Андрей Анатольевич Посняков

Генерал-майор

© Андрей Посняков, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Чья-то тень скользнула позади, в зыбком лунном свете. Тут же где-то рядом мяукнула-закричала кошка. Треснула ветка, взлетела, захлопала крыльями какая-то большая птица. Сова? Вряд ли. Денис насмешливо скривил губы: что сове делать в Москве? Особенно здесь, недалеко от Хитровки. Местные хулиганистые гавроши давно бы из рогаток прибили да потом продали мясо под видом индюшки.

Нет, никто, конечно, сзади не крался. Просто ветер… птица… кошка… Однако надо и о своей цели не забывать. Денис осторожно выглянул из-за угла и, услышав стук копыт, облегченно перевел дух. Ну наконец-то! Давно пора. Приехали.

Фыркнула лошадь, и на мостовую вывернула с прилегающей улочки коляска легкового извозчика, обычного московского «ваньки». Послышались приглушенные голоса – мужской и женский, точнее говоря – девичий. О чем они там говорили, было не разобрать, а подобраться поближе не имелось никакой возможности – вполне могли заметить. Да что там могли, право же, заметили бы, чай, не слепые. Так что лучше уж так, издалека… Однако же не совсем видно. Кто там? Что за девушка? Танечка? Или кто-то другой? По фигурке вроде похожа… Да они все, балетные, похожи. Все поджарые, стройненькие, быстроногие. Ах, Танечка, Танечка…

Или не она? Хотя кому ж и быть-то? Представление (кажется, «Слуга двух господ» Карло Гольдони) как раз и закончилось с час назад… Пока переоделась, пока то да се, пока доехали…

Откуда-то сверху вдруг послышался резкий звук, очень похожий на клацанье взводимого курка! Да не похожий, а точно!

– Ложи-ись! – выскочив, закричал Дэн.

Тотчас же грянул выстрел! За ним – еще один. Судя по всему, стреляли из ближайшего доходного дома… Хотя черт пока с ним, со стрелком! Со всех ног Денис метнулся к упавшей на мостовую девушке. Неужели достал-таки? Но каков меткач! Впрочем, не так уж тут и далеко. Саженей двадцать, не более. И луна, вон, ярко светит, зараза…

– Что с ней? Эй…

– Ой, барин! Кажись, убили дамочку.

– Типун тебе!

Бросив грозный взгляд на извозчика, Денис склонился над телом, всмотрелся, прислушался, потрогал запястье… Несчастная еще дышала – прерывисто, тяжело. Темно-серое платье ее намокло от крови. Весь левый бок…

– Танечка! Танечка… – с болью выкрикнул Дэн… и тут же осекся, разглядев наконец лицо.

На мостовой, у задних колес коляски лежала вовсе не Танечка, а ее подружка – Катенька Изольдова, тоже балетная, из бывших крепостных графа Аркадия Федоровича Изольдова, с которым Денис Васильевич как-то… Впрочем, это сейчас было не важно.

– Скорей! – Выдохнув, молодой человек со всей осторожностью взял девушку на руки и сердито глянул на «ваньку». – Ну, что стоишь-то? Гони давай к доктору! Или… нет… лучше – в дом.

Из дома уже бежали. Скрипнула дверь, и на улицу выскочили сразу двое – бородатый привратник и злая на вид старушенция в скрипучих башмаках и сером старомодном капоте с дурацкими рюшами, смотревшимися, как на корове седло.

– Господин Давыдов? – ахнула старушенция. – Вы как здесь?

– Случайно, – Денис отмахнулся. – Давайте ее в дом…

– А кто это? Ой… Катерина! Катя… Да кто ж ее?

– Кто-кто, – поднимая девушку, хмыкнул в бороду привратник, такой же коренастый, как и сам Давыдов. – Тут Хитров рынок недалече… Шалят!

Денис покусал усы:

– Но… не из пистолета же!

– А что бы, барин, и нет? – Привратник – звали его, кстати, Прохор – уже заносил раненую в парадное, или, говоря по-московски, подъезд.

Давыдов живо сунул извозчику двугривенный:

– За доктором гони, живо. Пречистенка, десятый дом. Знаешь?

– Угу…

– Скажешь, что от меня… от Дениса Васильевича Давыдова. Доктор – сосед мой. Звать его Афанасий Михалыч. Уж он не откажет… Ну все, поезжай. Не забудешь, дурья твоя голова?

– Как можно, барин!

Взгромоздившись на козлы, «ванька» обтер руки о фартук и схватил вожжи:

– Н-но, залетная! Н-но!

Зацокали по брусчатке копыта, быстро набравшая скорость коляска скрылась в ночи. Точнее сказать, было уже утро, уже занималась над крышами зыбкая алая полоска – заря.

Между тем несчастную уже внесли в комнаты, в апартаменты, расположенные на недешевом третьем этаже. Да и сам-то дом был не из дешевых, директор Императорских театров Аполлон Александрович Майков снимал здесь комнаты для своих актрис, буде те задержатся вдруг в Первопрестольной, чтоб не тащились по ночи в Кунцево, где в сером, давящей архитектуры доме и проживали воспитанницы балетного училища. Жили, благодаря доброте и протекции Майкова, на полном пансионе, но в строгости, под зорким контролем отставного актера Украсова – истинного цербера, не дававшего девчонкам никакой воли. Так что те, когда вырывались из-под контроля, пользовались короткой свободою, насколько могли. Иногда – на свою голову, как вот несчастная Катенька.

– Ну, что там с ней? – подойдя к большой, с малиновым балдахином кровати, шепотом осведомился Денис.

– Похоже, что плохо, барин, – хриплым голосом отозвалась старуха.

Фекла Матвеевна, так ее звали, тоже была из бывших актрис, злющая, как ведьма, ничуть не лучше Украсова. Почему-то именно таких монстров Аполлон Александрович для своих балетных и нанимал. Может, правильно и делал, да.

– Едва дышит…

В старом подсвечнике, потрескивая, тускло горели свечи. Высохшее желтое лицо старухи исказилось гримасою, выражавшей не пойми что, то ли сочувствие, а то ли, наоборот, злорадство, мол, так тебе и надо, твари гулящей, ага!

– Да где же это чертов доктор?

– Тут не доктор нужен, – прошипела Фекла Матвеевна. – Батюшку звать пора.

– Так ты думаешь, она…

– Не жилец, – и старуха желчно усмехнулась. – Вон лицо-то бледное какое, да и глаза закатились…

В этот самый момент Катенька вдруг распахнула глаза – чудные, блестящие, карие – и тихо прошептала:

– Пить…

Фекла дернулась было к стоявшему на тумбочке графину, однако опытный воитель Давыдов перехватил ее руку:

– Нет! Ежели в живот рана, так нельзя ей… Доктора подождем.

– Подождем, – тяжело опускаясь на стул, согласилась старуха. – Прохора я за батюшкой отправила. Отец Илларион. Хороший батюшка, добрый. Здесь, рядом живет.

За окном брезжил рассвет, отражался в стеклах мансард золотисто-алыми сполохами. Уже поднялись дворники, перекрикиваясь, шерудили метлами…

На лестнице раздались шаги – привратник привел батюшку. Отец Илларион оказался еще довольно молодым человеком, судя по виду, ему не было и тридцати. Осанистый, крепкий, с белесой кучерявой бородкою, он чем-то напоминал песенного разбойника Кудеяра… или самого Дениса в его партизанскую бытность, со времен которой всего-то два годка и прошло. Даже еще меньше.

Перекрестив раненую, священник деловито достал из прихваченного с собой саквояжа очки и требник. Однако ничего прочесть не успел – едва водрузил себе на нос очки, как, наконец, явился доктор.

– Здравствуй, Денис Васильевич. Ну, что тут у вас? Где больная? Ах, вижу, вижу… Ну-ка, ну-ка… Что там?.. А посмотрим, посмотрим… Денис Васильевич, ты ведь у нас крови-то не боишься? На вот, ножницы подержи… сейчас одежду разрежем… Ой-ой!

Осмотрев несчастную, врач покачал головой и, скорбно поджав губы, повернулся к священнику:

– Тут теперь ваши дела, батюшка.

– Что?! Умерла?! – ахнул Давыдов. – Как?

– Да вот так. – Доктор уже громыхал рукомойником в коридоре. – Преставилась, милая. Две пули, две раны: одна – под сердцем, другая – в печень. Странно, что вообще не сразу жизни лишилась. Кто ее так?

– Кабы знать… – поиграл желваками Денис.

– Да что тут знать, барин! – Привратник затряс бородой. – Говорю же, хитровские это. Там, на рынке-то, много всякой шелупони ошивается. А после Бонапартия пистолей да оружия разного на Москве полным-полно стало!

Вот в этом он был прав. После нашествия Наполеона оружие в Москве можно было раздобыть свободно, чем и пользовались разного рода криминальные элементы, обретавшиеся отнюдь не только на Хитровке, но и во всех остальных районах Первопрестольной. И московский градоначальник, и господин обер-полицмейстер Петр Алексеевич Ивашкин с преступностью, конечно, боролись, но больше как-то на бумаге. По отчетам все хорошо выходило, однако по ночам выстрелы гремели постоянно: воровские шайки учиняли промеж собою разборки, убивали, грабили, словно это не сонная благостная Москва, а какой-нибудь Чикаго времен сухого закона.

– Ну… – Денис Васильевич замялся на пороге, надевая шляпу. – Пойду, пожалуй… Чего уж тут теперь. Жалко Катеньку, да… Фекла Матвеевна, голубушка, ежели вдруг полиция, так знают, где меня отыскать. Пускай припожалуют. Что видел, обскажу. Покуда же – честь имею, господа!

– Подожди, подожди, Денис, – замахал руками доктор. – Я ж «ваньку»-то не отпустил. Вместе поедем.

– Да я уж лучше пешком. – Давыдов тяжко вздохнул и перекрестился. – Пройдусь да хоть немножечко отойду душою. Жалко Катеньку очень. Молодая ведь совсем. Юная. И какая-то сволочь… Найду! Найду эту сволочь! Отыщу! Честью своей клянусь, даю гусарское слово.

Откланявшись, Денис Васильевич вышел на улицу и поплотней запахнул сюртук. Хоть и лето, а все же зябко, утро-то раннее. По всей Москве дома по большей части были одеты в строительные леса – жители отстраивались после наполеоновского пожарища. Сразу после заутрени начинали стучать топорами многочисленные плотницкие артели, бегали, таскали кирпичи каменщики, все улицы заполонили подводы со стройматериалом. Суета. Вот и сейчас уже начиналось…

На Иване Великом басовито грянул колокол, тут же подхваченный колоколами златоглавого Успенского собора и более нежными раскатами собора Василия Блаженного. Благовесту главных храмов тут же вторили с колоколенок всех остальных московских церквей и церквушек, поплыл над городом малиновый звон, хлынул на улицы люд – Первопрестольная просыпалась, плыла навстречу новому дню, солнечному, теплому, летнему.

От такого дня, от такого солнечного, пусть пока и прохладного, но быстро нагревающегося утра и впрямь становилось легче на душе. Хотя, конечно, сильно переживал гусар, Катеньку было жалко. Пусть он плохо знал эту девушку, так, видел пару-тройку раз, однако… Катенька была из балетных, как и безответная пассия Дениса Танечка Иванова. Так вот и Танечку могли… Именно ее-то и поджидал Давыдов, именно ее и думал увидеть… Хоть здесь перехватить, пообщаться. В общежитии-то, в казарме – никак, проклятый цербер Украсов стойко стоял на часах!

Эх… Эх, Катенька, Катенька, земля тебе пухом! Кто ж этот гад, что вот так, запросто лишил жизни милое, безобидное создание? Впрямь ли хитровский разбойник? Впрочем, почему бы и нет? Кому еще-то? Но зачем тогда с крыши палил?

Вот этот дом. Вот – чердак. Денис запрокинул голову, увидев приткнувшиеся с левой стороны дома строительные леса. Никаких рабочих поблизости видно не было, скорее всего, уже закончили свою работу, а может быть, еще даже не начинали. Оглядевшись, Давыдов улучил удобный момент, ухватился за бревнышко и, подтянувшись, вмиг очутился на дощатых подмостках. Постоял, посмотрел, убедившись, что эскапада сия не привлекла ничьего любопытства, снова подтянулся, проскочил, выбираясь на покатую крышу.

На чердаке оказалось не так уж и темно – только что взошедшее солнце било прямо в оконце. Молодой человек прищурился и вдруг, неожиданно для себя, чихнул от попавшей в нос чердачной пыли. Чихнул и машинально выхватил стилет, который всегда носил с собой – вещица на матушке Москве отнюдь не лишняя, особенно – у Хитровки.

Зря волновался: ни одна тварь ниоткуда не высунулась; не показалось, не возникло ни одного хищного рыла. Никого на чердаке. Пусто. Главное, что и пистолетов-то нигде не видать. Не выбросил их убийца, прибрал… Так ведь не киллер! Да и отпечатки пальцев еще не умели снимать… Уголовного розыска и того толком не было, имелись лишь разномастные полицейские части, капитаны-исправники да следственные приставы (что-то похожее на судебное следствие). Работать «на земле» было практически некому, зато, что касаемо начальства, то с этим все обстояло в порядке: имелся и обер-полицмейстер со всей причитающейся канцелярией, и даже отдельное от МВД министерство полиции! Все имелось… Только вот лиходеям плевать на это было.

Да уж, все, как и в начале двадцать первого века, откуда и появился Давыдов Денис, почти полный тезка знаменитого поэта и гусара. Бывший курсант Академии полиции, а ныне – там, в будущем – старший следователь Следственного комитета, майор. Хм, майор… А здесь-то он генерал-майор, однако! Здесь… там… Просто как-то так случилось, что во время спиритического сеанса часть души Дениса оказалась в теле гусара… А потом проклятый лапландский колдун убил душу истинного Давыдова – поэта, – и Дэн оказался вот так вот, сам по себе. И главное, он же был и там, в будущем… Оставался, да, словно бы ничего и не случилось. Даже сны об этом самом будущем видел. Шизофрения какая-то… Впрочем, Денис привык уже, давно привык и ощущал этот мир своим.

Вот и сейчас он начал осмотр чердака, как учили: слева направо, по часовой стрелке, тщательно фиксируя для себя каждую мелочь, вроде придвинутой к слуховому оконцу скамейки. Скамейка старая, кто-то выкинул… С нее-то, похоже на то, и стреляли. Убийца вот этак вот пристроился…

Дэн лег на скамейку, прикидывая, как бы держал в руке пистолет, как бы целился… А ничего сложного! Даже для кремневого пистолета, тем более если стрелок к этому оружию привычный. Внизу – как на ладони все. Однако ночью-то – даже учитывая луну – все по-другому выглядело.

Привычный… Вот именно – привычный. Денис зацепился за это слово. Кто бы мог так вот ловконько с пистолями обращаться? Да кто угодно! Любой дворянин. Начало девятнадцатого века – самое время дуэлей. Правда, пока что больше на саблях, на шпажках. Но и пистолеты в вопросах чести уже применялись, да. Значит, дворянин… Какой-нибудь записной дуэлянт, бретер. Хотя, может, и не бретер, просто военный. И не простой, а кавалерист, именно там пистоли в ходу. Тот же гусар, улан, егерь… Может быть, драгун. Хотя какие драгуны кавалеристы? Так, ездящая пехота, тьфу. Да и пистолеты у них здоровенные. Весом чуть ли не два кило! Гусары традиционно недолюбливали и презирали драгун… Вот и Денис Васильевич тоже. Вжился, вписался в здешнюю жизнь. Привык.

Итак, либо бретер, либо конник. В набившего руку стрелка-преступника из простонародья Давыдов что-то не очень верил. Нет, такое орудие, как пистолет, отнюдь не для простолюдинов, отнюдь… С другой стороны, с чего он вообще взял, что стреляли из пистолетов? Стряхнув с сюртука пыль, Денис в задумчивости уселся на скамейку. Может, кавалерийский карабин? Пули похожи… Да и по звуку… Похоже-то похоже, однако выстрел вышел, по сути, двойной! Один и сразу – другой. Никакой карабин за полсекунды не перезарядишь, нет. А вот пистолеты всегда продавались парами. Парами обычно и носились. Значит, определенно – пистолет, точней – пистолеты…

Покусав ус, молодой человек поднялся на ноги, продолжая осмотр. Солнце уже поднялось повыше, и на полу чердака, засыпанном для тепла песком, стали заметны следы. Следы достаточно отчетливые… Денис наклонился, всмотрелся, прикинул… Похоже, что сапоги. Ну да, сапоги, вон и шляпки гвоздиков отпечатались. Модные штиблеты такими гвоздищами не подбивают. Значит, все же военный. Или – простолюдин? Судя по отпечатку подошвы, обувка-то грубая. С другой стороны, грубые рабочие сапоги кто угодно мог купить… И где угодно. Не-ет, следы – это не улика. Вот пистолеты… и ловкость стрельбы… Одно к одному, убивец – человек воинский. Всенепременно – воинский, да.

Слева, ближе к узенькому лазу, ведущему на крышу, виднелась большая рассохшаяся бочка с покосившимися ободами. Кто ее сюда приволок, когда и зачем – бог весть. Может, песок для подсыпки хранить, может, еще зачем…

Давыдов подошел, наклонился, посмотрел, протянул руку… Так и есть – полбочки песка еще осталось.

– Хороший песок, однако. В какой-нибудь Анталье на пляже не отказались бы от такого песка… – Хмыкнув, Дэн перевел взгляд и тут же застыл, словно почуявший близкую добычу зверь!

Сразу за бочкой валялась дорожная сумка. Матерчатый такой саквояж, довольно объемистый, из тех, что обычно берут с собой в дорогу коммивояжеры средней руки. Лежал саквояж странно – на боку, криво. Видно было, что его не просто поставили, а бросили кое-как, впопыхах. Убийца спешно ретировался? Или все наоборот, своим появлением он кого-то спугнул, какого-нибудь местного клошара? Впрочем, что гадать?

Хмыкнув, молодой человек перенес находку на скамью – под свет, раскрыл и невольно ахнул: на дне саквояжа тускло блестели литые свинцовые шарики. Пули! Было их числом около дюжины, да еще оставалось место для бумажных патронов с порохом и порохового же туеска – на пистолетную полочку натрясти, для затравки.

Аккуратненько разложив находки на скамейке, Давыдов обшарил и нашитые на саквояж боковые карманы, в коих обнаружились два коротких шомпола и промасленная ветошь.

– Набор «Юный стрелок»! – довольно хмыкнул Денис. – Интересно, что же он пистолеты не выбросил? Пожалел? Или все же выбросил, если от кого-то бежал… Следы, следы! Еще бы поискать надобно.

Денис Васильевич исползал весь чердак, испачкав свои модные французские панталоны и сюртук, однако – напрасно. Кроме тех, первых (сапожных) следов и своих собственных никаких иных отпечатков на чердаке не имелось.

– Что же он, привидения испугался? Впрочем, почему «он»?

Действительно, почему? Убийцей вполне могла быть и женщина. Женщина, хорошо умеющая стрелять, после двенадцатого года не редкость. И не только в Москве, по всем западным губерниям. Как вот, к примеру, Сонечка… Уж та стреляла, дай бог любому драгуну!

Сонечка… Вспомнив свою прежнюю пассию, Давыдов взгрустнул. При расставании, случившемся не так уж и давно, Софья сказала ему твердое «нет». Да Денис и не настаивал, понимал, что юная леди совершенно права. Бывшей крепостной, шалившей когда-то по лесам, лучше было затеряться, выйдя замуж за не шибко умного стареющего помещика (такой как раз имелся на примете, и Сонечка вовсе не собиралась упускать свой шанс). Не о себе думала – о сыне, и Денис Васильевич ее хорошо понимал… И все же рана еще бередила сердце, даже несмотря на встречу с новым солнышком, прелестной Танечкой Ивановой. Положа руку на сердце, влюбчивым был Денис, ох влюбчивым!

Кстати, и Танечке вполне могла грозить нешуточная опасность! Ведь только что убили ее пусть не близкую, но подружку. Может, это маньяк? Может, он вообще убивает только балетных?

Устало глянув на оставленные улики, новоявленный сыщик распахнул ведущую на чердак дверь – кстати, приоткрытую – и вот там-то, на лестнице, обнаружил следы! Кто-то выпачкал лестницу черной липкой грязью… Стоял? Стала открываться дверь, и она скрипнула, вот как сейчас!

Убийца как раз только что произвел выстрелы, и перезарядить пистолеты не успел. Потому, исполнив свое черное дело, просто решил ретироваться, что с успехом и проделал, судя по всему. А пистолеты выбросил по пути… или, скорее, их подобрал тот, кто спугнул. Ага, как же! А где же тогда следы? Черт…

Тщательно осмотрев дверь, Давыдов погладил ладонью косяк, едва не зацепив занозу!

– А щербатинка-то свежая! – задумчиво протянул Дэн. – И, судя по следам, неведомый незнакомец здесь стоял… Уклонялся! От брошенных пистолетов! А что? Пистоль около двух кило весит, при удачном броске кого угодно можно на тот свет отправить. Ну или уж по крайней мере голову пробить, ага. Верно, так все и было… Что же доброхот сей за убийцею не погнался? Может, просто выскочил на улицу? Знал, где убивец выберется… Ну да, у лесов! Где же еще?

Прихватив найденную на чердаке добычу, Денис Васильевич как ни в чем не бывало спустился по лестнице на улицу, вполне справедливо полагая, что московские власти вряд ли оставят без последствия сие страшное дело, уж Аполлон Александрович Майков об этом позаботится! Останется лишь поделиться своими догадками с полицией, как и полагается всякому добропорядочному обывателю. Ну не самому же поквартирный обход делать? Генерал-майору сие как-то не пристало, на то нижние полицейские чины имеются.

Кликнув проезжавшего мимо «ваньку», Денис Васильевич велел ехать домой, на Пречистенку, да особо не гнать. Бравый гусар, не так давно возвратившийся из Парижа, все никак не мог насмотреться на красавицу Москву. Первопрестольная изрядно пострадала от пожара и бесчинств наполеоновской армии, но нынче возрождалась прямо на глазах, хорошела, становилась все краше и краше. Закопченный Кремль все еще хранил следы пожарища, однако разрушен все же не был, что же касаемо остальной Москвы, то почти вся она стояла в лесах.

Домом Давыдовых на Пречистенке нынче заправляла сестра Дениса Сашенька, особа еще незамужняя, но весьма умная и деятельная. Матушка же Елена Евдокимовна скончалась около полугода назад, батюшка покинул сей бренный мир еще раньше.

Слух о возвращении Дениса (считавшегося вообще-то в отпуске) весьма быстро пронесся по всем друзьям-приятелям гусара и поэта, который и сам немало способствовал этому, первым делом навестив старого своего друга князя Петра Андреевича Вяземского. Когда-то именно там, в старинном особняке Вяземских, заседал таинственный литературный кружок, именуемый дружеской артелью. Главную скрипку там, естественно, играл Давыдов, князь же Петруша считался еще поэтом неопытным, молодым и во все глаза смотрел в рот своему именитому другу. Окромя всех прочих в артель входили и другие, известные на Москве (и не только) люди: редактор «Вестника Европы» Василий Жуковский, поэты Константин Батюшков, Василий Пушкин и даже записной дуэлянт, картежник и гуляка граф Федор Толстой, за свои зарубежные эскапады прозванный Американцем. Личность, к слову, та еще: поговаривали, что он нечисто играет, да граф и сам не скрывал этого, похваляясь в узких дружеских кругах, что всегда играет наверняка, что лишь дураки надеются на счастье. Как бы то ни было, все же Американец был широк душой, образован и в своих друзьях души не чаял. Он-то с неделю назад и навестил Дениса сразу же по возвращении из Петербурга, где, по словам Вяземского, «таскал за броды охтинских купцов».

Нет, граф Федор не вошел и даже не вбежал в дом друга – он туда ворвался, влетел, шумный, лохматый, радостный:

– Ай, Денис, Денис! Как же я рад! Ну как же! А ты что тут сидишь, киснешь? Это не дело, брат. А ну-ка, давай-ка, на гульбище!

– Да устал я уже от гульбищ, – пряча улыбку, отмахнулся Давыдов.

– Устал? Ну и ладно. – Американец покладисто махнул рукой и тут же вновь засверкал глазами. – Тогда мы вот что… Тогда мы по искусству вдарим! Надеюсь, ты не против искусства?

– Да вообще-то не против.

– Тогда одевайся! Тотчас едем к Майкову, в Кунцево. У него там такие терпсихоры обитают, у-у-у!..

Так вот и оказался Денис Васильевич в загородном доме директора Императорских театров Аполлона Майкова. Прямо во дворе дома, точнее сказать – в саду, был выстроен бревенчатый домашний театр, где Давыдов впервые увидел Танечку. Тоненькая, с пепельно-дымчатыми волосами и густо-зеленым взором, она сразу же пробила насквозь трепетное сердце гусара.

Не отрывая взгляда от танцующей юной нимфы, Денис только и смог, что немеющими губами шепнуть, спросить:

– Кто это, Федя?

– А! Эта? Это Танечка Иванова, – ухмыльнулся граф. – Между прочим, наша новая балетная звезда!

– Вот как… А… А ты меня ей представишь?

– Всенепременно! О, да ты поплыл, друг.

Так вот и ворвалась в сердце Дениса новая пылкая любовь. Тут же сложились и стихи, словно сами собою:

Я – ваш! И кто не воспылает?

Кому не пишется любовью приговор?

Как длинные она ресницы подымает,

И пышет страстью взор.

Страсть страстью, однако отношения между молодыми людьми пока что оставались чисто платоническими. Майков очень уж сильно берег своих воспитанниц, почти никуда не отпуская. Да и Танечка, к слову сказать, оказалась девушкой чистой и честной, к тому же в те времена было не принято форсировать события.

Вот и томился Денис, вот и ждал, нарезая круги вокруг старого серого дома, казармы, где под строгим приглядом цербера Украсова и проживали юные воспитанницы театрального училища. Да что там говорить, даже на репетиции девчонок возили в специальном возке, в «воронке», как прозвал его Дэн. И нужно было еще постараться улучить момент, чтобы свидеться, шепнуть что-то нежное, дотронуться до руки, передать небольшой подарок… Утешало лишь то, что все еще только начиналось.

Вернувшись домой, погруженный в невеселые мысли Денис еще не успел отобедать, когда внизу послышались шум, хохот, и громкий голос Американца оторвал гусара от софы:

– А-а-а! Он еще и валяется! Поди, не вставал?

– О, Федя! – слабо улыбнулся Дэн. – А мы как раз обедать собрались. Давай с нами.

– Обедать? Ой, брат! – изобразив на лице конфуз, граф подмигнул хозяину. – Я тебя сам хотел обедать позвать. За тем и явился. Знаешь, какой мне пирог прислали из Страсбурга? Не знаешь! И не можешь знать. Едем же скорей, отведаешь… и не только пирог.

Последние слова Толстой произнес едва слышно, ибо в комнату как раз вошла Сашенька:

– Ой, граф! Оставайтесь с нами обедать.

– Да я ж, милая Сашенька, к стыду своему, братца вашего к себе отобедать зову.

– На какой-то там пирог, – вскользь добавил Давыдов.

– Да! На пирог!

Уж такой человек был граф Федор, что ему ну никак невозможно было противиться, решительно никаким образом! Уговорить Американец мог любого – уговорил и Сашеньку отпустить братца, поддался на уговоры и Денис.

– Ну, ладно, езжайте. Только смотрите, недолго.

– Ах, Сашенька, душа моя! Великое вам мерси.

* * *

Граф Федор Американец Толстой проживал в небольшом особнячке в переулке Сивцев Вражек. Когда-то там по дну оврага (вражка) протекала небольшая речка, прозванная Сивкой за сивый, грязно-серый цвет воды. Речка сия впадала в знаменитый ручей Черторый, вокруг которого испокон веку селились всякого рода ярыжки, торговцы краденым, литературные критики и прочего рода лиходеи. В сем недобром местечке (как говаривали в старину – на Чертолье) всякому честному человеку опасно было появляться и днем, что уж говорить о ночи! Сколько трупов было сброшено в Сивку да в ручей, один черт ведает! Ныне же о тех страшных временах уже ничего не напоминало. Речку Сивку еще до войны с Бонапартом заключили в трубу, овражек засыпали, лиходеи как-то перевелись… ежели не считать таковым самого Американца, а такого мнения придерживались многие.

Обещанный графом Федей пирог оказался не так вкусен, как велик, размерами примерно с тележное колесо, уж никак не меньше. Пока с ними управлялись, выпили с пол-ящика красного «Шато-Рез». Выпили, конечно, не на двоих. Кроме «сердечного друга Дениса» Американец позвал еще нескольких господ, из коих Давыдов знал лишь князя Петрушу Вяземского – с ним и облобызались, с остальными же Денис Васильевич поздоровался учтиво, но весьма холодно, ибо заметил среди них одного человечка, о котором ходило по Москве много нехороших слухов, правда, куда меньше, чем о том же Американце. Однако граф Федор, несмотря на все свои недостатки, все же был душа-человек, а вот этот…

Звали его Николай Эрдонов, и был он то ли князь, то ли граф, то ли чей-то внебрачный сын. Высокий, красивый брюнет с узенькими усиками, он казался вполне комильфо, правда, глаза подкачали: слегка навыкате, серо-голубые, бесцветные, как у снулой рыбы, они вовсе не лучились дружелюбием, скорее наоборот, искоса бросаемые на полузнакомых людей взгляды казались какими-то гаденькими, липкими. Может быть, оттого, что, по слухам, сей господин устраивал у себя дома некие таинственные и чрезвычайно мерзкие оргии, о которых было не принято говорить вслух. Впрочем, мало ли что болтали? Вон, Американец – тоже любитель оргий, еще тот черт! Кстати, не для оргии ли он всех сюда и собрал? Ну да, ну да, одни мужчины, без женщин… Ах, наверняка, наверняка что-то такое будет… Не на страсбургский же пирог все пришли?

Что ж, в мыслях своих Денис отнюдь не ошибся. Нет, поначалу все шло вполне себе пристойно: после красного вина открыли шампанское, а потом все как-то плавно перешли на водку.

– А выпьем-ка, друзья, за славную нашу победу!

Ну кто ж откажется за победу выпить? Правда, можно было бы уточнить, за какую именно, но как-то уж обошлись без занудства.

После третьей стопки князь Петруша Вяземский вдруг поднялся на ноги, с шумом отодвинув стул, и, конфузливо щурясь, вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо бумажный листок:

– Я тут это… кое-что набросал, господа… Тебе, Денис Васильевич!

Денис не успел и слова молвить, как Американец уже захлопал в ладоши:

– Вот это славно! Вот это – давай! Давай, давай, Петро, не тушуйся!

Молодой человек откашлялся и с выражением прочел:

Давыдов, баловень счастливый

Не той волшебницы слепой,

И благосклонной, и спесивой,

Вертящей мир своей клюкой…

Князь Вяземский, к слову, был тот еще графоман, однако эти его стихи Денису очень понравились. Особенно фраза «бесстрашный в ратном поле, застенчив при дверях вельмож». Да, наверное, так оно и бывало… иногда…

– Ну, ты уж и скажешь – застенчив… – рассмеялся граф Федор. – Это Денис-то? Ну-ну…

Между тем растроганный до глубины души Давыдов тут же вскочил и, обняв молодого князя, высказал ему всю свою признательность, предложив выпить за дружбу и за друзей.

– Вот это замечательный тост! Славный! – Американец первый же и поднял бокал.

Все выпили, после чего обласканный аплодисментами пиит откланялся, сославшись на дела.

– Какие такие дела? – начал было Толстой.

Однако ж Вяземский остался непреклонным:

– Да вот, дела, брат. Матушка с загородной дачи едет… Надобно встретить, да так… То да се…

– А, ну раз матушка… И все же! На самом интересном месте, друг!

И впрямь на самом интересном… После ухода Вяземского пошло-поехало! Проводив молодого князя, хозяин вальяжно хлопнул в ладоши и предложил гостям пройти в его домашний театр. Прямо так и молвил: «В мой домашний театр, мол, добро пожаловать! Антре, силь ву пле!»

У Давыдова – а, впрочем, не только у него одного – от удивления глаза на лоб полезли. Ну, Федор, ну, собака, силен! Вот, говорят, бретер, авантюрист, шулер, а поди ж ты, театр свой завел, меценат хренов. Новый Майков, однако…

Гости тоже перешептывались, с интересом поглядывая на графа, а уж тот просто млел от удовольствия, нежился, словно мартовский кот на солнышке, – и правда ведь произвел фурор. И пусть театр оказался всего лишь не шибко-то большой залой с несколькими креслами для зрителей и запрятанной под синей бархатной портьерою сценой, пусть… Все же это был самый настоящий театр!

– Тысяча курток для папы Карло! – забывшись, восторженно бросил Дэн.

– Каких-каких курток?

– Сбылась мечта Буратино, ага! Да не бери в голову, Феденька. Скажи-ка лучше, что там у тебя за спектакль?

– А вот увидишь! Вы все увидите. Вот прямо сейчас.

С важностью записного конферансье Американец подмигнул собравшимся и, махнув рукой, крикнул куда-то за сцену:

– Начинайте! Commencez! Je vous en prie!

Появившиеся непонятно откуда слуги задернули плотными шторами окна, по обеим сторонам сцены трепетно зажглись свечи. За портьерою, в глубине сцены, глухо зарокотал барабан, ему принялась вторить флейта, и под бравурную трель рояля, наконец, медленно раздвинулся занавес, явив взору гостей очаровательную юную нимфу. Гибкое, тронутое золотистым загаром тело нимфы прикрывала лишь коротенькая греческая туника, голову украшал длинный голубой парик, забранный серебряным обручем. Этакая Мальвина!

Денис хмыкнул: ну так и есть, «Приключения Буратино» начинаются. И граф Федор Толстой – в роли Карабаса-Барабаса, а прилизанный красавчик Эрдонов… Дуремар, наверное.

Между тем юная красавица начала свой танец, поднятые вверх руки ее изогнулись, все тело словно пробежало волною, коротенькая туника дернулась, едва не спала с плеча. Барабан и фортепьяно прибавили темп, быстрее засвистела флейта… Девушка закружилась в танце все более чувственно и страстно. Вот музыка стихла на миг, а нимфа все танцевала, слышалось лишь шлепанье босых ног, пока, наконец, танцовщица, согнувшись, уселась на самом краю сцены, низко опустив голову и обхватив колени руками. Собравшийся в зале народ вспыхнул аплодисментами.

И снова ударил барабан! Резко, отрывисто, словно подавал сигнал тревоги. Визгливо дернулась флейта. Задребезжал рояль. Юная красавица прыжком вскочила на ноги, принялась метаться по сцене, изображая какую-то тревожность. В танце ее слышалась теперь какая-то дикость.

Музыканты опять убыстряли ритм, девчонка кружилась, прыгала, летала… Вот остановилась – показалось, будто зависла в воздухе – сбросила парик, а за ним и тунику, явив восторженным зрителям великолепное стройное тело… Поклонилась… застыла… Музыка оборвалась. Портьера закрыла сцену… Взорвалась бурными аплодисментами зала.

– Вот так красавица!

– Где вы отыскали этакое чудо, граф?

– Да-да, право же – чудо. Шарман!

– C’est merveilleux! Délicieux, messieurs!

– О, поистине чудесно, чудесно.

Американец стоял у портьеры, скрестив на груди руки, и загадочно улыбался. Постоял этак – позер! – верно, никак не меньше минуты, а потом все же смилостивился, пояснил кое-что. Девчонка – Ульяна Семенова – конечно же, оказалась из балетных. Только из частных балетных, из крепостных графа Шувалова… Вообще поговаривали, что она – шуваловская внебрачная дочь. Однако, как бы там ни было, граф сию девушку дочерью не признал, но кое-какое покровительство оказывал, вот велел танцам учить…

– Так что вскорости зажжется у Майкова еще одна звездочка, – весело объявил Толстой. – И к будущему успеху ее, который, несомненно, будет, как видите, руки приложил и ваш покорный слуга. Рад, если понравилась.

– О, конечно, понравилась! – Фанфарон Эрдонов всплеснул руками. – Этакая рetit bonbon, маленькая конфетка. Интересно, что же она на поклоны так долго не выходит? Переодевается? Так могла бы и голенькой выйти… Верно я говорю, господа?

– Да, да, князь, вы, как всегда, правы!

– Пусть выйдет, ага! Граф, сделайте милость, поторопите!

Американец лишь развел руками:

– Увы, господа, не выйдет. Наша нимфа уехала.

– Уехала? Как? Уже?

– Уже, уже… Сие одно из условий нашего с ней соглашения… Впрочем, если хотите, я ее приглашу еще раз.

– О да, да, обязательно пригласите, любезнейший граф!

– И нас не забудьте позвать.

Сомнительный князь Николай Эрдонов, привалясь спиною к колонне, хмыкнул и негромко пробурчал себе под нос:

– Кажется, не такая уж и недотрога эта Ульяна. Кажется, где-то я ее уже видел, и не раз. Ах, граф, граф, как всегда, водит нас за нос, ага.

– А у меня для вас еще кое-что приготовлено, господа! – хлопнув в ладоши, громогласно провозгласил Толстой. – Настоящий итальянский маг и провидец синьор Джакомо Джакометти! Может общаться с духами мертвых и еще кое-что…

– Маг?

– С духами мертвых? Да что вы говорите, граф!

– А что? Кто хочет узнать свое будущее? Правда, не совсем даром… Прошу, прошу, господа.

Давыдов даже не вздрогнул. Подумаешь – маг. Наверняка какой-нибудь заезжий шарлатан. Сейчас облапошит дурачков за их же деньги. Кстати, Американец наверняка с ним в доле, не зря притащил.

– Денис, – улучив момент, хозяин усадьбы подхватил Давыдова под локоть, – ты пока на мага смотреть не ходи…

Давыдов про себя хмыкнул: так ведь и знал, что шарлатанство!

– У меня подарочек для тебя, как говорят французы, преза́н… Ульянка тебе понравилась, вижу… Запал на нее? Ну, признайся, запал?

– Ну, запал, – со вздохом согласился гусар. – А кто тут не запал-то?

– Вот! – Подмигнув, Толстой повлек приятеля в анфилады. – Вот, брат, так и знал, что тебе понравится, да.

– Да что понравится-то?

– А увидишь! Я-то сейчас к гостям, мага представлю. А ты, дружище, за слугой моим, за Алеутом иди. Алеут!

Алеутом звали доверенного слугу графа, смуглого раскосого парня, скорее всего, башкира или киргиза, никаким алеутом он, конечно, не был. Верно, Толстой прозвал его так в память о своих американских приключениях.

Хлопнув Давыдова по плечу, Американец со смехом исчез. Алеут, одетый в голубую с золотой каймою ливрею, подойдя, молча поклонился и сделал приглашающий жест.

– Ну что же, – пожал плечами Дэн. – Веди, житель степей, островов и прерий! Посмотрим, что там у вас за «прэза́н».

Он, конечно, догадался. Ну еще бы! Ну ясно же было уже. Конечно же, вот она!

Юная танцовщица ожидала в алькове, сидя на широкой софе, обитой темно-зеленым сафьяном. Рядом с софой томно курился кальян. Девушка уже была одета все в ту же коротенькую тунику, в которой только что танцевала… Хотя нет, та держалась на двух плечах, эта же – на одном, едва прикрывая грудь, очень даже красивую, налитую. Густые светло-русые волосы нимфы были подстрижены до плеч, волнующе-томные синие глаза обрамляли темные пушистые ресницы, губки растянулись в улыбке, на щечках играли ямочки, а над верхней губой слева виднелась едва заметная родинка, придававшая красивому личику девушки особый пикантный шарм.

– Вon soir, мадемуазель, добрый вечер. – Учтиво поклонясь, Денис поцеловал девушке ручку, невольно задержав взор на одетом на запястье браслетике, очень изящном, золотом и, скорей, даже не в греческом, а в египетском стиле. Египет вообще стал в большой моде в Европе после знаменитого похода Наполеона в одна тысяча семьсот девяносто девятом году. С той поры древности сии из моды не выходили. Ну да, вон иероглифы и рисунок: женщина с головой змеи. Голова изображена в характерном для Древнего Египта стиле: само лицо – в профиль, а вытянутые глаза – в фас.

Историю Древнего мира Дэн изучал в Академии на втором курсе, пусть факультативно, но от души, так как имелся сильный интерес. Вот сейчас и вспомнилось, всплыло из глубин подсознания: змея с головой женщины, или женщина с головой змеи. Богиня Мерт. Или, точней, Мерт-сегер, хранительница покоя мертвых.

Интересно, откуда такой дивной красоты вещица? Ну, мало ли… Если папаша – богатейший граф, то понятно, откуда. Или какой-нибудь поклонник подарил… Типа Американца. Ага! Этот подарит, как же!

– Et en fait, une belle soirée, mon général! Прекрасный вечер. – Ульяна улыбнулась еще милее. – Садитесь же рядом, что вы встали? Хотите кальян?

Мон женераль… Однако!

– Вы знаете, кто я?

– Знаю, – кивнула танцовщица. – Граф Федор рассказал. Он неплохой человек, этот Американец. Правда, слишком уж любит совать свой нос в чужие дела.

– Да уж, водится за ним такое, – усаживаясь, коротко хохотнул Денис.

Действительно, за окнами уже занимался чудеснейший летний вечер, спокойный и теплый, вернее, даже еще не вечер, а то самое время, которое французы называют «апре миди», «после полудня».

Взяв в руку носик курящегося кальяна, танцовщица втянула в себя дым и, чуть прикрыв очи, томно глянула на Дениса:

– Ну! Курите же!

Давыдов затянулся… Сразу же запершило в носу, так что молодой человек не удержался и чихнул, к вящему веселью Ульяны.

– Ой, знаете, я от кальяна тоже иногда чихаю! – всплеснув руками, сообщила та. – Вы сильно так не затягивайтесь, не надо… Медленно надо, вот так… Давайте, я покажу…

Их щеки соприкоснулись, и тут же возник поцелуй – обоюдно страстный, горячий, долгий. Теряя голову от нахлынувшей страсти, Дэн погладил танцовщицу по плечу, тронутому нежным золотистым загаром, затем рука гусара спустилась ниже, поласкала лопатки, спинку…

Девушка улыбнулась, поднялась и, без всякого стеснения сбросив тунику, снова прильнула с поцелуями, увлекая, укладывая Дениса за собой на софу. Лежа уже, гусар принялся гладить ладонями стройные девичьи бедра, жадно поймал губами крепкий, налившийся любовным соком сосок. Раздевая Дениса, танцовщица застонала, закусила губу, а руки гусара уже ласкали пупок, уже спускались все ниже и ниже, пока юная прелестница не оседлала его, а дальше лишь слышались стоны…

Пусть и не скоро, но все же неземное блаженство закончилось.

– Мне пора, – одеваясь, очаровательно улыбнулась Ульяна. – Проводишь, мон женераль?

– О, конечно! – Поспешно застегнув гарусный, с перламутровыми пуговицами жилет, Давыдов надел сюртук. – Я готов!

Прелестница же быстро облачилась в довольно скромное серенькое платье, водрузив на голову шляпку с вуалью.

– И я готова. Пошли. Там, в саду, коляска. С хозяином я уже попрощалась.

– Мы еще встретимся? – спросил Денис, галантно придержав дверь.

Танцовщица расхохоталась:

– Может быть. Наверное. О! Ты только позови меня, мон женераль.

– Но где тебя найти?

– Граф Федор, Американец, знает.

Юная нимфа оказалась довольно распутной девчонкой, по нынешним-то временам – и вообще! В постели знала много чего, много чего умела. Вот уж точно не деревенская, с опытом! И где только его получила? А ведь на вид – сама невинность.

Странно, но эта распущенность, это распутство Ульяны ничуть не отвращало Дениса, словно бы к этой несколько взбалмошной и веселой красотке не липла никакая грязь. Девушка хотела секса – и получала. Что в этом плохого-то? Правда, на определенные мысли сия распущенность наводила… И, похоже, не только одного Давыдова.

Проводив девушку до коляски, дожидавшейся в самом конце сада, и заранее распахнутых ворот, Денис уже направился было обратно к дому, как вдруг услыхал позади голоса… Кто-то ругался! Кричал! Резко обернувшись, гусар увидел у коляски сомнительного князя Эрдонова! И как только он там оказался, прилизанный черт? Подкрадывался? Следил? Да мало того, что следил! Еще и схватил Ульяну за руку, вывернув ее, а затем хлестко ударил по лицу зажатыми в левой руке перчатками.

– Шлюха малолетняя! Место свое знай.

Бородатый кучер не слезал с козел, лишь пытался уладить дело словами:

– Вы это, осторожней, ваш-бродь.

А вот Денис медлить не стал! Шлюха? Пусть так… И что с того?

– Бить женщину – мерзость, Эрдонов!

– Ах… Это вы…

Князь отнюдь не смутился и даже посоветовал Дэну не лезть не в свое дело.

– Поверьте, мы сами разберемся… Верно, ты?..

Последняя часть фразы предназначалась Ульяне. И та закивала, сдерживая рыдания:

– Да-да, разберемся. Вы ступайте, Денис.

Давыдов лишь зло усмехнулся:

– Не знаю, какие там промеж вами дела, но бить при мне женщину – оскорбление! И не только ее – меня. А ну отпустил ее, черт, живо!

– Ага! Сейчас!

Грубо оттолкнув танцовщицу, Эрдонов выхватил из кармана нож… и тут же получил от Давыдова кривой в челюсть! В Академии полиции Дэн по боксу был одним из лучших. Как славно обидчик девушек полетел в кусты! Застонал, но выскочить обратно побоялся… Лишь промычал:

– Жду вас завтра… Смыть оскорбление…

– Дуэль? – рассмеялся Денис. – Что ж, извольте. Дуэль так дуэль. Надеюсь, пистолеты у вас имеются? Да, и незачем куда-то далеко ехать. Встретимся здесь же, в саду. В полдень устроит?

Эрдонов что-то прорычал из кустов – наверное, соглашался. Сей сомнительный князь имел репутацию бретера, однако и Денис Васильевич не капусту на кухне шинковал.

* * *

Войдя в дом, Давыдов столкнулся на лестнице с Федором.

– А-а! Ты – вот он, – зашумел тот. – А я тебя ищу везде. Кстати, как девочка? Хороша? А! То-то же! Ну, пошли, пошли, познакомлю тебя с магом. Истинный провидец, Христом Богом клянусь! Из Милана. Явился к нам в Первопрестольную, да не один, а – тссс! – с великим князем Константином!

– Константин Павлович в Москве? – удивился Денис. – Что-то в газетах не писали.

– И не напишут. – Американец покивал головой со всей возможной серьезностью. – Цесаревич здесь тайно. С частным визитом, о чем знает весьма ограниченное число людей. Ну да бог с ним… Идем, дружище, идем!

Маг и провидец Джованни Джакометти оказался стройным блондином лет сорока с вытянутым лицом и желтыми прокуренными зубами. Он ничуть не походил на итальянца, обликом скорее напоминая какого-нибудь норвежца или шведа. Держался «маг и чародей» весьма уверенно, одет был солидно, а голос имел приятный и звучный. Этакий хорошо поставленный баритон. Вполне к себе располагал, вполне… Что и понятно – мошенник. Ну, любил Федор Американец подобного типа людей.

Все уже разошлись, и провидец отдыхал, сидя в кресле.

– Buon giorno! – Заметив хозяина с припозднившимся гостем, маг поднялся на ноги. – Добрый день.

– Скорей уж – добрый вечер, – глянув в окно, усмехнулся Дэн. – Вuona sera, синьор. Вы, говорят, из Милана?

– Из Бергамо… – Итальянец скромно потупился. – Такой городок. Недалеко.

– Знаю, знаю. – Давыдов неожиданно улыбнулся, по приглашению графа усаживаясь за стол. – Карло Гольдони, «Слуга двух господ». Труффальдино из Бергамо, так, кажется.

– О, си, си, синьор! Да! Мне тоже нравится эта пьеса. Grande! Grande! Perfetto!

– Да уж, Константин Райкин в роли Труффальдино хорош… – Дэн тут же осекся, сообразив, что сморозил не то. До фильма-то еще ого-го… Пока только пьеса.

– Так вы хотите узнать свое будущее, уважаемый синьор Давыдофф? – пододвинув кресло к столу, вкрадчиво осведомился провидец.

Говорил он по-русски очень хорошо, безо всякого акцента, что опять-таки наводило на вполне определенные мысли. Впрочем, мог и выучить, тем более если давно в России.

Денис улыбнулся и постучал пальцами по столу:

– Знаете, хотелось бы – прошлое.

– Прошлое? – моргнув, удивленно переспросил маг.

– Прошлое, – подтвердил гусар. – Сможете прояснить кое-что?

Подумав, синьор Джакометти вальяжно развел руками:

– Что ж, прошлое так прошлое. Никакой разницы нету. Прошлое, будущее… Река времени, вот и все.

– Говорят, в одну и ту же воду невозможно войти дважды, – выказал свою начитанность граф.

– Почему же? – Джакометти живо сверкнул глазами. – А если река петляет? Делает крюк? Тогда достаточно просто пройти по берегу. Срезать путь. Вот и мы так пойдем. По берегу. В прошлое, да… Положите руки на стол, синьор Давыдофф. Теперь вытяните их… Вот так… Любезный граф, велите слугам задернуть шторы. Все эти отблески заходящего солнца мешают… Ага, спасибо, грацие. Вы же, синьор, слушайте только мой голос… только мой голос… только мой…

Голос мага звучал вкрадчиво, тихо, завораживал, а перед глазами стояло прекрасное девичье тело, светло-русые, разметавшиеся по подушке волосы, синие чарующие глаза, а над верхней губой – едва заметная родинка…

* * *

– Наружные половые органы сформированы по женскому типу. Волосы светло-русые, средней длины, волосяной покров не нарушен. Глаза… синие… Губы средней толщины… Над верхней губой, слева, родинка размером…

Составлявший протокол осмотра трупа старший следователь СК майор полиции Давыдов попросил у эксперта линейку. Эксперт был свой, криминалист из РУВД, судебно-медицинский еще не прибыл, хотя должен был вот-вот, все-таки убийство…

– А с чего они взяли, что это убийство? – вернувшись с поквартирного обхода, риторически вопросил опер Олег Бекетов, капитан из местного отделения, всю жизнь проработавший здесь, «на земле».

Румяным своим обликом и повадками Олег сильно напоминал Давыдову гусарского поручика Дмитрия Бекетова. Такой же был заводной. Да, похож, похож… И вот эта убитая девушка тоже похожа… На Ульяну, танцовщицу, похожа! Буквально одно лицо. И еще родинка… Ну как тут не поверить в переселение душ?

– С чего, говоришь, убийство? – Оторвав взгляд от мертвого девичьего тела, распластанного на лестничной площадке между вторым и третьим этажами, Денис посмотрел на опера. – Думаешь, сама упала?

– А что? – принялся горячиться тот. – Что бы и не сама-то? Шла себе шла, задумалась, споткнулась – и вот. Одежда вон целая. Джинсы чистенькие. Кофточка… И вообще – никаких следов борьбы!

– Так голова-то не разбита! С чего б она тогда померла-то?

– Тогда, может, инфаркт?

– Сам ты, Олег, инфаркт, блин! – Денис в сердцах выругался и махнул рукой. – Сейчас эксперт приедет, посмотрит. Зуб даю, какое-нибудь телесное повреждение найдет.

Эксперт нашел, следователь как в воду глядел! Перелом шейных позвонков.

– Скорее всего, просто ударили ребром ладони. Ну, убийца единоборствами занимался или карате.

– Слыхал, инфарктник? – Денис повернулся к Бекетову, но тот сделал вид, что не расслышал. – Что там соседи?

– Да сверху – никто и ничего. А здесь еще не открывали.

Отойдя в сторону, капитан лениво позвонил в крайнюю дверь, по-старинному обитую темно-коричневым кожзамом. Такие вот совковые двери по нынешним временам – редкость.

– Ого, сережки-то! – снова нагнувшись над трупом, восхитился эксперт. – Видали? Крупные какие. Небось, немаленьких денег стоят!

– Ни черта они особо не стоят, – дождавшись подписей понятых – случайно зашедших на свою голову в подъезд парня с девчонкой, – Давыдов убрал протокол в папку. – От силы тысяч пять. Рубликов, не евро. Это фианит, искусственный брильянт, диоксид циркония. Я недавно такие жене на день рождения купил. Бижутерия от Сваровски.

– Это который Серафим? – захлопнув свой чемоданчик, подал голос криминалист.

– Сам ты, Леха, Серафим! – Денис не выдержал, расхохотался. – Серафим – это Саровский, который в пустыне, а это – Сваровски! Однако разница!

– Нет, это не Сваровски, – неожиданно возразила понятая, белобрысая худенькая девчонка в майке с изображением американского шок-идола Мэрилина Мэнсона и рваных до невозможности джинсиках. – Я в ювелирном работаю продавцом, разбираюсь. Это не Сваровски… Настоящий сапфир!

– Сапфир? – сразу же насторожился Дэн. – И сколько такие могу стоить.

– Тысяч восемьдесят… Ну, шестьдесят, уж никак не меньше, – девчонка говорила вполне уверенно, по всему чувствовалось, что в вопросе разбиралась. Даже труп перестала бояться, вот так. – У нас в магазине такие были, разобрали в момент.

– Инте-ерсное кино получается, – поджав губы, задумчиво протянул майор. – Почему же наш убивец такие дорогие сережки не подобрал? Это что же, заказуха выходит?

– Может, и не выходит, – только что вышедший из квартиры старший опер Бекетов хмыкнул в кулак и, пойдя к Денису, понизил голос: – Там, в квартире, бабулька интересная есть. Кое-что слышала.

– Слышала? Так пойдем.

Бабулю звали Феодосия Карповна, и для своих семидесяти шести лет выглядела она на редкость бодро и живенько. Да и квартирка, несмотря на входную дверь, вовсе не носила печать убогого советского быта с вечными полированными «стенками» – предметом нешуточной гордости, – трельяжами и прочей древней требухой. Мебель была достаточно современной, как и плоский телевизор в углу, имелся даже ноутбук, но тут бабуся призналась, что интернетом она овладела еще не совсем.

Войдя, Дэн невольно заинтересовался развешенными по стенам фотографиями, судя по всему, сделанными не так уж и давно.

– Это мы с подругами в Париже, на площади Трокадеро, – охотно пояснила Феодосия Карповна. – Это вот – сами видите – у Нотр-Дам, а вот это – в Италии.

– Хорошо вам, пенсионерам, – завистливо промолвил Бекетов.

– А я не только на пенсии, – старушка заулыбалась. – Я еще и в страховой компании подрабатываю. Хотите, и вас застрахую? От несчастного случая.

– Да застрахованы мы уже…

– Жаль. А то бы… Да садитесь, не стойте. Вон, на диван. Сейчас кофе сделаю.

Феодосия Карповна метнулась было на кухню, но Денис быстро придержал ее:

– Вы лучше расскажите, что именно слышали?

– Так я ж уже!

– Еще разок, пожалуйста. Очень интересно послушать.

– Ну, раз интересно… Слушайте.

Нынешней ночью, точнее, уже под утро (по времени как раз примерно в момент убийства), Феодосию Карповну привлек какой-то шорох в подъезде.

– Я-то не спала уже, вообще обычно рано встаю. Вот и думала, что собаки, они к нам часто забегают, дверь-то медленно закрывается. Думала, собаки, дверь открыла, выглянула, чтобы прогнать. А дверь-то у меня скрипит… Выглянула и вижу – кто-то метнулся вниз, к выходу.

– А на лестничной площадке, ну, наверху… Ничего не видели?

– Не, я туда и не посмотрела. Да и темновато было. Глаза-то у меня уж не те.

По всему выходило, именно пенсионерка и спугнула неведомого пока убийцу. Но если это обычный гоп-стопник, так выждал бы, потом вернулся. Однако убивать-то налетчику незачем… Так, может, убийство-то случайно вышло? Просто силу удара не рассчитал? Может, и так… А, может…

* * *

– Просыпайся, просыпайся, Денис! Открывай глаза, друже! Вот, молодец, брат. Ну что? Что видел?

Глубоко посаженные глаза Американца прямо лучились участием, откровенно перемежаемым недюжинной толикой любопытства.

– Видел. – Кивнув, Давыдов сглотнул слюну. – Прошлое видел… Багратиона князя…

– Петра Иваныча!

– Его. И еще Кульнева. Ах, ведь какие были люди! Богатыри. И каждый ради простого солдата рубаху последнюю мог снять. Поверь мне, Федя, так и было! Как вставать на постой, Кульнев самую худую избенку всегда занимал… А какие стихи писал! Вот сейчас я подумал, их издать бы!

– Так издадим, делов-то! – налив в бокал вина, заверил граф. – Ты выпей-ка, Денис… Ну, синьор Джакомо! – Поставив перед Давыдовым бокал, до краев наполненный красным бордо, Американец повернулся к магу. – Ну, удивил. Всех удивил. Даже Давыдова, а уж его-то удивить трудно. Верно, Денис? Да ты пей, пей… Какой-то ты бледный… Джакомо, ничего?

– Ничего, – кивнул провидец. – Некоторая бледность имеется, бывает. Пройдет. Хорошо б не вина, а водки выпить.

– Ага, водки? Это мы сейчас… Эй, кто там есть? Тащите-ка живо наливки… И водку, водку давайте. Какая у нас там есть? Только виленская… Сладковата, зараза… За другой послать… Хотя… Денис, виленскую водку будешь?

– Буду.

– Вот и молодец. Тогда у меня и ночевать останешься. Ведь останешься?

– Останусь. Только надо сестрицу предупредить…

– Предупредим. Я пошлю Алеута…

– И вот еще, Феденька, – встрепенувшись, вспомнил вдруг Денис. – Ты секундантом моим будешь?

– А то ж! С кем дерешься-то? И где, когда?

– С Эрдоновым. Завтра в полдень. У тебя в саду.

* * *

Сомнительный… Впрочем, нет, все-таки настоящий князь Николай Эрдонов явился минут за двадцать до объявленной схватки. С ним были два секунданта – молодые повесы из московских дворян, один из которых, повыше и поосанистее, нес приличных размеров коробку, обитую темно-зеленым бархатом. В сем ящике многоопытный дуэлянт Давыдов без труда опознал вместилище для дуэльных пистолетов. Подобные же, естественно, имелись и у заядлого бретера Американца. Настоящий «Ле Паж», или «Лепаж», как писали в России имя сего знаменитого оружейника. Стоило сие оружие очень дорого, для тренировок и войны не использовалось, только для дуэлей. В коробке кроме самих пистолетов, изящных и отделанных серебром, имелись и все необходимые причиндалы, включая шомпол, молоток и даже пулелейку. Каждый из стволов имел свой номер – «1» и «2».

– У меня тоже «Лепаж». – Оценив оружие соперника, Эрдонов холодно улыбнулся. – Если хотите, поменяемся.

– Можно и поменяться, – с безукоризненной вежливостью отозвался Денис. – Если вам так будет угодно, князь.

Меняться не стали, чего уж. Каждый своему оружию доверял, да и дуэльный кодекс в России еще окончательно не сложился, хотя общие правила знали и использовали все.

Со стороны Давыдова секундантами выступали хозяин дома граф Федор Толстой и срочно вызванный князь Петр Вяземский. Тот, примчавшись быстрее ветра, тут же бросился примирять обиженных, однако, поняв всю тщетность своей попытки, отстал, лишь предложив выбрать «какой-нибудь менее варварский способ дуэли». Ну да, ну да, именно так и называли в Европах российские виды пистолетной дуэли – всякие там «платочки» или «американку», когда стрелялись в упор, когда практически не было шансов обоим соперникам остаться в живых. Кто-то один да обязательно… Хотя как сказать…

Князь Вяземский с ходу предложил либо неподвижную дуэль с двадцати шагов, либо подвижную с барьерами. Эрдонов, как видно, испытывал нешуточное уважение к Петру и тотчас же согласился. Денис же пожал плечами – с барьерами так с барьерами.

Оставив противников наедине, в беседке, секунданты тотчас помчались размечать барьерами подходящую аллейку. Искоса поглядывая на приятелей, Давыдов уселся на лавку и безмятежно налил бокал шампанского из стоявшей на столике бутылки, специально по его просьбе принесенной Алеутом.

Усмехнулся, предложил нервно прохаживающемуся неподалеку Эрдонову:

– Не хотите?

К удивлению Дэна, тот не отказался, протянул руку… Уж пришлось налить. Выпили. Пусть не на брудершафт, но довольно мирно. Вернув бокал, князь почесал расплывшийся на скуле синяк – след вчерашнего удара – и неожиданно спросил:

– Как это вы так умудрились повалить меня вчера, словно матрешку? Что за искусство такое?

– Обычный бокс, – отмахнулся Давыдов.

– Бокс? Английская забава? Ну-ну…

Больше князь ничего не спрашивал, лишь, желчно ухмыляясь, повернулся спиной…

Стоял чудесный летний денек, солнечный, но не жаркий. Легкий ветерок колыхал ветви акаций, яблонь и слив, неподалеку, в кустах черной смородины и малины, беспечно щебетали птицы.

Между тем секунданты наконец разметили ристалище и подошли к беседке.

– Ну что, господа? К барьерам! – опытный бретер Федор Американец подал команду.

Все сразу же стали невообразимо серьезными, замолчали, и сразу же наступила какая-то зловещая тишина, даже птицы не пели. Хотя нет, все-таки пели, заразы. Им-то что?

В качестве барьеров секунданты использовали садовые грабли, меж которым было, верно, шагов двадцать пять, уж никак не меньше – тут, видно, подсуетился миролюбивый князь Вяземский. И никто ему не перечил. Даже Американец… Похоже, секунданты считали предстоящую дуэль пустой. Ну в самом деле, по сути из-за какой-то непотребной девки! Правда, вслух этого не произносил даже Американец – надо отдать ему должное. Ну, из-за девки… И не только из-за нее… Удар-то! Ах, славный же вышел удар! Как Эрдонов-то покатился! До сих пор вспоминает, ага… Так ему, паразиту, и надо!

– Господа, сходитесь! – отойдя в сторону, громко скомандовал Федор.

Соперники стояли по разные стороны барьеров, шагах в десяти. Каждый сжимал в руке заряженный пистолет – изящный «Лепаж». Впрочем, какой, на хрен, изящный? Эта посеребренная дура весила килограмма полтора минимум! Да по сравнению с этим чертовым «Лепажем» ТТ – просто детская игрушка.

Подумав так, Денис еще больше разулыбался, так вот с улыбкой до ушей и шагал. Соперник побагровел, видно, вообразил себе, что Давыдов над ним потешается! Разозлился, ага… Ну, давай-давай, эмоции при холодном оружии хороши, а при пистолетах всю злость и ненависть лучше засунуть в задницу до лучших времен. Холодный расчет! Терпение, ум и рассудок.

Двадцать пять шагов. Если б было десять, стрелялись бы наверняка. Однако князь Вяземский организовал все по-европейски… Ну да, мы, россияне, не какие-то там варвары, простого смертоубийства не допустим никак!

Двадцать пять шагов… Вообще-то для хорошего стрелка, каким считался Денис, ничто. Однако, если представить вместо врага мишень, то уложить пулю в десятку было бы весьма затруднительно даже для отличного стрелка. Кремневый пистолет – не «стечкин» и не «макаров». Ладно у стрелка всегда рука дрожит – живой человек все-таки, – так еще и ствол, собака, тяжелый, как чугунный утюг, и, самое главное, ударно-кремневый замок. Удар кремня по затравочной полке… Именно что удар. От него-то ствол и дергается, потому и прицельность ни к черту. Даже с двадцати пяти шагов.

И тем не менее каждый из дуэлянтов надеялся на успех. Впрочем, Давыдов сейчас об этом не думал. Просто тупо шел, шагал себе, делал свое дело. В конце-то концов не он заварил всю эту кашу. А угостил этого хлыща Эрдонова плюхой правильно, за дело. Ишь обиделся! Ну-ну…

Дэн шагал, не особенно торопясь, да и соперник не торопился, так что к барьерам оба подошли практически одновременно. И так же – одновременно – грянули выстрелы. Оба стреляли правильно, каждый держал пистолет, как продолжение руки…

Выстрелы! Грохот, пламя и дым! Что-то ударило в голову, у виска… В глазах потемнело…

«Неужели попал все-таки? – падая, подумал Денис. – Неужели – все?»

* * *

– Так, говоришь, по пивку? – старший опер Олег Бекетов оглянулся на дверь. – И что, можно у вас?

– А у вас в отделении, можно подумать, нельзя! – улыбнулся Денис. – Тем более рабочий день уже кончился… Да и пьянство мы тут не устраиваем. Так, по паре-тройке бутылочек. У меня, знаешь, жена не очень любит… Да и поговорим заодно. На, открывай! Пиво хорошее, дорогое, пробки не откручиваются.

– Да я понял уже.

Живенько откупорив бутылки поставленным на затворную задержку «макаровым» – способ, испокон века известный каждому сопливому постовому, – Бекетов хитровато ухмыльнулся:

– Вот-вот! Не просто пивка попить позвал… так, по-дружески… а именно что поговорить. Хитрый ты, Дэн!

– Не хитрый, а справедливый, господин капитан.

И дело решим, и пивка хорошего попьем. Что плохого-то?

Олег хлебнул пивка и, поставив бутылку на стол, склонил голову набок:

– Ну? О чем разговор будет?

– О Сваровски! О серьгах тех…

– Ну, и что там непонятного-то? Что там эксперты? Бижутерия? Или все ж дорогая вещица?

– Дорогая, – покивал Денис. – Как та понятая девчонка и говорила.

– А мы, кстати, камеры во дворе проверили, – вспомнив, похвалился опер. – Есть там парочка подозрительных типов, сейчас разрабатываем.

– Это хорошо. – Со смаком потянувшись в кресле, Давыдов вытянул ноги и поморщился. Новые, под мундир, туфли с утра еще сильно натерли пятки. А все жена, сказала «разнашивай»!

– Хорошо… – повторил Денис. – Но я сейчас не об этом. Не о вчерашней мокрухе… о другой.

– О другой? – Бекетов подозрительно прищурился.

– Да говорю же, о серьгах! – повысил голос следователь. – Понимаешь, я с месяц назад жене такие же… Нет, не такие же, а фианит, Сваровски купил… И вот выбирал когда, похожие вспоминал, в каком-то деле их видел. И дело-то серьезное, похоже, даже глухарь… Тоже там девчонка какая-то была убитая. Не я дело вел, кто-то из наших… Кажется, Игорь Тихомиров… Так он в отпуске, на звонки не отвечает. Начальство спрашивал, никаких серег не помнят. Ты случайно с Тихомировым тогда не работал? Оперативное сопровождение и все такое…

– Хм… Дай вспомнить… – Капитан задумчиво почесал макушку. – Серьги, серьги… Синие, точно?

– Ну да, синие… Только не знаю, фианит или сапфир настоящий.

– Девчонка, говоришь? Па-да-жди! – Судя по встрепенувшемуся оперу, он явно что-то вспомнил… Или пытался вспомнить – хоть так.

– Девчонка – серьги. Серьги… синие серьги – девчонка… – Бекетов обхватил себя за виски и вдруг хитро сверкнул глазами. – С пивом – не, не вспомнить. Как-то мысли плывут. Вот если бы для остроты мышления водочки!

– Водочки, говоришь? – Пожав плечами, Давыдов потянулся к сейфу. – Водочки нету… Вискарь будешь? Хороший, «Ред Лейбл».

– Вискарь? Ну, давай.

– Я и себе накапаю. Все равно машина сегодня у жены.

Плеснув на дно стаканов виски, Давыдов ухмыльнулся и пристально посмотрел на приятеля:

– Для остроты ума, говоришь? Ну, вздрогнули.

Выпив, закусили таблеточками «Тик-так», также завалявшимися в сейфе. Свежее дыхание облегчает понимание, как-то так…

– Так вот, о девчонке, – взбодрившись, потер руки Олег. – Было такое дело, да. Месяца три, что ли, назад, у железной дороги труп обнаружили. Девчонка. С переломанной, кстати, шеей. Покопались, но ни одного подозреваемого не установили, так и списали на несчастный случай. Да там, скорее всего, так и есть: в крови алкоголь обнаружили, да и девчонка из неблагополучной семьи. Как говорится, группа риска.

– Да бог с ней, с девчонкой… Серьги-то на ней были?

– Так были ж! – Бекетов протянул руку к пивной бутылке. – Да, помню, синенькие. Но драгоценные или этот твой… как его…

– Фианит.

– Да… Не скажу, не знаю.

– А экспертом кто был? – чокнувшись, осведомился Дэн.

– Так, скорее всего, Михалыч… – Опрокинув стакан, капитан невольно поморщился и бросил в рот сразу две горошинки «Тик-така».

– Э! Э! – охолонил его Давыдов. – Закуску-то не транжирь! Больше ничего нету. Ишь ты, сразу две заглотил. Не опер, а крокодил какой-то!

– Сами вы, господин майор, крокодил! Еще пивка открыть?

– Да, пожалуй. Так что там с экспертом?

– Ну-у, наверное, все-таки Михалыч. Хочешь, так я ему позвоню? У него ж память – сам знаешь.

– Позвони, сделай милость. А пиво я сам открою… Пистолет дай!

Пока Денис занимался пивом, Бекетов все же дозвонился до эксперта. Судя по разговору, тот долго не понимал, что от него хотят, но потом вспомнил…

– Да, да, Рехматова Екатерина, так, кажется, ее и звали, – подмигнув приятелю, обрадованно закричал капитан. – Серьги у нее такие были… синенькие. И даже справка из ювелирки есть, копия. Михалыч, ты в компе-то глянь, будь другом! Не, присылать не надо. Так, словами скажи…

Положив смартфон на стол, опер потянулся к пиву:

– Сказал, перезвонит… Так, говоришь, ты без машины? Придется на метро.

– Так и ты, что ли, без колес?

– А кто пиво пить звал? Сам знаешь, как сейчас в главке на это дело смотрят. Злые какие-то настали времена, недобрые.

Эксперт позвонил минут через пять. Сунув пустую бутылку под стол, Бекетов приложил трубку к уху:

– Ну, что там? Ага… Весь внимание! Сколько-сколько? Одна-ако…

Покачав головой, капитан посмотрел на майора почти совершенно трезвым взглядом:

– Знаешь, сколько у бедной девочки серьги стоили?

– Ну?

– По прейскуранту – восемьдесят шесть тысяч девятьсот девяносто девять рублей пятьдесят копеек! Сапфир в обрамлении белого золота! Вот так!

Тут уже и Давыдов не выдержал, протянул:

– Одна-ако!

Однако и на этом дружеские посиделки не закончились. Не успели друзья опустошить и полбутылки «Ред Лейбла», как смартфон Бекетова снова заиграл какой-то затейливый кавалерийский марш. Это снова оказался Михалыч, эксперт. Правда, теперь он не звонил, просто скинул фоточку…

– Вот эта самая убитая девчонка. – Опер поднес экран к глазам Дэна. – Глянь.

Девчонка как девчонка. Красивая, даже мертвая. Молодая. Светлые волосы, карие глаза… Очень знакомое, кстати, лицо… Как там ее зовут? Катерина? Черт! Катенька! Катенька Изольдова! Убитая недавно балетная, из бывших крепостных… Господи… Одно лицо! И та, что в подъезде, вылитая танцовщица Ульяна. Даже родинка имеется, как и у той… Боже, боже, бывает же так! И что все это значит? Какой-то знак?

Глава 2

– Господи! Да как же так может быть? Как же так?

Денис резко распахнул глаза, поднялся, почувствовав легкое головокружение. Да, еще сильно саднило под левым виском.

– Черт… Где это я?

– Ну, слава богу, очнулся! – радостно воскликнул граф Федор Американец. – А мы уж послали за доктором. Скоро должен быть.

– Кстати, сопернику своему ты прострелил руку, – подойдя, сообщил Петруша Вяземский. – Его увезли уже… Но больше князь к тебе никаких претензий не имеет. Вполне удовлетворен.

– Князь? Ах да, Эрдонов… Так он все же умудрился меня подстрелить! Ну, хват, однако.

– Ты, брат, лежи, лежи, не шевелись. – Американец заботливо укрыл раненого пледом.

– Да что мне лежать-то? – громко возмутился Денис. – Ну, царапина же, в самом деле. Право же, лишь в голове звенит.

– Вот! Все-таки звенит же! Ага, ага… – Граф Федор выглянул в большое французское окно веранды, в которой на оттоманке и возлежал раненый дуэлянт. – Вот, наконец, и доктор. Мы, брат, за твоим знакомым послали, чтоб, ежели что…

Прибывший доктор, Афанасий Михайлович Мезенцев, сосед Давыдовых по Пречистенке, констатировал скользящую рану – ту самую царапину на левом виске, – кою тут же замотал бинтом, ну и велел на всякий случай полежать денька два-три.

– Может, у вас, Денис Васильевич, еще и сотрясении мозга! Да, небольшое, но очень может быть.

Несмотря на все уговоры Американца, Дэн все же отправился домой, причем немедленно, с доктором, тем более что тот как раз и явился на собственной бричке, запряженной смирной каурой кобылкой. Так вот, неспешно, и потряслись по мощеным улочкам-переулкам, любуясь одетой в строительные леса красавицей Москвой. Люди здесь жили степенно, не суетно, никакого сравнений со столицею! В палисадниках многочисленных частных особнячков росли яблони, груши и сливы, во множестве зеленели смородина и крыжовник, изредка встречалась и алыча, но это уже среди истинных садово-огородных гурманов.

– И все же хорошо у нас, в Первопрестольной, – втянув полной грудью медвяный московский воздух, не выдержав, признался Денис. – Куда лучше, чем в Петербурге.

– Да уж, куда лучше! – подогнав кобылку, тотчас же согласился Мезенцев. Согласился и продолжил, растягивая слова со всей старомосковской важной неторопливостью: – В столице-то, однако, да-а-а! Суета кругом, суета. А здесь у нас, на Москве-матушке, ох, красота! Воздух какой, яблони… Ну разве ж тут и не жить? А, Денис Васильевич?

– Да здесь только и жить! – тут же с энтузиазмом поддержал гусар. – Отстраивается Москва, хорошеет! Чай, не всю пожгли французы.

– Да уж, не всю.

– А что та несчастная девушка? Ну, которую у Хитровки застрелили, помните? – неожиданно осведомился Давыдов. Понимал, конечно, что доктор вряд ли что может знать, однако… Однако же пациентов у него хоть много, но и молодых дев на Москве пока что убивали нечасто… Нет, убивали, конечно же, но не так часто, нет. Кто-то что-то мог и рассказать по время приема.

– Ах да, – вспомнив, Мезенцев погрустнел. – Славная, говорят, была девушка. Веселая. Как бишь ее… Кажется, Катерина…

– Да-да, Катенька Изольдова, – подтвердил Дэн. – Не поймали еще убивца?

– Да нет! О том и в газетах писали, что, мол, идет следствие. В «Московских ведомостях» именно так и написано, а уж они зря трезвонить не будут. Сыскали бы убийцу, так бы сразу и написали: мол, нашли.

Давыдов тут же покивал:

– Ну, это понятно.

– Я ведь и редактора сей газеты хорошо знаю, князя Петра Иванович Шаликова, – ухмыльнувшись в усы, похвалился Афанасий Михайлович. – Он у меня как-то насморк лечил.

– Князь Петр Шаликов? – встрепенулся Денис. – Литератор? Так и я ж с ним знаком! Но так, шапочно… Он больше с Вяземским, с Петром… Да-да! – припомнил гусар. – Вяземский мне про Шаликова и рассказывал. Мол, тот женился на какой-то немке, которая курит и пиво пьет!

– Так и есть. – Доктор невозмутимо подогнал лошадку. – На немке. В православном крещении – Александра Федоровна. Господина Лейсена, майора Георгиевского внутреннего батальона, дочь.

Вот это уже Дениса Васильевича, честно говоря, не интересовало. С кем там этот Шаликов живет, пьет ли его супруга пиво и курит ли – до всего этого не было бравому гусару абсолютно никакого дела. Однако ж беседу Давыдов поддерживал, надеясь получить хоть какую-то информацию об убийстве несчастной девушки. Так похожей на ту… в будущем… с синими сапфирами… которую тоже убили, да. Как-то это все связано, что ли. Будущее – с прошлым. Прошлое – с будущим. Кстати, не надо забывать, что там, в будущем, еще и другую девушку убили. Ту, что как две капли воды походила на юную танцовщицу Ульяну!

– Так Шаликов-то ничего о том убийстве не рассказывал? – со всем деланым безразличием, как бы между прочим, поинтересовался Денис. – Дело-то, однако, громкое!

– Громкое, согласен! – Мезенцев согласно кивнул и почмокал губами. – Однако пока ничего. Да! Кажется, следственный пристав Уваров им занимается. Третьего Сумского полка отставной майор.

Сестрица Сашенька, завидев перебинтованную голову дуэльного героя, сразу принялась хлопотать да охать. Все было бы еще хуже, коли б господин доктор не соблаговолил проводить раненого лично, дать необходимые советы, а заодно успокоить и Сашеньку, и переполошившуюся дворню. Особенно переживал верный слуга Андрюшка, веселый рыжеватый малый, испытанный друг и спутник Давыдова во время всех войн.

– Ах ты боже ж ты мой, барин! Вот ведь незадача какая приключилась! Как же ты, Денис Васильевич, голову-то не уберег?

– Да рассказал уже! У Федора стали с гостями в жмурки играть, вот лбом о притолочину и приложился. – Соврав, Дэн еще и посетовал: – Аж искры из глаз!

– То-то и оно, что искры, – никак не унимался слуга. – Это все потому, что меня рядом не было.

– Ну, ладно, ладно! – Медленно поднимаясь по лестнице в опочивальню, Денис Васильевич растроганно похлопал верного холопа по плечу и не преминул тут же заверить, что уж в следующий раз обязательно возьмет его с собой.

– А сейчас отдохну малость. Сашенька, душа моя! Вели кваску принести.

– Тебе какого кваску, голубчик? Малинового или, может, хмельного?

– Ой… А, пожалуй, хмельного, сестрица. Да, от хмельного не откажусь.

Испив кваску, Денис вытянулся на софе, да так вот как-то незаметно и заснул, настолько крепко, что проснулся лишь на следующий день утром. Было еще рано, часов шесть, за окнами тоскливо наяривал дождик.

– Вот ведь незадача! – накинув на плечи стеганый, с кистями, халат – шлафрок, посетовал Денис.

И впрямь с погодой, похоже, сегодня не повезло, а ведь Давыдов планировал все же навестить следственного пристава Уварова, чтобы дать показания, а заодно и выяснить хоть что-то по делу об убийстве Катеньки Изольдовой, невольным свидетелем которого он оказался. Очень уж его смущала эта похожесть Катеньки с той убитой девчонкой из будущего. К тому же опасность могла грозить и его новой пассии Танечке Ивановой, она ведь тоже, как и Катенька, была из балетных.

То обстоятельство, что еще буквально вчера он имел связь с юной танцовщицей Ульяной, Дениса Васильевича ничуточки не смущало, как не смутило бы никого из местных дворян. Ну, пошалил с простолюдинкой, подумаешь! Что тут такого-то? Кстати, и Танечка Иванова тоже была не особо благородных кровей. Просто уж очень сильно прикипела она к сердцу гусара. Такая вот арифметика выходила.

Допив остатки вчерашнего кваса, молодой человек распахнул окно и довольно улыбнулся, заметив в разрывах сизых туч лазурные осколки неба. Похоже, что этот утренний дождик зарядил отнюдь не на весь день, так что можно было и собираться, ведь казенные учреждения Москвы по неписаной традиции начинали работать рано, а вот закрыться могли в любой час.

Давыдов уже было собрался позвать слугу, да велеть подавать завтрак, однако вдруг услыхал донесшееся с улицы через сад цоканье копыт, а присмотревшись, заметил за кустами остановившуюся напротив ворот коляску. Кто-то в гости пожаловал… Однако раненько!

Любопытствуя, Денис Васильевич высунулся в окно почти по пояс, так и забыв снять ночной колпак. Ранний гость уже мерил торопливыми шагами дорожку, кутаясь от дождя в плащ.

Кто ж это такой-то? На Американца вроде бы не похож, да и не станет он в такую рань подыматься… Черт! Неужели же… Ну да, так и есть! Узенькие пошлые усики, смазливое лицо. Николай Эрдонов, князь! Враг вчерашний! Интере-есно, почто пожаловал?

Внизу, в людской, призывно зазвенел колокольчик…

Или не пускать? Ну правда, какого черта он тут спозаранку шастает?

Так вот Денис Васильевич и подумал – расслабленно и вальяжно… И все же победило любопытство! Такие люди, как Эрдонов, просто так не являются! Видать, имелась для сего раннего визита причина, и довольно веская.

Бросив ночной колпак в угол, Давыдов распахнул в дверь:

– Эй, кто там есть? Андрюшка! Слышу, гость пожаловал. Так не томи на пороге, проводи в кабинет… Я сейчас буду!..

– Это не я! – едва Денис Васильевич появился на пороге, с ходу промолвил князь. – Я тут ни при чем, клянусь. И вообще эту ночь провел дома, в постели… Рана-то, вашею милостию, ноет. Вот и домашние все подтвердят…

– Да что не вы-то? – Давыдов никак не мог взять в толк. – Что случилось-то? В чем вас обвиняют? Объяснитесь!

Растрепанный и, похоже, не выспавшийся визитер часто заморгал, а затем, усевшись на стул, нервно расхохотался:

– Ульяну сегодня ночью убили, знаете?

– Как убили? – опешил Денис. – Танцовщицу?!

– Задушили шелковым шнуром… – Эрдонов нервно покусал губы. – У себя, в кровати. Судя по всему, залезли в окно.

– Так что же… – Гусар никак не мог поверить в случившееся. – Выходит, ее дома жизни лишили?

– Дом у нее один, – недобро осклабился князь. – Веселый. Как и занятие… кроме танцев. Впрочем, у нее и танцульки веселые… Были! Нет, это честно не я… Хотя прищучить ее собирался, да. Украла у меня с неделю назад одну вещицу… Ну уж теперь-то точно концов не найдешь!

– Так вам вещицу жаль, не девушку? – Денис Васильевич возмущенно растопырил усы и уже собирался указать незваному гостю на дверь…

Однако тот и сам уже поднялся на ноги:

– Да нет, господин Давыдов, и девушку жаль тоже. Хоть и была она та еще штучка, однако – да: весела, незлобива… И ведь красива, чертовка, уж этого не отнять! Мадам Ревякина на похороны деньги собирает, заеду сейчас, отдам.

Отвесив прощальный поклон, Эрдонов надел шляпу и вдруг обернулся на пороге:

– Так вы, говорили, бокс? Обязательно подыщу себе учителя! Вот заживет рана – и подыщу. Может, еще и побоксируем с вами. Хорошенькое дело! Нет, ну право же. Одним ударом – в кусты.

Была нужда с тобой боксировать – так вот и хотел сказать Дэн… Однако же не сказал: кажется, Эрдонов сейчас был с ним вполне искренен. Невиданное дело, как сказал бы Американец – экшн!

– А вы-то откуда про танцовщицу знаете? И что это за дом? Где?

– Дом… Заведение мадам Греко на Волхонке. Да друг ваш, граф Федор, там свой человек. А про Ульку узнал… – Тут князь ухмыльнулся. – Вам скажу, мы ведь с вами теперь почти как братья. За девочками с утра коляску послал. Кучер Потап пустой вернулся, все и обсказал. Сейчас вот заеду сам, гляну…

– Постойте! – рванулся Денис. – Обождите чуток. Я сюртук накину – и с вами. Ежели вы, конечно, не против.

– Да не против, поехали… – Равнодушно пожав плечами, визитер поправил на голове шляпу и пробурчал: – Только не понимаю, вам-то это зачем? Впрочем, поступайте как знаете.

Мадам Греко (в миру – Ираида Семеновна Грекова, из московских небогатых мещан) приняла гостей довольно любезно, несмотря на то что в алькове убитой уже хлопотали какие-то полицейские чины – вахмистр и рядовые солдаты. Ну, правильно, подумаешь, проститутку убили. Нешто самому приставу заниматься? Да упаси боже! Хватит и рядовых.

– Ах, ах, милый князь, первый раз у меня такое! – Мадам Греко – пухленькая блондинка с необъятным бюстом и следами былой красоты на круглом крестьянском лице – жеманно поджала губы. – Задушили, говорят, шелковым шнурком! Ну, от балдахина. А ведь никого у нее сегодня не было!

– Как не было? – вскинул брови Эрдонов. – Но ведь кто-то же ее задушил? Не дух же святой! Не дьявол!

– Ну да, кто-то был, – хозяйка борделя торопливо закивала. – Ох, не знаю, что теперь и будет… Сошлют, верно, в Сибирь.

– В Сибирь не сошлют, – успокоил хорошо знавший законы Денис, – но заведенье ваше прикроют. И еще придется заплатить штраф.

Давыдов был прав. По всем законам Российской империи именно так и выходило. Легализация проституции, желтые билеты и все такое прочее – это было еще впереди.

– Ох, ох, – потрясенно заохала мадам Греко и даже, пытаясь вызвать сочувствие, пустила слезу, однако желаемого не добилась.

– Ничего, денег у вас на все хватит, – жестко осадил князь. – И на штраф, и на взятки судье, и на апартаменты новые… Да и высокие покровители, я чаю, найдутся. Так ведь, уважаемая Ираида Семеновна?

Мадам еще больше скривилась:

– Ой, ой! Да какие там у меня деньги? Какие покровители? Ну вы, Николай Петрович, и скажете…

– Так мы, может, пройдем в альков? – предложил Давыдов. – Посмотрим.

– Да, да! – Эрдонов охотно закивал. – Заодно я б и вещицу свою поискал. Вы, Ираида Семеновна, проводите…

– Ой, но там же полиция!

– А вот об этом не беспокойтесь, – заверил Денис.

По узенькой лестнице они поднялись на второй этаж, в альковы, в самое сердце изысканной продажной любви…. или – в средоточие греха, тут уж кому как нравится. Как бы то ни было, а вокруг оказалось довольно чисто и мило. По стенам коридора, обитого темно-бордовым штофом, были развешаны изящные картины в золоченых рамках, в основном изображавшие наяд, триад и прочих не слишком одетых женщин. Кроме них еще имелись и пейзажи, на взгляд Денис – слащавые.

– Это у вас что же, настоящий Ватто? – внезапно восхитился Эрдонов. – А вот это – Пуссен… Да, Пуссен, узнаю его манеру! Откуда это здесь, у вас?

– Друзья подарили. – Хозяйка борделя явно уклонялась от разговора и, вероятно, желала бы поскорее спровадить не в меру любопытных гостей.

– Друзья-а? – издевательски протянул князь. – Да с таким друзьями сам черт не брат!

– Однако, господа, вот, – мадам Греко указала рукой на приоткрытую дверь почти в самом конце коридора. – Вот ее комната. Слышите, полицейские ходят? А всех остальных девочек я по номерам разогнала.

– Господин вахмистр, генерал-майор Давыдов! – войдя, коротко представился Денис.

Вахмистр, здоровенный малый с вытянутым лицом и недобрым взглядом, резко обернулся… и вдруг улыбнулся, растянув рот до ушей:

– Господин генерал-майор! Денис Васильевич! А я ж вас помню… Да и вы, верно, помните. Финляндия, Або… Да – к Аландским островам, по весеннему-то ледку! Жаль их благородия генерала Кульнева, до сего дня не дожил.

– Да, жаль… – Давыдов и сам был рад встретить старого служаку, которого, конечно, не знал и не помнил… Самое главное, что тот его знал и помнил. Так ведь и признал, и вспомнил же!

– Ну, и что тут у вас такое, вахмистр?

– Ах, Денис Васильевич, дело труба… – Вахмистр поморщился, словно от зубной боли. – Сами видите, вон.

Нагая танцовщица, прикрытая одеялом, смотрела мертвым взглядом куда-то вверх, на потолок… На тонкой шейке ее виднелась коричневая борозда – след от шнурка.

– Шнурком задушили. Вон он, шнурок, от балдахина… Шелковый, крепкий.

Дознаватель показал шнурок с таким видом, будто собирался его тут же продать и весьма даже недешево.

– Шнурок, говоришь? – переспросив, Давыдов недоверчиво склонился над трупом. – А ну дай-ка!

Взяв в руки шнурок, Денис приложил его к шее убитой… и торжествующе обернулся:

– Ну?

– Шнурок-то узенький… – выдохнул вахмистр. – А след на шее – широкий. Видать, не этим шнурком задушили… Не понимаю, а зачем тогда этот сорвали?

– А затем, милый мой, – наставительно произнес Дэн, откидывая с трупа одеяло, – чтоб подумали, будто все случайно произошло. Ну, в ходе ссоры, на почве внезапно вспыхнувших неприязненных отношений. Такое ведь на Москве случается, и, увы, не редко.

– Чтоб подумали… – эхом повторил дознаватель. – А на самом деле?

– А на самом деле… Очень может быть, что убийство сие задумано и спланировано заранее. Кому-то очень сильно девочка помешала… Окно вон распахнуто… Мадам Греко! – Денис обернулся. – В принципе, могла она сама кого-то через окно впустить?

– Да могла, чего уж. – Мадам развела руками. – Я уж как с этим ни борюсь, а все тщетно! Хитрые все, в обход меня хотят денежку заиметь. А я ведь им, Денис Васильевич, как мать родная!

Бандерша пустила было слезу, но, наткнувшись на презрительный взгляд Эрдонова, продолжала с прежним спокойствием и цинизмом:

– Да вот хоть Ульянку эту взять! Я ведь ее не неволила, сама пришла, попросилась. Голь-шмоль ведь была, а сейчас? Вон, шкатулка-то, там не одни стекляшки да пуговицы!

– Шкатулка? – насторожился Эрдонов. – А ну-ка, дайте-ка ее сюда!

– Да она, барин, пустая! – Протянув ящичек, вахмистр усмехнулся в усы. – Убивец, видать, все и забрал. Все драгоценности.

– Все, да не все. – Дэн указал на тонкую руку несчастной. На запястье все так же поблескивал золотом браслетик с изображением женщины с головой змеи, Мерт-сегер, древнеегипетской богини мертвых.

Дознаватель озадаченно почесал голову:

– Ну, это, верно, убивец позабыл снять. Или спугнул кто.

– Верно! Кто-то мог и спугнуть, – покивал Денис. – Вы уж поищите, братцы. А вы, господин Эрдонов, могли бы и сказать, что именно ищете. Если это, конечно, не тайна.

– Да какая там тайна! – цинично прищурился князь. – Ожерелье жемчужное, или, по-французски говоря, колье. Матушке покойной принадлежало, как память хранил. А Ульянку позвал – ее тут мамзель Кики кличут, – напились, сели в карты играть… Вот и поставил на кон матушкино наследство! Проиграл, чего уж. После хотел выкупить, так Улька такую цену заломила!

– Да уж, деньги она любила, – покивала бандерша. – Но так-то девка была неплохая, веселая и без всякой злобы. Безобидная, жила себе… И вот нате вам, труп…

* * *

Следственный пристав Николай Николаевич Уваров, по поручению обер-полицмейстера Москвы занимавшийся убийством балерины Катеньки Изольдовой, принял Давыдова довольно холодно. Бравый гусар решил было взять сию крепость с наскока – все расспросить, все узнать… Однако ж не тут-то было! Среднего роста, весь какой-то неряшливый, узкоплечий, с большими седоватыми бакенбардами, Уваров вовсе не собирался нарушать тайну расследования и делиться ею с посторонним. Ну, генерал-майор, и что? Мало в России нынче генералов?

– Вы уж, батенька, не обижайтесь, но ничего я вам не покажу, – вежливо, но строго отрезал Уваров. – И не скажу ничего, вдруг да прознает кто, и тайна следствия до преступника дойдет. Скажете, быть такого не может?

– Да нет. – Денис Васильевич натянуто улыбнулся. – Рвение ваше служебное я уважаю и ценю. Однако думал помочь…

– Помочь, говорите? – переставив с места на место массивное пресс-папье, пристав побарабанил пальцами по столу, покрытому темно-зеленым казенным сукном, и исподлобья глянул на собеседника. – А и помогите! Если вдруг узнаете что… Отчего ж нам от помощи отказываться?

– Да вот и я того же мнения! – обрадовался гусар. – И в дознание ваше лезть не буду – боже упаси. А как что узнаю, то, конечно же, сразу к вам…

– Ну, вот и договорились! – Николай Николаевич с видимым облегчением вздохнул и поднялся со стула, как видно, намереваясь поскорее выпроводить незваного посетителя.

Ну, конечно, только залетных генералов в его расследовании и не хватало! Что ж, полицейского можно было понять. Собственно, полиции в современном понимании – с разделениями на уголовный розыск, участковых или, там, патрульно-постовую службу – в те времена еще не было. Полиции не было, а министерство имелось! И – обер-полицмейстеры в крупных городах. Ну а как же в таком деле без чиновников да без канцелярий обойтись?

Крупные города обычно делились на так называемые полицейские части, а те, в свою очередь, на более мелкие участки со своими приставами. Корпуса жандармов тоже еще не существовало, были капитаны-исправники, следственные приставы, да им в помощь солдатушки или, вот, вахмистр. А тут – нате вам! Целый генерал-майор!

– Договорились! – Поднявшись на ноги, Давыдов вежливо наклонил голову и, уже уходя, на пороге спросил: – А что там насчет сережек и всего такого прочего? Украдено или осталось при трупе? Я-то хоть при том и был, да не помню уже.

– Остались, – скупо ответствовал полицейский чин. – Кстати, вас же по этому делу допрашивали. Я канцеляриста посылал.

– Ах да, приходил мальчик… – Денис Васильевич развел руками. – Кажется, третьего дня приходил.

И впрямь приходил, кое-что записывал…

– Так что чердак мы еще разок осмотрели и всех, кто том доме жил, проверили, – похвалился Уваров. – Как видите, и мы не лаптем щи хлебаем.

Денис искренне похвалил:

– Да уж, не лаптем. Молодцы!

– Однако более того сказать не могу, – снова замкнулся пристав. – Уж извиняйте, любезнейший государь, служба.

– Да понимаю я.

Выпроводив наконец надоедливого посетителя, Николай Николаевич пригладил бакенбарды да, пододвинув поближе массивный чернильный прибор, изображавший знаменитую баталию при Полтаве, принялся что-то быстро писать, после чего вызвал к себе сотрудника следственной канцелярии, коллежского регистратора Ивана Минькина, субтильного и при этом весьма толкового юношу лет двадцати.

– Вот что, Ваня, давай-ка беги к господину полицмейстеру. Я тут кое-что накропал. Передашь. Все понял?

– Как не понять, Николай Николаич!

– Тогда ноги в руки – и беги… А то ходят тут, понимаешь, разные генерал-майоры.

Дэн, естественно, этого разговора не слышал, а выйдя из казенного присутствия, занимавшего отдельно стоявший двухэтажный дом, велел кучеру гнать к Петру Вяземскому. Не просто так, навестить, а еще и попросить князя поскорее свести его с Петром Ивановичем Шаликовым, редактором «Московских ведомостей». Раз уж через полицию не удалось ничего узнать, тогда попробуем через прессу!

Дело сие, в отличие от следственного пристава, сладилось на удивление быстро: князь Петр Вяземский давненько уже собирался занести в редакцию очередной свой стих… или фельетон, тут уж было не важно. Так вот вместе с Давыдовым и поехали.

Шаликов, несколько растрепанный, с выбившимся из-под жилета модным французским галстуком-бантом, встретил гостей весьма любезно. Едва те зашли в кабинет, Петр Иванович тотчас же повернулся от конторки, стоя за которой, что-то писал, да так вот, с пером в руках, и приветствовал невзначай заглянувших друзей.

– Ба! Какие лица! Рад, рад. Отдельно приветствую славного пиита Дениса Васильевича. Небось, хотите что-нибудь опубликовать?

– Да, признаться, еще не думал, – откровенно пояснил гусар. – Хотя да, наверное, хотелось бы.

– Не сомневайтесь, поможем.

Шаликов положил перо на конторку, слегка поклонился и, приложив руку к груди, посмотрел на Вяземского.

– А ты, князь, верно, стихи принес?

– Да нет. На этот раз прозу. Очерки.

– Очерки – это хорошо! – обнадежил редактор. – Напечатаем, обязательно напечатаем. Не в этом номере, так в следующем. Но, – Петр Иваныч ласково погрозил князю пальцем, – правки вы не избегнете, это уж факт!

– Да что ты, любезнейший тезка… – Вяземский несколько смущенно покривил губы. – Когда я от правки-то отказывался? Вы – газетчики, вам и карты в руки.

– Вот-вот. – Усадив гостей на стоящую рядом с конторкой софу, Шаликов кликнул служку и попросил подать чаю. – О том я и говорю. А то, господа мои, мода пошла писать этакие перлы, этакие словесные кружева плести, что одно предложение аж на полстраницы растягивается! Это ж читать невозможно. Пока-а пробежишь глазами… О! Вот и чай! Спасибо, Анфиса.

Принесшая чай девушка в сером капоте и пелерине скромно потупила глаза. Трепетные ресницы ее вздрогнули, синие глаза с любопытством глянули на гостей.

– Может, еще чего хотите, господа?

– Нет, нет, ступай. Обедать мы все равно ко мне поедем… А? Не откажете же, друзья мои? Ведь не откажете?

– Да уж… – Вяземский и Денис переглянулись, и князь махнул рукой. – Да уж, коль ты, Петр Иванович, зовешь, так и быть, заедем в твои пенаты. Коль уж там такие нимфы встречаются! Я про Анфису твою…

– Из моих крепостных, – хлебнув из фаянсовой, расписанной цветами чашки, похвастался Шаликов. – Хорошая девушка, умница. И грамотная – весьма, весьма. На корректуру ее хочу посадить… Вот ей-богу!

Вежливо допив чай, Давыдов наконец задал главный вопрос, ради чего, собственно, сюда и явился:

– А что, любезнейший Петр Иваныч, ты криминальную хронику-то ведешь?

– Какую-какую?

– Ну, про убийства там всякие… Вот недавно девушку убили. Где-то у Хитровки…

– А! Как же, как же, об этом мы писали! – Редактор взмахнул рукою, едва не пролив чай. – Там еще старуха какая-то хотела браслетик покойной прижучить и серьги…

– Старуха, говоришь? – Давыдов тут же вспомнил старую ведьму Феклу Матвеевну, ту, что приглядывала за апартаментами, снятыми Майковым для своих балетных дев. Именно туда направлялась несчастная Катенька Изольдова… Там ее и отпели.

– Так что старуха?

– Хотела покойницу обобрать – да попалась. Привратник уследил, донес. – Шаликов покачал головой. – Вот ведь, и среди простых мужиков порой честные люди встречаются.

– Ну, может, она с ним просто не поделилась? – усмехнулся в усы Денис. – А что за браслетик, серьги? Вещи дорогие иль так?

– Да уж не дешевые, ежели верить тому, что привратник про них рассказал. С ним как раз Анфиса беседовала… Кликнуть?

– Ну уж, Петр Иванович, позови.

Привстав, Шаликов взял в руки лежавший на конторке колокольчик и позвонил. На зов тотчас же явилась Анфиса, встала напротив стола, склонив голову:

– Что-то еще, господа?

– Ты, Анфиса, садись, – Шаликов кивнул на венский колченогий стул, один из трех, что стояли рядком возле входной двери. – Помнишь привратника? Ну, по убийству…

– Да, помню. – Девушка кивнула, трепетные ресницы ее дернулись. – Он старуху еще за руку поймал… Правда, как-то все дело уладилось.

– А что за браслетик был? – Денис покусал усы, чувствуя, что, скорее всего, придется ехать опрашивать привратника. Анфиса ведь браслета не видела…

– Золотой, с египетскими иероглифами и женщины с головой змеи, – неожиданно пояснила девчонка. – Насколько я понимаю, Мерт-сегер, древнеегипетская богиня, хранительница покоя мертвых.

– Откуда про нее знаешь? – удивился Давыдов.

– Месье Шампольона читала. – Анфиса скромно потупилась и добавила, что браслетик-то, видать, необычный, вот привратник его и запомнил и во всех подробностях описал.

Одинаковые браслеты! У обеих убитых девушек – одинаковые браслеты. Это же след, явный след… Знак смерти! Наверное, надо бы сообщить об этом Уварову… Впрочем, тот не лаптем щи хлебает…

Денис Васильевич все же решил заехать в апартаменты, поговорить с привратником и старухой. Может, что-то еще кроме браслетиков и сережек имелось, какое-нибудь письмецо…

Две девушки – два браслета. Как там, в будущем, сапфировые сережки. А что это значит? А значит это одно – общий любовник! Ну, или просто хороший знакомый… Хотя нет, просто знакомые девушкам дорогущие браслетики-серьги не дарят. Любовник, любовник – тут и думать нечего! Наверняка он богат и при власти, а несчастные девчонки что-то про него такое узнали, скорее всего случайно, что-то такое, этакое, за что всенепременно нужно было убить! Чтоб не разболтали.

* * *

– Не было никакого письма! Вот ей-богу, не было – Фекла Матвеевна перекрестилась на висевший в углу образок Николая Угодника.

Засиженный мухами, дешевый, из тех, что продают со своих лотков офени, образок выглядел как-то не очень надежно, и гусар все же не поверил старухе. Может, и была при покойнице какая-нибудь записка, так ведьмища эта разве скажет? С другой стороны, а зачем ей скрывать-то? Какая такая выгода? Выгода… Хм-м…

– Ты, Фекла Матвеевна, не хитри. – Пристально взглянув на собеседницу, Давыдов вытащил кошель. – Ежели было что – скажи. Я у тебя письмецо то выкуплю. Гривенник дам… Да что там гривенник – двугривенный!

Сумма по тем временам была царская. Дюжину яиц можно было купить. Или целый пуд соломы, будь у бабки корова…

Желтое, высохшее почти до состояния воблы лицо старухи исказилось гримасой досады. Видно было, что, ежели б что-то подобное имелось, письмецо или какая- нибудь завалященькая записка, то Фекла Матвеевна явно прельстилась бы деньгами, отдала бы с радостью. Если б было что…

– Значит, не было, – вздохнув, Денис Васильевич разочарованно покусал ус, однако кошелек убирать не торопился. – Может, привратник?

Старуха недобро хмыкнула:

– Эта сволочь-то? Да он и не успел обыскать, за мной, гад, шакалил! Мх-х… – Фекла Матвеевна грязно выругалась и вдруг замолкла, задумалась. – Вы, барин, двугривенный-то обещали…

– Так, значит, было что-то? – встрепенулся гусар.

– Не, никакого письмеца не было. Зато браслетик, редкий такой, дорогой… – Бабка облизала тонкие злые губы.

– Ну, про браслетик я знаю.

– А я ведаю, кто бы мог знать, оттуда он у Катеньки объявился! Кто подарил…

Денис прищурился:

– Ну? И кто ж это может знать?

– Двугривенный! – протянула руку старуха.

– Ну, бог с тобой, на!

В тусклом уличном свете, проникающем через давно не мытое окошко прихожей, сверкнула монетка… тут же и исчезнувшая.

– Танечка Иванова, балетная, с Катькой вась-вась была, – шепотом поведала бабка. – И еще балерун ихний, поляк. Хлыщ такой, что при школе… как бишь его…

– Глушковский. – Давыдов неприязненно скривился. Балетмейстер Адам Глушковский, довольно прыткий молодой человек без всяких моральных правил, откровенно ухлестывал за всеми балетными, естественно, не исключая и Танечки. Набить бы ему морду, давно напрашивается!

Однако старуха права: и Танечка, и Глушковский, и прочие балетные вполне могли знать, откуда появился браслетик. Не может такого быть, чтобы юная девушка да не похвалилась перед подружками столь изящной и дорогой вещицей. Да и девчонки – любопытницы – увидев, спросили бы.

– А ты, Фекла Матвеевна, откуда про поляка знаешь?

– Кто-то из дев жалился, – желтолицая ведьма поджала губы, отчего еще больше стала похожа на воблу, – мол, приставучий он, поляк-то… Все время ведь с ними. Танцевать учит, да и так… Болтают там все без умолку.

Вот это – да, вот это – правильно. Давно надо было опросить и балетмейстера, и всех балетных… Денис этого не сделал, понадеялся на полицию… И впрямь, чего в не свое дело встревать? Кто ему эта Катенька Изольдова? Да никто. Ну, жалко, конечно, девчонку, но… Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Другое дело сейчас, после убийства Ульянки. Теперь, похоже, нешуточная угроза нависла над всеми балетными девушками, не исключая Танечки Ивановой. Ах, Танечка, Танечка… Пепельно-русые волосы, густо-зеленые большие глаза, словно омуты – тянут, тянут…

Ах, влюбчивым оказался гусар! А может, оттого это, что не шибко-то везло ему с женщинами? Да что сказать, уж скоро тридцать, а до сих пор не женат! Хотя… он все же не какой-нибудь там простолюдин-лавочник, а особа дворянского звания! Это девки в восемнадцать лет уже староваты, их-то замуж в тринадцать-пятнадцать лет старались выпихнуть, что дворянок, что крестьянок. И все же… Пусть с Софьей тогда не сложилось, но… Ах, Танечка, Танечка…

Выйдя из дома, Давыдов уселся в коляску и сначала поехал домой – обедать. По пути, да и за обедом тоже, все размышлял, думал о произошедших событиях и о том, какие действия ему стоит предпринять, чтобы вычислить убийцу. Для начала сейчас важно было решить, каким образом и где опросить балетных? Их загородное обиталище – своеобразная общага, – зорко охраняемое неподкупным цербером Украсовым, для этих целей явно не подходило по той простой причине, что проникнуть туда не имелось никакой возможности… Любая попытка однозначно вызвала бы скандал. Разве что упросить Майкова… Тот, верно, и разрешил бы, да только вот впутывать в это дело лишних людей Давыдов пока что не собирался. Оставалось одно: напроситься все к тому же Майкову в гости, на загородную дачу, в его домашний театр.

Для этой цели Денис использовал своего дружка Американца, человека, вхожего в Москве в любое общество. К идее приятеля граф отнесся с энтузиазмом:

– А что? И съездим, развеемся. А то Ульянка эта… Жалко девку! Я на похороны червонец дал.

Червонец… Давыдов запоздало подумал, что и ему было бы неплохо тоже что-нибудь дать… Однако уже поздно. Родственников у покойной танцовщицы не было, а на том свете денежки ни к чему. На том свете – ни к чему. Но свечечки поставить да молебен за упокой души заказать можно! И памятник на могилку.

– Памятник, говоришь?

На давыдовской тройке друзья уже выбрались за город, и Денис сам не заметил, как начал рассуждать вслух. Что сему способствовало – то ли общее его возбужденное состояние, то ли красоты подмосковной природы, – бог весть. Вокруг и впрямь тянулись места, так и просившиеся к какому-нибудь художнику на картину. Наезженная дорога то ныряла в леса, то шла лугами. Величественные дубравы сменялись буйным разноцветьем цветов. Рвались к небу лиловые ракеты кипрея, раскачивались волнами на ветру белые заросли кашки, голубели на лугах васильки, белели ромашки, а вот из-за поворота бросилась в глаза ярко-желтая россыпь лютиков.

– На памятник – да, я тоже скинусь, – покусывая соломинку, задумчиво покивал Федор. – И того более! Я тут подумал, надобно за поимку злодея награду пообещать. А, брат? Как мыслишь?

– Награду – можно. – Денис согласно кивнул головой. – Только тайно, тем, кто дознание ведет. Иначе, друже, ежели будем по секрету всему свету кричать, непременно спугнем лиходея.

– А вот тут ты, брат, прав, – тихо вымолвил граф. – Признаться, об этом я не подумал.

Друзья приехали к Майкову еще засветло, где-то часов в шесть пополудни. Аполлон Александрович, радостный, с загорелым лицом, встретил гостей со всем своим радушием:

– А проходите, проходите, други! Сейчас перекусим с дороги, а потом уж и спектакль, и пир…

– На весь мир? – обнимая хозяина дачи, хохотнул Американец.

Майков не особенно-то и смутился.

– Ну, не так, чтоб на весь мир, граф… Но почти! Из Москвы князь Петр Вяземский обещал быть…

– Петруша? Что ж он нам-то не сказал? Ехали бы вместе…

– Так он, верно, в последний момент решил. А кроме него еще соседи мои приедут, помещики. Супружницы их, племянницы, дочки… Так что, государи мои, компания собирается нескучная! Вон, слышите, уже едут.

Подмигнув, Аполлон Александрович дал распоряжение слугам проводить друзей в летнюю трапезную, сам же отправился встречать других гостей, среди которых имелось немало весьма титулованных особ. Даже соизволил пожаловать московский обер-полицмейстер Ивашкин, правда, явился не в мундире, а в партикулярном платье, и весь был из себя такой душка, окруженный дамами.

Князь Петр Андреевич Вяземский приехал не один, а в компании с редактором Шаликовым. Приятели так вчетвером и уселись, заняв задний ряд. Домашний театр директора Императорских театров Аполлона Александровича Майкова располагался в просторном бревенчатом здании, как видно, специально для того и выстроенном. Обширная сцена, портьеры темно-красного бархата, ряды мягких кресел. Вышколенная крепостная прислуга разносила лимонад и шампанское.

Гости – их было не так уж и много – вели себя не совсем так, как при посещении обычного городского театра, а скорей, по-домашнему. Раскланивались, переговаривались, смеялись. Еще бы, здесь все друг друга знали, чужих практически не было.

Рассевшись по креслам, собравшиеся несмело захлопали в ладоши.

– Сейчас начнем, друзья! – Аполлон Александрович, как гостеприимный хозяин и устроитель всего данного мероприятия, неспешно поднялся на край сцены, встав перед занавесом.

Откашлялся и, как добросовестный конферансье, объявил:

– Уважаемые мои гости. Друзья! Нынче осмелюсь предложить вам один веселый водевиль на темы греческих мифов. В главной роли наша прима – Антонина Ивакина!

Услыхав имя модной в этом сезоне танцовщицы, все принялись аплодировать.

– И кроме нее, – дождавшись конца оваций, продолжил Майков, – я, как и всегда, представлю вам наших обворожительных девушек, воспитанниц Московского театрального училища.

– Шарман! Шарман! – обрадованно закричали гости.

Как видно, балетных девчонок здесь хорошо знали… Да многие ради них, собственно говоря, и ездили! Правда, и обеды (а точнее сказать – ужины) у Майкова были весьма вкусны. Да еще, окромя всего, и общество! Посмотреть красочный музыкальный спектакль с красивыми юными актрисами, потом откушать и выпить, пообщаться, поиграть в карты… Да за все это местные помещики Аполлону Александровичу памятник должны были б нерукотворный воздвигнуть!

Подумав так, Давыдов усмехнулся, но тут же взгрустнул, вспомнив еще об одном памятнике – надгробном. Тот же Майков наверняка войдет в долю. Если вообще не заказал уже чисто на свои средства. Надо будет спросить.

Крепостной оркестр заиграл бравурную мелодию, занавес под бурные аплодисменты раздвинулся, явив гостям молоденьких полуобнаженных танцовщиц, одетых в коротенькие греческие туники. Средь девушек блистала прима – Антонина Ивакина, томная красавица лет тридцати, со жгучим цыганским взором и еще сохранившейся осиной талией. Поговаривали, ей покровительствовал сам господин обер-полицмейстер. Верно, потому сюда и явился… Один, без супруги…

Что изображали танцовщицы, Денис как-то не очень понял. Скорее всего, судя по прикрепленным к спинам девчонок крыльям, это была знаменитая пьеса Аристофана «Птицы». По ходу действия балетные порхали и пели, высоко вскидывая ножки. Приглашенная же звезда изображала кого-то из грозных греческих богинь – Афину или Геру. Денис, впрочем, на приму почти не смотрел, как и не особенно вникал в сюжет, не отрывая глаз от своей пассии – Танечки Ивановой. Ах, какая талия, какие ручки… Платиновые волосы, чудные зеленые глаза, чудная восторженная улыбка…

Оркестр играл все быстрее, девушки танцевали, подпрыгивали, обнажая стройные ножки… куда больше, нежели требовали правила приличия. В каком-нибудь городском театре они бы, конечно же, так не плясали… Ну а уж здесь, среди своих…

Публика была в полном восторге, устроив по окончании представления столь бурную и продолжительную овацию, что хлебосольный хозяин высказал вслух все свои опасения за целостность антуража.

– Ах, моя Терпсихора! Несравненная! – На выходе из театра Давыдов подловил-таки свою пассию, томно поцеловав ручку. – Ты нынче прекрасно танцевала, ма бель! Впрочем, как и всегда. О! Я так надеюсь на нашу скорую встречу, так…

– Ах, Денис Васильевич, вы смущаете бедную девушку, – позволив своему воздыхателю еще раз поцеловать ручку, Танечка округлила свои чудные изумрудно-зеленые очи… Ну ведь бывают же такие! Просто чудо какое-то, поистине – чудо.

– Так мы с вами встретимся? – не отставал Денис. – Скажите же, когда?

– Вы ж сами знаете… – Замедлив шаг, девчонка прищурилась (весь разговор уже проходил в саду, на аллее). – Не так важно – когда, как – где.

Действительно, этот вопрос встал весьма остро. Похоже, Танечка была готова встретиться с Денисом тет-а-тет, но в самом-то деле – где? Пригласить юную балерину домой, на Пречистенку, по тем временам считалось бы верхом неприличия. Все московское общество, весь свет непременно осудил бы не только самого Дениса Васильевич, но и его сестру – по сути-то она нынче и была хозяйкой городского особняка Давыдовых. Конечно же этого молодой человек не хотел. Но и терять Танечку… И так уже голову из-за нее потерял!

Тем более, кстати говоря, у танцовщицы нужно было кое-что выспросить. Этак ненавязчиво, аккуратно…

– А может быть, на природе? – Вот она, поистине спасительная мысль! – В самом деле, ма шер, пуркуа бы и не па? Смотрите же, какие чудесные погоды стоят. У меня коляска, поехали на прогулку… Устроили бы пикник на берегу какой-нибудь речки, искупались бы…

– Говорите, на речке? – Пышные ресницы дрогнули, глаза сверкнули изумрудом. – Ах, Денис Васильевич, честно сказать, я бы со всей радостью…

– Так в чем же дело?

– Боюсь, не отпустят, – опустив глаза, со вздохом призналась девчонка. – Нас ведь, знаете, как здесь стерегут…

Денис Васильевич с досадой покивал головой:

– Да уж знаю. Смотритель ваш, господин Украсов, истинный цербер!

– Э, как вы его! – негромко рассмеялась Танечка. – Вот ж точно цербер. Или… собака на сене! Как у Лопе де Вега, драматурга гишпанского… И сам не… и другим не дает… Ой! – Девушка вдруг сконфузилась и покраснела. – Я, кажется, лишнего наболтала…

– О, нет, нет, что вы! Все правильно, все так и есть. Так когда же, когда? – Давыдов пылал нетерпением, словно совсем юный кадет, типа старого своего знакомца Коленьки Розонтова. Впрочем, тот был не кадет – гусар, да что там! Гусар гусаров! Нынче Коленька где-то в Пруссии… Служит… Да и Денису, по идее, давно надо бы туда… Надо. Да как уехать-то, как? Когда тут такое… такая… Ах, не забыть бы продлить отпуск! И в самом-то деле – не забыть.

Танечка между тем покусала губу:

– Когда? Да по мне – хоть уже завтра. Но… Вы не сказали – где?

– Так на природе же! У речки! – подкрутив усы, напомнил гусар.

Девушка хмыкнула:

– Да поняла, что у речки… Другое волнует – как? Как вы меня вырвете? Ах, ну, право же… Хотя бы на пару часов!

– Сделаем, – истово заверил Денис. – Я… Я придумаю, как… Вот, кстати, вас могут пригласить на… на спектакль…

– Так это – всех.

– Или, скажем, навестить заболевшую маменьку…

– Маменька моя, Денис Васильевич, чтоб вы знали, давно умерла!

– Ох, пардон, пардон, милая Танечка, извините…

– Маменька умерла… – Танечка быстро осмотрелась вокруг, словно бы вдруг задумала какое-то недоброе дело. – А вот тетушка – нет. Она ведь, чай, и заболеть может…

– Понял! – живенько сообразил Дэн. – Как зовут тетушку? Где живет?

– Марья Федоровна Савыкина. Кабатеево, Тверской губернии село…

– Марья Федоровна Савыкина, – запоминая, эхом повторил гусар. – Село Кабатеево.

– Надеюсь на вас. – Танечка крепко сжала руку Дениса, и тот уже собрался поцеловать ее на прощанье… Однако помешали…

В конце аллеи послышался смех, появились балетные и их поклонники…

– А вон и Танечка! Эгей! Собираемся, едем уже.

– Что, и на ужин не останемся?

– Забыла? Завтра спектакль!

– И впрямь, завтра в Москве играем! – озабоченно прошептала актриса. – Ну что же, прощайте, Денис. Вернее – до встречи. Значит, как только получу от тетушки письмо…

– Так и будьте готовы!

– Всенепременно, мой друг.

Махнув рукой, Танечка рассмеялась и побежала догонять своих.

– Красивая девушка, – кто-то произнес совсем рядом, вполголоса.

Дэн резко обернулся, увидев позади себя незнакомца в синем двубортном сюртуке и французских, с пуговицами, панталонах. Лаковые штиблеты, скромный галстук, темный жилет… Не сказать, чтобы такой уж франт. Однако одет изысканно, дорого. Вряд ли из местных помещиков… Хотя, может быть, гость. Лицо этакое неприметное, вытянутое, но не слишком, с небольшими усиками и бородкой. Светлые, слегка навыкате глаза, коротко подстриженные волосы… Скорее, шатен…

– Позвольте представиться – Станислав Петрович Ураковский, помещик… Нет, нет, не из местных, просто приехал в гости в Москву.

– Давыдов… Денис Васильевич…

– Дальше можете не говорить. – Новый знакомец рассмеялся. – Тот самый? Поэт?

– Тот самый, поэт, – склонил голову Дэн. – Как говорится, прошу любить и жаловать.

– Очень приятно! Нет, право же, не ожидал встретить вас здесь. Безмерно рад! А эта девушка… Девушка и впрямь красотка!

Последние слова Ураковского почему-то пришлись Денису не по душе. Давыдов даже поморщился, и его собеседник, заметив сие, шутливо понял руки:

– Умолкаю, умолкаю… Так вы идете на ужин?

На ужин Денис пошел. Но чуть позже, дождавшись приятелей. Вместе с ними за стол и сел… Новый же знакомец расположился где-то на другом конце длинного, уставленного многочисленными яствами стола и с кем-то, наверное, общался. Давыдов к нему больше не присматривался, лишь спросил у Американца, кто это.

– Ураковский? Нет, не знаю такого. – Граф повел плечом. – Наверное, из приезжих. В Первопрестольную, знаете ли, нынче многие заглядывают.

Не знали Станислава Петровича и Вяземский с Шаликовым. Похоже, сего залетного гуся здесь вообще никто не знал. Разумеется, кроме самого хозяина – Аполлона Александровича Майкова. У него-то и можно было б спросить, да только зачем? Мало ли кто к нему в гости ездит?

Где-то через полчаса дружеского застолья бравый гусар вообще позабыл о новом своем знакомце. То да се, разговоры-тосты, песни начали петь… И, конечно же, попросили Дениса почитать стихи. Желая сделать приятное хозяину, тот не отказывался. Поднялся, откашлялся… Правда, вышло грустно.

Мне с думой горестной, с душой осиротелой

Бродить вокруг обители твоей,

Угадывать окно, где ты томишься в ней…

Стихи были – да! – все о ней же, о Танечке… И, кажется, это кое-кто угадал. Тот же Американец, дождавшись конца аплодисментов, хлопнул Давыдова по плечу:

– Эй, хорош грустить, брат! Хочешь, так пассию твою украдем. Вот прямо с наскока! Ты только скажи, дружище.

Говоря так, эксцентричный граф ничуть не шутил, и Денис прекрасно знал это. Правда, воспользоваться помощью друга не мог, ведь это вполне определенно вызвало бы скандал и могло повредить успешной карьере Танечки.

– Спасибо, друг! Но, полагаю, я и сам справлюсь…

– Как знаешь! Ах, Денис, Денис, похоже, для веселой компании ты нынче потерян.

Единственное, о чем жалел сейчас Денис, так это о том, что так и не спросил у своей пассии про браслетик. Да что там говорить, не столь долго они и общались, от силы минуту, две… Что ж, в следующий раз. Скорей бы!

Впрочем, удалось переговорить с тем противным хлыщом, балетмейстером Адамом Глушковским. Сей любвеобильный пан ухлестывал почти за всеми балетными девушками и, вне всяких сомнений, заслуживал хорошего удара в морду, однако по поводу браслетика пояснил толково:

– Говорите, браслет? Да-да, хорошо помню. Именно у Катеньки Изольдовой… Ах, несчастная девушка… Такой в египетском стиле браслет. Весьма изящный и очень, знаете ли, недешевый. Уж поверьте, я в таких вещах разбираюсь. Ах, как он нравился Катеньке! Откуда взялся? Ну, кончено же, поклонник подарил! Она даже не знала, кто. Просто на улице, у театра ей вручили целую корзину цветов. Он там и был, браслетик. Вместе с запиской: «Мадемуазель Катерине от верного друга» или что-то в этом роде. Катенька рассказывала, да я не вникал. Многим нашим дарят, и поклонников, знаете ли, хватает у каждой.

Последнюю фразу балетмейстер произнес с явной насмешкой. Или это просто показалось Денису? Тем не менее хоть как-то да помог.

Значит – поклонник. Да еще пожелавший остаться инкогнито. Да, так случалось. Вполне. Выходит, и у Ульяны тоже был тот же поклонник? Похоже, что так. Жаль, теперь не спросишь. Хотя… Содержательница публичного дома мадам Греко! Да и все тамошние девушки… Их-то и расспросить! Ведь Денис так и не расспрашивал о браслете! Тогда, во время визита совместно с князем Эрдоновым… Как-то не счел нужным, да и не знал тогда, что похожий браслетик имелся и у Катеньки. Да! Мадам Греко и ее девочки… Ираида Семеновна Грекова… Интересно, прикрыли уже ее заведение или не успели еще?

– Федя, дружище! А скажи-ка мне, брат, одну вещь…

* * *

По екатерининскому «Указу благочиния» от 1782 года занятие проституцией (как и сводничество) каралось заключением в смирительный дом сроком на полгода. Впрочем, это мало кого останавливало. Считалось, что первый бордель в Российской империи основала некая Анна Фелкер из Дрездена, и все проститутки были немками. В ходе бюрократической борьбы за нравственность их всех просто-напросто депортировали. Павел пошел еще дальше, по его приказу всех гулящих дев ссылали в Сибирь и заставляли носить желтое платье. Нынче же, при Александре Благословенном, времена пока что отличались куда большим либерализмом. Особо-то никто никого не заставлял, хотя «Указ благочиния» все еще действовал, но в большей мере – формально.

Тем не менее до полной легализации секс-услуг в Империи еще оставалось чуть менее пары десятков лет, поэтому содержатели веселых домов старались особенно не наглеть – рекламу в газетах не давали и даже не писали на стенах домов номера телефонов жриц любви, как нынче повсеместно принято в Санкт-Петербурге: «Наташа», «Таня», «Хороший отдых», «Релакс» и все такое прочее. Просто телефонов тогда еще не было, не изобрели.

Информация распространялась среди своих, и сие сарафанное радио работало ничуть не хуже Интернета. Адреса нужных заведений знали все, кому надо, включая полицию. Последние, выказывая свое рвение, время от времени прикрывали какой-нибудь бордель, но чаще – крышевали. Совсем как в наши времена!

Заведение мадам Греко на Волхонке, увы, запалилось. Убийство проститутки (да еще прямо в борделе!) скрыть не удалось – вездесущие газетчики слишком уж быстро проведали о столь «сладкой» теме. Полицмейстеру соответствующей полицейской части пришлось принимать действенные меры. Заведение было закрыто… Точнее говоря, просто сменило апартаменты, и очень быстро – благодаря покровительству весьма высокопоставленных лиц.

Теперь веселый дом мадам Греко располагался на углу Плотникова переулка, заняв сразу два этажа солидного доходного дома, принадлежавшего Серафиму Михайловичу Коробейникову, известному московскому меценату, купцу второй гильдии, по своим капиталам уже подбирающемуся к первой.

Сей честный предприниматель хоть и выстроил на свои средства две небольшие церквушки и одну часовенку, особым благонравием не отличался и веселых девчонок навестил уже в первый же день, точнее сказать – вечером. Что уж он там сказал супруге – бог весть, мало ли какие у купца могли быть дела?

Друзья-приятели – Денис Васильевич Давыдов и граф Федор Американец Толстой – приехали на Плотников переулок часов в шесть вечера. Раньше там появляться особого смысла не имело (девочки отсыпались), позже – тоже (уже начинались клиенты, подходил «час пик»).

Увидев их, дебелая Ираида Семеновна растянула рот до ушей и тотчас же кликнула самых красивых дев, однако, узнав истинную причину визита, разочарованно развела руками.

– Ах вон вы о чем… Браслетик. Надо же… Да не знаю я, кто его подарил. И девчонки – вряд ли. Кто угодно мог…

– Нам бы все же с девочками переговорить, – мягко, но с нажимом промолвил Федор…

Мог бы и вообще ничего не говорить, просто глянуть на мадам чувственными своими глазами… На Москве Американцу вряд ли кто мог отказать, тем более в такой пустяковой просьбе. Вот и мадам Греко радушно махнула рукой:

– Да ладно уж, поговорите. Есть у меня один альков, туда и провожу. Девчонок вам всех вместе? Или по одной?

– Не, вместе не надо, – подумав, отмахнулся граф. – По одной – долго… По две давай.

– По две так по две, мои господа. Как скажете.

Ничего толкового девушки не сказали. Да, браслетик тот многие видели, покойная проститутка Ульяна его ничуть не скрывала. Правда, на все расспросы о том, от кого именно сей недешевый подарок, отвечала уклончиво. Почему она так поступала, просветила одна из девчонок. Построила глазки Американцу и Дэну, закинула ногу на ногу и, взяв предложенный бокал с красным вином, томно облизала языком губы:

– Понимаете, господа мои, я бы и сама так сделала. Коли б мне мужик сильно понравился, либо виды б на него имела, либо просто запугал бы, сказал, например, чтоб языком не мела.

– А ты сама-то что думаешь? – искоса поглядывая на упругую девчонкину грудь, едва прикрытую кружевами, уточнил Давыдов.

– Думаю – второе. – Гулящая отвечала со всей серьезностью, однако жемчужно-серые глазищи ее все так же пылали некоей нахальной страстью. Наверное, девушка настраивалась на рабочий лад.

– Почему – второе? – не отставал Денис.

Девчонка улыбнулась. Стройненькая большеглазая блондинка, с аристократически тонкими чертами лица и небольшими премиленькими веснушками на щечках, она сильно смутила гусара… и, зараза такая, прекрасно это видела.

– Вообще-то я хотела сказать, что второе может быть с первым… – Чуть повернувшись на стуле, красотка кокетливо выставила на обозрение оголенное плечико.

Давыдов сглотнул слюну:

– Тебя как зовут-то, чудо?

– Ванесса… Но вообще-то я Вера.

Выпроводив очередную девицу, Американец поднялся с дивана:

– Вот что, брат. Пойду-ка я со сторожем побеседую… Эдак с полчасика, да…

На пороге граф обернулся и лукаво подмигнул обоим:

– Надеюсь, беседа пройдет славно. Как говорили у нас на Аляске, в обстановке обоюдного взаимопонимания и дружбы.

– Ты это о чем, Федя? – весьма фальшиво промолвил Денис, глядя, как вскочившая со стула девушка проворно заперла дверь на ключ.

Заперла… Обернулась и, погладив себя по бедрам, бросила на бедолагу Давыдова такой зовуще-томный взгляд, противостоять коему не имелось решительно никакой возможности. Да и зачем, к слову, противостоять-то? Когда можно… противолежать… Денис усмехнулся: в конце концов, гусар он или не гусар?

– Ну что, Вера-Ванесса? Поцелуемся?

– А что бы и нет?

В един миг пылкая девушка уселась к Дэну на колени, обняла, расстегивая жилет… Руки гусара скользнули по спине девушки, стягивающие лиф платья шнурочки развязались быстро, словно сами собой. Под платьем же больше не оказалось ничего, только горячее голое тело, стройное, с шелковистой кожей.

Погладив упругую грудь, Денис помял между пальцами быстро твердеющие сосочки, затем погладил пупок и скользнул к лону. Девушка вздрогнула, прижалась всем телом… заскрипела кровать… послышались стоны…

– Ах, миленький мой, – разлегшись поверх покрывала, бесстыдно нагая, Вера вновь облизала языком губы. – А в любви ты весьма искусен! Не ожидала, да.

– Стараемся, – несколько смутился Дэн. Впрочем, чего тут было смущаться-то? Вернее – кого?

Однако вместе с удовольствием не стоило забывать о деле.

– Так что ты там говорила про свою подружку?

– Про Ульянку-то? – Верочка потянулась, словно кошка, и Давыдов мягко пощекотал ее спинку.

– Ой, как приятно-то… – Девчонка закатила глаза. – Мур-р, мур-р…

– Так что там с Ульянкой-то? – напомнил Денис.

– У нас ее называли мадемуазель Кики… И не подружки мы. Мы здесь вообще промеж собой не дружим… – Приподняв голову, Вера посмотрела на гусара серьезным и вполне трезвым взглядом. – Каждая ведь может наябедничать мадам. Ну, когда, как говорят купцы, мимо кассы. Тогда накажут. Иногда – и плетьми, и пребольно.

– Тебя наказывали?

– Да… Попервости еще… Когда молодая была, глупая… Потом три недели сидеть не могла.

– Молодая, говоришь, была? – усмехнулся Дэн. – Сколько ж тебе сейчас?

– А сколько б ты дал, барин?

– Ну… – Денис откровенно задумался. Действительно – сколько? – Лет шестнадцать, наверное. Да, где-то так…

– Значит, неплохо выгляжу. – Верочка уселась на кровати, скрестив ноги, и засмеялась. – А мне девятнадцать уже. Еще чуть-чуть – и кто на меня польстится? Что делать буду? Самой девчонок нанять, да открыть заведение… Это не столько деньги нужны, сколько связи… Вот все у нас и копят, кто не дура. И связи налаживают.

– А другого занятия, стало быть, нет?

Солнечный лучик, тоненький и золотисто-теплый, проникнув сквозь щель между шторами, упал на плоский животик Верочки…

– Ты это всерьез, барин? – жестко прищурилась дева. – Мне что, в поломойки прикажешь идти? Или в прачки? Труд непосильный, тяжкий, да еще за съемный угол платить… Голодно! Ты сам-то хоть голодал?

– На войне приходилось…

– На войне… – Девчонка хмыкнула. – Ну, разве что. Тогда поймешь, наверное… А прачкой, да на съемном угле… Это каждый будет шпынять… и делать то, что сейчас делают, только, барин, без всякого политесу. Грубо, зло, насильно.

– Ну ты это… не переживай… – Денис Васильевич погладил девушку по бедру. – И не зови меня барином.

Тут Верочка прыснула:

– А как же еще тебя звать, господин хороший?

– Да хоть… господин генерал-майор!

– А ты и впрямь генерал? Хотя… не-ет… вижу… – Девушка провела пальцем по шраму на правом боку Дениса. – Вон тут задело… и тут… Это раны все?

– Раны…

– Бедненький!

– Еще хорошо, что цел… Ладно! Хватит обо мне, – по-военному резко оборвал Дэн. – Ты об Ульяне обещала рассказать.

– Ах, да. О Кики… – Девчонка откинулась на кровать и задумчиво уставилась в потолок, заложив за голову руки. Так вот она и лежала, припоминала, разговаривала… бесстыдная, восхитительно голая… и вместе с тем какая-то беззащитная, словно выброшенный на помойку котенок.

– Кики, как и я, умная. Деньги, подарки – копила. Да, как ты говорил, вполне могла и в окно кого-то впустить. От кого чего-то ждала. Любовника богатого не выдавала… Зачем? Чтоб другие увели? И еще, верно, от него чего-то хотела… Видать, не из простых дворян любовничек-то, ой не из простых. Иначе б что его так скрывать-то?

– Значит, и Ульяна… Кики… свое заведение открыть собиралась?

– Конечно! – Верочка повернулась на бок. – Говорю ж, не дура. Хотя у нас и дурочек разных полно… Но Кики не из таких, нет… была. Жалко! Надо же, шнурком задушили… Так и любую могут… А что делать? Куда идти?

– А ты вообще из каких?

– Из замоскворецких мещан. Батюшка сапожничал, покуда не умер… Ну а как умер, матушка с нами не сладила. Меня в услужение отдали к одному купцу… Так, мелкий был купчишка. Его сынок со мной и… Силою взял, мне тогда и четырнадцати не было. Потом – и брат его, и папаша тоже.

Снова усевшись на кровати, Верочка зябко задрожала, обхватив себя руками за плечи. Денис заботливо укрыл ее пледом и тихо спросил про браслет:

– Так, значит, никто не знал, откуда он взялся?

– Говорю ж – нет. – Девчонка стрельнула глазами.

– А какая-нибудь закадычная подружка? Не может быть, чтоб не было!

– Не было. – Верочка дернула шеей. – И быть не могло. Мы здесь все на виду. И каждая за другими следит. Каждая свою выгоду ищет. Человек человеку – волк. Да и не люди мы, а так… мусор… Повезет ежели, сами другими командовать будем, сами апартаменты заведем. Ну а нет… Так вскорости и отсюда на улицу выкинут… Тогда, если денег не будет, хана совсем.

– Тоска… – Прижав к себе девушку, Денис нежно погладил ее по голове и тут же, не беря в голову, сболтнул глупость: – Может, кто-нибудь тебя еще и полюбит. Замуж позовет.

– Замуж? – Девушка дернулась, в больших серых глазах ее свернули вдруг злые холодные слезы. – А что я там делать буду? Родить-то уже не смогу. Первого родила лет в тринадцать… сыночка… Его купецкий сын в уборную выкинул… Второго уже не стала рожать, к бабке пошла, выскребла. Третьего тоже выскребла… Ну а потом уж и не понесла больше. Теперь, мыслю – и к лучшему… Что смотришь, генерал? Тварь я?

– Не ты, – погладив гулящую по руке, тихо промолвил Давыдов. – Твари те, кто тебя такой сделал. А купца твоего и деток его я бы…

– Отомстила уже… – Прошептав, девчонка глянула на гусара с вызовом… и тщательно скрываемым страхом. – Но ты – тсс… молчок.

– Да я и не…

– А впрочем, как хочешь. На виселицу – так на виселицу, в Сибирь – так в Сибирь! – Верочка неожиданно захохотала, сбросила с плеч плед и, прильнув к Денису, зашептала на ухо: – Я им, барин, как-то утречком двери-то подперла да дом подпалила. Один дед через окно и выбрался, да еще невестка его… Верно, меня и посейчас ищут. Ну? Ну, что ты смотришь, генерал? Давай же… обними… и целуй меня крепче!..

Одевшись, Давыдов дал Верочке десять рублей ассигнациями. Пусть в пересчете на серебро это равнялось шести рублям, но тоже немало. Это, крестьянину ежели, шесть лет подушную подать платить можно. Или полпуда меда купить – пусть жизнь покажется слаще!

– Много даете, господин. – В одежде Верочка сразу же стала куда строже в манерах.

– Бери, – строго промолвил Дэн. – И знай: я твой друг. Ежели что, обращайся. Всегда помогу.

– Ну… и я тогда твой друг. – Девчонка улыбнулась с неожиданным смущением. – Я тут вспомнила… вот, про браслетик… У хозяина нашего дома, купца Коробейникова, приятель есть, господин Бардин, тоже купец. Так вот, он в старинных вещах толк имеет. Ни один анти́к на Москве мимо его рук не пройдет.

– Бардин, говоришь? – Почуяв след, насторожился Денис Васильевич.

Верочка покивала:

– Да, Бардин. Антон Иванович Бардин. Наша мадам его знать должна.

* * *

Купца Бардина знали не только мадам Греко и хозяин доходного дома Серафим Коробейников, но и граф Федор Толстой Американец, и князь Петр Вяземский, и его друг Петр Шаликов, тоже князь и редактор «Московских ведомостей», и… Да кто только ни знал! Все. Все общество, кроме, вот, давно не бывавшего в Первопрестольной Дениса.

Антон Иванович считался известным меценатом, торговцем стариной и слыл знатоком рукописного и книжного наследия, старинных вещей, икон. В его антикварную лавку захаживали практически все российские историки. Злые языки – тот же Американец и кое-кто еще – поговаривали, что Бардин не только торговал старинными манускриптами, но и изготавливал их копии, начав промышлять подделками еще в самом начале века. В то время знатоков были единицы, а собирателей старины – множество, и каждый хотел иметь в коллекции «вещь».

За такой вот старинной «вещью» – якобы – и отправился Денис Васильевич уже на следующий день, сразу же после посещения публичного дома. Повезло, хозяин антикварной лавки принял посетителя лично, едва только прозвенел колокольчик над дверью.

– Господин интересуется антиквариатом? Быть может, русскими старинными летописями? – Ушлый, похожий на паучка-толстячка купец плотоядно пригладил бороду и, глянув на Дениса, как кошка на мышь, заговорщически понизил голос:

– Имею предложить «Слово о полку Игореве», «Русскую правду», «Поучение Владимира Мономаха» и «Сказание о Борисе и Глебе»! Все в хорошем состоянии, хоть сейчас в переплет. Да, чуть не забыл: еще «Устав о торговых пошлинах одна тысяча пятьсот семьдесят первого года».

– И сколько хотите за «Устав», – Дэн прикинулся было лохом, но, узнав сумму, решительно отказался от сей малопочтенной роли.

– Знаете, рукописи меня не интересуют. Больше вещи, то, что называют анти́к.

– Антиќ? – переспросил Бардин. – Ну, это, батенька, не ко мне. Я в основном рукописями занимаюсь.

– Может быть, тогда подскажете, кто может помочь?

– Может быть… А что за вещица-то?

В лавке было темновато, тусклый, проникающий с улицы свет отражался от золоченых корешков старых книг, любовно расставленных на полках. Кроме книг Давыдов разглядел огромные бронзовые подсвечники – кажется, таковые назывались шандалы, – несколько письменных приборов, какой-то старинный вензель чугунного литья и даже воинский шлем, судя по всему, века семнадцатого. Так что купчина лукавил: вещицами в стиле антик он, судя по всему, тоже занимался.

– Ищу один браслет, – экономя время, Денис не стал таиться. – Золотой, с египетскими иероглифами и женщины с головой змеи. Мерт-сегер, древнеегипетская богиня…

– Хранительница покоя мертвых, – негромко продолжил антиквар.

Гусар вздрогнул:

– Так вы знаете?!

– Такие вещи обычно заказывают масоны, – развел руками Антон Иванович. – Вольные каменщики, знаете ли. В Москве есть их ложа. Так вот, некоторые масоны очень любят весь этот древнеегипетский антураж. И о браслетике этом я слышал, и о том, кто его заказал у одного ювелира. Вы точно хотите это знать?

– Ну, конечно! – Денис Васильевич не очень понимал, к чему все эти предисловья.

Однако же быстро понял. Как только Бардин, взяв со стола листок, окунул в чернильницу перо и вывел: «Великий князь Константин Павлович».

– Великий князь? – ахнул Денис. – Цесаревич?!

– Тсс! – Антиквар явно испугался и замахал руками. – Не так громко, сударь! Не так громко.

Великий князь Константин, младший брат императора и наследник русского престола. Боевой офицер, участвовал в походах Суворова, да и в войне с французами проявил себя очень даже достойно. И вместе с тем – сумасброд и, поговаривали, извращенец. Но это, конечно, сплетни. В бытность свою в Петербурге, в лейб-гвардии, Денис Васильевич наслушался их немало. Однако сплетни сплетнями, но…

Когда пришло время жениться, великий князь выбрал одну из трех дочерей герцога Саксен-Кобург-Заальфельдского, девчонку пятнадцати лет, в крещении – Анну Федоровну. Молодые получили в подарок Мраморный дворец, но их жизнь не заладилась. Молодая женщина любила балы и поэзию, муж же, словно истинный древний сатрап или деспот, предпочитал держать ее в строгости, доходящей до издевательств и откровенной грубости, в любой ситуации требуя от жены беспрекословного подчинения. И кто же такое выдержит? Тем более европейская-то принцесса? Вот она и сбежала под каким-то надуманным предлогом, не прожив с молодым мужем и пяти лет! Константин же, махнув на все рукой, как говорят, предался самому разнузданному разврату и пьянству. Дело дошло и до свального греха – и все плохо закончилось. Силой увезенная на потеху девчонка потом наложила на себя руки… Как-то так… Слухи, конечно. Но уж больно упорные.

Так что же… Выходило, что цесаревич, явившись в Москву, подальше от глаз императора, вновь предался разврату? Тащил к себе девчонок, забавился, дарил браслетики, а потом, убоявшись огласки и позора, решил их убрать?! Или девки решили его шантажировать… Они ведь такие, девки-то, оторвы безголовые… Вот на свои головы и…

Могло так быть? Вполне, учитывая весьма одиозную репутацию великого князя. Тогда выходило, что, впутываясь в расследование, Денис играет с огнем! Если до Константина дойдет, что Давыдов до чего-то докопался, голова бравого гусара не будет стоить и ломаного гроша! Что же касаемо официального следствия, то его всегда можно притормозить, как уже, верно, и сделано.

Так что же? Отказаться? В конце концов, кто Давыдову эти убитые девчонки? Катеньку Изольдову он едва знал, а Ульянка-Кики вообще проститутка. Да ну их к черту, своя жизнь дороже!

Так-то оно так… И покойные девки действительно Денису никто. Не в них дело. В другом. Позволить кому-то быть зверем?! Выходить на охоту, убивать несчастных девчонок… Сначала использовать для удовлетворения похоти, вволю поиздеваться, а затем убить. Попользоваться – и убить, так вот и выходило. Мерзость, мерзость… И выходило, что в таком случае великий князь Константин Павлович Романов – зверь, которого необходимо остановить. Всенепременно! Иначе еще будет кровь.

Усевшись в коляску, Денис Васильевич натянул вожжи:

– Н-но!

Ехал – и думал. Ну и что же из того, что убийца – великий князь. Кстати, это еще доказать нужно: опросить ювелира, установить свидетелей… Работы много. И, похоже, делать ее будет нынче один только Давыдов. Генерал-майор. Или просто майор. Майор СК. Старший следователь.

– Что ж, – сворачивая в проулок, усмехнулся Дэн. – Гусар я или хрен собачий? Кто несчастным девчонкам поможет, кто новые убийства предотвратит? На полицию надежда слабая. По правде говоря, и вообще никакой нет. Так что – вперед, и труса не праздновать! Как бы выразился какой-нибудь циник, барабан тебе, Денис Васильевич, через плечо да попутного ветра в широкую спину.

Глава 3

Ювелир Яков Петрович Фельдман, на мастерскую которого указал г-н Бардин, принял Давыдова холодно и о клиентах отказался говорить наотрез! Согбенный желтолицый старик с узенькой редкой бородкой, Фельдман был из выкрестов и связи в высшем свете Москвы имел весьма и весьма значительные.

– О нет, нет! Извините великодушно, сударь, но кто именно заказывал описанные вами вещи… Бог весть! Я совершенно, совершенно не помню.

Предложив посетителю сесть, ювелир подошел к окну и побарабанил пальцами по подоконнику:

– Похоже, дождь собирается… Нет! Понятно, заказчик – человек далеко не бедный… О-очень не бедный, я вам скажу. Однако, сударь мой, от него приходило доверенное лицо, слуга. Слуга и делал заказ, и оплачивал, и забирал вещи… Фамилия слуги? Да бог с вами, сударь! Зачем мне это? Пришел человек, сделал заказ, оплатил тут же… Чего ради я его буду расспрашивать, скажите, пожалуйста? Таки нет! Что-что? Как выглядел? Да обычно выглядел. Осанистый такой, представительный, с бородой. Одет добротно, но просто. Так одеваются слуги состоятельных господ, знаете ли.

Значит, слуга… Ну, понятно, не сам же великий князь будет по мастерским шляться! Старый ювелир же либо хитрил, утверждая, что о заказчике совсем ничего не знает, либо и в самом деле не знал – такое тоже вполне могло быть. Времена на дворе стояли простые, патриархальные, тем более что Москва – не Петербург со всей его бюрократической утонченностью. Какие там квитанции, что вы! Тем более раз уж сделана предоплата… Да тогда и вообще многим на слово верили, ежели добрый знакомый. Стало быть, заказчик к таковым не относился. Как же его отыскать-то, вычислить?.. Только через слугу… А слугу все же должны больше запомнить другие слуги. Фельдман явно не беден, что ему какой-то там бедолага… А вот мастера, подмастерья… Вот бы с кем переговорить! Да так, чтоб хозяин не видел.

Вежливо простившись с ювелиром, Денис Васильевич вышел на улицу и, не садясь в коляску, задумчиво осмотрелся вокруг. Мастерская и лавка с добротной вывеской «Яков Фельдман и сыновья» занимали весь цокольный этаж пятиэтажного доходного дома, скорее всего, тоже принадлежащего Фельдману. Далее по обеим сторонам улицы, мощенной гулкой брусчаткой, шли точно такие же дома, правда, не столь нарядные, в коих располагались булочные и бакалейные лавки, магазин тканей «Купца первой гильдии Агапия Ведерникова», отделение какого-то английского банка и контора корабельных перевозок «Анакреоз». Да-да, именно так и написали на вывеске. Что сие слово означало, Давыдов с ходу бы не сказал, да и, честно говоря, на сию тему не заморачивался, о другом думал.

Внимательный взгляд гусара отчего-то не выхватил где-нибудь рядом никакого питейного заведения, что для матушки Москвы вообще-то было не характерно. Значит, подобное заведение имелось! И даже не одно. Только вот в глаза почему-то не бросалось, да.

– Эй, милейший, – увидев проходящего мимо молодого человека в узеньком двубортном сюртуке с заплатками на локтях, судя по виду – приказчика, Денис махнул рукой. – Не подскажете ли, нет ли здесь поблизости какого-нибудь трактира? Совершенно, знаете ли, простого, с добротной кухней, с водочкой…

– Так вон, сударь, в переулке ресторан, – остановившись, показал юноша. – Там и осетры, и француз-повар!

– А если без осетров? – Давыдов покрутил усы. – Ну, что-нибудь попроще.

– Попроще… Тогда во-он туда, от церкви налево. Там дворик, там и трактир. Кормят вкусно, да и недорого совсем. Только, уважаемый господин, там могут и простолюдины собраться, всякие там извозчики, слуги…

– Благодарю, милостивый государь!

Кивнув приказчику, Денис Васильевич уселся в коляску и через пять минут уже входил в заведение, именуемое без затей – «Три липы». Лип там нынче осталось лишь две, правда, неподалеку имелся и пень – наверное, от третьей. Первый этаж трактира, где и подавали, и наливали, был сложен из камня, второй – деревянный, как видно, там сдавались номера приезжим или просто личностям, желавшим ненадолго уединиться с определенного пошиба девицами.

Внутри оказалось очень даже неплохо. Деревянный, чисто выскобленный пол, добротные столы и скамейки, на стенах, в проемах меж окнами – лубочные картинки на простонародные темы, из тех, какими торговали по деревням офени. Всякие там русалки, водяные и прочее.

Заказав пирог с вязигою и кружку пива, Денис, словно бы так, без задней мысли, спросил у хозяина, не захаживает ли случайно сюда кто-нибудь из ювелирной лавки.

– Хочу купить жене перстень. Да чтоб не очень дорого, но красиво.

– Перстень? Недорого? – Трактирщик пригладил рыжеватую бороду и одобрительно закивал. – Ну тогда – да, к Фельдману. Хотя там для кого как. Для кого-то, может, и дорого.

– Да, как-то уж хотелось бы подешевле.

– Подешевле… – Хозяин заведения, почесав пухлый, охваченный голубой гарусной жилеткой живот, ухмыльнулся в усы. – Можно, конечно, и заранее, с мастерами, с подмастерьями столковаться… Может, и сговорились бы. Многие оттуда ко мне обедать ходят.

– Вот-вот! – обрадовался Давыдов. – Ты б, милейший, меня с ними свел. А я уж отблагодарил бы за помощь.

– Свести-то недолго… – Глянув на изысканный галстук посетителя, трактирщик с сомнением покачал головой. – Только вот одеты вы, господин хороший, уж больно богато… Коли переоделись бы, да заглянули б на днях. Может, чего б и спроворили бы…

И в самом деле, про одежду свою Денис Васильевич как-то не подумал. Считал, что одежда как одежда, вполне себе обычная. Сюртук, панталоны, жилет, сорочка с галстуком. И лаковые штиблеты. Как у всех, как принято… И даже можно сказать – неприметно. Не гусарский же мундир, в самом-то деле!

– А вот, кстати, двух парней видите? – Глянув на распахнувшуюся дверь, хозяин понизил голос. – Один, здоровый, Кузьма, приказчик из бакалейной лавки. Второй, живчик, Фимка. Как раз от Фельдмана. Мастер или подмастерье, не помню уж.

Отблагодарив трактирщика двугривенным, Давыдов просто, без всякого политесу подошел к чернявому худосочному парню в длинной суконной поддевке и узких покупных панталонах, заправленных в щегольские смазные сапоги.

– Любезнейший, извини, если не вовремя. Ты, мне сказали, у Фельдмана работаешь?

– У Фельдмана, – усаживаясь за стол, коротко кивнул Фимка… Наверное, Ефим. – Хотите что-то купить? Есть кольца недорогие, хорошие. Ежели чуть обождете, могу провести, показать…

Ишь ты, недорогие, хорошие. Денис поспешно спрятал ухмылку. Похоже, ушлые мастера-подмастерья торговали каким-то левым товаром в обход своего хозяина. Впрочем, могли и с его ведома. Такая вот типа акция, распродажа, sale.

– Знаешь, я б, наверное, заказал. Видел на одной даме браслетик… Такой вот, в стиле анти́к. Женщина там с головой змеи. Египетская богиня.

– Знаю такие, делал, – не стал таиться мастеровой. – Две штуки заказали. Так мы за три дня управились.

– Интересно, кто ж такие заказывал? – Денис восторженно закатил глаза. – Вот ведь, есть же и на Москве настоящего искусства любители! Интересно было б знать, кто?

– В масонской ложе поищите, – неожиданно расхохотался Ефим. – «Тройственное спасение» называется. Или «Таинственное спасение», так как-то. Оттуда заказчик.

– Масоны?!

– Они у нас много чего заказывают, потому и знаем… – Ювелир покивал головой. – Народ хоть и таинственный, но не злой.

– Таинственный? – Денис Васильевич навострил уши.

– Ну да. К себе в ложу просто так никого не зовут. Однако ежели кто заинтересуется, на вечерок пригласить могут. – Уже принесли наваристый борщ, и Ефим потянулся к ложке. – У меня знакомый один ходил. Поначалу вроде бы жуть, а на поверку – обычное представление. Как в театре.

– Так где они собираются-то? Я бы сходил…

– А вот этого, господин хороший, не знаю. Говорю же, в тайности все.

Выйдя на улицу, Давыдов уселся в коляску и погнал лошадь домой. Нужно было хорошенько обдумать услышанное.

Итак… Таинственный заказчик. Точнее, его доверенное лицо. Неужто здесь и впрямь замешана царственная особа? Масоны… Тайное общество вольных каменщиков. Эзотерики, экзальтированные господа… И вместе с тем – влиятельный политический клуб, куда примут далеко не каждого.

Покойный государь Павел Петрович, говорят, оказывал им всяческое покровительство, а вот Александр Павлович с масонами как-то не очень дружил. Опасался, слишком уж сильные связи были у русских масонов с их французскими коллегами… Однако в годы войны с Бонапартом практически все российские масоны проявили похвальный патриотизм, и нынче при дворе ко всем ложам и «кораблям» относились вполне лояльно, тем более что многие высокопоставленные царедворцы были масонами.

И что же, великий князь Константин – тоже? А почему бы и нет? Масоны… Кажется, о них что-то знал Шаликов. Да он же и сам масон! Входил в московскую ложу… Вяземский же рассказывал, да!

– А ну-ка, тпр-р-у-у!

Резко осадив лошадь, Денис развернул коляску и погнал в центр, в редакцию «Московских ведомостей».

Князь Петр Иванович Шаликов принял гусара приветливо и, узнав, что тот заинтересовался масонством, хитрить не стал, тотчас же пригласив посетить общество уже завтрашним вечером.

– Мы там, Денис, устраиваем представление для неофитов. Ну и особо доверенных друзей тоже можем пригласить… К примеру, тебя. Граф Толстой тоже будет.

– Толстой? – несколько опешил Дэн.

– Да, Американец! Дружок твой закадычный.

– А-а!

* * *

Как пояснил все тот же Американец, ложа «Тройственное спасение» представляет собой вовсе не политический клуб, а скорее, сборище людей, увлекающихся древней историей и всякими красивыми таинственными обрядами, многие из которых носили откровенно эротический характер.

– Вот завтра вечером будем… Хотя чего я тебе рассказываю? Завтра поедем, и сам все увидишь!

– Постой, постой, Федя! Один вопрос еще… – Давыдов понизил голос. – Что, правду говорят, будто сам великий князь Константин Павлович…

– Да, он в нашей ложе! – рассмеялся Американец. – Почетный член. Да я ж рассказывал!

– Да? Не помню…

– Может, он и завтра наше собрание посетит. Если еще не уехал…

Великий князь собрание московских масонов не посетил. Уехал. Как говорили, куда-то в Польшу, будучи назначенным главнокомандующим новой польской армией, сиречь армией той части Польши, что после трех разделов входит в состав Российской империи и нынче волею государя Александра должна была вот-вот обрести новые свои законы.

Вечером в среду вольные каменщики, как еще именовали масонов, съехались в небольшой особнячок на Неглинной с небольшим уютным парком и обширной каретной, где, собственно, и было устроено представление.

– Ничего, ничего, брат! – азартно подначивал приятеля граф Федор Американец. – Сейчас ты все и увидишь. Скоро уже!

Между тем в освобожденной от колясок каретной собирался народ, по большей части Денису хорошо знакомый. С кем-то имели общих приятелей, а с кем-то и водили крепкую дружбу. Как вот с князем Петром Андреевичем Вяземским…

– Эй, эй! – Завидев приятеля, Давыдов замахал рукой. – Давай к нам, Петруша!

Из хороших знакомых были еще и Шаликов, знаменитый поэт Жуковский и не менее знаменитый Василий Львович Пушкин, известный своей едкой сатирой.

Усевшись рядом с Денисом на одну из тянувшихся вдоль стен лавок, князь Вяземский водрузил на нос маленькие очки в золоченой оправе и, подмигнув приятелю, прошептал:

– Здорово все будет. Вот увидишь. Тебе понравится, Денис!

– Еще б не понравилось! – Обняв Дениса за плечи, в голос расхохотался Американец. – Уж ты, друже, смотри во все глаза.

Между тем вдруг сделалось темно – кто-то снаружи закрыл слуховые оконца. Одновременно погасли освещавшие каретную свечи… Все затихли, послышались чьи-то шаги и звучный мужской голос, читавший что-то по латыни… Католическую молитву? Что-то не очень похоже. Скорее, стихи… или – заклинание!

– О Хепри, Утреннее Солнце! И ты, Анубис, Покровитель умерших… Внемлите! Внемлите!

Голос замолк, и тут же звучно ухнул барабан. Два раза.

– Нынче такой день… – снова заговорил неизвестный. – Этот день – праздник богини Мерт-сегер, хранительницы покоя мертвых…

Удар барабана!

– Хранительницы вместилища мертвых!

Еще удар!

– Хранительницы саркофагов и пирамид!

Барабан утробно зарокотал, ударили-зазвенели цимбалы, пронзительно взвизгнула флейта.

Мерт-сегер! Услышав это имя, Денис невольно вздрогнул. Однако!

– Приди, великая Мерт-сегер! – Голос звучал куда более громко, нежели до того. – Приди!

– Приди! – нестройным хором подхватили собравшиеся. – Приди!

Давыдов тоже повторил вслед за друзьями. И все думал… Мерт-сегер… браслетик… масоны… Они что же, как-то все связаны? Но какая связь с Древним Египтом у московских вольных каменщиков? Где египетские боги и пирамиды, и где масоны! Хотя… символы масонства – мастерок, циркуль… В общем, сплошная геометрия. А без геометрии пирамиды не выстроишь! Что же, выходит, египетские жрецы – предтечи масонов?

– Приди!!!

– Тише, братья! – предупредил все тот же голос. – Она идет. Она уже здесь. Красивейшие жрицы сопровождают ее… Танцуй же, великая Мерт-сегер! Радуйся! Мы собрались нынче для тебя. Танцуй!

– Танцуй! – повторили все. – Радуйся!

По углам каретной вдруг вспыхнули факелы. В их неровном свете посередине залы стали видны три согбенные фигуры, похоже, что женские, вернее – девичьи. Каждая дева, накрытая черным покрывалом, стояла на левой коленке, согнувшись и опустив голову… Но вот ударил барабан… Звякнули цимбалы…

– Танцуй же, великая Мерт-сегер! Радуйся!

Девушки резко вскочили, расправив плечи и скидывая с себя покрывала. Из всей одежды на их смуглых телах, смазанных до блеска каким-то маслом или жиром, имелись лишь узенькие золоченые пояски в древнеегипетском стиле, браслеты на руках и ногах и пышные ожерелья. У двух девушек, тех, что стояли по бокам, головы были покрыты черными египетскими париками, а у той, что по центру, вместо лица кривилась отвратительная змеиная морда! Ну правильно, ведь Мерт-сегер – женщина с головой змеи…

Ах, как они танцевали, как подпрыгивали, как извивались, поистине по-змеиному, кружа в хороводе, догоняя друг дружку, воздевая тонкие руки ввысь, к небу, к Амону-Ра, повелителю Солнца. Барабаны выбивали затейливый ритм, похожий на музыку в стиле диско или фанк, не хватало только синтезаторов… Впрочем, их вполне заменяли скрипки и флейты.

– Мерт-сегер! Мерт-сегер! – кричали в такт музыке гости.

Танцовщицы то приближались к ним, то отдалялись, вот снова приблизились, волнующие, терпкие, протяни руку – достанешь… Сама Мерт-сегер, голая, с восхитительно стройненьким телом вдруг замерла напротив Дениса. Из раскрытой змеиной пасти двумя изумрудами сверкнули глаза… Упругие сосочки богини мелькнули у самых глаз гусара… Под левой грудью Денис заметил родинку, коричневую, похожую на маленькое сердечко. Томительно сжалось сердце… И снова танец, и рокот барабанов, и манящая череда нагих смуглых тел, как на панно Матисса «Танец».

Кто-то из слуг принялся разносить напитки, какое-то питье в больших стеклянных бокалах. Вино… Нет, не вино… Больше похоже на что-то крепенькое, на сладкое, терпкое… Как оно ударило в голову! И все поплыло в глазах…

– Мерт-сегер! Мерт-сегер!

– Танцуй же, танцуй! Радуйся!

* * *

Танцуй же, танцуй под мои барабаны,

Пой же, пой мои песни…

– Да выключи ты это радио!

Какая боль, какая боль!

Аргентина – Ямайка:

Пять – Ноль!

– Ну-у выключи-и!

Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан полиции Бекетов потер и без того красные щеки и возмущенно вздохнул:

– Пф-ф! И так наши вчера продули, еще песенка эта… Садист ты, господин майор. Знал бы, не зашел бы!

Давыдов цинично расхохотался, но все же дотянулся, выключил стоявший на сейфе китайский приемник, проходивший вещдоком по одному старому делу. Дело давно ушло в суд, про радио федеральный судья Бубликов и не вспомнил, так и остался приемник в кабинете Дениса, где его использовали по своему прямому назначению – радовал людей доброй и хорошей музыкой в стиле рок или блюз. Ну и джаз тоже можно…

– Да! Мог бы и джаз найти. – Бекетов махнул рукой и хитро прищурился. – Ну так что… Проверили мы твоего Бертникова… Точно! Начальник его службы безопасности, некий гражданин Халиков, приобрел те самые синие сережки! Продавщица его по фотографии опознала, еще и артикул изделий вспомнила. А что ты думаешь? – Капитан причмокнул губами. – У нее ж глаз-алмаз, не зря в ювелирке трудится! Да этого Халикова там все продавщицы запомнили. Импозантный такой господин…

– Что ж он, поскромнее одеться не мог? – вдруг засомневался Давыдов. – А то ишь ты, запомнили все!

– Халиков? Поскромнее? Да ты что! Он же из братков, из девяностых! Не по понятиям это – поскромнее…

– Ну вообще-то да. Если из братков… Да и кто в чем заподозрит? Пришел человек, купил две пары сережек…

– Три, Денис!

– Три? – Следователь насторожился. – Это что же, нам еще третье убийство ждать? А, Олег? Что скажешь?

– Так арестовать их всех, доказухи хватит! – азартно воскликнул капитан. И тут же принялся загибать пальцы: – Свидетели есть – раз, мотивы – тоже…

– Ну да, ну да, мотивы… – Согласно кивнув, Денис придвинул к себе лист бумаги и, взяв авторучку, принялся рисовать схему: – Итак, дабы устранить конкурента, господина Ревякина, Николай Николаевич Бертников, генеральный директор «Ариадна-финанс-групп», разрабатывает некую комбинацию. Зная о том, что Ревякин неравнодушен к молодым и красивым девушкам… Ты что ржешь-то?

– Да так. – Бекетов скромно потупился. – Я тоже к молодым и красивым неравнодушен. Да многие…

– Ну, ты это… За многих-то не говори! Я вот, к примеру, супругу свою люблю… – Шутливо погрозив оперу пальцем, Денис продолжил, рисуя на листке бумаги какие-то непонятные рожицы и круги: – Таким образом, Бертников решает подставить Ревякина, убив его пассий… Хм… – Покусав губы, Давыдов покачал головой. – Что же выходит, Ревякин сразу с тремя крутил?

– Так убитых-то двое!

– А третья пара серег?

– Н-да, третья… – Бекетов хмыкнул и вскинул брови. – Так с его деньгами-то можно хоть целый гарем завести! Живи себе, как князь!

– Как султан, Олежа.

Нарисовав две кривоватые (уж как вышли) девичьи фигурки, Дэн изобразил над каждой нож и продолжил, время от времени наливая себе водички из стоявшего на столе графина:

– Итак, Халиков покупает серьги – раз! С помощью фальшивого паспорта оформляет покупку на Ревякина – два… Кстати, как паспорт изымем, надо будет установить изготовителя.

– Установим, – хлебнув из графина, кивнул Бекетов. – Не такая уж тут и работа. Подумаешь, продавщицу обмануть. Чай, не таможня!

– Вот именно. Дальше… По приказу Бертникова Халиков начинает убивать знакомых девушек Ревякина. Или сам, или кого-то нанял. И к каждой убитой подкидывает дорогущие серьги, якобы купленные Ревякиным, чтоб мы на него сразу и вышли!

– И слушок пустил!

– Да, – следователь улыбнулся. – И слушок. О том, что Ревякин устраивает оргии. С этими вот самими любовницами. А оргии он не устраивал. И его любовницами убитые девчонки не были. Хитер… Хитер гражданин Бертников! Не знал, не гадал, что мы-то с тобой, Олежа, прямо гении сыска!

– Вот это ты правильно сказал! – пристукнув ладонью по столу, громко расхохотался капитан. – Гении сыска! Я прямо статью под таким названием в нашей газете вижу… Про нас с тобой!

– И я вижу! – подыграл приятелю Денис. – И еще вижу – премию! Большую-пребольшую, не унести. Тебе – от главка, мне – от Комитета.

– Премия – это хорошо! Только еще работы много…

– Много. – Давыдов вдруг сделался серьезным. – Так что засучим рукава. За санкцией я смотаюсь… Пока на Халикова, а там, даст бог, и хитромудрого Бертникова прижучим!

– Прижучим! А как же! Так ты это… Ревякина выпускать будешь?

– А обождем пока. Пущай посидит, покуда других не возьмем. Тогда и выпустим. Ничего с этим Ревякиным не сделается.

– И правильно! – одобрительно закивал капитан. – Я считаю, вообще всяким там олигархам полезно иногда в камере посидеть. О жизни своей грешной подумать.

– Х-ха! Да ты у нас философ, Олежа!

Давыдов с хрустом потянулся и вновь включил радио:

– Синий-синий иней лег на провода-а-а…

* * *

Денис Васильевич открыл глаза. Кажется, именно под эту старую песню и танцевали юные египетские жрицы и богиня Мерт-сегер. Извивались все в том же пряном эротическом действе… Ах, Мерт-сегер, ах, красотка… Девушка с головой змеи.

Правда, устроители вечера особенно долго наслаждаться танцами почти обнаженных красавиц не дали. Как видно, это был их агитпункт – для вящего вовлечения новых членов в ложу. Ну что сказать… Наверное, именно такими вот танцами в своем время граф Федор Американец и прельстился. Тот еще масон!

– Ах, что за девки, Денис, что за девки! – пьяно шептал Федор на ухо. – Ты только глянь! Нет, это же невозможно. Надо их увезти отсюда, определенно же увезти…

– У вас всегда тут так весело? – Давыдов усмехнулся и повел плечом, провожая взглядом тающих в темноте танцовщиц. Да-да, они именно растаяли! Сначала масоны загасили один факел, потом другой… третий… четвертый…

Снова настала тьма, закончившаяся банальным:

– А теперь прошу к столу, господа!

Столы были накрыты в саду, под яблонями, меж кустами азалий и сирени. Ветви, полные ароматнейших яблок, свисали прямо к столам: протяни руку и сорви! Многие так и делали, закусывая шампанское и пунш. Не сказать, чтоб угощение было каким-то особенным. Вполне себе обычное, простое: пироги, жареная и печеная рыба, паштеты, уха. Ели, выпивали, разговаривали… Вот кто-то предложил устроить жженку! Гусарский напиток: водка, шампанское, жженый сахар. И кто же здесь из гусар?

Денис Васильевич повнимательней посмотрел на собравшихся… и встретился взглядом с неким полузнакомым господином с неприметным лицом и светлыми, чуть навыкате глазами. Этакий немного франтоватый шатен. Коротко стриженный, небольшие усики, бородка… Да как бишь его? Ураков… Урюпин? Черт возьми… Ураковский! Ну да, Ураковский. Вячеслав… Нет, Станислав Петрович. Именно его Денис встретил на загородной даче Аполлона Майкова, когда учащиеся театрального училища «давали балет». Это самый тип, Ураковский, обозвал Танечку Иванову красоткой, и это почему-то тогда не понравилось Давыдову. Непонятно, почему. Наверное, голос не понравился или, скорее, глаза – холодные, насмешливые, злые.

Ураковский тоже узнал Дениса и вежливо, через стол, кивнул, подняв бокал с шампанским. Пришлось чокнуться, так, через воздух, далековато было тянуться. Станислав Петрович широко улыбнулся, блеснул зубами, однако бесцветные глаза его по-прежнему оставались холодными.

– Однако и этот здесь, – вполголоса заметил Американец. – Надо же, никто его не знает… Кто ж его так быстро в ложу-то ввел?

– А сам догадайся, Федя! – Сидевший рядом князь Петр Вяземский неожиданно засмеялся.

Граф Федор Толстой вздрогнул и удивленно приподнял левую бровь:

– Неужто сам великий?..

– Вот именно, дружище. Вот именно.

– Что же, сей мало кому известный господин – и в свите великого князя? – быстро уточнил Денис.

Вяземский рассеянно пожал плечами:

– Не то чтобы в свите. И не особенно близок. Но – вхож, вхож. Константин Павлович его и представил братьям-масонам. Обычный себе господин. Помещик. Кажется, из Новгородской губернии… Но тут не поручусь, знаком с ним шапочно.

– Говорят, великий князь заказал браслеты с египетской символикой, – тихо протянул Денис. И, вспомнив свой сон про будущее, тут же спросил: – А что, может быть, и еще кто-нибудь такие же точно заказывал?

– Может, и заказывал, – равнодушно отозвался Петр Андреевич. – Но в ложе этим не хвалился точно.

– Браслетики оригинальные, – поставив опустевший бокал, Давыдов упорно гнул свою линию, словно бы в детской игре, чувствуя: тепло, тепло… горячее…

– Верно, нужен был художник, чтоб сделать эскиз… Ну или хороший гравер.

– Художник? Гравер? – На этот раз расхохотался Американец. – Так есть такой! Митенька Харитонов, из расстриг. Тоже хочешь нечто подобное заказать? Так идем, познакомлю.

– Что ж, изволь. – Денис Васильевич тут же поднялся на ноги, выказывая полную свою готовность. – Познакомь, да.

– А пошли, брат!

Федор Американец был из тех людей, что не любят откладывать любое дело в долгий ящик. Нахальный, решительный и смелый, он всегда действовал быстро. Вот, как здесь. Сказал – познакомлю, и тут же:

– Митенька, друг мой! А подойди-ка, брат, к нам.

Расстрига-художник оказался еще вполне молодым человеком лет двадцати пяти. Длинноволосый, со светлой бородой, он сильно походил на какого-нибудь хиппи, да и одет был соответствующе – суконная поддевка поверх белой сорочки с ярким шейным платком и синие чуть расклешенные панталоны.

– Да, я рисовал эскизы для Константина Павловича, – не стал таиться художник. – В древнем египетском стиле. Иероглифы и женщина с головой змеи – богиня Мерт-сегер.

– А только великий князь такие заказывал? – Денис Васильевич посмотрел на Митеньку настороженно и строго. – Или, может быть, кто-нибудь еще?

– Только Константин Павлович. – Художник потупил глаза…

Давыдов недоверчиво прищурился:

– Точно он один?

– Знаете… – пригладив бороду, вздохнул Митенька. – Мне ведь сказали, чтоб больше никому такие эскизы не делал. Я и не делал… Но…

– Но? – Денис напрягся и покусал ус.

– Пропали они куда-то, мои эскизы, – честно признался расстрига-хиппи. – Затерялись. Я уж везде искал. Собрался, знаете ли, занавес для театра Аполлона Майкова написать, сунулся в папки – и вот нате вам.

– Так, может, эти ваши эскизы украли? – истинным тоном следователя предположил Давыдов. – Вы где живете? Или мастерскую имеете?

Митенька скромно потупился:

– Мастерскую… Здесь недалеко, на Волхонке. Стараниями друзей-покровителей моих. При ней же и живу.

– Один живете? – уточнил Денис.

– Ну-у… не один. – Художник несколько замялся, снова погладив бороду. – Служанка у меня есть, граф Растопчин подарил… Хорошая добрая женщина. А уж рукодельница!

– Так эта ваша рукодельница или вы сами ничего необычного в последние недели две-три не заметили? Ну, там, может, в гости приходил кто… или заказчики.

– Гости, конечно, заходили… да и заказчики… Как же без них-то?

Граф Федор Американец, познакомив Дениса с художником, тут же и свалил: все хотел сговорить хоть кого-нибудь поискать красоток-танцовщиц. Новые же знакомцы вели беседу под яблонями, подальше от накрытых столов и шумной толпы собравшихся. Хиппи Митенька Харитонов честно отвечал на все вопросы и, похоже, даже не задавался мыслью о том, а с какого лешего его о чем-то выспрашивает сей лощеный господин в модном сюртуке и лаковых щегольских штиблетах. Просто принял как данность. Его спрашивали – он отвечал. Почему бы и нет? Видно, господин Харитонов, в отличие от многих своих коллег, нрав имел незлобивый и кроткий. И за что его только из монахов-то выгнали? Или сам ушел? Решил заняться светской живописью… А что? Это вам не иконы да фрески писать! Тут и свобода, и деньги, и, опять же, красивые нагие натурщицы! Живи да радуйся. Тем более если покровители имеются.

– И гости, и заказчики из тех, кого вы хорошо знаете? – не отставал Денис.

Митенька покивал, потряс бородою:

– Ну да, ну да. Нынче все те же. Битюков Игорь Иваныч, помещик, да князь Вертенский, да еще братья Полозовы с невесткою. На Москве их всех хорошо знают… Ой! – Художник вдруг приподнял брови. – А вы почто спрашиваете? Думаете, эскизы мои украли?

– А что, не могли? – усмехнулся гусар.

– Да могли, – спокойно согласился хиппи. – Только вот кому они нужны-то? Не-ет, скорей завалялись где-то.

– И все же, все же… Если вдруг украли? – Дэн почему-то печенкой чувствовал, что ведет допрос в нужном направлении, что еще чуть-чуть, и он узнает что-то очень важное, всенепременно узнает, надобно только спрашивать, спрашивать, спрашивать, тем более что собеседник вовсе не противился сему импровизированному допросу.

– Ну вспомните, вспомните что-нибудь странное? Может, посетители необычные заходили, вам незнакомые, водопроводчики там, сантехники или просто с улицы – воды попить.

– Воды попить… – Художник вдруг напрягся и хлопнул себя по лбу. – А вы знаете, было. Недели три назад заходил в мастерскую какой-то странный тип. Я-то сам его не видел, на пленэре, на Яузе, пейзан писал, а вот Марфа, служанка, рассказывала. Говорит, пошла она за молоком, а когда вернулась, в прихожей уже сидел, дожидался какой-то немой мужик!

– Немой?! – вскинул брови Давыдов.

– Я и сам удивился!

– А с чего ваша служанка взяла, что он немой?

– Он ей записку от хозяина своего показал. Так Марфа сказала.

– А что же, она, когда за молоком уходит, двери не запирает совсем?

– Да там недалеко идти-то. Рядом. Да и красть у нас нечего. Разве что холсты да краски.

Художник развел руками и засмеялся.

– Знаете, у меня тоже похожий случай был… Вот я и спрашиваю, – туманно пояснил Денис. – А как выглядел тот немой… Об том, верно, лучше будет служанку вашу спросить. Вы когда домой?

– Да как вот… сразу… Извозчика возьму и…

– Не надо извозчика. Я с коляской. Вас вот и подвезу.

Когда Давыдов с живописцем-расстригой добрались до мастерской, уже светало. Да все масонские гости так вот, посветлу, и поехали, ибо шататься по Москве ночью было в те времена делом довольно опасным. Промышляли грабежами хитровцы, да и не только они, в Занеглиненье и на Чарторые тоже всякой шпаны хватало. Запросто могли ограбить, избить или кистеньком по башке, да труп в овраг или в ту же Неглинную скинуть.

– Прошу, Денис Васильевич… Пожалте! – отворяя калитку, расшаркался Митенька. – Извиняйте за убогость, уж не взыщите, как есть… Марфа, Марфа! Да проснись ты уже! Ты глянь только, какой нынче гость у нас!

Уж конечно, знакомство со знаменитым поэтом и гусаром было лестно всякому. Тем более коли этот поэт еще и визит нанес…

– Ну, скорее, скорее давай, Марфуша! Ах, какой гость… Кофе нам свари, пожалуй… Или Денис Васильевич предпочитает чай?

– Да нет. – Глядя на всю эту суету, Денис улыбнулся. – Кофе в самый раз будет.

Служанка художника Марфа оказалась вполне себе симпатичной большегрудой девицей лет двадцати, с круглым крестьянским лицом, тронутым веселой россыпью веснушек, и толстой рыжеватой косою. Судя по тем взглядам, кои Марфа бросала на своего молодого хозяина, она исполняла здесь не только роль прислуги и, возможно, натурщицы, но и кое-какую еще…

Усевшись в плетеное кресло, заботливо предоставленное любезным хозяином мастерской, Давыдов с удовольствием принюхался к ароматному запаху свежесваренного кофе и, дожидаясь, пока напиток остынет, выказал полное желание выслушать служанку.

Как показала Марфа, дело обстояло следующим образом. Не слишком рано – в восемь часов утра – служанка, как всегда, отправилась к соседке за молоком. К слову сказать, многие московские мещане частенько держали скотину, благо выпасов на Москве хватало. Отсутствовала Марфа минут пять, от силы – десять. По возвращении же…

– Зашла – а он тут и сидит! Лицо бритое, этакое вытянутое, ровно у мерина, волос сивый… – Девушка всплеснула руками, как видно, вспомнив свой тогдашний испуг, и продолжила: – Меня увидал, сразу вскочил и давай кланяться. Руку ко груди приложил, записку вытащил, подал, опять же, с поклоном. Чтоб напасть или там глупости какие – ни-ни. Ну, я немножко отошла, молоко на залавок поставила… А то, думаю, как нападет, так я его по башке крынкой-то и огрею!

– И правильно бы сделала, – философски заметил Денис. – Ничего б тебе за это не было. Необходимая оборона называется… Ну, говори, говори, голубушка! Что в записке-то было? Ой, а ты грамоту-то знаешь?

– Читать умею, а что ж! – Марфа с важностью подбоченилась. – Митя научил.

Ага, вот как… Не «господин», не «хозяин», а «Митя». Ну, ясно все…

– Ты рассказывай, рассказывай…

– Так я и… В записке тако сказано: прошу, мол, написать мой портрет, ежели сие возможно. Еще цену просил указать и про слугу приписал, что он хоть и не говорит, однако же не глухой и все понимает.

– Так я цены-то знаю, – усмехнулась девушка, – вот и обсказала все, даже в мастерскую провела, картины показала. Митя-то завсегда, как уезжает, наказывает к заказчиками вежливой быть. Я вот и старалась!

– А немой этот как себя вел? И долго ли был?

– Ой, сударь мой. Долго! Почитай с полчаса, уж никак не менее. Каждую картину осмотрел, только что не обнюхал… Ай, забыла сказать: в записке-то еще просили все этому немому показать, особливо гравюры…

– Так вы ему эстампы показывали? – насторожился Денис. – Ну, с иероглифами и женщиной-змеей…

– Должна была показать. Митя-то ими уж шибко гордился… Правда ведь?

Служанка посмотрела на художника, и тот, согласно кивнув, подтвердил:

– Да-да, господам заказчикам все самое лучшее показывать нужно. Не только картины, но и гравюры, и прочее… Может, они и то, и другое закажут.

– Ну, это понятно. – Давыдов покусал ус. – Так показывали?

– А вот, правду сказать, не помню, – развела руками Марфа. – Запамятовала. Наверное, показывала. Должна была показать.

– А больше никто в последние три недели в мастерскую не заходил? – Денис Васильевич, наконец, взял в руку чашку.

– Да нет, – хозяин и служанка отозвались хором.

– И когда ж вы пропажу эскизов обнаружили? – уточнил Дэн.

Митенька пригладил бороду:

– Да вот вчера и обнаружил. Стал в ложу собираться, да и подумал: может, кому там их показать? Не только эскизы, гравюры некоторые… Так вот и обнаружил, ага.

– Угу… – Гость сделал длинный глоток и, довольно крякнув, продолжил общение, спросив про одежку немого.

– Ну, как все городовые одеваются… – припомнила Марфа. – По виду – из мастеровых, из мещан, ну или, вот, в прислугах. Рубаха-косоворотка синяя такая, добротная, из сукна. Сюртучок серенький, сапоги начищенные, картуз.

– То есть одет как уважающий себя мещанин или слуга из хорошего дома?

– Да-да, сударь мой, именно так.

Цвет глаз, форму носа и бровей служанка поначалу не вспомнила, пришлось прибегнуть к хитрым полицейским уловкам – по прикладной психологии у Дэна всегда было «хорошо».

– Похоже, я этого вашего немого тоже встречал, – поставив чашку на стол, задумчиво промолвил гость. – Ну да, ну да. Рубаха синяя… сапоги… картуз… И брови такие кустистые, ровно чертополоха заросли… Так?

– Ой… Да пожалуй что и не так, сударь мой! – Марфа ахнула, вспомнив. – Брови-то у него едва-едва видные. Волосы – на лоб, а лоб низкий, покатый. Глазки маленькие, кажись, темные… И эдак он ими зыркает исподлобья.

– Ага-а! А нос вислый такой, как баклажан!

– Да нет, нос как нос. Обычный. Длинноватый, правда, ага.

Допив кофе, Давыдов одобрительно улыбнулся:

– Ну вот видишь, голубушка! Почти все и рассказала. Теперь сущую ерунду припомнить осталось: роста-то он какого? Часом, не карлик?

– Не, не карлик, – фыркнула-рассмеялась девчонка. – Меня чуть повыше… Верно, на полголовы… А плечищи широкие, ага! И руки такие… могучие, с жилами. Этакими ручищами хорошо кожи мять!

Выяснив почти все, что ему было нужно, Денис Васильевич сердечно попрощался с художником и его… хм… служанкой, уселся в коляску и, подогнав лошадь, покатил к себе на Пречистенку, где немножко вздремнул, оделся попроще и, велев верному Андрюшке вновь заложить лошадь, отправился в ювелирную лавку. Точнее сказать, даже не в лавку, туда Давыдов даже не заглянул, просто привязал лошадь к ограде да, одернув нарочно помятый сюртучок, отправился прямиком к трактиру «Три липы». Время уже шло к обеду, и в кабаке вот-вот должен был появиться худосочный подмастерье Ефим-Фимка. Он и появился. На этот раз – один. Завидев в дверях знакомое лицо, Денис, на правах знакомого, замахал рукой, приглашая мастерового за свой стол. Фимка узнал, улыбнулся. Подошел, не чинясь протянул руку, сел…

– Ну что, господин хороший? Небось, решились что-то недорого купить?

– Решился, решился, Ефим.

Давыдов нынче изображал любезность, но вместе с тем все же выказывал некую озабоченность. А как же! Заказ ювелирного изделия – даже и не очень дорогого – для обычного обывателя вообще-то целое событие.

– Ну так что хотите? – заказав борщ и белый овсяный кисель с маслом, подмастерье со всем радушием посмотрел на Дениса.

– Может, по водочке? – быстро предложил тот. – Ну, за знакомство.

Фимка согласно кивнул и ухмыльнулся:

– Можно и по водочке, коль угощаете. Только чуть-чуть. Мне работать еще. Косушку, не больше.

Хм… Косушка… Пять шкаликов… Примерно триста миллилитров водки… Ну, на двоих-то только на один зуб.

– Эй, официант! Половой, половой! А неси-ка нам косушку!

К водке Давыдов тоже заказал борщ и уже к нему – печеный пирожок, открытый сверху, – расстегай с яйцом и морковкой. Именно такая начинка полагалась к мясным супам, а вот к ухе подали бы расстегай с рыбой.

Выпив за знакомство, покушали, разговорились. Вернее, говорил только Денис, Фимка же внимательно слушал, время от времени мотая головой или, наоборот, кивая.

– Дело вот в чем, Ефим. – Давыдов начал вроде бы издалека, но не шибко. – Прежде чем что-то заказать, хотел бы удостоверится, что такого точно еще не было… Или было уже, но мало. Вот ты про браслетики рассказывал, египетские…

– А! – Чокнувшись, ювелир опрокинул рюмку. – Помню такие… Заказаны для о-очень высокой особы, о-очень! – Ефим наставительно поднял вверх большой палец.

– Так, значит, их только два, браслетиков-то?

– Ну да, два… – Кивнув, Фимка вдруг вскинул голову и моргнул. – Постой-ка! По тому эскизу еще сколько-то заказывали… Ну да! Только не я делал.

– А кто заказывал-то? Опять та же высочайшая особа?

– Особа-то особа, – хмыкнул мастеровой, – но – другая. Слуга или приказчик приходил, осанистый такой, плечистый…

– Немой! – После водочки Денис не сдержался, ахнул.

Ефим же удивленно пожал плечами:

– Почему же немой? Вовсе не немой. Говорил, заказ делал… Голос у него такой противный, писклявый… А сам-то – могуч!

– И руки такие, с жилами, и бритое лицо.

– Про руки не скажу, не видел, – снова хмыкнул Фимка. – А лицо вовсе не бритое. Усы, борода. Сивая такая, подстриженная. Ну, приказчики такие носят, да и некоторые господа.

– Борода, говоришь…

Денис разлил остатки водки, подумав, что бороду-то, ежели что, и сбрить можно, да и немым прикинуться – вполне.

* * *

Приближалось время для встречи с Танечкой, и Денис решил не откладывать дело в долгий ящик. Долго ли, коротко ли, а в урочный час принес почтовый курьер письмо в пансион для балетных девиц Аполлона Майкова. Письмо срочное, на имя Танечки Ивановой, от некой Марьи Федоровны Савыкиной, из Тверской губернии Кабатеева села… Поскрипел зубами цербер Украсов, но письмишко вскрыть сам по себе не решился, дождался Танечки да при ней же, старый пес, и вскрыл.

– От тетушки. – Бросив взгляд на письмо, девушка поджала губы. – Болеет тетушка тяжело. Зовет. Верно, поеду… Больше, видать, и не свидимся.

– Отпустит ли Аполлон Александрович? – засомневался Украсов.

Танечка опустила ресницы, пушистые и трепетные:

– Отпустит. Аполлон Александрович – человек жалостливый, добрый.

– Вот то-то и оно! Слишком уж он добр.

Пока Танечка дождалась Майкова, пока поплакалась, испросив разрешения, Денис не терял времени зря. Велев заложить лошадь, погнал коляску на окраину Москвы, на Тверской тракт. Ехал, насвистывал, чуть погоняя лошадку, а завидев полосатую будку, остановился, подозвал будочника:

– Не скажешь ли, милейший, почтовая карета где останавливается?

Будочник, седоусый ветеран, каким-то седьмым чутьем признав в щегольски одетом господине военного, да мало того – офицера, вытянулся во фрунт:

– Здрав желаю, ваш бродь. Осмелюсь доложить: здесь карета не останавливается. Ближайшая остановка – село Серафимово. Там станция и трактир.

– Серафимово, значит, – задумчиво повторил гусар. – А далеко это?

– Да с десяток верст по Тверскому тракту. Утренняя карета вот только что ушла. С пассажирами.

– Ушла уже, значит? Да мне первая-то, милейший, и не нужна. – Денис Васильевич рассеянно повел плечом. – Скажи-ка лучше, а вторая карета когда? Ну, обедашняя.

– Вторая в два часа отправляется, – со знанием дела пояснил будочник. – Аккурат к шести и там.

– В Серафимове, значит?

– Именно так, ваш бродь.

– Ну и славно… На-ко вот, возьми…

Сунув служивому гривенник, Давыдов схватил вожжи и покатил по Тверскому тракту, любуясь утопающими в яблонях окраинами Москвы. Он специально сказал про вторую карету, на всякий случай запутывая следы. Уже было где-то около десяти часов, однако одноколка Дениса двигалась куда быстрее тяжелого почтового дилижанса, так что можно было не особо спешить, да и вообще хорошенько обдумать встречу.

Останавливать карету на пути Денис Васильевич, конечно же, не собирался, слишком уж много свидетелей. Все увидят гусара, одноколку, сошедшую девушку, которую, может, кто-то из пассажиров и знает, а не знает, так все равно опасно, все равно слухи пойдут… Нет, уж лучше не рисковать, сладить все на почтовой станции.

Давыдов давно так решил, и теперь вот оставалось лишь исполнить задуманное. Время от времени погоняя лошадь, Давыдов катил себе по хорошо накатанной дороге, без особых ям и ухабов. Лишь иногда приходилось объезжать лужи, обгонять возвращающиеся из Москвы пустые крестьянские возы и разъезжаться с возами гружеными, с теми крестьянами, что еще только ехали в Первопрестольную, намереваясь продать там свой нехитрый товар: зерно, сено, деготь. Везли и живность: кур, гусей, поросят, гнали даже небольшое стадо телят. По краям дороги, словно на обочине шоссе, расположились многочисленные торговки и торговцы, в большинстве своем совсем юные девушки и дети, продающие ягоды и грибы в больших плетеных корзинах. Встреченные и попутные пейзане казались вполне себе веселыми и довольными жизнью. Еще бы, сентябрь нынче выдался теплый, погожий: со жнивьем да обмолотом успели, теперь еще оставалось время на осенние заготовки, на ягоды да грибы. Вот и смеялись крестьяне, пели по пути песни, а некоторые, возвращающиеся из Москвы, валялись пьяными в придорожных канавах.

– Не замерзли бы, бедолаги, – обгоняя скрипучую телегу с сеном, посетовал Денис.

Возница, степенный пейзанин с широким красным лицом и пегой бородой, повернул голову:

– Не, барин, не замерзнуть. Оне привычные. Поспять да пойдут себе.

– Ну, коли так – так и слава Богу.

– Воистину слава, барин, – согласился мужик.

Денис придержал лошадку:

– А что, любезный, далеко ль путь держишь?

– Дак в Серафимово…

– Говорят, красиво там у вас… Озеро иль речка есть?

– А, барин, и то, и другое. – Пейзанин склонил голову набок и хитровато посмотрел на Дениса. – А что, барин, ты ведь не зря выспрашивашь? Мабуть, на рыбалку задумал подале от людских глаз?

– Ну… – Денис хмыкнул. – Пусть так. Задумал. Хочешь что-то предложить?

– А меня брат там, лодочник. У него и шалашик.

– Шалашик – это хорошо, – азартно протянул Давыдов. – Да и лодка не помешает. И дорого берет твой братец?

– Да недорого. – Подгоняя лошадей, мужик ухмыльнулся в бороду. – На лодке, барин, сам гресть будешь?

– Ну да!

– А костерок варганить, ушицу?

– Тоже все сам.

– Тогда за лодку – рубль. И за шалашик – полтина. – Довольно ухмыляясь, пейзанин растянул губы в улыбке, показав редкие желтые зубы.

– Сговорились! – кивнул Денис. – Я поначалу вперед поеду… А ты уж, как доберешься, братца своего предупреди. Где его найти-то?

– Да хоть в трактире у полового Ярыгина Кузьму спросишь. От Еремы – это я – поклон передашь… Позовут Кузьму-то, там с ним и договоришься, сладишь.

Вообще-то за рубль с полтиной можно было купить трех тетеревов, трех рябчиков или одного гуся. Хорошего такого, упитанного… Или проехать на той же почтовой карете верст триста! Впрочем, не так уж и дорого. Учитывая лодку, природу… Опять же шалаш… Правда, Танечка – девушка утонченная… Однако и господин Давыдов все ж таки – генерал-майор и сердце русской поэзии! Так что уговорим барышню, уговорим, лишь бы наедине с ней оказаться. В конце концов, гусар он или не гусар?

Готовясь к встрече, Денис Васильевич положил в коляску бутылку красного «Шато де Лафит», две бутылки шампанского и штоф сладковатой виленской водки… Выпивки должно было хватить. На двоих-то – с лихвою! Что же касается закуски, то имелась и она. Жаренный с гречневой кашею и черносливом гусь, завернутый в чистую тряпицу и заботливо обложенный крапивой, да к нему – горшочек с отбивными, кои можно было разжарить на углях. Окромя того Давыдов еще планировал купить у местных пейзан (ну или в трактире) полведра картофеля, пирогов и каравай пахучего ржаного хлеба.

Серафимово оказалось довольно большим селением в три дюжины изб и тремя трактирами, в том числе и на почтовой станции, располагавшейся в просторном бревенчатом доме аж в целых два этажа. Что и говорить, село-то располагалось на проезжей дороге, на Тверском тракте. Всякого народу за день проезжало много, хватало и тех, кому нужно было заночевать, поесть и выпить.

Кузьму Ярыгина Денис Васильевич отыскал быстро, почтовый служитель показал в окно пальцем на большой добротный дом-пятистенок. Там, мол, лодочник Кузьма и живет. Да уж, судя по дому и обширному подворью с баней, амбарами и пилевней, Кузьма жил очень даже неплохо, хотя, скорее всего, оставался при этом крепостным какого-нибудь местного помещика. Тогда, на рубеже веков, как раз и появлялись вот такие крестьяне-предприниматели (капиталистые, как их называли). Отпущенные помещиком на оброк, они заводили скорняжные и кожевенные мастерские, углежогни, мельницы, занимаясь всем тем, что приносило доход. Хозяину таких крепостных сие было выгодно – оброк-то выходил большой, да в конце концов капиталистые все же выкупались на волю… Как вот этот Ярыгин… Он тоже, оказывается, уже давно был вольным…

– Помещик наш Афанасий Карпович – человек взглядов самых передовых, – при знакомстве с Денисом степенно пояснил Кузьма.

Одетый в городской костюм при модном шейном платке-галстуке и белой сорочке, с аккуратно подстриженной бородой, лодочник ничем не напоминал необразованную сиволапую деревенщину. Умное живое лицо, широкое, как и у брата, не отличалось особенной красотою, однако было вполне приветливым и добродушным. Серые глаза смотрели на собеседника с дружелюбием и вечной крестьянской хитринкой.

– Вы, сударь, про указ «О вольных хлебопашцах» слышали?

– Ну конечно же!

Дэн про себя хмыкнул: еще б не слышал, зачеты по истории России в Академии сдавал с первого захода! Что тут и знать-то? С одна тысяча восемьсот третьего года все помещики по указу государя императора Александра Первого получили право отпускать своих крепостных на волю с обязательным наделением замлей. Естественно, за выкуп и с оставлением всякого рода повинностей – за землю.

– Так вот, – Ярыгин пригладил бороду, – по этому-то указу Афанасий Карпович все свои три села – все, какие были! – от крепостной неволи освободил! Ну, тех, кто хотел, вестимо. Кто выкуп смог заплатить – заплатил, сразу или постепенно. Кто не смог – отработал. А за аренду земли все до сих пор и платят. Не так уж и много, по-божески… Барину на жизнь хватает.

– Хороший у вас барин, видать…

Давыдов покусал ус и закашлялся: ему вдруг стало стыдно за свое общественное положение, за статус свой. Он ведь тоже был дворянин, помещик, соль земли русской. И тоже владел крестьянами… Правда, не лично сам, а в компании с сестрой, с Сашенькой. Взять и вот так вот запросто предложить сестрице отпустить всех крепостных на волю Денис Васильевич не мог. Сашенька его не поняла бы, да и как потом жить-то? На что? Ну, за землю плата, понятно… Но ведь не так и много этих крестьян… Да и не все захотят вольно жить, не все умеют. Это ж своим умом надобно, а не господским указаньем. Не всем дано, далеко не всем… Вон, слугу верного своего, Андрюшку, Денис как-то пытался на волю прогнать. Что ты! Тот обиделся аж до слез… Да что там говорить, большинство людей и в двадцать первом веке живут, как крепостные крестьяне, без чужого указания не могут никак. А кто у них там вместо помещика – начальник или госучреждение, – не так уж и важно, суть одна.

– Так что, милейший, дадите лодочку? Цены ваши я знаю… Годятся вполне.

– Да уж извольте, – улыбнулся Кузьма. – Вам, сударь, с гребцами или как?

– Да нет. Без гребцов, пожалуй, обойдусь. Только лодку полегче. Кстати… – Щурясь от жаркого, почти летнего солнышка, Денис взглянул на излучину реки, сиявшую золотом невдалеке от дома, и уточнил: – У вас где-то, говорят, островок с шалашиком есть?

– Есть, как не быть? – с важностью покивал Ярыгин. – Там у меня летом мальчонка живет, Яремка. Рыбу ловит, сушит грибы, ну и шалаш сторожит. Хворосту вам, сударь, для костра наберет, а сам – домой, в деревню. Там, верстах в пяти, деревня. Елизарово называется. У них как раз сегодня праздник, покосы окончили. Так Яремка-то своих предупредит, чтоб вам не надоедали.

– Ну уж как-нибудь не надоедят, раз уж пять верст… – Давыдов усмехнулся и попросил показать лодку.

Челнок ему понравился. Легонький, однако же не вертлявый, днище практически сухое, на скамейки домотканые половики постелены.

– Удочек там, на острове, много, – показывая, пояснил Ярыгин. – И сети. Яремка даст. А коли вдруг по пути рыбку половить захотите, то и я могу удочку дать.

– Да нет, обойдемся… – Отказавшись, Денис предупредил, что поплывет не сразу, а где-то через час-полтора и, вполне возможно, не один.

– Приятной прогулки, – с улыбкой пожелал лодочник, ничуть не удивленный словами гостя.

Ну, конечно ж, катались на его лодочках всякие, и влюбленные парочки в том числе.

Не прошло и двадцати минут после взаимного приятного общения с капиталистым лодочником Кузьмой Ярыгиным, как бравый гусар уже сидел за столом станционного трактира и, дожидаясь прибытия почтовой кареты, болтал со служителем о погоде и видах на урожай озимых.

– Кабы, сударь, такая-то погода каждый год стояла. – Станционный смотритель, сухонький, с вислыми усами мужичок лет тридцати пяти в скромненьком чине коллежского регистратора, прищурился от яркого, бьющего в окно солнца. – Сами смотрите: на Воздвиженье, а печет, как летом!

– Ну да, ну да, Воздвиженье, – вспомнил про праздник и Денис.

Нынче было четырнадцатое сентября, день Воздвиженья креста Господня и успения Иоанна Златоуста. В этот день по идее наступали первые заморозки. Говорили: «Воздвиженье тепло сдвигает, а холод надвигает», «Пришло Воздвиженье – кафтан с шубой сдвинулись, и шапка надвинулась». Этакий переход от почти что лета к настоящей золотой осени. Переход сей нынче что-то затянулся… Надолго ли?

– Эвон, карета! – Смотритель показал в окно и глянул на висевшие на стене ходики. – Нынче вовремя. Не запоздали…

Поднявшись, господин коллежский регистратор надел на голову фуражку и поспешил к дверям. На пороге, однако же, обернулся:

– Так кого вы, сударь, просили позвать?

– Девушку одну, госпожу Иванову…

– Ах, да, да, госпожу…

Волнуясь, как первоклассник, Денис со всей поспешностью встал у дверей. Чьи-то легкие шаги послышались на крылечке, вот скрипнула дверь, и на пороге возникла Танечка! Волшебное, грациозное создание с изумрудно-зелеными глазами в окружении пушистых темных ресниц! Из-под серой модной шляпки с лилией и небольшой вуалью кокетливо выбивались пепельные локоны, дорожное платье цвета озябшего апельсина – светло-бежевое украшали рюши и банты, на плечи красавицы артистки была накинута легкая пелерина, по такой-то теплыни вряд ли особо и нужная. Впрочем, еще не вечер и уж тем более не ночь. Воздвиженье! А что говорят? «На Воздвиженье шуба за кафтаном тянется».

– Ах, милая Танечка! – Придя в себя, гусар немедленно бросился целовать своей пассии ручку. – Как же я ждал, как я ждал! Давайте же, давайте же немедленно…

– Сейчас, – чуть покраснев, девушка довольно улыбнулась. – Я пойду и скажу кучеру, мол, встретила знакомых, они меня до Кабатеева на своей коляске довезут. Ну, скажу, сбегаю, чтоб слухи потом не ходили.

– Да, да, милая… – Денис махнул рукой. – А я пока тут… да…

Свою коляску и лошадь Давыдов оставил здесь же, на почтовой станции, наняв служку для доставки корзины с провизией и вином в покачивающуюся невдалеке от дома Ярыгина лодку. Ну не самим же тащить! Смешно.

– Ах, душа моя, Танечка, – счастливо радовался Дэн. – Какая погода чудесная! Как мы с вами отдохнем славно… Нет, право же, славно! Вот, смотрите, там, внизу – речка, лодочка…

– Мы что же, куда-то с вами поплывем? – Танечка вроде бы сомневалась, стоит ли, но в зеленых глазищах ее уже прыгали золотистые чертики, уже напевали: стоит, стоит, стоит! Ну не все же взаперти сидеть, под строгим надзором жуткого цербера Украсова? Надо когда-нибудь и развеяться, да вообще… Молодость-то проходит, ага…

– Сюда, сюда ставь, ага… – Забравшись в лодку, Давыдов пристроил корзину с провизией и галантно протянул руку даме: – Прошу, ма шер! Давайте-давайте… Не бойтесь же!

– Да я и не боюсь.

Опираясь на твердую руку гусара, юная красотка актриса уселась позади, на корме лодки, Денис же как раз примостился к ней лицом и схватился за весла…

– Ну, с Богом! Двинулись.

– Двинулись! – засмеялась Танечка. – Ой, можно я туфли сниму?

«Да хоть все снимай!» – хотел было предложить Давыдов, однако же постеснялся, счел, что еще рано. Ничего, еще выпадет удобный момент…

Юная красотка, сняв туфли, подоткнула подол платья, обнажив восхитительные ножки почти до самых коленок – вольность по тем временам неслыханная! Сглотнув слюну, Денис приналег на весла, глядя, как под воздействием жаркого солнца и всей этой природной красоты девушка начинает потихоньку раздеваться… оставаясь, конечно, в рамках приличия. Ну, почти… Первым делом Танечка сняла пелерину, подставив солнышку уже тронутые загаром плечи, потом положила рядом с собою и шляпку, распустив локоны, словно…

– Вы совсем как русалка, ма шер! – не преминул заметить Дэн.

– Ах, скажете тоже… Ой! Я, кажется, забыла веер! – Девушка охнула и принялась рыться в дорожной сумке… – Ну так и есть! Забыла.

– Так давайте подплывем к берегу и сорвем ветку. Будете веткой обмахиваться, – предложил Денис.

– Давайте подплывем. – Танечка согласно кивнула. – Что уж делать. Придется веткой…

Она сама же отломила веточку склонившейся к самой воде ивы. Не вылезая с лодки, привстала… Ах, какая талия… Какая… Денис закусил губу… Усевшись обратно, девушка еще больше задрала юбку и вытянула ноги… тоже уже загорелые. И где только успела-то? Хотя лето вообще-то только что кончилось… Но, с другой стороны, на пляжах в те времена никто голым не загорал, не расхаживал. Какие там бикини! Дамский купальный костюм представлял собой закрытое платье, еще и со штанами! А к подолу, чтоб не плавал, пришивались специальные железные грузики.

А вот интересно, ежели Танечка по такой-то жаре купаться захочет? Ну так и на здоровье! Тут же кругом нет никого, плескайся себе голенькой. Да и Денис бы присоединился… Запросто!

– Ой, Денис… – Девушка вздрогнула и пристально посмотрела на близкий берег, густо поросший ивняком и рябиною. – У меня такое чувство, будто кто-то на нас смотрит! Прямо пристально так зыркает из кустов.

– Да ну, – отмахнулся Давыдов. – Кому мы нужны-то?

– Нет, смотрит. – Красотка упрямо нахмурилась и поджала губки. – Я вот припоминаю… вот когда ветку сорвала… Там, за кустами, чья-то тень ка-ак бросится прочь!

– Так, может, зверь какой?

– Может, и зверь… – Танечка передернула плечами. – Только что-то не по себе мне. Как представлю: мы тут себе сидим, а он – там, по кустам пробирается…

– Да никто там не пробирается!

– А вот посмотрим! Ну, правда, посмотрим! Вон там и лужайка… Пристанем, Денис! Я цветов нарву…

Уговорила. Давыдов приналег на весла и направил лодку к берегу, к широкой песчаной отмели вблизи небольшой лужайки, густо поросшей травой и желтыми лютиками…

– Ну да, – выбравшись на берег, усмехнулся гусар. – Не велик тут и выбор. Одни лютики.

– Да нет! Вон и колокольчики… И фиалки, смотри-смотри… А там вон, где липы… Ура! Ромашки! Нет, правда, ромашки… Как они по осени-то? Как раз на венок… – Девушка бросилась туда, не надевая туфлей, босиком по траве… И, не добежав до золотистых лип, остановилась, обернулась с тревогою: – Ой… А там – дорога. Похоже, она рядом с рекой идет… Ну подойдите же, Денис, взгляните!

– И впрямь дорога, – послушно подошел Давыдов. – И что с того?

– Так, может, тот, кто подсматривал…

– Да не подсматривал за нами никто. – Вздохнув, гусар приглушенно засмеялся. – Экая вы, душа моя, мнительная. Кстати… Выкупаться не желаете?

– А пожалуй! – Легко согласилась девчонка. – Только вы, Денис, на бережку посидите. Посмотрите, чтоб не пришел никто.

– Хорошо, хорошо… – Дэн поспешно кивнул. – Вам это… с платьем-то помочь…

– Да, развяжите завязки… – Танечка повернулась спиною. – А дальше я уж сама.

Она так и побежала к реке: с обнаженной спиною, придерживая спадающее платье… А там уж дальше зашла за кусты… И послышался плеск… И довольный крик:

– Ах, ну до чего ж хорошо-то… До чего ж… А-а-а-й!

Крик тут же сменился визгом, и Денис со всей поспешностью бросился к реке… Выскочил, готовый ко всему… И облегченно расхохотался. На отмель, невдалеке от омутка, где купалась Танечка, выплыла из-за излучины большая лодка, из тех, что ближе к северу называют «соминками» или «тихвинками». Не лодка даже, а скорее баркас, какие местные крестьяне использовали для перевозки снопов. Правда, нынче снопы не везли – сидели сами. Молодые девушки, парни… Подплыли в един миг, выскочили на берег и, поскидав одежку, с веселыми криками бросились в омутку…

– Ай-ай… – Прикрывая грудь, Танечка бегом выбралась на берег…

Правда, кто-то из парней успел хлопнуть ее по попке да крикнул:

– Эй, милая! Купайся с нами-от. Небось, не забидим.

– Вот уж благодарствуйте! – Выбежав не берег, Танечка прильнула к Денису. Как была – нагая и мокрая…

Давыдов нежно прижал девчонку к себе и крепко поцеловал в губы… Та не отпрянула – наоборот, отзываясь на поцелуй, прильнула, взяла за руку, прошептала:

– Там, на лугу, трава мягкая…

Туда и пошли. Побежали, благо недалеко… рядом совсем… Дэн проворно сбросил с себя всю одежду, опустился в медвяную траву, прижался, налег на упругое девичье тело… и в единый миг окунулся, утонул в изумрудной зелени глаз, в этой сладкой, томяще-трепетной неге, в солнечном пряном счастье…

– Ах, милый… – утомившись, только и смогла вымолвить Танечка. – Ах…

Она разлеглась в траве, подложив под голову руки, вся такая беззащитно-зовущая, голенькая, с золотистою нежною кожей, с трепетными сосочками груди… Под левой грудью Денис вдруг заметил знакомую родинку… И – словно черт потянул за язык:

– Тань, это ты танцевала там, у масонов? В образе египетской богини…

– Мерт-сегер… – Неожиданно улыбнулась девушка. – Хранительница царства мертвых. У нас многие отказались ее танцевать… А я вот – нет! Я во всякие глупые приметы не верю. Тебе, кстати, понравился танец?

– Очень, – признался гусар. – Он такой… Как эта трава, эти цветы… как ты…

Рука Дениса легла на плоский животик Танечки, погладила, поползла вверх, к груди, потом резко скользнула вниз, к лону… Красотка задрожала, облизывая губы, послышался легкий приглушенный стон и шепот:

– Нет, ты лежи, милый… Я сама…

– Ты, как наездница… в этой траве… индеанка…

Когда любовники пришли в себя, солнце уже клонилось к закату, зависнув низко над рекою жарким оранжево-золотистым шаром. Пахло пряными травами и свежим сеном. Однако уже начинало холодать – на дворе все же стоял сентябрь, осень.

– Что это? – одеваясь, вдруг насторожилась Танечка. – Кажется, стонет кто-то?

– Стонет? – Денис выхватил из кармана стилет, пожалев, что не прихватил с собой оставшиеся в коляске пистолеты.

Постоял, поиграл лезвием, прислушался… И впрямь кто-то стонал! Однако стонали вовсе не надсадно, с надрывом и нервами, а вроде бы как даже вдохновенно и с явным безудержным удовольствием. Ну вот как буквально только что Таня. Стонали и на лугу, и чуть подальше, у липы, и на берегу, за ивовыми кусточками…

Денис присмотрелся и едва подавил готовый врываться хохот.

– Черт… Да они же…

Молодой человек восхищенно присвистнул, Танечка же негромко рассмеялась, причем без всякого смущения. А вообще-то ведь было от чего смутиться и даже чуть-чуть покраснеть, как и положено юной благонравной барышне… Впрочем, к балетным, наверное, слово «благонравие» не очень-то и относится.

Как бы там ни было, а вокруг – на лугу, под липами, у речки – валялись бесстыдно в траве молодые девчонки и парни, смеялись, обнимались, лобзались, а некоторые бесстыдно предавались плотской любви. Они-то, к слову сказать, и стонали.

– Ах, черти… – Юная актриса повела загорелым плечиком и восхищенно выругалась. – Даже не знаю, как нам теперь и к лодке-то подойти?

– А так и подойти, – наконец, рассмеялся и Денис. – Запросто!

– Нет… – Оглядываясь вокруг, Танечка решительно замотала головою, отчего мокрые локоны ее разлетелись по плечам серо-стальными океанскими волнами. – Не будем мешать… Нам же они не мешали… Чуть-чуть выждем… Ой, какие тут девушки, статные… А груди? Это же просто арбузы какие-то! Да-да, как есть арбузы. А животы толстые… И бедра… пышные уж слишком… Как на картинах у Рубенса. У старых голландцев, ага… Ну некрасиво же!

– Да нет, милая, – в меру своих сил попытался объяснить Давыдов. – Это у нас просто разные понятия красоты.

В ответ на это девушка удивленно подняла брови:

– У кого это – у нас? У нас с тобой – разные?

– Нет. У нас-то с тобой взгляды как раз одинаковые, дворянские, – тут же запротестовал Дэн. – Как и принято в светских кругах. А у крестьян, у них взгляды иные почти на все.

– Это что же? – Ожгла изумрудным взглядом дева. – Два народа в России у нас, так, что ли?

– А выходит, что так. – Денис проводил взглядом бегущих к речке пейзан. – Два народа, два образа жизни. Даже языки и те разные… Мы больше по-французски промеж собой говорим, русскую же речь многие дворяне – в столицах особенно – плоховато ведают. Что же касаемо женской красоты… Мне, к примеру, нравятся женщины легонькие, стройные… Вот как ты! У пейзан же иные в чести. Их эталон – баба дородная, с арбуз ной грудью, с ногами могучими, как у слона. Такая и детей с десяток родит-выносит, и… «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

– Как ты сказал? В горящую избу войдет?

– Да не я это сказал, это Некрасов.

– Кто-кто?

– Здрасьте-пожалте! – позади вдруг раздался чей-то звонкий, уверенный в себе голос.

Любовнички разом обернулись, увидели невысокого росточком мальчишку лет тринадцати, белобрысого, с круглым, тронутым россыпью веснушек лицом и чистыми васильковыми глазами. Одетый в серую посконную косоворотку и узкие сермяжные штаны, парнишка был бос, но весел – стоял, уперев руки в бока, улыбался:

– Это не вы ль, господа мои, лодочку у дядьки Кузьмы Ярыгина наняли?

– Ну, допустим, мы, – хмыкнул Денис.

Мальчишка хлопнул в ладоши:

– Ой! Вот и славно. А то я уж заждался вас. Так и подумал, что могли задержаться на празднике…

– На каком это празднике, скажи-ка ради бога? – быстро поинтересовалась Татьяна. – На Воздвиженье?

– В Красноухове, недалече тут, на церкву колокол нынче вешали, – охотно пояснил босоногий пейзанский гаврош. – Службы отстояли… Опосля мужики все – в трактир, а молодежь – на луга, хороводы водить.

– Видали мы их хороводы…

– Небось, любилися? – Гаврош подмигнул с полным знанием дела. – А то ж!

Глядя на творящееся вокруг, Денис, опять же вполне себе к месту, вспомнил о крестьянской морали. Женщина должна работать и рожать детей. А что уж она там до свадьбы делала, мало кого интересовало. Выйти замуж не девушкой или даже с прижитым от заезжего молодца ребенком таким уж большим грехом не считалось, никто не осуждал. Осуждалось другое – бездетность. Наверное, правильно…

– А ты, верно, Ерема? – Денис накинул на плечи подружке свой сюртучок.

Мальчишка покивал:

– Ерема, да. Ну так что, здрасьте-пожалте, на остров поедем? Я уж там и хворост, и шалаш приготовил – тепло будет. У меня там с печкой шалаш!

– С печкой? Ну надо же.

– Так идете? Вы ж с лодкой… И я тогда с вами!

– А ты пешком, что ль?

– Здрасьте-пожалте! Пешком. А от островка – вброд.

– Тогда да, давай с нами, к лодке… – Давыдов вдруг замялся. – Только это… Не помешать бы.

– Да не помешаете! – захохотал Ерема. – Время такое, праздник. Никто никого не стесняется. Некоторые даже сноровку приходят поглазеть… Пока шел, здрасьте-пожалте, одного черта приметил за липами…

Денис и Танечка переглянулись: выходит, не померещилось девчонке! Кто-то следил за ними из кустов… Или все же померещилось, и здесь, за липами, совсем другой человек? Всяко может быть, всяко…

– И что там был за черт? Молодой, старый? Или, может, отрок, вроде тебя? – Денис строго взглянул на мальчишку.

– Не-а, не отрок, – замотал башкой тот. – Мы-то с робятами не под липами. На дубы забираемся, вон там… – Ерема указал рукой. – Оттоль все хорошо видать. Как на ладони!

– Вуайерист ты, Ерема! – хохотнул Дэн. – Ну так кто там, под липами, был-то?

– Не наш мужик, пришлый. – Подросток понизил голос, глядя, как, сверкая пятками, бегут по лугу, ныряют в речку нагие девки и парни. – Посейчас костры жечь будут. Да всю-то ноченьку – хороводы, песни…

– Ты не о песнях, о мужике подозрительном рассказывай! Как же он выглядел-то?

– Такой, здрасьте-пожалте… Морда лошадиная, желтая…

– Не-не! – Вспомнив методику составления словесного портрета, Давыдов замахал руками. – Давай-ка по порядку, брат… Итак, форма головы – овальная, лицо вытянутое. Глаза? Прическа? Уши, нос?

– Лицо бритое, волосы светлые, низкий лоб, едва заметные брови, маленькие глазки такие, взгляд исподлобья… Длинный нос…

– Фигура, одет как?

– Плечистый такой… Одежка, здрасьте-пожалте, ровно как у приказчика или офени. Рубаха с косым воротом, поддева… Сапоги чищеные. Да! Ищщо картуз. Мужик осанистый, а голос, здрасьте-пожалте, – пискля!

Интере-есно… Неужели это… немой? Или, точнее, тот, кто таковым притворялся. Кто похитил у художника Митеньки эскизы египетского браслета, кто потом заказывал эти браслеты, точно такие же, какие заказывались по велению великого князя Константина! Неужели…

– Та-ак… Ты что же, говорил с ним?

– Спрашивал, мало ли, не нужна ли рыба? – Ерема обиженно засопел и шмыгнул носом. – А он… Он меня – нехорошим словом. Погнал: иди, мол… Глазищами этак зыркнул… А за поясом-то у него – пистоль!

Глава 4

Низкое петербургское небо давило, теснило душу. Мерзкие свинцово-серые тучи обложили все вокруг, цеплялись за крыши, исходили мокрой снежной крупой. Под ногами противно чавкала грязно-коричневая снежная жижа, проезжавшие мимо извозчики запросто окатывали прохожих холодным душем из луж. Оттепель, пожалуй, самое угрюмое время в Санкт-Петербурге… Не считая осени. Весна, правда, тоже не очень, а лета, по сути, вообще нет!

Мерзость кругом, мерзость! И еще этот вечный ветер, дующий с Невы. Ах, что за гадость, ну вот бывают же места, для человеческого существования не приспособленные! Особенно зимой. Продуло, промочил ноги – и ходи, носом хлюпай.

Прижавшись к ажурному парапету набережной, Давыдов пропустил очередного извозчика. Хотя нет, это все же был чей-то выезд, коляска с поднятым зеленым верхом, запряженная парой гнедых… Эх, в Москву бы сейчас! Там в этакую-то пору все ездили на санях. По морозцу легкому, по снежку! По белому хрустящему снежку, а не по этой чавкающей серо-бурой дряни.

Да уж, погоды-то на Москве обычно стояли куда как лучше! Лето – так лето, зима – так зима. А здесь вообще не пойми что. Да и суета кругом… И народец… Тот еще народец! Чванливый, сам себе наособицу… Ага, вон, опять карета… Не простая, с форейторами. Видать, какой-нибудь лопающийся от собственной важности столоначальник мчит себе по делам или по какой личной надобности. Снова повозка… Много в Петербурге чиновников-бюрократов, много военных, моряков. Что и говорить, столица и первый в России порт!

Здесь царь-государь, здесь двор, центр политики, модные салоны! Ресторации – не чета московским, хотя и там, бывало, заедешь, так только к утру и выберешься! Москва все же как-то провинциальней, родней. Улочки кривоватые, яблоневые сады, дворики – душа! А вот Санкт-Петербург какой-то бездушный. Оплот чиновничьей рати. Столица. Город без души и сердца.

И тем не менее наезжать сюда Денис Васильевич очень любил! Нет, жить бы не смог, но вот так, наездами… Здесь молодость прошла в лейб-гвардии! В казармах! Здесь первые стихи, друзья… Ах, друзья! Друзья-товарищи… Кузен Сашка – Александр Львович, Василий Жуковский, князь Львов… Да мало ли! Ради них Денис сюда и ездил… И еще по книжным лавкам любил походить, хоть и не дешево давалось гусару сие увлечение: хорошая книга стоила рублей пять, а то и все десять! Правда, в некоторых местах можно было сторговать и за три. Но все равно дорого! За три-то целковых можно было три фунта чаю купить. Или пять фунтов кофе. А уж мяса, говядины – вообще на неделю. Да, да… Петербург – это не только ветер, и сырость, и погодка мерзкая… Это – друзья, это общение, встречи… и книги.

Свернув с набережной Мойки на Гороховую, Давыдов невольно замедлил шаг, подходя к широкому Адмиралтейскому проспекту. Здесь, на углу Гороховой и Адмиралтейского, в красивом доме, выстроенном по проекту знаменитого Джакомо Кваренги, Денис останавливался еще в ранней юности, когда поступал в кавалергарды. Ах, были же времена…

Вот и сейчас при взгляде на красивейший, с десятью белыми колоннами портик Денис Васильевич ощутил все то же волнение… и легкую грусть. Увы, года проходят… В то время, лет десять назад, в этом доме, принадлежащем генерал-прокурору и государственному казначею графу Александру Самойлову, жил его племянник – Сашка, Александр Львович Давыдов. Впрочем, он сейчас здесь живет… У него-то по приезде в Санкт-Петербург и остановился Давыдов… Совсем так же, как в старые добрые времена.

Черт! Снова чуть не обрызгали. Опять та коляска с зеленым верхом… Или просто похожая? Да нет, та же. И кучер в армяке, в низко надвинутом на глаза треухе, и та же пара гнедых. Ишь как кучер-то глазищами зыркнул… Следит? Интересно, кто там, в коляске? Жаль, не рассмотреть…

Кстати, тогда, в сентябре, под Москвой, так же вот появилась такая же коляска… Появилась как раз вовремя! Правда, без верха, но тоже пара гнедых. Господин Ураковский, знакомый, как раз проезжал мимо… Всех до Москвы и довез. Честный человек оказался, да и не было никаких оснований подозревать его в непорядочности. Просто он так на Танечку смотрел… та-ак… Что ж, юная артистка Танечка Иванова нравилась очень и очень многим, и оттого, похоже, была счастлива. Да и вообще сама себе на уме. Ах, Танечка, Танечка…

Кивнув отворившему двери парадной лакею, Денис поднялся на третий этаж по широкой мраморной лестнице, устланной темно-красной ковровой дорожкой. Подошел к парадной двери, отделанной позолоченной бронзой, потянул за шнурочек звонка… Вышколенный слуга в темной ливрее отворил дверь, поклонился, принимая от Дениса вымокший плащ, шляпу и зонтик. Да уж, без зонтика никто в Петербурге на улицу не выходил… или без трости. Без зонта или трости вообще считалось непорядочно как-то, не комильфо. Так уж было принято в столице.

Пройдя в отведенные ему покои, Денис сменил сапоги на мягкие турецкие туфли и, накинув шлафрок, уселся в глубокое кресло. Заказав слуге чай с булочками, принялся листать недавно приобретенную на развале книгу – Жан-Жак Руссо, «Эмиль». О воспитании детей. Естественно, на французском. Правда, что-то не читалось совсем… Может быть, оттого, что погода за окном была такая дрянная, а скорее… скорее всего потому, что вспомнилась Танечка и их последнее свидание на речке, на лодочке, в теплом подмосковном сентябре…

* * *

Ушлый мальчишка Ерема, углядев покачивающуюся на речной волне лодку, тут же помчался к ней, сверкая пятками. Правда, сразу в челнок не полез, а, дожидаясь господ, во все глаза пялился на купающихся. Те особого внимания на парня не обращали, веселились себе да собирали хворост на костер.

– Вот ведь, у людей праздник. – Опираясь на руку Дениса, Танечка уселась в лодку. Все так же на корму, забрав подол платья выше колен и вытянув ноги. Модную шляпку свою она в этот раз не надела, пепельные волосы так и оставались распущенными, падали по голым плечам. А как сияли изумрудно-зеленые очи! Нет, не глаза – звезды. И все так же таились в них нахальные золотисто-желтые чертики.

– Я могу и на весла… – высказал было Ерема.

Денис подумал и, согласно махнув рукой, переместился на корму – поближе к своей пассии. Уселся, не стесняясь, обнял девчонку за плечи и, чмокнув в шейку, обратил взгляд на парня:

– Да острова-то твоего далеко?

– Да недалече! – Отрок шевельнул веслами, направляя суденышко на середину реки. – Пять верст. По теченью-то доплывем быстро.

– Хорошо, – глянув вокруг, согласно кивнул Денис. – А то уж холодать скоро начнет. Вечер, однако.

Танечка хмыкнула:

– Так ведь теплынь!

– Теплынь-то теплынь. Так ведь все же не лето.

– Вот уж точно, барин, не лето. – Ерема тряхнул головой, скидывая упавшую на глаза белобрысую челку. – Ничо! Там у меня дровишки-то приготовлены. Костер разложу… А в шалаше, говорю ж, печка есть.

– Не шалаш, а целый дворец! – рассмеялась девушка. – Итальянский палаццо. Ну надо же, с печкой. Что у тебя там за шалаш такой?

– А, барышня, увидите! Вот скоро доплывем…

Вечерело, но смеркаться еще не начинало, еще оранжево-золотистое закатное солнышко только-только повисло за деревьями, протянув по реке дорожку. Небо оставалось все таким же светлым, как и днем, и все так же было тепло, но уже не жарко.

Однако же опытный воин Денис Васильевич Давыдов прекрасно понимал, что все это впечатление обманчиво. Не лето уже, осень, сентябрь. Как только солнце сядет, темнота наступит незамедлительно, не успеешь и глазом моргнуть. А вслед за темнотой придут и холод, и мрачная сырость, и…

– Успеем до темноты-то?

– Здрасьте-пожалте, барин! Успеем, ведь сказал.

Гребец приналег на весла, и Денис, крепко обнимая возлюбленную, невольно залюбовался проплывавшими мимо берегами, поросшими густыми, клонящимися к самой воде ивами. За ивами виднелась поросль молодых березок с редкими желтыми прядями на фоне все так же зеленой листвы.

За березами вдруг прогрохотала телега, а за ней проехал верхом на пегой лошади какой-то мужик в поддеве поверх серой косоворотки и в чищеных сапогах. Путник сей ехал весьма неспешно, даже телега и та его обогнала.

– Там что же, дорога? – уточнил Дэн.

Ерема вскинул голову:

– Так да. Так вдоль реки и тянется до самого Сугорова. А там – на мост.

– А этот вот черт… – Гусар сузил глаза. – Вон, на лошади… Это ты не его случайно видел?

– Какой еще черт?

Парнишка попытался было рассмотреть всадника, да тот почему-то надвинул на глаза картуз и, прибавив ходу, скрылся в зарослях краснотала.

– Может, и он, – пожав плечами, Ерема приналег на весла, – а может, и не он. Бог его ведает. Вроде похож. И одежка та же. Да только тут таких коробейников за день немерено!

Вот это уж точно. Сколько таких вот приказчиков да мелких торговцев-офеней колесит по Руси-матушке? И не сочтешь. Да и приметы того… Немого… Слишком уж расплывчатые…

– Слышь, Ерема, – вдруг вспомнил Денис. – Ты, кажется, говорил про пистолет? Не показалось тебе?

– Здрасьте-пожалте! Теперь и не знаю, барин… Но рукоятка-то из-за пояса торчала. Токмо поди пойми, пистоль там или нож.

– Скорей, нож. – Хмыкнув, Денис ласково погладил Танечку по плечу и задумался.

Да, скорее – нож. Пистолеты по нынешним временам тяжелы и для таскания за поясом слишком уж неудобны. Да и носят их обычно парой. Вернее сказать, возят. В седельных кобурах.

– А вот и остров! – оглянувшись, радостно воскликнул отрок. – Я же говорил, что до темна будем. Посейчас костер разложу… А вон, здрасьте-пожалте, и шалаш… Вылезайте, господа хорошие… Прибыли!

Еремкин шалаш скорее представлял собой небольшую будку, сооруженную из обмазанных глиной жердей. По всему чувствовалось, что будку свою парнишка любил, содержал в чистоте и украшал, как мог. Даже вставил в единственное оконце – едва кошке пролезть – кусочек настоящего оконного стекла! И еще – повесил занавески. Дешевенькие, из голубенького в белый цветочек ситца, или, как тогда говорили, из бумазейной ткани.

Мебель, правда, оказалась весьма скудноватой, да больше на шести квадратных метрах и не уместилось бы. Большой сундук, доставленный сюда не иначе, как на каком-нибудь баркасе, заменял Ереме кровать, скамью и место для хранилища всякого рода припасов, в числе которых числились и рыбацкие снасти. Еще имелся небольшой стол, залавок и – в углу – печка, сложенная из красного фабричного кирпича и старательно обмазанная глиной. Настоящая печка, хоть и маленькая, да еще по-белому, с трубой! Вот только насчет посуды в хозяйстве отрока было откровенно туговато. Имелись лишь небольшой котелок, пара деревянных ложек да большая жестяная кружка.

– Н-да-а, – заценил Денис. – Шампанское придется пить из горла.

– Так я за бокалами-то, здрасьте-пожалте, сбегаю. – Разжигая костер, Ерема ухитрился перекреститься. – Вот ей-богу, сбегаю. В трактире мне для вас всяко дадут… Вы ж завтра еще будете?

– Ну да. Ежели без дождей обойдется.

– Обойдется, здрасьте-пожалте. – Раздув огонь, подросток довольно ухмыльнулся и похлопал себя по животу. – У нас в деревне дед один есть, Федот. Ноги у него болят и спину ломит. Дак он дождь за день чует! Ни разу еще не ошибся… Так что, здрасьте-пожалте, завтрева дождичка и не ждите. А бокалы я вам с утра, раненько принесу… И, ежели захотите, вилки.

– Да, и вилки, – обрадовался Давыдов. – И чего-нибудь свеженького на перекус… Какое-нибудь суфле или расстегаи… На вот тебе! Это вот – на еду, а это – тебе за труды…

– Здрасьте-пожалте… Благодарствую, барин!

Получив от Дениса Васильевича пять рублей ассигнациями и еще кой-какую мелочь, обрадованный Ерема поставил на огонь котелок с ушицею и, наказав господам помешивать, растопил печку, после чего откланялся – уже как раз смеркалось.

– Ты брод-то в темноте сыщешь?

– Тю! Здрасьте-пожалте! Да я тут как свои пять пальцев все знаю…

Простившись до завтрашнего утречка, мальчишка ушел, а гости принялись обустраиваться. Пока вытаскивали из корзины гуся, шампанское с водкой и все такое прочее, как раз поспела ушица. Давыдов нашел подходящую тряпицу, чтобы руки не обжечь, и, сняв котелок с костра, поставил на стол в будке.

– Ну что же… – хохотнув, Танечка подставила кружку. – Шампанского, мон шер!

– Под ушицу шампанское не пьют, – пряча улыбку, возразил Дэн. – Под ушицу – водку.

– Ну, будем водку… Ах, Денис, наливай же скорей! Выпьем!

На столе, потрескивая, горела свеча, вкусно пахло ухою. На улице, за окном, мерцали желтые звезды, а повисший на дальней сосне месяц напоминал кривую турецкую саблю.

– Хорошо как! – выпив, рассмеялась девчонка. – Нет, право же, хорошо! Славно. Вот мы в детстве так же в ночном ушицы, бывало, наварим и сидим всю ночь, истории страшные рассказываем.

– Так ты из деревни, что ли? – Давыдов недоверчиво прищурился. – Что-то, откровенно сказать, не похожа. Больно уж стройненькая, изящная… Одно слово – артистка.

– Мы на Москве жили… Вернее сказать, живем, – прикрыв глаза, откровенно призналась Танечка. – Папенька – сапожник… Хороший сапожник, не голодали. А дом наш – на Яузе. На Москве-то сам знаешь, как… Как в деревне. Соседи многие и коров, и лошадей держали. Отроци пасли… Ну и я с ними.

– А теперь вот в артистки подалась?..

– Подалась! – Девушка счастливо рассмеялась. – Уж больно плясать да петь любила. Как-то Аполлон Александрович в наших местах был, заметил… Потом и предложил – в артистки…

– И ты – пошла!

– Без раздумий! Теперь без сцены себя уж и не мыслю… Нет, право же! – Танечка явно разволновалась, раскраснелась, в изумрудных глазках ее запрыгали, заиграли золотистые чертики. – А ну-ка, Денис Васильевич, налей! Налей и спой чего-нибудь… А я под песню твою потанцую!

– Ну-у… – Давыдов ненадолго задумался. – Чего бы тебе спеть-то?

– А что-нибудь новенькое! Свое! Чего еще никто-никто не слышал.

– Новенькое, говоришь? Ну… тогда так… – Денис откашлялся и запел недурственным своим баритоном: – Я люблю кровавый бо-ой…

– Ой, ой! Стой, Денис, стой! – всплеснула руками артистка. – Где же я танцевать буду? Тут и места нет совсем… Господи, господи… Ага! Давай-ка мы вот что… Давай-ка мы стол на улицу вынесем! Пройдет он в дверь-то?

– Да пройдет… Должен…

Выставив стол, Денис вопросительно взглянул на возлюбленную:

– Ну, теперь все? Можно?

– Нет еще, подожди… Я драгоценности свои надену… Кольца, браслетики… – Танечка на миг повернулась к своей дородной сумке, поставленной на сундук, достала небольшое колечко с синим мерцающим камнем, надела на указательный палец и похвалилася:

– Знаешь, что это? Это счастливый камень сентября, сапфир, или синий яхонт.

– Сапфир… – вспомнив убитых девушек, похолодел Дэн.

– Да-да, он. Камень созерцания и мудрости… Ты вот туда, в угол иди, а я еще браслетики надену… Ага… Пой теперь!

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской,

Сабля, водка, конь гусарский,

С вами век мне золотой…

Давыдов не совсем пел, скорее декламировал, пристукивая ладонями по кружке. Этакий рэп. Танечка же вся отдалась танцу. Оставаясь на месте, она кружилась, запрокидывала голову, падала на колени, подпрыгивала, да так, что платье соскользнуло с ее левой груди, обнажив чувственный сосочек… Что, впрочем, ничуть не обескуражило девушку, скорей завело еще больше…

– А ну-ка налей, Денис! И пой снова…

– Водки?

– О, нет, нет! Шампанского! Чтоб брызги в глаза, чтоб пузырьки… Чтоб веселье… Да! И здесь развяжи… Потяни за шнурочек… А тут вот – пуговички, их тоже, да…

Выпив, танцовщица вскочила, прижимая к груди падающее платье, тряхнула пепельными локонами, сверкнула изумрудами глаз:

– Пой, Денис!

– За тебя на черта рад!

Танечка, сделав несколько па, воздела руки к небу, и изысканное дорожное платье ее, шурша, скользнуло к ногам. А под платьем больше ничего не было! Впрочем, наготы своей юная актриса отнюдь не стеснялась… Скорее, наоборот!

Наша матушка Россия,

Пусть французишки гнилые

К нам пожалуют назад!

Очередного па Дэн не выдержал. Быстро закончил, схватил девицу в охапку, положив на сундук…

– Как славно… Ой! – Когда угомонились, Танечка попросила Дениса зажечь свечу. – Я, кажется, кольцо потеряла….

– Сейчас поищем. Вначале огниво найдем… Хотя можно и от костра, чего я!

Как был – голышом – Денис выскочил наружу… Да кто тут смотрит-то? Пока выбирал да вытаскивал подходящую головню, немного замерз – ночью-то было нежарко. Может быть, даже и заморозки…

Костер уже не горел, а так, шаял, мерцал углями, не давая толком ни света, ни тепла. Поежившись, молодой человек поднял подходящую головню… и тут вдруг услышал лошадиный хрип! Ну да, именно так всхрапывает лошадь… или стреноженный конь. Вот снова! Давыдов прислушался – звуки доносились с близкого берега, до которого было, верно, не больше десяти метров вброд. Кто там, рыбаки? Или припозднившиеся путники? Паломники, офени? Но зачем там привязывать лошадь? Что, места другого не нашлось? Да и какой смысл ночевать на берегу реки, когда и деревень рядом полно, и почтовая станция, трактир…

Затаив дыхание, Денис напряг уши… и услышал еще один звук, такой, какой ни с чем не спутал бы любой солдат или охотник. Щелкающий звук взводимого курка! Пистолет! Или – кремневое ружье. А будка-то между тем как на ладони, прострелить ее насквозь, попасть ничего не стоило. Особенно если зажечь свечку… Все условия для неведомого стрелка… или – стрелков…

Бросив головню, Давыдов склонился к реке. Над водой звуки распространялись особенно хорошо, было отлично слышно, как играет в омуте рыба. Да, рыба… и еще – голос, вернее сказать – голоса! Приглушенные такие, один – грубый, другой – писклявый, противный… Писклявый! Неужто и вправду Немой?

– Может, лучше ножичком? – тихо спросил грубый. – Или придушить?

– Он хороший воин, дурья твоя голова! – Писклявый возразил резко и даже, пожалуй, чересчур громко. – Вполне может от нас с тобой отбиться.

– Так они спят же!

– И что с того? Это девка просыпаться будет долго, но не опытный в боях гусар. Нет! Будем наверняка, подождем утречка…

– Ага, подождем…

Между тем до рассвета оставалось не так уж и долго – на востоке уже побелело небо, а за деревьями алела заря.

Давыдов ужом пробрался в будку.

– Одеваемся. Живо! Тсс…

Танечка явно хотела что-то спросить, но Денис накрыл ее губы ладонью.

– Тсс! Объясню все потом… Живо уходим к лодке… Давай же, за мной…

– Завяжи тогда… да…

Платье так толком и не завязали – некогда. Танечка уж поползла так, следом за Денисом, по траве, к лодке… А как иначе уйти? Островок-то маленький совсем, да и кусточки там редкие, все как на ладони. Раздолье для меткого стрелка.

Вот и лодка. Девушка осторожно забралась, весьма даже ловко. Давыдов живенько отвязал бечеву, оттолкнул челнок от берега, залез и сам…

– Чу! – тут же донесся с берега грубый голос. – Мабуть, плеснуло чо? Может, рыба… Да не, не рыба… Лодка, лодка… Вон!

Тут же, разрывая утреннюю тишь, один за другим грянули выстрелы. Одна пуля угодила в лодку, раздробив нос, вторая просвистела прямо над головой Давыдова. Два выстрела. Значит, злодеев двое. Или просто огнестрельное оружие не у всех. Теперь, пока перезаряжают, время есть… Вскинувшись, гусар схватился за весла. Хорошо, что не убрали с вечера, оставили в лодке.

– Эй, у-ухнем!

Вскипела от мощных гребков вода.

– Ой, Денис, они же будут стрелять! – ахнула Танечка.

– Будут, – орудуя веслами, словно галерный раб, согласно кивнул Денис. – Только позже. Пока зарядят, пока догонят… А потом-то попробуй в нас попади… Нам бы только до моста… А там с утра уж народу будет немало! Уж побоятся стрелять.

– Ага, ясно…

Девушка уселась на корму, как еще совсем недавно. Только тогда все происходило в полнейшей безмятежности и довольстве, нынче же…

Позади на берегу послышалось лошадиное ржание. Похоже, неведомые лиходеи седлали лошадей, сейчас поскачут догонять… Дорога-то вдоль реки. Вспомнив об этом, гусар направил лодку к другому берегу… Жаль, река-то оказалась не шибко широка. А что, если… Нет. Вряд ли стоит. Кто его знает, что там, на том берегу? Может, болото или непроходимые заросли. Даже если и не так, злодеи же могут вброд, а пешему от конного не уйти. Никогда не уйти. Если только в городе. Но тут-то не город…

– Мы, кажется, тонем, – вдруг произнесла Танечка. Без всякого страха, обычным своим голосом…

– Да, похоже на то… – глянув на нос лодки, Денис закусил ус и резко повернул лодку к берегу. К тому… А куда уж теперь еще-то?

Снова прозвучали выстрелы. В унисон. На этот раз – в спины бегущим. На этот раз – опоздали, господа стрелки!

– Судя по звуку – пистолет и штуцер. – Взяв девушку за руку, на бегу определил гусар. – Кажется, у нас появилась фора…

– А вон и дорога! – первой заметила Танечка. – Бежим?

Дорога – это было плохо. Вьющаяся средь заливных лугов колея не шибко напоминала многолюдный наезженный тракт. Переправившись через реку бродом, всадники вполне могли нагнать беглецов, как бы те ни бежали. Значит, можно уже не бежать.

– Постой, душа моя… Теперь просто пойдем. Нет, не по дороге… Во-он к тому лесу пойдем… Ого! Что это у тебя?

Вот только тут Давыдов, наконец, заметил браслетик на левом запястье девушки. Блестящий, красивый, изящный. С иероглифами и… изображением женщины с головой змеи, богини Мерт-сегер, хранительницы покоя мертвых! Значит, и у нее этот знак… Знак смерти!

– Откуда у тебя этот браслет, милая? – взяв девушку за руку, встревоженно спросил Денис.

– Глушковский передал. Наш балетмейстер. Как раз для египетских танцев.

Услыхав донесшееся с реки лошадиное ржание, Танечка испуганно оглянулась.

– Вброд пошли, – прислушался гусар. – И нам бы надобно побыстрее. Эх, догонят! На открытой местности не уйдем.

– Так ты ж сказал – к лесу? – балетная хлопнула глазами. – Думаешь, не успеем?

– Вряд ли.

– Тогда можно там схорониться, в траве. – Танечка кивнула на луг, уже не такой густой, как летом, но все же хотя бы так. – Просто, если мы ляжем…

– Если ляжем – замерзнем, – хмуро предупредил Дэн и тут же поинтересовался, откуда у нищего балетмейстера такая дорогая вещица, золотой браслет?

– Сказал, ему передали… для меня. – Красотка загадочно улыбнулась и, поправив растрепавшиеся локоны, уточнила: – Так – в траву?

– В траву, – сухо кивнул гусар.

Похоже, и в самом деле беглецам больше ничего не оставалось: до леса не успели бы.

– Кто передал, толком неизвестно. – Выбирая место, где спрятаться, девчонка все же не забыла про браслетик. – Какая-то важная особа. Правда, Адам намекнул…

– Адам?

– Ну, Глушковский же! Сказал, что… Ах, даже вымолвить не могу! Хотя… говорят, это сам великий князь! Вот, здесь, похоже, подходяще… И трава мягкая. – Девушка наклонилась и, погладив траву, отдернула руку: – Ой! Холодно! И сыро…

– Да, сыро, – согласился Денис. – А великий князь… Очень может быть, очень… Но – не факт!

– Так что, прячемся?

– Прячемся… Хотя постой! Поздно уже… Нас, похоже, заметили.

Танечка, ахнув, оглянулась: по наезженной колее, лугом, переваливалась на ухабах коляска, запряженная парой вороных. Обычная такая двуколка, не сказать, чтоб очень изящная или богато украшенная. В таких ездили помещики средней руки или купцы третьей гильдии, усадив на козлы осанистого кучера. Здесь, правда, кучера не было, то есть вместо кучера лошадьми правил вальяжный господин в темно- синем сюртуке и небрежно накинутом на печи тяжелом плаще-крылатке. Голову его венчала дородная шляпа с широкими полями, лицо же вдруг показалось Давыдову знакомым… Чуть вытянутое, с небольшими усиками и бородкой…

– Господин Ураковский! – вдруг воскликнула Танечка и, обращаясь к Денису, пояснила, что сей господин в последнее время бывал на всех спектаклях, дарил цветы и частенько устраивал угощение для всех артисток.

– Точно, Ураковский. – Давыдов хлопнул себя по лбу. – Как бишь его… Не помню.

– И я не помню! – счастливо засмеялась беглянка. – Кажется, Станислав… Но! Мы ведь теперь спасемся? Уедем, да? Господин Ураковский! Эй! Эй! Скорее сюда!

Подкатив, коляска остановилась, и возница, удивленно взглянув на беглецов, приподнял шляпу:

– Рад приветствовать вас, мадемуазель! И вас, месье Давыдов! Вы как здесь? И что такие мокрые?

– За нами гонятся какие-то злодеи! – испуганно оглянувшись, выпалила Танечка. – Они… Они в нас стреляли. Вот!

– Злодеи? Бог мой! О чем вы?

– Все так, Станислав Петрович. – Денис наконец припомнил имя недавнего своего знакомца. – Гонятся. Как раз сейчас переправляются через реку. Вы при оружии?

– Ну… – Ураковский конфузливо потер нос. – Охотничье ружьишко имеется. Я его, знаете ли, всегда с собой вожу. Вдруг да по пути дичь какая. Да вы не стойте, не стойте! Садитесь же… Говорите, гонятся? Там сейчас дорожка получше будет, не догонят. Да и людно ближе к мосту… Забрались? Н-но!

Перевалив через ухабы, коляска выехала на более-менее ровную дорогу и покатила через луг к лесу.

– Там повертка, – обернувшись, пояснил Станислав Петрович. – Как раз к мосту.

– Ой, смотрите, смотрите! Злодеи! – посмотрев назад, вдруг выкрикнула Танечка. – Ой-ой!

Давыдов покусал ус:

– Где тут у вас ружьишко?

– Там вот, под тряпьем, – отозвался Ураковский. – Только оно не заряжено.

– Не беда, зарядим.

– Отстали! – между тем сообщила девчонка. – Нет, правда – отстали… Даже и не попытались за нами скакать.

Действительно, лиходеи – двое, как и предполагал Дэн – повернули коней и неспешно поехали вдоль реки, по кочкам.

– Видать, испугались. – Давыдов отложил ружье и усмехнулся. – Поехали более легкую добычу искать. Надо будет сообщить о них местному полицейскому начальству.

– Обязательно сообщим! – подогнал лошадей Станислав Петрович. – Я здесь, знаете ли, частенько бываю. По коммерческим делам. Но вообще-то места здесь спокойные.

– Ага, спокойные! Видели мы… Ели ноги унесли.

Танечка саркастически усмехнулась и крепко прижалась к Денису. Они проехали, наверное, версты две или чуть больше, а потом резко свернули к лесу. Вокруг поднялись высоченные вязы и липы, стало темно, словно бы в сумерках, хотя утро-то зачиналось ясное. Однако в сию чащобу солнечные лучики проникали весьма неохотно.

– Ну и местечко, – поежилась девушка. – Для разбойников в самый раз.

Сказала – и словно сглазила! Где-то впереди, за деревьями, вдруг послышались гулкие голоса, лошадиное ржание и отрывистый собачий лай.

– Назад! – хватая ружье, крикнул гусар.

– Не развернемся. – Ураковский кивнул на узкую лесную дорожку, развернуться там и впрямь казалось весьма затруднительным делом.

И что оставалось делать? Бросать коляску и бежать в лес? Ага, в лес… С собаками-то изловят живо.

– Отобьемся! – повернувшись, Станислав Петрович неожиданно выхватил из-за пояса пистолет. Небольшой, явно не кавалерийский и не дуэльный, а такой, какой можно носить скрытно.

Ишь ты… А говорил, что из оружия только ружье! Однако запасливый…

– Давайте-ка здесь, в кусточках схоронимся… и, ежели что, будем стрелять…

– Может, лучше все же распрячь лошадей и…

Не успели! Даже и схорониться не успели! Из зарослей вдруг с лаем выскочила собака – пятнистая, с вислыми, как оладьи, ушами! Вслед за собакою показались и всадники… С фуражками! В белых полицейских мундирах с золочеными пуговицами! Всего их было с полдюжины, все вооружены – сабли и короткие кавалерийские карабины, а за главного – некий молодой человек в модном сюртучке с жилеткой и штучных панталонах, заправленных в высокие дорожные сапоги. В руках молодой человек держал пистолет со взведенным курком.

– Эй, господа! Вы кто такие? – вальяжно скинулся Ураковский.

– Мы-то? – Молодой человек поиграл пистолем и вдруг, заметив Танечку, конфузливо улыбнулся: – Из полиции мы московской. Парнишка один сказал, что… Да вот этот парнишка!

Из-за деревьев, запыхавшись, выбежал… белобрысый отрок Еремка! Глянул на беглецов, заулыбался:

– Ну вот! Я же говорил, что вы здесь! Говорил же!

Давыдов и Танечка непонимающе переглянулись.

– Здесь вообще что такое творится-то? – строго спросил Денис. – Московская полиция, говорите? Однако, зачем?

– Разбойников ловим, – спешившись, деловито пояснил молодой человек и, глянув на девушку, снял с головы шляпу, только что каблуками не щелкнул: – Позвольте представиться: сотрудник Московской следственной канцелярии, коллежский регистратор Иван Иванович Минькин! Счастлив, что с вами все в порядке, господа. – Чуть помолчав, Минькин развел руками: – Выехали мы за разбойниками в Серафимово, тут и мальчишка ваш, Ерема.

– Я как раз за бокалами прибегал! – радостно пояснил сельский гаврош. – На станцию! А там, смотрю, полиция…

– Мы проводника искали. Кого-нибудь из местных. Вот, нашли. – Коллежский регистратор потрепал парнишку по плечу. – Славный проводник оказался!

– Ну и слава богу, что все так кончилось, – с облегчением рассмеялась Танечка. – Нам бы теперь в Москву… Подвезете?

Минькин изогнулся в поклоне:

– Готов уступить свою лошадь столь очаровательной мадемуазель!

– Ну что вы, лошадь! – запротестовал Станислав Петрович. – На моей коляске и доедем. Я как раз в Москву и проеду мимо имения господина Майкова.

– Вот и славно! – Денис Васильевич с благодарностью пожал помещику руку. – Вовремя вы здесь оказались, дружище! Я ваш должник теперь.

– Ну что вы, что вы! Однако поспешим, господа.

Ураковский уселся в коляску и схватился за вожжи.

– И мы с вами поедем, – забрался в седло юный Иван Иваныч. – Мне тоже надо в Москву… Доложить.

* * *

Денис Васильевич глянул в окно, на серое петербургское небо. Все так же сыпал снег, на этот раз – пополам с дождем. Поежившись, гусар поплотней запахнул шлафрок и, допив принесенный слугой кофе, принялся раскуривать трубку от жарких углей камина. Раскурив, уселся в кресло, вытянув ноги к огню, выпустил клубы ароматного дыма. Улыбнулся: под трубочку всегда хорошо вспоминалось и еще лучше – думалось. Так же, как тогда, в Москве, теплой осенью одна тысяча восемьсот четырнадцатого года. Да, конечно, никогда не хочется припоминать без особой нужды неприятности, но тут вдруг словно само собой вспомнилось…

Был такой же дождливый день, правда, осенний, и Давыдов вот так же сидел с трубочкой в кресле, пуская дым в потолок и рассматривая приглашение от обер-полицмейстера Москвы господина Ивашкина. Интересно, зачем это он, гусар и поэт, понадобился сему уважаемому ведомству? Может быть, возникли какие-то вопросы по ходу следствия об убийстве несчастных девчонок? Да, скорее всего… Или вскрылись какие-то новые обстоятельства, которые следовало незамедлительно прояснить.

Что ж, можно было и съездить, раз уж зовут. Тем более что обещали выслать коляску. Съездить, чего уж там! К тому же до вечера все равно делать нечего – дождь. Вечером же Давыдов собирался в театр, на представление. Танечка Иванова ныне блистала там в главной роли! Стоило посмотреть….

Кстати, после того незабвенного приключения на реке влюбленные больше толком и не встречались, так что Денис уже начал подозревать, что Танечка… Впрочем, не стоило без нужды терзать возлюбленную глупыми подозрениями. Не стоило, но все же… Слухи-то о связях сей ветреной девы ходили упорные: и с балетмейстером Глушковским, и с кем-то из сыскных… Денис Васильевич подозревал, с кем… С другой стороны, можно было радоваться: девушка осталась жива, и, кажется, больше ничто ее жизни не угрожало! Все свои сомнения о роли великого князя Константина Павловича в убийствах девиц Давыдов изложил в подробном рапорте на имя обер-полицмейстера Москвы… Верно, по этому поводу как раз сегодня и приглашали.

Ага! Вот на веранде послышались шаги, голоса… Верно, уже прислали карету! Что-то рановато…

– Казенный курьер, барин, – заглянув в дверь, доложил верный Андрюшка. – С приказом по военному ведомству.

– С приказом, говоришь? – Денис Васильевич удивленно вскинул брови. – Ну, проси…

Курьер оказался обычный, уланский поручик. Вошел, козырнул, щелкнув каблуками:

– Господин Давыдов? Денис Васильевич? Московской губернии дворянин?

– Он самый и есть.

– Прошу расписаться… Вот здесь, в книжечке…

Вручив гусару запечатанный казенной печатью пакет, курьер вновь вскинул руку к квадратному своему уланскому киверу, пожелал здравствовать и вышел. С улицы тотчас же донесся удаляющийся стук копыт.

– Приказ, говоришь? Ну-ка, ну-ка, посмотрим… Андрюшка! Неси бумажный нож.

Вскрыв пакет специальным ножичком для бумаги, Денис пробежал глазами послание… и непонимающе моргнул:

– Черт знает что такое!

В самом деле, было из-за чего ругаться. В приказе сухим казенным языком сообщалось, что звание генерал-майора, оказывается, присвоено Давыдову по ошибке, по причине чего он вновь переводится в полковники! Вот так-то! Вот это был удар! Дэн даже не понял, за что. За что, почему с ним так поступают? Так подло, так непорядочно, так… К генеральскому чину его представили не за красивые глаза, а за кровопролитнейшее сражение при Ла-Ротьере, выигранное во многом благодаря личному мужеству Дениса и его ахтырских гусар! Ходатайство о звании выписывал лично генерал Блюхер, командующий союзными прусскими войсками. Император Александр Павлович Блюхера уважал и все его ходатайства удовлетворял почти не глядя. Вот и тогда подписал… А сейчас что же, на попятный? Или это какая-то ошибка? Что же делать, что?

Забыв про погасшую трубку, Давыдов тяжело опустился в кресло, словно оглушенный кувалдою бык! Вот это был удар, ничего не скажешь! Надо же, из генералов обратно в полковники. Приказ! Иди теперь доказывай. Господи, что же делать, что же делать-то? Что делать?..

– Свиньи! Подлецы! Змеюги штабные! – донеслось вдруг с веранды.

– Верно, Федор! Я б еще хлеще сказал! Интересно, как там Денис?

– А вот сейчас и узнаем!

Друзья! Граф Федор Толстой и князь Петр Вяземский! Видать, уже прознали про приказ…

Давыдов поднялся с кресла:

– Эй, входите! Входите уже.

Приятели обнялись, и граф Федор Американец громко выругался:

– Вот ведь сволочи! Вот ведь надо же так…

– А вы откуда все знаете-то? – обескураженно спросил Денис.

Вяземский улыбнулся, подавая подскочившему слуге вымокший плащ:

– Слухами вся Москва полнится. А мы, брат, не последние люди здесь.

– Ты особенно-то не убивайся, дружище, – утешил Федор. – Эка невидаль! Меня самого три раза в рядовые разжаловали, и что?

– В этом деле еще разобраться надо! – Князь Петр подошел к окну и сурово погрозил кулаком, не понять, кому. Наверное, воображаемым штабным крысам.

– Да-да, брат! – азартно закивал Американец. – Обязательно надо разобраться.

– Ты вот что, Денис! Апелляцию подай. И немедленно.

Давыдов почесал затылок:

– Ну, как вернусь из отпуска, так сразу и…

– А покуда, брат, не грусти!

Граф Федор всплеснул в ладоши и, весело подмигнув, сообщил:

– Нынче у Вяземских поэтический вечер! Четвертинские будут. Вася Пушкин. И еще – Иван Иванович Дмитриев, поэт и отставной министр! Эх… стихи почитаем… назовем девок… Ты, Денис, может, и жженку сварганишь, а? Ну, вашу, гусарскую. Всем любопытно… Петруша, скажи!

– Да, приходи, Денис. – Князь Вяземский говорил, как всегда, сдержанно, лишь глаза выдавали волнение. – Без тебя как-то скучно выйдет.

– Спасибо, друзья! – растроганно поблагодарил Денис. – Спасибо, что есть вы у меня, что не оставляете и в радости, и, вот, в горе.

– Да какое это горе, брат! Ты это… вечером не забудь.

– Не забуду. И жженку сварганим, запросто!

– Вот это ты, Денис, хват!

Засим пока и расстались. До вечера. И почти сразу после визита друзей к Давыдову явился еще один курьер, на этот раз от обер-полицмейстера.

– Карета ждет, господин Давыдов! Прошу пожаловать.

Доехали быстро. Обер-полицмейстер Москвы, действительный статский советник Ивашкин принял разжалованного генерал-майора ласково, с воодушевлением: сразу с порога усадил в кресло, предложил чаю…

– Я ведь, батенька мой, часом не люблю кофе-то. Больше предпочитаю чаек, по-нашему, по-московски, с баранками. Давайте, испейте-ка!

– С баранками так с баранками, – покладисто согласился гость. – Наливайте.

Чай пили не одни. Советник пригласил в свой кабинет еще и двух своих подчиненных – следственного пристава Николая Николаевича Уварова и коллежского регистратора Ивана Минькина. Всех тех, кто имел прямое касательство к делу по убийству девушек. Оба явились не так себе – в вицмундирах! Темно-синих, с витым серебряным кантом, опять же – при шпагах.

– Вот об этом сейчас и поговорим. – Начальник московской полиции вмиг сделался невообразимо серьезным и, кивнув на висевший в простенке парадный портрет государя, понизил голос: – И об его величества августейшем брате, цесаревиче. Если б вы, Денис Васильевич, в сем деле не засомневались, не поискали бы, то мои б остолопы… Впрочем, и их есть за что похвалить. А ну, Николай Николаевич, рассказывай!

– Слушаюсь, ваше пре…

Уваров вскочило было, но Ивашкин тут же усадил его обратно, властно махнув рукой:

– Сиди. И рассказывай.

Николай Николаевич пригладил бакенбарды и развел руками:

– Ума не приложу, с чего и начать? Разве что уважаемый господин Давыдов спросит?

– Спрошу! – ухмыльнулся гусар. – Немого взяли? Ну, того… писклявого.

– Не успели. – Следственный пристав огорченно развел руками. – Убитым его нашли. В шалмане одном, на Хитровке. Уж мы его проследили…

– Плохо, значит, следили! – отчеканил обер-полицмейстер.

– Виноват, ваше-с-ство… – Уваров опять сделал попытку встать, но снова был усажен с той же властностью, что и прежде.

– Что по великому князю? – не отставал Давыдов.

– Кто-то пытался перевести все улики на него. – Николай Николаевич почмокал губами и продолжал, незримо подгоняемый шефом: – Надо вам сказать, Денис Васильевич, убийствами мы занялись сразу же, как только получили анонимное письмо. Неведомый благодетель предупреждал о готовящемся убийстве некой мадемуазель Изольдовой. Ну, вы знаете, из балетных. Увы, я не отнесся к сему предупреждению серьезно, однако послал своего человека… Вот, господина Минькина, прошу любить и жаловать.

Юный агент Иван Иваныч поперхнулся чаем. Правда, тут же глянул на бывшего генерала довольно озорно – видать, совсем не боялся начальства. Ну, молодой еще, чего взять-то?

– Я тот чердак, про который в письме было указано, проверял, – пояснил коллежский регистратор. – Выстрелы не смог пресечь, опоздал. Однако чуть было не догнал злодея…

– Это он в вас разряженными пистолетами кидался? – спрятав улыбку, уточнил гусар. – Ну, там же, на чердаке.

– Он. – Минькин скромно кивнул. – Голову, гад, расшиб! Зато рожу свою явил, и я его запомнил. А пистоли сразу подобрал. Вернее, подобрали – я не один был, с напарником…

– Так кто стрелял-то?

– Тот, кого вы называете Немым или Писклявым. – На этот вопрос ответил следователь, Николай Николаевич. – Бывший Иловайского казачьего полка урядник, выгнанный за растрату. Он там заведовал казной.

– Так вы и за мной присматривали… – Чуть помолчав, Давыдов неприятно поморщился: кому же понравится, коли за ним тайно следят?

– По моему приказу, – скромно пояснил полицейский шеф. – Следили не столько за вами, сколько за девушкой, за той, у которой объявился браслет.

– А-а-а! – протянул Денис. – То-то вы так быстро и появились. Ну, там, у реки…

– Повезло, на отрока местного нарвались, – улыбнулся Иван Иваныч. – Он все и рассказал… Ну для кого еще в этакой-то глуши бокалы спрашивать? А так мы незаметно за почтовой каретой ехали, за мадемуазель Ивановой следили. И ждали убийц.

Давыдов скривился:

– Значит – на живца?

– На живца, господин Давыдов. А как же еще-то? Как бы взяли, как бы все доказали-то?

– Угу-угу… – Денис Василевич задумчиво покачал головой и, хитро прищурившись, спросил про Немого. Даже, лучше сказать, уточнил: – Говорите, на Хитровке в шалмане зарезали?

– Ну да, так и есть.

– А чем? Орудия убийства какое? Нож?

Следственный пристав Уваров повел плечом:

– Да нет, не нож. Стилет. Узкий такой… Прямо в сердце.

– Прямо? – насторожился Дэн. – Вы хотите сказать, что удар был прямой?

– Прямой, вот именно.

– Так стилетом-то прямо неудобно бить. – Давыдов поставил на стол опустевшую чашку. – А вот шпагой… Ну, такой, что носят в трости…

– Ага, вот! – Минькин неожиданно просиял, словно бы шеф московской полиции только что объявил о представлении его к очередному чину. – То-то я и подумал… Шпага! Трость! Что же, выходит… Выходит, это из благородных кто-то? Хитровские-то стилеты да шпаги не жалуют, чем попроще обходятся.

– Конечно, из благородных, – хмыкнул Денис. – А вы думали, великого князя конюхи будут подставлять?

Поняли ли собеседники, что означает слово «подставлять», Давыдов так и не узнал – господин Ивашкин волевым решением прекратил беседу. Просто поднялся на ноги:

– Ну, господа, вот и поговорили. Надеюсь, Денис Васильевич, мы вас кое в чем просветили, как, впрочем, и вы – нас.

Подчиненные шефа полиции, выйдя из-за стола, вытянулись во фрунт и, щелкнув каблуками, вышли, придерживая положенные к вицмундирам шпаги.

– А к вам, любезнейший господин генерал-майор, у меня еще есть разговор.

Ивашкин так и титуловал гостя – «генерал-майор»… Неужто еще не слышал? Давыдов посмурнел лицом.

– Да-да, генерал-майор, – усмехнулся шеф московской полиции. – Думаю, что не по ошибке… По ошибке другое – в полковники! Ах, любезный друг мой Денис Васильевич, если б вы знали, сколько неразберихи в этих самых высших канцеляриях! Если б вы только знали…

– Догадываюсь, – сухо молвил Денис.

– Так вот… – Ивашкин вновь стал серьезным. – Я со своей стороны клятвенно обещаю всемерно способствовать восстановлению попранной справедливости. Уверен, генеральское звание вам обязательно вернут… Вы же его не на паркете заслужили!

– Да уж, не на паркете!

– А не хотите ли… – Отбросив всю свою серьезность, статский советник вдруг лукаво улыбнулся, отчего постная физиономия его вмиг преобразилась, явив лицо озорного восторженного мальчишки. – Что вам, Денис Васильевич, в генерал-майорах ходить? Может быть, лучше сразу в генерал-лейтенанты!

Признаться, бравый гусар опешил:

– Мне б сначала генерал-майора вернуть!

– Вернете… И заслужите генерал-лейтенанта. Уверен, заслужите! Не просто так, головой своей и потом…

– Не понял вас, господин…

– А я вам, батенька, объяснять и не буду! – шутливо погрозил пальцем Ивашкин. – Не мое это дело, знаете ли.

Хмыкнул и, вновь став серьезным, продолжил, достав из ящика стола сложенный вчетверо листок гербовой бумаги с печатью…

Сердце гусара екнуло: опять приказ?

– Это ваше приглашение, любезнейший господин Давыдов, от господина министра полиции Российской империи! Ничего не попишешь, уж придется ехать в Петербург, а?!

* * *

Так вот Денис Васильевич и оказался в столице. Министерство полиции, созданное отдельно от МВД в тысяча восемьсот десятом году по инициативе знаменитого реформатора Сперанского, должно было служить вящему укреплению внутренней безопасности государства. Наверное, это была хорошая мысль – выделить отдельные полицейские функции, однако на практике все свелось к обычному российскому бардаку и засилью столоначальников. В обоих министерствах частенько занимались «футболом», спихивая друг на друга сложные и нераскрываемые дела… Точно так же, как через пару сотен лет будут поступать «отделения дознания» и «следствие».

Министром полиции император назначил собственного генерал-адъютанта Балашова, однако же сей важный царедворец имел множество других, не менее важных государственных дел. А посему с самого начала фактически министерством заправлял исполняющий обязанности министра Сергей Кузьмич Вязмитинов, вельможа еще «золотых» екатерининских времен. Как и многих других, Павел отправил его в отставку, Александр же вернул, назначив первым министром, а затем – губернатором Санкт-Петербурга, а с 1812 года уже и министром полиции. А еще Сергей Кузьмич возглавлял Госсовет и был председателем комитета министров!

Давний дружок Давыдова граф Федор Американец Толстой характеризовал Вязмитинова довольно нелестно, обзывая бесхребетником и холопской шкурой. Однако тот же князь Петр Андреевич Вяземский, Петруша, наоборот, утверждал, что Сергей Кузьмич – очень толковый деятель, неутомимый труженик и вместе с тем человек редкой скромности и души. Именно благодаря сему достойному вельможе в Петербурге во время Отечественной войны не было такого разгула шпиономании, как в Москве и многих других городах.

Могущественный министр принял Дениса лично, собственно говоря, это он приглашение и прислал. Едва гусар вошел в приемную, как расторопный адъютант тотчас же бросился в кабинет шефа с докладом…

– Проси, проси! – послышался из-за двери густой начальственный баритон.

– Ваше высокопревосходительство! – Войдя, вытянулся Денис. – Осмелюсь доложить, Денис Васильевич Давыдов по вашем приказанию прибыл! Правда, – тут гусар саркастически усмехнулся, – не знаю, как мне теперь и представляться – полковник или все же генерал-майор…

– Ах, бог с тобой, любезный Денис Васильевич! – Встав, Сергей Кузьмич развел руками. Широкое красивое лицо его озарилось самой радушной улыбкой, будто он встретил сейчас не постороннего гостя, а близкого родственника или хорошего доброго друга.

– Ты садись, садись, не стой. В ногах-то правды нету… А со званием твоим разберемся! Уж в этом не сомневайся, господин генерал-майор. А ну-ка чайку, уж не откажи, голубчик, потрапезничай со стариком. И извини, что сразу на ты. Я ж батюшку твоего, Василия Денисовича, когда-то знавал. Славный был человек, славный.

Усаживаясь обратно в кресло, Вязмитинов позвонил в стоявший на столе серебряный колокольчик. Вышколенный ординарец в чине поручика тотчас же явился с подносом: сушки, баранки, расстегайчики. До блеска начищенный кофейник, чашки…

– Вот, ставь все, голубчик, сюда… Вот, молодец… Ну, ступай покуда, ступай… И чтоб никто нас не беспокоил!

– Слушаюсь, господин генерал!

Козырнув, порученец вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Проводив его взглядом, министр вдруг заговорщически подмигнул гостю и, поднявшись на ноги, подошел к резному бюро, из тех, что еще по старинке называли кабинетом. Раскрыл створку, достал бутылочку – зеленоватый полуштоф – и две серебряные стопки.

– А что, Денис Васильевич, любезный мой генерал-майор, наливки моей не отведаешь ли?

– С удовольствием, ваше превосходительство! Попробую, коль угощаете.

Как-то еще с партизанских времен запомнилось Давыдову одно забавное выражение – «мять сиськи», которое означало «сомневаться, мяться и вообще проявлять нерешительность». Так вот сейчас бравый гусар сиськи не мял. Предложили откушать наливочки – так чего бы и нет-то?

– Извиняй, я к тебе, Денис, по-отечески, по-простому. – Усаживаясь, вельможа лично разлил наливку по стопкам. – И ты меня вашим превосходительством не величай. Зови просто – Сергей Кузьмич. Понял?

– Так точно, ваше… Понял, Сергей Кузьмич.

– Вот то-то же! Ну, давай. За встречу.

Выпив, взяли по расстегайчику, тут подоспел и порученец с сияющим самоваром:

– Осмелюсь доложить, ваше превосходительство! Только что закипел.

– Ну, ставь, ставь, коли закипел… И не кричи тут. Сюда вот ставь… вот… Благодарствую, братец. Ступай.

Выглядел почтеннейший царедворец, надо сказать, весьма вальяжно и представительно. Темно-синий генеральский мундир с голубой муаровой лентой. Ордена Анны, Владимира, Станислава… Благородная седина в волосах, внимательные глаза, густые соболиные брови…

«Брежнев! – вдруг подумал Дэн. – Ну точно, Леонид Ильич Брежнев. Один к одному».

Хлопнули еще по стопочке, закусили, и хозяин кабинета, отодвинув бутыль, перешел к делу.

– А вот теперь слушай, Денис, зачем и для чего я тебя позвал. Для начала – почему именно тебя… – Вязьмитинов почмокал губами и хитровато прищурился, склонив голову набок: – Мне Ивашкин докладывал, как ты себя проявил в Москве. Молодец! Присмотрелся к деталям, к мелочи всякой, не важной вроде бы…

– Благодарю!

– Да сиди ты, не прыгай! – махнул рукой вельможа. – Можешь пока по стопочке налить… Ага… Так вот, окромя Москвы известны мне и твои малороссийские дела. Помнишь? С тем несчастным евреем, коего все обвиняли в убийстве… Однако ты не поверил и настоящего убивца сыскал!

Денис покусал ус. Что ж, добыча информации в министерстве, похоже, была поставлена неплохо, канцелярия министра зря свой кусок хлеба не ела! Это ж надо, про Малороссию вспомнили. Этакими темпами как бы про французские дела не прознали! Про шашни с французским шпионом д′Эрувилем, про Сонечку! Ах, Софья, Софья… А д′Эрувиль, небось, вместе со своей пассией сейчас на Гаити. Румбу танцуют, бананы кушают…

– Грешен, по тебе, Денис, я велел все бумажки поднять и даже людишек своих отправил… – как бы между прочим сообщил Сергей Кузьмич.

Неужто раскопали что-то?!

– Вот в Великом княжестве Финляндском ты тоже неплохо… Ах, неплохо, брат! Кульнев в рапортах тебя нахваливает… нахваливал… увы… А ну-ка, Денис, голубчик… Помянем Якова Петровича! Человек того стоит. Жил героем и погиб героем.

За помин души Якова Петровича Кульнева выпили, как и положено, молча. Вязмитинов закусил расстегайчиком и, снова причмокнув губами, честно признался:

– А вот во французских твоих эскападах мы так и не разобрались, любезнейший мой Денис Васильевич.

«Еще бы разобрались! – опустив глаза, хмыкнул про себя Дэн. – Зря, что ли, там следы запутывались? Да так, что ни одна ищейка не разберет».

– Но это все к слову, это все присказка… – Посмотрев на опустевшую бутыль, Сергей Кузьмич несколько смущенно крякнул и, вдруг делаясь совершенно серьезным, резко понизил голос: – А вот теперь, Денис, к делу…

Дело, ради которого Давыдова вызвали из Москвы, оказалась весьма пикантным и действительно очень и очень важным. Речь шла о родном брате императора великом князе Константине, между прочим – цесаревиче, сиречь – наследнике российского престола. О его крутом нраве издавна ходили разные слухи, но самый гнусный – о групповом изнасиловании некой француженки, мадам Араужо, кое, по слухам, было организовано по прямому указанию великого князя. Вообще же дело представлялось так. Жадный до женского пола Константин Павлович вдруг воспылал страстью к некой замужней француженке, мадам Араужо. Не добившись желаемого добром, решил прибегнуть к силе. Красотку обманом завлекли в Мраморный дворец, где ее скопом изнасиловали конногвардейцы, вследствие чего мадам на следующий день и преставилась. Такая вот незадача, да. Естественно, никто там толком не разбирался, августейшая семья спустила дело на тормозах.

– Так вот, – заключил Вязмитинов. – Нынче кто-то усиленно интересуется сим давним делом. Даже пытался опросить свидетелей, из коих многих давно уже нет, а те, кто еще остался, ничего не скажут. Кто-то собирает на будущего государя компрометирующие материалы… Ты, друг мой, понимаешь, какую опасность все это представляет для государства российского? И не только в будущем, но уже и сейчас… Все же родной брат императора и фактически наместник в польских землях.

– Значит, говорите, свидетели все ж таки остались? – задумчиво промолвил гусар.

– Кое-кто… Я дам вам список. – Сергей Кузьмич покивал. – Там мало, очень мало. Да и вряд ли они расскажут хоть что-нибудь. Остальных вам придется еще поискать… и разговорить, поелику сие еще возможно. Пойми, Денис Васильевич, дело очень деликатное, очень. Было ли там что, нет ли – похоже, один лишь сам великий князь и ведает. Знаю, государь как-то пробовал спросить… И был послан! Константин Павлович, увы, бывает весьма несдержан.

– Ага, – выслушав, Давыдов покрутил ус. – Значит, нужно установить не только то, было или нет преступление, но и кто собирает сведения. Кто и для кого.

– Совершенно верно, любезный мой генерал-майор! Совершенно верно!

Давая понять, что аудиенция закончена, министр поднялся на ноги. Денис тоже встал.

– Засим, Денис Васильевич, и расстанемся. – Вязмитинов обнял Давыдова за плечи и, глянув прямо в глаза, строго предупредил: – Действуете вы как частное лицо, в полной секретности и тайне. Связь с нами не афишируйте ни в коем разе. И помните о риске.

– Ну, это само собой, – прощаясь, улыбнулся гусар.

* * *

Первым делом Денис, как и принято, набросал план оперативно-следственных мероприятий, в коем наряду с «установлением свидетелей» еще стояло «просмотр масс-медиа» и изучение слухов. С этих последних молодой человек и начал, составляя психологический портрет предполагаемого преступника – великого князя. Пошатался по друзьям-знакомым и как бы так невзначай, под водочку и чаек с печеньем разговорил уже поживших людей на темы их молодости. Уговаривать-то особенно никого не пришлось, уж что-что, а пожилые-то о молодости своей поболтать любят. Оставалось лишь их аккуратно направить в нужное расследованию русло.

– Ах да, да, любезнейшая Настасья Кирилловна! Я сам вот как сейчас помню. Явился в столицу этакий весь из себя будущий кавалергард! А помните, какие тогда давали балы? Ах, па-де-с-пань, менуэт, мазурка… Не то что сейчас! Один чертов рок-н-ролл чего стоит, то есть, тьфу, вальс.

– Совершенно с вами согласна, любезнейший Денис Васильевич! Совершеннейше. Этот вальс… ужас… фи… А как они прижимаются друг к дружке! C’est horrible, horrible! La plus grande honte!

– О, да, мадам! La plus grande honte! Совершеннейшее бесстыдство. Ах, не зря этот танец собирались запретить!

– Да и запретили бы! А то совсем развращается молодежь… Ах, что вы говорите? Что вы, что вы… Об этом же говорили тогда только шепотом. И то – только среди своих.

Толкаясь по светским салонам, Давыдов не пренебрегал и пивными. Правда, не обычными трактирными забегаловками, а теми, что гордо именовались новомодным французским словом «ресторан». В одном из таких ресторанов Денис как-то встретил нескольких своих бывших однокашников по лейб-гвардии. Те-то в подпитии тоже кое-что поведали…

– Сам-то я, Денис, не видел. А вот мой первый командир, тогда еще ротмистр, как-то стоял на страже в Мраморном дворце…

Нет, это не был рассказ о несчастной французской даме, вовсе нет! Бывший ротмистр когда-то поведал нынешнему лейб-гвардейцу о делах немного более давних и характеризующих великого князя весьма нелестно.

– И вот он эту Юльку… Ну, Анну Федоровну, супружницу свою, хватает в охапку и запихивает в огромную вазу… Ну, были там такие, во дворце, наверное, и посейчас есть. Представляешь, Денис, – в вазу! Берет пистоль и – бабах! Ваза – в дребезги… Анна Федоровна же – жива. Только испугалась, бедолага, трясется…

– Неужто сие на самом деле было?

– А ты думал, Денис! С чего бы потом цесаревна обратно к своим немцам сбежала? Вот так вот, не захотела и трона. Только – тс-с-с… Я тебе этого не говорил.

Что ж, в это вполне можно было поверить. И в самом деле, супруга Константина, юная герцогиня Юлиана Саксен-Кобургская (в православном крещении – Анна Федоровна), просто бежала без оглядки, не вынеся откровенных издевательств царственного своего супруга. Такая-сякая сбежала из дворца!

Затем была как раз эта омерзительная история с мадам Араужо, а уже после нее – еще один роман, с некоей Жозефиной, от которой у великого князя родился сын… Но это уже другая история. Там вроде бы все более-менее пристойно…

– А еще цесаревич любил пугать присутствующих, стреляя в коридоре дворца из пушки. И знаешь, чем заряжал? Не поверишь, живыми крысами! Доставалось и супруге, и всем окружающим. Попробуй возрази! Говорят, во дворце находилась специальная холодная комната, куда сажали провинившихся придворных. Но это, опять же, ротмистр своими глазами не видел и в комнате той не сидел. А вообще так тебе скажу, Денис… Это уж, извини, впечатленье мое. Великий князь – мужик нормальный. Да, гневлив изрядно, как и батюшка его Павел. Однако же ни надменности в нем, ни жестокости нет. При встрече – я на карауле – он всегда поздоровается, улыбнется даже! Добродушнейший и приветливый человек! Но приступы гнева – да, случаются.

Итак, великий князь Константин Павлович. Цесаревич, наследник престола российского. Добродушный, щедрый, без всякого надменного чванства, да и на поле боя – храбрец, каких еще поискать, недаром сам Суворов его хвалил! Это – с одной стороны. С другое же – жуткий домашний тиран, гневливый безумец, бабник! И это тоже очень похоже на правду. Мог такой человек довести женщину до самоубийства? Мог… А приказать убить? Ну… сказать сложно… Если в гневе, то… Впрочем, кажется, та француженка сама собой умерла. После изнасилования, организованного Константином! И вот здесь как раз вылезает первая несуразица, даже в слухе! Это как же нужно насиловать? До смерти? Хм…

Покончив со слухами, так сказать, изустными, бравый расследователь-гусар приступил к «масс-медиа». К газетам, рекламным листкам и информационным афишам, которые в те времена клеили на тумбах, подобно тому, как в СССР – газеты на стендах. Тут уж пришлось проявить изобретательность, пошататься по антикварным да книжным лавкам… Но то было для известного книжника Давыдова только в радость! Да и не зря: наряду с роскошным изданием Дидро и шикарным географическим атласом Патагонии (для души) Денис Васильевич наткнулся-таки в Пассаже на Невском на афишу полицейского управления от тридцатого марта тысяча восемьсот второго года. Изложено там было следующее:

«Около восьми часов вечера госпожа Моренгейм вызвана была девкою своею в другую комнату, где нашла госпожу Араужо лежащую в обмороке… Говорить могла она токмо с превеликим трудом и отрывистыми словами, требуя, чтобы ее раздели, чтобы дали ей чистое белье, чтобы послали за доктором Буташкиным, за ея каретою и девкою… Камердинер государя великаго князя Константина Павловича Рудковский, сказал, что того же 10-го марта, вечером, живущий у него вольный лакей Новицкий объявлял ему, что он видел какую-то больную женщину, которую вели два лакея от господина Баура в карету, и он сам ее провожал; на другой же день на спрос о том Рудковскаго Баур ответствовал, что ему рекомендовали француженку, с которой по приезде к нему сделался обморок, вероятно, не желая обнаружить фамилии Араужо как давней его знакомой. Доктора, пользовавшие больную, письменно утвердили, что она была в совершенном параличе и что ни малейших даже знаков насильства, ей якобы учиненнаго, приметить не могли. Жена стекольнаго фабриканта вдова Шенфельдерова, обмывавшая тело умершей, показала, что на оном не только знаков к заключению о насильственной смерти, ниже малейшаго пятна не было. Отец и сестра умершей объявили, что в причинах к насильственной ея смерти ни малейшим и сомнением себя не беспокоят и поводу к таковому заключению не имели».

Вот так вот, интересно! Вот это документ! А что по слухам? А по слухам выходило вообще черт-те что! Во-первых, было совершенно непонятно, когда же произошло преступление – в тысяча восемьсот втором году или в восемьсот третьем. Рассказывали и так, и этак. А еще называли несчастную мадам Араужо то француженкой, то португалкой, и даже имени ее никто точно не помнил – то ли Жаннетта, то ли Жозефина. Как-то так.

Да и насчет фамилии – как только бедолажку ни называли: то Араужо, то Араужи, то Арауж. То она являлась женой, то вдовой. Её мужем (часто – покойным) называли и французского торговца, и придворного ювелира, и даже португальского консула. Сама потерпевшая то оказывается совершенно невинной жертвой, то особой совсем небезгрешной, любовницей генерала Баура и еще какого-то прыткого молодого человека из статских. Насилие же происходит то коллективно во главе с Константином, то конногвардейцами самостоятельно, но с одобрения цесаревича. Вся эта неопределенность и путаница – явный признак ничем не подтвержденных слухов.

Денису пришлось немало побегать, опять же, все по тем же салонам, но никто толком об этой Жаннет-те-Жозефине сказать ничего не мог. В переданных же из канцелярии Министерства полиции бумагах указывалось, что мадам Араужо действительно являлась женой французского негоцианта, приехавшего в Петербург «поправить свои пошатнувшиеся дела». Юная красотка Жозефина (так ее, похоже, и звали) стала блистать в свете очень быстро, и газеты того времени именовали ее без затей первой красавицей. А вот по поводу смерти и вообще всего того странного дела…

* * *

Давыдов покусал ус и, встав с кресла, подбросил поленьев в камин. Походил, в задумчивости глядя на затянувшие небо тучи. Потом принялся вновь раскуривать трубку…

Итак, что можно было считать фактами? Даже уже сейчас, без опроса непосредственных свидетелей, коих еще нужно будет отыскать и разговорить… Госпожа Жозефина Араужо, жена французского торговца (по другой версии – придворного ювелира, что, в общем-то, не так уж и важно), в 1802 году действительно была звездой, запретной любви которой добивались многие. В том числе и великий князь, из песни слова не выкинешь. Далее. Десятого марта 1802 года и в самом деле мадам Араужо как-то оказалась в Мраморном дворце. Об этом говорят все. Факт! А вот привезли ли ее насильно, обманом, или же дело все-таки обстояло совершенно по-другому, это не факт, это пока что просто мнение.

Было ли там групповое изнасилование? Не факт. Никто свечку не держал и никто не признался. Наоборот, на трупе следов насилия не обнаружено. Не факт, не факт… А что факт? А то, что несчастная мадам после Мраморного дворца явилась к своей подруге баронессе Моренгейм, вдове, там упала в обморок, однако, очнувшись, ничего про изнасилование не рассказывала, а лишь попросила чистое белье и карету. Факт? Хм… вот здесь надо поговорить со свидетелями. По другим слухам, она там как раз таки говорила, что обесчещена и не может больше жить. Хм… Сомнительно как-то. Это кто обесчещен-то? Замужняя дама, неоднократно наставляющая мужу рога? А вот то, что она скоропостижно скончалась, как говорится, медицинский факт! Скончалась после визита в Мраморный дворец… Однако «после этого» не значит «вследствие этого».

Поиск свидетелей Давыдов начал с полицейской афиши. Прямо так и пошел, сверху вниз. Первым в афише значилась госпожа Моренгейм, вдова одноименного барона. Проживала она, кстати сказать, недалеко, в роскошном особняке на Невском.

Потянувшись, Денис Васильевич позвал слугу и, велев кликнуть извозчика, принялся одеваться. В те времена извозчиков в Санкт-Петербурге имелось великое множество, все улицы буквально кишели пролетками, линейками, «ваньками» и всем прочим, кроме того, еще имелись целых три биржи извозчиков, где можно было нанять экипаж с кучером на целый день, месяц и даже на год. Денис уже подумывал сделать именно так, но пока не собрался. Ведь и в самом деле, поймать коляску не представляло в столице совершенно никакой проблемы, достаточно было махнуть рукой или свистнуть. Неплохой бизнес для оброчных крестьян, тем более весь центр города уже был давно замощен булыжником, никакой тебе грязи, а большинство платежеспособных жителей именно в центре и проживало – в трех Адмиралтейских районах (как тогда говорили, «частях»), еще в Московской части, на Васильевском и на Петроградке. А, скажем, Выборгская сторона была заселена мало и в основном рабочим людом, не покладая рук трудившимся на многочисленных мануфактурах и фабриках. Сей пролетариат по меньшей своей части состоял из обедневших мещан, по большей же – все из тех же крепостных мужичков, отпущенных помещиками на заработки, «на оброк».

Еще раз глянув в окно – все так же, крупою, падал снег, – Давыдов набросил поверх сюртука солидный дорожный плащ-крылатку, сшитый из добротного английского твида. В Москве по зиме все же предпочитали шубы, но здесь, в столице, климат был иной, сырой, премерзкий, и в шубе было бы как-то жарковато. Так что крылатка в самый раз: и модно, и удобно, и ветер не продувает.

Водрузив на голову щегольскую лисью шапку, Денис Васильевич прихватил с собой трость – обязательный аксессуар для петербургских прогулок – и, кивнув слуге, легко спустился по лестнице. Надо сказать, трость у Давыдова была не совсем обычной, представляя собой, скорее, футляр, ножны для шпаги. Предосторожность вовсе не лишняя. Несмотря на отдельное министерство, полиция за общественной безопасностью надзирала плохо, все больше работая на справки, отчеты и прочие «палочки-галочки». Ситуация для Дэна хорошо знакомая. Разбойного же люда хватало и в столице, причем, в отличие от Москвы, особенно наглого. Пара дюжих молодцов вполне себе могла затащить «жирного» прохожего прямо с Невского да чуть в сторонку, приставить нож к горлу, раздеть, освободив заодно от всех драгоценностей. Или просто стукнуть кистеньком по башке, а тело потом сбросить в какую-нибудь там Мойку-Фонтанку. В этих речках частенько трупы плавали!

Выйдя из парадного, Денис сразу же приметил дожидавшуюся его пролетку, запряженную парой лошадей. Красивую, на рессорах, с поднятым верхом и прикрепленным позади номером. «Лихач» – один из самых дорогих извозчиков, считавшийся вполне шикарным, в отличие от более демократичных «резвых» или совсем уж дешевых «ванек» – крепостных, отпускаемых помещиком на зиму «на извоз». «Ваньки» нынче ездили на санях, а вот «лихачи» – на колясках, не так-то и много снега имелось в центре Санкт-Петербурга, он то выпадал, то – в оттепель – таял, исходя коричневатой чавкающей грязью, цепляющейся и за обувь, и за колеса, и к полозьям саней.

– Пошел! – Усевшись, Давыдов навал адрес.

– Полтина, уважаемый господин! – обернувшись, сообщил извозчик – молодой парень с франтоватыми усиками и в красивом армяке, расшитом бахромой и позументами. Вся эта «музыка», верно, стоила немало… Ну так и что? Это ж не какой-нибудь «ванька». «Лихач» – элита извозчичьего мира. Вполне мог себе позволить, вполне.

Полтина, конечно, было дороговато. Обычная средняя такса составляла еще больше – восемьдесят копеек, примерно столько же зарабатывал в день у себя в «присутствии» какой-нибудь коллежский регистратор. Обычно да – восемьдесят, а этот запросил пятьдесят… Однако же что тут и ехать-то? С Гороховой-то на Невский!

Как бы то ни было, гусар заплатил не торгуясь, памятуя о материальном вспомоществовании, определенно обещанном министром. Надо было только заехать в министерство да написать рапорт – в бюрократической системе без бумажки никак нельзя.

«Заеду! – устраиваясь поудобнее, твердо решил Денис. – А то все свое жалованье прокатаю!»

Извозчик взялся за вожжи. Поехали, покатили. Все быстрей и быстрей. Что в Петербурге, что в Москве считалось шиком вот так вот гонять, распугивая собак и прохожих. Что касается пешеходов, то им вообще не советовали переходить центральные улицы в «часы пик». К таковым улицам относилась и Гороховая и, естественно, Невский, куда бодрая коляска вынеслась с набережной Мойки, едва не сбив какого-то бедолагу.

– Посматривай! – взмахнув кнутом, грозно закричал «лихач». – Посматривай!

Ах, как было хорошо так нестись, глядя на многолюдный и полный экипажей проспект! Тут и там скакали верховые, как видно, по важным делам, неслись гербовые кареты, щегольские коляски и дрожки, английские возки, неповоротливые дормезы, а еще – кабриолеты, фаэтоны, линейки. Тут же, запряженные медлительными волами, тяжело катили груженые телеги и фуры, раскидывая ошметки мокрого снега, скрипели сани, саночки и салазки. Кругом сверкали разноцветные вывески ресторанов, модных магазинов и лавок, по тротуарам шатались толпы людей.

Действительно – столица! Действительно – империя! А то ж!

Глава 5

К особняку баронессы Моренгейм подъехали примерно через полчаса. По такому-то движению – вполне себе нормально. Выбираясь из пролетки, Денис хотел было велеть извозчику ждать, но тут же раздумал. Подобных «лихачей» на Невском было немерено, так чего ж зря деньгами сорить? За ожидание стервятник сей ведь наверняка заломит цену… А ведь неизвестно еще, как здесь все пойдет и сколько бравый гусар у вдовицы пробудет! Может, затянется разговор… Вполне может быть, вполне.

Невдалеке остановилась коляска с зеленым верхом. И чуть поодаль – такая же, тоже с зеленым. И вон там, у моста, – с зеленым… И еще… Да много тут таких! Как в СССР – белых «жигулей» или в современной России – серебристых «логанов». У каждого второго, не считая каждого первого. Ах, ну к чему ж вся эта подозрительность? Никто здесь про тайное задание Дениса не знает, не ведает, да и кому нынче есть дело до грязного августейшего белья, давно уже пропахшего плесенью? Хотя… нет. Как раз есть кому. Иначе б Давыдова сюда не вызвали.

Особняк баронессы, бело-бирюзовым фасадом своим выходивший прямо на Невский проспект, выглядел очень даже солидно и богато. Лепнина, колонны и все такое прочее. Правда вот золоченые ворота, ведущие во внутренний двор, оказались запертыми, и Давыдову стоило больших трудов подозвать привратника. Голос сорвал, покуда дозвался!

– Эй, эй, милейший! Да есть тут хоть кто-нибудь? Эгей!

Ага! Явился не запылился! Со двора к воротам неспешно подошел пегобородый мужик в распахнутом на груди армяке и треухе, залихватски сдвинутом на затылок, как любят носит дембеля и мелкоуголовные элементы, в просторечии именуемые шпаной. Молча отворив ворота, привратник поклонился и показал рукой на едва расчищенную от снега дорожку, ведущую через внутренний двор к парадному крыльцу. Вокруг веяло какой-то неухоженностью, запущенностью, как бывает, когда хозяев нету. И впрямь предчувствия гусара не обманули?

Баронесса оказалась в отъезде, о чем уже с порога сообщил слуга в засаленной ливрее:

– А хозяйка уехавши! В Ниццу. Будет когда? Дак к осени возвернется, ага.

– К осени, значит… – Давыдов покусал ус. – А кто тут из старых слуг есть?

– Из старых? – Лакей, молодой парень, сутулый и тощий, с бледным петербургским лицом, почесал нечесаную шевелюру. – Это надо у метрдотеля спросить, у Фомича.

– А ты-то сам давно служишь? – пройдя в парадную, уточнил Дэн.

– Я-то? Да по весне уж с полгода будет.

С полгода… Однако – н-да-а-а…

– Ты вот что, голубчик. А ну-ка, зови мне этого твоего Фомича.

– А чего его звать-то? – ухмыльнулся парень. – Эвон он, во дворе, снег чистит. Посейчас, барин, покличу…

Метрдотель чистит снег во дворе! В грязном армячишке… Он же – и привратник, а лакей, видно, прислуга один за всех. Давыдов покачал головой, решив, что с деньгами у бедной вдовицы явно не очень. Только вот тут же возник вопрос: на какие-такие шиши баронесса в Ниццу укатила?

Между тем метрдотель Фомич явился-таки с улицы, поставил лопату в угол и, отряхнув от налипшего снега валенки, снова поклонился Денису:

– Спрашивали меня, вашество:

– Да мне бы барыню твою… Или хотя бы из старых слуг кого.

– Из стары-ых… – Метрдотель-привратник покачал головой и неожиданно задал вполне логичный и трезвый вопрос: – А с какого, собственно, времени старых?

– Ну те, кто служил здесь лет двенадцать назад… Да хотя бы десять.

– Ох ты ж! – удивленно ахнул Фомич. – Да с тех пор, барин, почитай, одна Аграфена осталась, служанка. Так она с барыней, в Ницце.

– Везет же некоторым. – Язвительно хмыкнув, Денис взял слегка обалдевшего от такой фамильярности привратника под руку и, отведя в уголок, задушевно спросил: – А что, братец, барыня-то твоя, я вижу, богатенько живет?

– Богатенько? – Метрдотель аж крякнул. – Да что вы, барин! Кто вам такое сказал? Раньше-то, при старом бароне, не жаловались. А как тот помер, хозяйка все денежки-то растранжирила, спустила! То балы, то, прости господи, вояжи…

– И что, быстро спустила? – как бы между прочим уточнил Дэн.

– Да быстро, барин… – Фомич покивал. – Года два-три…

– А сейчас, говоришь, в Ницце?

– Еще и в Италию заедет, – усмехнулся метрдотель. – Спросите, на какие шиши? А любовь у нее, вот! Воздыхатель дал.

– Что ж, рад за твою хозяйку, голубчик! – подкрутив усы, Денис просиял лицом. – Любовь – дело хорошее! А сколько, если не секрет, госпоже твоей лет-то? Я чего спрашиваю… Присматриваю особняки на продажу!

– Ага-а… – шмыгнув носом, протянул Фомич. – Теперь оно поня-атно… Не-а, не продаст барыня дом, коли уж нашелся воздыхатель…

– Так лет-то сколько?

Привратник всплеснул руками:

– Дак вот я и говорю: лет-то ей уж много, тридцать восемь! В этаком-то возрасте о душе пора думать, а не о, прости господи, любовниках.

– Ничего-ничего! Как сказал поэт, любви все возрасты покорны… Так, говоришь, не продаст она дом? – Вытащив из кармана полтину, Давыдов, словно бы так, машинально, повертел ее в руках…

Светлые глаза привратника вспыхнули алчностью:

– Я ведь, господин хороший, могу и поспрошать… Ну как барыня-то вернется…

– Вот это славно бы! – Монетка тут же перекочевала в широкую ладонь метрдотеля.

Денис широко улыбнулся и, похлопав собеседника по плечу, спросил, давно ли баронесса завела себе столь состоятельного возлюбленного.

– А, господин хороший, недавно. И года не прошло!

– Что ты говоришь! И года…

Покачав головой, Дэн еще и поцокал языком… И тут его эмоции были совершеннейше неподдельными: по словам Вязмитинова, примерно в это же время – где-то с полгода или год – кто-то начал усиленно интересоваться теми приснопамятными событиями, для прояснения коих гусар сюда и прибыл.

Значит, что же… Похоже, что кто-то устранял свидетелей! Стареющую баронессу отправил куда подальше, да и людей попроще, верно, можно было тоже спровадить… Только куда надежнее – на тот свет! Если так, следовало поторопиться.

– Значит, голубчик, старых-то слуг совсем в доме не осталось?

– Говорю ж, нет.

– Ну ты это… про дом-то не забывай.

Добавив к полтиннику двугривенный, Денис Васильевич вышел, провожаемый беспрестанно кланяющимся привратником-метрдотелем.

– Уж я-то – да, уж за мной не пропадет. Не сомневайся, мил человек, не забуду.

Между тем в воздухе уже дышал синевою сырой петербургский вечер. Хотя и было еще часа четыре или пять пополудни, однако же в столице, как всегда зимой, темнело рано. Вот уж поистине метко сказано: там, где летом белые ночи, зимой черные дни.

Экипажей на Невском, пожалуй, еще прибавилось, уже зажигались фонари, и проносившиеся пролетки обдавали прохожих брызгами. Все вокруг казалось каким-то расплывчатым, зыбким, как на картинах импрессионистов, какого-нибудь там Моне или Коровина. О последнем, кстати, Дэн когда-то писал реферат. Кажется, на втором курсе. Или на третьем. Ах, как же давно это было! И в самом деле, давно. В совершенно другой жизни.

Подзывая извозчика, Давыдов едва не столкнулся с долговязой фигурой в длинном черном плаще, с длинным шестом и небольшой лестницей. Спокойно и деловито незнакомец зажигал фонари, неторопливо вспыхивающие один за другим. Словно спустившиеся на землю звезды.

– Масло? – улучив момент, негромко спросил Дэн.

Фонарщик тут же обернулся, поправив круглую, с небольшими полями шляпу:

– Обижаете, господин хороший! У нас, в столице-то, давно уже керосин. А вы, видать, с Москвы? Там-то еще – да, еще масляные остались.

– Интересно как, – искренне признался Давыдов. – И это вы вот каждый день так?

– Каждый день, уже пятнадцатый год кряду! – Фонарщик с важностью пригладил усы. – Старую еще фонарную команду помню, а потом уж нас к полицейскому ведомству прикрепили.

– Так-та-ак… – Денис улыбнулся – А я вот журналист из Москвы, газетчик. Про «Ведомости» слыхали?

– Да уж, сударь, слыхал. Как не слыхать? Я ведь грамотен, газеты почитываю.

– Тогда, может, мне и поможете… Я тут пишу… Вот, очерк о Невском проспекте пишу, о людях… – Гусар вновь вытащил из кошеля полтину. – Вот, к примеру, в этом доме кто в старину жил? Ну, до Наполеона еще… Помните? Или вы тогда в другом месте служили?

– Да нет, тут же и служил, на Невском. – Убрав монетку в карман, фонарщик с достоинством поклонился. – Правда, не тут, к Фонтанке ближе, у Аничкова моста… Ну, который с башнями, знаете?

Дэн молча кивнул. Ну да, в то время Аничков мост уже был выстроен из камня, но еще без знаменитых коней Клодта, с башенками, примерно такими же, как на сохранившемся на той же Фонтанке (правда, в перестроенном виде) мосту Ломоносова.

– Первые мои двадцать фонарей там и были. Помню еще несколько масляных… Ох уж с ним пришлось повозиться… Ой, сударь! – вдруг ахнул фонарщик. – Заболтался я с вами, ага. Про службу-то свою и забыл…

– Вы все очень интересно рассказываете, милейший, – покивал Денис. – Прямо заслушаешься.

– Да ну уж, – польщенно улыбнулся служитель. – Уж вы скажете…

– Да нет, очень интересно! И очерк славный выйдет. Да-да, право же, славный!

– Ну, коли так… – Фонарщик покусал ус и пристально посмотрел на Давыдова. – Человек вы, сударь, я вижу, хороший, так что, коли уж хотите еще кое-что узнать, пойдемте-ка… ну, в одно тут заведение…

– А с удовольствием! – рассмеялся гусар. – И правда, что тут, в сырости-то, стоять? Далеко идти-то? На Невском?

– Не, сударь, на Невском дороговато. Рядом тут, на набережной, у пристани…

– Ну и все! Сговорились. Лады!

…Небольшую забегаловку на Фонтанке (она так и называлась – «У реки») Давыдов покинул примерно через час после встречи с фонарщиком. Оба вместе и вышли, выпив по три рюмки водки да по стакану глинтвейна, по такой-то погоде от простуды – в самый раз. Впрочем, ежели рассуждать таким образом, так в столице почти все время выпивать надобно. Тот же Шнур пел: «В Питере – пить!»

Вспомнив, Денис улыбнулся и замахал рукой проезжавшему мимо извозчику. «Лихач», едва не окатив гусара с ног до головы холодной грязно-снежной жижей, преспокойно прокатил себе мимо – в направлении Адмиралтейства. Даже головы не повернул, стервец этакий! Однако же вместо сего нахала от тротуара тотчас же отъехала еще одна пролетка, лихо тормознув рядом с Денисом.

Остановившись, кучер стряхнул с бороды снег:

– Куда едем, барин?

– На Гороховую.

– Сорок копеек!

– Сговорились, ага.

Отъехали… И снова попался на глаза экипаж с зеленым верхом… Впрочем, мало ли. Да и в прошлый раз, кажется, была двуколка, а этот вот – одноколка… А вон, вон еще двуколка… и тоже – с зеленым верхом фаэтон!

Пока ехали, Давыдов поплотнее закутался в плащ и думал. Так кстати попавшийся ему на глаза фонарщик поведал как раз о том, вернее – о тех, о ком Денис Васильевич пытался навести справки в особняке баронессы. О ее слугах. Обо всех, увы, новый знакомец не поведал, зато вспомнил одну юную служанку, скорее всего, именно ту, о которой в полицейской афише было указано: «Госпожа Моренгейм вызвана была девкою своею в другую комнату»… Вызвана была девкою своею… Вот об этой девке-то и поведал фонарщик, и даже не об одной, а сразу о двух.

Две юные служанки, оказывается, были тогда при баронессе. Две девчушки-хохотушки, Христя и Степанида. Обе очень любили забегать в «сладкую» лавку купца Сметанникова, располагавшуюся невдалеке, как раз у Аничкого моста. По вечерам приказчики обычно распродавали кремовые заварные пирожные по бросовым ценам – ну, чтоб не пропали. Девушкам же и вообще могли дать попробовать и за просто так, за красивые глазки. Как раз в это время фонарщик – тогда еще вовсе не старый и вполне хват – как раз зажигал фонари. Заодно и познакомился с девчонками. Даже запомнил названия их хуторов, куда служанки, скорее всего, и вернулись, когда барыня их за какие-то провинности выгнала, то есть продала. Какому-то небогатому помещику в Автово. Про умирающую француженку ни Христя, ни Степанида ему не рассказывали, да и вообще как-то быстро исчезли. Да и знакомы-то они были так, шапочно.

Там ли еще девушки? Очень может быть, если хозяин их не разорился и девчонок по второму раз не продал. В карты еще мог проиграть или подарить кому- нибудь, тем более что фонарщик сказал – девки славные. Ну, ежели славные, так хозяин-то мог их и для себя оставить, и для услады гостей, мог и замуж выдать за своих дворовых мужиков. Всяко могло быть – и так, и эдак. Проверять надобно, тем более что про кого-то другого из полицейской афиши Давыдов покуда так ничего и не вызнал. То есть кое-что вызнал, но сие оказалось совершенно бесполезными знаниями. Обмывавшая тело несчастной вдова Шенфельдерова, увы, уже и сама давно преставилась, а у осматривавших тело докторов, вызванных в дом Моренгейм, имена почему-то не указали. Забыли или была в том какая-то злонамеренность – теперь уж бог весть…

Что же касаемо указанного в афише с фамилией доктора Буташкина, то за ним умирающая француженка только просила послать, и он ли приехал или кто другой – неведомо. В списке также фигурировали и камердинер великого князя Рутковский, и конногвардейцы, сосланные после того случая в Сибирь, где отыскать их представлялось нынче делом муторным и, самое главное, долгим. Как и генерала Баура – по многим сведениям, любовника мадам Араужо. Генерала ныне, увы, уже тоже не спросишь, разве что вызвать его дух с помощью медиума.

Остаются девчонки, и еще счастье, что Давыдов напал на их след. По сути случайно вышло. Хотя не совсем: опросить дворников и прочих фонарщиков Денис Васильевич уж точно додумался бы, не совсем же без мозгов-то!

Девчонки… Христя и Степанида. Интересно, сколько им сейчас лет? Ну, тогда было примерно лет по шестнадцать, прибавить двенадцать, получается – двадцать восемь. Вполне зрелые женщины, почти пожилые уже по местным меркам. Хоть бы помещик их не успел продать… Ладно, в Автово – завтра. Не тащиться же сей момент, по ночи…

– Приехали, барин! – Извозчик осадил лошадей у знакомого особняка с портиком. – Сорок копеек с вас.

– Получи, милейший, ага… Ну, прощевай.

– И вам доброй ночи, господин!

Пока Денис Васильевич размышлял, удобно устроившись на мягком сиденье пролетки, другая коляска – с поднятым зеленым верхом – притормозила у самого тротуара и медленно покатила рядом со старым фонарщиком, кутающимся в старый плащ.

– Эй, любезный! – крикнул громила-кучер, мужик-бородач в угловатой меховой шапке, похожей на уланский кивер. – К Михайловскому как попасть?

– К Михайловскому? – повернув голову, отозвался старик. – Так вам, верно, лучше тут и свернуть… Прямо пока, а там спросите.

– Так, может, покажете, любезный? – Из коляски высунулся модно одетый мужчина с окладистой пегой бородою. Судя по бороде и голосу, уж не юноша, однако же одетый в щегольские светлые панталоны с пуговицами, гарусный ярко-синий жилет, видный из-под распахнутого пальто, и желтый шелковый галстук. – Потом я сойду, а кучер вас сюда же доставит… Ну или домой… Вы далеко живете-то?

Обращение на «вы», как видно, фонарщику понравилось… Видно, хороший человек этот модник, не чванливый, не фанфаронистый. Ишь ты, к простолюдину – и на «вы»! Хорошему-то человеку почему бы и не помочь? Тем более до самого дома обещают довезти… А пешком-то, честно говоря, далече, аж к лавре… Далековато пешком-то…

– Ну, коли довезете…

– Еще и заплатим! Немного, но полтину у всяко… – Франт с готовностью вытащил кошель. – Вас как зовут-то?

– Мефодий… Мефодий Кузьмич…

– Ну, садитесь, Мефодий Кузьмич… Вот прямо в коляску давайте…

Фонарщик забрался в пролетку, уселся, бросил кучеру:

– Прямо пока езжай. А как повернуть – скажу.

Поехали. Покатили неспешно, но вместе с тем и не очень-то медленно. Впрочем, похоже, пассажир не особо-то и спешил. Едва отъехали, сразу беседу затеял:

– А с вами из кабачка случайно не мой друг выходил? Не Денис ли Васильевич?

– Ой! – спохватился старик. – А мы ведь так с ним и не познакомились! Как-то представится, я и позабыл. Он все про старину расспрашивал… Журналист, газетчик!

– Ну да, ну да… Вот и мы из газеты. Тоже хотим знать…. И что вы дружку нашему рассказали, интересно?

– Да он все про вдовицу Моренгейм спрашивал, про слуг ее… Ну, дом у нее здесь, на Невском…

Так и ехали, катили… А потом, уже как сворачивали, сверкнул вдруг в руке модника узкий стальной стилет. Мефодий Кузьмич и сообразить ничего не успел… как уже умер! Умелый вышел удар…

– К Неве гони… – сделав свое черное дело, быстро распорядился убийца. – Там безлюдно сейчас, выкинем… И завтра, засветло еще, будь готов. В Автово поедем.

– Да мне все одно, хозяин. – Подгоняя коней, кучер гулко расхохотался. – В Автово так в Автово…

* * *

Денис Васильевич проснулся на следующий день не шибко-то рано, часов в девять. По питерским-то меркам – в самый раз. За окнами как раз только еще начинало светать. Встав, гусар глянул на улицу – все то же серое небо, серый снег, серые дома. Да и люди такие же серые: оброчники, приказчики, мастеровые… Грузчики, докеры, матросы, этих – во множестве: петербургский порт по обороту – первый в империи!

Наскоро перекусив яичницей с английским беконом, Давыдов оделся потеплее и спустился вниз, выбирая подходящего для сельских дорог извозчика. На ищущий взгляд его тут же отозвались сразу двое – «лихач» на тонких колесах и оброчный «ванька» на санях. Сани, конечно, были бы лучшим вариантом, однако Денис намеревался получить по пути кое-какие сведения – нужен был истинно петербургский извозчик. Франтоватый «лихач» как раз бы и подошел… если бы не колеса! Но, с другой стороны, все-таки пара лошадей, не одна кляча, как, вон, у оброчного…

– Куда везти, вашество? – с презрением глянув на «ваньку», «лихач» улыбнулся во все зубы. – Домчу с ветерком! И не задорого.

– В Автово доедешь ли? – решился наконец Денис.

– Пфф! – показав всем своим видом, что это раз плюнуть, извозчик тотчас же уточнил: – А куда там?

– В смысле? – удивился гусар. – Говорю же, в Автово.

– Ну, деревень там много, барин. Нипрола, Валлакюля, Емельяновка… Иль вам, господин хороший, на завод?

– Там и завод уже есть?! – хохотнул Дэн. – Только не говори, что Кировский.

– Не-е, не такой… – возница покачал головою. – Чугунка там. Ну, чугунолитейный. Давно-о еще из Кронштадта перевели. Так куда везти, барин?

– А вот это мы с тобой по пути и решим. – Забравшись в коляску, Давыдов махнул рукой. – Трогай! Хотя нет, постой… Ты ко мне-то можешь сесть? Чтоб говорить удобней.

– Как скажете, барин! Это мы запросто. Вожже-ей хватит.

Кучер тотчас же пересел к седоку на широкое заднее сиденье и, схватив вожжи, подогнал лошадей:

– Н-но!

Ехали резво, то и дело обгоняя тяжелые возы, крытые рогожей.

– В порт чегой-то везут, – подогнав лошадок, кивнул извозчик. Не старый – ровесник Дениса, с истинно петербургским бледным лицом, обрамленным сивой бородкою, он, похоже, много чего знал, да и поболтать любил, этого не отнимешь. Звали его Кондратий, по положению – из санкт-петербургских мещан, не какой-нибудь сиволапый оброчник!

– Говорят, Автовым-то недавно селенье прозвали, – начал было Денис. – После наводнения. Как государь приехал, мужик один местный перечислял, у кого что пропало. А говорил смешно: у афтова, типа – «у этого» – то, у афтова се… Так и прозвали деревню.

– Про потоп не знаю, не слыхал, – задумался Кондратий. – А только вот, ей-богу, названье это давнее! Вы, я вижу, из Москвы, барин?

Давыдов удивился:

– С чего это ты вдруг так решил, братец?

– Да так, – уклончиво отозвался извозчик. – Заметно… Так куда вам надо?

– Двенадцать лет назад двух девушек куда-то туда продали. – Денис Васильевич на этот раз не стал хитрить и кем-то там притворяться. – К кому – не ведаю. Может, ты, братец, подскажешь что? Отблагодарю, не сомневайся.

– А, пожалуй что, подскажу, – хлестнув лошадей, покивал Кондратий. – Только тут, барин, это… порассуждать надо.

– Ну так и рассуждай! – Гусар хохотнул и вытер выступившие на лбу капли пота. Слишком уж тепло нынче оделся, а день-то зачинался теплый. Оттепель. Как бы еще и не дождь! – Говори, говори, братец! А я послушаю.

Еще раз кивнув, «лихач» повернул на широкую Петергофскую дорогу и, обогнав сразу пару возов, принялся рассуждать… надо сказать, довольно-таки здраво:

– Говорите, девки? Значит, не на завод. Ремесло какое знают?

– Хм… – Денис задумался. – Шить, вероятно, умеют. Вернее, что-нибудь вышивать. А вообще они у барыни в услуженьи были.

– В услуженьи, ага… На Автово продали… А! Так у барона Раля там дача, у Александра Александровича. Слыхали?

– Барон Раль? – Вспомнив, Давыдов хлопнул в ладоши. – Ну, конечно, слыхал! От Аполлона Александровича Майкова, директора императорских театров. Ну, у нас, на Москве. Господин Раль – банкир и меценат… Да, говорят, в столице-то ни одно музыкальное представление без него не обходится!

– Так и есть!

– Так что же… Барон – человек богатый, и даже очень. Вполне мог купить.

– А вот уж нет! – дернув шеей, неожиданно засмеялся «лихач». – Кто угодно, только не он!

Денис удивленно приподнял правую бровь:

– Это откуда же такая категоричность, братец?

– Так всем известно, что Александр Александрович крепостничество недолюбливает. И по государеву указу давно уже всех своих крестьян отпустил. Землю им дал в аренду. Плату не за дорого берет, так все мужики на него чуть ли не молятся! Вот, говорят, немец-немец, а лучше иного русского. Редкой души человек!

– Ну да, ну да, – покивал Дэн. – Правда и есть: ну зачем успешному банкиру еще какие-то там крепостные? Возня только лишняя. Значит, не Раль. Тогда кто же?

– Мезель, купец, мог купить…

– Так-так…

– Кротов Иван Иваныч, помещик… Или Пафнутьев Ферапонт, хуторянин из капиталистых крестьян. Богато живет, однако… – Кондратий прищелкнул языком. – Две мельницы у него, артель рыболовная, скот… Работницы нужны. Мог, мог купить, да. Ну, или Кротов.

Выслушав, Давыдов потеребил усы:

– Ну, братец, давай тогда… Кто там первым будет по пути?

– Первый – Пафнутьев. У Нипролы мельницы да хутор его, ближе к побережью.

Денек между тем разгуливался. Как выехали из города, с залива ощутимо потянуло ветром. Пахнуло сыростью, толпившиеся вокруг дороги сосны и ели хмуро закачали кронами. Грунтовая, ведущая заснеженными лугами и лесом дорожка оказалась на удивление неплохою – хорошо укатанной и не особенно грязной. Видать, пользовались ею довольно часто. Ну так ведь и не Сибирь! Петербург, столица, всего-то верстах в семи! Правда, здесь этого вовсе не чувствовалось. Кругом леса, буераки… Глушь!

– Ого! А вот, кажется, и мельница! – заметив, воскликнул Денис. – А вон – и вторая.

– Подъезжаем, – согласно кивнув, Кондратий придержал лошадей. – Вон и повертка на хутор.

Свернули, покатили, плавно покачиваясь на заснеженных пологих ухабах. Вскоре за редколесьем показались постройки – большой, в два этажа, бревенчатый дом, несколько избенок поменьше, еще какие-то сараи, амбары, конюшня…

– Ты, Кондратий, покуда не говори, что мы девчонок ищем, – предупредил Денис. – Сюда обычно зачем приезжают-то?

– Кто зачем, – пересаживаясь на козлы, степенно пояснил извозчик. – Кто – зерна смолоть, иные – рыбу продать на коптильню. А кто и льна або конопли купить. Хороший тут лен, говорят. Да и конопля…

– Вот так и скажем. За коноплею явились! – не выдержав, Дэн негромко рассмеялся. – Да-а, вот времена, коноплю возами продают! Почти Амстердам!

На удивление, покуда никто к приезжим не подходил и ни о чем не расспрашивал, хотя народу на улице хватало. Мужики, бабы, детишки… десятка два человек. Правда, все они почему-то не работали, а как-то бестолково метались!

– Эй! – высунулся из пролетки Денис. – Мне бы конопли прикупить, пару телег… Хозяин ваш где? Эй, эй! Да что случилось-то? С чего б этакая суета сует?

– Хозяин наш, мил человек, в Питер еще вчера уехал. Через пару ден только будет. – К коляске наконец подошел осанистый мужик в добротном армяке из темно-зеленого армейского сукна и в лисьей богатой шапке. – Я – Дмитриев Игнат, староста. – Пригладив рыжеватую бороду, мужик с достоинством поклонился. – Ну, и за управляющего тоже. А конопли у нас нынче нету, по осени еще всю распродали.

– Вот ведь обкурится кто-то! – пошутил Денис.

– А суета… – продолжив, староста вздохнул. – Вдовица одна у нас поутру вздернулась… Хорошая, добрая баба. Сын у нее по осени ишшо утонул, перевернулися на баркасе…

– Вздернулась? – переспросил гусар. – А как зовут бабу-то? Вернее, теперь уж – звали…

– Да Степанидой кликали. Справная такая баба… была. Работящая и много чего умела. Ране, по младости-то, в Петербурге была в услуженьи у одной барыни.

– Степанида… – Давыдов еле сдержался. Ну вот… угораздило же… – Так из петли-то вынули?

– Вынули, господине, да поздновато. Не откачали, увы.

– А мне можно на тело взглянуть? Я, видишь ли, в некотором роде поли… тьфу, доктор.

– Да взглянете, барин, коль интересно. Эвон, в старой риге она… У ней и изба рядом. Детишки-то теперь бедные, ох… Ну, да ужо не оставим, поставим на ноги.

– В старой риге…

– Да вот, господине, прошу…

Женщина лежала на спине, прямо на полу, на соломе, рядом с печью для сушки снопов. Красивая, дородная, отнюдь не выглядевшая – даже в смерти – старухой, хотя уж и возраст – тридцать два… или где-то рядом.

– Тридцать годков как раз намедни исполнилось, – на ухо прошептал староста.

– Вот даже так? Всего-то тридцать…

– Мы за батюшкой послали уже…

– Правильно…

– Ах, Господи-и-и… Как же это – руки на себя наложить? Ишь, как лежит… как живая.

Как живая. Но все же что-то не так… Чего-то не хватает! Дэн присмотрелся повнимательнее… Обувь наличествовала – валенки. Длинная юбка, поверх посконной – верхней – рубахи зимняя накидка, шушун. Не полушубок, нет. Видать, наскоро выбежала… Зачем? И… чего не хватает-то… Чего? Ага!

– Игнат, милейший… А где платок у нее?

– Дак, мил человек, так ее без платка и нашли. Верка, девка, мимо по воду пошла, видит – в старой-то риге дверь неприкрыта. А ну-ка зверь какой забежит? Она и бросилась, а тут – на тебе!

– Верка… А где она сама-то?

– Да вон, в уголке…

В ригу набилось уже немало народу, все стояли, охали, вздыхали, бабы да девки плакали.

– Так, любезнейший… – Ухватив старосту за локоть, Давыдов повысил голос. – Свидетельница… Верка пусть здесь пока… И еще пару парней, таких, чтоб трупов не боялись. Есть такие?

– Найдем.

– А остальных попрошу вон! Да поживее… За приставом послали уже?

– Дак не подумали как-то…

– Живо послать! Тотчас же.

– Слушаюсь, вашество!

Богатый внешний вид и начальствующий тон Дениса Васильевича сделали свое дело – место происшествия вмиг опустело. Окромя самого Давыдова остались только двое угрюмых парней, староста да Верка – сопливая девчонка лет тринадцати, с белесой челкой и светло-серыми заплаканными глазами.

Слова старосты она подтвердила: так все и было, шла, мол… зашла… А тут!

– Так где она висела-то? – уточнил Денис.

– А вона, барин, на балке. – Шмыгнув носом, девчонка указала пальцем. – Там еще вон, веревка висит…

– Так, парни! Живо снимите веревку… И обыщите здесь все, – немедленно распорядился Давыдов.

– А что искать-то, барин? – осведомился староста.

– Платок, платок ищите! – Дэн раздраженно махнул рукой. – Ну и еще что… Не знаю, что. Любую мелочь… Ну, чего здесь быть не должно.

Ничего не нашли парни. Ни платка, ни мелочь… Тем временем Денис склонился над трупом, внимательно осматривая шею…

– Так-та-ак… А ну-ка посветите мне… Свечку, говорю, принесите… Живо!

Парни побежали за свечкой, принесли, запалили… Дождавшись света, Денис тут же сравнил странгуляционную борозду на шее покойницы с веревкой, той самой, с балки…

– А похоже, не сама она… – обернулся гусар. – Похоже, кто-то помог…

Староста испуганно ахнул:

– Да что вы, барин!

– Видишь на шее отпечатки… Ну, линия? Узенькая?

– Угу…

– А веревка?

– Господи! – Игнат испуганно перекрестился. – А веревка-то поширше будет!

– То есть бедолагу вашу сначала задушили тонким таким шнурком, а затем уже подвесили, – резюмировал Дэн, – чтоб замаскировать убийство под самоубийство.

– Господи, господи… Матушка Пресвятая Богородица! – закрестились уже и парни… А девчонка Верка давно уже сбежала, подальше от этаких страстей.

– А ну-ка разденьте ее! – распорядился Денис. – Ну! Кому сказано?

Парни испуганно посмотрели на старосту. Тот кивнул…

– Так-так… – вспомнив анатомическую практику, Денис принялся осматривать тело. – Ага… Тут у нас что? Трупные пятна? Да нет, не похоже. Синяки-то прижизненные, как и ссадины. Она что-то почувствовала… сопротивлялась… женщина хорошо сложена, сильная… Силенок вот не хватило, однако…

Покусав губу, Давыдов глянул на крестьян:

– Чужих поутру не видали?

– Так это, барин… – погладив бороду, нерешительно промолвил Игнат. – Тут же тракт Петергофский рядом… да и чугунный завод. Трактиры, постоялый двор, почтовки… Чужих кажной день полным-полно быват. Никто на них и не смотрит.

– Полным-полно, говоришь… – Гусар в задумчивости поправил галстук, больше напоминавший шейный платок, но повязанный поверх сорочки затейливым модным узлом. – И по утрам, раненько?

– Дак и по утрам, вашество… Говорю ж, тракт, завод… да и мельницы.

– И все равно, – покривил губы Давыдов, – а составь-ка, братец, мне список всех подозрительных. Тех, кого утром видели.

– Дак никого ж, барин, не…

– Быть такого не может, любезный! – Денис Васильевич строго погрозил старосте пальцем. – Крестьяне обычно встают рано. Со скотиной управляются, да по хозяйству… Так или не так?

– Так.

– Вот и пусть припомнят… Мало ли кто проезжал? Сани какие-нибудь, карета, дрожки… Верховой… Опросить всех! Список предоставить приставу… Пущай разбирается.

Давыдов плотней запахнул пальто и, глянув на покойницу, поинтересовался, имелась ли у оной где-нибудь неподалеку какая-нибудь закадычная подружка.

– А была, барин! – вдруг подала голос девчонка Верка, давно уже заглядывавшая в дверь. Да уж, видать, любопытство куда сильнее страха. – Была. Тетя Христя ее звали. Красивая такая, на цыганку похожа. И одежка такая… – Девчонка поморгала. – Ну это, по-городскому, да. На Троицу к нам заезжала… Да и тетя Степанида про нее рассказывала. Как они в Петербурге-городе…

– Та-ак! – Денис потер руки. – И где эта Христя обретается?

– У помещика Ивана Иванович Кротова. В Кийтоле. Имение у него там, – тут же пояснил Игнат.

– Хорошо, – довольно кивнув, Давыдов простился со всеми… Однако вдруг обернулся в дверях: – Платок… Что за платок на покойнице был?

– Хм… – Староста и парни переглянулись. – Платок как платок… Обычный такой платок.

– Белый, с синими колокольчиками и каемочкой голубой, – четко промолвила Верка. – Красивый такой, фабричный… Новый. Тетя Степанида его недавно у заезжего офени купила. Я тоже такой хочу… Батюшка на Пасху обещал!

Могли из-за платка убить? Хм… Да черт его знает. По бедности вроде бы и могли. Хотя не такие уж они тут и бедные. Ладно, пусть местный пристав разбирается. Эх, Степанида, Степанида… Земля тебе пухом. Черт, как все не вовремя-то!

Еще раз кивнув, гусар, ускоряя шаг, направился к пролетке, на ходу помахав извозчику.

– Едем, Кондратий.

– А куда едем, вашество?

– К помещику Кротову, в Кийтолу. Знаешь, где это?

– А то ж!

Стегнув лошадей, Кондратий выехал на проезжую дорогу и повернул к мельницам, к морю. По обеим сторонам дороги вновь потянулся сосновый лес, изредка перемежаемый обширными проплешинами, заросшими молодыми березками и осиной.

На хуторе Давыдов задержался где-то на час, вряд ли больше, а день уже разгорался вовсю! Стало как-то по-весеннему тепло, будто в конце марта иди даже в апреле. Пахло йодом и рыбой. Дующий с моря ветер гнал по лазурному блестящему небу разноцветные облака: палевые, золотистые, розовые. Солнечные лучики весело искрились на заснеженных вершинах сосен, отражались в сугробах, так, что было больно глазам. Солнце сверкало, однако не жарило – все же зима. Хорошей наезженною дорогою коляска катила ходко, так что до Кийтолы добрались быстро.

Сразу за очередным поворотом бросился в глаза добротный помещичий дом, даже скорее мыза, какие повсеместно строились в Финляндии. Добротный фундамент из диких камней, над ним – два этажа из обшитого досками дерева. Деревянный портик с колоннами. Колонны, оконные рамы с наличниками, перила и резные балясины крыльца белые, сам же дом выкрашен медно-коричневой «шведской» краской. Такой же, как и многочисленные амбары и всякого рода строения.

Шагах в двухстах от господского дома виднелась деревня в десяток изб, а дальше, у леса, какое-то большое село с деревянной церковью или часовней… Нет, скорее все-таки церковь. У распахнутых ворот усадьбы копошились мужики-плотники, чинили невысокий забор.

– Бог в помощь, братцы! – подъехав, поздоровался Давыдов. – А где барин ваш?

– Барин-то? – Визит незнакомого человека, как видно, не произвел на местных особого впечатления… Ну так ведь петергофский тракт, завод, мельницы… Проезжих хватало.

– На охоте барин, второй день уж. Кабаны, глухари, зайчики… Седни к вечеру должон быть.

– Так мне бы тогда управляющего, ну или супругу барина.

– Вдовец наш хозяин-то. – Один из мужиков, сутуловатый, с седоватой бородкою, как видно, бывший в этой артели за старшего, сдвинул на затылок войлочную круглую шапку. – А за управляющую женщина тут одна есть, Христина. Только она на тони поехала, приглядеть.

– Куда поехала?

– Ну, для рыбной ловли такие места. У нас тут недалече озерко, мужики проруби делают, ловят. Ну, вы, мил человек, обождите. Часок-другой – и приедет Христина-то. С ней все дела и сладите, коли хозяина неохота ждать.

– Часок-другой… А где озерко-то?

– Да эвон, по зимнику. Верст пять. Там еще заимка, увидите…

Поблагодарив мужичка, Давыдов велел извозчику ехать к озерку, к тоням или к заимке, уж где-то там и искать Христю. Поговорить, может, вспомнит чего. Заодно и сообщить горестную весть о смерти подруги. Впрочем, можно и не сообщать. К чему? Узнает и так. По деревням слухи расходятся быстро.

– А что, она одна поехала?

– Одна-а. На волокушах.

Разлапистый след саней-волокуш как раз и тянулся во всей лесной дорожке, уж не ошибешься, куда не надо, не свернешь. Все же Кондратий пару на всякий случай останавливался у поверток. Слезал с облучка, смотрел…

– Туда повернула… И кто-то ехал за ней! Вона, поверх – след. Пролетка! Такая же, как у нас, только колеса поширше будут.

– Ну, мало ли кто тут ездит… А вот, кажется, и заимка!

– Ага!

Внимательно поглядывающий по сторонам Денис первым заметил заимку: небольшую бревенчатую избушку, с виду вполне добротную, с небольшим «стеклянным» окном и крытой светлой осиновой дранкой крышей. Судя по торчащей трубе, в заимке имелась и печь, которая топилась по-белому!

– А местный помещик, видать, любит удобства, – вполголоса заметил гусар.

«Лихач» обернулся:

– Так что, вашество, к заимке сворачивать будем? Или уж сразу к озеру, к тоням? Я б к заимке сперва…

– Это почему ж так? – Сняв шапку, Денис вытер со лба пот – упрел под зимним-то солнышком!

– А вон, навоз свежий. – Кондратий показал рукой. – Дымится еще… Видать, с тоней-то баба вернулась, да на заимку… И вон еще след – коляска. Так что, барин, сворачиваем?

– Постой… – В который раз уже услыхав про коляску, насторожился Давыдов. Что-то ему здесь… не то чтобы не нравилось, но вызывало какое-то неопределенное беспокойство. Как зуб, который еще не болит, но на погоду противно так ноет.

– Коляска – городской транспорт. – Покусывая усы, Денис принялся рассуждать вслух. – Значит, городской гость. И ехал этот гость… или гости… аккурат за волокушей Христи. Смекаешь, Кондратий?

Извозчик сдвинул шапку на затылок:

– Да покуда, правду сказать, не очень.

– Хозяин – на охоту. А эта его… экономка – в лес! – с усмешкой пояснил гусар. – И туда же – заметь, почти сразу же – изволил пожаловать некий городской хлыщ. Спрашивается, зачем?

– Зачем?

– А не пикантная ли там у них встреча? – Давыдов едва подавил смех. – Очень может быть. Вполне на это похоже, вполне. Так что не будем слишком спешить, друг мой! Ты тут с коляской останься, а я подойду осторожненько. Гляну… Не напугать бы людей почем зря.

Так и порешили. Кондратий остался у повертки, с лошадьми, с коляскою, Давыдов же, прихватив трость, зашагал по узкой дорожке… или – широкой тропе, ведущей через редколесье. Судя по редким деревьям, чахлым кустикам и торчавшим в снегу зарослям пожелтевшей осоки, рогоза и камыша, летом здесь было болото, и поход к заимке, вероятно, располагался где-то с другой стороны, в обход, здесь же пролегал прямой путь – зимник.

Опаньки! Когда до заимки осталось около полусотни шагов, Денис Васильевич заметил рядом, в осиннике, привязанную гнедую лошадь с санями-волокушей, а невдалеке, на дороге, запряженную парой вороных двуколку со знакомым зеленым верхом!

Дэн понимал, конечно, что таких колясок в Петербурге – сотни, но все же насторожился… И тут вдруг услыхал донесшийся из заимки крик. Сдавленный, резкий… женский!

Сбросив пальто в сугроб, гусар выхватил из трости шпагу и бросился к неплотно прикрытой двери… Распахнул… На широком столе, рядом с печкой, была распростерта нагая женщина лет двадцати пяти – тридцати! Брюнетка с тонкой талией и упругой грудью. Разведенные руки женщины были привязаны к ножкам стола, ноги же с ухмылками и похотливым смехом разводили в стороны двое хмырей. Один – в черкеске и мохнатой квадратной шапке, чем-то похожей на уланский кивер, второй же – в сюртуке и светлых панталонах с пуговицами.

Того, что в черкеске, Давыдов тотчас же ткнул шпагой в спину, второй же оказался куда как проворнее – отскочив, выхватил пистолет и тут же выстрелил. Опытный воин, Денис, едва только завидев направленный на него ствол, тотчас же упал на пол… Просвистев, пуля шмякнулась в дверной косяк… Не давая опомниться, разъяренный стрелок тотчас же бросился на Дениса и принялся душить…

Пегая борода, из-под мохнатых нависших бровей – горящие звериной ненавистью глаза, темные, с желтоватым отливом, какие-то рысьи… А силен же, гад! Еще и гарусный голубой жилет… и галстук желтого шелка… Однако франт!

Дэн не стал дожидаться, пока его задушат, и также не стал слишком уж всматриваться в искаженное злобной гримасой лицо врага… Некогда было! Та-ак… Подтянуть ноги… Резкий удар коленом под дых! И сразу же ладонями по ушам – больно! Хватка сразу ослабла, и Денис тут же ударил вражину в нос нижней частью ладони. Хороший такой удар, резкий, сильный… На шелковый галстук тут же брызнула кровушка, злодей завыл, но не отпрянул и вдруг резко ударил Дэна головой по лицу… Хотел – по лицу, вышло – по лбу… Ну, пожалуй, хватит в героев играть, еще такой ударчик, и… Хорошо хоть пальто сбросил! Легче достать, ага… А ну-ка…

Выхватив из потайного карманчика жилета узкий стальной стилет, Давыдов воткнул его супротивнику под сердце. Тот дернулся и сразу обмяк, навалился, вмиг потяжелев, словно мешок вымокшего цемента. Однако ну и здоров же, гадина! Мускулист, тяжел… Килограммов сто точно! И кровищи – как с быка…

Выбравшись из-под трупа, гусар бросил беглый взгляд на второго. Тот недвижно валялся в углу и, пожалуй, тоже был мертв. Впрочем, черт с ним… Вытерев окровавленный стилет о подол вражьей черкески, Денис внимательно осмотрел обоих, обшарил карманы, правда, ничего толкового не нашел, кроме денег, ножа и набора английских зубочисток. Что ж… Ладно…

Покончив с осмотром, гусар освободил даму от пут.

– Быстро одевайтесь и уезжаем. У них могут быть сообщники… Ну, чего вы ждете?!

Отвесив красотке пару пощечин, Давыдов швырнул ей разорванное платье…

– Ой, что тут у вас? – В дверь осторожно заглянул извозчик. – Вроде бы как стреляли… Ой!

Взгляд «лихача» вдруг уткнулся в трупы.

– Господи… Свят-свят-свят!

– Уезжаем! – Накинув Христине на плечи телогрею, обернулся Денис. – Прямо сейчас! Вернее, ты, любезный, поедешь на волокушах… Я же – в коляске, с мадам… Как вас, мадам?

– Христина. Христина Желнова. – Женщина быстро приходила в себя и мелко крестилась. А как вышли на улицу, уже и заулыбалась над шуткой Дениса, а немного подышав воздухом, уже и окончательно пришла в себя. – Господи, как вы вовремя! Я… я благодарю вас! Благодарю!.. Даже не знаю, как…

Прильнув к широкой груди гусара, Христя расплакалась.

– Ну-ну, – гладя ее по спине, утешал Денис. – Кончилось уже все, кончилось… Сейчас домой поедем, ага… Вот, в коляску прошу…

Усадив женщину, Дэн взял в руки вожжи и уселся рядом.

– Н-но! Вы мне расскажите, как все… Вот вам фляжка, глотните…

– Благодарю… Ой! – Сделав глоток, Христина чуть было не задохнулась, на глазах ее выступили слезы: – Что? Что это?!

– Ром, – пожал плечами Денис. – Купленный в портовой таверне настоящий ром. С Ямайки или с Гаити. Кстати, у меня там знакомые.

– Славно… Можно еще?

– Да извольте! Хоть всю фляжку выкушайте… Ныне оно вам на пользу, ага.

Денис нарочно ехал неспешно, и быстро оправившаяся от шока Христина еще по дороге успела поведать бравому гусару все, что тот хотел бы узнать.

– Они как-то внезапно появились, резко, я даже не заметила, как… Привязывала лошадь – и тут эти… Вежливые такие, с улыбочками, с поклонами. Мол, мимо едем… Подарок от подруженьки мне передали, платок. Красивый такой… Ой, в заимке остался!

– Да ничего. Заберете потом. Еще рому?

– Спасибо, нет. – Христина очаровательно улыбнулась. – Опьянею. Сейчас дома – и в баньку. Отмоюсь от этого всего. А к вечеру уже и Иван с охоты вернется… Завтра подруженьку навещу…

– Навестите… – Давыдов поиграл желваками. – Платочек, говорите, от нее…

Жаль, убил гадов! Теперь и допросить некого. Ну да пес с ними… Уж как есть. Главное, не вышел бы с Христей пустой номер…

– Христина, вы случайно когда-то в Петербурге у баронессы Моренгейм не служили? – Денис, как говорится, рванул с места в карьер. – Я к ней как-то заглядывал…

– Служила, – не стала скрывать красотка.

– То-то я и смотрю, лицо мне ваше знакомо!

– Я не одна, мы со Степанидой, с подружкой, а потом… потом нас… – Женщина замолкла, как видно, этот момент своей биографии ей как-то не очень хотелось вспоминать, тем более – рассказывать об этом, по сути, первому встречному.

– Да бог с тем, что потом было, – обворожительно улыбнулся гусар. – Вот, помнится, там к баронессе такая девушка красивая заезжала, француженка… Как бишь ее? Жозефина… Жизель…

– Жозефина, да… Жози. – Христина тут же все вспомнила и даже заулыбалась. – Милая такая, приветливая. Даже к нам, к служанкам. Ну, понятно, она ведь и сама из простых. То ли жена ювелира, то ли купца… Теперь уж и не помню. Мадам Араужо, так кажется… Ой! А с ней потом несчастье случилось… Умерла! – Красавица наскоро перекрестилась.

– Умерла? Такая молодая? – вскинул брови Денис. – Интересно знать, от чего же?

– То на моих глазах было. – Христина вздохнула и снова потянулась к фляжке. – Она желтая вся была, в поту… ну эта, Жози. Уже, похоже, бредила… Хотела переодеться. Говорила, что плохо ей, что умирает. Велела послать за доктором, за прислугой своей… Потом взмахнула вот так рукою… и умерла.

– А доктор-то приходил?

– Даже два! Один – доктор Буташкин, Яков Филиппыч, я его знала, он рядом, где-то на Фонтанке жил. Второй какой-то незнакомый. Но они уже после смерти Жози явилися.

– А эта мадам Жози… не говорила она, что ее, мол, снасильничали?

– Не, я ничего такого не слышала. – Христина неожиданно фыркнула. – Разве что слухи. Мол, от изнасилования она и померла… Дескать, не выдержала душою, руки на себя наложила. Да нет. Врут все! Мадам Жози знаете какая была? Муж старый, а она – молодая, красивая… Да ей, Господи, прости, хоть с кучером переспать – в радость! И любовники у нее имелись… Один так даже очень приличный человек, генерал Петр Христофорович Баур. Они тайком от мужа у нас, у баронессы встречались. Жози возьмет дома коляску, скажет мужу, дескать, к подружке, баронессе, а сюда, к нам, уже генерал за ней экипаж прислал! Осуждаете?

– Да нет. У каждого своя жизнь.

– Вот и я говорю… – улыбнулась красавица. – Хорошая она была, эта мадам Жози, царствие ей небесное. Нрава веселого, доброго… Как-то раз сережки мне подарила, серебряные…

– Так вы-то сами как считаете, отчего она умерла? – Давыдов все же решил допытаться до сути.

Женщина задумчиво накрутила на палец темный свой локон:

– Думаю, от болезни какой. Больно уж она была желтая. Или, может, наговор. Кто-то позавидовал – и вот… Теперь уж точно не узнаем.

– Вы приставу все расскажите! Обязательно вызовите.

– Ага…

Доставив спасенную от изнасилования и смерти Христину в имение, Давыдов с Кондратием быстро ретировались, избегая ненужных вопросов от местных любопытных людишек. Денис Васильевич велел извозчику ехать на хутор, где и узнал от старосты о том, что парочка шедших по воду баб видала раненько утром чужую пролетку, как раз у старой риги. Пролетка явно городская, запряженная парой вороных коней… С зеленым верхом.

* * *

В тот же день, по возвращении в Санкт-Петербург, Давыдов набросал письмо г-ну Вязмитинову, в коем сообщал о совершенном убийстве и просил по возможности выяснить круг общения злодеев, увы, уже мертвых. Подробное описание прилагалось. Покончив со всем этим делом, Денис Васильевич славно поужинал и, удалившись в предоставленные ему покои, устроился в кресле с раскуренной трубкой. Сидел, покачивался, думал…

Как убийцы могли опередить его? Знали заранее? Но тогда почему не устранили девчонок – тьфу, уже женщин – раньше? Что, времени не хватило? Да нет… Просто узнали они все от самого Давыдова, так как следили за каждым его шагом! Коляска с зеленым верхом ведь не просто так мелькала. Теперь поди установи, чьи кони, из чьих конюшен…

Кони, кони, лошадки… Где-то здесь, в доме, что-то такое имелось… Ах да, в библиотеке! Запахнув шлафрок, Денис положил трубку на каминную полку и вышел, направляясь в домашнюю библиотеку гостеприимных хозяев.

– Господину что-то угодно? – В коридоре тотчас же материализовался услужливый лакей в зеленой с золотистыми галунами ливрее.

– Там полки я видел, книги…

– Хозяйская библиотека-с, да. – Лакей изогнулся в поклоне. – Желаете что-нибудь почитать?

– Я там видел этот… как его… статистический сборник…

– У нас не один! Вам по Петербургу или, может быть, по Москве?

– По Петербургу.

– А за какой год?

– Год? – Денис, не думая, махнул рукой. – Неси последний.

Вновь вернувшись в свои покои, гусар уселся в кресло и, распахнув увесистый том в темно-синем коленкоровом переплете, нашел в оглавлении букву «Л» – «лошади»… Нашел, прочитал… присвистнул! В Санкт-Петербурге на прошлый год насчитывалось семь тысяч пятьсот девятнадцать обывательских лошадей, две с половиной тысячи извозчичьих и еще около восьми тысяч казенных! Море разливанное… Поди-ка, отыщи нужных.

Нет, не от лошадей надобно идти – от людишек! Может быть, эти парни заглядывали в особняк баронессы, разговаривали со слугами, с метрдотелем. Могли? Поговорить-то могли, да… Однако же о служанках никто из недавно принятых слуг вдовицы, включая метрдотеля, ни сном ни духом не ведал! А кто мог поведать? Получается – только фонарщик. Ну да, больше некому.

На следующий день с утра Давыдов под видом возмущенного обывателя отправился в полицейский участок с жалобой на не горящие фонари! Фонарщики в те времена были приписаны к полиции, и Денис надеялся быстро установить личность недавнего своего знакомца.

– В буквальности вечером не пройти! Целых восемь фонарей не горит. Темень!

Сидевший за конторкой мелкий полицейский служащий – длинноносый молодой человек с редкой сивенькой бородкой, – поправив нарукавники, со стоном покачал головою:

– Приходили уже и до вас, уважаемый господин! Жаловались. Вы ведь про те фонари, что напротив особняка баронессы фон Моренгейм?

– Ну да, на Невском… А что случилось-то? Керосин кончился?

– Если бы керосин. – Вздохнув, служитель пригладил бородку. – Фонарщик пропал. Вторые сутки найти не можем.

– Так, может, загулял? Мало ли…

– Да он малопьющий… и вообще человек положительный. Старейший работник! Никогда никаких нареканий не было!

– Та-ак… – задумчиво протянул Давыдов. – Та-ак… Ну что же… Надеюсь, фонарщик ваш скоро отыщется.

– Не отыщется – другого найдем! – Прощаясь, полицейский приподнялся. – Вы, господин хороший, не сомневайтесь, без света не останетесь!

* * *

Отставного денщика генерала Баура – любовника мадам Араужо – Денис Васильевич отыскал на удивление быстро. Да тот и не прятался, а, получив отставку, спокойно служил себе будочником в Московской части, о чем были прекрасно осведомлены в Генеральном штабе, куда гусар обратился по поводу покойного генерала и его людей.

– Да, да, будочник. Крепкий такой старик. Мы его в Московскую часть и определяли. Давненько уже… Так он до сих пор там служит. Говорю же, сударь, нас всех переживет.

Старик и впрямь оказался крепок и все еще представителен: с седыми бакенбардами, в бараньем тулупе, при кивере, с фузеей с примкнутым штыком – орел суворовский, молодец хоть куда, всем бы ветеранам так!

На память старик не жаловался и, признав в Денисе военного, рассказал все, что знал. Правда, знал он не так уж и много, ничуть не больше того, что уже и так было известно. Да, была такая француженка – «фифа». Миловались они с генералом – тот специально присылал карету к особняку баронессы Моренгейм, именно туда фифа и приезжала.

– Вот ты, любезный, говоришь – фифа… А как бы это попонятнее объяснить?

Старый служака развел руками:

– Да не знаю как и сказать, вашбродь. Вот наши-то бабы – ого-го! Статные! Огонь в глазах, колесом грудь. А эта фифа – фифа и есть. Плюнь – переломится. И что только хозяин в ней нашел? Ни груди, ни статности. Как у нас в деревне говорят, ни сиськи, ни письки. Срамота одна! Тощая, как некормленая курица.

– Так, говорят, красивая…

– Ну, это, вашбродь, кому как… По мне так – тьфу!

Высунувшись из будки, ветеран смачно плюнул на Московский проспект и погрозил кулаком пробегавшим мимо мальчишкам:

– Ужо я вас, огольцы!

– Тощая, говоришь? – переспросил гусар. – Так, может, она чем-нибудь болела?

– Может, и болела, бог весть. Но танцы всякие, балы там любила. Да и так, вашбродь, девица была не злая, хоть и тощая. С хозяином все хи-хи-хи да ха-ха-ха. Та еще ветреница!

– Ветреница?

– Завидит какого-нибудь модного господина – и давай глазками стрелять. Туды-сюды, туды-сюды… Тьфу!

Больше ничего конкретного будочник не пояснил, впрочем, и на том спасибо. Дав ветерану гривенник, Давыдов поехал себе обратно. Почти что не солоно хлебавши. Относительно морального – а точнее, аморального – облика мадам Араужо определенное представление бравый гусар уже для себя составил, что косвенно свидетельствовало против версии об изнасиловании. По всему выходило, что взбалмошная красавица с превеликой охотою наставляла мужу рога, крутя романы со всяким встречным-поперечным. Интересно, как это терпел генерал Баур? Впрочем, она ж ему не жена…

Так что и великого князя, если уж так, по правде сказать, мадам ублажить вполне бы могла, да еще и с радостью. С чего б ей отказывать-то? Странно все тут, очень странно… Может, в правду больна? Что ж, пришла очередь поискать доктора… Как его там? Буташкин, кажется… Да, Буташкин. Именно за ним мадам и просила послать…

* * *

В статистическом сборнике некий «доктор Леонид Федорович Буташкин» имелся, однако, увы, по указанному адресу давно уже не проживал.

– Да лет пятнадцать как съехал, – получив гривенник, припомнил дворник, сгребающий снег у богатого доходного дома на Каменностровском. – Ну да, барин, где-то так. Съехал… Однако же…

– Так-так-так! – В потную ладонь труженика метлы и лопаты легла еще одна монетка.

– Однако же, барин, я как-то недавно его видал! Вот дай бог памяти… А на Пасху! – Сдвинув на затылок треух, дворник потряс бородищею. – Да что там, на Пасху… На Троицу! Ну да, колокола ишшо били, он как раз в коляске вместе с нашим дохтуром проезжал. Я еще ворота открывал, увидал – поклонился, здравствовать пожелал. Так они мне двугривенный пожаловали!

– С вашим, говоришь, доктором? – обрадовался гусар. – А что за доктор у вас? Хороший?

– До-обрый! Иван Ильич кличут, а хвамилию я не помню.

– Где живет, знаешь?

– А как же, барин, не знать? Мне ли не знать-то? Вона… – Воткнув лопату в сугроб, дворник показал рукою. – Вона, барин, ограду видите? А за нею садик, там и дом такой… красивый, с голыми бабами. Увидите…

– Спасибо, братец. На вот тебе…

Голые бабы оказались поддерживающими балкон кариатидами. Усмехнувшись, Денис выбрался из коляски и, оглянувшись, увидел скользнувший мимо экипаж, в коем сидела такая невероятно красивая женщина, что просто нельзя было не остановиться и не проводить ее долгим щемящим взглядом. Вот Денис и застыл… Нет, вот бывают же красавицы! Главное, один только миг и видел, а кажется, на всю жизнь запомнил этот лукавый взгляд, эти темно-шоколадные цыганские глаза, соболиные ниточки бровей и лицо греческой богини! Ах…

Доктор Иван Ильич Речников – веселый, лысоватый, лет сорока – оказался дома и, поначалу приняв Давыдова за пациента, пытался проверить его на все известные на то время болезни.

– А вот проходите, любезный вы мой, за ширму, раздевайтесь…

– Да я, собственно, не болен…

– Не болен? – Доктор поднял вверх кустистые брови и негромко засмеялся. – А-а! Понимаю. Хотите просто произвести осмотр. Ну что же, ну что же, похвально. Всем бы так за своим здоровьем следить.

Денис Васильевич развел руками и тоже засмеялся:

– Боюсь огорчить вас, любезнейший Иван Ильич… Однако же не за осмотром я к вам явился. Один московский приятель мой поклон велел передать некоему доктору Буташкину. Сказывают, вы его знаете.

– Ну как не знать… знаю. – Речников повел плечом. – Не то чтоб мы с ним приятели близкие, но… Так, встречаемся иногда. Он за лекарствами приезжает.

– Приезжает? Он что же, далеко живет? – насторожился Денис.

– Да не так чтобы очень уж далеко. На Охте. Там домик у него – наследство, ну и практика. Он из-за домика-то и переехал. Чего ж зря квартиру снимать?

– Ну да, чего уж, раз домик есть. А поточнее адресок узнать можно?

– Ой… – Доктор задумался. – Так-то сразу номер и не скажу – не помню. А от кладбища – ближе к Охтенским пороховым заводам. Там еще храм Ильи Пророка недалече. Да спросите… Коли что, всякий покажет, доктор же.

* * *

Доктор Леонид Федорович Буташкин действительно проживал в указанном дворником месте, на правом берегу Охты-реки, ближе к казенным пороховым заводам. Как тогда говорили, в Охтенской слободе, населенной плотниками, столярами и прочими корабелами – здесь же, неподалеку, на берегу Невы, располагалась недавно переведенная адмиралтейская верфь, на которой уже начали строить бриги. К слову сказать, на верфи местные плотники давненько уже не работали, а были переведены на оброк, и на те оброчные деньги адмиралтейство уже нанимало работников, в каких имелась нужда.

Как всегда, Денис нанял извозчика, на этот раз – сани, и тот, узнав адрес, тут же свернул на Мойку, а после спустился на лед Невы, да так и покатил по наезженной и весьма многолюдной трассе до самых верфей.

На верфях и рядом было довольно суетно и почти так же людно, как и на Невском, что и понятно – все-таки производство. Да и на Охтинской (тогда называли – Охтенской) дороге, что тянулась от деревянного разводного моста до самых пороховых заводов, тоже хватало суеты. Взад-вперед катили тяжелогруженые возы, пролетали сани с приказчиками и инженерами, так что частенько приходилось сторониться, давать им путь.

– Вона и храм! – Свернув в неширокий проезд, извозчик придержал лошадь и указал рукой на красивую желтую, с белыми колоннами, ротонду, возле которой притулилась остроносая колоколенка. – Ильи Пророка церковь.

Оба – и извозчик, и его пассажир – разом перекрестились. И тотчас же на колокольне послышался звон. Словно в ответ где-то далеко, на Петропавловке, гулко долбанула пушка. Однако – полдень!

– А ну давай-ка, братец, во-он к тем избам! – глянув вокруг, распорядился Денис. – Там и про доктора спросим.

Стоило отъехать от шумной дороги, как местность вокруг превратилась в самую что ни на есть пасторальную, деревенскую. Кругом рос смешанный лес – березки, сосны с елками, липы, тут и там виднелись частые проплешины полей и пастбищ, возле изб в слободе виднелись добротные хлева и сараи, по всему чувствовалось, что народец здесь обретался хоть и простой, но отнюдь не бедный.

Завидев идущих по воду девок в теплых шерстяных платочках и шушунах, Давыдов приподнялся в санях и спросил их про доктора.

– А вона! – Опустив ведра, девчонки дружно махнули руками. – Проедете с полверсты в сторону кладбища. Там, на повертке, – дом. Богатый такой, сразу узнаете.

– Ну, благодарствую, барышни.

– И вам не хворать, барин.

Описанный девками дом Денис завидел еще издали. Двухэтажное деревянное здание, обшитое выкрашенной в бирюзовый цвет доской, было выстроено в стиле раннего классицизма – с портиком и белой колоннадой – и располагалось в центре небольшого парка, окруженного кованой чугунной оградой.

– Повезло доктору с наследством! – хмыкнув, резюмировал гусар. – Я б и сам в таком не отказался пожить. Вот только интересно, как тут с врачебной практикой? Крестьяне да мастеровые обычно народ здоровый.

Впрочем, судя по подкатившим к воротам саням, запряженным удалой тройкой, с практикой у доктора Буташкина все обстояло в полном порядке.

– Похоже, сам доктор… – Давыдов покусал ус. – Или пациент. Что ж, однако, пойдем, познакомимся. Ты, братец, здесь пока обожди.

– Слушаюсь!

Пройдя по затейливому крыльцу, гусар оказался в просторной зале с анфиладами комнат по обе стороны и широкой, устланной зеленой ковровой дорожкою, лестницей, ведущей на второй этаж. Никакой прислуги видно не было, впрочем, завидев посетителя, к нему все же подошел молодой человек в синем конторском сюртуке, в коих обычно щеголяли провинциальные коллежские регистраторы.

– Вы на прием? Вам назначено? – вежливо кивнув, осведомился молодой человек.

– Не назначено. – Давыдов отозвался спокойным и уверенным тоном. – Но кое о чем посоветоваться с уважаемым доктором весьма хотелось бы.

– Хорошо. – Юноша еще раз кивнул и предупредил: – Однако придется подождать. Раздевайтесь – вот вешалка, и прошу сюда, в бильярдную. Как о вас доложить?

– Скажите – Денис Денисович Васильев, отставной полковник.

– Денис Денисович, говоришь? Ах ты ж скромник ты наш! – Сей громкий голос вдруг раздался с лестницы, с коей как раз и спускался здоровенный лейб-гвардеец в ослепительно надраенных сапогах и белой полковничьей форме.

– Васнецов! – Ахнув, Денис узнал своего старого приятеля еще по кавалергардской казарме. – Сашка! Ты как здесь? Неужто, тьфу-тьфу, приболел?

– Да счас, приболел! Не дождетесь! Так, зашел поговорить насчет завтрашней нашей охоты… Дача у меня здесь. Ну, здорово, Денис, чертяка! А ну-ка, дай-ка тебя обниму!

Минут через двадцать Давыдов уже был представлен доктору. Леонид Федорович Буташкин в свои пятьдесят выглядел едва-едва на сорок, любил хорошо одеться, поесть и выпить. Последняя страсть, верно, его в конце концов и сгубила бы, кабы не супруга Ираида Андреевна – сие Денису поведал полковник Васнецов. Ираида Адреевна, дочь тихвинского помещика, дама дородная и осанистая, узнав «великого пиита», тут же всплеснула руками и предложила остаться на вечерок.

– У нас тут посиделки, знаете ли. Общество соберется… Даже дамы будут! Сашка сказал, что вы, Денис Васильевич, не женаты… Женим! Обязательно женим! Ну право же, оставайтесь, а? Заночуете у нас, а завтра – на охоту. Охоты у нас здесь славные.

Провести вечерок в усадьбе Давыдов с радостью согласился, а вот от охоты отказался, сославшись на дела.

– И вот мне бы еще с любезнейшим доктором переговорить…

С доктором пообщались в чайной комнате. Пили китайский чай с пирогами, и от предложенной домашней наливочки Денис Васильевич тоже не отказался. Под нее и начал разговор…

– Мадам Араужо? Жозефина, Жози? – Поставив стопку на стол, доктор покивал с некоей затаенной грустью. – Славная была девушка… Жаль, больная. Выросла на Гаити в семье чиновника. Отец и мать умерли, и когда там началась революционная заварушка – Туссен-Лувертюр и прочие, – сбежала в Париж. Как она выразилось, голой.

– Голой?

– Ну то есть без всяких богатств, – рассмеялся Буташкин. – Драгоценности, разумеется, с собой прихватила, но ведь поместье, особняк не увезешь. Тем более их сразу и конфисковали в пользу «революционного народа Гаити». В Париже юная мадемуазель быстро нашла себе мужа – не очень молодого, но богатого. Правда, тот, говорят, разорился… Приехали в Россию поправить дела. Тут Жози и загуляла… Впрочем, она и в Париже себе ни в чем таком не отказывала – супруг ее рогоносец был страшный! В общем, весело проводила время… Еще наливочки?

– А пожалуй.

Налив, доктор поднял рюмку – чокнулись…

– Ну вот, – закусив моченым яблочком, продолжал Леонид Федорович, – веселье все это закончилось плачевно, как я и предупреждал. Да-да, что вы удивляетесь? Я ведь тогда в Петербурге жил, имел практику в свете. Вот меня Жози и рекомендовали. Она лихорадкой страдала, хотя считала, что на нее наслали порчу гаитянские колдуны… Да какие там колдуны! Лихорадка. По симптомам – малярия, и приступы были все чаще, очень уж нездоровый климат у нас. Я ей советовал сменить Петербург хотя бы на Москву. Куда там! И вот вам результат – очередной приступ ее и доконал. Царствие небесное, хорошая была женщина. Веселая и добрая… и не делала никому зла… исключая мужа… Давайте, Денис Васильевич, за помин души Жозефины Араужо.

Выпили молча, не чокаясь…

– Так вы сказали, это был приступ? – немного погодя возобновил беседу Денис.

– Приступ. – Доктор развел руками. – Я ведь ее неоднократно предупреждал, чтобы пила лекарства, не злоупотребляла алкоголем… ну и климат – да. Как раз по весне и случилось. Где-то в марте. В самую сырость. И знаете, где начался приступ? В Мраморном дворце!

– Во дворце?! – Давыдов сделал вид, что удивлен. – Но там же…

– Да! Наша мадам оказалась в гостях у великого князя! – Леонид Федорович потер руки. – Мне потом генерал Баур, любовник ее, рассказывал… Что вы так смотрите? Да-да, любовник, теперь уж можно поведать. Да что там! Можно было б тогда… Слухи б гнусные рассеять. А то ведь чего только про цесаревича ни говорили! Аж до свального греха дошли… Мол, от того несчастная француженка и скончалась… От приступа она скончалась, от лихорадки! В одночасье сгорела – и все. Я и не успел…

– Так а что там, во дворце-то, случилось? – напомнил гость.

– Да ничего не случилось. – Доктор сердито дернул шеей, так, что едва не свалились очки. – Слухи ходили – обманом француженку привезли. Потом накинулись, снасильничали всем скопом, чуть ли не под началом самого Константина Павловича…

– Так не было этого?

– Конечно, не было! – Расхохотавшись, Леонид Федорович поправил очки. – Жози во дворец вместе с Бауром приехала. На его коляске. Великий князь к ней неровно дышал – это да. Может, и сладилось бы… Да только не в тот раз! Сели в карты играть, кальян курили, и ей плохо сделалось, велела к подруге везти…

– К Моренгейм, к баронессе?

– Ну да, к ней… Жози не хотела сразу домой… Думала, отлежится чуток, как раньше бывало… Не отлежалась! А я ведь предупреждал.

Вот так вот все и случилось, как и предполагал Денис. Обыденная совсем история, хоть и грустная. Мало ли людей от лихорадки померло, тем более в сыром-то Санкт-Петербурге? Просто обстоятельства смерти юной красавицы сложились весьма пикантные, вот и поползли слухи. Не сами собой поползли, кто-то их распространял, да так ловко, что, похоже, сам государь в оправдания братца своего не поверил. Да, верно, Константин Павлович и не оправдывался. При его-то взрывном характере… Психанул да послал всех, чем косвенно подтвердил все сплетни! Тем более что все хорошо знали его выходки с молодой супругой, как он ее, бедолагу, гнобил – что чести великому князю не делало! Супругу гнобил – да, но француженку не насиловал, не убивал. Само по себе все сложилось, просто выпал мадам Араужо несчастливый билет.

– Ну что, Денис Васильевич? Давайте-ка отдохнем до вечера часок-другой, а там уж будет общество! Уж стихи-то вы… уж не смею и просить…

– Почитаю, – усмехнулся гусар. – Раз уж в гости незваным явился… Прочту!

* * *

…Увижу ли тебя, услышу ль голос твой?

И долго ль в мрачности ночной

Мне с думой горестной, с душой осиротелой

Бродить вокруг обители твоей?

Прочитанные поэтом строчки утонули в аплодисментах. В особняке Буташкиных нынче и впрямь собралось общество. Полковник Сашка Васнецов, окрестные помещики и даже юные актрисы Императорского театра! Славно было, весело. В не шибко просторной, но уютной зале уместились и уставленный яствами стол с гостями, и нанятые музыканты, и еще оставалось место для танцев и игр. Кто-то из помещиков, выпив, пустился хватать всех за руки, пытаясь водить хороводы, женщины требовали танцев, а юная актриса Яночка Кукина предложила поиграть в фанты.

– На желание, господа, на желание!

Идея эта тотчас ж обрела всеобщую поддержку, правда, помещики, те, что потрезвее, косились на своих жен… Денис, глядя на актрисок, хмыкнул: с этакими-то прелестницами – да в фанты? Шарман!

Одернув платье, так, чтобы лучше была видна грудь, Яночка уселась за стоявший в углу клавесин:

– Я буду играть, а вы – угадывать. Не угадаете – фант. Ну, господа, кто первый?

Вызваться никто не успел: помощник доктора – тот самый молодой человек, что встречал Давыдова – подошел к хозяину дома и что-то зашептал на ухо. Все насторожились.

– Ах, вон оно что… Полозья, говоришь, лопнули? Ну, ничего удивительного на наших-то ухабах. Кто, говоришь… Графиня? Ну, зови, зови… Рады будем видеть! А с санями ее, с возком придумаем что-нибудь…

– Господа! – Поднявшись, Леонид Федорович постучал вилкою по бокалу, требуя тишины. – В наших краях оказалась графиня Анна Визелиус, из Финляндии. В возке лопнули полозья. Графиня просит помощи… Вот я и подумал: а не пригласить ли ее к нашему столу?

– Конечно же пригласить!

– Тут и думать нечего!

– Зовите, любезнейший доктор, зовите!

– Ах, она, небось, замерзла, бедняжка…

Заинтригованные гости повернулись к дверям…

– Графиня Анна Фрида Визелиус из Або! – войдя, торжественно доложил помощник.

Все притихли… У Давыдова пересохло во рту: в дверях явилось чудо! Молодая, невероятно красивая женщина, закутанная в темно-вишневую дорожную шаль. Изысканное черное платье, шитое серебром, модная шляпка с вуалью и темно-синей розою… А какая точеная фигура… Боже ж ты мой!

– Здравствуйте, господа, – откинув вуаль, улыбнулась гостья. – Рада присоединиться к столь приятному обществу. И… рада случаю, что привел меня к вам.

Денис вздрогнул. Где-то он уже видел этот лукавый взгляд, темно-шоколадные цыганские очи, соболиные ниточки бровей… Лицо греческой богини! Ах да… Да ведь совсем недавно эта красавица пронеслась мимо него на Каменноостровском! В коляске… Ведь она же! Она. Она!

Глава 6

Музыканты заиграли мазурку. Сидевшие за столом гости, до того чинно слушавшие Давыдова, тут же пустились в пляс, выкидывая совершенно невообразимые коленца, более походившие на какой-нибудь акробатический рок-н-ролл или брейк, нежели на вполне светский танец, пусть и быстрый.

Да мало того, мазурка! Собравшиеся раздухарились на полонез и даже на вальс со всеми его прижиманиями-обниманиями. Впрочем, здесь, в столице, вальс непристойным танцем не считался – однако, прогресс!

– Разрешите вас пригласить? – тщательно скрывая волнение, Денис подошел к Анне. – Не знаю, правда, как к вам обращаться? Мадам… или все-таки мадемуазель?

– Ах, бросьте все эти условности! – Графиня обворожительно улыбнулась. – Да, конечно же, я с удовольствием составлю вам пару. Обожаю танцы! Ж′адор дансе! Идемте же скорей, идемте!

Изящным движением красавица бросила на спинку стула шаль, обнажив худенькие белые плечи, и волшебный бродяга вальс подхватил, закружил обоих – скромного генерал-майора и обворожительную финскую аристократку. Ах, какая тонкая у нее оказалась талия! Вот уж поистине осиная, кажется, можно обхватить пальцами… И вместе с тем высокая упругая грудь, тонкая лебединая шея и синий, сияющий на тонкой серебряной цепочке камень в ложбинке… такой волнующей, зовущей…

– Вы такой сильный, Денис… – кружась, томно промолвила женщина.

Гусар сглотнул слюну:

– А вы… вы неплохо говорите по-русски… Так как же все-таки вас называть?

– Зовите меня просто – Анна, – вкинув очаровательные брови, негромко засмеялась графиня. – И… нам надо бы перейти на «ты»…

– Знаете, есть один немецкий обычай…

– Знаю. Брудершафт… Любезный доктор предоставил мне на ночь покои… Ах, как я устала, если б вы знали! Проводите меня?

– Обязательно!

– И… прихватите с собою вино, дорогой Денис.

Не прошло и пяти минут, как бравый гусар в компании невероятно красивой женщины и бутылки красного «Шато де Нуар» уже поднимался на второй этаж, в комнату, предназначенную для гостей и обставленную довольно изящной мебелью: просторная софа, застланная лоскутным одеялом, платяной шкаф, резной столик и два венских стула на гнутых ножках. Единственное окно комнаты закрывала темно-зеленая бархатная портьера, в шандале, на стене, тускло горела свеча.

– Дверь запереть? – тихо спросил Деис. – Хотя… вдруг ваш кучер…

– Он ушел искать плотников. Сани-то нужно чинить. – И графиня обворожительно улыбнулась.

– И я извозчика отпустил. Сказал, что завтра явится.

Поставив вино и бокалы на стол, Давыдов осторожно присел на краешек стула.

– Открывайте же! – со смехом промолвила Анна. – А я пока переоденусь… Знаете, весь день в этом платье… Сил больше никаких нет. Надеюсь, не очень вас буду смущать?

– О нет, нет, что вы!

Графиня подошла к шкафу, укрылась за распахнутой дверью. Денис краем глаза увидел, как женщина сбросила обувь, этакие теплые зимние боты, впрочем, довольно изящные… Ого! Вот уже и платье, шурша, упало к ногам красавицы! Боже, боже… неужели…

– Вы, кажется, пролили вино… Ничего… я сейчас вытру.

Анна явилась к столу босая, в одной ночной рубашке – тонкой, вовсе не скрывающей торчащих сосков. Распущенные локоны ее, черные, с некой аристократической рыжиною, рассыпались по плечам…

– Вы тоже можете снять свой сюртук, Денис… и обувь… вот… так, хорошо… Что вы там говорили про немецкий обычай?

Их губы соприкоснулись… и словно пробежала электрическая искра! Не в силах совладать с собою, Денис крепко обнял графиню… Целуя, потянул мягкую ткань, обнажив плечо… и грудь… трепетную, упругую…

– Ах…

Красавица отпрянула, с томным вздохом отбежала к софе, обернулась и с лукавым прищуром сбросила с себя сорочку! Боже, какое тело! Какие стройные бедра, плоский животик, полная, волнующе вздымающаяся грудь! Зарычав, словно дикий зверь, Денис живо скинул с себя всю одежду и метнулся в постель, словно в глубокий холодный омут…

О, как много чего знала графиня! Как много умела! И так… и этак… а еще… Вот вам и холодная финка! Впрочем, на финку Анна Визелиус походила мало. Скорее на женщину из гарема какого-нибудь восточного султана.

Наконец настал тот момент, когда утомленные ласками любовники без сил растянулись на софе.

– Кажется, никто нашего исчезновения не заметил, – погладив прильнувшую к нему графиню по спинке, прошептал Дэн.

Анна фыркнула:

– Они в карты играть сели. Уж точно им не до нас… Ого! Слышите? Похоже, гости-то разъезжаются…

На улице, во дворе, и в самом деле послышались голоса. Вскочив с постели, графиня подбежала к окну, отдернула штору, нагнулась… Вот уж этого гусар не мог вынести! Вот этой вот позы… даже несколько уставший… Вскочил, подкрался на цыпочках сзади, провел рукой по спине, обхватил полные упругие ягодицы, обнял, погладил животик и грудь… и вот уже рука его коснулась жаркого лона… И вот уже вновь послышались томные стоны любви! А потом – снова вино… софа… лоскутное одеяло…

– Расскажи мне что-нибудь, – тихо попросила графиня. – Что-нибудь этакое… страшное… и страстное… Вот, к примеру, на местном кладбище, говорят, похоронены почти сплошь убийцы да упыри! По ночам они выходят… Ужас, верно?

– Ага…

– А еще про памятник государю Петру болтают, будто он – живой!

– Живой?

– Ну, по ночам оживает. А еще… еще у моей финской подруги здесь, в Петербурге, жила одна знакомая… давно уже. Так вот, – Анна сверкнула глазищами. – Ее, знакомую эту, снасильничал сам великий князь Константин Павлович! От того она и умерла!

– Врут, – подавив удивление, спокойно возразил Денис. – Никто ее не насильничал, если ты об одной француженке… И умерла она не от этого… Наш любезный хозяин, доктор Буташкин, при сем, кстати, присутствовал. Так что, шер амии, не верь глупым слухам!

– Слухи говоришь? Ага… Ой, луна-то какая! Не луна – лунища! Глянь-ка, на полнеба почти.

И впрямь большая медно-золотая луна нависала над самым домом, освещая все вокруг мертвенно-призрачным светом, заглядывал в расшторенное окно…

Встав, графиня взяла свечу и подошла к окну… Постояла, любуясь на луну, задула свечку и томно потянулась:

– Спать охота… ах… Устала… Бон нюи, мон амии.

– Бон нюи…

Давыдов и сам уснул, провалился в сон тотчас же, едва только голова коснулась подушки. А проснулся от шороха – все ж таки военный человек. Анна осторожно встала, прокралась к шкафу, быстро одеваясь… Зачем она это? К чему? Что, уже уезжает? Или просто захотела в уборную? Да, пожалуй, что так – в одной ночной рубашке, пожалуй, холодно. Вот и оделась…

Денис прикрыл глаза – графиня подошла к нему, нагнулась, словно бы прислушивалась, спит или нет? А вот это уже Давыдову совсем не понравилась! Ну подумаешь, приспичило в туалет, пустяки, дело-то житейское. К чему ж тогда так вот себя вести, с осторожностью? Вон и боты свои не надела, с собой взяла, чтоб не топать! И на плечи накинула не шаль, а сразу пальто… Хм… Вот вышла – выскользнула бесшумно. Осторожно прикрыла дверь…

Заинтригованный молодой человек тут же вскочил и, быстро натянув одежду, выглянул в коридор… Чья-то тень скрылась в соседней спальне! Чья-то? Хм… Так вот оно что! Так она еще и с другим спуталась? С кем-то из гостей? Не ему ли светила свечой в окно? Знак подавала, чтоб вернулся… Ах ты ж…

Вне себя от гнева – очень уж не любил, когда обманывали, держали за дурака – Давыдов ворвался в опочивальню… И тут же опешил от увиденного! Над широкой кроватью со спящими склонилась тонкая и какая-то хищная фигура графини… с кинжалом, зажатым в поднятой для убийства руке!

– Стой! – громко крикнул гусар.

Крикнул и тотчас же метнулся влево, почти упал, проделав привычный маневр уклонения от вражеской пики! Правда, сейчас вместо пики был летящий прямо в сердце кинжал… Со стуком впившись в дверной косяк, клинок задрожал от злобы… Графиня же – злобная фурия! – вмиг бросилась к дверям, по пути ударив Дениса ногою. Однако, как говорят на селе, прошла любовь, завяли помидоры!

– Ой! Что это? Кто?

Спящие проснулись. Доктор Буташкин и его супруга. Так вот кого злодейка собиралась убить!

– В доме убийца! – убегая, крикнул Денис.

Куда же могла деться Анна? Если она Анна… Ага, вот она… Вниз! Вниз! Перепрыгивая через три ступеньки, Давыдов выскочил во двор и бросился седом за убегающей женщиной. Та, скользнув в незапертую калитку, бросилась по дороге к лесу… Куда ж ты, дура? Все равно не уйдешь. Кроссы уж точно по утрам не бегаешь, нет в здешних временах такой странной привычки ни у кого, особенно у женщин… Ну, беги, беги… Ох ты ж, черт!

Впереди, в свете полной луны, виднелись легкие сани, запряженные парой лошадей. Ага! Так вот оно… Так вот куда делся кучер… Ни за какими плотниками он не пошел. Верно, именно ему графиня вечером светила свечой. Подавала знак, чтоб ждал на запасных санях. Он и ждал. Только вот встал далековато! Не добежать злодейке до них. Нет, не добежать!

Анна уже была близка, еще пара шагов – и можно хватать за шиворот… А уж дальше пойдет разговор! Уж дальше… Оппа! Послышался свист… Бегущая впереди женщина вдруг споткнулась! Резко, будто с разбегу ударилась головой о внезапно возникшую невидимую стену. Ударилась и упала… А возница тотчас же покатил прочь, с посвистом настегивая лошадей! Трус, не дождался хозяйки, задницу свою спасает. Что ж, теперь его не догонишь.

– А ну-ка вставайте, любезная! Поднимайтесь же, кому говорю?

Давыдов наклонился, дотронулся до шеи упавшей… и, тут же отдернув руку, перевернул тело на спину… Именно тело, вернее – холодеющий труп, щедро орошенный свежей дымящейся кровью! В тонкой шее графини торчала небольшая стальная стрелка. Такие используют в охотничьих арбалетах. Так вот что это был за свист…

* * *

– Ну, что же, господин генерал-майор… – Министр внутренних дел Российской империи Осип Петрович Козодавлев, в скромном черном сюртуке со звездой Владимира на груди, прошелся по кабинету, заложив за спину руки. Обрамленное верноподданническими бакенбардами лицо его, немного брыластое и чуть тронутое небольшим оспинками – или, скорей, то были конопушки, – излучало некую важную задумчивость. Осип Петрович, прохаживаясь, цедил слова, как, верно, и положено высшим имперским сановникам.

– Вы ведь, Денис Васильевич, неплохо справились, – продолжал министр. – Верно, Сергей Кузьмич?

Остановившись напротив высокого окна, Козодавлев глянул на ползущий по льду Невы обоз, задернул штору и посмотрел на Вязмитинова, расположившегося в удобном кресле за приставным столом. Кабинет сей, для обычного присутствия довольно уютный, предназначался для приема гостей… Гостей не простых, особых. Впрочем, иных в Министерство внутренних дел и не звали.

– Справился, справился! – Полицейский министр нынче заглянул в МВД этак по-соседски, по-простому, тоже без вицмундира, в партикулярном сюртуке с красным, в золоте и брильянтах, крестом Святой Анны на шее.

– Осмелюсь, Осип Петрович, добавить: не только справился, но и в тайности все соблюл!

– Да вы, Денис Васильевич, хват! – Одобрительно кивнув, Козодавлев уселся за стол и, вытащив из вороха бумаг желтоватый листок, протянул его Давыдову: – Это вот, извольте глянуть, ходатайство на высочайшее имя. О восстановлении вашего звания генерал-майора. Думаю, государь сие подпишет, и в самое скорое время… Подпишет, подпишет, не сомневайтесь!

Во время всего этого разговора Денис ожидал какой-то бяки! Министра внутренних дел мало кто жаловал, друг Давыдова граф Федор Американец Толстой обзывал Козодавлева жадным чинушей, князь Вяземский тоже был точно такого же мнения, правда, мысли свои вслух не выражал. Некоторые же, и Денис об этом знал, называли Осипа Петровича вполне конкретно – подлейшим из подлейших. Да уж, с таким типом ухо нужно было держать востро. Да и Вязмитинов, к слову, мягко стелет, да жестко спать!

Ах, попал Денис Васильевич в водоворот, еще с Москвы увяз коготок, теперь вот здесь, в Петербурге… Коготок увяз – не пропасть бы всей птичке! И дернул же черт… Или все же не черт – судьба.

– А до того, господин генерал-майор, у нас к вам вот какое предложение… – Министр внутренних дел неожиданно глянул на гусара таким тигриным взглядом, Сталин бы обзавидовался!

– Сперва скажу то, что скоро будут знать все. Наш посол сообщил из Парижа… Узурпатор, Наполеон Бонапарт, бежал с острова Эльба!

– Как бежал?! – Дэн вовсе не сыграл удивление: про Наполеона, про побег его, про будущие «Сто дней» он просто забыл за всеми своими суматошными делами. Просто забыл…

– Вы понимаете, что это означает, господин генерал-майор?

– Что означает, понятно. Войну! – Давыдов пригладил усы и спокойно посмотрел в тигриные глаза министра.

– Эй, эй, не так скоро! – запротестовал Вязмитинов. – Узурпатор едва только высадился… Король Людовик отправил против него войска!

Денис невесело улыбнулся:

– Позволите высказать свое мнение, господа?

– Да, да, пожалуйте!

Министры переглянулись.

– Я полагаю, посланные королем войска уже перешли на строну Бонапарта и приветствуют его как своего законного императора!

– Вот как?! – вскинув густые «брежневские» брови, Сергей Кузьмич неодобрительно закряхтел. – Это почему же, позвольте спросить?

– Наполеон – слава Франции, монархия же – ее горе, – по-солдатски, с плеча рубанул Денис.

– Да вы, братец, рэволюционэр! – Козодавлев желчно расхохотался… и покивал. – Да, генерал-майор! Именно так и случится… если уже не случилось. Слишком много во Франции еще связано с Наполеоном… и слишком многие. Так вот, Денис Васильевич, вы ведь, конечно, попросите сейчас же аннулировать свой отпуск, дабы отправиться в действующую армию.

– Да! – взволнованно подтвердил Денис. – Там, в Пруссии, мои друзья, удальцы-ахтырцы! Да мы с ними этого чертова Бонапарта…

– Не забывайте, Российская империя не планирует новый военный поход. Все войска в Пруссии подчиняются союзному командованию, – напомнил министр внутренних дел, – фельдмаршалу Гебхарду Блюхеру. Впрочем, он вас, сколь мне ведомо, жалует.

Высший полицейский чин – Вязмитинов, – почмокав губами, тоже выказал свою осведомленность:

– Помнится, именно под командованием герра Блюхера и произошла та мясорубка при Ла-Ротьере, за которую наш друг Денис Васильевич получил генеральский чин. Так ведь, Денис?

– Да, так, – коротко кивнул Давыдов. И впрямь мясорубка тогда вышла знатная… Мог бы и не выжить!

– Фельдмаршал лично написал на вас представление, – усмехнулся Осип Петрович. – Право же, жалует вас пруссак, жалует!

Давыдов лишь хмыкнул:

– Да как же ему не жаловать-то? Гебхард Леберехтович и сам из прусских «черных» гусар! Рывок, быстрота, натиск! Как же ему гусаров не жаловать?

– Ну и тем лучше, – потер руки всесильный министр. – Споетесь с ним, думаю, и дальше. Только вот путь ваш в Пруссию через Польшу лежит, через Варшаву… И мы с Сергеем Кузьмичом очень бы хотели, чтобы вы, Денис Васильевич, довели бы до конца то самое дело, что тянется еще с давних времен. Понимаю, вы едва не погибли…

– Опять великий князь! – Гусар едва не выругался матом. – Ну да, уж от него не отстанут. Надо всех вычислить да к ногтю… Однако что же, кроме меня – некому?

– В том-то и дело, что некому, брат Денис, – взволнованно подтвердил Вязмитинов. – Ты уж у нас человек проверенный, опытный, умный… Ну помоги, Денис Васильевич, слезно тебя прошу! Вот и Осип Петрович тоже…

– Да что там мы?! Вся Россия просит! – Козодавлев вздохнул. – Великий князь Константин Павлович – цесаревич, наследник престола… А ну-ка кто его на шантаж возьмет? Так что уж, Денис Васильевич, не обессудьте… Уж до того, как союзники наши армии супротив супостат соберут, у вас время имеется. Месяц, другой… Может, кого из вражин и отыщете… За ушко да, как говорится, на солнышко!

– А мы уж тоже, со своей стороны, всемерно поспособствуем, – подхватил полицейский министр. – И звание генерал-лейтенанта тебе, Денис Васильевич, вовсе не помешает, а?

Денис кашлянул в кулак:

– Да мне б свое вернуть!

– Вернем! Обязательно вернем. Правда, не все так быстро в государстве российском делается.

Осип Петрович развел руками и, внимательно посмотрев на Дениса, прищурил глаза:

– Вижу, вы спросить что-то хотите? Так не стесняйтесь же!

– Та женщина, Анна… Кто она? – вскинул брови гусар. – Или это секрет?

– Не секрет. – Козодавлев скривил в усмешке свои тонкие некрасивые губы. – Вдова секретаря австрийского посольства… и вторая жена Мелик-паши. Чтобы знали, Мелик-паша – глава тайного комитета при его величестве султане Махмуде!

– Турецкая разведка строит козни против великого князя? – удивился Денис. – Им-то зачем?

– Им как раз есть зачем. – Министр внутренних дел улыбнулся, показав редкие желтоватые зубы.

«На редкость некрасивый человек, – неприязненно подумал Давыдов. – И говорят – первостатейная сволочь».

– Султан Махмуд, знаете ли, реформатор. – Козодавлев побарабанил по столу тонкими сухими пальцами… – Опаснейший для России тип… Как там у вас было-то? «Нет честности ни в чем, идет всё на коварстве, и сущий стал разврат во всем дичином царстве!»

Денис вздрогнул, услыхав собственные стихи в исполнении всемогущего министра! Стишок-то был крамольный, басня «Орлица, Турухтан и Тетерев», именно за нее Давыдова когда-то сослали в Малороссию! Именно за нее прогневался государь! Давно, давно писаны сии строчки, в далеком восемьсот четвертом году, еще до всех войн. Казалось бы, ныне и позабыто все – ан нет! Козодавлев напомнил. Мол, мы, господин Давыдов, все про тебя знаем и ничего не забываем. Так что работай, служи, оказывай услуги царственной фамилии, не то… Ух-х!

– Великий князь Константин Павлович лично примет вас в Варшаве, – напутствовал на прощанье Осип Петрович. – Мы уже отправили с людьми де Санглена секретное письмо…

Уж отправили… Денис сдержал усмешку. Ну да, ну да, ведь знали, что согласится. Маркиз де Санглен, к слову, глава тайной разведывательной службы империи. Может, поможет, ежели что? Или опять самому по себе выезжать? Бог весть, бог весть… Ну что же, однако – в путь! Может, еще доведется с самим Наполеоном поквитаться. За двенадцатый год!

* * *

Варшава встретила Давыдова бурным весенним ливнем и молодой зеленью, уже в конце марта здесь вовсю пахло весной! Потоки воды стекали по мостовой в Вислу. Возле королевского замка, у разноцветных домов уже открылись многочисленные летние кафе, над площадью струился ароматный запах свежесваренного кофе и булочек.

Первым делом Денис, как и положено офицеру, заглянул в канцелярию великого князя – отметиться.

– Давыдов, Денис Васильевич. – Лощеный офицерик в темно-зеленом драгунском мундире с эполетами ротмистра пробежал глазами поданные Денисом бумаги и нагло ухмыльнулся. – Хм… Непонятно все-таки, кто вы? Полковник или все же генерал-майор?

– Да хоть горшком назовите! – взбеленился гусар. – Только не сажайте в печку.

– В печку не посадим… – Ротмистр покривил губы, узкое бритое лицо его выразило даже некую мстительную радость – ну какой же драгун да при случае не уест гусара? – В печку не посадим… Однако задержаться придется!

– Я, между прочим, не прогуливаться, а воевать еду! – с вызовом бросил Денис. Ишь, блин, какой-то там драгунишка, ротмистр… А выпендрежу – будьте-нате!

– Все едут, – самым педантичным тоном проскрипел канцелярист. – Подождете. А документики покуда у нас останутся – для рассмотрения!

Давыдов, покусав ус, спросил уже откровенно издевательски:

– Это на основании чего же, позвольте узнать?

– На основании Высочайшего рескрипта! – со всей лютой любезностью отчеканил ротмистр. – Приказ государя-императора Александра Павловича. Великому князю предписано задерживать всех следующих из отпусков офицеров и самому решать их судьбу. Так что ждите, когда великий князь вызовет и распорядится.

– И долго ждать?

– А вот уж того не ведаю. – Драгун злорадно ухмыльнулся. – Сказано вам: ждите!

Давыдов выскочил из канцелярии как оплеванный. Похоже, секретное письмо, по заверению министров, уже направленное цесаревичу с людьми маркиза де Санглена, покуда до адресата не дошло. И когда только дойдет, интересно?

Что ж, как бы то ни было, а придется хоть как-то устраиваться. Кто его знает, сколько придется в этой чертовой Варшаве торчать? Месяц, два? Денис все же надеялся, что не больше.

Верный слуга Андрюшка дожидался своего хозяина в коляске и, сидя на козлах, болтал с местными извозчиками на смеси русского и польского. То есть Андрюшка-то говорил по-русски, а отвечали ему, естественно, по-польски, причем, на удивление, все друг друга хорошо понимали.

– Я, барин, все про квартиру выспрашиваю, – по возвращении Давыдова браво доложил слуга. – Вот, говорят, в Праге и в Голедзинове недорого.

– О так, так, пан, – дружно закивали стоявшие рядом извозчики. – Дешево. Тани пансьонат, тани! Прага – да, Голедзинов…

– Недорого, говорите? – задумался гусар. – А далеко это отсюда?

– Чрез реку, пан. По мосту. Бардзо близко.

– Близко, говорите? Но – за рекой? А что там – доходные дома, избы?

– Пансьонат, пан! Я покажу, хотите? А на том бржегу, на этом берегу ничего толкового не отыщете… Суета! Так едем?

– Едем, – усевшись в коляску, решился Дэн. – Давай, пан возница, показывай.

Извозчичья пролетка загрохотала впереди, коляска Давыдова покатила сзади. Ливень к этому времени уже кончился, и в разрывах лиловых облаков показалось чистое голубое небо и солнышко, весело отразившееся в Висле.

Раскинувшись в коляске, Денис Васильевич любовался городом, его древними стенами, домами, мостом. Великая польская держава, пришедшая в конце восемнадцатого столетия в полный раздрай, была поделена между ее более могущественными соседями – Австрией, Пруссией и Россией. Сейчас, после всех войн, в Вене заседал конгресс, решавший судьбу польских земель. Дело шло к созданию Польского королевства в составе России… Но вот какие земли туда войдут, что достанется Австрии и Пруссии – об этом пока можно было лишь догадываться.

Пока же великий князь Константин был назначен главнокомандующим польскими войсками, кроме того, цесаревич привел с собой русский гвардейский отряд, канцелярию и казаков. Кроме того, собственная канцелярия имелась и у Николая Николаевича Новосильцева, блестящего вельможи и личного друга царя, назначенного вице-президентом временного совета управляющего Варшавским герцогством – будущим Царством Польским. Так что русских в Польше было не то чтобы много, но все же имелось.

– Вот здесь, очень хороший пансьонат! – остановившись напротив ажурной чугунной ограды, громко пояснил извозчик. – Очень хорош. Бардзо! Хозяйка – моя колежанка… добрая знакомая… пани Ванда Граневска, помещица и вдова.

Небольшой двухэтажный особнячок, обитый выкрашенными зеленой краскою досками, прятался в тени акаций и кленов. Рядом располагался и флигель, такой же, как и дом, в два этажа, он завершался островерхою башенкой, окруженной зарослями смородины и малины.

– А хорошо здесь, верно, в июле, – глянув на флигель, невольно заулыбался Денис. – Руку из окна протянул – вот тебе и ягоды… Да, милейший, вот тебе за труды!

Вытащив кошель, гусар сунул извозчику серебряный двугривенный, что по местному курсу соответствовало одному злотому и десяти грошам, сумма не столь уж и малая. Но, конечно, это не петербургские восемьдесят копеек за одну поездку!

– Бардзо дзенкую, пан! – Подхватив денежку, извозчик вежливо поблагодарил и, указав на вышедшую из дома худосочную даму в светло-сиреневом платье и такой же шляпке, тронул поводья. – Прощайте, пан. До звиденья.

– Пан желае пансьон? – поклонившись, поинтересовалась женщина. Острым своим личиком и длинным носом она чем-то напоминала старуху Шапокляк из старого детского мультика.

По-русски она говорила не очень хорошо, но вполне понятно, тем более что все славянские языки в той или иной степени схожи друг с другом, и польский здесь не исключение, разве что слишком много шипящих.

Пан желал «пансьон». Две комнаты во флигеле и расположенная на заднем дворе конюшня обошлись Давыдову в три рубля, примерно в два с половиной раза дешевле, чем в Петербурге.

– Три рубля? – на всякий случай утончил гусар.

– О, так, так! – хозяйка закивала с такой энергией, словно хотела проткнуть носом землю. – Двадцать злотых, пан!

Тут же и заселились, и вскоре были накормлены недурным обедом, тем более что Давыдов заплатил за месяц вперед. После решения насущного вопроса с жилищем можно было спокойно ожидать вызова великого князя… Впрочем, спокойно не вышло – Денис все же нервничал, памятуя пословицу «Ждать да догонять – хуже нету!».

На следующий день в одиннадцатом часу утра Денис Васильевич вновь был в резиденции великого князя. Просто маячил там безо всякого дела, рассказывал всякие байки свитским лощеным мальчикам, хохотал, чем быстро довел до белого каления пресловутого ротмистра. Тот скрипел зубами, но сказать ничего не смел – Давыдов все ж таки был… хм… хоть пусть и не генерал-майор, пусть полковник, но и это звание куда как выше ротмистра!

Пользуясь хорошим деньком, Денис Васильевич покинул канцелярию цесаревича где-то около полудня, намереваясь отобедать в одном из варшавских кафе…

– Да хоть вот в этом! – заметив симпатичную вывеску, Давыдов хлопнул рукой сидевшего на козлах слугу. – А ну-ка, останови, Андрей Батькович. На вот гривенник. Купи себе пирогов. Вон, тут, я вижу, разносчики…

– Благодарствую, барин!

Кроме пирогов на рыночной площади еще разносили напитки и торговали разного рода мелочью. Тоже в разнос, без лотков, видать, день сегодня выпал не торговый.

Кафе гордо именовалась «Сирена», и на вывеске был нарисован щит с грудастой русалкою – гербом Варшавы.

Денис только-только устроился за столиком на террасе и даже не успел еще сделать заказ, как из-за угла, от старой ратуши, вылетела стайки мальчишек с газетами.

– Świeży pokój, panowie! Najnowszy numer! Napoleon wszedł do Paryża! Król Ludwik uciekł! Napoleon ponownie cesarz Francji! – громко кричали газетчики.

Все было понятно и без перевода! Наполеон все же вошел в Париж, а король Людовик бежал. И теперь Бонапарт вновь император Франции!

Прохожие поспешно расхватывали газеты, кто с опаской, а кто и с откровенной радостью, не обращая особого внимания на многочисленных русских офицеров, проходивших по улицам или, как и Давыдов, сидящих в кафе.

– Эй, эй! – Денис подозвал мальчишку, купил газету, развернул… Н-да-а… Пытаться прочесть по-польски – то еще удовольствие! Да и черт с ним…

Заказав у подбежавшего официанта суп с клецками, краковской колбасы и пива, гусар взял в руки тотчас же поданную кружку и, сделав долгий глоток, невольно прислушался… Кажется, за соседним столиком говорили по-русски. Похоже, как раз и обсуждали свежие новости.

– Да смотрите же, господа! Вот, здесь же написано… Я вам сейчас переведу… Вот! Бонапарт взял Гренобль безо всякого выстрела! Посланные против него войска тотчас же перешли на сторону узурпатора. Маршал Ней, нарушив присягу, вновь признал Наполеона императором. Ага… Вот тут, господа, забавно… Пишут, что агенты Бонапарта приклеили на Вандомской колонне листовку, послание узурпатора королю… Сейчас я вам процитирую, господа… Вот: «Наполеон – Людовику. Брат мой король! Не посылай мне больше солдат – спасибо, их у меня уже достаточно». А?! Что вы на это скажете? Какой наглец, господа? Однако ж – без единого выстрела! Забавно, забавно…

Давыдов про себя хмыкнул: ничего забавного в возвращении Наполеона к власти он не видел. В воздухе снова запахло большой войной – порохом, кровью, смертью…

Отобедав, Денис велел натрескавшемуся пирогов Андрюшке везти его домой, сиречь – в Прагу, как именовался пригород Варшавы сразу же за мостом. Когда-то суворовские чудо-богатыри брали сие предместье штурмом… и русских в Праге не любили особенно… о чем чертов извозчик, конечно же, не предупредил.

Пани Ванда выбежала из дома, едва только коляска гусара въехала во двор.

– Tylko że przyjeżdżali! Taki przystojny oficer, z wąsami… jak on się nazywał… – быстро зачастила женщина.

– Постойте, постойте! – Выбравшись из экипажа, Давыдов замахал руками. – Говорите как-нибудь помедленнее, прошу вас! А то ведь, честно сказать, ни черта не поймешь. Кто приезжал? Зачем? Офицер, говорите?

– Так, так, пан! С усами. Как это… флигель… флигель…

– Флигель-адъютант?! – ахнул Денис. – И что? Что он велел передать?

– Ах, он же оставил бумагу! Teraz… сейчас…

Повернувшись к дому, хозяйка что-то громко закричала, по видимости – служанке. Та сей же час выскочила с желтоватым, сложенным вчетверо листком, скрепленным красной сургучной печатью с двуглавым орлом.

– Дзенкую, пани.

Поблагодарив хозяйку, Денис Васильевич поднялся к себе (на первом этаже жил верный слуга Андрюшка) и не мешкая вскрыл послание…

Завтра в одиннадцать часов пятнадцать минут ему предписывалось быть в приемной великого князя «для принятия решения по вашему делу». Ну наконец-то! Денис ликовал. Наконец-то хоть что-то сдвинулось. Да и пора бы уже, пора… Узурпатор уже в Париже!

Утром Давыдов явился в канцелярию цесаревича ровно в одиннадцать, нагло надев мундир с генеральскими эполетами. Ну, ежели великий князь скажет, что полковник, тогда… тогда что ж…

Тепло-коричневая, с золотыми шнурами форма ахтырских гусар очень шла Денису… как пошла бы, верно, и любому мужчине, истинному защитнику Отечества! Было тепло, и Давыдов, сбросив с плеч вторую «венгерскую» куртку – ментик, закрепил его шнуром. Ах, как приятно била по ногам тяжелая кавалерийская сабля! Как сияло мундирное золото… И все проходящие женщины дружно оборачивались вслед! Ну а что вы хотите? Хочешь быть красивым – поступи в гусары! Недаром сказано.

Цесаревич принял его около часу дня. Что уж тут говорить, помурыжил, как и положено особе царственных кровей! Денис уже устал ждать, уже взмок от нервного пота, угадывая за спиною смешки и презрительные взгляды свитских, всяких там адъютантов, интендантов и прочей швали. Их бы, гадюк штабных, в бой! Да заставить помахать сабелькой. А то разжирели тут, вон, какие ряхи наели!

– Полковник Давыдов! – внезапно ударило по ушам. Денис похолодел – «полковник». А эполеты-то… Вот ведь стыд, стыд… Хотя какой там стыд? Чай, эполеты сии не в кабинетах получены.

– Ваше высочество! Генерал-майор Давыдов для аудиенции явился! – войдя в кабинет, вытянулся гусар.

Стоявший у окна цесаревич медленно повернулся. Статная фигура в темно-синем мундире с пышными эполетами и голубой муаровой лентою через плечо. Круглое лицо. Заметная лысина. Оловянные, чуть навыкате глаза… А уж взгляд! Как у бульдога!

– Quoi? Qu’y a-t-il? Vous êtes colonel ou général?[1] – визгливо закричал Константин Павлович. – Нет! Это ж черт знает что такое… Распустились! В партизанство ударились! Забыли, мон шер, что армия – это порядок и высшее начальство! Даже не знаю, как вас теперь приучить к дисциплине? Разве что погонять на плацу! Да-да, погонять, Давыдов! Как желторотого мальчишку-кадета. И гонять до тех пор, пока вы не позабудете свои дерзкие замашки!

Лицо великого князя покраснело от гнева, он уже брызгал слюной, кривя тонкие злые губы… Кричал…

Денис тоже покраснел и уже не знал, что и думать, как вдруг…

– Ну как? Произвело впечатление? – оборвав крик, спокойно спросил Константин. Затем, подмигнув ошарашенному визитеру, указал на неплотно прикрытую дверь и приложил пальцы к губам.

Давыдов снова вытянулся и кивнул – понял. Цесаревич просто разыгрывал спектакль… Но, черт побери, как талантливо! Майков бы обзавидовался, глядя на такого артиста.

– Проходите сюда, к окну… – шепотом промолвил великий князь. И тотчас же вновь повысил голос до визга: – Сейча-ас! Сейчас, голубчик, я все ваши бумаги просмотрю… А как же!..

Повизжал и снова продолжил спокойно и тихо, почти что шепотом:

– Де Санглен передал послание. Вчера принесли. Два наших министра обсказали все. Ведомства, конечно, малопочтенные, однако государству необходимые. Так что скажешь, генерал-майор? Кто-то против меня играет? Так?

– Вне всяких сомнений, ваше высочество, – отрывисто кивнул Давыдов. – Играют. И это еще мягко сказано! Используют любой ваш промах… Прошу прощенья за дерзость.

– Ничего. Так что же, полагаете, враги империи не оставят меня в покое и здесь, в Варшаве?

Денис спрятал усмешку:

– Тем более – здесь! Идет ведь конгресс в Вене, вы туда ездите… Недруги наши очень захотят о сем конгрессе узнать.

– Что же они, меня выкрадут? – негромко рассмеялся цесаревич. – Пытать будут? Так я им и сказал!

– Кроме вас есть еще документы, бумаги… Их можно украсть!

– Пусть только попробуют! – Константин Павлович недобро прищурился и сложил из пальцев самый натуральный кукиш. – Ну что же… Действуй, генерал-майор. Действуй, как считаешь нужным… Но меня информируй! Не люблю, знаешь ли, когда что-то делается за спиной. Все! Теперь иди… Идите, Давыдов! Ждите решения. И подумайте о своем поведении! Хороше-енько подумайте. Настоятельно советую вам.

Ах, какими злорадными взглядами провожали Давыдова свитские! Особенно тот ротмистр… Впрочем, и остальные были хороши. Вот ведь собрались, гадюки! Сплелись в клубок.

* * *

Местные, так сказать, светское общество, не то чтобы выслуживались, но все же стремились выказать полную свою лояльность новой власти, причем желание это частенько вступало в противоречие с некою великопольской фрондой, этаким тяготением к старинным вольностям Речи Посполитой, к своеволию магнатов и шляхты, к парламенту – сейму.

Император Александр Павлович о подобных настроениях новых своих подданных был прекрасно осведомлен и старался действовать так, чтобы сделать политическое положение будущего Царства Польского в составе Российской империи… как можно более комфортным? Нет, пожалуй, как можно менее болезненным. Предосторожность вовсе не лишняя, зная склонность поляков к бунту.

Как бы то ни было, а в обществе давали балы, приглашали русских офицеров… Позвали и Дениса. Прознали, и как-то раз один весьма небедный и влиятельный в определенных кругах господин, владелец парочки особняков в Варшаве и поместий под Белостоком и нескольких ткацких мануфактур в Лодзи, самолично нанес визит пану генерал-майору.

Звали его Яцек Хвороцкий. Чуть сутуловатый, высокий, по сложению, скорей, сухопарый, с длинным вытянутым лицом и породистым, с небольшой горбинкой носом, сей ясновельможный пан, по слухам, был близок к Яну Домбровскому, бывшем фрондеру и «рэволюционэру», этакому господину «эгалите», отдавшему свою шпагу Наполеону… и после поражения последнего обласканному императором Александром. Русский государь имел насчет Добмровского далеко идущие планы… Значит, и пан Хвороцкий нынче был на коне.

– Обязательно приходите, уважаемый пан Давидов, прошу пана, прошу! – Свидетельствуя свое полное почтение, Хвороцкий лично пригласил Дениса на бал. – Знаете, будет общество, важные господа, офицеры… Ну и дамы, конечно. Куда же без них?

Конечно же Денис согласился, не кочевряжился даже и для виду. Войти в местный свет, познакомиться… с чего-то начать.

Парадная зала в варшавском особняке Хвороцкого блистала огнями десятков свечей. Оркестр играл полонез, нарядно одетые дамы и господа танцевали, играли в карты, конечно же, отдавали должное яствам и вину, предоставленным хлебосольным хозяином. Кроме Дениса Васильевича на балу присутствовало немало русских – офицеров и статских, чиновников из обеих канцелярий.

Русские и шляхтичи уживались здесь достаточно мирно… пока преизрядно не выпили! А уж тогда зашумели и те, и другие. Кто-то вспомнил Речь Посполиту и великую Польшу от Балтийского моря до Черного. В ответ тут же припомнили Смуту и всех Лжедмитриев, и тут уж наступила очередь разделов страны и всяческого превозношения поляками Бонапарта, создавшего в составе своей империи Варшавское герцогство. Многие, очень многие из присутствовавших на балу поляков воевали за Наполеона…

Взаимные обвинения звучали все громче и громче, по всему, дело шло к хорошей драке, несомненно, закончившейся бы дуэлями и прочим смертоубийством, что явно не способствовало бы политике умиротворения, благоразумно проводимой в Польше императором Александром.

– Да мои предки, пся крев, били русинов под Оршей и под Смоленском… Да где только ни били!

– Предки? Ага-а! Да где же были ваши предки, когда страну рвали на куски? Что же они не оставили свои распри да не вступились за свою Родину?

– Да мы! Да мой род… Ах, вы та-ак?!

– А ну, цыц! – Быстро поднявшись на ноги, Давыдов изо всех сил грохнул по столу кулаком, так что вся посуда – бокалы, тарелки, ложки-вилки и прочее, – подпрыгнув, жалобно звякнула.

– Полагаю, в столь блестящем и утонченном обществе, что ныне собрал здесь ясновельможный пан Яцек, не дело кичиться заслугами да хвалиться прошлым, – громко заявил Денис. – Молоть языком почем зря – дело мужиков, хлопов… Мы же, панове, нынче поговорим о любви!

– O, panie generale mówi do czynienia! Господин генерал говорит дело.

Предложение Давыдова с восторгом поддержали все присутствующие дамы, начиная с самых юных «колежанок».

– Tak, tak, miłość! Tylko miłość! Да, да, любовь! Только любовь!

– L’amour sauvera le monde – любовь спасет мир! – Для лучшего понимания Денис перешел на французский, язык сей в Варшаве знали куда как лучше русского… впрочем, как и все российские дворяне.

– Я сейчас прочту вам свои стихи… – подкрутив усы, продолжил Давыдов. – Je vais vous lire mes poèmes! Ce sont des poèmes d’amour! Это стихи о любви… быть может, о любви несчастной…

Дамы взорвались аплодисментами:

– О да, да! Так! Пожалуйста, пан генерал! Просим!

Денис приосанился, дожидаясь, пока все затихнут. Плечистый, в коричневом ахтырском доломане с золотыми шнурами, гусар был чудо как хорош и не раз уже ловил на себе заинтересованные взгляды дам. К примеру, сидевшая напротив красивенькая брюнеточка в светло-бежевом бальном платье так стреляла глазками, так стреляла… Впрочем, с ней потом… Пока же, как и обещано, стихи!

Денис начал негромко:

Я вас люблю… Я вас люблю…

Так, как любить вас должно,

Наперекор судьбы и сплетней городских.

Наперекор, быть может, вас самих…

Все внимали в оцепенении, последние же строчки потонули в овациях.

– Кто, кто этот блестящий офицер? – приставив к уху сухонькую ладонь, спросила какая-то древняя старушка в розовато-фиолетовом наряде с рюшами, какие, верно, были в моде еще во времена короля Станислава Понятовского.

– Это господин Давыдов, бабушка. Русский генерал и самый знаменитый поэт!

– Знаменитый? Что вы говорите!

– Да-да, бабушка! Именно так…

Уступая многочисленным просьбам присутствующих, Денис даже спел под гитару и стоявший в углу клавесин – уж как смог – неплохим таким баритоном…

Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений,

И мимолетных сновидений

Не возвращай, не возвращай!

Понравилось. Многие женщины разрыдались – больно уж чувственным вышел романс. А Денис вошел в раж!

– И вот, я хотел о вальсе… из недавнего…

– Он сказал – вальс? – оживилась старушка. – Ой-ой-ой!

…так бурей вальса не сокрыта,

Так от толпы отличена,

Летит воздушна и стройна

Моя любовь…

За сим поэт умолк, встал, склонив голову, и, переждав бурные аплодисменты, махнул рукой дирижеру:

– Давайте, маэстро, музыку! Вальс!

– Вальс! Вальс! – рванулись к гусару дамы…

Однако первой прибежала одна, та самая востроглазая красоточка-брюнетка!

– Ой, господин Давыдов, можно вы со мной потанцуете? Ну пожалуйста, хотя б один танец, ладно? Ага?

– Ладно, – взяв девчонку за талию, улыбнулся гусар. – Потанцуем, ага. Только, чур, зови меня просто – Денис. Лады?

– Лады!

– Ну, вот и славненько…

Грянула музыка, подхватила, понесла закружившиеся в танце пары… Ах, какой стройненькой, легонькой, прямо-таки невесомой оказалась юная напарница Дениса! Как шло ей нежно-бежевое платье с оголенными плечами и глубоким декольте… Впрочем, грудь, кажется, подкачала: не было арбузных грудей, почти вообще никаких не было, и красотку сие обстоятельство, по-видимому, сильно смущало. Хотя грудь-то в женщине ведь не самое главное?

– Как вы хорошо танцуете! – уловив момент, восхищенно шепнул Дэн. – Умеете?

– Училась, да, – девушка польщенно засмеялась. – Невдалеке от моего дома живет месье Лануа, француз. Учитель танцев!

– А русский вы откуда знаете?

– А у нас поместье под Могилевом. Я ведь хорошо говорю, правда?

– Правда.

– Правда-правда? – На раскрасневшихся щечках юной польской панночки обозначились лукавые ямочки. Серо-голубые глазки ее сияли в обрамлении черных пушистых ресниц, словно брильянты! Ах, как томно подрагивали эти реснички, как вздымалась под платьем пусть и маленькая, но тугая грудь!

– Я старый дурак! – когда закончилась музыка, спохватился Давыдов. – Так и не спросил вашего имени!

– Вы не старый… – Девушка улыбнулась самой очаровательною улыбкою, полной непорочной свежести и неизбывной юной красоты. – А зовут меня Данута. Данута Василевска.

– Рад знакомству… – поцеловав даме ручку, щелкнул каблуками гусар. – Еще потанцуем?

– Конечно. Только, боюсь, танцы скоро закончатся, и все сядут играть!

– Не терплю карты! – хмыкнув, честно признался Дэн.

Панночка улыбнулась:

– Я тоже. Просто все время проигрываю, даже в подкидного дурака. Помнится, как-то играли в коллеже на раздевание… Ой…

– Где-где играли? – Давыдов галантно пришел на выручку невольно проболтавшейся юной фее. Ну, играли на раздевание, с кем не бывает? – Говорите, в коллеже учились?

– Ну да, у нас тут… у старого моста… иезуитский коллеж для девочек… Ой!

Данута вдруг округлила глаза и хмыкнула, углядев на другом конце стола некоего молодого человека, щеголя в желтом шелковом галстуке и ярко-синем фраке, под которым виднелся бархатный густо-фиолетовый жилет. Концы воротника ослепительно белой сорочки сего франта упирались в шею и были накрахмалены так сильно, что, казалось, вот-вот проткнут кожу насквозь! Темно-каштановые волосы щеголя, не особенно-то и густые, были завиты мелкими локонами, на бритом подбородке имелась ямочка, а небольшие бакенбарды были тщательно расчесаны специальной щеточкой. Франт тянул слова и разговаривал очень даже манерно.

– Знаете его? – проследив за взглядом юной пани, осведомился Дэн.

– Так… – Девушка фыркнула. – Да ну его к черту! Так вы не будете в карты играть?

– Нет. Лучше посижу с вами где-нибудь в уголке… А вы мне про всех и расскажете, да?

– Расскажу, – закивала Данута. Темные локоны ее дернулись, в красивой – в виде озерной лилии – заколке отразился свет горящих свечей.

Лилия… Денис Васильевич на миг ощутил глухой укол совести. Такая же заколка была и у Танечки Ивановой. Ах, Танечка, Танечка. Злодейка судьба практически разлучила Дениса с его балетной пассией еще там, в Москве. Как честный офицер Давыдов просто не мог появиться перед предметом своей страсти оплеванным – то ли полковник, то ли генерал-майор… Да и Танечка, как поговаривали друзья, не на шутку увлеклась балетмейстером… Как его… Адам… Да, Адам. Кстати, поляк, однако…

Денис вздохнул, правда, грустил не долго. Неутомимая пани Василевска взяла его за руку и потащила в дальний уголок залы, где в окружении кадок с цветами притулился премиленький диванчик.

– Коли мы в карты не играем, так здесь посидим, – сверкнув глазищами, пояснила девчонка. – Только вы, Денис, за шампанским сходите. Ну, сходите, а? А я вам потом все про всех расскажу. Ну, как вы просили.

Кивнув, Давыдов покорно принес бутылку шампанского и бокалы. Даже пирожное не забыл – для дамы.

– Все для вас, мадемуазель!

– Ой, славно как, пан Денис! Добже, добже!

Выпив и съев пирожное, Данута приступила к рассказу:

– Вон полковник, похожий на павиана, – Константин Брыджа, адъютант при императоре Александре. Рядом с ним даму с собачкой видите? Такая брыластая, как английский бульдог. Его супруга. А чуть позади – любовница.

– Где любовница?

– Ну вон же! Тощая такая, как сушеная вобла.

В таком же плане юная пани Василевска охарактеризовала почти всех, кого знала. Болтала весело и со смехом, при этом отнюдь не забывала пить – гусар принес еще одну бутылку…

– А пойдем-ка, Денис… Я тут место одно знаю… – Данута пьяно засмеялась и попыталась подняться на ноги, но ту же уселась обратно. – Ой… Что-то голова кружится. Приятно как, да!

– Вы мне про этого еще не рассказали. – Давыдов указал на прошмыгнувшего мимо франта с желтым шелковым галстуком.

– Ой, этот? – скривилась панночка. – О нем потом… если захотите… Послушайте-ка, пан Денис! Мне кажется, я вас уже тыщу лет знаю! И что это мы все на «вы»?

– Так мы можем и…

– Тсс! Не здесь… Говорю же… Идем-ка… И поддержи меня, пожалуйста, ага…

Послушно взяв девушку под руку, Денис повел ее прямо по коридору, затем свернул – туда, куда велели, – и вот уже оба оказались в небольшой комнате, некоем алькове, украшенном розовыми занавесками и картинами в золоченых рамах.

– Между прочим, это Буше! – усевшись на оттоманку, застеленную зеленым с желтыми полосками пледом, Данута потянула своего спутника за руку и лукаво улыбнулась.

– Буше? – с видом знатока Денис глянул на картины. – Я думал, Ватто!

– Ну, может быть, и Ватто, – спокойно согласилась девчонка. – Тебе нравится?

– Да как сказать… Слащаво как-то.

Чтоб уж совсем прослыть человеком весьма сведущим в современном искусстве, Давыдов хотел было добавить, что больше любит импрессионистов или, там, Ван Гога с Гогеном! Хотел, но вовремя спохватился: до появления импрессионизма еще оставалось где-то с полсотни лет.

– А мне нравится! – Данута подняла бокал. – За наше знакомство…

– За знакомство…

– Ну? Теперь поцелуйте меня, что ли… То есть – поцелуй…

А почему бы и нет? Сколько этой девочке лет? Шестнадцать? Восемнадцать? Вряд ли больше двадцати… Так ведь и ему, прославленному гусару и поэту, генерал-майору Давыдову всего-то тридцать!

Целоваться Данута умела, этого не отнимешь. Страстно, горячо, с языком… Руки Дениса скользнули по голым плечам девушки, нежно погладили шейку, и вот уже проникли в самое декольте, нащупали грудь. Затрепетал под сильными пальцами гусара податливый и быстро твердеющий сосочек… Панночка застонала, закатила чудные серо-голубые глаза. Трепетные ресницы ее дернулись, задрожали…

– Там, сзади, на платье, крючочки…

Хм… Крючочки? Гусарам ли не знать! Быстро все расстегнув, Денис обнажил девичью спинку, нежную, с шелковистою кожей… Поцеловал меж лопатками, погладил, пробежался пальцами по позвоночнику… Проник и дальше, ниже, целуя ямочки возле копчика…

– Ах, милый Денис…

Они предались любви тут же, на оттоманке, отдаваясь друг другу взаимно и страстно. Давыдов бросился в омут плотской любви, словно в лобовую атаку, столь же неукротимо и яростно, но вместе с тем – и нежно…

Данута стонала, извивалась, вскрикивала, закатывая глаза. Крепенькая тугая грудь ее теперь уже не казалась такой уж маленькой, тело же было – выше всяких похвал! Ну, может, талия слегка тонковата… Так это же вовсе не порок!

– Денис! Мне очень понравилось, – развалившись на пледе, без всякого жеманства промолвила панночка.

– Ты очень красивая! – Погладив ее по бедру, Денис улыбнулся.

Девчонка прищурилась… Ах, эти ямочки!

– Правда-правда?

– Правда-правда! Красивая, да… И еще…

Денис вдруг замолчал и с нежностью поцеловал Дануту в пупок.

– Наверное, ты хотел спросить, где я потеряла девственность? – неожиданно засмеялась юная пани.

Давыдов закашлялся… Подобной раскрепощенности он, признаться, не ожидал.

– Так там же, в коллеже.

– Так он же, ты говорила, девичий?

– И что? – Панночка снова расхохоталась, уже куда громче. – Мальчишки же заходили… Один мне очень нравился, очень. Такой светловолосый, синеглазый, красивый… И однажды мы пошли в сад… Там, в саду, все и сделалось. Очень даже славно! Правда, отец Станислав, падре, заметил… Правда, тогда сразу не подошел… А потом долго смеялся!

– Смеялся? – искренне изумился Денис. – Вот так падре!

Данута сверкнула глазищами:

– И что? Очень хороший человек наш падре Станислав! Читал нам лекции по древней истории, учил латыни. А по поводу… ну нашего… сказал так: ханжество, сказал, хуже всего. Любовь не такой уж и грех. Тем более его и замолить можно.

– Так ты замолила?

– Замолила. Падре Станислав лично меня исповедовал… И многому научил в любви! Вот ты, Денис, ведь был в Париже?

– Ну, конечно, был! – рассмеялся, наконец, и Давыдов. Все же забавное вышло знакомство! И девчонка эта, Данута, забавная. Раскованная, как будто в двадцать первом веке живет.

– Значит, был… И знаешь, что такое французская любовь? А ну-ка…

Денис не стал отказываться – иначе б какой он был гусар? Тем более что девушка сама предложила… Расслабился, чего уж… Правда, не успел и оглянуться, как бойкая панночка оседлала его, словно доброго жеребца, запрыгала, задергалась, застонала… Что там она говорила про ханжество? Все правильно, самая жуткая вещь!

– Ой, славно как, славно! Добже… Ты хороший любовник, Денис!

– Да и ты…

– Ты спрашивал меня о Франтишеке Новаке…

– О ко-ом?

– Ну, тот франт в желтом галстуке.

– Ах, да!

– Так вот он – мужеложец, содомит!

– Вот так да-а! – Денис Васильевич по-настоящему удивился. – И что, вот прямо все об этом знают?

– Ну-у… – Данута покусала губу. – Если и не знают наверняка, то догадываются. О, он хорошего рода, этот пан Новак! Его все знают, он везде вхож… Правда, говорят, богатства все промотал. Но кому какое дело, правда?

– Правда-правда!

– Дразнишься?! А ну-ка… Я вот сейчас тебя укушу! А ну-у-у… Ага…

– Ой, ой! Отстань! Не кусайся, Дануся… Я вот тебя!

– И что ты сделаешь? – девушка томно облизала губы.

– Отшлепаю! Честное слово, отшлепаю. Честное гусарское слово…

Сказано – сделано! Перевернув панночку на живот, Денис шлепнул ее по ягодицам… таким пухленьким, притягательным, славным…

– Ну-у? – лукаво улыбнувшись, Данута подтянула коленки к животу, изогнулась, словно дикая кошка… – И что дальше?

– Сейчас увидишь… сейчас…

Дальше вновь было славно. Хороший, такой добрый секс с поглаживаниями, с пошлепываниями, со сладострастным стоном… Понравилось обоим, чего уж!

– Ой! А сюда никто не заглянет? – поздновато спохватился Дэн.

– Не заглянет. – Дануся погладила любовника по широкой груди и потянулась. – Это мои апартаменты!

– Твои?!

– Видишь ли, пани Марта, жена пана Яцека, моя родная тетка!

– А-а-а! – протянул Денис. – Вот оно в чем дело.

– Я у них живу, когда приезжаю в Варшаву. Частенько, да… Вообще же я скоро выхожу замуж! – Дануся оперлась на локоть – юная нагая одалиска! – Да-да, замуж. Я помолвлена с паном Каспером Валишевским, вдовцом. Ему шестьдесят два года, и он богат, как Крез!

– Поздравляю. Будешь наставлять ему рога?

– Буду, – спокойно согласилась панночка. – Но – в пределах приличий.

* * *

Как и было условлено, через пару дней Давыдов вновь встретился с великим князем. В целях конспирации Константин Павлович принял гусара не сразу, пришлось торчать пару часов в душной приемной, на радость тамошним сатрапам, особенно тому драгунскому ротмистру.

Наконец Денис все же вошел в кабинет:

– Ваше высочество, генерал-майор Давыдов…

– Полковник! – кивая на дверь, визгливо заорал цесаревич. – Сколько раз вам говорить, господин Давыдов? Вижу, вам наплевать на мои слова! Что? Что вы вообще хотите? На фронт? Хм… Садись! Берите перо, пишите… Излагайте свою просьбу. И попрошу – безо всякой партизанщины!

С этим словами великий князь препроводил гусара к окну и понизил голос:

– Ну что? Удалось хоть кого-то выявить?

– Работаем, – скромно промолвил Дэн. – Я бы хотел спросить вас кое о чем, ваше высочество… уж простите мне мою наглость.

– Спрашивайте, чего уж… – Константин Павлович махнул рукой.

– До вас ведь всем польским хозяйством управлял граф Аракчеев?

– Управлял, – неожиданно хохотнул цесаревич. – И, как всегда, железною рукой. Больше вреда наделал, нежели пользы! Это ж Польша! Известные российские ненавистники. Здесь с наскока рубить нельзя, осторожнее нужно. Нет, ты представляешь, Денис Васильевич! На основании одного лишь доноса при Аракчееве поляки могли быть подвергнуты ссылке! Между прочим – безо всякого суда. Я это отменил… и царственный братец мой в этом меня понимает. Сейчас налоги сократим, постои облегчим… Целую польскую армию формируем! Ну, пусть не армию – корпус. Командовать будет Домбровский. Слыхал о таком?

– Слыхал, ваше высочество.

– Еще кодекс, законы дадим полякам… И… – Тут Константин Павлович приложил палец к губам. – Возможно, Конституцию и парламент – сейм! Да-да, ты, Денис Васильевич, не ослышался. Именно Конституцию и сейм! В России-матушке еще ничего подобного нет, а в русской Польше – будет! Вот так-то. Вот такие, брат, дела.

– И дела, я так понимаю, секретные… – покивал Дэн.

– Секретные, да… Да все документы секретные… Ты не забывай, в Вене идет конгресс! Я почти каждую неделю туда езжу, уж приходится! Польский вопрос там один из самых скользких. А документы – вот…

Подойдя к стене, великий князь отодвинул плотную, загораживавшую угол портьеру и с гордостью указал на большой ящик, обитый, похоже, сталью и выкрашенный в светло-голубой цвет.

– Знаешь, что это такое?

– Похоже на несгораемый шкаф, – улыбнулся гусар.

– Сам ты, Денис Васильевич, шкаф! – Константин Павлович расхохотался, отчего круглое и курносое лицо его раскраснелось и стало похоже на простецкую физиономию какого-нибудь крестьянина или извозчика.

– Эта штука называется английским словом – «сейф»! – гордо промолвил цесаревич. – Недавнее изобретение! Обшит сталью. Не горит, не проламывается, ну и хрен откроешь. Ключи – только у меня и у Новосильцева.

Давыдов лишь скептически ухмыльнулся:

– Не хочу пугать, ваше высочество, но к любому замку можно подобрать ключ. Имеются, знаете ли, умельцы.

– Какие еще, к черту, умельцы?!

– Всякие, – без особого почтения отрезал Денис. – Можно поближе взглянуть?

– Ну… да… Да, конечно.

Подойдя к сейфу, Денис с собственной пышной шевелюры вырвал пару волос, совсем как старик Хоттабыч с бороды. Вырвал, обернулся:

– Клея нет?

– Клея? – обескураженно переспросил великий князь. – Так в канцелярии, верно, имеется… Эй, вы там! – Цесаревич подошел к двери, распахнул. – Клей сюда дайте! Ага… Ну вот тебе клей. Пользуйся!

Вежливо поблагодарив цесаревича, Давыдов аккуратно приклеил волоски прямо на сейф, снизу и сбоку, соединив бока и дверцу. Вышло хорошо, незамет-ненько…

– Так вы, ваше высочество, теперь когда в Вену?

– Через два дня. Ах, черт побери, как не хочется-то! – ответив, посетовал Константин Павлович. – Не хочется, а надо. Государственные дела, корова их забодай!

* * *

Цесаревич вернулся во дворец через три дня, в субботу, и уже в понедельник с утра непонятный генерал-майор Давыдов, как обычно, в числе других просителей сидел в приемной собственной его высочества канцелярии, к вящей радости тамошних прохиндеев.

Как всегда, обсуждали последние газетные сводки. О Наполеоне, о ком же еще?

– Нет, вы только послушайте, господа! – потряс газетой лощеный чиновник в синем вицмундире с владимирской звездой. – Узурпатор назначил маршала Даву генерал-губернатором Парижа! А Коленкура – министром иностранных дел.

– А в Вандее, между прочим, восстание, господа! – не преминул заметить кто-то из записанных на прием просителей.

– Ох уж эта мне Вандея! – Важный старик с седыми клочковатыми бакенбардищами погрозил пальцем неизвестно кому. Наверное, Наполеону. – В Вандее, господа мои, всегда бунтовали, м-да-а. Вандея бунтовать лю-убит.

– Бонапарту, похоже, война не нужна, – скромно заметил сидевший рядом с Денисом полковник-артиллерист. – В газетах – воззвание узурпатора ко всем представителям европейских держав. С уверениями о мире!

– Наполеон – и мир? – Денис Васильевич не удержался и хмыкнул. – Верится с трудом.

– Но ведь газеты пишут!

– Пишут… – развел руками Давыдов. – Только ведь еще римляне в древности говорили: «Хочешь мира – готовься к войне!»

Важный старик с бакенбардами живенько обернулся к Денису:

– Так вы полагаете, все ж таки будет война?

– Конечно, будет! – безапелляционно заявил гусар. – Бонапарту верить нельзя! Мир ему нужен только для того, чтобы накопить силы. Накопит – и ударит! Так уж лучше самим, первыми!

При таких словах многие одобрительно закивали, и даже тот нахальный ротмистр, драгун, посмотрел на Дениса Васильевича если и не с симпатией, то и без особой вражды. Войну, конечно, ждали. Все.

– А вот мне, господа, думается… – подал голос старик…

В этот момент снаружи, на улице, послышались отрывистые команды и приветственные крики, донесся цокот копыт, шаги…

– Цесаревич! – вполголоса вымолвил ротмистр.

Все живенько поднялись… Войдя, великий князь холодно кивнул и быстрым шагом прошествовал в кабинет, сопровождаемый двумя адъютантами, коих ближе к обеду и выпроводил. Как раз тогда очередь дошла до Дениса.

– Полковник Давыдов!

Одернув доломан, Денис Васильевич толкнул дверь…

– Ваше высочество, генерал-ма…

– А-а! А ну-ка, входи, Денис…

Константин Павлович самолично захлопнул дверь поплотнее и, нахмурясь, подошел к сейфу:

– А ведь ты прав оказался, гусар! Что смотришь? Видел я, как ты волосинки клеил. А нынче тех волосинок нет! Вскрывали, выходит, сейф-то! Но как ловко, шельмы. Даже замок не сломан, ага.

– Что-то пропало? – насторожился Денис.

– Что-то пропало… А что-то и, наоборот, появилось, – загадочно объявил великий князь. Впрочем, он тут же и пояснил, кратко и деловито: – Пропали планы переустройства Польши… Они же и появились. Только другие. В старых была широкая автономия, Конституция, сейм, своя армия, деньги. Все, что обещал государь. В новых же, подложных, – ничего подобного! Никакой автономии и всего такого прочего. Одни губернии, государственный только русский язык.

– Так-та-ак… – озадаченно протянул Давыдов.

– Вот и я тоже вот так вот сказал. – Великий князь желчно усмехнулся. – И главное, в толк никак не могу взять: зачем подменили-то? Ну, восстановим мы старые планы, эти выбросим – делов-то! Зачем понадобилось подменять? Кому в том какая выгода? Ну не понимаю. Не могу понять! Может, ты, Денис Васильевич, меня просветишь, а?

– Может, и просвещу, ваше высочество, – спрятал улыбку Давыдов. – По крайней мере, попытаюсь. Я так полагаю, что эти планы нам подложили, чтобы выкрасть!

– Выкрасть? – Константин Павлович недоуменно выкатил глаза.

– Выкрасть большой толпою… Ну, чтоб свидетели… И тотчас же обнародовать! – быстро промолвил Дэн. – Представляете, что начнется, если вот эти планы – с губерниями и русским языком – будут приняты за истинные намерения государя?

– Бунт! – Великий князь побледнел. – И это еще мягко сказано. Ах, сволочи… Ах, гадюки… Да я вас…

– Ваше высочество… Кто знал о плане?

– Кто? – Цесаревич поиграл желваками. – Да многие. Адъютанты мои, да почти все канцеляристы, писари… Всех допросить! Арестовать! Немедленно!

– Стоп, стоп, стоп, ваше высочество! – немедленно возразил Давыдов. – Эдак мы всех наших вражин спугнем! Потише надо… Понезаметнее…

– Понезаметнее, говоришь? – Великий князь едва успокоился, широкое лицо его все еще покрывали красные пятна. – Ну, давай, давай, рассказывай!

– Мы, ваше высочество, устроим засаду, – охотно пояснил гусар. – Прямо здесь вот, в этом вот здании.

– Засаду? – Константин Павлович азартно потер руки. – А что ж? Неплохо придумано. Злодеи сюда за бумагами явятся, а тут мы их и накроем! – Сказав так, цесаревич хлопнул рука об руку: – Оппа! За ушко да на солнышко, ага.

– Только смотрите, не проболтайтесь, ваше высочество, – на всякий случай предупредил Дэн. – Надеюсь, пока что никто о подмене не знает?

– Ни единая душа! – перекрестившись на висевшую в углу икону Николая Угодника, истово заверил великий князь.

* * *

Давыдова было решено не светить. Великий князь поручил устройство засады своим верным адъютантам, двое из которых затаились под столами в приемной, еще двое прятались в саду, и трое – снаружи, маскируясь под извозчиков. Ожидали, что негодяи явятся ночью, а ночные извозчики подозрения ни у кого не вызвали бы.

Первая ночь, однако же, прошла мирно, о чем Денис был извещен условным знаком – выставленным в окне канцелярии цветком. На следующую ночь тоже никто не явился, и цесаревич, нервно покусывая губы, уже подумывал было снять засаду, однако же…

Утром, с первыми лучам солнца, на улице, как всегда, появились дворники. Двое мужичков с метлами. Рядом с уборщиками катила телега для мусора – длинная, с высокими бортами двуколка, уже полная всякой ветоши, старых газет, коряг и песка. Дворники, позевывая, шоркали метлами и лениво ругались, не вызывая абсолютно никаких подозрений. Они всегда здесь мели именно в это время! Правда, вот телеги обычно не было… Как видно, подъезжала позже – мусор же нужно было куда-то грузить, вывозить. Так что и телега с неприметным рыжебородым возницею никаких подозрений не вызывала… И, как оказалось, зря!

Именно там, в телеге, под мусором, и прятались четверо! Подъехав к окружавшему резиденцию Константина саду, они проворно перебрались через ограду, где и были замечены прятавшимися в кустах акации адъютантами. Злодеи, надо отдать им должное, действовали быстро и ловко. О засаде они не ведали, однако все же что-то пошло не так… Как именно – о том Денису Васильевич хмуро поведал сам цесаревич.

– Вошли нагло, двери взломали ловко. Даже у сейфа возились недолго! Вот… – Великий князь вытащил из ящика стола набор отмычек и протянул визитеру. – Знаешь, что такое?

– Догадываюсь, – покивал Дэн. – Значит, сейф вскрыли быстро.

– Адъютанты доложили – буквально в момент! – Константин Павлович обескураженно развел руками. – Мои парни и моргнуть не успели. Правда, потом не сплоховали, накинулись, но уже в саду… Мои четверо – и столько же злодеев. Злодеи побежали к забору и сразу же начали стрелять. Мои палили, как приказано, в воздух. Бегали по всему саду. Злодеи метнулись к ограде, там спускались веревки. Двое успели перемахнуть, двоих застрелили их же люди – дворники. Прямо через ограду и застрелили. Меткие!

Отпив из графина воды, великий князь продолжил:

– Злодеи сразу же бросились в разные стороны. Кто-то запрыгнул в телегу… Ну, тут и мои. И те, кто извозчики… И десяток казачков!

– Казаки? – удивился Денис.

Константин Павлович расхохотался:

– Казаки! Как же в таком деле без них-то? Так что один только и ушел, возница. Спрыгнул на ходу с телеги, нырнул в проулок – и ищи-свищи! Двоих они же сами убили… А четверых мы взяли! Из них двое – журналисты из каких-то местных газетенок. Божатся, что ни при чем, что ничего красть не хотели, а просто хотели сделать репортаж.

– Ну, ваше высочество… Ради этого все и задумано.

– Insolent! Ах, каковы ж наглецы! Ничего, уж я им устрою. Все выложат!

– А где они сейчас? – дождавшись, когда великий князь успокоится, поинтересовался гусар.

– В карцере при нашей полковой гауптвахте. – Цесаревич вновь потянулся к графину. – В местную тюрьму я их не рискнул. Все эти поляки… мало ли…

– И очень правильно сделали, ваше высочество! – одобрительно покивал Денис. – А что, про гауптвахту тоже, верно, многие знают?

Великий князь со звоном поставил стакан на стол:

– Ну, знают. Не так уж, чтоб многие, но… Адъютанты мои, как же им не знать?

– Казачки еще, – меланхолично напомнил Давыдов. – И вся утренняя прислуга. Скажете, не было зевак?

Наследник российского престола не успел ответить. В дверь кабинета учтиво и настойчиво постучали.

– Да! – раздраженно бросил цесаревич.

Вошел бравый адъютант, полковник. Вытянулся и, щелкнув каблуками, протянул желтоватый листок:

– Срочное донесение, ваше высочество!

– Срочное? Ну, давай… И ступай, ступай, братец…

Великий князь развернул листок… и, не сдерживаясь, выругался грубой нецензурной бранью:

– Все четверо мертвы! Трое караульных солдат убито!

– Но в карауле, кажется, четверо? – насторожился Дэн.

– Четвертый исчез. Ищут.

Глава 7

Место происшествия Давыдов осмотрел лично под видом военного пристава-дознавателя… или как уж тогда называлась сия должность. Осмотрел, опросил свидетелей – косвенных, прямых, естественно, не осталось.

Картина складывалась следующая. В карцер при главном полковом карауле – именно так в те времена именовалась гауптвахта – четверых злодеев водворили сразу же после задержания, утром. Поступили по уму – для каждого нашлась отдельная камера, ради чего пришлось срочно выпустить содержавшихся там за различного рода провинности солдат. Как и договаривались, великий князь намеревался допросить арестованных совместно с Денисом… однако, вот, немного не успел! Совсем-совсем немного.

Тут и не нужно было быть судебно-медицинским экспертом, чтобы почти точно сказать: смерть узников наступила совсем недавно, за пару часов до приезда цесаревича и Дениса. Один был застрелен, двое – заколоты штыком, последний же принял в сердце кинжал.

– Нет, не кинжал… Нож, ваше высочество, – обернулся от трупа гусар. – Видите рану? Одна кромка клинка – режущая, вторая – тупая. Определенно нож! Очень хороший, острый. И пользовались им, надо сказать, умело. Кстати, и караульных зарезали так же. Похоже, что этим же ножом… Застали врасплох.

– Полагаете, четвертый? – Цесаревич соображал быстро. – Я тотчас же отдам приказ об усилении розыска!

– Хотелось бы опросить унтер-офицеров… – высказал просьбу Дэн. – Еще – дежурного офицера и… Кто тут у вас занимается канцелярией?

– Они все ждут. – Константин Павлович хмуро махнул рукой. – Делай свое дело, Денис Васильевич, а я поеду уже. Послезавтра надо быть в Вене! Вернусь – доложишь мне обо всем обстоятельно. На сегодня – все.

Подозреваемый – некто Иван Федорович Петров – оказался из крепостных крестьян Тверской губернии, забритый в рекруты еще пять лет назад. Принимал участие в войне с Наполеоном, в том числе и в Заграничном походе, во время последнего и был оставлен в Польше, причем еще с весны 1813 года, с того самого момента, когда русская армия заняла все Великое герцогство.

– И что же, все эти два года рядовой Петров провел здесь, в Варшаве?

– Да, так, – согласно кивнул полный поручик, ведущий всю канцелярию «главного караула». – Все оба года – здесь. Ну что о нем сказать? Служака справный. Взысканий не имеет, две медали. Хороший столяр.

– Столяр?

– Ну да, – покивал поручик. – Любитель, знаете, вырезать что-то из дерева. Поделки там всякие… Он обычно их в какую-то лавку сдавал. Здесь, в Варшаве.

– А какие именно поделки?

– Да чаще эти, знаете, птицы. С крыльями такими, из щепочек… Ну, в деревнях такие к потолку подвешивают… на севере.

Больше ничего толкового о Петрове Денис Васильевич не узнал и даже засомневался, а там ли он вообще копает? Уж больно портрет предполагаемого злодея вырисовывался геройский и бесконфликтный… Опять же, в свободное от службы время не пьянствовал, по падшим девкам не бегал, а резьбой по дереву занимался. С другой стороны, именно это и подозрительно! Не солдат, а агитплакат из истории советских вооруженных сил!

Однако же его вполне могли и подставить… Проникли, убили, а тело забрали с собой, дабы направить следствие на ложный путь. Могло так быть? Вполне. Правда, слишком уж громоздко. Ладно, сами – или самому – проникнуть да незаметно уйти. А ну-ка с трупом? Попробуй-ка его вынеси незаметно!

Лавку, лавку надо искать, будет хоть какая-то зацепка. Ну, и газетенки прошерстить… Там, кстати, уже и без Дениса работали, однако ничего толкового не узнали. Щелкоперов-журналюг установили, так они и не скрывались! Сразу, при задержании, начали орать, что газетчики… За то и поплатились. Чтоб не разболтали лишнего. А чего именно – лишнего? Вряд ли их, людишек напрочь левых, посвящали во всю задумку, скорее всего, использовали втемную. Тогда почему зачистили? Знали кого-то важного? Могли проболтаться, выдать. Тут надо работать со связями, и работать вдумчиво, использовать местные полицейские силы, сыск. Уж без местных – точно никак, без местных можно со своим… с Петровым этим… попытаться…

Список варшавских сувенирных лавок лежал перед Давыдовым уже вечером. Всего их оказалось тридцать две! И это только крупные, так сказать, посещаемые. Деревянными скульптурами вполне могли торговать и на рынках, и старьевщики… С другой стороны, деревянные русские птички – вещица приметная. Интересно, кто бы их мог купить?

С лавками неожиданно помогла Данута, заглянувшая к Денису на огонек уже буквально на следующий день, причем – с утра.

– Я просто так зашла, правда. Посмотреть, как ты живешь.

– А-а… – Денис поспешно запахнул шлафрок. – Адрес ты откуда узнала?

– Сам же сказал! Не помнишь? Еще и в гости звал, да-а.

Девушка с напускной обидою тряхнула головой и надула губки. Темные локоны ее дрогнули, пушистые ресницы затрепетали…

– Ну, ты садись, садись… – Давыдов подставил стул. – Шампанское, кофе? Эй, Андрюшка, ты там уснул, что ли?

– Шампанское по утрам? Фи! – Пани Василевска, поставив в угол зонтик, повела плечиками и сбросила на руки подбежавшему слуге красное кашемировое полупальто с пелериной. Серо-голубое платье с плечиками-бутонами и рюшами по всему подолу очень шло сей юной стройненькой пани, и она это прекрасно знала.

– Пустовато тут как-то… – Обозревая жилище Дениса, девушка фыркнула.

Да, откровенно говоря, и обозревать-то было особо нечего. Довольно большая по метражу комната в два окна и с балкончиком имела интерьер достаточно скромный: старый, обитый потертою кожей диван, два комода и овальный лаковый стол с двумя стульями на гнутых ножках. В углу стояла софа, на ней и спал постоялец.

– На пол хорошо бы ковер. – Встав, панночка принялась прохаживаться по комнате. – Знаешь, такой пушистый, с рисунком. Сюда, в угол, обязательно какой-нибудь цветок в красивом горшке или лучше вазу. Да-да, вазу! Я даже знаю, где купить такую…

– На настоящую китайскую у меня банально не хватит денег, – грустно развел руками молодой человек. – Увы!

– А и не нужна настоящая! – Девушка отмахнулась и покривила губы. – Кто у вас там будет смотреть, настоящая она или нет. Главное, чтобы была… Я знаю, у кого взять, причем недорого… Ой, матка Бозка Ченстоховска! Стены-то, стены! Такие обои были в моде еще при круле Станиславе! Впрочем, черт с ними… Пустоватые у тебя стены-то, ясновельможный пан Денис! Тут бы надо что-нибудь этакое, в стиле а ля рюс. Саблю бы, что ли, повесил или какую-нибудь циновку… Половик, во!

– Есть еще такие птички, деревянные…

– Птички?

– Ну, такие…. С такими вот ажурными крыльями…

– А-а-а! – Гостья вдруг всплеснула руками. – Ага-а, да я ж такие птички видела! Кстати, там же, где и вазу. В той же лавке… Да-да-да! Резные такие птицы… Очень изящная работа, да… Я еще хотела купить, да забыла – засмотрелась на вазы…

– Вот! Пожалте, господа.

Верный слуга Андрюшка, тряхнув рыжеватою, с седыми прядями челкой, поставил на стол серебряный поднос с кофе и легкой закуской.

– Эт-то что? – Моргнув, Данута непонимающе уставилась на поднос. – Это что же твой хлоп притащил, пан Денис?

– Так… кофе же!

– Кофе?! А где же шампанское? Что? Нету? – Серо-голубые глазищи вспыхнули, сверкнули грозою!

– Так ты же сама… – попытался оправдаться гусар…

Однако не тут-то было!

– Я-а?

– Ну ты же «фи» сказала!

– И что? – Панночка уперла в бока изящные ручки в перчатках модного цвета оранж. – Знаешь, Денис, что когда женщина говорит «нет», это чаще всего означает «да»?

– Эй, Андрюшка, – пригладив усы, махнул рукой Давыдов, – давай, неси шампанское… Выпьем, да поеду, Дануся, в лавку за вазою. Только ты адрес скажи.

– Сама с тобой прокачусь, – усевшись на стул, заявила девчонка. – А то ты там без меня выберешь… уж чувствую, ага…

Антикварная лавка Марека Валишевского располагалась невдалеке от старой площади, на узенькой улочке, утопающей в тени каштанов и лип. Оставив Андрюшку с коляскою за углом, Давыдов и его юная спутница немного прошлись пешком и оказались у трехэтажного особнячка с увитой плющом дверью. Окна цокольного этажа были забраны изящными коваными решетками, над дверью красовалась вывеска – «Сирена».

– Оригинальное название, – ухмыльнулся гусар. – У вас тут, куда ни плюнь, везде сирены.

– Так Варшава же! Герб! – Девушка расхохоталась и решительно толкнула дверь.

После солнечной улицы внутри лавки поначалу показалось темновато, Денис разглядел лишь метнувшуюся за прилавком тень.

– Добрый день, пан. И вам добже, пани. – Хозяин – или приказчик – толстенький, чем-то похожий на паука, пошевелил пальцами.

Резных птиц с ажурными щепочками-крыльями Давыдов увидел сразу, как только глаза привыкли к тусклому свету. Да, собственно, ведь их и высматривал, искал.

– Помните, пан Марек, у вас была как-то такая красивая китайская ваза… эпохи Цин, – между тем по-польски обратилась панночка. – Там еще такая ветка и роза…

– Роза? – Антиквар пошевелил пальцами. – Может, лилия?

Вот здесь Давыдов указал на птичек:

– А вот это… Это кто делает?

– Один русский жолнеж, – улыбнулся пан Валишевский. – Ярик, племянник мой, как-то увидел…

– Очень интересно!

– Так я могу Ярика-то позвать… А мы с юной пани пока займемся вазой.

Племянник антиквара оказался худосочным парнем лет пятнадцати, с бледным лицом и темными прилизанными волосами. Худые руки его торчали из коротких рукавов сюртучка, словно лапы какой-то забавной зверушки.

– Нет уж, – гусар покривил губы. – Вазу я выберу лично… А вот панночка путь займется птицами.

– Тс-с! Слушай меня внимательно, – подхватив удивленную Дануту под руку, зашептал Денис. – Расспроси парня про того, кто делал эти птицы. Во всех подробностях расспроси, поняла?

– Так… – Девушка растерянно кивнула и поманила приказчика рукой.

Слава Господу, вазу Давыдов пока что так и не купил. Не шибко понравилась, да, честно сказать, не очень-то и хотелось: цену антиквар заломил такую, что закачаешься! Пришлось прибегнуть к давно апробированному приему:

– У вас нет такой же, но с елками? Нет, да? Жаль. Будем искать…

Пришлось, правда, взять пару птиц и еще какую-то бамбуковую циновку. Приказчик доставил покупки в коляску, поклонился, получил свою пару злотых.

– Не забудь про вазу, Ярик, – усаживаясь в коляску, улыбнулась Данута.

Приказчик снова отвесил поклон:

– Как можно, пани?

– Поехали! – Давыдов хлопнул рукой усевшегося на козлы слугу, и коляска покатила по мостовой, медленно набирая скорость.

– Ну? – Повернув голову, гусар погладил свою очаровательную спутницу по руке. – Рассказывай.

– Он уехал, тот жолнеж, – задумчиво промолвила панночка. – Или, лучше сказать – сбежал. Понять можно: зачем ему вечно в хлопах? Вот и сбежал… А с этим Яриком он, оказывается, в друзьях. Ярик ему и советовал, куда податься.

– Ну и куда же?

– Литва, Петербург, Москва… Там можно затеряться.

Ни фига там не затеряешься! Подумав так, Дэн подавил улыбку и хмыкнул. В бюрократическом-то государстве, ага! Ну разве что податься к уголовникам на Хитровку… Так и те рано или поздно сдадут. Литва, Москва, Петербург… Хм… Нет, уж это – вряд ли! Это кто-то кого-то обманывал – либо Ваня Петров Ярика, либо – сейчас – Ярик доверчивую Данусю. Из всех слов приказчика доверять, верно, можно было лишь одному: его русский друг уехал, точнее – бежал. И уж точно не на восток, не в Россию… Тем более что он был связан с целой сетью врагов. Так куда и бежать-то? Ясно, на запад. Через Пруссию…

– Данусь, а как они общались, приказчик не говорил? Неужели по-русски?

– О, нет, нет, что ты! Ярик сказал, тот резчик хорошо говорил по-польски и по-немецки… Ну, знаешь, как говорят в северных немецких землях.

Значит, точно Пруссия! Что ж…

Простившись с подружкой, Давыдов велел Андрюшке гнать во дворец, к великому князю…

К вечеру словесный портрет беглеца (рост высокий, круглое лицо, нос картошкой, светлые глаза, большие оттопыренные уши) был разослан фельдъегерской почтой по всем постоялым дворам и заставам, расположенным на западных трактах. Вскоре гонец привез сообщение: человека с подобными приметами заметили на почтовой станции в Познани.

– Значит, на почтовках поехал, – азартно потер руки гусар. – Что ж, если денег в обрез, больше и не на чем. Однако ж почтовая карета – не петербургский лихач, догнать можно!

С высочайшего разрешения Денис Васильевич лично возглавил погоню, и лишь одно огорчало его сердце: конспирации ради Константин Павлович строго-настрого запретил Давыдову навещать старых друзей, все еще квартировавших в Пруссии ахтырцев. Зато цесаревич не имел ничего против того, чтобы бравый гусар, покончив с важным государственным делом, проявил бы себя в схватках с Наполеоном, буде узурпатор объявит военный поход и доберется-таки до Пруссии! А к тому, похоже, и шло.

* * *

– Это он, вашбродь, он! Больше некому! – покусывая ус, шептал Никанор, здоровенный унтер, из тех шести человек, что были приданы Давыдову особым секретным приказом великого князя.

Партикулярное платье сидело на унтере, как на корове седло, да и с манерами дело обстояло как-то не очень, зато во всем остальном Никанор Кузьмич оказался парень не промах – умен, сметлив и отважен.

– Я своих-то на рынок послал… ну, к речке, как вы просили, – взахлеб докладывал унтер. – Точно! И там птичек резных продавали. Правда, продавец-то уже ушел, да… Но я приметил!

Давыдов довольно кивнул. Все шло, как он и рассчитывал: нагнать и вычислить беглеца особого труда не составило, главное было правильно определиться с направлением побега, а с ним угадали верно. Что же касаемо самого беглеца, то и здесь все предположения оправдались. Ну как, скажите на милость, прожить, чем платить за дорогу, когда с деньжатами туговато? Было бы хорошо – вряд ли б Петров занялся подработкою. Так и в пути чем себя прокормить? Да теми же птицами, вообще – резьбой. Так вот по резьбе, по птичкам на след беглеца и вышли в старинном германском городе Дюссельдорфе! Предатель остановился в дешевой гостинице, расположенной на небольшой улочке, недалеко от речного порта. И в этом ему еще повезло! Как повезло и Давыдову с его унтерами! Все гостиницы и постоялые дворы были заняты, все пути-дорожки кишмя кишели военными, коммивояжерами и всякого рода подозрительными личностями, спешившими в Бельгию – к Наполеону! Именно туда узурпатор направил войско, о чем трубили нынче все газеты!

– У Наполеона – двести тысяч человек! – на подходе к гостинице орали мальчишки-газетчики.

– Семьсот тысяч – герцог Веллингтон!

– Семьсот тысяч против двухсот! Кто победит?!

– Герцог Веллингтон и Блюхер против Наполеона Бонапарта!

Отогнав надоедливых мальчишек, Никанор указал на старую фахверковую постройку, аккуратный трехэтажный домик под красной черепичною крышей с гостеприимно распахнутой дверью и ставнями на окнах.

– Вон его окно, – оглянувшись по сторонам, указал унтер.

– Он там один?

– Нет. Еще пятеро соседей. Но те – сами по себе. Местные. Они на рынке сейчас… А вон и этот!

Старый служака едва не выдал себя, уже дернулся было хватать, да Денис вовремя придержал его под локоть. Высокого роста мужчина в сером сюртуке и смешных крестьянских башмаках толстой свиной кожи, перед тем как войти в гостиницу, обернулся, зашарил глазами. Крепкорукий, высокий, с оттопыренными ушами и круглым лицом…

– Точно он?

– Он, он! Мы его от самой реки проследили, от рынка.

В правой руке предатель – если это все ж таки был он – нес сумку, потертый саквояж, как видно, довольно тяжелый. И что он мог там такое таскать? Неужто пистолеты с пулями и порохом для патронов? Или обрез из фузеи?

– Поди, проверь, точно ли никого нету? – проводив вошедшего взглядом, негромко приказал Дэн. – Наши где?

– Здесь, рядом. Ждут.

– Добро. Действуй.

Поправив шляпу, унтер вошел в гостиницу… и через какое-то время вышел, встал на пороге, демонстративно обмахиваясь, поправил галстук. Условный знак – все в порядке! Тотчас же к гостинице подошли пятеро – Давыдов и его люди.

– Вы двое – на улице, вы – на задний двор, ты и ты, Никанор, – за мною. Пошли!

– Гутен таг! – войдя внутрь, Давыдов снял шляпу и отвесил любезный полупоклон склонившемуся за стойкой хозяину, типичному немецкому бюргеру с круглым постным лицом и рыжеватыми усами.

– Гутен таг! – при виде посетителей бюргер расплылся в улыбке и что-то сказал по-немецки.

– Говорит, если нам нужна отдельная комната, то – увы, – перевел унтер.

Плохо знавший немецкие диалекты Денис кивнул и попросил перевести, что они – путешественники – согласны на любое помещение, пусть даже там будет хоть чертова дюжина жильцов! Такие уж времена.

– Да, господа, – выслушав, покивал хозяин. – Времена нынче такие. Два талера в день вас устроит?

– Вполне.

– Тогда идемте, я провожу… Да! А где же ваши вещи?

– Мы принесем их позже… Так когда заплатить?

– Лучше прямо сейчас…

– Извольте!

Отсчитав деньги, Давыдов и его спутник поднялись по лестнице вверх, на второй этаж… Предатель же, как удалось установить, квартировал на третьем.

– Прошу сюда, господа… – Хозяин гостеприимно распахнул дверь, показывая довольно просторное помещение, занимавшее, вероятно, весь этаж. Все довольно аккуратно, чистенько… Сундуки, стол, двухэтажные нары… Этакий студенческий хостел. Распахнутые окна были чуть прикрыты ставнями, вкусно пахло свежескошенным сеном…

– Матрасы совсем недавно наполнили свежей соломой! – подняв вверх указательный палец, похвастался бюргер. – Совсем-совсем недавно, господа. Ну, располагайтесь, а у меня, извините, дела. Если что, я всегда здесь, внизу. Ну, или супруга. Обращайтесь.

Поклонившись, хозяин гостиницы вышел, с лестницы донеслись удаляющиеся шаги…

– Он один, – кивнув вверх, негромко пояснил Никанор. – Похоже, ждет кого-то.

– Так! – Денис настороженно пригладил усы. – С чего ты взял, что ждет?

– Так хозяин же и ответил… Когда я сказал, что ищу своего друга и, возможно, сниму комнату…

– Понятно! Ну, что же, идем, – покачав на руке трость, Денис вытащил из-за пазухи кистень. – Предупреждаю: действуем без шума и пыли. Если что – кистенем.

– Ну-у, это мы можем! – доставая кастет, ухмыльнулся унтер.

– Возможно, и не понадобится. – Давыдов размашисто перекрестился. – Помоги нам, святой Николай и Пресвятая Дева! Идем… Я – первый, вы – за мной. Без приказа ничего не предпринимать, ясно?

Все трое молча поднялись на третий этаж, остановились перед нужной дверью. Денис осторожно толкнул… Однако заперто!

– Ничего…

Хмыкнув, гусар убрал кистень и постучал – уверенно, настойчиво, громко!

– Кто там? – через какое-то время отозвались за дверью.

– Тот, кого ты ждешь, – промолвил Дэн.

– Ну наконец-то! – послышалось звяканье отпираемого запора, дверь отворилась… И ловкий апперкот Дениса Васильевича отправил предателя в глубокий нокаут! Бедолага отлетел вглубь комнаты да так и завалился там между коек, к вящему респекту давыдовских спутников.

– Ну вы, вашбродь, даете! – восхищенно присвистнул унтер. – Никакого кистеня не надо.

– Приведите его в себя. – Денис уселся на табурет рядом с окном. – Я вижу там, в углу, рукомойник…

Поверженный оказался парнем не слабым и, быстро придя в себя, попытался рыпнуться, правда, увидев вооруженных ножами мордоворотов, сник… или – притворился.

– Ну, Иван Петров, здравствуй, – ласково улыбнулся Денис.

Услыхав свое имя и русскую речь, предатель вздрогнул и исподлобья зыркнул на Дэна.

– Хорошие ты птички режешь. – Давыдов покусал ус. – Только вот друзей не тех выбрал. Они ж тебя бросили! Да-да, ты ждешь помощи совершенно напрасно! Аж до Дюссельдорфа добрался, бедолага. И куда теперь? В Голландию, Бельгию? Лучше уж сразу в Америку, а?

– Все лучше, чем среди вас… как нелюдь, – хмуро отозвался Петров. – Все себе забрали, твари, пиявцы ненасытные… А нас за людей не считаете! Ничо, явится еще на вас новый Пугачев!

– О, да ты вольтерьянец! – подкрутив усы, гусар неожиданно расхохотался. – Рэволюционэр! Тогда тебе к Бонапарту, да… Только ведь там тебе не поверят, нет. К стенке поставят и… или, скорее, повесят. Хочешь в петле болтаться, да? Будешь. И никто тебе не поможет, понимаешь, никто! Мавр сделал свое дело – мавр больше не нужен. Хотя вряд ли ты понимаешь, о чем я.

– Я грамотен, – недовольно буркнул предатель. – Шекспира Вильяма читал.

– Ну так тем более – понимаешь. – Давыдов хохотнул и потер руки. – Выхода у тебя, Иван Петров, нет, и ты это знаешь. Хозяева твои тебя кинули, и ты нынче один. А одному на чужбине ой как непросто! Особенно когда денег нет. Денег-то нет, правда? А я могу дать. Нет, право слово! И ничего мне от тебя не надобно… Мы и так все знаем. И про убийства на гауптвахте, и про Ярика из антикварной лавки, и про тех, кто… Ладно, – Денис ухмыльнулся. – Как, кровь-то на руках не горит? Товарищи ведь твои… были…

– Какие они мне товарищи? Сатрапы! – взбеленился Петров.

– Пусть так… – Давыдов вытащил кошелек и невозмутимо высыпал на стол все его содержимое – серебро, золото и ассигнации.

– Здесь около двухсот рублей. Талеры, франки, фунты, – иезуитски улыбаясь, пояснил Денис. – Для того, чтобы начать новую жизнь, вполне хватит. Хочешь – здесь, а лучше – в Америке. Северо-Американские Соединенные Штаты, есть такая страна…

– Я знаю… – Предатель сглотнул слюну, глаза его блеснули.

– А от тебя нужно лишь одно, Иван. Имя! Кто отдавал приказы? Там, в Варшаве. Кто?

– Я… я его точно не знаю… Иногда он представляется Магистром. Но у него много имен… Пару раз видел в лавке – мы там встречались… Смогу описать.

– Давай!

– Лицо такое вытянутое чуток… Усы и бородка… Рыжеватые, но он может их красить… Светлые гла…

В этот момент на лестнице послышались шаги, и в дверь постучали. Жестами расставив помощников по обе стороны от двери, Давыдов строго взглянул на предателя и шепотом велел открывать:

– Смотри только без глупостей, парень. Иначе…

Кивнув, Петров подошел к двери, молча отодвинул засов… и с криком рванулся прочь, в коридор… Тут же прогрохотал выстрел!

– Че-орт!

Все трое мгновенно выскочили следом… Однако было уже поздно! Окровавленное тело предателя с простреленной головой валялось у лестницы в самой нелепой позе. Рядом стоял бледный трясущийся господин с дымящимся пистолетом в руке…

– Я… я только хотел спросить… Он на меня набросился… с ножом… вот…

Незнакомец говорил по-русски… Впрочем, такой ли уж незнакомец? Синий двубортный сюртук, французские, с пуговицами, панталоны. Все изысканное, дорогое… И лицо… Да что там говорить! Знакомое… более чем!

– Ураковский! – Денис ахнул. – Вы… вы как здесь?

– За вами шел, – признался знакомец. – От самого Рейна. Поначалу думал – вы или не вы? Потом признал, бросился следом – в гостиницу… И тут… Тут какой-то сумасшедший! Как выскочил, как набросился… Хорошо, у меня всегда заряженный пистоль при себе… Такие времена уж… Господи! – Кусая губы, Ураковский склонился над трупом. – Да я ж его, кажется, убил! Теперь что же… Что же делать-то, господа?

– Уходим, живо!

Оттолкнув поднимавшегося по лестнице хозяина, Давыдов бросился вниз. Следом за ним прогрохотали помощники… и Ураковский.

Бежали, скрываясь от предполагаемой погони, опомнились лишь за городом, остановили коляски.

– Вы, Станислав Петрович, как здесь? – наконец, осведомился Денис.

– Собрался в Польшу, знаете ли. – Ураковский застенчиво улыбнулся. – Там у меня оказалось вдруг совершенно неожиданное наследство. Поместье недалеко от Варшавы. Двоюродная тетушка отписала и вот недавно преставилась… Царствие ей небесное. Я-то уж, грешным делом, и думать про нее забыл…

– В Польшу? – изумился Денис. – Однако…

– У меня еще были коммерческие дела в Берлине. Вот и сделал крюк. А теперь… – Станислав Петрович вдруг воинственно сверкнул глазами. – Теперь вот подумал… Ведь все газеты про Бонапарта пишут. Ведь совсем рядом он… Война… Опять война. А мы – русские люди… Так неужели ж… Неужели ж в стороне останемся, отсидимся? Коли уж война?

Денис Васильевич задумчиво покусал ус… А ведь и впрямь! Старый его знакомец говорил дело! Да что там знакомец… Возможность отъезда его, Давыдова, на войну с Бонапартом была специально оговорена с министрами! Так за чем же дело стало? Иль он, Денис, не русский, не гусар? Ураковский – помещик, лицо гражданское, и тот…

Здесь же, под липами, и простились. Всех своих помощников Давыдов отправил обратно в Варшаву с подробнейшим докладом, сам же вместе с Ураковским купили на ближайшем рынке подходящих под седло коней и подались на Шарльлеруа. Где-то там, если верить газетам, собирались нынче войска Наполеона и его соперников – английского герцога Веллингтона и прусского фельдмаршала Гебхарда Блюхера. Именно он разбил французов при Ла-Ротьере и занял Монмартр… Давыдов как раз тогда находился в войсках под верховным командованием старого прусского полководца, и тот хорошо помнил настырного русского полковника, вскоре ставшего генералом. Нынче же…

– Говорите, по ошибке? – Ругаясь сквозь зубы, Давыдов гнал коня по раскисшей от недавних дождей дороге. – А вот поглядим! Ужо…

Ураковский едва поспевал за гусаром, впрочем, именно помещик первым углядел прусский разъезд.

– А ну-ка, Денис, погоди-ка! Да погодь, говорю! Вон, глянь…

Станислав Петрович протянул своему спутнику небольшую зрительную трубу. Давыдов поспешно приложил окуляр к левому глазу и в самом деле заметил невдалеке, за ивняком, всадников…

– Уланы, – вглядываясь, шепотом промолвил Дэн. – Судя по мундирам, пруссаки. Скачут сюда… Что ж, тем лучше! Не будем скрываться. Станислав, у вас как с немецким?

– Гораздо хуже, чем с польским.

– И у меня плохо. Что ж, будем говорить по-французски, русский они вряд ли знают…

Конечно же, подозрительных статских, говоривших на французском языке, молодцы уланы приняли за бонапартистских шпионов. Сим бравым парням, как видно, было невдомек, что половина бельгийцев – валлоны – также говорят по-французски. Впрочем, может, они о том и были осведомлены, просто решили подстраховаться, тем более что эта часть Бельгии в те времена входила в Нидерландское королевство, образованное Наполеоном.

Подъехав, уланы велели обоим подозрительным спешиться, направили пистолеты и пики.

– Какой красивый городок, Станислав! Вы только гляньте, – посмотрев налево, на маячившие вдали старинные стены и башни, восхитился гусар. – Верно, это Льеж?

– Скорее, Намюр. – Ураковский покачал головой и вздохнул, едва не поскользнувшись в грязной и глубокой луже. – Ах, Денис, все-таки зря я впутал вас в это гибло дело. Кто ж нас на войну-то возьмет?

– Возьмут, – убежденно отозвался Давыдов. – Меня – командиром, а вас – моим адъютантом.

– Вот как? – Помещик невольно засмеялся. – Сразу же в командиры? Однако.

– А так и будет, вот увидите! Эй, милейший… – Взмахом руки Денис подозвал уланского унтер-офицера, по всему, тот был в разъезде за старшего. – Вы бы поторопились, господа. Боюсь, не опоздать бы к ужину.

– И с кем вы собрались ужинать? – недобро ухмыльнулся унтер. – Уж не с Бонапартом ли?

– Нет, не с Бонапартом. – Давыдов спокойно посмотрел улану в глаза. – Герр Гебхарт фон Блюхер с радостью угостит нас яствами и вином!

– Кто угостит? – не понял унтер.

– Фельдмаршал ваш угостит, черт бы тебя побрал! – не на шутку разозлился гусар. – А ну веди живее! Как говорит ваш фельдмаршал, форвертс, форвертс!

Блюхера так и прозвали – «герр Форвертс», «господин Вперед». Прозвали русские солдаты прусской силезской армии, расформированной еще в 1814 году. Жаль, что нынче все без русских. А может, и наоборот, все правильно, нечего зря лить русскую кровь, тем более в каких-то там заграницах. Ну, разве что так – добровольно. Вот как Давыдов и Ураковский.

Поначалу над непонятными пленниками активно посмеивались. И разведчики-уланы, и их командир – бравый полковник. Правда, тот все же кое-что знал…

– Денис Давыдов, говорите? А прочтите-ка стихи!

Денис прочел – не жалко. Полковник и его офицеры внимательно выслушали, не поняв, разумеется, ни слова… Однако все же решено было странную парочку препроводить в главный штаб прусских армий, что располагался недалеко от деревушки Линьи. По мнению Давыдова, расположение вышло не очень-то удачным – соседнюю деревню Сент-Аман уже заняли французские части.

На удивление конвоиров, старый фельдмаршал изъявил желание принять «странных русских», едва только услыхал фамилию Давыдова, коего хорошо знал и помнил еще по Ла-Ротьеру.

Командующий прусской армией занимал добротный крестьянский дом с обширным двором и садом, во дворе во множестве толклись штабные, подъезжали какие-то гонцы, всадники – в общем, суматоха стояла та еще!

Войдя в дом, Давыдов остановился и, щелкнув каблуками, доложил:

– Господин фельдмаршал! Генерал-майор Давыдов на войну явился! Прошу располагать мною, как вам будет угодно.

Кто-то из свиты, знавший русский язык, немедленно перевел все Блюхеру. Да старый вояка и сам уже признал славного героя.

– А! Денис Васильевич!

Седовласый фельдмаршал в черном мундире с красным, шитым золотом воротником, подойдя, похлопал Давыдова по плечу и кивнул Ураковскому.

– Ты как здесь, старый рубака?

Денис повел плечом:

– Да так вот, ваше превосходительство… Случайно. Проезжали с приятелем мимо, дай, думаем, повоюем. Может, фельдмаршалу Блюхеру боевые генералы нужны…

– Генералы, говоришь? – скрипуче засмеялся фельдмаршал. – Так ведь нужны, да. Офицеров у меня много, а вот чтоб и опыт, и штабная работа – увы. Так что ты, Давыдов, как раз вовремя. И должность у меня для тебя есть… – Тут Блюхер хитро прищурился и склонил голову набок. – К генералу Терлицу в помощники пойдешь? Штаб-офицером… Уж, извини, полковничья должность…

– Да по мне – пусть и полковничья! – возликовал Дэн.

– Э-э! – Фельдмаршал шутливо погрозил пальцем. – Там непростой полк, Давыдофф… Про «черных» прусских гусар что-нибудь слышал? О! По глазам вижу – слышал. Так поезжай, здесь рядом. Шей уже мундир, на днях выступаем! Да, приказ я напишу…

– С мной вот адъютант. – Поблагодарив, Давыдов вспомнил про Ураковского. – Достойнейший и храбрейший человек, хват.

– Ну-ну, ладно, – махнул рукой Блюхер. – С тобой путь едет. Да особо там не пьянствуйте! Через день-два в бой.

Экипироваться приятели успели за день. Старый фельдмаршал не обманул, приказ написал сразу, так что по прибытии в полк новоиспеченного штаб-офицера с адъютантом встретили… ну, если не как родных, то и без особого ропота.

– У нас тут есть Готлиб, полковой портной, – тут же по прибытии распорядился генерал Терлиц. Высокий, сутулый, он родился в Восточной Пруссии и неплохо говорил по-русски. Был ранен под Аустерлицем, едва не погиб под Фридляндом, Давыдова же знал по словам других – лично встречаться не довелось.

– Зато вот сейчас свиделись, – усмехнулся Терлиц. – Вне строя можете звать меня просто – Макс.

Полковой портной Готлиб Байер оказался молодым человеком лет двадцати пяти и невероятным треплом! Слава богу, он почти не знал русского и французского, впрочем, специалистом был отменным: мундиры сработал за пару часов! Правда, доломаны, ментики у него имелись. Оставалось лишь только слегка подправить, подшить…

Форма у прусских гусар Денису понравилась: черные курки с белой тесьмой, красный ворот и красная же плоская сумка на длинном ремне – ташка, а уж кивер… всем киверам кивер! С белым черепом и костями вместо кокарды! Просто какие-то гусары смерти!

* * *

На следующий день, 16 июня 1815 года, уже с утра слышались грозовые раскаты. Где-то за лесом, у Сент-Амана, показались густые клубы дыма, и шальное ядро, прилетевшее невесть откуда, глухо шмякнулось в сырую землю в нескольких шагах от копыт фельдмаршальского коня.

– Ну что ж, – вытерев тыльной стороной ладони попавшие на лицо брызги, Гебхард фон Блюхер невозмутимо погнал коня вперед. – Похоже, зверь хочет напасть. Именно сегодня, друзья мои. Именно сегодня!

Зверем старый генерал-фельдмаршал называл Наполеона, тот же прозвал Блюхера Старым чертом. Такой вот обмен любезностями.

Серое, затянутое плотными облаками небо, казалось, дышало тревогой. Ближе к обеду разведка донесла о выступлении армии маршала Нея неподалеку, у Катр-Бра. Наполеон, как видно, тоже этого ждал – тотчас же началась канонада, французские ядра разорвались на самой околице Линьи, а вот уже совсем рядом, в лесу, гулко грянули барабаны.

– Французы! – сдерживая коня, улыбнулся Ураковский. – Что, брат Денис, посчитаемся с этой галльской сволочью?

– Вижу, тебе не терпится! – Давыдов рассмеялся, покусывая усы.

Форма «черных» гусар очень шла ему, да, впрочем, и любому. Сочетание цветов – черный-белый-красный – будоражило кровь и психику, недаром Хуго Босс использовал его для эсэсовской формы. Да еще мертвая голова – череп с костями – на кивере! Дэн как-то даже стеснялся, хотя чего уж теперь…

Барабаны становились все ближе, и вот из-за леса с гиканьем вырвалась конница с желтых мундирах – гусары генерала Жокино! Полковник Макс фон Терлиц выхватил из ножен саблю и, что-то закричав, повел гусар в контратаку. Под копытами коней зачавкала земля, исходящая дождевой влагой. Громовое «ур-р-ра-а-а-!!!» потрясло всю округу, до самого Катр-Бра! Две лавы – желтая и черная, – сверкая саблями, неслись друг на друга… Враги становились все ближе, ближе, вот уже стали хорошо различимы их лица, глаза…

Удар! Звон! Искры! Встретились… сшиблись… сошлись! Кто-то вылетел из седла, кого-то затоптали, кое- кто взвил коней на дыбы… Гулко грянули залпы – подоспела линейная пехота. Снова завыли в воздухе пушечные ядра, засвистела картечь… Поздно уже было картечью, поздно. Уже слились, уже схватись уже непонятно стало, кто где.

Сверкающая сабля Давыдова со звоном ударила вражий клинок. Денис тут же бросил коня влево, отскочил и снова ударил с непостижимой яростью несколько раз подряд, не давая врагу опомниться. Француз в желтом ментике и доломане оказался не лыком шит, не молод уже, ветеран… Наверное, помнил хорошо и Смоленск, и Бородино… И Березину тоже! Или забыл? Так вот тебе, вот!

Осыпая врага градом ударов, Давыдов не забывал про коня – то брал его в шенкеля, то давал шпоры, и все это отключенно, на автомате, словно само собой, не думая, как опытный водитель переключает передачи в автомобиле. Удар – коня чуть назад… Уклонился – коня вперед… Ага, вот вражина замешкался – так бросить лошадь грудью! Сбить!

Француз пошатнулся в седле, замешкался на один только миг… И безжалостный клинок Денис располосовал ему шею и плечо! Брызнула кровь, забрызгала черный с белой шнуровкою ментик… А Давыдов уже летел вперед и тут же схватился сразу с двумя, с разгона отбил удар одного, атаковал другого, приподнялся, завертелся в седле, а затем, резко пришпорив лошадь, бросил ее вперед, тут же взвив на дыбы, развернулся… Широкая желтая спина оказалась совсем рядом… Удар! Немедленный, беспощадный… Черная полоса на желтом быстро превратилась в красную… Второй враг обернулся… слишком уж медленно… Вот тебе, получай! И снова вперед… Как там Станислав? Ага, вот он… бьется! Правда, пеший уже… Видать, не берег коня…

– Держись, брат! Держись!

Пригнувшись, Денис поспешил на помощь товарищу… И тут вдруг трубы затрубили отход! Черт… Нежданно… Однако в бою не своя воля – командующего.

– Отступаем к ратуше! – проскакав мимо, заорал вестовой. По крайней мере, именно так понял Дэн…

Снова раздался залп – организованно отступая, стреляла прусская пехота. Войска отошли к ратуше, и там Денис снова отыскал Ураковского. Тот уже обзавелся трофейной фузеей и отсалютовал приятелю окровавленным штыком!

– Фельдмаршал! – вдруг закричал кто-то.

Повернув голову, Давыдов узрел знакомую сухопарую фигуру верхом на белом коне. Рядом с командующим скакали адъютанты, знаменосцы и барабанщики. Осадив коня у ратуши, фон Блюхер взмахнул рукой и что-то сказал, как всегда спокойно и невозмутимо.

– У французов брешь в Сент-Амане, – как мог, перевел Ураковский. – Фельдмаршал приказывает тотчас же атаковать.

Не успел он это сказать, как Блюхер выхватил шпагу и прокричал свое знаменитое «Фовертс!» – «Вперед!».

Что ж, «черных» гусар уговаривать долго не надо. Правда вот… Вот только вести их в бой оказалось некому – полковника Терлица ранило, и довольно тяжело, вражеская поля угодила ему в бок. Ждать, пока назначат кого-то еще, было некогда… и Давыдов, выхватив саблю, бросил коня вперед и громко заорал:

– Форвертс! За мной, гусарушки! Ур-ра-а-а!

Обходя затаившегося врага с левого фланга, конница понеслась вперед неудержимою лавою, не обращая внимания на вой пуль и картечи. Теперь главное – быстро… как можно быстрее… еще быстрей!

Впереди грохнули пушки. Просвистели над головой ядра, чавкнули, тяжело упав в грязь. Не дать пушкарям перезарядить орудия… не дать!

Денис обернулся в седле:

– А ну быстрей, братцы! Форвертс!

Вот впереди показались аккуратные домики и церковь – Сент-Аман! Сразу за церковью тускло блеснули стволы. Батарея! Французские артиллеристы поспешно орудовали банниками… еще немного, и…

– Форвертс! Форвертс!

«Черные» гусары Давыдова вынеслись к орудиям вмиг и тут же посекли всю прислугу.

– Туда! – Денис указал на главную улицу… Откуда тотчас же грянул ружейный залп. Убило сразу трех гусар и пятерых ранило…

– В укрытие! – живо распорядился Дэн. – За церковь… Нах кирхен… Нах…

Удивительно, но все его поняли. Впрочем, тут трудно было б сообразить что-то еще.

– Спешиться! – Давыдов спрыгнул с коня, доставая седельные пистолеты. – Приготовить оружие. Пистолеты, карабины… Кто-нибудь может обращаться с пушками?

Денис кивнул на орудия. Его поняли. Четверо гусар подбежали к орудиям, развернули, принялись заряжать…

Тем временем на главной площади Сент-Амана прокатилась россыпью барабанная дробь! Запела труба… Четко печатая шаг, линейная французская пехота пошла в контратаку. Впереди выстроились рослые гренадеры в мохнатых медвежьих шапках. За ними синели мундиры вольтижеров из легкой стрелковой роты. Шли под грохот барабанов… Вот барабаны стихли – резко, по приказу. Гренадеры упали на одно колено, выставили ружья – залп! Грохнули барабаны… Гренадеры поднялись, рассредоточились, пропуская тех, у кого были заряжены ружья… Снова залп! Дробь барабанов… Залп! Из-за церкви голову нельзя было высунуть!

Давыдов обернулся к орудиям:

– Готовы? Пли!

Ахнул картечный залп, сметая гренадеров, враги залегли, затаились…

И вот тогда Денис взметнулся в седло и снова скомандовал:

– Форвертс!

«Черные» гусары бросили коней с места в галоп, понеслись молча, сверкая саблями… Враги не успели поднять голов! И нового залпа им сделать не дали. Впрочем, гренадеры долго сопротивлялись, брали коней на штыки, вольтижеры же поспешно ретировались, сообразив, что действие разворачивается вовсе не в их пользу.

Сент-Аман был взят! С этим сообщением Дэн тут же отрядил вестового. Тот вернулся быстро, передав благодарность командующего и новый приказ – немедленно возвращаться к Линьи, где началась новая сеча.

– Французы наступают, – передал вестовой. – Скорее!

– Форвертс! Вперед!

Уже плавился вечер, и вышедшее из-за палевых облаков ласковое золотистое солнце гладило своими лучами кроны деревьев и французские штыки, угрожающе сверкавшие по всему фронту. За лесом, сразу же у Линьи, все поле было усеяно солдатами! Конница, пехота, артиллерия… Все перемешались, и уже непонятно было, кто где. Налетевший ветер медленно тащил клубы густого порохового дыма куда-то к Карт-Бра, где действовал Веллингтон. Здесь же, у Линьи…

– Да где же, черт побери, командующий? – Бросив коня на невысокий холм, Давыдов внимательно осмотрел округу.

Сильно мешал дым, и все же в его разрывах гусар наконец-то увидел знакомую фигуру на белом коне…

– Вот он, фельдмаршал! На помощь… Вперед!

Давыдов погнал коня, не обращая внимания на канонаду, на гул картечи и пуль. Повинуясь приказу, «черные» гусары неслись вперед, не задерживаясь, не отвлекаясь на мелкие стычки, с ходу пронзая поредевший строй врагов, как нагретый на огне нож пронзает масло.

– Форвертс! – подгонял коня Денис. – Форвертс, братцы… Вперед! Эх, где-то тут брат Ураковский?

Потеряв коня, Станислав Петрович не принял участия в атаке на Сент-Аман, оставаясь где-то здесь, в Линьи… А эту деревню сейчас атаковали французы. Давили всей своей массой, и сам император вел их в бой! Во-он там, за липами, покачивалось, развевалось на ветру трехцветное золоченое знамя – знаменитый штандарт Наполеона и его непобедимой гвардии!

Непобедимой, говорите? Давыдов ухмыльнулся в усы. Ага, как же! Однако где же наш старичок? Ага, вот он! С полверсты… Что-то мечется и, похоже, собирает войско в атаку… Нагнать! Живо! Форвертс!

Денис успел. Явился со своим гусарами вовремя – фанфары как раз заиграли поход!

– Гут! – завидев Давыдова и гусар, Блюхер заулыбался. Несмотря на возраст, выглядел он вполне браво и плевать хотел на опасности. За эту вот бесшабашную храбрость, соединенную с прусской дотошностью – странная смесь! – и любили его солдаты, за это же уважали враги.

– За мной! – Подмигнув Денису, фельдмаршал взмахнул шпагою и бросил коня вперед.

Разом грохнули барабаны, запели трубы, и громовое «ура» в который раз уже за сегодняшний день раскатилось над полем боя. Черные ментики гусар, белые пехотные мундиры, золото эполет и грозный блеск сабель – все смешалось, все потекло, понеслось на французов…

Враги встретили атаку плотным артиллерийским огнем. Захлебываясь от ненависти и злобы, палили полковые пушки, изрыгая ядра и картечь. Вольтижеры – стрелки в синих мундирах – залегли в небольшой балке и, дождавшись прусскую конницу, дали смертельный залп! Многих вырвало из седла, слишком многих… и Давыдов внезапно увидел, как падает под фельдмаршалом раненый или убитый конь. Поспешая на выручку, Денис повернул лошадь… и почувствовал, как что-то ударило в грудь.

Между тем прусскую армию охватила полная неразбериха. Командующего не было, французы продолжали обстрел, и что делать, никто не знал. Войска начали отступление в большом беспорядке, а несколько тысяч новобранцев просто разбежались по окрестным полям. Впрочем, Денис этого не видел, не знал.

* * *

Дэн пришел в себя в каком-то сарае. Кроме него здесь было еще с десяток человек, в основном прусские пехотинцы и уланы. В самом углу, на соломе, стенал какой-то молодой человек с окровавленной головою, перемотанной каким-то тряпьем. Кусая от боли губы, Давыдов прислушался к собственным ощущениям. Вроде бы руки-ноги-голова были целыми, лишь сильно саднило в груди. Гусар быстро ощупал ребра. Слава богу, переломов, похоже, не имелось, так, небольшой ушиб. Парень в углу снова застонал.

– Что с ним? – Дэн кивнул на раненого. – Сильно болит?

Один из уланов что-то сказал по-немецки, показывая на парня и на небо. Ясно было, что рана серьезная, и если не перевязывать, не лечить, то бедолагу, скорее всего, не ожидало ничего хорошего.

– Сейчас…

Подойдя к щелястой двери, Денис пнул ее ногой и громко закричал по-французски:

– Эй, кто тут есть? Караульный! Караульный, черт бы тебя побрал.

Дверь отворили как-то лениво и чисто из любопытства – посмотреть, кто там так хорошо говорит на языке Вольтера и Дидро. Может, своего по ошибке забрали?

– Эй, парень, ты откуда так хорошо знаешь французский? – заглянув, поинтересовался дюжий фузилер с угрюмой физиономией висельника. – Ты точно пруссак? Или, скорее, эльзасец, предатель? Там у вас, в Эльзасе, все предатели. Так что пора тебе на виселицу, парень, ага!

– Я – русский дворянин! – оскорбленно взвился гусар. – И клянусь честью, если ты…

– А, русский… – Фузилер смачно зевнул, показав крепкие желтые зубы. – Тогда тем более тебя надо вздернуть! За одних ваших партизан, за Березину!

– Один из наших раненых нуждается в помощи врача, – твердо заявил Давыдов. – И чем скорее, тем лучше.

– Скорей бы уж он подох! – Хмыкнув, здоровяк издевательски захохотал и обернулся к маячившим у него за спиной фигурам. – Верно, ребята? Вот уж точно, чем скорее – тем лучше.

Стоявшие позади фузилера «ребята» – французская солдатня – гнусно заржали и, выставив вперед ружья, предложили повнимательней осмотреть «этих прусских гадов».

– У того вон хорошие сапоги. Наверное, они подошли бы и мне. – Один из солдат протолкнулся вперед и без всякого пиетета схватил Давыдова за плечо. – А ну-ка снимай!

Пришлось снять, деваться некуда. Также почти всей обуви лишились и остальные пленники, а тот раненный в голову парень к обеду умер, и пришлось долго упрашивать вольтижеров забрать труп. Сами же пленные его и закопали – дюжий унтер выбрал троих.

– Плохо дело, – вернувшись, со вздохом промолвил невысокий улан, из тех, кто закапывал. – Здесь кругом французы… Рядом, за лесом – какая-то деревня. Нет, не Линьи и не Сент-Аман… Как же ее… А! Ватерлоо! Так ее называли… Ох, видно, несчастливое это названье для нас.

– Это Ватерлоо-то несчастливое? – кое-как поняв последнюю фразу, не удержался Дэн. – Вот уж для французов – точно.

Все замолкли, прикидывая, что делать дальше, как выживать. Кормить пленников никто, похоже, не собирался, и, наверное, нужно было б поскорее отсюда бежать… Что и предложил Давыдов. Естественно – по-французски.

– Бежать? – Какой-то уланский ротмистр развел руками и скептически хмыкнул. – Но это же невозможно! Мы безоружны, среди нас многие ранены и едва смогут идти. А французы здесь – кругом. Да еще из сарая надобно как-то выбраться. Доски здесь хорошие, крепкие. Зубами не перегрызешь.

Дениса поддержал лишь один худощавый сублейтенант из пехоты. Молодой, смуглый, черноглазый, он чем-то походил на француза или, скорей, на цыгана.

– Меня зовут Мориц. Мориц Краузе. Я из Ганновера.

– Ганновер – хорошо, – улыбнулся новому знакомцу Дэн. – Бежать надо!

– Надо! – сублейтенант уверенно закивал.

По-французски он говорил плоховато, но все же понять можно было. С ним-то Давыдов и прошептался до самого вечера, обсуждали побег, предлагая различные версии: сделать подкоп, разобрать крышу или просто позвать да оглушить конвоира. На последнем и порешили – все остальное требовало слишком долгого времени.

Кстати говоря, «на двор» пленников не выпускали, все дела справляли тут же, в углу. Правда, ближе к ночи принесли попить – и на том спасибо.

– Как придет за ведром, бьем его в глаз и бежим, – тихо промолвил Мориц. – Доберемся до леса, а там видно будет. Ночью они точно нас не отыщут. Тс-с! Вон, кажется, идет…

– Я ударю… И – бежим!

Снаружи послышались шаги, и Денис, проворно подобравшись к двери, приготовился отправить конвоира в глубокий нокаут. Уже и пальцы сжал в кулак, как вдруг…

– Денис Васильевич, ты случайно не здесь? – тихо спросили по-русски.

– З-здесь… – моргнув, отозвался Давыдов.

– Тогда выходи, не отсиживайся. И все выходите… Но только тихо… тс-с!

Дверь отворилась, глянула в глаза вышедшая из-за тучи луна.

– Ураковский! – узнав, ахнув Денис. – Стас! Ты как здесь?

– Тебя искал… Как тащили – увидел. – Станислав Петрович радостно обнял друга. – Нас тут целый отряд! К своим пробираемся. Вот только не знаем, где свои… Эй, давайте, все выходите! Тихо только, ага.

Один за другим пленники выбрались из сарая. Рядом, в кустах, валялись два трупа в синих мундирах. Часовые, догадался Денис.

– Ножом?

– Нет. Вот этим. – Ураковский снял с плеча некую штуковину, которую, впотьмах еще толком не разглядев, Денис Васильевич принял за кавалерийский карабин или штуцер. Полированный приклад, резное ложе, тускло блеснувшая стальная дуга. Лук!

– Охотничий арбалет! – похвалился Станислав Петрович. – Трофей! Забрал у одного драгунского майора. У меня в деревне когда-то такой был.

– Арбалет… – шепотом повторил Давыдов. – Удобная вещица… Для всяких дел удобная, да.

– Так идем… Тут, за лесом, деревушка одна, Бель-Альянс…Там наши.

Идти по ночному лесу оказалось не очень-то легко. Дэн в школе еще как-то бежал ночное ориентирование, так чуть было в болоте не утоп! И это – с налобным фонариком, с картой, практически по знакомой местности. Здесь же…

С Ураковским еще было с полдюжины человек, солдаты и офицеры, и местность они, похоже, знали, так, что до леса шагали вполне уверенно. В лесу же…

– Вот здесь… Здесь поворот – тропа.

– Да нет же! Наша тропа дальше. Там еще дуб такой раскидистый! А где здесь дуб? Нету.

– Да. Дуба нету.

Пошли дальше, искали этот чертов дуб, а он все никак не хотел находиться, будто бы нарочно средь других деревьев прятался, только что не кричал: ку-ку! Наконец, сублейтенант Мориц Краузе увидал что-то похожее…

– Вот! Не это ищем?

– Это не дуб, Мориц! Это граб.

– Граб? А на дуб похоже.

– Сюда, сюда, братцы! Вот дуб-то, вот!

И впрямь на развилке лесных тропинок рос довольно раскидистый дуб, и к его толстому стволу был совершенно варварски прибит указатель – деревянная табличка с французской надписью «Дорога на Шарлеруа».

– А нам туда не надо, – тихо промолвил кто-то из солдат.

– Верно! – Ураковский бодренько подкинул в руке арбалет. – Нам не туда. Нам – в Бель-Альянс. Туда. Идемте!

Пока путники шатались по лесу, уже начало светать. Восточная сторона неба посветлела и запылала оранжево-алым пожаром, а первые лучики солнца позолотили верхушки высоких тополей и лип. Вот тут-то на тропе попался мальчишка, видимо – подпасок. Тощенький, рваненький, грязный, с большим хлыстом в руке.

– Коров пасешь? – строго спросил его Ураковский.

– Да, да, месье. Пасу. – Пастушонок закивал, испуганно сверкая глазенками.

Станислав Петрович хмыкнул и опустил арбалет:

– Это ведь на Бель-Альянс тропинка?

– На Бель-Альянс – туда, месье, – парнишка показал рукой. – Три лье!

– А здесь тогда что? – округлил глаза Ураковский.

– А здесь – Шапель-Сен-Ламбер. Часовня в лесу… и селение.

– И кто в том селении? Чьи войска? Французы?

– А нет никого, господа. Ни французов, ни англичан, ни немцев. Одни мы, местные.

Шапель-Сен-Ламбер – часовня Святого Ламберта – напомнила Денису еще одну часовню, в Нижней Нормандии, на плато де Грас возле старинного городка Онфлера, будущей Мекки импрессионистов. Там, в Онфлере, они когда-то с Сонечкой и… Господи! Всего-то чуть больше года прошло. А кажется, будто лет десять! Сонечка, Софья уже и замуж вышла… как и хотела… Замела следы.

– Хорошая вещь! – Ураковский все нахваливал арбалет. – Нет, право же, в самом деле! Взводится по-старинному – кремальерой… Вон, видите звездочки. Бьет бесшумно. А убойная сила почти как у ружья!

– Ну уж как у ружья! Скажете! – разглядывая часовню, скептически хмыкнул Дэн. И тут же нахмурился, вспомнив прошлогодние приключении в Подмосковье. Там ведь тоже из арбалета, да… И стрелка так и не нашли. Впрочем, может быть, уже и нашли – следственный пристав Николай Николаевич Уваров зря свой кусок хлеба не кушал.

– Вообще спасибо тебе, Стас! – Давыдов с улыбкой хлопнул приятеля по плечу. – Вовремя ты подоспел, чего уж.

– Говорю ж, случайно вышло.

Станислав Петрович смущенно кашлянул и, прибавив шагу, зашагал вперед, к видневшейся за кустами деревне. Пастушонок не обманул: в деревне никого не было, кроме старосты и прочих местных жителей – крестьян, относившихся вполне лояльно к обеим воюющим сторонам.

– Нам, правду сказать, что французы, что голландцы с англичанами – один черт, – пригласив незваных гостей в дом, откровенно выразился староста, кругленький хитроглазый мужичок себе на уме. Звали его Гийом, Гийом Камбре. – Лишь бы налогами да поборами не душили. Да и война бы эта… Как вы полагаете, господа, до осени кончится?

– Кончится! – Денис Васильевич уверенно кивнул и с благодарностью принял предложенный хозяином табачок. Хоть пожевать, трубку-то гады французишки отняли. Вместе с сапогами, к слову сказать… – Уважаемый, у вас обувкой нельзя разжиться?

– Так вы, говорите, к осени кончится? – проигнорировав вопрос об обуви, не отставал господин Камбре.

– Всенепременно, – снова заверил Дэн. – Еще раньше закончится, может, уже через пару дней. Кто-нибудь кого-нибудь обязательно победит да прогонит.

– Через пару дней! – Староста радостно потер руки, полагая, что нашел в Давыдове знающего и компетентного человека. Уж, по крайней мере, ему хотелось так полагать. – Очень бы, знаете ли, хотелось бы, чтоб поскорее. Нам урожай собирать.

– Про урожай не скажу, – охолонул гусар. – Коли тут битва будет, потопчут все, пожгут.

– Ай-ай-ай, вот этого не надо бы. Совсем-совсем не надо.

– Так вы молитесь. – Ураковский отложил в сторону ложку и потянулся к сидру. – Молитесь, и Святая Дева вам обязательно поможет.

– Да мы молимся… – Господин Камбре почмокал губами и, глянув на Дениса, позвал супругу, дородную крупнолицую женщину в белом чепце и широченной, до самых пят, юбке. – Вот что, Бригита, там у нас башмаки были… Ну, в сундуке посмотри… Пара су у вас ведь найдется, господин гусар?

За старые башмаки заплатил более удачливый Ураковский. Правда, су у него не нашлось, но и немецкий пфенниг хозяина вполне устроил. На счастье Дениса, башмаки оказались безразмерными – просто кусок толстой свиной кожи, стянутый на лодыжке шнурком. Такая вот средневековая обувка! Впрочем, за неимением лучшего…

– Ну что, господа, поели? – спрятав монетку в объемистый кошель, староста натянуто улыбнулся и посмотрел на гостей… Ну, не совсем уж как солдат на вошь, но что-то вроде.

– Думаю, нам пора убираться, – прошептал на ухо Денису сообразительный сублейтенант Краузе. – Вдруг французы заявятся? Тогда и деревню эту из-за нас могут сжечь.

– Да-да, мы уходим. – Давыдов поднялся на ноги и, чинно поблагодарив хозяина, направился к двери. Мориц и Станислав Петрович, кивнув, подались следом.

– На Бель-Альянс где дорога? – вспомнив, осведомился Дэн.

Староста с готовностью снял с гвоздя шапку:

– Идемте, я покажу!

Все вышли на улицу, Ураковский кликнул своих солдат, весело болтавших с местными девицами у колодца…

– Что это? – вдруг напрягся Денис, увидев поднявшееся за лесом облако пыли.

– Может, едет кто? – Станислав Петрович закусил губу. – Какой-нибудь крестьянский обоз, телеги…

– Телеги столько пыли не поднимут – сыро! – Давыдов все ж таки был опытный партизан и в таких делах соображал быстро. – Все в лес, живо! Быстрей.

Повинуясь приказу «полковника», беглецы бросились в лес. Кстати, девушки-крестьянки – тоже, правда, бежали они в другую сторону.

– А в доме-то пустовато было, – укрываясь в ракитнике, ухмыльнулся Станислав Петрович. – Все добро хитрованы местные, небось, давно в лес повывезли.

– Ну и правильно! Не оставлять же супостатам… Ого! А вот и гостюшки!

На лесной дорожке, за деревьями показались всадники в белых и светло-зеленых мундирах. Давыдов напрягся – такие мундиры носили французские егеря. А они ведь вполне могли здесь оказаться, вполне!

– Похоже, французы, – подлил масла в огонь Ураковский. – Что делать будем, Денис?

– Уходить. – Гусар стиснул зубы и сплюнул. – Так же вот незаметно. На Бель-Альянс.

– А вдруг и там французы?

– Тогда – к Шарлеруа…

– О! Смотри-смотри, какой важный! – Станислав Петрович кивнул на показавшегося на дороге всадника в ослепительно белом мундире с золотыми генеральскими эполетами и треугольной шляпе, опять-таки – генеральской. – Наверное, это маршал Груши! – зашептал Станислав Петрович. – Вон какой надменный, носатый…

– О, майн гот! – вдруг вскрикнул сублейтенант Краузе. Выкрикнул удивленно и вместе с тем радостно. – Да это же… Это же фон Бюлов! Командующий арьергардом! Эй… а ну, хватит прятаться! Идемте, доложим…

– Мориц! Мориц! Вы куда?

Махнув рукой солдатам, Краузе выскочил из кустов, словно черт, так, что даже лошадь важного типа едва не взвилась на дыбы от испуга!

– Ваше превосходительство, сублейтенант Краузе! – не обращая внимания на крики друзей, вытянулся Мориц. – Осмелюсь доложить: бежал из плена и пр-ровожу разведку. Врагов в близлежащей деревне не выявлено!

Все это сублейтенант прокричал по-немецки, но Давыдов его почему-то прекрасно понял.

Насколько помнил Денис, маршал фон Бюлов командовал у Блюхера авангардом… Ах, черт побери! Где же сам фельдмаршал? Остался ли в живых после той сечи при Линьи?

Из леса между тем подтягивалась линейная пехота в ярких красно-белых мундирах – вюртембергская гвардия!

– Что ж… – Давыдов одернул доломан. – Похоже, и впрямь свои. Пойдем и мы представимся. Хоть и оборванцы, да не век же здесь отсиживаться.

Фон Бюлов принял беглецов довольно приветливо, солдат сразу же велел поставить на довольствие и выдать каждому по фузее, с офицерами же поступил еще проще:

– Дождитесь главных сил, господа. Господин генерал-фельдмаршал сам решит, куда вас направить.

– Генерал-фельдмаршал? – радостно переспросил Денис. – Так он жив?

– Уцелел. – Маршал довольно прищурился. – И даже, как видите, успел перегруппировать войска. Вот будет сюрприз узурпатору! Так что, господа офицеры, ждите. Фельдмаршал будет здесь с минуты на минуту.

Фон Бюлов не обманул – армия Гебхарда фон Блюхера появилась у часовни Святого Ламберта около часу пополудни. Семидесятилетний фельдмаршал выглядел на удивление бодро, уж никак нельзя было подумать, что еще день назад он едва выбрался из-под убитой лошади, окруженный толпами врагов!

– А! Денис Васильевитч! – Завидев Давыдова, командующий улыбнулся и дальше уже продолжал на ломаном русском: – И фаш друг здесь? Гут, гут. Хорошо. Вы храбро срашались! Ошень, ошень храбро. Я видел лично, та. Так что… времени нет. Берите своих гусар – и вперед! Форвертс!

– Яволь! – вытянулся Денис. И тут же уточнил: – А куда – вперед? Где враги-то?

– Выступаем на Вавр. Прямо черес полота…

Дорожка через болота оказалась та еще! Копыта лошадей чавкали, скользили в буровато-зеленой грязи. Пушки и обоз частенько застревали, и солдаты вытаскивали их на руках. Щегольские мундиры вюртембергских гвардейцев быстро утратили свой парадный вид и к концу пути уже представляли собой весьма жалкое зрелище… А ведь битва еще не началась!

Хотя нет… Уже слышна была канонада, уже тряслась земля, а над долиной неподалеку от деревушки Ватерлоо все небо затянул сизый пороховой дым. Посчитав Блюхера разбитым, Наполеон бросил всю свою армию против Веллингтона, и уже после полудня ряды сражавшихся на износ англичан поредели и стали колебаться. Исход битвы мог решить только Гебхард фон Блюхер, и «старый черт» (как его называл Бонапарт) спешил на звуки выстрелов, как никто другой!

– Прибытие Блюхера – или гибель! – так, говорят, воскликнул тогда Веллингтон, надеясь на чудо. И чудо произошло!

– Форвертс!

Завидев наконец огромную массу французов, неустрашимый прусский фельдмаршал, «господин Вперед», мановением шпаги бросил в бой всю свою армию.

– Форвертс, Денис! Вперед! Спасите англичан. И да пребудет с вами Бог и Пресвятая Дева.

Давыдову не нужно было повторять дважды. Тем более такой приказ. Вперед! Что может быть лучше? И «черные» гусары фон Терлица всесокрушающей бело-черно-красною лавою понеслись на толпы врагов вслед за своим новым командиром. Гремело громовое «ура», вились в пороховом небе разноцветные штандарты и стяги, и на киверах прусских всадников устрашающе белели череп и кости. Форвертс! Победа или смерть!

Давыдов пригнулся к шее коня, в руке его трепетала сверкающая сабля, смертельная для врагов… Вот и они! Старые знакомцы! Денис увидел желтые доломаны гусар генерала Жакино… Старые враги! Вот и встретились!

Удар! И бледное лицо врага наискось пересекла рваная кроваво-красная линия… Что там с ним дальше? А черт его… Вперед! Вперед! Форвертс! Еще удар… На этот раз клинки скрестились. Два всадника закружились в яростной сече… На этот раз противник оказался силен, здоровенный кирасир в каске с конским плюмажем. Такого не очень-то возьмешь сабелькой, особенно так вот, за здорово живешь, с наскока. Да и кирасирский палаш – оружие убойное. Атаку тяжелой кавалерии выдерживал мало кто…

Удар! Прямо по каске… Н-на! Ошарашить. Оглушить. Еще разок – н-на! Семь-восемь ударов сразу, по каске, секунды за три! В круглой башке кирасира явно зашумело, как после стакана водки, глаза врага округлились… Палаш просвистел мимо, Денис как раз бросил в сторону коня, пригнулся и… снизу… прямо по носу, клинком… Удар из числа останавливающих. Кровушки хлынуло немерено, да и больно… Правда, не смертельно, но на какое-то время кирасир из строя выведен… Черт с ним… Вон, впереди уже скачет еще один. За ним – еще! Однако же и Давыдов не один в поле воин. За ним – Станислав Ураковский, друг и земляк, за ним – «черные» прусские гусары. Элита, «мертвая голова»! Удар! Натиск! Форвертс! Вперед!

Враги дрогнули… повернули… бежали! Причем – везде! По всему плато Мон-Сен-Жан, по обе стороны от брюссельской дороги. И там дрогнули, где Ватерлоо, и там, где Бель-Альянс. Били, навалились на англичан, на Веллингтона… Не ожидали Блюхера. А он пришел! Вот ведь старый черт, бывает же.

Вечерело уже. Тусклое желтое солнце устало отражалось на стволах оружий, на касках и кирасах, на саблях, палашах и штыках. Устали все. Вымотались. Лениво огрызались орудия. Чавкала под копытами и ногами вымокшая от недавних дождей земля.

Французы отступали. Отступала гвардия, ведомая маршалом Неем на позиции англичан. Захлебнулась атака… не вышла. Увы… Гвардия… Последняя надежда Наполеона. Последняя… Ах, Блюхер, ах, старый черт… Летела из-под копыт черная липкая грязь… Впрочем, на черных мундирах не видно. Небольшой отряд прусских гусар, преследуя врагов, вылетел на брюссельскую дорогу.

– Вон! Вон синие мундиры, вон!

– Это голландцы.

– А там? Дальше, у тополей… Какая-то карета…

– Форвертс, парни! Вперед!

Денис выхватил саблю, и гусары помчались за ним, пустив коней в аллюр. Карета прибавила ходу… или просто так показалось в азарте погони. Карета… И с дюжину всадников, скачущих рядом. Конные егеря в красных мундирах и ментиках. Зеленые попоны, мохнатые медвежьи шапки. Зеленые с красным султаны… И прямо с наскока – удар! Покатилась под копыта сбитая шапка, упал в грязь срубленный султан… Егеря явно защищали карету – закружили, преграждая путь.

– Займитесь! – огибая их, бросил Денис.

Так просто обогнуть не удалось – помчались наперерез двое. Одного Давыдов достал сразу, просто разрубил со всей гусарской яростью, второй же… Второй же оказался опытнее, хитрей… Кружил, для удара не подставлялся, выбирал момент для атаки…

Давай… Удар! Резкий! Как молния! Денис подставил саблю и похолодел, услыхав противный скрежет и треск. Вот уж не повезло так не повезло. Сломалась сабелька, не выдержав, лопнул, переломился клинок! Враг уже торжествовал победу! Улыбался, топорщил усы… А вот тебе фиг! Уклоняясь от сабельного удара, Дэн склонился, выхватив из седельной кобуры пистолет… А вот тебе!

Грянул выстрел, и пораженный в грудь егерь вылетел из седла. Левая нога его застряла в стремени, тело же заскользило в дорожной грязи следом за лошадью, несущейся неизвестно куда.

Карета между тем уходила, маячила уже у самого леса.

– Йо-о-ох-хо! – размахивая кнутом, кричал погонщик.

– Врешь, не уйдешь!

Давыдов пришпорил коня, оглянулся – егеря с его гусарами остались далеко позади. Видно было, как кружили лошади, как бились, трепетали на ветру черные ментики-крылья, как сверкали клинки…

– Вперед! Форвертс!

Едва не опрокинувшись, карета свернула на лесную дорогу. Денис, нагоняя, бросил коня за ней. Быстрее, быстрее… Еще немного и… Вот уже сосем близко!

Достав второй пистолет, гусар выстрелил в кучера… Тот упал, покатился по земле, под деревья… Денис на скаку нагнулся в седле, рванул дверцу и ловко запрыгнул в карету, приставив пистолет к виску сидевшего в ней генерала…

– Вашу шпагу, сир!

Господи… Нет, это был не генерал, бери выше! Сам узурпатор искоса посмотрел на гусара! Император Франции Наполеон Бонапарт! «Жаль, пистолет не заряжен», – запоздало подумал Дэн. Впрочем, узурпатор-то этого не знал!

– Вы англичанин? – Тонкие губы Бонапарта скривились в недоброй улыбке. – Впрочем, нет. Пруссак! Проклятый Блюхер. Старый черт…

Они так и вышли к своим гусарам, вдвоем. Наполеон Бонапарт и пленивший его Денис Васильевич Давыдов! Генерал-майор. Вышли… Друзья-гусары все же метнулись за каретой… Вернулись, предоставив важному пленнику его же собственный экипаж.

Давыдов галантно распахнул дверцу:

– Прошу вас, сир!

Не такой уж он и коротышка, этот Наполеон. А говорили, говорили-то! Нет, не так уж и низок. Даже на полголовы выше Дениса! Пожалуй, что так…

– Как вас зовут, все-таки? – забираясь в карету, спросил Бонапарт.

Денис с поклоном представился.

– Русский? – изумился плененный император французов. – Давыдов? Денис? Постойте, постойте-ка! Не тот ли вы Давыдов, который…

– Тот самый. – Денис Васильевич скромно потупил взор. – Партизан и поэт. Которого вы, сир, приказали расстрелять без суда и следствия.

Наполеон яростно полыхнул взором:

– Так вы же были мой враг! И воевали… как-то неправильно…

– А вы зачем явились в Россию, сир? – расхохотался гусар. – За правильной войною? Ну-ну… Хотели шпаги, получили дубину! Обломали зубы, ага.

Бонапарт ничего не ответил, лишь тяжко вздохнул и, скривив тонкие злые губы, захлопнул дверцу. Кто-то из «черных» гусар забрался на козлы. Остальные поехали рядом. Рядом с императором. Пленным… Конвоирами. Такие вот плюшки судьбы.

Глава 8

Слава о пленителе Наполеона распространилась по Европе быстро. Давыдов не успел еще распаковать вещи, как тут же посыпались приглашения от самых важных вельмож. Встречи, балы, конные прогулки – все это как раз и нужно было Денису, дабы снять охватившее его напряжение. Дэн все время думал: вот, может быть, именно ради пленения узурпатора он (точнее, душа его) и перенесся из двадцать первого века в девятнадцатый? Впрочем, в обычной истории Бонапарта и так пленили, безо всякого участия Дениса Васильевича… Так в этом ли дело? Может, в чем-то другом?

Денис усмехнулся и, растянувшись на софе, взялся дочитывать Расина. Синий, с еще не разрезанными страницами томик гусар купил в Шарлеруа, уже после разгрома Наполеона. Да уж, да уж… Не стоит искать мистику там, где ее нет! Не кто иной, как сам Дэн и явился сам себе «злым Буратино», он же ведь некогда и вызвался в медиумы, вот вам и результат!

Раньше Давыдов как-то частенько задумывался о том, кто же он все-таки? То ли он парень из двадцать первого века, то ли – знаменитый поэт и гусар? Скорее, и то, и другое вместе. Теперь Дэн размышлял об этом все меньше и меньше, жил, стараясь «не коптить зря небо», ибо имелась у него цель – отвести от Родины реальную угрозу в лице Бонапарта! Ну вроде б отвел… Однако же оставалось еще и то важное дело, ради которого, собственно, Давыдов и прибыл в Варшаву. Грязные интриги вокруг имени великого князя Константина Павловича! Да, нынче шантажисты притихли… Были уничтожены все? Хм… Может быть. А может быть – и нет!

Денис потянулся к лежавшей на столе трубке, набил табачком, раскурил, послав верного Андрюшку на кухню за угольком. Выпустив клубы дыма, распахнул посильнее окошко, глядя на играющих на улице ребятишек, на проезжающие мимо ограды и сады экипажи.

Эх, не похож господин Иван Петров на главного кукловода! Ой, не похож! Не то чтобы ума недостает, с этим-то как раз все было в порядке… Не ума, а скорей, некой вальяжной хитрости, коварства… Да даже и ума, только не обыденного, а вполне себе философского, способного к придумке самых невероятных и фантастических каверз. Допросить бы господина Петрова! Увы, не срослось… Ураковский как-то уж не вовремя объявился, да и этот черт выскочил. Да частенько вот так и бывает, куда чаще, чем полагают многие. Одно к одному – это не так пошло, то, другое… Так вот и не сложилось, увы.

– Барин, тут опять вестник, – заглянув в приоткрытую дверь, доложил Андрюшка. – Приглашенье на бал привез.

– Опя-ать? – Денис Васильевич раздраженно зевнул, но тут же махнул рукой с зажатой в ней трубкой. – А, давай сюда приглашение, гляну…

– Вот, барин!

– Ну-ка, ну-ка… Кто тут у нас? Ага! Яцек Хвороцкий, ясновельможный пан. Что же, и зайти, и съездить! Тем более что там и Дануся… Надо подарки отдать, да и вообще – неудобно обижать девушку.

Вспомнив юную пани Василевску, Дэн тотчас распорядился достать из дорожного сундука генеральский мундир, пожалованный ему Гебхардом фон Блюхером за «невероятно безумную храбрость». Именно так и сказал старый фельдмаршал, именно так и выразился! Похвала его дорогого стоила, именно благодаря Блюхеру и было выиграно Ватерлоо, если бы не «старый черт», Веллингтон мог бы и отступить, очень даже запросто! И тогда фиг вам, а не победа. Бонапарт с ходу бы захватил Нидерланды, ударил бы на Австрию и Пруссию… и в конце концов снова бы пошел на Россию! Возможно, теперь не на Москву, а на Санкт-Петербург – чего мелочиться-то?

– Вот, барин! Извольте примерить.

– Да я уж примерял… А, впрочем, давай!

Положив трубку на стол, Давыдов быстро оделся и подошел к встроенному в платяной шкаф зеркалу. Черный доломан с белыми шнурами и красными отворотами смотрелся на редкость эффектно, как красные генеральские погоны. Конечно, Денис Васильевич предпочел бы свой, родной мундир, коричнево-желтый ахтырский, ну или алый с золотом лейб-гвардии. Однако же нужно было обновить подарок! Герр Блюхер же… ну, совершенно искренне! Да и по заслугам, черт побери!

– Ну, красавец, красавец! – расхохотался возникший в дверях Ураковский. – Рекомендую на балу и кивер не снимать. Очень уж эмблема эффектная – череп с костями. Этакий пиратэ!

– Да ну тебя, Стас, – сконфуженно отмахнулся Дэн.

Станислав Петрович по прибытии в Варшаву пока что остановился во флигеле у Дениса, на первом этаже, в комнате слуги Андрюшки, ради такого случая ночевавшего на летней кухне. Что же касаемо наследства – поместья и дома, располагавшихся примерно в полусотне верст от Варшавы, в старинном городке Пултуск, – то Ураковский намеревался отбыть туда уже в самое ближайшее время. В Пултуске, к слову сказать, останавливался Наполеон во время своей прошлой кампании, вообще же городок был знаменит своим собором и длинной рыночной площадью, по размерам уступавшей разве что краковской.

– Ты, кстати, с отъездом-то не торопись. – Денис сбросил с плеча ментик. – Сегодня в другое место едем, на бал. Да-да! Что ты так смотришь? Дает его местный магнат князь Яцек Хвороцкий. Там я тебя всем нужным людям представлю. Они все там будут, даже Домбровский, ага.

– Угу, – подумав, согласился новоявленный польский помещик. – Понимаю, дело полезное. Раз уж сам Домбровский… Однако же мне нынче и пойти-то не в чем! Не в дорожном же платье…

– Мой сюртук возьми… Ой, нет. Ты ж вон какой долговязый!

Проблема решилась посещением магазина готового платья и вызванным во флигель портным, быстро подогнавшим купленную одежду по фигуре Станислава Петровича.

– Ну вот! – Теперь уж Давыдов осматривал приятеля. – Как влитой сидит. И цвет такой приятный, светленький…

– Пыль только будет собирать.

– Ну ла-адно, не привередничай! Кстати, уже пора бы… Время!.. Андрюшка! Черт тебя побери! Андрюшка! Давай, закладывай выезд!

– Уже, барин! Заложил.

* * *

Парадная зала варшавского дворца пана Хвороцкого блистала свечами, орденами и драгоценностями. Славному герою Давыдову был оказан не просто достойный, а прямо-таки великолепный прием! Каждая дама считала себя обязанной поцеловать гусара в губы, каждый мужчина – крепко пожать руку. Что ж, здешнее светское общество можно было понять: не каждый день в Варшаву приезжают пленители Наполеона!

– Ах, расскажите же нам, Денис Васильевич! Как? Как это все случилось?

– Рассказать, говорите?

– Так, так! Просим, просим!

Пришлось рассказать, уж деваться некуда. Собравшиеся внимали столь благоговейно, что пришлось еще и почитать стихи:

В ужасах войны кровавой

Я опасности искал,

Я горел бессмертной славой,

Разрушением дышал…

– А теперь – жженка, господа! – дождавшись конца аплодисментов, громко воскликнул хозяин, сухопарый пан Хвороцкий. – Настоящая гусарская жженка!

По знаку пана Яцека двое слуг в голубых ливреях внесли в залу большую серебряную чашу. Сосуд сей немедленно водрузили на середину стола, рядом поставили водку, шампанское, сахарную голову, свечи…

– Мешаем один к трем, – со знанием дела распорядился Давыдов. – Одну часть водки на три шампанского… Смотрите не перепутайте, а то с ног будет валить! Оно, конечно, хорошо, но среди нас дамы, не хотелось бы, чтобы они раньше времени улеглись, а!

Шутка Денис возымела успех, и лишь дождавшись, когда всеобщий смех чуть поутихнет, гусар вновь приступил к руководству действом, а потом и вообще взял дело в свои руки: выхватив саблю, опустил клинок в чашу…

– Сахар давайте, ага…

Расплавленный сахар, обливаемый шампанским и красным французским вином, медленно стекал по клинку, жжеными каплями падая в чашу.

– Ну вот вам и жженка, дамы и господа! Прошу пробовать.

Ой как все ломанулись! Подставляли под поварешку стаканы, бокалы, некоторые даже миски!

Оркестр грянул мазурку, затем – полонез и, наконец, вальс, постепенно выбивающийся из изгоя в короли танца! Первый танец Денис Васильевич танцевал с гостеприимной хозяйкою дома, второй – с еще одной представительной дамой, а уж третий… Третий посвятил Данусе!

– Я так ждала! Так ждала тебя, Денис… Так ждала…

Ах, как сияли волшебные серо-голубые глаза, как трепетали ресницы, а уж улыбка была диво как хороша, а ямочки на щечках так непосредственно дерзки, что словно сами собой приглашали влюбленных к уединению. Хотя… Можно ли было назвать сию пару влюбленными? Скорее – любовниками.

Они предались плотской любви в тот же вечер, вернее говоря, уже была ночь, темная, загадочная, мерцающая золотистыми звездами и полная неги. Нагие тела сплелись на ложе, слышен был лишь звук поцелуев, трепетные вздохи, стоны, скрип…

* * *

Великий князь принял Давыдова уже на следующий день, все так же – на людях – холодно, на деле же… Обнял! Облобызал!

– Ах, Денис, Денис! Как же ты… супостата!

– Ужо не будет более богоспасаемому Отечеству нашему вредить! – подкрутил усы гусар.

– Герой ты, Денис, герой! – От избытка чувств цесаревич так хлобыстнул Дэна по плечу, что тот едва не упал, хоть и всю жизнь полагал себя парнем не слабым. Круглое, с чуть выпученными глазами лицо Константина Павловича выражало самую искреннюю радость.

– Ах, нам бы с тобой сейчас по чарке! Жаль, таиться вынуждены. Ничего, можно… Ага!

Подмигнув визитеру, наследник престола вытащил из ящика стола серебряные чарочки и плоскую фляжку, налил…

– С победой!

– С победой!

Слегка чокнувшись, выпили так вот, запросто, безо всякой закуски, да и нужна ль закуска-то, когда такой тост?

– А что там по нашему делу? – почмокав губами, осведомился великий князь. – Судя по вашему докладу, супостата вы поймали. Однако – не уберегли!

– Случай… – Давыдов пожал плечами. – С каждым может статься. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

– Полагаешь, на этом все и закончится? – понизил голос Константин Павлович.

– Полагаю, что нет. – Денис покусал усы, глядя, как ползет по подоконнику сытая летняя муха. – Кто-то еще остался. Будем искать.

– Опять искать! – Цесаревич нервно пристукнул ладонью по столу и тут же осекся. – Нет, ну конечно же! Если надо – ищите. Просто это все долго как-то! Право, иногда невыносимо. Хочется даже как-то развлечься… Вот ты, господин генерал-майор… Да-да, высочайшим рескриптом звание твое подтверждено. Вот рескрипт, изучай… И можешь спокойно носить эполеты!

– Благодарю, ваше высочество! – встав, церемонно поклонился Денис.

– Эй, эй, подожди-ка! Говорю, постой-ка, гусар! – Цесаревич лично подхватил Давыдова под локоть и снова заговорщически подмигнул. – Князь Йозеф Зайончек устраивает прием в своем загородном замке. Он очень хочет тебя видеть… лично пригласить. Но пока что говорю от себя: приходи, Денис Васильевич, обязательно! И приходи не один – с дамой. Можешь даже с той, с какой был вчера. Что смотришь? – Константин Павлович язвительно расхохотался, прикрыв рот ладонью. – Думаешь, один ты тут у меня за всеми следишь?

* * *

Князь Йозеф Зайончек, по-польски – Юзеф. Якобинец и революционный генерал, активный участник восстания Костюшко, «рэволюционэр» – креста ставить негде! И вместе со всем этим – доверенное лицо великого князя Константина Павловича! Наверное, потому что – честный. Ну да, этого не отнять. Пан Зайончек никогда не скрывал, что делал все во имя Польши… и делает сейчас, ибо считает благом Конституцию и сейм, обещанные императором Александром! И впрямь, что плохого-то? Конституция, парламент, выборы… В России-то такого, небось, нет! А в Польше – будет!

Заехать за своей пассией лично Давыдов не мог – не позволяли приличия, – а потому, договорившись заранее, просто прислал извозчика, благо тетушка пани Дануту не шибко-то сторожила. Денис сам же и подсел в пролетку на углу Крулевской. Улыбнулся, чмокнул девчонку в губы. Поехали!

Выбравшись за пределы города, коляска покатила по чудесной кленовой рощице, вскоре сменившейся зарослями каштанов и тиса. Широкая, хорошо наезженная дорога вилась меж деревьями, день уже клонился к вечеру, то и дело приходилось обгонять коляски возвращающихся из Варшавы господ и крестьянские телеги, тяжело груженные сеном.

Замок, как пышно именовалось имение Юзефа Зайончека, представлял собой обычный загородный дом с обширным садом и хозпостройками. От средневекового замка, собственно, сохранилась лишь одна башня, да и та в таком состоянии, что лучше не подходить. Впрочем, вокруг башни валялись приготовленные какие-то камни, кирпичи, доски – как видно, хозяин все же затеял ремонт.

– О, пан Давыдов! Рад приветствовать вас у себя! Как и вас, пани Данута. – Князь, одетый в богатый кунтуш времен Речи Посполитой, встретил гостей с нескрываемой радостью, но все же был озабочен – главный-то гость еще не приехал. Худощавый, ловкий, на костылях – потерял ногу при Березине и вскоре был взят в плен, – князь чем-то напомнил Денису Суворова.

– Кстати, вы не встречали по пути карету цесаревича?

– Нет, не встречал, – вполне светски улыбнулся гусар. – Но, думаю, он уже скоро приедет.

– Вы полагаете?

– Ну да, ну да…

Столы были накрыты прямо в саду, туда и сюда сновали слуги, зажигали прикрепленные к беседкам свечи. Тут же рядом, промеж цветочных клумб, настраивали свои инструменты музыканты. Похоже, здесь же, в саду, хозяин и намеревался устроить бал. Ну да, а что в душной зале-то?

Гости уже собрались, фланировали, переговариваясь и смеясь… Ждали. Высшее польское общество, штабные офицеры, свитские…

– А вот и великий князь!

Золоченая, с вензелями карета, запряженная четверкой белых коней с развевающимися султанами, остановилась у гостеприимно распахнутых ворот. Дюжие лакеи в синих ливреях спрыгнули с запяток, подбежали открыть дверцу. Польские гвардейцы охраны, ехавшие позади, также на белых конях, спешились, сверкая кирасами и палашами.

– Dobry wieczór, panowie! – Выбравшись из кареты, Константин Павлович приветствовал всех по-польски. Его ослепительно белый мундир с темно-голубой муаровой лентою сиял золотом эполет, на левой стороне груди светилась звезда польского ордена Белого Орла, под подбородком сверкал красный мальтийский крест.

– Думал, вы уже начали… Прошу простить – задержался.

Оркестр грянул бравурный военный марш, называемый «На Кинбурнской косе», один из любимейших маршей цесаревича. Откуда и узнали? Хотя… лизоблюдов хватало во все времена.

Первый тост, естественно, произнес самый почетный гость. Великий князь поднял бокал «за новое Царство Польское». Еще в начале мая 1815 года большая часть Польши решением Венского конгресса была присоединена к Российской империи, и цесаревич с неутомимым усердием приступил к воссозданию польской армии, высочайшим покровителем коей и был назначен.

Окружающие великого князя поляки не могли нарадоваться, характеризуя Константина Павловича как человека образованного, терпеливого и упорного. Насколько знал Денис, цесаревич вставал в пять утра и очень поздно ложился. Много работал, уставал и срывался, частенько оскорблял офицеров и генералов, у которых потом же прилюдно просил прощения, не терпел бездельников.

Под руководством столь умного и деятельного человека, каким являлся Константин Павлович, польская армия поляков быстро становилась на ноги. Князь создал в Польше артиллерию, снабдил полки ружьями нового образца, открыл школу младших офицеров. Однако цесаревич при всем при том иногда вел себя, словно спесивый русский барин, повелевавший десятками тысяч крепостных. Деспотичный и дотошный до мелочности, он вмешивался буквально во все дела и вполне мог угостить высокопоставленных польских вельмож хорошим крепким словцом! Польский язык великий князь выучил довольно быстро и при случае любил им щегольнуть.

Второй тост тоже вызвался произнести высокий гость. Впрочем, это был не совсем тост, а скорее, представление. Подняв бокал, великий князь именно так и выразился…

– Przedstawiam wam, panowie, наместника царства Польского! Недавно назначенного высочайшим императорским указом. Вот этот указ… – Константин Павлович не глядя протянул руку назад, и кто-то из его гвардейцев вложил в ладонь господина желтоватый гербовый лист. – Именем и повелением благословенного императора Александра Павловича наместником российским в царстве Польском назначен…

Все затаили дыхание. Хотя уже, верно, кое-кто кое-что знал…

– …назначается всем вам известный генерал, храбрец и честнейший воин… князь Юзеф Зайончек!

Слова цесаревича потонули в овациях, и тотчас же каждый из гостей бросился к устроителю торжества, каждому хотелось выразить одобрение, выказать искреннюю свою радость.

– Поистине, достойный выбор, панове!

– Слава пану Юзефу!

– Императору Александру – слава!

Виновник торжества скромненько принимал поздравления, время от времени искоса посматривая на великого князя, с коим весьма приятельствовал, что не составляло никакой тайны. Многие из вельможных панов, к слову сказать, считали пана Юзефа предателем именно из-за всемерной поддержки России. Многие полагали, что именно Константин Павлович и протолкнул своего приятеля на столь высокой и ответственный пост. Как бы там ни было, а кроме Зайончека для присмотра еще имелся императорский комиссар (именно так и именовался!) граф Новосильцев. Зайончек, Новосильцев, Домбровский, канцелярист Ланской – властителей в царстве Польском хватало. Однако же все прекрасно понимали, кто здесь за главного, кто у руля! Вон тот вот господин в белом мундире с розеткой Белого Орла, наследник российского престола великий князь Константин Павлович!

– Ого! – Денис удивился, увидев среди гостей того самого женоподобного щеголя с завитыми локонами, коего Данута не так давно характеризовала как гомосексуалиста.

– И этот здесь?

– А, Франтишек, – фыркнув, повела плечом юная пани. – И что такого, что его позвали? Он же безобиден, я тебе рассказывала. К тому же хорошего рода, богат и везде вхож. Без Франтишека и праздник не праздник!

– Что ж, да мне и дела нет. Ой, смотри, смотри! К столам, кажется, зовут…

Выпили, закусили, поболтали… После десятой чарочки великий князь, к слову сказать, вел себя уже совершенно по-простецки и даже с видимым удовольствием выслушал прочитанные Давыдовым стихи.

– Вот он, Денис Давыдов! Вот генерал-майор! Вот кто у нас нынче герой-то! Эх, что-то мы загрустили, разговорились… – Цесаревич с фальшивой печалью во взоре покачал головой. – Где веселье, пан Юзеф? А ну-ка мазурку! Давай!

Начались танцы, гости принялись танцевать, и уж конечно Денис Васильевич не выпускал из объятий свою светлоглазую пассию. Да она и не жеманничала, прижималась так, что ой-ой-ой! А потом как-то шепнула:

– Здесь моя кузина…

– О! – хмыкнул Дэн. – Теперь уж твоя тетушка все про нас знать будет. Зря таились!

– Йоанна не из болтливых. Хотя… ты прав, здесь есть кому доложить… Да и ладно! Подумаешь! Так вот, Йоанна…

– Так зовут твою кузину?

– Можно проще – Жанетта. Ей и так и так нравится.

– Да где же она? – ведя подружку к столу, осведомился гусар. – Познакомь же нас скорее!

– Предупреждаю, она очень скромная, – придержав Денис за локоть, на полном серьезе предупредила панночка. – Не такая, как я!

– Ты – просто золото! – совершенно искренне восхитившись, Дэн поцеловал свою спутницу в губы.

– Я знаю, – усмехнулась девушка. – Но-но… не здесь… Так вот! Моя кузина – невероятная скромница, тrès modeste fille… У нас в Польше таких много, особенно в провинции. Так вот, она очень хочет твои стихи! Ну, чтоб ты написал ей в альбом.

– Ого! – Давыдов удивленно вскинул брови. – Она и альбом с собой прихватила?

– Да нет же! Ech, jakiś ty durniu, pan Denis! Экий ты дурень… В альбом ты ей напишешь потом, когда мы заедем в гости. Знаешь, Йоанна недавно здесь, они с матерью, моей двоюродной тетушкой, приехали из Парижа. Отец ее, граф Грудно-Грудзинский умер давно, мать вновь вышла замуж… В общем, пошли! Хватит тут, за столом, отираться!

– Данусь! – заканючил Денис. – Я б еще рюмочку. Вон и великий князь…

– Потом выпьешь. Пошли! – Взяв Давыдова за руку, юная пани решительно поволокла его к дальней беседке, где кучковались, болтали девушки.

– Привет, девчонки! – приблизившись, помахал Денис.

– Йоанна! – позвала Данута. – Можно тебя?

Все втроем они уединились за акацией, в трепещущем свете уставленных по всему саду свечей.

– Вот, Йоанна! C’est le poète! Тот самый Денис Давыдов, о котором ты…

– Вonsoir… – Девушка скромно потупила взор и тихо продолжила все так же по-французски. – Я хотела бы… хотела бы просить вас…

Белокурые локоны юной пани Грудзинской обрамляли… А впрочем, друг-приятель Дениса князь Петр Андреевич Вяземский вскоре напишет об этой вот Йоанне-Жанетте так: «Жанетта Антоновна не была красавица, но была красивее всякой красавицы. Белокурые, струистые и густые кудри её, голубые выразительные глаза, улыбка умная и приветливая, голос мягкий и звучный, стан гибкий и какая-то облегающая её нравственная свежесть и чистота. Она была Ундиной. Всё соединялось в ней и придавало ей совершенно особенную и привлекающую внимание физиономию в кругу подруг и сверстниц её».

Такая вот Ундина… Впрочем, понравилась она отнюдь не одному только Денису, отнюдь!

– А что это вы здесь прячетесь, а?

– Ой! – Девушки испуганно оглянулись и ахнули: – Ваше высочество!

– Ага! Видать, что-то замышляете? А, Денис? – Великий князь шутливо погрозил всей компании пальцем, и тут вдруг взор его упал на пани Грудзинскую… упал и задержался… Да что там! Сам князь, похоже, пропал!

– Вы… вы, пани, одна здесь? Ой, что это я? Как… как вас зовут?

– Йоанна. Можно – Жанетта.

– Жанетта… Милая Жанетта! Вы танцуете?

– О, конечно же, да.

– Тогда, может быть, мы…

– Да. С удовольствием. Аvec plaisir…

Волшебный вихрь музыки подхватил, закружил, унес всех собравшихся, кроме разве что самого хозяина-инвалида да особо упертых картежников, давно уже уединившихся в одной из беседок.

Так вот на балу у Юзефа Зайончека в 1815 году и познакомились великий князь Константин Павлович и скромная графиня Жанетта Грудзинска, на которую князь запал до такой степени, что скверный характер его стал постепенно меняться, с каждою встречей и даже с каждым взглядом. В конце концов Константин женится на ней, разведясь с прежней своей женою, принцессой Саксен-Кобургской, с коей давно уже не жил! Женится, отказавшись ради этого брака от всех прав на российский престол! Любовь… Что тут скажешь?

* * *

На следующий день Денис проснулся рано, разбуженный немилосердным долблением в дверь! Стучали с такой силой, что казалось, флигель вот-вот рухнет, развалится, похоронив под обломками всех его обитателей, средь которых, кстати, уже не было Станислава Петровича Ураковского – еще вчера, до обеда, сей славный господин уехал по своим делам – вступать во владение поместьем.

– Да кто там? Да кого еще черт принес в такую рань? – отпирая дверь, сварливо заблажил Андрюшка.

– Живее давай! – Судя по хрипловато-командному голосу, неизвестный визитер время зря терять не привык. – Отворяй! Поворачивайся.

Как же он проник сквозь ворота? Либо не заперли (так бывало), либо…

– Флигель-адъютант его высочества цесаревича ротмистр Евлампиев! – приоткрыв дверь, громко доложил слуга и, уже чуть тише, добавил: – Извиняй, барин, что разбудил. Дело, похоже, важное.

Ну еще б не важное! Флигель-адъютанты по утрам не по каждому пустяку бегают! И – далеко не к каждому. Ясно, случилось что-то.

– Сейчас… – Денис Васильевич живо оделся и, накинув на плечи ментик, махнул рукой. – Пусть войдет!

Флигель-адъютант – тот самый черт-ротмистр из канцелярии, драгун – вытянулся, щелкнув каблуками на пороге:

– Господин генерал-майор! Его высочество желает видеть вас тотчас же! По весьма важному делу.

– Я готов, – повел плечом Давыдов.

– Тогда прошу за мной.

Солнце едва только поднималось, невидимое за красными крышами домов. На той стороне, за Вислою, уже вспыхивали отраженным золотом окна королевского дворца, Университета, фронтон храма Святого Креста.

К ограде были привязаны две лошади. Одна – ротмистра, вторую посланник любезно предоставил Денису. Садясь в седло, Давыдов хмыкнул: хорошо, что все-таки обрядился в гусарскую форму. В партикулярном-то платье на коне не так уж сподручно. Тем более на столь резвом жеребце.

Ротмистр взял с места аллюром, копыта коней зацокали по булыжникам, встреченный народ – дворники, рабочие, мастеровые – шарахались от мчащихся всадников кто куда. Проехав центр, свернули к югу и, миновав остатки крепостной стены, выбрались на Рандомский тракт.

– Никак в Австрию едем? – пошутил на ходу Денис. – Неужто на Венский конгресс?

Флигель-адъютант ничего не ответил, лишь подогнал коня. Всадники понеслись, поднимая за собой тучи желтоватой пыли, обгоняя почтовые кареты и возки коммивояжеров. Дорога тянулась вдоль Вислы, светло-зеленые заливные луга с пасущимися стадами сменялись суровым золотом колосящихся нив. На реку уже выплыли лодки – перевозчики, рыбаки.

Луга и нивы вскоре сменил густой смешанный лес. Царапали редкие облака высокие вершины сосен, стройные тополя тянулись к небу, и множество птиц щебетали, укрытые золотистыми кронами лип.

– Сюда! – Придержав лошадь, ротмистр обернулся, кивая на неприметную повертку, выведшую всадников на небольшую полянку, заросшую по краям густыми кустами черной смородины и малины.

– Ого! – Давыдов не сдержал удивления, увидев на поляне знакомую карету с золоченым вензелем. Сам великий князь здесь! С чего бы?

Цесаревич в синем дорожном мундире с аксельбантами находился тут же, в окружении дюжих гвардейцев охраны, и, завидев Дениса, махнул рукой.

Гусар поспешно спешился:

– Ваше высочество, генерал-майор Давыдов…

– Убили моих вестовых, Денис, – не дослушав, оборвал Константин Павлович.

Круглое лицо его выражало самую глубокую озабоченность. Судя по красным пятнам на щеках и на обширных залысинах, не так давно имел место и гнев…

– Хочу, чтоб ты осмотрел. Занялся… Я – в Вену. Все полномочия – тебе.

– А где трупы? – Денис Васильевич спросил без всяких пышных эпитетов, совершенно по-деловому.

– Там, у ручья, – так же запросто указал цесаревич. – Вечером вчера должны были явиться. Не явились. Видать, остановились напоить коней. И кто-то их…

Кони так и стояли, привязанные к невысокой вербе, росшей и самого ручья, возле которого, один подле другого, и лежали убитые.

– Что же, они так вот, рядком, и лежали? – недовольно покривил губы гусар.

Великий князь хмыкнул:

– Ну нет конечно же! Мы ж думали, может, кто и жив. Увы…

– Так вы их и обнаружили? – быстро уточнил Давыдов.

– Да! – Константин Павлович покусал губы. – Видишь ли, о том, что вестники не явились, мне доложили сразу же по возвращении с бала. А я ведь их ждал! Как всегда, они должны были доставить сообщение из Вены, от верных людей… Да и я должен бы ехать. Вот и выехал. Думал, встречу вестовых по пути. Встретил… Разбирайся, Денис! Я вернусь через неделю. А ты ищи! Да, все вопросы решай через Евлампиева, втайне. Он предупрежден.

Ну да, ну да! Драгуна только в помощники и не хватало! Они ж все тупые, эти драгуны… как и их лошади.

– Понятно, – с усмешкой кивнув ротмистру, Дэн снова обратился к своему высочайшему собеседнику: – Стало быть, вы убитых случайно заметили? Или… вовсе не случайно на эту поляну свернули?

– Они всегда здесь поили лошадей, чистили… – пожал плечами великий князь. – Ну, чтоб потом предстать.

– Понятно, понятно… И об этом, конечно же, знал весь двор.

Константин Павлович нахмурил брови:

– Ну, может, и не весь… Но особой тайны не делали!

– Так-так… То есть кто хотел, тот вполне мог узнать.

Поглощенный началом следствия, Дэн совершенно забылся, забыл, что перед ним… а не следовало бы! Все ж таки наследник российского престола – это вам не какой-нибудь начальник главка! Как-то давненько уже никто не обращался с цесаревичем с этакой вот вольностью… Да вообще никто и никогда, исключая разве что самых ближайших родичей. Великий князь побагровел, левое веко его задрожало… А с Дениса – как с гуся вода!

– Вот что, ваше высочество, пока вы не уехали, мне бы хотелось снять показания с вашего кучера и охраны… У вас есть в карете письменные приборы? Ну, чернильница там, бумага, перо? О ксероксе уж и не спрашиваю.

– Чернильница? Перо? – Великий князь озадаченно моргнул, позабыв про весь свой гнев. – Ну есть, конечно…

– Давайте сюда!

– Сейчас…

Цесаревич и сам полез было в карету, да вовремя опомнился, фыркнул, послал форейтора…

– Ваш флигель-адъютант, надеюсь, грамотен?

Драгун сверкнул глазами так, что казалось, вот-вот сейчас выхватит свой палаш и порубит Давыдова в капусту!

– Ну, ладно, ладно, ротмистр, шучу, – подойдя к Евлампиеву, примирительно промолвил гусар. – Вас как по батюшке?

– Елизар Осипович.

– Так вот, Елизар Осипович. Берите перо, бумагу, опросите всех и тщательно все запишите, не упуская ни одной мелочи, какой бы глупой она вам ни показалась. Записывайте от первого лица, как они говорят: «я ехал, я увидел, я…»

– Да понятно, – отмахнулся флигель-адъютант. – Даже для нас, драгун, ничего сложного.

– Ну, Осип Елизарович…

– Елизар Осипович!

– Ну, Елизар Осипович, уели! Действуйте. А я покуда великим князем займусь.

Цесаревича Давыдов допросил по всем правилам, подробно и дотошно, так, что Константин Павлович и пикнуть не успел – все припоминал, отдувался… А потом вдруг засмеялся, даже захохотал:

– Ох и шельма ты, Денис! Как есть шельма. Надо тебя министром полиции сделать!

– Полиции? – Давыдов покривил губы и с презрением сказал: – Пф-ф!

– Понял, понял – обидел! – снова хохотнул великий князь. – Гусару – в полицию! Извини, Денис Васильевич, извини.

– Это вы меня извините, ваше высочество, – все ж таки повинился Дэн. – Уж задержу вас, покуда с ротмистром всех не допросим.

– А чего ж только с ротмистром? – Цесаревич покусал губы, в светлых, чуть навыкате глазах его скользнули желтоватые чертики. – Я ведь, чай, тоже грамотен, не сомневайся! И третье перо в карете сыщется… Так что давай, кого надобно, допрошу. Эй, Мишка! – сказав так, Константин Павлович подозвал форейтора. – А ну подь сюда!

Допросы провели, таким образом, быстро, после чего великий князь и вся его свита наконец-то отъехали. Давыдов и Евлампиев проводили карету, вытянувшись и отдав честь.

– А теперь, Елизар Осипович, осмотрим трупы… И для начала давай на «ты», что ли?

– Согласен, – коротко кивнул драгун.

– Тогда пиши… А я диктовать буду. Осмотрим, а уж потом займешься похоронами. Не лично! Ты мне еще понадобишься. Для похорон людей пришлешь… Сможешь?

– Само собой.

Секретный доклад, что везли с собой вестовые, естественно, оказался похищенным, о чем сообщил еще великий князь. В остальном же – ни деньги, ни оружие вестовых не пропало, что и понятно: не ради грабежа их убили, не простые разбойники.

– Хотя, наверное, могли б под разбойников и сработать… – задумчиво протянул Дэн. – Сняли бы копию с доклада – всего-то и делов, а проблем потом куда как меньше. По логике – именно так бы и надобно. Почему ж убийцы обычными лиходеями не прикинулись? Не сочли нужным? Или кто-то спугнул? Запишем пока в загадки… Ну, Елизар, что насчет пуль скажешь? Из чего стреляли? Охотничье ружье, фузея, пистолет?

– Вот у двух этих… – ротмистр указал на крайние тела, – раны большие, но не навылет. Пули в теле застряли… Значит, либо пистолет, либо нарезное ружье, штуцер! А в третьем две пистолетные пули, тут по ранам видно!

– А ты, я вижу, человек в ратном деле опытный, – одобрительно покивал Дэн. – Воевал?

– Ну так кто у нас нынче не воевал? Здесь вот, в Варшаве, войну свою и закончил. А в канцелярию по знакомству попал, по протекции. Есть у меня знакомец один… Да! – Прищурившись, флигель-адъютант ткнул пальцем в разросшиеся за кустом заросли краснотала. – Ежели по траектории, так стреляли оттуда. Сходим, поглядим?

– Давай…

В кустах наследили – ого-го! Ну так криминалистика как на наука еще и не возникла – чего опасаться-то?

– Вот тут он ветки вырубил, чтоб не мешали. – Осматриваясь, Елизар Осипович азартно потирал ладони. – А вот на этот сучок штуцер свой примащивал.

– Щтуцера, Елизар, – поправил Денис. – Прежде чем выстрелить, примостил все орудия вот здесь. На травке… Вон, примята… – Сорвав травинку, Давыдов потер ее между пальцами, понюхал. – И следы от ружейного масла – в наличии.

– Почему примостил, а не примостили? – согласно кивнув, вдруг осведомился напарник. – Полагаешь, убийца был один?

– Да есть отчего-то такое предчувствие. – Давыдов покусал усы. – Если б двое, зачем орудие готовить? Долбанули б сразу из двух столов, потом – пистоль или другой штуцер. Не-ет! Судя по следам, один был убивец, один. Но человек, который в ратном деле дока, да! Неплохой стрелок, хотя тут и расстояние-то всего ничего. Особо и целиться не надобно, знай себе пали. А ну-ка, Елизар Осипыч, считай-ка вслух!

– Как считать?

– Да не быстро. Но и не очень медленно. Давай!

– Раз, два…

Метнувшись в траву, Денис представил, словно бы вскинул штуцер, прицелился…

– Ба-бах!

– Три…

Схватить второй штуцер…

– Бабах!

– Четыре…

– А теперь – пистолет!

– Пять!

– Итого четыре с половиной секунды, – поднимаясь на ноги, резюмировал гусар. – Ну, теперь пошли, поищем.

Ротмистр вскинул брови:

– Что будем искать?

– Следы копыт, брат Елизар… Или даже – колес от коляски. Ну не на себе же наш стрелок весь свой арсенал притащил! Ведь гад же буквально до зубов вооружен был!

– Знамо дело, не на себе… – Драгун посмотрел на гусара с явным уважением. – Поищем!

Следы копыт и коляски отыскались невдалеке, у папоротников.

– А вот это славно! – радостно воскликнул Дэн.

– Чего же славного?

– Папоротник влагу любит… Смотри, и земля, и мох сырые… Продавленные! Ну? И что ты насчет следов скажешь?

Евлампиев пожал плечами:

– Следы как следы. Обычные.

– Ой, Елизар Осипыч, не скажи-и-и! Судя по всему, уж точно не крестьянская телега. Но и не карета – у них колея шире.

– Так это ж и видно!

– Вот я и говорю – видно, – негромко засмеялся Давыдов. – А еще что видно? Что это? Дрожки? Пролетка? Таратайка?

– Нет, нет, нет! – Ротмистр уже предался сыску со всем азартом, как это, в конце концов, и бывает со многими – с чего ж люди в полицию на работу идут? А вот ради этого и идут. Азарт! Азарт, братцы! А коль нет азарта, так и работы нет.

– Дрожки-пролетки – двуколки, о четырех колесах, – вслух рассуждал Евлампиев. – А здесь – видно же по следам – одноколка. Да и лошадь была одна – вон… Значит, легкое что-то… Бричка или даже новомодный кабриолет.

– Бричка и кабриолет с верхом?

– Бричка может и без верха быть, а кабриолет – да, с верхом. Он складывается, когда не нужен.

– И сколько стоит?

– Дорого! Бричка, правда, дешевле… Но все равно – дорого. Да еще – лошадь…

– Так-так-так-та-ак… – Денис Васильевич задумчиво пошевелил губами. – А где бы такую вот бричку… или кабриолет… можно взять напрокат? Ну, в наем, чтоб без кучера.

– У Мойши Либермана, – без долгих раздумий отозвался флигель-адъютант. – На Замостье… Да-да, в первую очередь – у него. Хотя и другие конторы есть но мало кому известные.

– А он ведь не будет особенно заморачиваться. – Денис Васильевич забормотал себе под нос. – Криминалистики-то еще нет. Да и вообще, вряд ли сообразит, что мы вычислим повозку. Вычислим и найдем! А, Елизар Осипович?!

Мойшу Либермана все звали Матьяш, и был он родом из Закарпатья, с той его части, какую венгры всегда считали своей. Пан Матьяш держал извозчичью контору, самую большую в Варшаве, и, конечно, у него было что предложить!

– Пан желает заказать карету? Или вам нужна пролетка? Для загородных дорог весьма хороши дрожки. Вам не нужны дрожки, любезнейший господин?

– Мне бы что-то такое… – Денис пощелкал пальцами. – Чтоб не очень большое… и не очень заметное. Такая, знаете ли, одноколка… И без извозчика. Для одного меня. Такое возможно?

– О, конечно, ясновельможный пан! Вполне… Изволите выбрать?

– Ну да…

Ловкий, пронырливый, модно одетый, Матьяш Либерман был еще достаточно молодым, на вид чуть старше Дениса, а уже владел транспортной конторой, по праву считающейся самой крутой в Польше… Впрочем, и Давыдов все же был уже генерал-майором. Официально подтвержденным!

Коляски, с извозчиками и без, располагались на обширном дворе и в здоровенном приземистом сарае, напоминавшем ангар, – каретной. Денис Васильевич тщательно осмотрел все одноколки, однако же следов ружейного масла и пороха нигде не нашел, да и вряд ли их можно было бы обнаружить вот так вот, за здорово живешь. Конечно, действуй Давыдов открыто, можно было бы сделать официальный запрос обо всех, кто нанимал одноколки… Однако велась ли такая статистика в конторе пана Либермана?

– Ой, знаете ли… – Изобразив на лице сомнения, Давыдов вернулся в «офис», располагавшийся в двухэтажном особнячке, фасадом выходившем на улицу. – Не могу решиться. Достаточно ли ваши повозки надежны?

– Абсолютно надежны, заверяю вас! Впрочем, для надежности можете взять кучера…

Денис сделал вид, что смутился:

– Понимаете, у меня такое деликатное дело… Il s’agit d’amour!

– Ах, амур… Je comprends, monsieur! – услышав французскую речь, колясочник оживился. – Не извольте беспокоиться. Все сделаем тайно. Никто ничего не узнает.

– Все ж таки хотелось насчет коляски… Ах, ну да! У вас же мой приятель совсем недавно заказывал. Именно одноколку. И очень хвалил…

– Так мы сейчас посмотрим, что он там заказал. – Подойдя к резному шкафу, стоявшему у стены, пан Матьяш достал оттуда увесистый гроссбух… Что ж, следовало признать: дело было поставлено с размахом. Присутствовали и логистика, и учет!

– Как зовут вашего друга?

– О… он мог и под вымышленным именем записаться. Le grand mystère de l’amour! Понимаете?

Либерман похмыкал в кулак:

– Понимаю, чего уж. Так вы гляньте сами, примерно ведь помните, когда ваш приятель коляску нанимал?

Вот это и нужно было Давыдову! Вот этот вот самый гроссбух.

– Я посмотрю?

– Да, месье. Вот там, у окна садитесь. Думаю, там вам будет удобно.

Усевшись на диван, Денис Васильевич положил гроссбух на колени и принялся внимательно изучать, благо число-то было известно. Вряд ли лиходей арендовал коляску за неделю до убийства. Хотя, конечно, мог… Но вряд ли, вряд ли…

Двуколки – всякие там дрожки, пролетки и прочее – гусар отмел с ходу. Его интересовали лишь легкие одноколки – кабриолеты, брички… Скорее даже брички, на загородной дороге кабриолет выглядел бы слишком уж вызывающе. Запомнили бы. Обязательно запомнили б. Впрочем, тех, кто заказывал кабриолеты, Денис тоже переписал – так, на всякий случай, прекрасно понимая, что, скорее всего, злодей записался под вымышленным именем. Да так оно и было! Просто, коли уж он сюда приходил, так рожу его вполне могли запомнить. Тот же пан Матьяш или его приказчики, да и извозчики во дворе, дворник – возможных свидетелей в транспортной конторе вполне хватало.

Давыдову, можно сказать, повезло! За последнюю неделю одноколки без извозчика заказывали всего пятеро, из них трое оставили адреса… Может быть, и фальшивые, но стоило проверить. Переговорив с извозчиками, гусар составил приметы всех пяти повозок – двух кабриолетов и трех бричек. Разбираться с варшавскими адресами Денис Васильевич, поразмыслив, поручил ротмистру Евлампиеву… В конце-то концов, цесаревич оставил его именно что помогать!

Сам же Давыдов уже буквально на следующий день, с утра отправился за город – на нанятой в конторе Либермана бричке. Нужно было искать свидетелей – путешественников, крестьян, сотрудников почтовых контор, да всех встречных-поперечных, кто бы мог вспомнить повозку.

Прекрасно понимая, что его скромных познаний в польском языке для поисков вряд ли хватит, Денис прихватил с собой бойкого молодого человека. Сему юному пану недавно исполнилось тринадцать лет, звали его Янек. Хозяйке дома, где Денис снимал флигель, пани Граневской, означенный Янек приходился племянником. Услыхав, что уважаемый пан Давыдов ищет переводчика для кое-каких загородных дел, пани Граневска принялась нахваливать своего юного родственника в самых благожелательных выражениях – быстроглаз, боек, востер умом. К тому же языки знает, русский, латынь и французский, потому как учится в иезуитском коллеже!

Ну что тут скажешь? Раз уж в иезуитском… Насколько знал Денис, туда кого попало не брали и учили на совесть. Янек и в самом деле оказался пареньком смышленым и с хорошо подвешенным языком, к тому же неплохо знал окружающую местность, что весьма помогло Давыдову.

– Не, путешественников и коммивояжеров о бричках расспрашивать – только время терять. – Усевшись в коляску, Янек гордо поправил на голове шляпу, бежевую, в цвет аккуратно пошитого сюртучка, под которым виднелись чистенькая белая сорочка и шейный платок – желтый, в голубой горошек, как у настоящего франта!

– Путешественники обычно природой любуются и водку в пути пьют, – со знанием дела заявил юноша. – Коммивояжеры – барыши подсчитывают. Что им какая-то там бричка, тем более – чужая? А вот крестьяне – те могли. И всякие там пастушата, погонщики – тоже. Наши хлопы, не к обеду будет сказано, пан, народ завидущий. Коляска еще только проедет, а хлоп ее – оп! – и на себя примерил. Прикинул про себя, сгодится ли в хозяйстве… Да самое главное даже не это, а то, как он в ней будет выглядеть, коли б она была его, что соседи подумают да скажут! Хлоп, он ведь и есть хлоп, пан Дженис. Для него главное в жизни – пыль в глаза пустить! Да еще – завидовать. Про таких ведь и говорят: глаза завидущие, руки загребущие.

Парень оказался прав! Одну из пяти бричек уверенно опознал первый же пастушонок! Поковырял в носу, почесал белобрысую шевелюру:

– Да видал, как же. Добрая такая повозка! На рессорах, у нас на деревне такой ни у кого нету. Даже у дядьки Яся, мельника, и то много хуже… Ой, кабы мне такую бричку, так я бы тут чужих коров пас? Хо!

– А лошадь какая была? Ну, в бричке…

– Серая. Добрая такая лошадь, мышистой масти.

– Так! Вот и в той бричке – либермановской – тоже серая лошадь. И тоже, естественно, рессоры, а на оглоблях – желтые ленточки.

– Не-а, не было ленточек, пан.

– Не было?

– Но… – Парнишка задумался и вдруг просиял лицом. – Оборвыш желтенький – был. На правой оглобле, я заметил. Видать, ленты-то эти бричник скрутил. Ну, чтоб не пылились, мало ли…

Ну конечно же скрутил! Еще бы, такая-то примета.

Стараясь не спугнуть удачу, Давыдов сделал строгое лицо и, хмыкнув, достал из кошеля денежку – мелкий польский грош, полкопейки. Для нищего пастушка – деньги немалые! Шутка ли, в трактире на почтовой станции целый пирог с ливером можно купить. Ну, полпирога, ладно…

Глядя на загоревшиеся глаза пастушка, Давыдов тотчас же задал самый главный вопрос:

– А не помнишь ли ты, чадо, кто в бричке той ехал?

– Кто ехал? – Мальчишка замялся и почесал за ухом. – Так я, пан, на коляску смотрел…

– Так-таки и не запомнил? – Дэн усмехнулся и, вытащив еще один грош, прибегнул к нехитрой методике опроса. – Может, это был негр? Ну, чернокожий?

Пастушонок весело расхохотался:

– Не, пан! Точно не чернокожий. Пресвятой Девой клянусь.

– Ага… Тогда – такой широкоплечий здоровяк?

– Не, обычный… В серой такой свитке… Но – пан!

– А ты откуда знаешь, что пан?

– Телегу с мужиками обогнал – даже не глянул. Был бы хлоп, обязательно бы поглядел, заценил бы. Да и своей бы повозкой похвастал.

– Я-ясненько, – протянув, Давыдов продолжил допрос, упомянув и про рыжую бородищу, и про кудри черные до плеч. Ничего этого, конечно же, не было – ни бородищи, ни кудрей.

– Маленькая такая бородка была… светлая… кажись, рыжеватая…

– Так светлая или рыжеватая?

– Да не помню я! Да… и усы. Не такие густые, как у вас, пан.

– А глаза, значит, глубоко посаженные, темные. Так и сверкают, так и сверкают!

– Ой, а пан, кажется, шутник? Обычные такие глаза, светлые, чуть навыкате даже. И подстрижен коротко – волос из-под шляпы не видно.

Замечательные приметы! Каждого второго, не считая каждого первого, подозревать можно.

Точно такое же описание дали и местный лесник, и мелкий чиновник с местной почтовой станции. Нет, коляска с подобными приметами на почту не заезжала – прокатила мимо.

Итак, предполагаемый убийца и главный недоброжелатель цесаревича – без особых примет, светлоглазый, волосы стрижены коротко. Светлые усики и бородка. Кстати, без бакенбардов, что уже может быть приметой. Хоть так. Оставалась еще одна надежда – на транспортную контору…

Да и та оказалась напрасной. Занимавшийся варшавскими адресами ротмистр Евлампиев проверил все адреса, указанные в учетной книге, – все принадлежали вполне добропорядочным гражданам, ни в коей мере ни от кого не таившимся.

Черт побери, и здесь пусто. Однако, может быть, извозчики, дворники? Впрочем, нет. Елизар Осипович опросил и их. Безрезультатно. Верно, не так опрашивал! Он же ротмистр, не следователь, производить допрос никто Елизара не учил.

Подумав так, Давыдов решил заново опросить всех конторских… да и не только конторских… кого придется. Хорошо там, в двадцать первом веке, везде камеры понатыканы, все за всеми следят, никто незамеченным не останется. Вот в этой ювелирной лавке, что почти напротив конторы, наверняка камеры бы имелись! Впрочем, ювелиры и без того люди внимательные…

Привязав лошадь у коновязи, Давыдов зашел в лавку, поглазел на выставленные для продажи драгоценности – всякие там браслеты, колье и прочую бабью радость. Приказчики, к слову сказать, дело свое знали. Трое. Все как на подбор – дюжие парни. Стоят за прилавком – двое покупателями занимаются, третий по углам глазами шарит. Вот и на Дениса посмотрел. Тяжелый такой взгляд у приказчика оказался, недобрый.

– Пан желает что-нибудь купить? Может быть, что-то подсказать пану?

– Да… – Гусар несколько замялся. – Сапфиры у вас есть? Ну, синенькие такие…

– Что пан желае? Серьги? Перстень? Колье?

Один из приказчиков разложил на витрине колья и серьги – словно синяя сверкающая река вылилась, так по глазам резануло!

– И сколько это? Ого! Ладно… Потом к вам зайду… попозже… может быть…

Неудачка с лавкой! Приказчики по сторонам не глазели, бдили. Что ж…

Разочарованно хмыкнув, Давыдов вышел на улицу…

– Пода-айте, Христа ради, ясновельможный! – Оборванец нищий ухватисто протянул грязную ладонь. Выглянувшее из-за облачка солнце отразилось в круглых темно-синих очках. Слепой…

– На вот. – Бросив попрошайке несколько грошей, Денис Васильевичи отвязал лошадь от коновязи и, усевшись в коляску, покатил… Нет, недалеко, встал на углу, в тенечке, под вязами. Тенистый уютный скверик, каких в Варшаве много – и не только сквериков, но и садов, и парков…

Подозвав пробегавшего мимо мальчишку-газетчика, купил «Варшавское обозрение» – такие обычно продают на почтовых станциях – и, обмахиваясь газеткою, принялся наблюдать за нищим. Давыдов прекрасно понимал, что нищий сей – профессионал, иному и не дали б у ювелирки стоять. Вон, еще и церковь тут рядом, вполне можно и на паперть перейти, к началу службы. Ну, или к концу. Хорошее местечко, хлебное, просто так на такое не станешь. Наверное, слепой немало за него отстегнул… да и еще отстегивает. Интересно, кому? Местному полицмейстеру? Старосте квартала? Бандитам? Скорее – и тем, и другим… Еще и на жизнь остается, профессиональные нищие – люди не бедные. Как и вот этот, слепой…

Да, собственно говоря, какой он, к черту, слепой? Вот, встал… нет никого… Обернулся этак воровато, приопустив очочки, на паперть глянул – есть ли там народ? Сечет обстановочку-то, черт… Ага! Вот увидал роскошные дрожки, выезжающие со двора Либермана. Молодец! Засек вовремя – и сразу к ним:

– Пода-айте Христа ради! Благодарствую… Благодарствую, пан. Да поможет вам Пресвятая Дева!

Конечно, Денис поговорил бы с нищим уже сейчас, затряс бы, гада! Однако, увы, польским в недостаточной степени владел. Пришлось заехать домой, к пани Грановской, взять на борт ее племянника Янека. Так вот и подкатили к нищему…

– Пода-айте Христа ради…

Остановив коляску, гусар подкинул на ладони злотый:

– Любезный! Мне б узнать, что за господин коляску с золотистыми лентами нанимал? Не так и давно – третьего дня. Помнишь?

Янек добросовестно перевел все – и вопрос Дениса, и ответы слепого:

– Он говорит, что, увы, бог не дал ему возможность видеть.

– Ну как знает, а то бы… – Набрав в ладонь целую горсть монет, гусар медленно ссыпал их обратно в кошель. – Как знает…

– Погодите. – Оглянувшись по сторонам, фальшивый слепой приподнял очки. – Третьего дня, говорите? Да, выезжала пролетка с желтыми лентами… Вернулась к вечеру. Уже без лент. Возница – пан. Да-да, пан, хотя одет был как простолюдин. Но по повадкам видно. Шатен. Небольшие усики и бородка. Ростом чуть повыше вас. Он потом заходил в лавку и что-то там купил…

– В какую именно лавку, уважаемый? – Денежки звенящим ручейком перетекли в руки нищего.

– Так в ювелирную же! Вон туда.

В лавке Денис Васильевич спросил про своего приятеля, мол, договаривались купить подарок одной и той же даме, да приятель запропастился куда-то… И как бы теперь одно и то же не купить.

– Говорите, в простой одежде? Ах, ну да, ну да. Как же, именно потому мы его и запомнили. По одежке – простолюдин, по говору – пан из России. Так это ваш друг был! Да, он купил серьги. Красивые серебряные серьги с сапфирами. Вот такие вот… в виде лилий. Очень редкие, пан!

Действительно, красивые…

– А мне бы вот перстенек такой же… Есть?

– Пожалте! Желаете подарочную упаковку, пан?

– Дзенкую бардзо, панове!

* * *

Давыдов был взволнован – и сильно. Точно такие же серьги он не далее как вчера видел на своей юной возлюбленной – пани Дануте Василевской. Что это, простое совпадение? Может быть…

Денис едва дождался вечера, поехал на Крулевскую площадь, в кафе, где обычно бывала девушка. Слава богу, она и сегодня там была. Не одна, конечно, с подружками…

– Здравствуйте, красавицы! Бонсуар.

– О, Денис, мон ами! Ты как здесь?

– Совершенно случайно. Шел вот мимо, думаю, дайка зайду, выпью чашечку кофе… А тут – ты! Приятно!

– И мне! – Дануся расхохоталась, кажется, совершенно искренне. Серо-голубые глазки ее сияли… и так же сияли сапфиры в сережках в виде серебряных лилий.

– Знакомьтесь! Это – мсье Давыдов, Денис. Тот самый поэт и гусар, о котором я вам рассказывала. А это… Ну, Жанетт ты знаешь… Это – Лида, а это – Поленька…

Всем девчонкам по очереди Денис перецеловал ручки:

– Очень-очень рад знакомству. Весьма!

– И мы очень рады!

– А не выпить ли нам шампанского? Коль уж такой повод…

– Выпить, выпить! Ага!

Девушки радостно захлопали в ладоши, и Денис с удовольствием присоединился к столь чудесной компании. Завел разговор о погоде, о поэзии, о том, о сем… И улучив момент, похвалил сережки Дануты. Та как-то скисла… Впрочем, тут же справилась с собой:

– Тетушка подарила. На день ангела.

– Ну так к твоим сережкам… вот тебе колечко! – Давыдов вытащил обитую сиреневым бархатом коробочку, открыл…

Данута ахнула:

– О, мон дье! Боже мой! Ах, Денис… Ну, право же, не стоило…

Стоило! Определенно стоило. Дэн видел это по глазам панночки.

– Я… я загляну к тебе завтра, мон ами Дени. Можно?

– Буду ждать.

Кто же все-таки подарил юной панночке серьги? И, самое главное, за что? За красивые глазки? Что-то верится с трудом… как и в тетку. Слишком уж замялась Дануся, когда Дэн спросил про серьги, да и взгляд ее откровенно вильнул. Нет, никакая это не тетушка! Знакомый мужского пола… А серьги, как утверждали в ювелирной лавке, редкие, и купил их (или точно такие же) тот, кто (вполне вероятно) убил вестовых. Враг!

Что же, выходит, и прекрасная панночка – враг? Хм, скорей уж – пособник врага, это ближе к истине. Кто-то – кого она пока что не хочет (или боится) выдавать – подарил ей серьги… и что-то попросил. Что? Хорошо, если просто секс… А если – нет? Вот о чем недоброжелатель – шпион! – может попросить красивую молодую девушку? Как их вообще используют в черном шпионском деле? Как отравительниц? Ну, это вряд ли… Осведомитель – пожалуй, да… Да что там, пожалуй! Определенно – да. Посмотрим, о чем она будет расспрашивать при встрече… Ишь, даже напросилась! И квартирной хозяйки не стыдно… Хотя пани Граневска собиралась уехать на пару дней в Радом, навестить каких-то родственников. Но о том знали только она сама да Денис с Андрюшкой. Ну еще, вероятно, Янек. Выходит, расспросила девчонка, чего уж… Да ладно! Пусть зайдет!

* * *

Назавтра Данута явилась уже ближе к вечеру, однако ж не очень поздно. Оставаться на ночь девушка явно не собиралась, но и времени зря не теряла!

– Ах, как у тебя жарко, пан Денис… Давай отворим окно! Ага… У тебя есть чистая простыня?

– Ну да…

– Завернемся! Я буду – Даная, а ты… ты – Телемах!

– Лучше уж Ахиллес, – расстегивая доломан, улыбнулся гусар.

– Ну… Помоги же!

Сняв шляпку, гостья повернулась спиной. Денис быстро справился со всеми завязками-застежками, обнажив девушку по пояс. Провел рукой по шелковистой спинке Дануси, поцеловал в шейку… Панночка изогнулась, словно шаловливая кошечка, повернулась… Денис накрыл губами трепетно-нежный сосочек… Послышался едва слышный стон. Платье, шурша, упало на пол…

А вот потом любовники и завернулись в простыни. Как Даная и Телемах… или Ахиллес.

– Нет, ты не Даная! Ты гораздо прекрасней! Ты – Елена! Елена Прекрасная. Из-за тебя, между прочим, началась Троянская война… Какое вино будешь? Красное или розовое, немецкое?

– Фи! Немецкое! А красное какое?

– Шато Руж!

– Бьен! Его и буду…

– Ах, душа моя! Какие у тебя все-таки серьги. Мне б такую тетушку!

Насчет серег – истинного их дарителя – девушка так и не раскололась. То ли он ее сильно запугал, а скорее, просто дело-то поручил самое плевое, которое и делом-то назвать нельзя, так, некий пустячок… но для врага крайне важный. Поручил и посулил еще кое-что в подарок. Всенепременно посулил!

Итак, Дануту подослали… Зачем? Что ей поручили? Ну наверняка не отравить… Что тогда? Порыться в бумагах… Ну-ну… Про бумаги Денис подумал еще вчера. Вчера же и подготовил кое-что… Важную такую бумаженцию, с гербами и великокняжеским вензелем… Положил на видное местечко, чтоб точно нашла!

– Ты пока отдыхай, а я схожу за вином, в погреб. Пани Ванда оставила мне ключи. Так брать красное?

– О, да, да!

Пряча усмешку, Давыдов натянул панталоны и сорочку, затем, сунув ноги в туфли, спустился вниз… Однако ни в какой погреб он не пошел – вино и без того уже было приготовлено расторопным слугою Андрюшкой, стояло, дожидаясь своего часа на летней кухне. Вот туда Денис Васильевич и подался! Подмигнув слуге, вмиг забрался на крышу, взял заранее припасенную зрительную трубу…

Ага! Ну, вот оно. Стоявший у самой стены шифоньер прекрасно отражался в зеркале. Как и копающаяся в его ящиках обнаженная нимфа… Вот, нагнулась… Ой-ой-ой! Какая…

* * *

Компромат на великого князя Давыдов настрочил убойный! Якобы он давно уже имеет связь с неким паном Франтишеком Новаком, известным варшавским гомосексуалистом, с коим и условился о тайной встрече в бывшей королевской резиденции, Лазенках, недалеко от старой беседки с позолоченными деревянными львами. Беседку эту Денис Васильевич видал лично, ее и указал, а после того как прочитавшая послание дама наконец покинула гостеприимный флигель, принялся деятельно готовить засаду.

Как предположил гусар, на тайную встречу кто-нибудь обязательно явится, захочет подсмотреть, подслушать… Может быть, сам вражина, тот, кто завербовал Дануту. Впрочем, может и кого-нибудь послать… Хотя людей-то у него нет, в засаде на вестовых ведь сам-один действовал.

– Хэй, есть кто дома? – Раздавшийся с улицы крик вернул Дениса к действительности.

Гусар поспешно выглянул в окно… и замахал рукой, увидев ожидавшего у ворот Ураковского в синем дорожном сюртуке, с саквояжем и газетой.

– Ого, Станислав Петрович! Рад тебя видеть! Решил все свои дела? Ну, заходи, заходи… Я сейчас пришлю Андрюшку…

– Я вот только что от своих пенат. И сразу к тебе. Заночевать пустишь?

Так и скоротали вечер – за стаканом вина, под добрую беседу. Как гостеприимный хозяин Денис Васильевич постарался скрыть тот момент, что приезд приятеля – тем более с ночевкой – для него нынче не очень-то удобен. С раннего утра Давыдов намеревался отправиться в Лазенки, устроить засаду у старой беседки. Да не один, прихватить ротмистра Елизара Евлампиева и верного слугу Андрюшку.

– Ты, Денис Васильевич, водку-то почто не пьешь? – Гость, однако же, заметил что-то непонятное. – Утром собрался куда-то?

– Да так, по служебной надобности, – отмахнулся гусар. – Ты-то сам пей, тебе можно, а я вот нынче винцом перебьюсь.

– Ну как знаешь!

Удобно устроившись на стуле у самого окна, Ураковский вытянул ноги и принялся обмахиваться газетой… Которую потом, уходя вниз, ночевать, на столе и оставил. Ложась спать, Денис пробежал газетку глазами, так, от нечего делать… «Варшавское обозрение». Три дня назад вышло. Интересно… Обычно такие газетенки продавались на почтовых станциях сразу же, не залеживаясь, каждое утро была свежая газетка – просто листок. Что же, Ураковский вовсе не сегодня приехал? Тогда зачем врал? Впрочем, какой смысл ему врать? В конце концов, газета могла и заваляться на станции… Или взял у кого-нибудь почитать…

В Лазенки съездил зря. К беседке, возле которой Давыдов и его помощники устроили засаду, никто так и не явился! Ни единого человечка не подошло. Враг либо не поверил, либо, наоборот, поверил… Поверил в приманку! Может, перестарался Денис Васильевич, слишком уж сладкая вышла замануха? Может… Скорее всего! Но если так, то Дануте, вполне возможно, грозит опасность! Если через нее передали «тухлую» информацию, значит, девчонку раскрыли… А если допросят как следует?

– Едем! – вытащив из кармана брегет, Денис глянул на циферблат и бросился к пролетке…

Ротмистр и слуга переглянулись и, выбравшись из кустов, побежали следом. Верный Андрюшка, тотчас же взгромоздившись на козлы, обернулся:

– Так куда едем-то?

– Сначала к особняку Хвороцких… Ну, ты знаешь. А там дальше – поглядим. Гони, Андрей Батькович, не мешкай! Гони!

Пролетка полетела птицею, так, что до центра Варшавы добрались быстро, однако же юной панночки в доме тетушки не оказалось. Как пояснил слуга еще на воротах, мадемуазель уехала в лавки, за покупками.

– А потом еще, верно, зайдет в кафе на Крулевской.

Кафе…

– На Крулевскую, Андрюшка! Живо!

Гусар обнаружил Дануту на террасе знакомого кафе на Крулевской площади, в обществе все тех же подружек – Жанетты и Поленьки… Восторженно приветствовав всех, Давыдов представил девушкам ротмистра…

– О-очень рад! – вытянувшись, тот поцеловал всем девам ручки и, завидев краем глаза цветочника, тут же метнулся к нему, да так неловко, что опрокинул стоявший на столе кофейник, едва не разлил кофе прямо на Жанетту. Точнее сказать, на Йоанку Грудзинскую – цвет очей великого князя Константина Павловича.

– Ой…

Девчонки оказались на высоте – тут же вскочили на ноги… И тут вдруг… Тут вдруг Денис услышал тихий свист. Знакомый такой, быстрый… Пуля? Нет, не пуля… Короткая арбалетная стрела – болт! Злобно дрожа, маленькая стальная стрелка воткнулась в спинку дубового стула… На котором только что сидела Жанетта!

Но… почему Жанетта, а не Данута? Да потому! Потому что Жанетта слишком уж положительно влияет на цесаревича! Да-да, влияет! С ней он никаких глупостей не натворит, что и показала… покажет… вся дальнейшая история. Хотя… здесь же все… здесь же можно одним выстрелом – двух зайцев… То есть не одним…

Все эти мысли молнией пронеслись в голове Дениса.

– Девчонки! А ну под стол! Кому говорю, живо.

Давыдов указал на стрелу, и юные панночки, все как одна, дружно нырнули в укрытие. И вовремя! Следующая стрела пронзила стул Дануты…

– Это Ураковский? – заглянув под стол, Денис Васильевич взглянул на свою пассию.

Та кивнула:

– Да! Он… он шантажировал меня… велел… И сегодня звал в парк, кататься. Я не поехала.

– Молодец! С ним кто-то был?

– Нет. Я одного его и видела.

– Так, ну-ка, давайте в кафе, к прилавку! Быстро! Не-не-не! Вставать не надо. Ползком, ползком…

Слава богу, девчонки оказались понятливыми, быстро сообразили, что к чему, и во всем слушались Давыдова. Под его руководством и проползли под столами к распахнутой двери кафе… и встали на ноги только у прилавка.

– Андрюшка! Охраняй!

– Слушаюсь, барин! Не извольте беспокоиться.

– А ты, Елизар Осипыч, за мной. Видел все?

– Ну да, – придерживая саблю, кивнул на бегу ротмистр. – Самострел! И, судя по траектории, стреляли во-он с того чердака… Думаешь, успеем догнать?

– Там лестницы крутые. Успеем!

Напарники шустро нырнули в арку и оказались в узком дворе, застроенном многочисленными сараями и дровниками, меж которых мелькнула проворная фигура в синем дорожном сюртуке…

– Стас! – закричал Давыдов.

Ураковский – да, да, это бы он! – обернулся… И Денис тотчас же бросился ничком в пыль, в траву… Прямо над его головою просвистела стрела…

Ротмистр упал рядом:

– Как ты?

– Живой… Быстрее! Пока не перезарядил.

Перезарядить арбалет – занятие не быстрое, даже для столь опытного человека, как Ураковский. Потому Станислав Петрович, убегая, и бросил свое оружие… Тот самый арбалет… Впрочем, убежать ему далеко не удалось – Давыдов с ротмистром оказались не лыком шиты. Взяли беглеца в клещи, нагнали, загнав на крышу дровника… Загнали? А вот не тут-то было! Внезапно выхватив из-за пояса невеликий пистоль, враг тут же выстрелил… Напарник гусара, зажимая правый бок, повалился с крыши…

– Ротми-истр!

Забравшись на край крыши, Денис вытащил саблю…

– А вот это ты зря, Денис Васильевич! – гулко расхохотался помещик. – Биться с тобой я не собираюсь. Просто убью.

Еще один пистолет! Точно такой же, небольшой, с коротким стволом… Бросив бесполезную саблю, Дэн выхватил нож и тут же метнул. Как учили в Академии – с силою, почти без замаха… Упав на крышу, пистолет выстрелил сам по себе, и пуля, просвистев, недалеко от Давыдова, расплющилась о кирпичную стену. Ураковский же, схватившись за грудь, полетел вниз, на груду колотых дров.

Денис живенько спрыгнул с крыши…

– Елизар!

– Да живой я… С этим что?

Подбежав к поверженному врагу, Давыдов нагнулся…

– А с этим все, похоже… Отбегался.

Жаль, допросить теперь не удастся! Что ж… пусть так… пусть… Эх, Станислав, Станислав… Ну как же так, брат? Как же?

* * *

Как выяснилось, именно Ураковский руководил шпионской сетью в Москве, именно его зловещая фигура стояла за делом египетских браслетов, именно он отдавал приказы убивать девушек. Он же непосредственно руководил и той операцией на реке, в Подмосковье, против Дениса и его тогдашней пассии Танечки Ивановой. Он бы и расправился с обоими лично, еще тогда, в коляске, кабы вовремя не подоспели полицейские.

– Но, черт возьми, не верится! – Давыдов со стоном обхватил голову руками. – Станислав… он же… он же – герой! Как он воевал с французами там, под Ватерлоо, на моих глазах. И… он же меня тогда спас, выручил.

– Чтоб удачнее объявиться в Варшаве. – Специально приехавший из Санкт-Петербурга полицейский министр Сергей Кузьмич Вязмитинов пошевелил кустистыми бровями и продолжил, посмотрев на внимательно слушавшего весь разговор цесаревича: – Что же касаемо французов… Так Ураковский работал на англичан! Да-да, мои люди засекли, как он встречался с английским консулом в Петербурге! Хоть они и наши союзники… пока.

– Значит, и в Петербурге… Та дама, Анна… Вы говорили, турчанка…

– Да, все те убийства совершены по его приказу… И турки делали все для англичан!

– Одна-ако!

– Господа, хватит о плохом. Давайте-ка теперь о хорошем!

Константин Павлович внезапно хлопнул в ладоши и, вытащив из ящика стола золоченые эполеты, протянул их Денису:

– С генерал-лейтенантом тебя, господин Давыдов! Держи, держи, заслужил. Головой своею, умом, смекалкою…

Полицейский министр с улыбкой вскочил на ноги:

– Поздравляю, господин генерал-лейтенант!

– Служу Отечеству! – Денис Васильевич сглотнул слюну. – Служу государю-императору… Служу России!

Примечания

1

Что? Что такое? Так вы полковник или генерал? (фр.)

Content

Андрей Анатольевич Посняков
Генерал-майор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания