легче пережил потерю двадцати девяти тысяч лет. - Она протянула руку. - За дверью ждет твой служитель. Жаль, что неразумная женщина отменила твои четкие инструкции. Идем со мной, послушаешь, как я извиняюсь.

Опасения Аны по поводу временного шока сперва показались Дрейку преувеличенными. Основным признаком человеческого присутствия на Плутоне были «криоматки», а они за двадцать девять тысяч шестьсот лет, прошедших с тех пор как Дрейк совершил сюда лихой набег, мало изменились.

Правота Аны стала проявляться, когда они двинулись по спирали в сторону Солнца. Ана предложила посетить каждую из планет или по меньшей мере пролететь рядом. Идея взять маленький двухместный корабль и оставить служителей на Плутоне принадлежала Дрейку.

Нептун жил естественной жизнью. На его лунах - Тритоне и Нереиде - появились крупные колонии людей и машин, а на самой планете работали сотни тысяч роботов, добывавших летучие элементы и редкие тяжелые минералы, необходимые для их собственного воспроизводства.

А вот с Ураном случилось нечто ужасное.

Основные его луны, кроме Миранды - самой маленькой и близкой к планете, - исчезли. Корабль встал на компланарную орбиту с оставшимся спутником и сделал вокруг Урана два полных витка. На уплощенной сфере газового гиганта виднелись девяносто шесть ярких пятен, равномерно распределенных по его поверхности.

- Что это? - спросил Дрейк.

- Пока ничего, - ответила Ана. - Еще через пару тысяч лет подготовка закончится, и тогда тут будут главные узлы. Начнется программа стимуляции синтеза. Размеров Урана не хватает для того, чтобы термоядерный синтез шел сам по себе, так что его потребуется постоянно подпитывать. Для этого станут использовать Миранду, только отведут ее намного дальше.

Говорила она спокойно, так, словно превращение заметной составляющей Солнечной системы из планеты в мини-звезду было повседневной операцией.

Дрейк глазел в иллюминаторы и дивился. Уран и без того вряд ли пригоден для жизни, но когда водородная реакция раскалит его добела, там станет еще хуже.

Зачем так поступать с родной системой человечества? Раньше, представляя себе будущее, Дрейк думал, что Землю и остальные планеты, обращающиеся вокруг Солнца, оставят чем-то вроде огромного музея. Люди могут распространиться хоть по всей галактике, но не позабудут своих корней.

Происходящее с Ураном стало ему понятнее, когда, пролетев мимо Сатурна, окруженного стаей спутников, корабль наконец совершил мягкую посадку на одной из лун Юпитера. Дрейку Европа помнилась морозным миром, где над бескрайним застывшим океаном на километр и больше высились ледяные плоскогорья и зубцы хребтов. Теперь все стало иначе. Кораблик опустился на поверхность гигантского айсберга, плывшего по течению широкой реки. Солнце стояло низко, и в его лучах вода казалась темно-желтой и испещренной пятнышками, словно шкура огромной змеи. Река пробивала свой путь к горизонту мимо базальтовых столбов и скал, сложенных из голубых кристаллов. Кое-где виднелись буруны. Дрейк вздрогнул, представив, что за чудовища могут тут водиться - невероятно большие, извивающиеся, уродливые.

Европа завалила за край Юпитера. Солнце ушло и небо сделалось черным. Загрохотали сталкивающиеся льдины. Музыканту Дрейку казалось, что айсберги кричат друг на друга, плачут тонкими голосами и страшно стонут сквозь глухой низкий вой.

- Вот зачем нужен проект стимуляции синтеза на Уране, - весело сказала Ана. - Сейчас Европу обогревают отдельные теплостанции в глубине океана и лед местами тает. Когда работы на Уране будут завершены, все станет намного лучше - лед исчезнет, и у нас появится целая новая планета.

Она готовила ужин на двоих и явно не разделяла беспокойства Дрейка, но как-то все же почувствовала его, потому что вдруг бросила все и подошла к нему.

- У тебя все в порядке?

- Все хорошо.

Нелепо было бы чувствовать себя плохо, когда Ана рядом после столь долгой разлуки. Но, может, именно потому, что она была с ним, Дрейк мог признаться себе в страхах и сомнениях. Во всяком случае, как он ни старался, а унять дрожь не получалось.

- Вот. - Ана протянула ему бокал. - Я же говорила, что у тебя будет временной шок. Просто он не сразу проявился. Выпей, а я пока закажу автоповару что-нибудь как можно ближе к еде, на которой ты вырос. И, пожалуй, обойдемся сегодня вечером без Европы. Я приглушу освещение, отключу экраны и ты сможешь сидеть и представлять себе, будто вернулся на старую добрую Землю.

Откуда ей знать - но давным-давно, в счастливую пору, о которой Дрейк не позволял себе даже вспоминать, Ана, когда он расстраивался, поступала точно так же. Когда он был слаб, она становилась сильной, а когда был силен - делала вид, что слаба.

Дрейк поступил, как она сказала. Они неторопливо поужинали, молча или болтая о всякой ерунде, как хотелось. Автоповар приготовил разумные порции блюд старой Земли. После еды Ана положила голову Дрейка себе на грудь, и он укрылся в ночи ее длинных русых волос.

Естественно и, пожалуй, неизбежно, что в ту ночь они стали любовниками. Ни Ана, ни сам Дрейк так и не поняли, что в глубине своего сознания он думал - «снова стали».

На волне телесной эйфории они пролетели всю внутреннюю часть Солнечной системы. Как и прежде, плотская любовь была для Дрейка чудом. Лучшего средства от временного шока и не придумаешь. Погрузившись в свои ощущения, в то, какой знакомой была нежная, сладко пахнущая кожа Аны на ощупь и на вкус, он не смутился бы, даже погибни Земля и Солнце.

Впрочем, ничего подобного не произошло, хотя четыре тысячи лет назад Земля и оказалась на грани экологического кризиса.

Оправлялась она медленно. Но когда корабль опустился на антарктическую ледяную шапку, ставшую куда меньше, средние температуры на экваторе вновь были около 50 градусов по Цельсию, а наземные животные тянулись к солнцу, выходя из буйных джунглей, разросшихся в некогда умеренных зонах.

Дрейку вдруг захотелось навестить их бывший дом, как бы жарко там ни было. Однако обнаружилось, что его родной город теперь на пятнадцать футов залит водой. По словам Аны, еще через десять тысяч лет уровень Мирового океана опустится настолько, что туда можно будет добраться посуху. Это место - да и никакое другое на Земле - не вызывало у нее особого интереса. Дрейк узнал, что Ана трижды посещала Землю и находила ее довольно скучной.

Они вновь взлетели и отправились в путешествие по внутренней системе. Корабль пронесся возле широкого лика Солнца, и Дрейк увидел, что адское пламя на его поверхности столь же яростно, как и на Канопусе. Ана была рядом, и на сей раз он остался невозмутим.

Когда она объявила, что теперь надо возвращаться к Плутону, он согласился. Временной шок если и был, то остался в прошлом. Дрейк чувствовал себя великолепно - и умом, и телом. По широкой спирали корабль двинулся туда, где их терпеливо (а может, и нетерпеливо) ждали роботы-служители.

Тем больнее оказался новый удар.

- Что значит - как можно лучше провести последние дни? - Слова Аны оторвали Дрейка от наблюдения за тем, как автоматика швартует корабль к пристани на Хароне. - Я думал, мы можем остаться на внешних планетах сколько захотим.

- Можем. Ты можешь. - Она подошла поближе. - Я - нет. Я дала обещание, помнишь? Люди, летящие на Ригель Калоран, ждут меня, но они не могут ждать вечно. Мне нужно отправляться к ним.

- А как же мы?- Ана покачала головой, и Дрейк продолжил: - Послушай, если ты уже связана словом, я все понимаю и не хочу заставлять тебя их обманывать. Но ничто не держит меня рядом с Солнцем - ничто, кроме тебя. Я полечу вместе с тобой, с вашей группой.

- Нет, Дрейк, не полетишь. И ты не понимаешь. - Она мягко взяла его за руку. - Ты мне очень нравишься, и я никогда не забуду, что обязана тебе жизнью. Но лететь со мной ты не можешь. Скажу жестоко: я не хочу, чтобы ты летел. Я не люблю тебя так, как ты любишь свою Ану.

- Я тебе не верю. Все, что мы говорили друг другу, все, что делали…

- Все, что ты говорил. Мы замечательные, увлеченные любовники, физически мы прекрасно подходим друг другу, не отрицаю.

- Так в чем же проблема? Ана, мы можем все обсудить, мы должны…

- Проблема именно здесь. Я не Ана. Не твоя Ана. Я это я. Мы с тобой никогда не обсуждали никаких проблем. Подумай, и ты поймешь, что это правда. - Она выпустила его руку и шагнула в сторону. - Дрейк, это я во всем виновата. Мне не следовало тебя оживлять. Я знаю, ты смотришь на меня и видишь кого-то другого.

- Мне не нужен никто другой. Только ты.

- Нет. Ты как слепой. У нас с твоей Аной мало общего. Ты даже не понимаешь, чего мне не хватает. Позволь привести всего один пример. Ты решил, что я знаю, почему твой робот зовется Мильтоном, и не стал мне объяснять. А я не знаю.

- «Слуга - и тот, кто лишь стоит и ждет…» Это из Джона Мильтона, одного древнего поэта… Просто такая шутка, потому что служитель…

- Дрейк, я не знаю и не желаю знать. Я хочу улететь. Прямо сейчас.

- Ты не можешь! Что я буду без тебя делать?

- Станешь таким, каким был до того, как я влезла в твою жизнь. Сильным, решительным и храбрым. - Она приблизилась, помедлила секунду, а потом быстро поцеловала его в губы. - Продолжай свой путь, Дрейк. Не сдавайся. Я верю: где-то когда-то ты найдешь способ вернуть Ану. Настоящую Ану. Твою.

Прежде чем он смог что-либо ответить, она была уже за дверью. Дрейк остался стоять с вытянутой ей вслед рукой. Он сделал два шага, рухнул в кресло. Там он и сидел, слепо глядя в иллюминатор на каменистую поверхность Харона, когда дверь вновь открылась.

В комнату тихо протиснулся Мильтон, крошка-служитель. Он подкатился к Дрейку и встал рядом. Словно чувствуя, что на душе у хозяина, робот не произнес ни слова. Он знал, что будет дальше.

Дальше была та же солнечная комната, тот же вид на песчаный пляж и волнующееся море. Но на этот раз вдалеке повисли тяжелые тучи, а на месте черноволосой цыганки сидел лысый мужчина.

Дрейк повертел головой. Шея у него слегка затекла.

- Знаете, вам лучше не утруждать себя симуляциями. Я предпочитаю все настоящее.

- Вряд ли. - Мужчина говорил на прекрасном английском, без акцента. - Произошли изменения.

- Я их ожидал. Они мне нужны. В мою эпоху Ане ничем не смогли помочь. Давайте отключим виртуальную реальность.

- Боюсь, это невозможно.

- Мое тело…

- С ним все в порядке. Вы не программа в базе данных, и ваш криотруп вместе с первым телом Аны по-прежнему хранится в «криоматке». Но по причинам, которые вы поймете позже, резервуары теперь находятся не на Плутоне. Однако ваш организм не претерпел изменений и может легко быть оживлен. Тем не менее это едва ли понадобится, поскольку теперь, для того чтобы с вами общаться, нам не обязательно вас оживлять. Мы установили прямую сверхпроводниковую связь с вашим мозгом.

- Кто вы?

- Это тоже не простой вопрос. - Человек улыбнулся - настолько по-дружески, что это вряд ли удалось бы сымитировать. - Если вы не прочь пошутить, зовите меня Алманом. Должен сказать, что я - композитная личность, и чтобы вам стало легче, я взял с собой еще один свой элемент.

Он не шевельнулся, но рядом с ним появился знакомый шарик с метелкой щупальцев наверху.

- Прошу прощения. - Служитель кивнул в сторону Дрейка своей безглазой головой. - Ваши инструкции, оставленные мне перед заморозкой, были вполне четкими. Однако после длительных размышлений мы пришли к решению, что с вами необходимо связаться. Насколько я понимаю, можно утверждать, что вас не оживили и, следовательно, ваши указания не нарушены. Тем не менее я не намерен пользоваться этим оправданием.

- Ты - Мильтон? Раньше ты говорил совсем по-другому…

- Да, я Мильтон, а в составе композита - больше, нежели Мильтон. Но я по-прежнему остаюсь вашим служителем.

- Сколько? - Дрейк сел, понимая, что его тело, погруженное в криосон, не шевельнулось и на миллиметр. - Сколько времени прошло с тех пор, как я вернулся в «матку»?

Прежде чем ответить, Мильтон помедлил.

- По вашим стандартам - много. В развитии Солнечной системы имели место… определенные непоследовательности.

- Ты имеешь в виду, что человеческая цивилизация полностью погибла? Я боялся этого, еще когда в первый раз ложился в резервуар.

- Коллапса цивилизации в том смысле, который вы вкладываете в эти слова, не произошло. Однако трижды развитие человечества сворачивало в различных направлениях, которые, как мы сейчас видим, были неверными. В течение двух из этих периодов само понятие технологии не имело смысла.

- Сколько прошло времени? Скажешь ты мне или нет? Забудь про всю эту ерунду с временным шоком и выкладывай. Это прямой приказ.

- Даже помимо воли композита я обладаю полномочиями отклонить любую команду, исполнение которой повредит вашему благополучию. Однако я отвечу. Ваше тело находится в «криоматке» в течение срока, который, если измерять его в наиболее привычных вам единицах - циклах орбитального обращения Земли, равен четырнадцати миллионам лет. - Служитель сделал паузу, но увидев, что Дрейк не двинулся, продолжил: - Четырнадцати миллионам лет, что, иными словами, означает…

- Я знаю, что такое четырнадцать миллионов лет. - Дрейк расхохотался - резко и бесчувственно. - Пожалуй, я ошибся. Иммунитета от временного шока у меня нет. Дай мне пару минут, Мильтон, я приду в себя.

- Как вам угодно.

Служитель откатился на несколько футов назад, и лысый мужчина, сидевший в кресле, вновь заговорил:

- Мы полагаем, что речь идет о субъективных минутах. Одним из преимуществ сверхпроводникового интерфейса является его быстрота. Наша беседа протекает в реальном времени со скоростью, превышающей субъективную более чем в тысячу…

- Мне нужно знать, - перебил его Дрейк. - Мне нужно знать, что произошло с Солнечной системой, почему вы меня разбудили и есть ли прогресс в решении проблем Аны. - Ему в голову пришла шальная мысль. - Можно ли подключиться к ее мозгу тем же способом, что к моему?

- К сожалению, нет. Мы уже давно предпринимали такую попытку. Но разрушено слишком много мозговых клеток.

- Дайте мне самому попробовать. - Голос Дрейка дрожал. - Свяжите меня с ней, позвольте мне составить собственное заключение.

- Мы полагаем, что это было бы весьма неразумно. - На лице Алмана читалась жалость. - Ради вашего же блага. Точно так же, как неразумно было бы демонстрировать вам современное человечество. Мы не хотим увеличивать ваше волнение. Если хотите знать, вы обладаете выдающейся силой и способностью к самоконтролю. Мы опасались, что немедленно после «ступления в контакт вы сойдете с ума. Этого не произошло. Но связь с тем горьким и мутным остатком разума, что сохранился в теле Аны, станет непереносимым испытанием для вашей психики.

- Но ведь в других областях был прогресс? Если ее мозг нельзя восстановить…

- К вопросу о научном прогрессе мы в свое время подойдем. Пока же полагаем, что лучше начать с того, что вам наиболее знакомо. Ваш служитель покажет вам Солнечную систему. После этого у нас будет время поговорить.

Дурацкая экскурсия по Солнечной системе Дрейка не интересовала. Он хотел знать лишь о тех изменениях, которые могли помочь ему вернуть Ану. Он подался вперед, собираясь спорить.

И обнаружил, что спорить не с кем. Махнув на прощание рукой, Алман исчез.

Хотя тело Дрейка оставалось в «криоматке», иллюзия того, что он снова жив, была идеальной. Если верить ощущениям, они с Мильтоном летели на настоящем корабле, связанном законами физики и геометрии. Дрейк чувствовал голод и усталость. После шестнадцати часов субъективного бодрствования он начинал зевать.

А вот Солнечной системе, казалось, недоставало реальности.

Начали они свое путешествие недалеко от Солнца - родного и знакомого маяка. Несколько миллионов лет - ничто по сравнению со сроком жизни звезды класса G. Она видела рождение Дрейка, и он ожидал, что, когда умрет, Солнце будет все так же взирать на него.

Но в отличие от рождения смерть не ждала его на Земле. Пролетая над горячей окалиной Меркурия и над Венерой, превратившейся в мир садов, с сине-белой атмосферой, безмятежными океанами и обширными континентами, Дрейк смотрел в иллюминаторы. Планета поистине преобразилась, удивительно и чудесно. Но он уже думал о Земле. Что стало после стольких лет с его родиной?

На подлете он уже не отрывался or экрана. Неразлучная пара- Земля я Луна - делалась все крупнее. Знакомая - во какая-то не такая. Пропорции не изменились, диск Земли по-прежнему выглядел в десять раз больше, чем кружок ее спутника, но цвета стали какими-то странными. Луна сделалась злобно-красной, замаралась желтыми пятнами. Земля сияла белым» скучным и почти ровным светом, будто на что-то намекая.

Вдруг Дрейка осенило:

- Это Луна! Значит, маленький шар - Земля! Это что, просто симуляция?

Ответа он почти не ждал. Хотя Мильтон все время был рядом, за все время полета он не сказал почти ни слова. Но на этот раз робот откликнулся немедленно:

- Это не симуляция. Несмотря на то что путешествие проходит в виртуальной реальности, то, что вы видите, полностью соответствует физическому миру.

- Что стало с Землей?!

- Проще объяснить, почему это произошло. Как мы вам уже говорили, за то время, пока вы находились в криосне, человечество трижды избирало новое направление своего развития. В двух случаях из трех техника оказывалась в пренебрежении. В третьем произошел скачок, который даже мы сейчас не можем понять. Центром новой технологии была Земля. Однажды она неожиданно уменьшилась до малой доли своего прежнего объема. Ее поверхность сжалась, а масса осталась той же.

- В это время на ней еще жили? Что случилось с людьми?

- Мы не знаем, однако думаем, что они в каком-то виде остались живы. В течение шестисот тысяч земных лет никому ни разу не удавалось проникнуть внутрь сферы, которую вы видите. Она непроницаема для любых форм материи и излучения. Наиболее распространенная теория гласит, что в ее пределах существует единое целое, представляющее собой сочетание органического и неорганического интеллекта.

Робот сделал паузу и продолжил:

- Вероятно, наиболее значимым последствием для остальной Солнечной системы стало то, что в момент коллапса на Земле хранились основные банки данных. Их потеря оказала глубокое влияние на развитие человечества и даже на сам человеческий разум. Внезапно мы лишились жизненно важной групповой памяти и силы совместного труда. Начался процесс восстановления, но он был медленным, неуверенным и несовершенным. В эту эпоху все, кто содержался в «криоматках», были оживлены, чтобы помогать в воссоздании исторических записей. Это не коснулось только вас, поскольку у меня имелись особые инструкции.

Дрейк откинулся на спинку кресла. Его горькие мысли не касались Земля. Значит, все криотрупъг получили свой «второй шанс», даже те, кого - за бесполезностью - прежде не хотели размораживать. Вместо того чтобы бежать с Плутона, ему надо было просто лечь рядом с Аной. Их разбудили бы вместе, и вдвоем они бы прожили остаток своих дней.

- Не желаете ли приблизиться из сентиментальных соображений? - Мильтон стоял рядом, склонив метелку, служившую ему вместо головы. - Считается, что это вполне безопасно^ Подлетающие корабли, даже те, что опускались на поверхность Земли, никогда не подвергались атаке.

- Это не Земля, как ты ее ни зови. - Дрейк повернулся к экранам спиной. - Увези меня отсюда. Мне здесь ничего не нужно.

Ни здесь, ни где-либо еще в Солнечной системе. Чем дальше они улетали от Солнца, тем сильнее становилась эта пораженческая мысль. Проблема была не только в физических изменениях - в том, что кольца Сатурна пошли на терраформироваяие Титана, из Урана делали второе миниатюрное Солнце, освещающее внешние планеты, а Плутон нежился в тепле, так что азот на его поверхности таял, и «криоматки» стелами Дрейка и Аны перевезли в более холодное и подходящее для них место.

Важнее были те перемены, которые не увидишь глазом. Еще только услышав слова «четырнадцать миллионов лет», Дрейк понял, что отсюда следует. Новости о том, что всех лежавших в криосне разморозили, лишь подкрепили его опасения. Он станет живым ископаемым, существом из забытого прошлого. Даже сами «криоматки» превратились в анахронизм - им на смену пришел гораздо более простой и надежный способ задержки времени: теперь сознание записывалось на электронный носитель. Своим существованием в криоформе Дрейк и Ана были обязаны Мильтону, разум которого отличался совестливостью и буквальным пониманием приказов.

Да, разум! Дрейк больше не мог думать о служителе как об обычном механизме. Даже сам по себе Мильтон обладал возможностями, сравнимыми с теми, что были доступны любому человеку времен Дрейка, а в составе композита намного их превосходил.

На небе не было больше знакомых созвездий, им на смену пришли новые, чужие. За четырнадцать миллионов лет медленный дрейф «неподвижных» звезд совершенно изменил лик небес. Пока корабль летел к рубежам облака Оорта, сделавшегося ныне конгломератом из сотен миллионов небольших планеток и взаимосвязанных разумов, Дрейк старался смириться с новой реальностью.

Композит, к которому принадлежал Мильтон, сказал ему, что он не просто не понимает современную науку - он не способен ее понять. Хотя связь с ним установили не по этой причине, в решении проблемы, связанной с возвращением Аны, действительно наметился определенный прогресс. К сожалению, термины, о которых шла речь, ничего Дрейку не говорили. Мильтон пять раз пытался ему объяснить, но смысл сказанного ускользал.

Когда путешествие подошло к концу и на борту вдруг появился Алман, Дрейк решил предпринять еще одну попытку.

Он зажал лысого мужчину в углу камбуза, осознавая, что творит глупость - ведь в виртуальной реальности Алман мог в любой момент попросту бесследно испариться.

- Мильтон говорит, что недавние открытия в принципе позволяют восстановить Ану в изначальной форме - не только тело, но и личность.

- Нет. - Алман вздохнул совсем по-человечески. - Мы ведем речь о другом. Поскольку наше общее понимание вселенной изменилось, в будущем подобная вероятность возникнет. Это утверждение чисто академического характера, сейчас такой возможности нет.

- Хорошо. Когда она появится? И какие перемены легли в ее основу?

- Это сложно объяснить так, чтобы вы поняли. Мы не знаем, с чего начать, чтобы добиться максимальной ясности для вас. Пожалуй, сначала спрошу, знаете ли вы, какая разница между открытой и замкнутой вселенными?

- Понятия не имею.

- Так я и думал. Тем не менее постараюсь изложить. Вам известно, что наиболее дистанцированные от нас галактики продолжают удаляться?

- Конечно. Это знали еще в мое время.

- В таком случае дальше все просто. В условиях открытой вселенной процесс разбегания галактик длится вечно. В замкнутой же они в определенный момент останавливаются, после чего вновь начинают сближение, конечной фазой которого является коллапс до точки, обладающей бесконечной плотностью, давлением и температурой. Вам все ясно?

- Ясно, но совершенно неинтересно. Я хочу вернуть Ану, а не изучать космологию.

- Нам это известно. Позвольте, я продолжу. Открытость или замкнутость веденной зависит от общей плотности материи в ней. Если она слишком низка, вселенная является открытой, если выше критического уровня - замкнутой. Дальнейшее покажется вам очень сложным, мы не уверены, сумеете ли вы это понять, однако возможность восстановления Аны - вашей Аны - зависит от того, открыта вселенная или замкнута, и, следовательно, от плотности материи вселенной, или, вернее, от ее массо-энергетической плотности.

- Вы правы, я не понимаю. А если бы и понимал, что с того? Вселенная либо открыта, либо замкнута.

Дрейк не прятал нетерпения. Вновь он понял, что не вписывается в тот век, что на дворе. Он был слишком прям и сосредоточен на одном - в утонченном и дипломатичном обществе, которое представлял Алман, это выглядело атавизмом. Дрейк не знал, какие изменения коснулись телесного облика нынешних людей, но предполагал, что они лишились ногтей и зубов. Древние когти и клыки остались у него одного.

- Терпение! - призвал Дрейка Алман. - Если бы вы с самого начала изучали математику и физику, а не музыку… - Критический комментарий повис в воздухе, и он продолжил: - В замкнутой вселенной возможен еще ряд вещей. Она обладает четко определенным последним моментом. В этот момент, который называется Эсхатоиом, вселенная ужимается до одной точки. Происходит конвергенция всех свето- и времяподобных кривых, и все тела сливаются воедино. Ученые и философы даже в ту эпоху, когда вы родились, знали об этом и иногда называли его «точкой Омега». Непосредственно перед достижением Эсхатона становится доступна вся когда-либо существовавшая информация, в том числе любые данные о людях, умерших тысячу - или четырнадцать миллионов - лет назад. В Эсхатоне каждая личность, жившая в прошлом, в принципе может быть воссоздана.

- В том числе и Ана! Я все понял!-Дрейка переполняло не ликование, а гнев. - Если об этом знали миллионы лет назад, какого черта мне никто ни разу не сказал?

- Это представлялось совершенно не имеющим значения. Потенциальная возможность этих действий существует только в том случае, если вселенная является замкнутой. В ваше время наблюдения за массо-энергетической плотностью показывали результаты в десять - двенадцать раз ниже критического уровня, вследствие чего вселенную считали открытой. Позднее ученые пришли к теоретическим выводам, согласно которым вселенная должна находиться непосредственно на рубеже между открытой и замкнутой формами. Начались экспериментальные поиски недостающей материи, постепенно оправдывавшие себя. Продолжала существовать неуверенность, однако они решили, что расширение вселенной будет продолжаться вечно, но постоянно замедляться. В таком случае «точка Омега» не может быть достигнута. Наконец изменилось и это мнение. По причинам, которых мы еще не понимаем, последние замеры обнаруживают значительно более высокий уровень масоо-энергетической плотности, превышающий критический. Это указывает на замкнутый характер вселенной. Однажды Эсхатон будет существовать.

- И Ана вернется ко мне? Когда?

- Нескоро, очень нескоро. До тех пор пройдет столько времени, что промежуток между вашей первой заморозкой и сегодняшним днем покажется едва ли мгновением ока. Мы рекомендуем вам не думать о подобной попытке и тем более не предпринимать ее. Но для нас важны ваши собственные желания. Мы хотим знать, чего вы хотите.

- Вы ненормальный, что ли?-сверкнул глазами Дрейк. - Не понимаете, чего я хочу? Забыли, зачем я лег в криосон? Чтобы быть с Аной! Если надо, я буду хоть всю вечность ждать. Какая мне разница, сколько времени провести в «матке»?

- Мы опасались подобной реакции. Полагаем ее нерациональной. Однако мы ощущаем вашу решимость и силу воли.

- Хорошо. Тогда проваливайте из моей головы. Дайте мне спать до тех пор, тюка я не смогу что-нибудь сделать.

- Это не вариант.

Алман покачал головой и вдруг исчез, ana его месте возник Мильтон.

- Следует учесть ряд других факторов, - сказал он. - Моей первоочередной задачей является ваша защита и обеспечение сохранности. По этой причине я, преодолев определенные сложности, отменил полученные инструкции и нарушил ваш криосон. «Криоматка» не отвечает вашим будущим нуждам.

- Пока что отвечала.

- Да, в течение нескольких миллионов лет. При температуре сжижения гелия все биологические процессы недоступны для обычного наблюдения, однако сохраняется случайное тепловое движение. Время от времени небольшое число атомов набирает достаточно энергии, чтобы сдвинуться с места, что может привести к биологическим изменениям - разумеется, незначительным, но интеллект и память - это весьма тонкие материи. - Служитель сделал паузу. - Почему вы улыбаетесь?

- Ты говоришь прямо как та женщина из «Второго шанса», которая когда-то уговаривала меня предпочесть жидкий гелий азоту. Мне казалось, что холоднее жидкого гелия ничего на практике получить нельзя.

- Вовсе нет. Думаете, за девять миллионов лет наука не претерпела развития?

- Опять знакомые слова. Я и сам так думал - давным-давно. Так почему бы не хранить «криоматку» при более низкой температуре?

- Даже при самых низких температурах остается вероятность случайных эффектов, которые могут привести к изменениям. Однако существует другой, лучший способ.

- Убеди меня. - Дрейк знал, о чем пойдет речь.

- Запись. Перевод всего, что содержится в вашем мозгу, в электронную форму. Компьютерные носители также не обладают стопроцентным иммунитетом против случайных статистических эффектов, но их можно избежать при помощи дублирования информации и программ устранения ошибок. Доказательством их эффективности являюсь лично я.

- Откуда ты знаешь, что не меняешься? Может, ты сегодня не такой, как вчера.

- Точно так же, как и вы, вероятно, не тот Дрейк Мерлин, который лег в криосон, и не тот, кто встречался с Трисмоном Сорелем. Я могу лишь сказать, что запись - это ваш лучший шанс без изменений достичь отдаленного будущего. Это будет безболезненно, и вашего внимания не коснется ничто из происходящего.

- Боли я не боюсь. В мире есть много чего похуже. О чем ты умалчиваешь? Похоже, ты не в своей тарелке.

- Возможно. - Служитель немного помолчал. - Я должен проинформировать вас об одном обстоятельстве, которое нам представляется несущественным, но для вас может оказаться важным. Полная запись Аны невозможна. Ее геном уже хранится в компьютере, что делает будущее клонирование тривиальной задачей. Однако из мозга не удается извлечь ничего, кроме разрозненных элементов. Их передача не имеет смысла.

- Куда я, туда и Ана.

- Это совершенно не нужно. Если когда-либо ее личность удастся восстановить, сохранность того, что осталось от примитивного мозга, не будет играть роли.

- Это ты сейчас так говоришь. Но я слишком часто слышал, что для Аны ничего нельзя сделать. Или вы запишете нас обоих, или никого.

- Мы вас поняли.

Мильтон пропал, и вместо него появился Алман.

- Если вы настаиваете, мы согласны. Но прежде чем начинать запись, мы должны обсудить еще одну деталь. После того как вы будете внесены в компьютер, значительные преимущества предлагает ваше включение в композит - в общее сознание, крупное или небольшое, по вашему выбору. Вы готовы пойти на такое слияние?

До сих пор решения принимались просто. Теперь Дрейку пришлось задуматься. Плюсы были очевидны: доступ к почти бесконечному запасу фактов, лучшее понимание мира, в котором он окажется, возможно - шанс разобраться в загадочных, но важных словах Алмана об Эсхатоне и далеком будущем.

Но ведь, вероятно, имелись и минусы, да так хорошо спрятанные, что даже композит, к которому принадлежали Алман и Мильтон, их еще не осознавал.

Один из минусов Дрейк чувствовал, но сформулировать затруднялся. В нынешнем веке была мягкость, желание идти на компромиссы, прогибаться, искать консенсуса. Для человечества как вида - если такое понятие еще сохраняло смысл - это был, конечно, прогресс. Но влившись в композит, он начал бы терять свои клыки и когти, вместо них проникаясь миролюбием группового сознания. А то, что хорошо сегодня, завтра может оказаться смертельно опасным. Не станут ли в будущем вежливость и дипломатичность бесполезными, не придется ли ему бороться за Ану со всей своей грубой решимостью и жестокой силой?

Риск был слишком велик.

- Я не хочу включаться в композит. Предпочитаю, чтобы меня записали и оставили в неприкосновенной базе данных. И прошу активизировать меня только в том случае, если появится новая информация о «точке Омега», полезная для восстановления Аны.

Он сказал все, что хотел, но все же чувствовал какую-то незавершенность. У него оставался долг - перед этой эпохой, перед верным служителем, перед людьми, в конце концов, подарившими ему отдаленную надежду на успех.

- Но если у вас возникнут проблемы - серьезные проблемы, в решении которых я мог бы вам помочь, - разрешаю вывести меня из пассивного состояния и подключить к композиту. За четырнадцать миллионов лет я не родил ни одной новой идеи, но мало ли - вдруг повезет и я что-нибудь выдумаю.

* * *

В мире есть много что хуже боли.

И верно. Боль можно сдерживать и терпеть, ограничивать и фокусировать, направлять на то, чтобы ярче высветить какой-либо элемент мира. Чем сильнее боль, тем плотнее концентрация.

Но паника, от которой леденеет кровь, застывает сердце, не имеет своих положительных сторон. Когда нахлынет ревущая волна страха, все чувства меркнут, все сосредоточение рушится.

Это узнал Дрейк, просыпаясь. Ужас смотрел на него из каждого угла. Причин он не понимал. Он оказался совершенно слеп, глух ко всему, кроме испуганных воплей рассудка. Попытался упорядочить хаос. Выкристаллизовалисъ вопросы: что является источником страха? Давно ли страх существует? Как далеко в будущее он попал? Почему ему не сообщили о проблеме раньше, до того, как она стала настолько важной?

Невозможно. На каждый вопрос тут же обрушивался миллиард ответов. Они говорили всё и не говорили ничего, равнодействующая сила отдельных векторов равнялась нулю.

Дрейк предпринял героическую попытку: игнорируя поток информации, поступавшей от бесчисленного множества разумов, к которым он имел доступ, постарался уйти в себя.

Знакомая комната с окнами. Вид на морские волны, озаренные солнцем.

А в кресле напротив, готовая ответить на все вопросы…

Он отшатнулся. Инстинктивная его мысль была об Ане, и именно Ана возникла перед ним. Но это - хуже всего! в ее присутствии он замечтается, тратя время.

Кто?

В кресле мелькали люди, появлялись и тут же исчезали. Алман, Трисмон Сорель, Мильтон, Пар Леон, Кэсс Лиму…

Том Ламберт. Доктор уселся поудобнее и неодобрительно покачал головой:

- Глупо, очень глупо. Конечно, виноват не ты, а композит. Зря они так.

- Как?

Тому Ламберту было лет тридцать, он стал моложе и худощавее, чем когда они в последний раз виделись.

- Зря дождались, пока проблема сделалась настолько серьезной. Надо было раньше тебя включить и попросить объединиться с полным композитом. Следовало провести тренировочные сессии еще давно, когда тебя только записали, чтобы, если понадобится, ты мог быстро сортировать входящие сообщения.

- Я итак смог.

- Повезло им. - Том достал из кармана трубку. Он был еще в возрасте, когда курил, незадолго до того, как из-за сердечных проблем ему пришлось бросить табак. - Ну, к делу. На некоторые из твоих вопросов чертовски трудно ответить.

- На какие это? Я думал, они все довольно просты.

- Ну, ты опять спрашивал, сколько прошло времени с момента твоей записи. Сам понимаешь, когда люди по всей галактике мотаются или сидят в мощных гравитационных полях, часы у каждого по-своему тикают. О времени теперь говорят совсем по-другому, объяснять не стану - все равно не поймешь. Давай просто скажем, что, как ни измеряй, спал ты очень долго.

- Ладно, давай. Но попозже я хочу к этому вернуться.

«Очень долго» - по сравнению с четырнадцатью миллионами лет? - Дрейк подозревал, что обрадовался бы ответу, даже будь здесь пригодны знакомые ему термины.

- Сначала расскажи, в чем проблема. Я просил, чтобы меня включили, если возникнет возможность вернуть Ану или если у вас будут крупные неприятности. Можешь не говорить, что именно произошло.

- Прости. Ана тут действительно ни при чем, а проблема дьявольски серьезная. Мы на грани отчаяния. Честно говоря, ты - наша последняя надежда. Совсем последняя. Нам нужна новая идея. Или, может быть, старая.

Губы у Тома дрожали, пальцы, сжимавшие трубку, побелели. Где-то на задворках своего разума Дрейк слышал далекий многоголосый плач. Он безжалостно отгородился от жалобных голосов, возведя в сознании ворота, открытые лишь для самых спокойных.

- Спасибо. Так гораздо лучше. - Том положил трубку на широкий подоконник. - Вероятно, лучше показать тебе все непосредственно. Как ты думаешь? Помнишь старую поговорку - лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

- Валяй.

- Начнем с Солнечной системы. Не потеряй голову, Дрейк. Presto[3].

Том хлопнул в ладоши. Свет погас. Вид за окном переменился: там вдруг стало темно, море и небо утонули во мраке. Комната висела на краю унылой бескрайней бездны, освещенной лишь сияющими звездами.

Изображение стало постепенно смещаться вправо. Показался огромный шар - раздувшийся, оранжево-красный. На его раскаленной поверхности плавали темные пятна.

- Солнце? - Дрейк знал, что это Солнце. В Солнечной системе больше ничего подобного нет. Но время изменило его, превратило из теплого карлика класса G-2 в мрачного незнакомца. - А что стало с планетами? Я их не вижу.

- Не хватает отраженного света. Но я могу их выделить. - Сбоку от Солнца зажглись яркие искры. - Это Юпитер, а это - Сатурн.

- А Земля?

Том покачал головой:

- Солнце далеко зашло по пути превращения в красный гигант. Оно в сотни раз крупнее, чем прежде, и в две тысячи раз ярче. Если бы Земля осталась на своей изначальной орбите, ее бы постигла участь Венеры - испепеление. Меркурий вообще исчез. Но ты не беспокойся, Земля не исчезла. Просто ее… сдвинули. Далеко. Не ищи ее, оттуда, где она сейчас, Солнце даже не видно. Если хочешь, могу показать Луну - ее оставили на месте.

Далеко… Насколько? Что увидит человек - если люди еще существуют, - взглянув на небо с поверхности этой далекой Земли?

«Мне снился сон, отнюдь не бывший сном. - Древние слова всплыли в сознании Дрейка, и он забормотал их себе под нос: - Угасло Солнце, и во мраке звезды без света и путей блуждали.

Лед сковал слепую Землю, и безлунный воздух лег черным покрывалом».

- Прошу прощения? - удивился Том. - Я не вполне понимаю, о чем ты.

- Это не мои мысли. Одного писателя, он умер задолго до того, как я родился. Не обращай внимания, продолжай.

- Хорошо. Я хотел начать поближе к дому, дать тебе локальную перспективу, после чего постепенно двигаться дальше.

Солнце стало меньше - комната, в которой находился Дрейк, выдвинулась далеко в космос и поднялась над плоскостью эклиптики. Внизу яркими точками промелькнули внешние планеты. Нептун сохранился в прежнем виде, Плутон пропал, Уран (его термоядерные топки давно потухли) превратился в шлаковый шар не крупнее любой из лун Юпитера.

Полет продолжался. Еще через минуту показалась размытая кромка облака Оорта - миллиарды светлых пятен, сливавшихся на расстоянии в белесую дымку.

- Конечно, здесь на самом деле темно, я просто выделил изображение, - заметил Том. - Солнечные лучи сюда почти не доходят. Естественно, на дисплей выводятся только обитаемые объекты - их можно назвать старыми колониями, отсюда началось распространение человечества по космосу. Я хотел тебе это показать, но теперь, если ты не против, мы немного ускоримся. Мы не можем потратить на обзорную экскурсию весь день.

Под импровизированный комментарий Тома Ламберта комната полетела быстрее. Облако Оорта превратилось из огромного шара в крохотный диск, потом - в искру, потом вовсе исчезло из виду. Звезды, вокруг которых имелись обитаемые миры или космические поселения планетарного размера, были помечены бело-голубыми точками. Через некоторое время Дрейк увидел весь рукав галактической спирали. Он так и кишел человеческими колониями. Между рукавами люди селились редко, зато звездные вихри в созвездиях Стрельца и Персея были заселены не менее густо, чем сам Орион. Наконец в поле зрения появилась вся галактика. Ее испещряли бело-голубые точки-в центре более плотно, по краям менее.

Движение прекратилось.

- Так все выглядело еще одну десятую цикла обращения галактики назад, - сказал Том. - Развитие органических, неорганических и композитных форм разума шло стабильно в течение двенадцати таких циклов. Потом оно прекратилось. .Сейчас я продемонстрирую тебе эволюцию последнего времени - выражаясь знакомыми тебе терминами, то, что происходило за последние насколько миллионов земных лет.

В em голосе звучала дрожь, эхо ужаса бесчисленных разумов, от которых отгородился Дрейк. Статическая картинка за окном начала медленно изменяться.

Сперва в гигантском уторе спиралей появился крохотный намек на асимметрию: один край галактики стая чуть темнее, чем другой. Несколько мгновений спустя разница стала ощутимее. Сбоку наползало черное пятно, и бело-голубые точки, которых оно касалось, гасли. Дрейку это напомнило солнечное затмение - как будто на галактику легла тень от какой-то невообразимо огромной сферы. Потом он понял, что аналогия неверна. Чернота, заливавшая галактику, расширялась, будто началось вторжение мрака.

- Такова ситуация на настоящий момент. - Изображение вновь застыло, в комнате включился свет. - Если не считать того, что изменения продолжаются и становятся все быстрее.

Полумесяц тьмы отхватил больше четверти галактики.

- Колонии гибнут, не успев даже подать сигнал. - Судя по голосу, Том не знал, что делать. - Если все композиты в исчезнувшей зоне действительно уничтожены, это значит, что, пока мы говорим, каждую секунду умирают миллиарды разумных существ.

- Что вы пытались предпринять?

У Дрейка возникла идея. В его времена причина происходящего была бы очевидна для любого человека.

- Многое. Посылали в том направлении сигналы. Ответа не было. Пускали неорганические зонды. Направляли корабли с отдельными органическими единицами на борту. Даже с целыми композитами. Они не возвращались.

- Корабли были вооружены?

- Вооружены?

Конечно же, Том не понял Дрейка: его общество миллиарды лет назад отказалось от агрессии, мешающей развитию. На пути спокойного и мирного расселения по галактике ему никогда не приходилось воевать.

- Вооружены. Снабжены оружием. Способны защищаться в случае атаки.

Изображение Тома Ламберта замигало, как будто те, кто держал через него связь с Дрейком, испытывали какие-то сбои. Вновь нахлынул страх.

- У них не было оружия. - Том опять обрел четкость. - Оружия не существует. Сама его концепция забыта и направлена на хранение в банки данных третьего уровня. Что ты предлагаешь?

- Вот что. На нашу галактику совершено нападение извне.

- Кем?!

- Понятия не имею. Кто бы это ни был, разумен он или не разумен, он смертельно опасен. Даже если он не желает вреда, он его причиняет. Убивает вас. Вам надо защищаться.

- Мы совершенно не способны к этому.

- Я вас научу.

Что за ирония судьбы! Дрейк, бывший в свою эпоху кротким пацифистом, так ненавидевший все связанное с армией, что даже за самый крупный гонорар не соглашался писать марши, спустя бесконечное количество лет появляется в качестве военного советника всей галактики…

- Мне неизвестно, какие научные и технические открытия вы успели совершить, и я вряд ли их пойму. Но это и не требуется. Я расскажу вам, зачел нужно оружие. И предупреждаю: вам это не понравится. Для начала поговорим о том, что такое самооборона. А потом, боюсь, придется нам испачкаться.

Полулился, как ни странно, сюрприз.

Дрейк имел дело с существами (вне зависимости от того, обладали ли они неорганическими помощниками, называть их людьми ему хотелось все меньше), способными включать и выключать звезды, использовать черные дыры в качестве источников энергии и строить в космосе колонии с планету величиной. Каким-то совершенно непонятным для него способом они ухитрялись превышать скорость света, создавая особые аномалии пространства-времени, которые назывались цезурами, и с их помощью отправляя твердые неодушевленные предметы в любой уголок Вселенной.

Когда композиты осознали необходимость создания средств вооружения, изготовление устройств, обладавших огромной разрушительной силой, не составило для них труда. Цезуры, применяемые в качестве оружия, позволяли полностью выбрасывать цель из известного пространственно-временного континуума. Дрейк видел испытания, проводившиеся на целых планетах - необитаемых, разумеется. Они исчезали без следа. Объяснений, согласно которым пропавшие объекты должны были вновь появиться в какой-то другой вселенной, Дрейк не понял, но чувство вины его не отпускало. Если бы не он, подобные машины уничтожения никогда бы не появились.

Но раз они теперь существовали, возникал следующий вопрос: кто-то должен был воспользоваться ими. Становилось все яснее, что этот единственный «кто-то» - он сам.

Вставали и другие проблемы. Сначала Дрейк решил, что неохота, с которой Том Ламберт обсуждал, сколько прошло времени, была связана с желанием скрыть информацию. Позже оказалось: для созданий, без промедления соглашающихся записаться в компьютер и проспать пятьдесят тысяч лет в пути на другой край галактики, нередко подвергаясь растяжению времени, а потом включиться и жить в условиях, когда электронные формы функционируют в миллионы раз быстрее, чем органические, абсолютное время мало что значило.

Но потеря чувства времени оказывала сильное влияние на то, что Дрейк постепенно привык именовать «битвой за спасение галактики». Корабль, оснащенный новейшим оружием, отправлялся к одной из «опасных зон», где пропадали человеческие колонии. Новости о том, успешно ли прошло сражение, могли достичь командного центра в Солнечной системе более чем через пятьдесят тысяч лет. К тому же оставалось не вполне ясным, что корабли должны делать, встретившись с неведомой силой, казавшейся Дрейку чем-то вроде Шивы, безличного вселенского Разрушителя. Никто и понятия не имел, когда следует драться, а когда бежать, когда нападать, а когда обороняться.

Роль адмирала Дрейку не нравилась, но недостаток информации его просто бесил. Наконец, без малейшего к тому желания, он признал верность единственного логичного ответа: ему придется выбрать уникальную и страшную судьбу. Размножить свою запись, чтобы на каждом корабле летел Дрейк Мерлин - один из Дрейков Мерлинов.

Некоторые, он твердо знал, «погибнут», когда их корабли уничтожит Шива. Другие его копии могут узнать об их смерти, но не пережить ее.

Останется ли он жив?

Как и многие другие вопросы, что задавал он себе в последнее время, этот не имел смысла. Дрейк пришел к выводу, что создание копий самого себя - лучший способ добиться бессмертия. Только вот зачем?

Корабль подлетел ближе, и Дрейк Мерлин увидел опаленную планету - сморщенный, съежившийся шарик, покрытый угольной коркой. Он отослал изображение в Солнечную систему. Мгновение спустя после того, как он понял, что исходящий сигнал почему-то задерживается, истребитель вспыхнул и распался на раскаленные атомы.

Дрейк Мерлин летел вслед за ведущим на втором из двух кораблей, держась на безопасной дистанции, и поддерживал с ним постоянную связь. Что бы ни случилось, ведомый корабль должен был вернуться на базу и привести всю собранную информацию.

Передний корабль спокойно приближался к звезде, расположенной на самом краю опасной зоны. Вдруг его окутало пламя. Молча, не успев сообщить, что происходит, корабль исчез.

Ведомый развернулся немедленно… нет, слишком медленно. Огненный бутон развернул лепестки, и в последний миг Дрейк получил ответы на два своих главных вопроса: да, те, кто напал на галактику, обладают разумом; да, дети Шивы жестоки. Иначе как объяснить, что ловушка рассчитана не на один корабль, а на несколько?

Жаль, что никто больше об этом не узнал.

* * *

Данные поступали разные. Там, где раньше парила в открытом космосе: гигантская колония, сенсоры вообще ничего не показывали, а вот ближайшая звезда, находившаяся всего в одном световом часе оттуда, слегка изменила спектр: в нем появилось больше линий, показывавших наличие металлов.

Дрейк думал - вернее, думали два Дрейка, по одному в каждом истребителе. Требовалась какая-то новая стратегия. Времени хватало: путь сюда от галактического центра был долгий.

Когда первый корабль находился в десяти световых минутах от заедды,.второй выпустил небольшой зонд без двигателей, зато снабженный сенсорами, еще одной копией личности Дрейка и низкоскоростным передатчиком.

Зонд неподвижно повис в пространстве, наблюдая за тем, как корабли приближаются к звезде. Первый растаял в радиационной вспышке. Второй развернулся, пытаясь бежать, но кольцо пламени нагнало и его.

Вот к какому выводу пришел Дрейк: ахиллесова пята его кораблей. - радиосвязь. Второй истребитель оставался на безопасном расстоянии, но прежде, чем погубить первый, Шива сумел проследить коммуникационные импульсы.

Это была первая полученная им прямая информация о Шиве. Передавать ее следовало очень осторожно - не спеша, варьируя силу и направление сигнала. Тысячи станций по всей галактике должны были получить, разрозненные обрывки данных. Потом кому-то еще придется увязать их между собой, просчитав. разницу расстояний, и воссоздать все сообщение.

Дрейк многократно повторил передачу, каждый раз. изменяя набор адресатов. К тому времени, как он закончил, прошло три тысячи лет. Звездный ветер отнес зонд далеко от точки, где погибли корабли.

Двигателей у него не было. Даже здесь Дрейк не осмеливался позвать на помощь.

«Слуга - и тот, кто лишь стоит и ждет…»

Он ждал. Еще сто сорок тысяч бесконечных лет - он ждал. Компьютер зонда обладал минимальными счетными способностями. Делать Дрейку было абсолютно нечего.

Наконец он отдал внутреннюю команду отключить все системы. .Программа была стерта.

Знай Дрейк заранее, во что это выльется, может, и не брался бы за дело. Изучив крупномасштабную карту, он содрогнулся. Регион, где сохранились незатронутые человеческие -колонии, превратился теперь в узенький серп вдоль края галактики. Все остальное, в том числе и ее плотный центр, сожрал Шива.

И все же Дрейк до сих пор не имел понятия, что движет Разрушителем. Все попытки наладить с ним контакт проваливались.

Но информация о Шиве текла, хоть и тонкой струйкой, эпоху за эпохой. Ужасно медленно, крохотными фрагментами - но текла. Наконец Дрейк начал понимать уязвимость своего врага. Чтобы погасить пламя, не обязательно знать, почему оно жжет.

Однако если знаешь, что пламя это - живое и разумное, потребуется немалая решимость. А Шива был, несомненно, разумен. Перед Дрейком вставал кошмарный вопрос. Даже умирая, триллионы личностей и композитов, работавших с ним, не желали и слышать о том, чтобы уничтожать детей Шивы. Лишь он сам, в бесчисленных своих копиях, должен был стать разразившимся громом.

И еще ему приходилось идти на жертвы, плодить тактические гекатомбы, о которых он не смел никому рассказать. Его союзники, все до единого, постарались бы не допустить подобного. Дрейк строил ловушки, приманкой в которых становились целые звездные системы. Такого убийцы галактика еще не видела. Он обращал в прах миллиарды, надеясь спасти триллионы.

И наконец он заставил себя признать еще один не приятный факт: даже если полностью извести Шиву, сколько его есть в галактике, это будет еще не конец. Судя по тому, как появился Разрушитель, он пришел извне. И мог вернуться в любой час, если только не выследить его и не спалить его логово. Прежде чем Дрейк завершит свой труд, людям и их неорганическим союзникам придется гнать Шиву - даже до самого края Вселенной.

Дрейк вздохнул и приказал отправить еще пятьдесят миллионов кораблей. На каждом из них находился новый, улучшенный детектор присутствия Шивы; на каждом - цезурный генератор, рядом с которым первая модель, использованная Дрейком, казалась детской игрушкой.

Каждый гарантировал, что еще двести миллиардов разумных существ - детей Шивы или представителей человеческого рода - встретят смерть.

Бой длился вечно. Был еще не конец и не начало конца - разве что, может быть, конец начала.

Глядя на дисплей, Дрейк впервые за много эпох видел, что полумесяц, контролируемый людьми, не становится уже. В масштабе сотен миллионов лет можно было наблюдать некоторые колебания границы: местами Шива наступал, местами его детей отбрасывали или уничтожали, одну за другой омывая звезды кровью. Мысль о выживании человечества и даже о его победе рассматривалась как вполне вероятная.

Появилась новая проблема, причем совершенно неожиданного характера.

Все бесконечные годы битвы Дрейк оставался один. Он не позволял себе включиться в паутину сознаний ни одного композита - ни органического, ни неорганического. Он никого не подпускал к своим личным базам данных. Логика тут была простая и неодолимая: Дрейк не хотел ни с кем делить ответственность за принятие страшных решений, необходимых для победы над Шивой. Боялся, как бы это зло не распространилось среди людей.

Целую вечность - так ему казалось - бесчисленные версии его личности, неся эту одинокую решимость, летели на боевых кораблях к краю галактики и за край, навстречу ледяной или огненной смерти.

Война шла уже не на один фронт. Людям удалось закрепиться в нескольких спиральных рукавах галактики, и там они начали собственные программы подавления Шивы и его преследования. Иногда их кораблям удавалось уцелеть.

Иногда они возвращались. На борту каждого был Дрейк Мерлин. Каждый - особый, не такой, как другие, обладающий уникальным опытом. Но каждый, бесспорно, Дрейк.

Он чуждался других. Но как отказать в общении себе самому?

Никак. В конце концов Дрейк включился в композит. В необычный композит: каждым его элементом была очередная копия Дрейка Мерлина.

Началось все с полного хаоса. Количество Дрейков исчислялось миллиардами, которым он давно потерял счет, да к тому же постоянно увеличивалось. Некоторые были рядом, некоторых отделяли от остальных миллионы световых лет, некоторые пострадали в сражениях, от чего исказились и потеряли полноту. Все без исключения были разными. Время и опыт порождали изменения форм, взглядов, даже самооценки. Дрейк старался понять, принять, сохранить или создать из этой толпы единую личность.

Тем временем война с Шивой продолжалась. Люди держали верх. Необходимость в общем руководстве со стороны Дрейка уменьшилась. Угроза отступила, прямо участвовать в событиях приходилось не так часто, и Дрейк стал погружаться в самоанализ. Внешние события все меньше его интересовали, если только не затрагивали значительных фракций его составляющих.

Однако составляющие эти были связаны с другими композитами и банками данных, тянулись через пустоту и скопления звезд к рубежам доступной вселенной, рассказывали Дрейку о том, как меняется и развивается космос. Пылевые облака развеялись, гигантские звезды либо взорвались и стали сверхновыми, либо сжались до черных дыр. Даже обычные светила вроде Солнца близились к финалу своей жизни - из раздувшихся красных шаров они превращались в белые карлики не крупнее, чем была когда-то Земля.

На практике это мало что значило для Дрейка Мерлина и других композитов: разум давно уже откочевал к иным мирам. Энергии стало меньше, так что мышление и сбор информации замедлились, но все же не прервались. Радиация по скудной капле сочилась с холодных красных звезд, но ее хватало, чтобы поддерживать умственные процессы еще хотя бы сто миллиардов лет.

Только это уже не требовалось. Новости, поступившие в сеть Дрейка, стали для него шоком: вселенная переступила через критический порог. Отдаленные галактики, прежде всегда дававшие красное смещение, теперь демонстрировали едва заметное фиолетовое. Фоновое микроизлучение, ранее почти полностью поглощавшееся расширением вселенной, слегка повысилось - росла температура черного тела.

Большой Взрыв кончился. Галактики начали долгое падение навстречу друг другу.

От этих известий Дрейку сделалось не по себе. Вернулись воспоминания, столь далекие, что физических следов от них не осталось. В их поисках пришлось прочесать самые старые банки данных. Древняя информация, касавшаяся различий между открытым и замкнутым характерами вселенной, наконец приобрела значимость Она хлынула целым потоком, а вместе с ней - жгучее чувство вины.

Он забыл свою главную клятву.

Легко придумать оправдание. Ведь Дрейк был занят сражением за выживание человечества, величайшей войной в истории вселенной. Ни на что другое не хватало времени. А когда борьба против Шивы достигла точки, после которой ее можно было поручить другим композитам, перед ним встали еще более сложные задачи - объединение самого себя.

Придумать легко, принять нельзя. Он был должен Ане то, что так давно ей обещал, - ее изначальную личность, которую знал и любил в короткие, но дорогие, короткие, но единственно важные годы их брака.

Как-то, когда-то он потерял из виду свою главную цель. А теперь она вернулась и сияла еще ярче.

Замкнутая вселенная. Как это связано с памятью об Ане?

Силой обстоятельств многие компоненты Дрейка провели бессчетные тысячи лет за изучением технологий, применявшихся в войне против Шивы. Это позволило им понять научные идеи, лежавшие в основе используемых видов оружия. То, что когда-то казалось Дрейку непостижимым, теперь стало для его расширенной личности очевидным.

Замкнутую вселенную в конце времен ждал финальный коллапс. Эсхатон, «точка Омега», предел пространства-времени - в дрейковы времена ему дали немало имен и в общем определили основные черты. С нынешней его точки зрения главными из них представлялись две. Во-первых, когда схождение вселенной приблизится к завершению, сильно возрастет ее массо-энергетическая плотность, а также теплота, откуда последует специфическая аномалия - бесконечные уровни температуры и давления. Во-вторых, что еще важнее, около «точки Омега» станет доступна вся информация - все, что когда-либо могло быть известно. Все, что могло, - и все, что было.

Об этом Дрейку говорили еще очень давно. Но теперь он в деталях понимал то, о чем прежде имел лишь смутное представление. Если он сумеет дожить до нужной поры, после чего собрать и усвоить достаточно информации, то к моменту, когда процесс будет завершен, время подойдет к концу. Тогда он сможет сам, своими силами, вернуть себе настоящую Ану - ту Ану, которую знал и любил.

Этого очень хотелось. Бесконечно. Казалось даже, что шансы в принципе есть. Но как пойдет дело на практике?

Тогда Дрейк был далеко от всеведения. Он не знал ответа на собственный вопрос. Хуже того: все его данные о природе «точки Омега» не давали ни малейшей идеи, с чего же начать.

Все, что он мог, - собирать информацию и стараться сохранить нетронутыми мириады своих компонентов. Со временем это делалось все сложнее. Вселенная съеживалась. Поддерживать связь между отдаленными точками становилось легче, а нужда в долговременной электронной спячке постепенно пропадала, из-за чего любые различия в опыте и мировоззрении между составляющими Дрейка приобретали большую значимость. Вскоре на то, чтобы поддерживать в них единство цели, стала уходить масса сил.

А поток данных не ослабевал. Дрейк выбивался из сил, собирая ИХ) сопоставляя, сравнивая, сортируя и анализируя; а небо делалось ярче, и отдаленные источники света, приближаясь, озаряли его голубым. По мере возрастания объемов обрабатываемой информации Дрейку приходилось увеличивать количество своих копий. С некоторыми из них терялся контакт. Прежде ему приходилось иметь дело с детьми Шивы и пытаться их понять. Теперь чужими становились компоненты его собственной личности. Ассимилировать их удавалось все с большим трудом.

Скорость сжатия вселенной нарастала. Космос пылал актиническим излучением. Как-то раз Дрейк почувствовал чье-то присутствие. В море его копий завелся чей-то странный, посторонний голос.

Он пробился сквозь белый шум на границах сознания, а потом двинулся к его средоточию. Приближаясь, голос, кажется, затрагивал и поглощал все больше компонентов Дрейка. Еще до того, как стала возможна прямая связь, Дрейк почувствовал, кто это. Мысль эхом пронеслась по всей его личности и забилась набатом дикой догадки.

- Ана!

- Кто ж еще?

- Но откуда?.. Неужели ты настоящая? То есть… Ты мне не кажешься?

- Выдумал тоже. По-моему, я настоящая. Вселенную заполнил тихий смех.

- Я мыслю, следовательно, Существую. Правда, Дрейк, я - это я. Но ты ведь знаешь теорию не хуже меня. По мере схождения вселенной к «точке Омега» границы познания стираются. Так что может статься, что я - симуляция, порождение твоего разума. Ты мыслишь, следовательно - я существую.

- Нет, ты не симуляция. - Вдруг Дрейку самому стало противно: как мог он такое предположить? - Думаешь, я бы не узнал свою собственную подделку?

- Может, и узнал бы. Но знание - сила. Отвечу вопросом на вопрос: способен ли всеведущий на самообман?

- Понятия не имею. Скажу только, что это не важно. Когда ты со мной, ничто больше не имеет значения.

- Ладно, не будем спорить и остановимся на том, что я существую и что я - настоящая. Так что первым делом хочу тебя поблагодарить. Следующий вопрос: сколько у нас есть времени?

Всегда она отличалась практичностью и проницательностью. Если Дрейк заметал пыль под ковер, Ана его поднимала. И никогда не ошибалась в постановке задачи.

Дрейк выглянул из своей раковины, как моллюск. Вселенная, на которую он долго не обращал внимания, пламенела энергией. Фон неба стал едва ли не так же ярок, как сами звезды, у которых гнездились квадриллионы композитов. Коллапс все ускорял свой шаг, и космос несся к Эсхатону очертя голову.

- До конца осталось еще несколько лет истинного времени. Он не волновался, не мог: ведь Ана с ним и никуда больше не денется.

- И все? - Ее изображение нахмурило брови. - Всего несколько лет? Я имею в виду, что и того не ожидала, но для тебя, после всех твоих усилий, это едва ли достойная награда.

- Мне хватит. Субъективно мы их растянем на сколько угодно. Можно будет остаться в электронном режиме и не отключаться.

- Все равно мне это не нравится. - Ана вошла в сознание Дрейка и осторожно ощупывала его. Он чувствовал, как легкие пальцы нежно касаются самых тайных областей его личности. - Нескольких лет будет мало для того, чтобы снова узнать друг друга. Ты не хочешь что-нибудь сделать?

- Ана, речь идет о конце света. - Дрейк рассмеялся - от радости кружилась голова. Впервые за много эпох в нем звенела музыка. - Все кончается. «Точка Омега». Ничего больше не будет.

- Я помню тебя другим. Разве не ты когда-то имел совершенно иное мнение?

Дрейк знал, что это не вопрос - Ана просто его дразнит. Ей хорошо было известно, кто и что думал. Наверно, она давно уже незаметно рылась в его базах памяти, потому что знала слова, которые Дрейк никогда не произносил вслух.

- «Наука зашла так далеко, что никто не поверит, будто дальше ей идти некуда». Не забыл?

- Тогда казалось, что время безгранично. Теперь времени нет. Ни у новой науки, ни у чего - только у нас.

- Когда-то ты почти ничего не знал, Дрейк, и сумел сотворить чудо. Теперь тебе доступна вся информация на свете. Кто может сказать, на что ты способен? Вселенная кончается, потому что имеет замкнутый характер, верно? Ну так открой ее. Нужные тебе данные уже существуют. Просто найди их.

Ана повела его с собой. Они помчались сквозь космос сразу во всех направлениях. Повсюду кружились вихри знаний, водовороты - черпай да пей. Столько еще не было. Возможностей - миллионы. Но лишь малейших.

- Эсхатона не избежать, Ана. Нашей вселенной он свойственен.

- Мне казалось, Эсхатон возможен только в замкнутой вселенной.

- Да. Если бы массо-энергетическая плотность не достигала критической отметки, вселенная была бы открытой. Но плотность слишком высока.

- Ну так уменьши ее.

- Это невозможно.

Еще не договорив, Дрейк понял, что знает, как это сделать. По всему пространственно-временному континууму лежали цезуры - бесполезные памятники давней битвы со смертельным врагом. Когда-то с их помощью удалось изгнать Шиву из вселенной. Если вновь ими воспользоваться, можно уничтожить тобой объем массы и энергии.

Ана, бывшая в его сознании, уловила идею в тот же миг.

- Ну же, Дрейк. Чего ты ждешь?

Он не сразу смог ответить: все ресурсы ушли на вычисления предельной сложности. А получившийся результат оказался не тем, который Дрейк хотел бы объявлять Ане.

- Не получится. Мы можем убрать в цезуры достаточно массо-энергии, чтобы сформировать открытую вселенную. Но нам требуется гораздо больше Чтобы избежать схождения космоса в одну точку под действием инерции, ему нужно дать мощный структурный толчок.

- Так дадим! Ты ведь говоришь, что цезуры способны поглотить любое количество массо-энергии.

- Способны. - Дрейк осознал, какая страшная ирония тут кроется. - Но останется одна неразрешимая проблема. Информация эквивалентна энергии. Я - если учесть все мои копии, композиты и внутренние связи - содержу информации достаточно, чтобы структурный толчок стал невозможен. Это идеальная ловушка. Любая вселенная, в которой я существую, оказывается замкнутой.

- Да, если брать физические законы этой вселенной. А как насчет других Вселенных-тех, куда переносят массо-энертию цезуры? Поищи, Дрейк.

Он уже искал. В базах имелись насей счет предположения, но никаких точных данных не было.

- Невозможно, Ана. Даже вся информация, существующая в нашей Вселенной, не позволяет судить о других. Способа узнать о них нет.

- Неправда, есть. Очень даже хороший способ: отправиться туда и самим все увидеть. Полетели!

Внезапно они понеслись через космос, быстрее и быстрее. С опасной быстротой, с релятивистской. На такой скорости каждая минута на целые месяцы приближала их к Эсхзтону. Краткое время, бывшее у них вдвоем, таяло. Дрейк координировал свои бессчетные компоненты. Всем им приходилось лететь в строгом строю по направлению к черневшей огромной пастью посреди Вселенной цезуре.

На краю бездны он задержался. Масса и энергия текли мимо, катясь в бездонную утробу. Но пока он не сделает последнего шага, Эсхатона не избежать.

- Передумал? - Ана прижалась к нему. - Поздно.

- Не передумал. Просто мысль пришла: что лучше - оказаться там, где законы физики настолько отличны от наших, что не позволят нам жить, или во вселенной, где полно детей Шивы.

- Больно ты много волнуешься. - Ана была полна энтузиазма, которому Дрейк никогда не умел противостоять. - Жизнь - либо замечательное приключение, либо ничто. Ты первый так сказал. Неужели ты настолько изменился?

- Не знаю. Если я снова лишусь тебя, то не перенесу этого.

- Ты меня не лишишься. - Она обняла его, успокоила. - Мы всегда будем вместе, что бы ни случилось. Я останусь с тобой до конца времен. Пойдем, Дрейк. Ты всегда повторял, что хочешь жить опасностями. Вот твой шанс.

Они стояли на пороге спиральной воронки, еще чуть-чуть вперед, и не вернешься. Ана опять смеялась, как ребенок на ярмарке.

- Вот мы и входим в Тоннель Любви. Не забудь загадать желание!

- Уже загадал.

Отказываться от задуманного поздно. Впереди - полная тьма. Позади, думал Дрейк, меркнет пламя и отступает ад. Лишившись их с Аной, вселенная станет открытой. Перед ней встанет бесконечное будущее. Неплохо для двоих, хотевших лишь быть вместе.

- Хочу, чтобы…

- Не говори, любимый, а то не сбудется!

- Могу и сказать.

Они летели в неведомое, навстречу последнему вопросу - к новому рождению или к смерти. Показалось? Или правда впереди блеснул едва заметный свет?

Дрейк изо всех сил прижал Ану к себе.

- Могу и сказать, любимая. Потому что мое желание уже сбылось.

Charles Sheffield «At the Eschaton». © Перевод. О. Мартынов, 2006.

Примечания

[1]

Фермата - музыкальный термин: пауза неопределенной длительности, не укладывающейся в метрический строй произведения. - Примеч. пер

[2]

Строка из стихотворения О. Уайльда «Баллада Реддингской тюрьмы». Перевод Н. Воронель. - Примеч. ред.

[3]

Presto - музыкальный термин, означающий «быстро». - Примеч. пер.

Content

Чарльз Шеффилд
Эсхатон

Примечания