Николай Романецкий

Элвис жив

Пролог

Гид, стоя перед зеркалом, неторопливо брил собственный череп.

Он прекрасно помнил, что всякого рода косметическими процедурами обычно занимаются в ванной – в данном случае в гостиничном номере, где он давно уже проживал, – но с некоторых пор это не имело ни малейшего значения.

Главное, чтобы бритва была опасная – так волоски выбриваются наиболее чисто.

«“Жилетт” – лучше для мужчины нет!»

И для гида – тоже.

Гладкая кожа на собственной голове – решающий фактор при первой встрече с подопечным. Это как экран в старинной киношке. На нем можно показать любые картинки. Хоть охоту Хищника за Арнольдом Шварценеггером, хоть мирную беседу Йогана Вайса с Генрихом Шварцкопфом, хоть фигуру врага в прицеле героини-снайперши… Не имеет значения.

Как не имеет значения и время года на дворе.

Хорошо бы, конечно, чтобы случилась непогода. Чтобы на улице дул сильный порывистый ветер, освобождающий кроны деревьев от желтой листвы. А над головой – быстро темнеющее небо, обещающее неизбежный скорый дождь. И чтобы немногочисленные прохожие спешили скрыться в теплых стенах своих берлог.

Гиду, в общем-то, все равно. А вот гость любит подобную погоду. Хотя это и странно. Такая любовь, скорее, подошла бы коренному петербуржцу, а не уроженцу курортного городка Южноморска. Впрочем, экскурсант же неплохо знаком с Северной столицей, бывал там не раз и даже жил некоторое время, имел на невских берегах кое-каких знакомых, сыгравших в его судьбе не самую последнюю роль…

Впрочем, это тоже не главное. Главное, что именно такая погода – а скорее, непогода – обязательно приведет к встрече… Необходимое, так сказать, условие в череде случайностей, которые сопровождают каждого человека. И некоторые из них совершенно не случайны. Но кто из подопечных об этом догадывается? А если кто-то и догадывается, все равно не в силах ничего изменить.

Фатум. Неизбежность. Божья воля. Судьба. Разные слова, обозначающие одно и то же…

Гид в последний раз коснулся лысого черепа бритвой и положил инструмент на столик трюмо. Некоторое время изучал отражение в зеркале.

– Нормально, – сказал он скрипучим голосом. – Но музыканты оценивают не только внешность. – Он прикрыл глаза, пропел: – Би-бэ-ба-бо-бу-бы-ы-ы… Ми-мэ-ма-мо-му-мы-ы-ы… – И принялся упражняться, меняя согласные, пока после очередного экзерсиса скрип не превратился в глубокий баритон, а потом не поднялся до тенора.

Тогда гид открыл глаза и, по-прежнему глядя на отражение, пропел а капелла:

Love me tender, love me sweet,

Never let me go.

You have made my life complete,

And I love you so.

Love me tender, love me true,

All my dreams fulfilled.

For my darlin’ I love you,

And I always will.[1]

С каждой строчкой лицо певца оживало, в доселе равнодушном взгляде рождались любовь, сочувствие и печаль. Впрочем, они жили в нем всегда, эти дефекты, – потому его и определили в гиды. Иначе он был бы как все.

Наконец он прекратил петь и сказал:

– Совсем другое дело. Даже самое чуткое ухо ни в жизнь не отличит. – Он сложил бритву и убрал в верхний ящик трюмо. – Добро пожаловать!

И вновь печально улыбнулся собственному отражению.

Потом подошел к окну и выглянул наружу.

Гостиница стояла на берегу ласкового моря, над которым висело яркое полуденное солнце.

1. Накануне

– Меня, короче, один раз жуть как проперло от «Бэкстрит Бойз»! – Светка взяла у Люсинды сигарету, которую они курили на пару, неглубоко затянулась и затараторила: – Там этот беленький, такой прикольный вообще! А недавно я, такая, как дура, купила нового Эминема, меня от него раньше так перло, я, короче, даже жрать не могла, ну, я дождалась, такая, когда родаки набухались и спать завалились, такая, наушники надела, мне их Бард подарил, за то, что… Ну, короче, неважно, за что… Ну, в общем, включила взяла. Слушаю, и не прет, короче. Вот ни настолечко, прикинь!

«Что меня понесло сюда с этой лахудрой? – подумала Люсинда. – У нее-то все в шоколаде. Повезло дуре!»

Она оглянулась.

Позади на целый квартал протянулся высоченный глухой кирпичный заборище, за которым располагался какой-то давно уже не фурычащий толком завод. Когда-то забор не позволял работникам завода тырить выпускавшуюся тут неведомую фигню, теперь же на него лепили всякие рекламные плакаты. Типа «Сделай паузу – скушай “Твикс”!», «Встречай Новый год вместе с “Кока-Кола”» и прочая мура.

За спиной Светки и Люсинды забор был заклеен несколькими поколениями концертных афиш, и ветер резво поигрывал их обрывками. Правда, верхний слой был совершенно свежий, не тронутый ни дождем, ни солнцем, и с него смотрели на окружающую предгорицкую действительность патлатые рожи музыкантов, о которых в последние дни городская молодежь прожужжала друг другу все уши.

Популярная рок-группа «Бэдлам» – во Дворце культуры «Кристалл»! Только один концерт!

Концерт этот состоялся вчера, и Люсинда со Светкой оторвались на нем по полной программе.

А теперь хотели проводить музыкантов – тянущаяся вдоль забора автомагистраль вела к аэропорту, и именно по ней должны были пронестись покидающие город великие музыкальные гости.

Надо было просто знать, в каком именно часу это произойдет.

Светка откуда-то знала.

Она вообще торчала от рокеров вчистую.

Вот и сейчас в нужном прикиде – напялила на себя футболку с изображением Цоя. Да и размалевана соответствующе, в готическом стиле: черный макияж, накрашенное белилами лицо и облупленный, опять же черный маникюр. В носу и в нижней губе – пирсинг. В пупке тоже, но под футболкой не видно.

В общем, для рокеров – своя в доску!

Не то что Люсинда! Вся в розовой гамме, тоже с облупленным, но розовым маникюром. Да и на майке вовсе не рок-музыкант. Разве что ударная мини-юбка примерно такая же, как у Светки.

Ну, тут уж деваться некуда. Как говорит Изольда Викторовна, классная руководительница девятого «Б»: «С кем поведешься…» И насчет дружбы она, видимо, права. Но подруг не выбирают.

Светка еще пару раз жадно затянулась, вернула сигарету Люсинде и продолжила тараторить:

– Мне у «Бэдов» вокалист жутко нравится. Такой, короче, прикольный. Весь вечер орет как конченый. Я бы у него… ну, короче, неважно. А тебе кто?

– Ты че, совсем дура? – возмутилась Люсинда. – Забыла? Я же с Ди Каприо!

Светка внимательно, будто в первый раз увидела, оглядела изображение на футболке подруги. Пожала плечами:

– Не, Лео, конечно, тоже прикольный. Но я бы так не смогла. Три года с одним парнем…

Люсинда хотела было сказать все, что думает об этой дуре, но не успела, потому что та вдруг заорала, тыча пальцем в сторону:

– Мля, Люси, вон они появились!

Люсинда глянула вдоль забора и увидела выворачивающий из-за угла длинный черный сверкающий лимузин, от капота которого отражалось уже довольно яркое солнце. Следом за лимузином появился микроавтобус. Обе машины стремительно начали набирать скорость, не выказывая ни малейшего желания остановиться.

Да и глупо было бы надеяться на такое чудо.

Люсинда принялась прыгать и махать приближающемуся кортежу. Светка орала что-то неразборчивое, а потом задрала юбку, показывая пассажирам лимузина красные трусики.

Однако лимузин, понятное дело, со свистом пронесся мимо. За тонированными стеклами не было видно ровным счетом ничего. Если кто-то и обратил внимание на Светкины труселя, познакомиться ближе он не пожелал.

Да и в самом деле! Это они на сцене все такие напрочь доступные, а потом и не подойди. Да и на кой ему нужна пятнадцатилетняя девица? Глядишь, еще за связь с несовершеннолетней привлекут. Странно, что Барда это не колышет. Впрочем, Светке вроде уже шестнадцать.

Через несколько мгновений удаляющиеся машины уже не были слышны. Светка тоже перестала орать. И снова ветер зашелестел обрывками старых афиш.

«Все-таки ты, подруга, совсем без башни, – подумала Люсинда. – Я бы, окажись в такой ситуации, никогда не смогла бы показать Лео свои трусы!»

Ей сделалось очень грустно и больно.

Впрочем, дура Светка тоже не веселилась. Это хорошо было видно по ее лицу, когда она обернулась к Люсинде, но так и не нашла что сказать.

И Люсинде пришла в голову потрясающая идея – как прекратить эту невыносимую боль.

2. «Бэдлам»

С сайта «Энциклопедия русского рока»:

Группа «Бэдлам» была создана музыкальным продюсером Платоном Талесниковым в октябре 20** года, став самым успешным из его проектов. В первый состав вошли Герман Кулагин (бэк-вокал, бас), Юрий Смирновский (вокал, соло-гитара), Роман Дубинин (бэк-вокал, клавишные) и барабанщик Валентин Букреев.

Талесников сумел привлечь к работе с «Бэдламом» известного звукорежиссера Илью Зимина и художника по световому оформлению Кирилла Самохина.

Два года спустя Юрия Смирновского сменили Владимир Бельяминов (вокал, экс-«Плюмбум Аурум») и Михаил Воробьев (соло-гитара, экс-«Плюмбум Аурум»), а Валентина Букреева – Тимофей Баскаков (экс-«Галактос»). Первый концерт состоялся 29 декабря 20** года.

Через месяц фирма «Грибов Рекордс» выпустила первый компакт-диск группы – «Ботанические джунгли», разошедшийся миллионным тиражом. Композиции «Маришка-Мартышка» и «Мой брательник Шимпанидзе» несколько месяцев занимали верхние строчки различных хит-парадов. А сам диск годом позже получил престижную музыкальную премию «КРР» в номинации «Лучший старт».

В том же году началась гастрольная деятельность группы. За минувшее с той поры время «бэдламовцы» посетили с концертами более четырех сотен городов в Российской Федерации, Белоруссии, Украине, странах Средней Азии, в Германии, Франции, Великобритании и США. В ближайших планах группы – кругосветное турне.

3. Накануне

Максим остановил съемку и некоторое время изучал изображение на дисплее цифровухи.

Уже без малого три года, как Платоша повесил на него обязанности летописца «бэдламовцев», и мастер-художник по свету стал, помимо основной работы, снимать все эти гастрольные переезды и перелеты, чтобы вывешивать часть фоток и видеозаписей на официальном сайте группы.

Лишняя реклама никогда не помешает, а некоторые документальные материалы журналистского толка порой привлекают больше внимания публики, чем сами концерты. Вот эти красные трусы наверняка станут популярными. Не одна фанатка Вовца позавидует, что не ей удалось изобразить подобный «поп-арт».

Впрочем, Максиму дополнительные обязанности были не в лом – он во все времена любил фотографировать. А снимать фильм – еще проще.

Но зато и сейчас, в дороге, он вынужден работать, тогда как остальные гастролеры лениво поглядывают в затонированные окна лимузина…

Он нажал кнопку зума и изменил масштаб так, что на дисплее остались видны только лица двух фанаток, не пожалевших времени на ожидание «бэдламовцев». Грустные мордашки девиц, раскрашенные в боевые цвета охотниц за знаменитостями, почему-то тронули его за печенку.

Вспомнилась цитата из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, та самая, из сцены, где антилоповцы, затаившись на обочине, следят за проезжающими участниками автопробега. Что-то типа «мимо пролетела настоящая жизнь»…

Вот так, по-видимому, и смотрели вслед лимузину две юные гопницы, оставшиеся позади, возле забора с концертными афишами всех времен. Бедные телочки даже не догадываются, что настоящая жизнь давно уже пролетела не мимо них, а мимо него, Максима. И уж наверняка они не читали Ильфа с Петровым и даже не слышали о таких писателях.

Кстати, любая из фанаток вполне могла бы оказаться дочкой Максима, кабы в годы, когда предки запроектировали этих красоток, он не рванул из родного города с целью покорить Белокаменную. Впрочем, он, конечно, не совсем прав: если посмотреть со стороны, дяденька – вполне преуспевающий представитель шоу-бизнеса, режиссер по свету охренительно модной группы «Бэдлам»… Подавляющее большинство из подававших когда-то определенные музыкальные надежды ровесников и того в своей жизни не добилось!

Максим убрал цифровуху в чехол и положил на свободное сиденье. Глянул на «бэдламовцев».

Пацанам вчера после концерта Платон сильно надраться не позволил – утром предстоял перелет в Южноморск. У хитрозадого продюсера даже такой пункт в договоре был предусмотрен – перед утренним перелетом излишнее употребление спиртных напитков не допускается. С угрозой весьма внушительных штрафных санкций. По рюмочке-другой они, конечно, пропустить ухитрились, но это ж алкашу-профессионалу – как слону дробина.

Поэтому все с утра пребывали в густых минорах и курили травку.

Вовец Бельяминов, основной вокалист группы, обладатель голоса, от которого тащились вразнос такие вот дурочки, как оставшаяся далеко позади парочка местных фанаток, добив косяк, некоторое время смотрел прозрачным задумчивым взглядом в противоположное окно лимузина, на проносящийся желто-рыжий осенний пейзаж, а потом сказал с бесконечной печалью:

– Вот и вставило…

Герыч кивнул седоватой башкой, но скорее безразлично, чем соглашаясь с Вовцом. Как многие басисты, он был не слишком разговорчив. Зато родную гитару всегда настраивал, бурча что-то под нос. Некоторые всерьез утверждали, что он при этом молится рок-богу, дабы не лишил беглости пальцев, но это из них перла уже откровенная хрень – Герман Кулагин абсолютно не был религиозен, иначе бы из страха перед Создателем черта с два отзывался на свою кликуху. Он натянул по самые брови вязаную шапочку с лейблом «Спорт», с которой никогда не расставался на гастролях. Как будто ему внезапно стало холодно. Или кто-то невидимый шепнул в Герычево ушко некую весьма неприятную новость, вызвавшую ледяную оторопь в душе.

Промолчал и Платон Иосифович, занятый удалением соринки с рукава своего отутюженного костюма-тройки, обладатель печальных еврейских глаз, взгляд которых будил у большинства окружающих желание кинуть ему монетку. Как говаривал дед Максима – мелочишку на молочишко…

Ну а король звукорежиссуры Илья Зимин по кликухе Зяма, меланхоличный, недвижный и угрюмый, привычно прислушивался ко всему вокруг, и это увлекательное занятие не давало ему права на участие в разговоре.

Впрочем, оставшееся трио, включающее в свои ряды драмера Тимоху Баскакова, лидерушника Миху Воробьева и клавишника Рому Дубинина, тоже пропустило реплику Вовца мимо ушей.

Каждый был наедине со своими мыслями, каждому не хотелось шевелить языком.

Максиму тоже не хотелось – в конце концов, все уже годами говорено-переговорено, и ничего новенького и остроумного он бы из себя не выдавил.

Да и не было никакого желания шутить. Перед глазами у него все еще стояли давешние грустные фанатки, и любая шутка сейчас была бы как серпом по известному месту…

Поэтому он откинул голову назад, коснулся затылком мягкого подголовника и прикрыл глаза.

Водитель, будто испугавшись наступившей тишины, включил какую-то местную радиостанцию.

Пару минут из колонок неслась всепобеждающая реклама с ее извечным лозунгом, укладывающимся в одно-единственное слово «Купи!», а затем жизнерадостный женский голосок с энтузиазмом сообщил, что к побережью приближается ураган и силы МЧС уже приведены в состояние готовности номер один.

Кто-то из соседей раздосадованно присвистнул.

– Ну вот, – проныл Зяма. – Как бы нас не тряхануло при посадке. А то еще бывает такая штуковина, как турбулентность…

– Заткнись! – коротко оборвал его Тимоха.

И Зяма заткнулся.

А Максим подумал, что с запланированным попаданием группы в его родной город могут возникнуть определенные проблемы.

* * *

Пока машины с музыкантами и аппаратом добирались до аэропорта, предупреждение об урагане по радио прозвучало еще дважды. Однако голубому безоблачному небу было глубоко наплевать на мнение господ метеорологов.

И поскольку любой знает, что последние лажают как минимум в половине прогнозов, то и волноваться больше никто не стал. Даже вечно озабоченный безопасностью своего существования Зяма угомонился.

Известное дело – то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет… Пятьдесят процентов прогнозов не сбывается, и никто этому не удивляется. А если и удивляются – то исключительно ради красного словца.

А потом водила и вовсе переключил приемник на шансонную хрень. Типа «вези меня, извозчик».

Местный же, что с него взять?

Да и в столице водилы сплошь и рядом хрень предпочитают. Если вдруг услышишь в такси какого-нибудь Карлоса Сантану, то перекрестись – не приснилось ли с бодунища! Хотя в последнее время – будем справедливы – порядки постепенно меняются. Таксеры начинают спрашивать, какое радио предпочитает пассажир. Глядишь, лет через десять по всей стране до такого дойдут, и осенит безудержное счастье наши музыкальные души…

Как бы то ни было, извозчик-лимузинщик их до парковки перед аэровокзалом довез. Без происшествий. И погодка оставалась – полный клевак. Грузись на борт воздушного судна да стартуй без сомнений!

Здание аэропорта оказалось вполне привычным для глаза человека, вынужденного часто летать по нашей великой стране: низенький и узенький вокзальчик на окраине не очень большого и совершенно некурортного города; пять, от силы шесть рейсов в день, больше – разве что перед Новым годом. Десять допотопных стоек регистрации, из которых работает только одна, при этом вполне справляясь с пассажиропотоком. Засиженное мухами информационное табло с немалым количеством неработающих лампочек. Плюс непременное добродушно-равнодушное поведение местного обслуживающего авиаперсонала.

Вполне может показаться, что все эти граждане – и не работники вовсе, а группа случайных людей, выдающих себя за единый трудовой коллектив. Просто у них ролевая игра повелась такая – каждое утро уславливаться друг с другом, кто какие обязанности сегодня будет выполнять, и вперед, на мины!

По общей договоренности кто-то с утра играет роль дежурного; кто-то – буфетчицы; кто-то выглядывает из окошка справочной, при удаче безошибочно отвечая на заданный пассажиром вопрос. А кто-то просто шатается туда-сюда по зданию, надувая щеки, поигрывая огромной связкой ключей и время от времени скрываясь с неведомой целью за очередной дверью. И стоит пассажиру поставить свой багаж слишком близко от этой двери, как она немедленно распахнется, и обладатель ключей непременно сделает проштрафившемуся бедолаге соответствующее замечание о безусловном соблюдении требований безопасности.

Эта должность наверняка считается самой престижной и самой непыльной, и каждое утро на нее заступает новый претендент, заслуживший такую ответственность по итогам вчерашнего рабочего дня…

Максим поневоле улыбнулся глупости посетивших его мыслей и, прихватив цифровуху, выбрался из лимузина. А оказавшись на тротуаре, тут же надел маску матерого гастролера, двигающегося не спеша и с отвращением ко всему окружающему.

Впрочем, среди музыкантов он ничем не выделялся – все тут нагастролировались за свою жизнь. Работа такая, как говорится…

Поснимал некоторое время, как высаживаются «бэдламовцы», но ничего примечательного в кадр не попало.

Подкатил и микроавтобус с аппаратом. Разгрузили его и покидали барахлишко в тележки мужиков, которых по старинке называют «носильщиками», хотя они уже давно превратились в самых настоящих «возильщиков».

Подхватили ручную кладь и двинулись к входным дверям, сопровождаемые равнодушными взглядами служителей общественного порядка. Впрочем, менты наверняка были своим начальством проинструктированы, кто сегодня покидает их город. Большинство, надо полагать, только обрадовалось – вечером не придется торчать около ДК «Кристалл».

До начала регистрации на рейс время еще имелось. Платоша Талесников, как всегда, отвалил куда-то с намерением решить кое-какие организационные вопросы. В частности, ему требовалось получить разрешение на видеосъемку восхождения столичных знаменитостей на трап самолета. Ну и, если удастся, озаботиться тем, чтобы на борту им налили по рюмке-другой расслабляющего. Но не больше! Сегодня еще работать, господа! Вот после работы – так и быть.

Господа всем кагалом повалили в туалет. Некоторые, пользуясь отсутствием продюсерского надзора, приложились там к бутылочке «Аква Минерале», в которой была вовсе не вода. Самую малость, чуть-чуть, по глоточку.

Максим присоединяться к ним не стал – пить наравне с молодыми с некоторых пор перестало быть его жизненной задачей. За всеми событиями околоконцертной жизни, как ни гонись, теперь не успеть. Да и не нужно.

Когда вернулись в зал ожидания, к Вовцу подтянулась парочка таких же патлатых, как и он, любителей автографов. Солист с упорством выполнил соответствующий пункт договора, и любители отвалили прочь осчастливленными.

Максим, как обычно, отснял сей процесс. И даже вывесил фотки в сеть. Пусть фанаты позавидуют прушникам!

А потом объявили регистрацию, и все вокруг потянулись в одном направлении.

Регистрационная стойка и в самом деле лихо справлялась с неожиданно возникшей очередью.

Максим, переставляя с места на место рюкзак (он любил мотаться на гастроли именно с рюкзаком), думал о том, что через пару часов уже окажется в родном городе, и мысли эти рождали в нем некоторый мандраж.

Два часа – ну, чуть больше – и он снова увидит полузабытые улочки Южноморска, уходящие от побережья к горам. Непременно смотается на родимый пляж, где поджаривал детскую тушку. И даже, вполне возможно, встретит знакомых с юных лет людей…

Хотя люди те, скорее всего, знакомыми вовсе не окажутся – все-таки двадцать с лишком лет отгрохотало. За такой срок даже мужики изрядно меняются, а уж тетки… Наверняка облезшие и потолстевшие. И его тоже вряд ли кто узнает. Все-таки ж он – не Вовец, чья волосатая ряха пол-Рунета заполонила. И все же, и все же…

Кабы он появился здесь тем путем, каким в родные города приезжают миллионы! Сошел с борта самолета или выполз из вагона – да и растворился в вокзальной толпе. Никто тебя не ждет, если заранее не сообщил. Заселился в гостиницу, да и таскайся по знакомым местам – хоть три дня, хоть две недели…

И если хозяин гостиницы – не бывший твой одноклассник, никто и не прознает о возвращении блудного сына.

А тут все иначе. Наверняка там рекламой все кругом заставлено. И пусть фотоморда на ней – Вовца. Но меленько, внизу, и родная фамилия присутствует. А как же? Платон – бизнесмен. И прекрасно понимает, что в городе многие помнят Максима-Француза, а значит, упоминание о нем всяко повысит шансы на аншлаг. А значит, и башли покруче навалятся. И если бы Максим-Француз воспротивился упоминанию своего имени, первыми бы его не поняли все остальные «бэдламовцы».

Ты че, Максимильяно, не жмура ж лабаем! Они ж не только на нас, но и на тебя припрутся, чтобы поностальгировать по своей молодости. Повздыхают, поохают, кто-нибудь из бабья слезу пустит по излишней душевной слабости. Ну, некоторые наверняка позавидуют малёхо, так ведь сам господь велел…

А и вправду, чего не позавидовать-то? Сколько лабухов два десятка лет назад рвануло в Нерезиновую, надеясь там прославиться и разбогатеть, да большинству товарищ обломидзе нарисовался во всю ширь. А ты, Француз, как-никак сквозь толпы страждущих пробился. Хоть и не на первые роли, но завидовать все равно есть чему. И наверняка есть кому.

Так что не хрен селезенкой миноры наигрывать!

И соратники абсолютно правы.

Вообще гастроль предстоит насыщенная. И не только привычными музоном да светомастерством.

Курта непременно надо встретить, с серферовской братвой повидаться. Потарахтеть найдется о чем. Жива там еще моя Сюзи, интересно? Жива, надо полагать, берегут, небось, как собственный бемоль!

И этот… который в те времена лабух лабухом был, в рот мне заглядывал… потом, трындели, очень большие надежды подавал… как же его? Подавал, подавал, да после и сгинул с роковских горизонтов. То ли спился, то ли на дозу сел, то ли просто грохнули на кирном слэме… Нет, не помню ни хрена, даже кликуха из башки напрочь вылетела…

Кстати, если бог руку приложит, то и Лена на концерт прискачет. Впрочем, нет, она ни за что не прискачет – после случившегося таких чудес не бывает… Но встретиться с ней надо будет обязательно, проявить, так сказать, уважение к давним чувствам. Кстати, у нее же бёздник где-то рядом, на днях!

Максим вытащил из кармана куртки потертую записную книжку.

Его уже не однажды поднимали с нею на смех.

Типа в двадцать первом веке такой, с позволения сказать, «раритет»!.. Стареешь, что ли, Максимильяно? Гаджеты-то всяко сподручнее…

Но выбросить записуху не поднималась рука. Всякий раз приходила мысль, что этот обтрепанный «раритет» – единственное, что еще связывает его с давно ушедшими годами и юношескими мечтами. Приходилось отражать наскоки насмешников по полной программе. Спьяну и кулаками помахать готов был. И книжка всегда оставалась с ним, только переползала из кармана в карман, когда одежду менял. В конце концов, могут же быть и у него некоторые причуды.

И насмешники наконец отстали.

Максим перелистал страницы и наткнулся на затертую черно-белую фотку.

Вот она, Ленка. Елена Волкова. Ровесница и одноклассница. Хотя сейчас, может быть, давно уже и не Волкова. А если не дура, то точно не Волкова.

Перевернул фотку обратной стороной. Там был записан Ленкин день рождения.

Ну да, не просто «где-то рядом», а завтра!

Что ж, наверное, это судьба.

Непременно надо встретиться, даже если она не придет на концерт. Позвонить прямо завтра утром – уж пара часиков-то, если сегодня по окончании концерта в Южноморске не нажираться до поросячьего визга, всяко найдется. В общем, поздравить и напроситься на встречу. Не согласится – значит, не согласится, наше дело – прокукарекать, а там хоть не рассветай…

Короче, ладно, как сложится, так и сложится. Может, и с Куртом не встретишься, и Сюзи давно загнали…

Короче, будем посмотреть.

А потом ему пришла в голову странная мысль. Черт возьми, ведь, может быть, и неслучайно эти гастроли организовались именно сейчас?

Он не появлялся в родном городе по доброй воле около двадцати лет. Хотя возможности такие иногда нарисовывались. Впервые бывшие одноклассники пригласили его на десятилетие выпуска. Встретиться за ресторанным столом, принять на грудь водочки и закусить, похвастать друг перед другом, кто чего достиг за минувшие годы.

Одна беда – Максим на тот момент по большому счету еще не достиг ничего. Он представил себе, как начнут задавать вопросы, удивляться, сочувствовать. А кто-то – злорадствовать. Пусть даже и в душе…

А спьяну могут и напрямую заявить: «Ты, Француз, широко шагнуть решил! Вот тебе жизнь крылышки и подрезала, извини…»

Короче, не поехал он на ту встречу. Отбрехался полным отсутствием свободного времени. Мол, загружен, братцы, по самые помидоры, на носу новый проект, от которого зависит очень многое, так что извините, и рад бы, но из штанов не выпрыгнешь…

Как не поехал и еще через пять лет. А потом и на двадцатилетие. Да, кое-чего он к тому времени уже добился. Бабки в кармане окончательно появились. И хаза московская завелась. Но это было совсем не то, о чем мечталось в юности и после отъезда в Белокаменную. И вроде бы он смирился с систематической невезухой… но, видимо, не совсем, раз не приезжал на встречи. А сейчас, наверное, пришло настоящее время для того, чтобы наконец смириться. Или все-таки не смириться. Бывает же, везет людям несказанно и в таком возрасте. И, может быть, чтобы пруха открыла свои сладкие объятия, все-таки надо пройти хоть через какое-то унижение? Купить, так сказать, индульгенцию за прошлые грехи…

Мистика, конечно, но разве так не бывает в жизни?..

Судя по всему, у Вовца Бельяминова, стоявшего в очереди следом за Максимом, были сейчас совершенно другие заботы, потому что он тронул за плечо:

– Максимильяно, ты ведь здешний… Бывает так, что метеорологи лажают? Я про обещанный ураган. Стремно что-то лететь. Хоть и на A319 нас собираются везти, а не на отечественном дерьме.

По спине Максима пробежал неожиданный холодок.

Надо же! Вовцу – и вдруг стало стремно!

Вот уж кто о предстоящем вообще мог не задумываться. Голос дай бог всякому, простуда к парню на памяти Максима никогда не приставала, заработка на выпить-закусить-покурить всегда хватает, от телок с самыми откровенными предложениями отбоя нет, график гастролей на год вперед расписан. И по России-матушке, и по Забугорью. О чем тут беспокоиться?

Лозунг всех последних лет – клево гастролировать, брателлы!

Да и сам Вовец совершенно не ссыкливый. Скорее уж, безбашенный, как сто китайцев!

И тут вдруг такому герою сделалось стремно…

Но поддаваться внезапно родившемуся у этого баловня жизни настроению – на хрен, на хрен!

Кому суждено быть повешенным, тот не утонет…

– Не писай, Вова! Тебе господь предписал загнуться от бухла, а не с небес на землю сверзиться!

– А ты откуда знаешь? – удивился солист.

– Я не знаю, я догадываюсь.

Вовец покачал головой:

– Не поверишь, но мне когда-то цыганка и в самом деле нагадала умереть от цирроза печени.

Максим фыркнул:

– То-то ты у нас абсолютный трезвенник!

– Так ведь если в такое верить, нужно всю жизнь изменить. Оно мне надо?

Да уж, тут он был прав. Музыканты трезвенниками не бывают.

И вообще, Высоцкий в свое время утверждал, что лучше от водки, чем от простуд.

– Ну, тогда тебе вообще за самолеты волноваться незачем. И вообще, не в первый раз летим! – Максим прищурился и погрозил пальцем. – А может, ты потому лететь не хочешь, что давешние красные трусики в самый ливер поразили, а? Задержаться захотелось?

Вовец мгновенно приободрился и осклабился:

– Да ну, Француз, скажешь тоже… У меня этих трусиков в коллекции как собак нерезаных. Всех цветов радуги. Если б хранил, шкафы бы переполнились… Хочешь, с тобой поделюсь?

– Не, братан, – мотнул Максим головой. – Я не фетишист, мне в кровать живое подавай.

– Вот и я не фетишист. Потому и коллекции нет.

Тут вернулся с переговоров Платон и показал Максиму большой палец:

– Снимать дозволили, Максимильяно. Я с местными договорился. Проблем не будет.

Максим кивнул.

Еще бы Платон не договорился! В стране не найдется человека, с кем бы он не нашел общего языка. Разве лишь президент. Да и то вряд ли… Бабло побеждает все. Ну а не бабло, так просто компакт-диск с автографом.

Платон огляделся и обнаружил свою ручную кладь у ног Герыча. А потом понесся организовывать приемку в багаж «бэдламовского» аппарата.

Слава богу, на такие вот гастроли для неизбалованных группа брала технику по минимуму. В основном обходились местными ресурсами.

Но кое-что летало и с музыкантами.

Одинокая работающая регистрационная стойка вполне успешно справилась со своей задачей, и в положенное время сегодняшний человек с ключами выпустил «бэдламовцев» с прочими пассажирами на летное поле.

На летном поле дул ветер и было бесконечно пусто.

Недалеко от здания гостей сиротливо ждал самолет. Вокруг него еще суетилась обслуга – загружали багаж. Ничего необычного. Как и, скажем, во Внукове. Разве что там порой тебя к борту на автобусике подвозят, а не пешедралом по бетону чапаешь.

Максим включил камеру и принялся снимать музыкантов. Каждодневная летопись гастроли хоть как-то спасала от скуки. Все топали с совершенно бесстрастными физиономиями, только Зяма изо всех сил изображал бодрость духа. У него выражение лица сменится, когда запустят двигатель.

И дальше все было монотонно-привычно.

К самолету подогнали древний, но вполне работоспособный трап. Поднялись на борт, поздоровались с проводницами. Те сияли, ощущая свалившееся на их плечи счастье. Будет чем похвастаться перед родными и знакомыми.

«Бэдламовцев» провели в бизнес-класс, где они оказались единственными пассажирами.

Зяма, расположившийся через проход от Максима, задумчиво вытащил из сетчатого кармана на спинке переднего кресла рекламный буклет местной авиакомпании. Максим еще немного поснимал, а потом последовал его примеру – надо же как-то убивать оставшееся до старта время. На обложке буклета красовалась рискованно закладывающая поворот «Тушка», а выше – слоган компании: «С нами улетишь!»

Зяма помрачнел и спросил сидящего рядом Платона:

– Не в курсе, у этой авиакомпании падали самолеты?

– А они у них вообще взлетали? – с еврейской печалью вопросом на вопрос ответил тот.

Герыч даже не попытался снять свою вязаную шапочку.

Максим снова занялся видеосъемкой.

Вдоль рядов пошла стюардесса, очень симпатичная девушка с ладной фигуркой. По ходу принялась закрывать багажные полки, дабы при взлете никто из пассажиров не получил по тыкве ручной кладью. Скромно улыбнулась камере в руках Максима. Надо же, стесняется!

– А нельзя ли принести нам выпивку? – спросил Вовец.

То ли ему по-прежнему было стремно, то ли совсем заскучал в ожидании.

Симпатичная стюардесса сбегала за занавеску, отделяющую салон от буфета, и после полуминутного отсутствия принесла рюмки на подносе, наполненные светло-коричневой жидкостью.

– Виски.

Видимо, Платону в очередной раз удалось решить не только вопрос с видеосъемкой, но проблему обеспечения ВИП-персон расслабляющим.

Популярных музыкантов везде любят. Как и предлагаемые ими деньги…

Вовец взял рюмку и опрокинул содержимое в рот. Поморщился, но потянулся за второй.

– Хватит, – коротко сказал Платон, пресекая эту попытку.

Вовец снова поморщился, однако сразу угомонился. С работодателем не поспоришь.

Максим от выпивки снова отказался – как и в вокзальном туалете. Но если там потребовалось некоторое усилие воли, то здесь – нет, просто совершенно не хотелось.

Между тем угостившиеся начали погружаться в сонно-безразличное состояние.

Из-за занавески появилась торжественно улыбающаяся старшая стюардесса. Равнодушно-приветливо поприветствовала пассажиров и принялась привычно пересказывать инструкции: как вести себя при аварийной посадке и как пользоваться спасжилетами. Сидящий рядом с Максимом Герыч надвинул поглубже шапочку, явно готовясь отойти ко сну.

А вот Зяме сделалось дурно. Он прикрыл глаза и откинулся на подголовник кресла, явственно сглотнув.

Сколько себя помнил Максим, звукорежиссера всегда трясло перед взлетом и посадкой. Остальные давно уже даже не ржали над его слабостью. В конце концов, у каждого свои тараканы… Зато во время полета Зяма обязательно отстегивался. Хотя и прекрасно знал, что при попадании в зону турбулентности пассажиры способны летать по салону как булыжники. Но так ему было удобнее…

Главный пилот дежурными фразами поприветствовал пассажиров по трансляции.

Наконец двигатели заработали, погудели немного, и самолет сдвинулся с места, направляясь к взлетной полосе. Остановился на несколько мгновений.

Потом двигатели принялись набирать обороты.

Ну вот, остается меньше двух часов, и родной городишко распахнет перед нами свои дружественные объятия.

Зяма тут же принял «положение при катастрофе» – нагнув голову к коленям.

В былые времена ему, наверное, следовало бы доплачивать за вредный труд. Как работникам кузнечного цеха. И молоко выдавать. Как ни крути, а при каждом перелете стресс у мужика…

Кстати, вполне может быть, что Платон ему и доплачивает: Зяма, опять же, как ни крути, – великий мастер своего дела.

Максим засунул цифровуху в сетчатый карман и глянул на остальных.

Музыканты делали вид, что дремлют. А может, и в самом деле уже дремали.

Вдруг двигатели резко сбавили обороты.

Все удивленно встрепенулись, приоткрыли глаза. Но загомонить не успели.

– Дамы и господа, – сказал голос пилота, – спасибо, что отдали предпочтение нашей авиакомпании. Приносим свои извинения, но рейс отменяется в связи с нелетной погодой в аэропорту Южноморска.

Максим машинально глянул в иллюминатор. На безмятежном небе, как и прежде, не наблюдалось ни единого облачка.

* * *

Когда выгрузились и вернулись в здание аэровокзала, Платон отправился на переговоры с местным начальством, чтобы прояснить ситуацию. А когда вернулся, сообщил:

– Парни, перспективы крайне туманные. Метеорологи внятного ответа не дают. Вполне может получиться так, что аэропорт в Южноморске откроют только к вечеру. А то и вообще завтра. У нас есть два варианта: либо воспользоваться автомобильным транспортом, либо ждать.

– На автомобиле через горы катить часов шесть, – сказал Максим. – Мы все равно не успеваем подготовиться к сегодняшнему концерту. Да и вымотает всех. К тому же в горах тоже с большой вероятностью будет хреновая погода. А там опаснее будет, чем в самолете. Можно и костей не сосчитать при езде по серпантину.

– То есть ты полагаешь, что имеет смысл переждать непогоду тут, в Предгорице?

– Несомненно. Здесь уж точно ничего не случится. Разве что землетрясение…

– Типун тебе на язык, Максимильяно!

– Я пошутил, Платон Иосифович. – Максим не смог сдержать улыбку, увидев перепуганную физиономию Зямы. – Больше трех баллов никогда не случалось… Сможешь перенести концерт?

– Смогу, разумеется. Это ж явный форс-мажор. В договорах с местными организаторами такие вещи предусмотрены.

– Значит, переноси.

– Ясно. Есть у народа другие мнения?

Других мнений не нашлось, и Платон побежал окончательно договариваться с начальником аэропорта.

Когда он ушел, Вовец, Тимоха и Рома тут же приложились к пластмассовой фляжке, добытой из сумки Герыча. Это «мнение» их интересовало намного больше.

Максим и сейчас пить не стал. По-прежнему желания не возникало.

Но главное заключалось вовсе не в отсутствии тяги. Ему вдруг пришло в голову, что сей мыслительный орган сегодня запросто может понадобиться хозяину в трезвом состоянии.

В первый момент, когда объявили об отмене рейса «Предгорица – Южноморск», он, несмотря на предыдущие здравые мысли, даже порадовался, что встреча с родным городишкой откладывается. Однако потом ему сделалось стыдно. В конце концов, впереди у него явно не возвращение блудного сына. Ибо для подобного возвращения не хватает жалости к самому себе и жажды повиниться.

А главное, в связи со случившимся форс-мажором у него появилась возможность совершить то, на что никогда бы не нашлось времени при нормальном раскладе. Надвигавшийся ураган предоставил приличную паузу в гастрольном расписании. Пока «бэдламовцы» дождутся летной погоды, пока снова погрузятся на самолет, пока прилетят… Даже в худшем случае у него будет минимум полсуток.

И он прекрасно понимал, что этим окном надо воспользоваться. Иначе он никогда себе не простит. А другого такого случая может и не представиться. И вообще, чтобы пошла пруха, может быть, совсем не обязательно проходить через непременное унижение?.. Может, есть неунизительные встречи?

Платон вернулся от местного авиационного начальства с добрыми вестями. Ему удалось договориться, чтобы основной багаж «бэдламовцев» остался на хранении в аэропорту. Сегодняшний концерт в Южноморске перенесут на послезавтра. Завтрашний состоится, как запланировано. Если непогода в Южноморске прекратится, они вполне успевают. Метеорологи, правда, пока ничего не обещают, но можно будет скорректировать планы и завтра.

А кроме того, он нашел гостиницу недалеко от аэровокзала. Уровень, конечно, не тот, что в «Центральной», где они провели двое последних суток, но и, судя по отзывам аэропортовского руководителя, вовсе не клоповник.

Так что, парни, сейчас покидаем эти негостеприимные пенаты, берем такси и отправляемся туда. Если у метеорологов нарисуется погодное окно, нам сообщат.

Тут Максим к нему и подвалил:

– Слушай, Платон Иосифович… Мне бы все-таки надо попасть в Южноморск сегодня. Разреши отвалить. А там я вас встречу. Только в тамошнюю гостиницу позвони, чтобы меня заселили. А то в наши забронированные номера наверняка кого-нибудь впихнут.

Платон встретил предложение в штыки.

– Максимильяно, ну ты же не мальчонка! – заорал он, размахивая руками и брызжа слюной. Видимо, разговор с местным начальством все-таки стоил ему кое-каких нервов. – Ты же знаешь: один отвалит, и все захотят. Ну посмотри на них, они же уже хотят! – Он кивнул на безразличные лица музыкантов. – Расползутся, как тараканы по щелям, и попробуй их собери! По всей Предгорице бегать придется… Не дури ради бога. Перекантуемся в гостинице, а потом – два часа… ну три, и мы в Южноморске. Я обязательно выделю тебе пару часов на твои дела. Вот провалиться мне на этом самом месте!

«Ну, нет, – подумал Максим. – Знаю я эти ваши обещания. Не первый год замужем. А главное, чтобы побывать на Нашем Месте, пары часов никак не хватит. А съездить туда надо обязательно. Пусть даже и одному».

– Извини ради бога, Платон Иосифович, – сказал он, вешая рюкзак на плечо. – Мне не в тараканью щель, мне в родной город надо позарез. Ты меня знаешь, я всегда шел навстречу производственным интересам. Так пусть хотя бы раз и мне навстречу пойдут. – И, улыбнувшись, потопал на стоянку маршруток.

Можно было бы, конечно, взять такси. Но продолжать общение с Платоном – а он непременно станет ныть, пока их пути на сегодня окончательно не разойдутся, – на хрен, на хрен!

Решительные поступки надо совершать в одночасье.

* * *

Маршрутка привезла Максима на автовокзал.

Народа тут было побольше, чем в аэропорту. Что неудивительно: по земле добраться из краевого центра на побережье дешевле, чем по воздуху. Одни пассажиры стояли в очереди в кассы, другие, таская за собой груженые тележки на колесиках, бегали от дверей, ведущих на посадочные платформы, к туалету и обратно, третьи внимательно изучали карту маршрутов и расписание автобусов.

К последним Максим и присоединился. Некоторое время бегал глазами по строчкам, пока не убедился: автобусы из Предгорицы в Южноморск, как в старые времена, по-прежнему ходят. И ближайший – всего-то через час. Дай бог, чтобы билеты на него были. Потому что следующий – аж через четыре часа, и доберешься на нем только к вечеру. Встретиться со старыми знакомыми, конечно, не помешает, но, во-первых, количество таких встреч придется сократить, а во-вторых, терять столько времени впустую…

И он отправился к кассам. Однако едва успел встать в очередь, как скучный женский голос объявил:

– Уважаемые пассажиры! В связи с приближающимся к побережью штормом все рейсы в направлении Южноморска отменяются. Вы можете сдать купленные билеты или обменять на другие рейсы при наличии свободных мест. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Народ явно заволновался. Кое-где зазвучали вопросы об альтернативных вариантах.

Максим тут же выскочил из очереди.

Значит, те, кому в Южноморск нужно сегодня позарез, кинутся сейчас на такси. А таксеры немедленно поднимут плату за проезд сверх счетчика. А она, надо полагать, и по счетчику-то немаленькая. Но пока имеется какой-никакой шанс успеть удрать отсюда по старым расценкам. Как известно, кто первым встал – того и тапки…

Он ринулся на стоянку такси.

И круто обломался.

Первый же таксист, к которому он подскочил, молодой кавказец, сказал:

– Извыни, брат, я туда нэ поеду. Жызнь дороже.

– А за три счетчика?

– Даже за дэсять нэ тронусь. Мертвому дэньги нэ нада!

– Ладно. – Максим пожал плечами. – Поищу других.

– Нэ найдешь, брат! Дураков нэт!

Он оказался прав. Четверть часа поисков ушли впустую. У последнего отказчика Максим спросил:

– А где у вас бомбилы нашего брата караулят? Должно же быть такое место!

– В Южноморск и бомбилы не поедут, – уверенно заявил таксист. – Им тоже жить хочется.

– А как же мне отсюда свалить?

– А никак! Жди, пока погода наладится. Или на собственной машине поезжай. На свой страх и риск. Тут тебе никто не сможет помешать. Даже гибэдэдэшники.

Максим уныло потопал со стоянки.

Собственная машина осталась за тысячи километров отсюда, в Москве-матушке.

И тут ему в голову пришла весьма неглупая мыслишка.

Кто-то, помнится, говорил, что в Предгорице живет Бард, давно уже переехал из Южноморска в поисках рокерского счастья. И телефон его, кажется, давали. Правда, звонить по этому номеру прежде не доводилось. Вроде повода не было, а болтать с Бардом без повода…

Что ж, вот вам и повод, серьезнее на сегодняшний день хрен найдешь…

Он снова вытащил из кармана записуху-раритет. Едва открыл, под пальцы тут же сунулась Ленкина фотография, но он аккуратно перелистнул страничку дальше.

Ага, вот нужная, на букву «Б». А на ней, в самом низу, номер Барда. Как хорошо, что когда-то записал вроде бы совершенно ненужный номер!

Максим вытащил из кармана смартфон и набрал, то и дело сверяясь с записью, одиннадцать цифр.

Вместо гудков зазвучала мелодия песни Розенбаума «Вальс-бостон».

Ну ни хрена ж себе! Какое позорище для рокера! Сдулся, мужик, что ли? До попсовых рингтонов докатился…

Потом в трубке возник давно забытый, но неожиданно знакомый голос.

– Слушаю вас внимательно.

– Алло, Бард, ты? Привет, это Максим.

– Максим? Какой Максим?

– Коробов. Ну, Француз!

– А-а, Француз! Сколько лет, сколько зим…

Голос давнего приятеля сопровождался инструментальной музыкой, и музыка эта ничем не отличалась от мелодии рингтона.

– Слушай, Бард… Дело у меня есть.

– В смысле? Ты где?

– Да я в Предгорице сейчас. На гастролях.

– А ведь и точно, кто-то мне говорил…

– Вот! Нужна твоя помощь.

– Без проблем, Француз. Только подожди секундочку. Я на сцене щас… В «Караоке-центре», знаешь такой? – Бард замолк. И тут же в трубке раздался его изменившийся, отдаленный голос: – Как часто вижу я сон[2]…

В первый момент Максим слегка ошалел, но потом сообразил – он застал Барда прямо во время выступления, и, чтобы продолжить разговор, нужно было подождать, пока наступит пауза.

– Все поешь… – не удержался Максим и настроился на ожидание. Однако когда певец дошел до слов «ты мой каприз», сбросил вызов. Некоторые вопросы нужно решать не по телефону. При личном общении добиться своего намного проще и быстрее. Да и просто интересно, в кого превратился давний приятель за минувшие годы.

Ну и, в конце концов, не зря же надвигающийся шторм задержал его в этом городе! Судьба зазря такие знаки не подает.

А Бард просто может перезвонить, когда пауза наступит.

* * *

Бард не перезвонил.

Максим вернулся к вокзалу, на стоянку такси.

С новым маршрутом никаких отказчиков среди таксеров не обнаружилось.

– До «Караоке-центра», уважаемый? – закивал первый же. – С нашим удовольствием! Садитесь, вмиг домчу!

Насчет «вмига» водила, конечно, загнул – как ни удивительно, в Предгорице тоже были пробки. Впрочем, где их в наше время нет? Даже в тмутаракани какой-нибудь не чудо – упереться в хвост медленно ползущей по улице колонны.

Но за двадцать минут, то и дело сворачивая в какие-то только местным известные закоулки, таксист домчал.

Необходимое Максиму здание оказалось вполне современным – стекло, бетон и неон. Правда, окна с внешней стороны были затонированными, и разглядеть, что творится внутри, не представлялось возможным.

Над входом и вправду призывно мигала радужными красками хорошо заметная даже в дневном свете надпись «Караоке-центр». Это вовсе не было сокращенное название какой-нибудь «Серенады солнечной долины» или «Музыкальных крыльев Пегаса».

Видимо, хозяева заведения фантазией не отличались. А клиентов и так все устраивало.

Максим расплатился с таксистом и двинулся прямиком к крутящейся двери клуба.

На площади перед заведением выстроились рядами-елочками машины «любителей караоке». Парк их впечатлил бы любого. «Мерседесы» и «лексусы» находились в явном меньшинстве. Преобладали «бентли» и «роллс-ройсы», «ламборгини» и «феррари».

Судя по всему, предгорицкие хозяева жизни совсем неплохо устроились в этой самой жизни.

Максим шел между рядами машин, то и дело слыша возгласы:

– Столица Гренландии, чуваки?

– Сказка Гэ Хэ Андерсена?

– Актер индийского кино? Аж десять букв.

– Радж Капур.

– Ага, вроде подходит.

Скучающие водители бриллиантовых автоповозок в ожидании владельцев явно развлекались групповым разгадыванием кроссвордов.

– Первый человек на Луне?

– На Луне?

Максим продолжал путь, зачем-то прислушиваясь, будто водилы случайно могли ответить на мучившие его в последнее время вопросы.

– О, мля, еще один.

– Что еще один?

– Еще один пожаловал.

– Это надолго.

– Отстреливать их, что ли?

– Слушай, отстреливать их – не твоя работа.

– Да черт с ним, что там дальше?

– Все то же… Первый человек на Луне?

– Армстронг, если мне память не изменяет.

Водилы остались за спиной – Максим поднялся по ступенькам к вращающейся двери и просочился внутрь клуба.

Интерьер тут мало отличался от тех, что были в столичных кабаках. Обширный холл, подсвеченный скрытыми в потолке светильниками. Кое-где зеркала, увеличивающие видимое пространство. Направо – кафе-бар, в противоположной стороне – открытые двери в ресторан. Оттуда доносился хрипловатый голос, выводящий все тот же «Вальс-бостон». Голос казался незнакомым.

И действительно, не мог же Бард столько времени насиловать Розенбаума в одиночку!

Максим вошел в зал.

Ресторан как ресторан. Явное окончание корпоративного банкета некой небедной фирмы. Явно начали еще вчера вечером, но хватило сил и на второй день. Как это обычно бывает на свадьбах. Если ты не вернулся утром, ты – слабак!

Половина столов, правда, уже свободна – и от клиентов, и от посуды. Уставшие официанты и зачуханные официантки. В зале обрюзгшие мужики в белых рубашках с закатанными рукавами; пиджаки и галстуки висят на спинках стульев, а у одного стола валяются на полу. Кое-где о тарелки звенят вилки и даже ножи.

Но явно не свадьба – в зале практически нет молодежи.

Оказалось, Максима Коробова некоторые тут знают.

Сразу с двух сторон донеслось:

– Привет, Француз!

– Здорово, Максимище!

Слава, пусть и местного значения, – все равно слава. Мелочь, а приятно.

Максим, не узнавая здоровавшихся, приветливо махнул рукой сразу всем присутствующим.

Родившейся в нем целеустремленности сейчас бы позавидовал любой крутой бизнесмен.

За ближайшим к Максиму столом две корпоративные дамочки, в нарядных блузонах и с мощными, как капот уазика, грудями, с укладками феном и заплаканными от употребленной водки, бледными лицами, несущими размытую непритворными слезами печать красоты прошлого века, чокнулись наполненными рюмками.

Одна из них плаксиво сказала:

– Ленка. Пойдем домой. Напились, наелись, натанцевались, наревелись как дуры. Пойдем домой, а?

– Танька! – шумно возразила вторая. – Да куда нам спешить-то? Что оплачено, должно быть съедено. И вообще, сегодня выходной начальство объявило.

Максим быстро прошел мимо.

Не хватало еще, чтобы они заметили одинокого мужика. Приклеятся – хрен отдерешь! А времени на такие приключения попросту нет.

Он глянул на сцену, явно не имеющую никаких претензий на концерт группы Pink Floyd. И обомлел – перед микрофоном все еще торчал Бард. В затертой футболке с надписью, прочитать которую с первого взгляда было просто невозможно, с устало-мудрым выражением лица, чуть прикрыв глаза, – похоже, чтоб не видеть публику, – он в очередной раз хрипло выдавал «Вальс-бостон».

Топающий навстречу официант с холодными, как свежеоткрытое пиво, глазами и наполненным грязной посудой подносом в руках, кивнув Максиму, сказал:

– Ты вовремя. Друга твоего, – он кивнул в сторону Барда, – скоро свои же застрелят. На одну всего песню вышел. Черт-те когда, и вот… так каждый раз. Людей бы пожалел.

Он тоже явно знал Француза. Максим изобразил на физиономии встречное узнавание, ответно кивнул, но прошел к сцене молча.

Бард вдохновенно вытянул строчку: «В котором осень нам танцует вальс-бостон» – и заставил гитару разразиться прощальным «фа мажором». Заплаканные Ленка и Танька обогнали Максима, накинулись с двух сторон на певца и принялись целовать его, благодарно и душевно. Как сына.

Бард наконец открыл мутные глаза, разглядел Максима, аккуратно отодвинул обеих «мамочек», снял гитару и, положив ее прямо на пол, с радостным лицом сразу же устремился к другу.

Не ответить на крепкое объятие старого приятеля было просто невозможно.

Бард некоторое время хлопал Максима по спине. А потом воскликнул:

– Француз! Как же я рад тебя видеть! А я вот теперь тут. – Он обвел зал ресторана широким жестом. – Публика своя в доску. Ходят на меня, да… Скоро у меня и собственная программа будет. Название знаешь, какое? «Не тронь души моей печаль»! Мороз по коже, а? Розенбауму название продать хотел, потом жалко стало. – Бард рассмеялся, не прекращая тараторить: – Себе оставил, да. Помнишь, как мы мечтали группу свою создать, а? А как назвать хотели, помнишь? «Ви а зэ чемпионз»! Да. Так и не создали. – Он резко погрустнел, явно убегая в воспоминания.

Однако обуревавшее его несколько мгновений назад чувство было непритворным. Он явно радовался старому приятелю, с которым когда-то жил совместными юношескими мечтами.

И Максим, сам не зная почему, растроганно ответил:

– Слушай, Бард… Эта кликуха моя… Француз. Я совсем забыл. Откуда она взялась? Кто ее придумал тогда? Я что, и в самом деле похож на француза?

Бард не ответил на заданный вопрос.

Он еще раз похлопал Максима по спине и спросил, глядя ему в глаза:

– Но ты же не считаешь, что мы – поколение неудачников?

«У всех одни и те же проблемы», – подумал Максим.

Но поддержать сейчас Барда духовно значило застрять тут, в Предгорице, на неопределенное время. В компании не только со старым приятелем, но и с принесенным на стол запотевшим графинчиком и немудреной закуской, с присоединившимися к честной компании знакомыми и незнакомыми собутыльниками, с очередным опозданием, каких по жизни и так было пруд пруди…

Потому Максим жестко ответил:

– Считаю, Бард. Мне машина требуется. Просто позарез нужна. Поездка одна нарисовалась.

У Барда будто отвалились ангельские крылышки. Он, скорее всего, как раз рассчитывал на честную компанию, запотевший графинчик и немудреную закуску. И на светлые воспоминания о далекой юности, с ее безудержными мечтами и надеждами. Но удар он пока держал.

– Нужно, так нужно. Ты же знаешь меня, – проговорил он, снова грустно улыбаясь. – Я друзьям всегда помогал. Тем более друзьям с младых лет.

И принялся запихивать гитару в чехол.

* * *

Поскольку Бард за время своего сегодняшнего концертирования опрокинул на грудь немалое количество огненной воды, запретной для водителя, его машины перед клубом не оказалось.

– Я на концерты и с концертов на такси езжу. Сам понимаешь, иначе никаких денег не хватит… Сейчас вызову.

Это тоже о многом говорило. Немало знакомых Максиму музыкантов на работу прикатывали на собственных автомобилях. Специально, чтобы на многочисленные предложения обмыть удачный концерт можно было виновато, но гордо сказать: «Я за рулем, мужики. Мне сегодня ни в коем разе». Тем, кто послабее духом, это, правда, не помогало – им настырно объясняли, что можно потом заказать услугу «Трезвый водитель», и они довольно быстро ломались. Со всеми вытекающими из этого факта последствиями…

Тачку долго ждать не пришлось – едва успели выкурить по сигаретке, как машина прикатила.

Таксер Барда знал, поскольку поздоровался с ним за руку. Славу местной знаменитости, как ни старайся, не пропьешь…

К Максиму он тоже некоторое время присматривался, но выражение узнавания на его физиономии так и не появилось.

Столичную знаменитость это совершенно не волновало. В душе Максима вдруг родилось нетерпение, какого он давно не испытывал.

А еще он опасался, что старый приятель вновь начнет доставать его разговорами «за жизнь», то жалуясь, то хвастаясь, но Бард помалкивал, барабаня пальцами по не до конца укрытому в чехол корпусу гитары. Звука цокающих копыт, правда, за шумом двигателя слышно не было.

Однако он явно хотел что-то сказать, просто по неведомой причине не желал, чтобы при разговоре присутствовал посторонний свидетель. И когда добрались до места, тут же расплатился и попрощался с таксистом.

Гараж у Барда оказался вполне приличный, крытый металлочерепицей, кирпичный, с массивной стальной дверью о трех замках.

И неудивительно – когда хозяин открыл ворота, Максим в восхищении присвистнул: его взгляду открылась новая, ослепительно алая, можно даже сказать – огненная «альфа ромео». Этакий факел на четырех колесах!

Видно, Бард на своем «Вальсе-бостоне» не так уж и плохо зарабатывал.

Однако проявлять восторг показалось унизительным, и потому Максим глянул на хозяина гаража с нескрываемой иронией:

– Твоя?

Бард немедленно помрачнел. Аж скулы закаменели.

– А ты все-таки сволочь, Француз! Это ж женская машина, я ж тебе не Филиппок. Своей купил. Но ты смотри с ней поаккуратней, а то моя меня, если что, убьет! Кстати, куда ты намылился-то?

Правду говорить было ни в коем случае нельзя. Ответь: «Домой, в Южноморск», – и на этом разговор мгновенно закончится. Надо быть голимым идиотом, чтобы, пусть и старому приятелю, дать машину для поездки в другой город.

Так что правду мы выложим потом, по телефону. Бард, конечно, выскажет все, что о Французе думает, но изменить уже будет ничего нельзя. Разве что срывайся с места и приезжай, чтобы отобрать… Ладно, оставим этот факел возле гостиницы, а ключи и документы передадим через кого-нибудь.

– Да надо съездить кое-куда, тут, поблизости. Очень важная для меня поездка. Считай, дело всей жизни.

– Хоккей! Как съездишь, позвони. Ну и гони ее прямо сюда, к гаражу, я подгребу.

– Только боюсь, за сегодняшний день не обернусь.

– К бабе, что ли, собрался?

– В точку! Именно к бабе.

Бард на пару секунд задумался, а потом как будто даже обрадовался.

– Ладно, пользуйся. – Он протянул ключи на вычурном брелоке, выполненном в виде русалки. – Будешь должен.

– Ноу проблемс!

Максим закинул рюкзак на заднее сиденье, забрался в салон, включил зажигание и с удовольствием послушал негромкое шуршание двигателя. Через мгновение машина с ревом вылетела из гаража и остановилась.

Тормоза были в полном порядке.

Бард подошел к водительской дверце и протянул старому приятелю свидетельство о регистрации:

– В полис тебя надо вписать. А то до первого гаишника доедешь. Такую тачку обязательно остановят, сам понимаешь. Катим в страховую.

Но душу Максима вдруг охватило мучительное нетерпение. Как в детстве, когда было не дождаться мультиков по телевизору…

Оформление полиса – это еще час потерянного времени.

– А на хрена, Бард? Вряд ли наши гаишники за эти годы изменились. Прихватят – откуплюсь. Не впервой! Они ж, наверное, тоже на концерты ходят, должны меня узнать…

Бард покачал головой:

– Дорогонько обойдется! Получится, ты вроде автоугонщик. Заметут по полной программе! Ни одна баба того не стоит. Да и у меня проблемы могут появиться.

Он был прав.

Нетерпение нетерпением, а в серьезный конфликт с законом вступать… Платон, возможно, и отмажет, но потом семь шкур сдерет. И будешь должен за выигранный час времени сразу двоим. Так что засунем собственную торопливость туда, где ей самое место.

– Да, согласен. Поехали в страховую. Оформим все чин чинарем.

Им повезло.

Страховая оказалась неподалеку, и очереди в ней не наблюдалось. Уже через полчаса все было на мази. Номер водительского удостоверения Максима вписали в полис ОСАГО, и дорога к Нашему Месту стала совершенно свободной.

Когда вышли из страховой и Максим, переложив рюкзак в багажник, снова уселся за руль, Бард сказал:

– Ну, в добрый путь. – А затем хитро улыбнулся. – Кстати, Француз, чуть не забыл! Насчет долга… Мне же клип надо снять. В смысле, скоро потребуется. Ну, чтобы взяли «Эм-ти-ви», «Русское радио», вся эта ботва, как обычно. Сколько в Москве сейчас клип снять стоит? Знаешь, такой, со смыслом, идейный, с актером каким-нибудь из старых звезд… с этим, например… как его?.. Во! С Будулаем!

«Так вот о чем ты помалкивал в такси, – подумал Максим. – И вот почему так обрадовался моей просьбе. А впрочем, оно и к лучшему. В такой ситуации скорее тебе нужна моя помощь, чем мне твоя».

– Будулай в Молдавии и не слишком здоров, – сказал он. – Ладно, найдем кого-нибудь на замену. Короче, обещаю – помогу, чем смогу. Надо только в столицу вернуться. Такие вопросы по телефону не решаются, сам понимаешь.

– Лады! Буду иметь в виду.

Они пожали друг другу руки, и Максим тронул машину с места.

Набирая скорость, он глянул в зеркало заднего вида.

Бард смотрел ему вслед уже без улыбки.

Выражение лица у него было весьма странным. Будто он уверен, что видит старого приятеля в последний раз.

* * *

На сей раз судьба встала на сторону Максима – из краевого центра удалось выбраться практически без пробок. И четверти часа не прошло, а машина уже неслась среди желтой выгоревшей травы по пустой трассе.

Судя по всему, местные водители и вправду не рвались сейчас в Южноморск. Что ж, тем проще будет добираться. И скорость можно прибавить, чтобы сэкономить время в пути. Глядишь, пара-тройка свободных часиков и набежит. Тем более что в машине имеется радар-детектор, который непременно предупредит о возможной встрече с продавцами полосатых палочек.

Наверное, наблюдателю со стороны «альфа ромео» показалась бы сейчас героиней рекламного ролика, коими заполнены современные российские телеканалы. Да, клевая машинка – женщина Барда могла бы гордиться. Интересно, жена она ему или просто любовница? А впрочем, какая нам разница! Главное, определенно поддерживает в нем творческую энергию. Иначе бы Бард давно спился. Как многие…

А помочь мужику с его клипом не так уж и проблемно, нужные связи имеются, да и денег добудем. Все-таки Француз не зря лопает свой профессиональный хлеб.

Нетерпение в душе сменилось странной, давно забытой радостью. Как будто Максим вернулся в те годы, когда о личной машине еще и не мечталось, зато жизнь казалась прямой дорогой, без колдобин и ухабов. Он с улыбкой давил на педаль акселератора, совершенно не сдерживая себя, даже когда скорость слишком уж превышала разрешенную дорожными знаками на этом отрезке. И к радости приближающегося свидания с родным городом прибавлялась радость победы над скоростью. Да и погода этим чувствам совершенно не мешала.

Максим включил радио.

У неведомой хозяйки машины оно было настроено на какую-то местную радиостанцию, поскольку дикторша как раз рассказывала о вчерашнем концерте модной столичной группы «Бэдлам». Сообщение было окрашено в восторженные тона. Не забыла она упомянуть и о том, что световым оформлением «бэдламовских» концертов занимается уроженец Предгорного края Максим Коробов.

А потом дикторша с энтузиазмом напомнила, что к побережью приближается ураган и силы МЧС приведены в состояние повышенной готовности. Что южноморский аэропорт уже закрыт и что всем гражданам города лучше всего не находиться рядом с немолодыми деревьями и большими рекламными баннерами.

Настроения Максиму это сообщение не испортило. Все неприятности на сегодня закончились, впереди его ждала сплошная радость. Во всяком случае, думать ни о чем другом не хотелось…

Он открыл бардачок и обнаружил там несколько компакт-дисков. На секунду отрывая глаза от дороги, просмотрел, какой подарок ему на сей раз послала судьба.

И удивленно присвистнул. Похоже, баба у Барда кое в чем разбиралась. Сплошная классика рока. «Зеппелины», «флойды», Хенсли, Маккартни… С такой девицей, наверное, и потрындеть есть о чем. Тогда старого приятеля вполне можно понять. Такие подруги жизни – абсолютная редкость в наше время! Большинство любят поговорить совсем о другом – если не о деньгах, то о тряпках.

Он открыл коробочку с Wild Life и вставил диск в щель проигрывателя.

Через несколько мгновений салон машины заполнили звуки композиции Mumbo.

Уже много лет он любил водить машину именно под этот диск, музыка Маккартни наполняла его каким-то умиротворением. И никогда не возникало знакомое каждому водиле желание непременно совершить на дороге какую-нибудь глупость.

Ну да, лет пятнадцать назад подобное выглядело бы откровенным занудством, но мы давно уже не дети. И глупо было бы угодить в аварию, будучи за рулем чужой машины в нескольких тысячах километров от своей.

Далеко на горизонте появились горы.

Максим посмотрел на часы.

Всего-то без пяти одиннадцать.

Нормалек, если ничто не случится, он доберется до родного города уже часа через три, тьфу-тьфу-тьфу… А там будет еще целых полдня, многое можно успеть.

Лишь бы не помешал обещанный синоптиками шторм.

В отличие от многих людей, запросто удовлетворяющихся наличием смартфона в кармане, Максим любил обычные котлы, с браслетом, слегка оттягивающие руку.

Однако вид знакомого циферблата почему-то вызвал в душе раздражение. Как будто часы совершенно не монтировались с царившим в душе еще пару мгновений назад настроением. Как будто скачущая по кругу секундная стрелка намекала на сиюминутность умиротворения и непременные изменения к худшему.

Типа не раскатывай губу, Француз! Думаешь, поддался нахлынувшему минутному желанию, и судьба тебя простила? Не, старик, отдуваться тебе, отдуваться и отдуваться.

Максим приопустил боковое стекло, снял котлы с руки и хотел было выбросить. Типа попрощаемся с прошлой жизнью…

Однако передумал – часы стоили немалых денег. Нет, у него не «ролекс субмаринер», конечно: на эти кишка тонка – но вполне добротный «атлантик».

Такие нормальными людьми не выбрасываются.

Браслет и боковое стекло вернулись на свои места.

Впрочем, с былым умиротворением он попрощался точно – раздражение не уходило. Не помогла даже зазвучавшая в этот момент заглавная композиция диска.

И Максим выключил проигрыватель.

Природа словно ждала тишины, наступившей в салоне машины. Небо быстро начало сереть. Солнце, сиявшее на небе еще минуту назад, скрылось за стремительно набегающими тучами. А потом и вовсе пошел дождь, унылый, обложной, осенний. То ли предвестье надвигавшегося шторма, то ли напоминание радующимся идиотам, что солнце не вечно.

Максим включил дворники и слегка отпустил педаль газа, сбрасывая скорость. Момент перемены погоды на шоссе самый опасный – это известно любому водиле со стажем.

Деревья лесополосы, тянущейся по бокам дороги, обрели грустный и какой-то нахохленный вид. Наверное, они тоже привыкли к солнцу, теплу и пыли.

Далеко впереди на правой обочине появилось какое-то пятно.

Странно, вроде бы секунду назад ничего там не было. Из канавы, что ли, выскочили, господа продавцы полосатых палочек? А машину припрятали. Вот только где?

Да и радар-детектор помалкивает в тряпочку.

Тем не менее Максим еще больше снизил скорость.

Может, останавливать не станут? Как ни крути, а время терять даже на проверку документов не хочется.

Однако вскоре опасения развеялись – на обочине торчали вовсе не гаишники. Два мужика надеялись на спасение от внезапной непогоды. Один – высокий, худой и сутулый, другой – толстый и круглый. Оба в черных костюмах, при галстуках, наверняка уже изрядно промокшие и явно голосующие без особой надежды.

Вообще-то, когда путешествуешь один, лучше случайных попутчиков не брать. Тем более двоих мужиков на пустой дороге. Каждый водила со стажем это прекрасно знает. Осторожность еще никому не вредила.

И тем не менее он, как часто бывало, пошел наперекор здравой мысли. В конце концов, не ночь на дворе. А люди мокнут.

Еще больше снизив скорость, он остановил машину рядом с мужиками.

Худой подошел к правой задней двери и дернул за ручку. Тщетно: все еще сомневающийся Максим пока не разблокировал замок – последний оплот обороны своей крепости.

Тогда мужик постучал по крыше костяшками пальцев. Звук показался Максиму неожиданно гулким и громким. Как будто кто-то ломится в ворота большого металлического ангара.

Ладно, сказав «а», надо говорить «б». Раз уж остановился. Не трогаться же теперь с места…

Максим соорудил на физиономии извиняющееся выражение и разблокировал замки.

Худой обошел машину и, не произнеся ни слова, сел на заднее сиденье слева; толстый устроился справа.

Максим вдруг успокоился.

Кабы планировали напасть, один бы наверняка занял переднее пассажирское сиденье, готовый в случае необходимости схватиться за руль и выдернуть ключ зажигания…

Что-то ты, Француз, похоже, страхом от Зямы заразился, с его боязнью взлетов и посадок.

Он глянул в зеркало заднего вида.

Оба неожиданных пассажира сидели с самым мрачным выражением на физиономиях и молча смотрели прямо перед собой.

На похороны, что ли, едут?

Ладно, бог не выдаст – свинья не съест.

Он тронул машину и набрал скорость. Снова покосился в зеркало.

Типы по-прежнему непроницаемо смотрели прямо перед собой. Их явно не интересовали ни окрестности, ни удачно подвернувшийся спаситель от непогоды. Более того, Максим был готов дать голову на отсечение, что их и дорога впереди совершенно не интересовала. Смотрят будто в никуда…

Прошла еще пара минут, и он снова бросил взгляд в зеркало.

На заднем сиденье ничего не изменилось.

– Согрелись, мужики? – благожелательно спросил Максим, потому что молчать дальше становилось невыносимо.

Ответа не последовало.

– Я не поинтересовался, извините… Вам, вообще, куда надо-то? В Южноморск? Или по дороге какое-нибудь место? Имейте в виду, я никуда не сворачиваю.

Попутчики по-прежнему молчали.

Что еще за хрены с бугра? Впрочем, на бандитов все-таки непохожи. У тех хоть один из двоих уж всяко заговорил бы – либо временно успокаивая будущую жертву, либо, наоборот, угрожая скорой и неизбежной расправой, если не станешь слушаться.

Что-то еще цепляло внимание, какая-то соринка в глазу, но Максим никак не мог сообразить, что именно.

– Вы не очень-то разговорчивы, мужики. – Он не удержался, и в голос проникло раздражение.

Попутчики не отреагировали и на это. Все им было до лампочки.

Вот козлы, и бабушка ваша козлиха! Ладно, я вас вылечу от молчания.

Он опустил стекло водительской двери. Щас на вас сквознячком дунет – всяко зашевелитесь…

В шум двигателя и шорох шин по асфальту вторгся какой-то посторонний звук. Этакий быстро нарастающий треск…

Максим бросил взгляд в левое зеркало и все понял. Сзади машину стремительно нагонял фундаментальный, размерами смахивающий на легкий танк мотоцикл.

Это еще откуда такая чуда-юда?.. Скорее всего, Harley-Davidson. А уж наворочен, так наворочен. Движущаяся рекламная тумба, а не мотик! Весь в наклейках, с мощными звуковыми колонками. За рулем – здоровенный байкер, из-под шлема лохмы во все стороны, в черной коже, крестах и черепах, еще и украшенный блестящей металлической цепью.

Когда он проносился мимо, в салон «альфа ромео» на короткий миг ворвались звуки жесткого трэш-метала.

Явно Megadeth. Явно Dystopia.

«Бэдламовцы» иногда исполняли в конце вечера на бис эту композицию, доводя благодарную публику до стопроцентного экстаза. И только своевременное вмешательство ментов сохраняло ряды кресел в зале целыми и невредимыми…

На владельца обгоняемой машины байкер даже не глянул.

Впрочем, за громадными, в пол-лица, и тоже разукрашенными очками хрен разберешь. Во всяком случае, на дождь он определенно не обращал ни малейшего внимания, стремительно уносясь вперед. Из гипертюнинговых глушителей мотоцикла вырывались хвосты оранжевого пламени. Судя по всему, глушители играли исключительно дизайнерскую роль, ничего на самом деле не глуша.

Тоже мне, рыцарь на мотодраконе. «Долетаисся!» Некоторые и на тридцатке в час умудряются в кювете оказаться. Хотя сейчас, конечно, не зима.

Максим добавил скорости, будто собирался погоняться с «харлеем», но тот уже через несколько мгновений был далеко впереди. А потом и вовсе скрылся за поворотом.

Впереди среди серой мути начало проявляться нечто фундаментальное. Скорее всего, предгорье.

Максим вновь обратил свое внимание на попутчиков.

Сквозняк из приоткрытого окна был им явно по барабану.

Типа не сахарные, не растают…

Максим вернул стекло в закрытое положение.

– Я бы сказал, мужики… вы не очень-то вежливы! Могли бы и поговорить. Все-таки я вас подобрал. Выручил, можно сказать. Не дал умереть под дождем…

Попутчики неожиданно ожили, переглянулись между собой и коротко улыбнулись. Они смотрели на Максима как на младенца и явно не пытались скрывать от него это свое отношение.

– Что? – Максим снова не смог справиться с раздражением. – Что смешного? Да! Выручил! Вы уже промокли как цуцики. Если бы я вас не подхватил, так и стояли бы под дождиной. Байкер-то вас всяко бы не подсадил, а других машин на дороге сегодня практически нет, шторм надвигается. Короче, подхватили бы вы пневмонию и копыта отбросили.

Толстый снова улыбнулся и сказал:

– Смешной мужик! Очень смешной!

Голос его прозвучал негромко, но Максим за звуком двигателя расслышал.

Тощий кивнул, соглашаясь с товарищем:

– Смешной…

– И что во мне смешного? – сердито повторил Максим, уже не скрывая родившейся неприязни и глядя в зеркало на смеющихся попутчиков.

И тут тощий, перестав смеяться, сказал сурово:

– Смотри на дорогу. Очень тебя прошу, аккуратнее. Скользко!

Голос его тоже был негромок, но Максим услышал.

Он вновь обратил внимание на шоссе. И вовремя – едва успел вписаться в поворот, за которым скрылся обладатель музыкального мотоцикла.

А за поворотом открылся въезд в тоннель. Въезд был украшен огромным граффити – как будто дорога ныряет в пасть громадного огнедышащего дракона.

Не давешний ли «харлей» превратился в это чудовище?

Мелькнувшая мысль была глупее некуда.

Кстати, в давние времена никаких тоннелей здесь вроде бы не водилось. Просто объезжали предгорье, делая крюк километров в пятьдесят. Видно, спрямили дорогу. Многое все-таки изменилось в родных местах.

А тощий, между прочим, прав – скорость надо снизить. В такую погоду и сам элементарно «долетаисся»!

Он легонечко прижал педаль тормоза, сбавляя энергичную прыть машины. А еще через мгновение заметил в глубине тоннеля какое-то непонятное мерцание.

Это еще что за хрень? Байкер давно уже должен был умчаться.

Попутчики на заднем сиденье теперь привычно молчали. Максим коротко глянул в зеркало и обнаружил, что они опять бесстрастно смотрят прямо перед собой.

Типа пообщались, снизошли, теперь пора водиле и честь знать…

«Альфа ромео» въехала в тоннель и неторопливо покатила вперед.

Через несколько секунд стало ясно, что именно впереди мерцает. Явно мигалка полицейской машины.

А еще через несколько секунд стало ясно, что она в тоннеле забыла.

Почти у самого выезда на асфальте валялись останки давешнего мотоцикла. Судя по всему, он на огромной скорости врезался в бетонную колонну, разделяющую полосы, и превратился в груду дымящегося металла. Тут же, чуть поодаль, лежал ничком байкер в покореженном шлеме. Возле шлема уже натекла лужа крови. Рядом стояла машина с надписью «ДПС».

Вот и долетался любитель трэш-метала. Недалеко улетел, однако! И хорошо, что, судя по всему, с собой в компанию никого не прихватил.

Возле машины торчала фигура одинокого патрульного. Тот махнул рукой Максиму: проезжай, мол, мимо, не задерживайся.

Задерживаться и вправду было совершенно незачем – с погибшими хрустами любой водила хоть раз в жизни да встречался. Ничего приятного в картинке нет, хорошо хоть, мозги, судя по всему, остались внутри черепной коробки…

И Максим собрался было увеличить скорость.

Но тут тощий пассажир положил ему на плечо тяжеленную руку и требовательно бросил:

– Мы приехали.

Ну, приехали – так приехали. Не хватало еще голову ломать, что им надо на месте аварии. Мент, надо полагать, разберется. Хоть он и один.

Максим остановил машину. Попутчики вышли. Никто из них не сделал попытки расплатиться.

Полицейский тут же возмущенно замахал полосатой палочкой, и Максим, повинуясь, рванул машину с места. Удивленно глянул в зеркало заднего вида.

В зеркале было прекрасно видно, как тощий и толстый уверенной походкой, деловито топают прямиком к жмурику, мимо дэпээсника, который смотрит вслед уезжающей иномарке. Наверное, удивляется, что парочка в черных костюмах приехала к месту аварии не на служебной машине.

А потом Максим сообразил, что именно показалось ему странным в попутчиках, когда они садились в «альфа ромео». Они вовсе не промокли, ожидая на обочине, потому что костюмы у них явно были абсолютно сухими.

* * *

Снова уносились назад деревья лесополосы. Тоннель был далеко. Позади уже остались и кусок горной дороги, и перевал. А впереди ждали родной город, родной пляж и родное море.

Дождь не прекращался, и дворники ритмично слизывали с ветрового стекла то и дело закрывающую вид влагу. Но, на взгляд Максима, отмена рейсовых автобусов от краевого центра до Южноморска явно выглядела излишней. Проехать было можно.

Работнички хреновы! Побоялись брать на себя ответственность, а люди майся на вокзале да в гостиницах. Вот всегда у нас так! Подвесить бы перестраховщика за известное место!

Максим всячески старался не думать о том, что случилось перед тоннелем и в самом тоннеле. Странные типы в ненамокающих костюмах могли быть только полицейскими – поведение дорожного мента, не удивившегося их появлению, говорило об этом недвусмысленно.

А может, он, Максим, на мгновение уснул за рулем, и все случившееся приснилось?

Не удержавшись, он ущипнул себя двумя пальцами правой руки за запястье левой, возле браслета с котлами.

Черт, больно!

Ну, по крайней мере, сейчас он точно не спит. И остановимся пока на этом выводе. Дабы не ломать голову над всякими глупостями.

И вообще сейчас самое лучшее – взять и позвонить Лене. Пусть знает, что сегодня нужно ждать гостя. Пусть и незваного…

С правой стороны дороги мелькнуло раздвоенное в виде буквы V дерево.

Максим достал из кармана смартфон и принялся отыскивать нужную строчку в «контактах».

Хорошо, что Лена когда-то позвонила ему. Разговор, правда, получился крайне неприятным, зато Максим узнал ее нынешний номер и сохранил его. Хоть и не звонил никогда. И даже в записную книжку не внес. Ну, потеряется и потеряется. Значит, судьба такая. Но номер не потерялся при многочисленных переменах гаджетов. Значит, тоже судьба.

Он сбавил скорость и нажал кнопку вызова.

Слава богу, прозвучал нормальный гудок, а не равнодушная фраза «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

– Алло, – почти сразу ответил мягкий женский голос.

Вот только Ленин ли это голос, Максим понятия не имел. Обнаружилось, что он его попросту не помнит. Может, к примеру, оказаться и дочка. Если у нее вообще есть дочка… Хотя обычно все-таки по мобильнику отвечают его хозяева…

– Это я, – сказал он, потому что надо было что-то сказать. И замолчал.

Молчали и в трубке. Пауза затягивалась.

– Не ожидала? – бодро спросил Максим, потому что надо было хоть что-то спросить.

– Не ожидала, – отозвался эхом мягкий женский голос.

Уверенности, что это она, по-прежнему не возникало. Может, ошибся номером?

– А я вот тут, почти в Южноморске… Проездом. Гастроли у нас. Дай, думаю, заеду домой. Типа сюрприз знакомым изображу. Столько лет, столько зим. Штормовое предупреждение объявили, наши в Предгорице остались, а я вот рванул сюда. У Барда машину взял и рванул…. Все, я смотрю… изменилось. – Он чувствовал, что говорит совершенно не то. И наконец сказал то: – Хочешь, увидимся?

В трубке снова родилась тишина, принялась разрастаться, набухать, заполняя собой весь мир вокруг…

И Максим не выдержал этого безмолвия, судорожно нажал кнопку отбоя, сказав сам себе:

– Чушь! В самом деле, какая чушь, в рот мне компот!

Мотающиеся дворники прошлись по ветровому стеклу с легким скрежетом. Оказывается, дождя за бортом уже нет. И даже солнце вновь светит, пробившись сквозь исчезающие облака.

На правой обочине торчало еще одно раздвоенное в виде буквы V дерево. Или то же самое? Пролетело мимо и унеслось назад.

Дежавю какое-то…

Он вспомнил кошку, которую увидел на лестнице в старом доме хакер Нео, мистер Андерсон – тот самый, из фильма «Матрица».

Ну, коли де-жа-вю, будем соответствовать.

И Максим повторил вызов.

И снова прозвучал нормальный гудок, а не фраза «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

И вновь почти сразу ответил мягкий женский голос:

– Алло.

Тот же или нет – не разберешь.

– Это я.

На сей раз никакой паузы не наступило – голос с немалым удивлением спросил:

– Кто – «я»? Кто это?

– Это Максим. Если помнишь такого.

Женщина на другом конце удивилась еще больше.

– Максим? Какой еще Максим? – И продолжила недовольно: – Хулиганство. Я на вас в милицию пожалуюсь.

Это было уже слишком. Так можно от неожиданности и с дороги соскочить, разбиться к чертовой матери.

Максим положил трубку на торпеду, съехал на обочину, остановился, выключил зажигание. В обрушившейся на него тишине стало слышно, как женщина раз за разом повторяет:

– Максим? Не помню. Какой Максим?.. Максим? Не помню. Какой Максим?.. Максим? Не помню. Какой Максим?..

Словно ему дают прослушать закольцованную звукозапись.

Проклятый гаджет! Ни раньше, ни позже глюканул. Но не выкидывать же его! Хотя и возникло такое желание…

Без котлов в наше время обойтись можно, а вот без связи…

А любые глюки рано или поздно прекращаются.

И Максим снова двинулся к родному городу.

* * *

В дороге больше ничего не произошло.

Разве что солнце продолжало светить с неба, снова и снова обвиняя господ метеорологов в перестраховке. Но с этим в любом случае ничего не поделаешь.

Родной город оказался абсолютно непохож на самого себя. Родной город оказался совершенно узнаваем…

На окраине, где закончилось шоссе «Предгорица – Южноморск», вместо широко распространенных когда-то деревянных халуп с серыми шиферными крышами стояли теперь аккуратные симпатичные особнячки, обшитые сайдингом и крытые разноцветным ондулином и металлочерепицей. Некоторые даже о трех этажах! С евроостеклением. За высокими глухими кирпичными заборами, украшенными по верхней кромке колючкой. Наверное, хозяевам их было что скрывать, а не чем хвастать. На таких дачных участках без проблем можно скрыть даже небольших размеров кладбище…

Ближе к центру пошли здания знакомые, сохранившиеся со времен детства. Бывший городской универмаг номер один, в котором теперь размещался местный центральный офис Сбербанка. Дом культуры с зеленой металлической крышей и украшенными лепниной четырьмя колоннами перед центральным входом. Типа Большой театр провинциального разлива. Тут в стародавние времена Французу с товарищами доводилось выступать, когда все только начиналось. Только теперь вместо вывески «Дом культуры имени Шаумяна» красовалось «Центр культуры и досуга». Безо всяких имен. Здесь, скорее всего, «бэдламовцы» завтра и будут потрясать публику, зарабатывая детишкам на молочишко. Вернее, себе – на вискарик и пивасик…

Ага, вон, кстати, и рекламная афиша с патлатой физиономией Вовца.

Старое здание горкома партии, правда, не сохранилось, вместо него стоял какой-то четырехэтажный параллелепипед с двумя башенками на фасадных углах. Можно было подумать, что тут какое-нибудь учебное заведение, но оказалась городская администрация.

Набережная и вовсе мало изменилась. Тот же галечный пляж между тротуаром и водой. То же солнце на небе. То же море – хотя и не сияющее, зеленое, пронзительное, каким оно бывает летом. Нет, серое, с белыми барашками. Но видывали мы его в своей жизни и таким. И в таком виде оно нам нравилось больше, поскольку позволяло кататься на его холодном горбу.

Максим припарковал машину к тротуару и выбрался из салона.

В лицо ему ударил сильный ветер. Настойчиво и неумолимо.

Похоже, блудному сыну тут не рады. Будто требуют сначала замолить грехи. По крайней мере, море определенно чего-то требует.

Возможно, обещанный шторм просто задерживается и все-таки к вечеру навалится на город.

Далеко впереди была видна ажурная металлическая конструкция на высоких опорах, которой во времена детства не было.

Если память не изменяет, там в берег врезается длинный и довольно узкий залив, а по другую его сторону располагается поселок Прибрежное. Еще при советской власти существовал проект – перекинуть через залив мост, чтобы изрядно сократить путь от Южноморска до этого поселка. Прямая срезка всегда короче объездного пути.

Видимо, теперь этот проект наконец реализовали.

Максим спустился по ступенькам бетонной лестницы на пляж, прошелся по гальке. Ноги ее узнали – даже сквозь подошвы кроссовок.

Пляж был пуст. Только метрах в двухстах по направлению к новому мосту, едва различимая, виднелась фигура человека в белом костюме, сидящего у кромки воды на раскладном дачном стульчике. Лица его отсюда было не разглядеть.

Поначалу Максиму показалось, что человек ему знаком, но, пройдя по гальке еще метров сто, он понял, что ошибся. Видимо, какой-то отпускник дышит свежим воздухом.

Максим приблизился к линии прибоя. В лицо продолжал дуть ветер – море не узнавало бывшего серфера.

Поддавшись секундному порыву, бывший серфер шагнул в воду – прямо так, не снимая ни одежды, ни обуви – и двинулся вперед, пока вода не достигла колен. Набрал полные пригоршни и с удовольствием умылся.

Я же свой! Ты помнишь меня?

Ветер не стихал.

Впрочем, еще бы ему стихнуть в преддверии надвигающегося шторма. Так не бывает!

Максим вдруг сообразил, с чего ему нужно начать свидание с родным городом. Точнее, конечно, не с городом. Но все равно – свидание… Начать надо именно с Нашего Места, не откладывая! Любой другой поступок – позже.

Он повернулся к морю спиной, вышел на берег. Присел на ступеньку лестницы и вылил из кроссовок воду. Серферу, даже бывшему, сырость одежды и обуви – не помеха. Будем считать, что отдали хоть какую-то дань памяти.

Главное, он теперь знает, что нужно сделать в первую очередь. То ли море подсказало, то ли сам догадался…

И, может, на Нашем Месте он тоже догадается. Или оно подскажет.

* * *

Магазин, где продавали дачный инвентарь, нашелся быстро. Покупателей в нем не было совершенно – не тот сезон.

Максим обзавелся необходимой посудой и комплектом из складного столика и двух стульев, погрузил приобретенное в багажник «альфы ромео».

Возможно, завтра он устроит реальное свидание, на котором будут уже двое, но сегодня надо непременно провести репетицию. Таким путем наверняка удастся разобраться, что же творится в душе.

Второй необходимый магазин также не пришлось искать долго. Такого добра в наше время – на каждом углу. За что боролись, на то и напоролись.

Положить в металлическую корзинку две бутылки шампанского, коробку конфет и апельсины и вовсе заняло пару минут. Покупатели и молоденькая блондинистая кассирша с любопытством разглядывали его мокрые джинсы. Когда он оказался возле кассового аппарата, блондинка вдруг широко улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего от приветливости, дежурно адресованной каждому клиенту.

– Дядя Максим, здрасте, – сказала блондинка. – Вы не помните меня? Я – Тоня.

Максим внимательно глянул на нее, но в памяти ничего не отозвалось. Мало ли было в его жизни таких вот улыбающихся Тонь!.. Пришлось изобразить на физиономии честную приветливость вежливого человека, которая хотя бы отчасти смахивала на узнавание.

– Тонечка Крылова, не помните? – продолжала кассирша. – Дочка Вадика Крылова. Вы с моим папой дружили. Вспомнили?

– Да, да! Конечно, – охотно закивал Максим, хотя названная девицей фамилия ему ничего не говорила. Но не признаваться же в проблеме с памятью. – Как время-то летит! Просто не узнать!

Кассирша заулыбалась еще шире:

– А вы в Москве живете, да?.. Ну как там столичная жизнь?

– Превосходно. В основном… – Максим поставил корзинку на стойку перед кассой. И зачем-то добавил: – Проходит без меня.

Тонечка принялась пробивать покупки, перекладывая их в другую корзинку. Руки ее так и летали. А глаза светились радостью.

– Папа говорил, вы с популярными звездами работаете! Какой же вы счастливый, дядя Максим! А вы Пугачеву видели?

«Да, я счастливый, – подумал Максим. – До полной невозможности».

– Видел, конечно… Как тебя.

– Ой, а правда, что у нее лицо не совсем свое?

Вот они, извечные провинциальные сплетни. Небось, и про него нечто подобное рассказывают. К примеру, что он давно носит на лысине парик…

– Свое, свое, – сказал он с надлежащей уверенностью. И решил сменить тему: – Ну а папа твой, Славик. С которым я дружил… Как у него дела? Все такой же… – он с трудом подобрал слово, – …веселый?

Улыбка на личике Тони застыла, а потом медленно угасла, сменяясь откровенным разочарованием.

– Папу зовут Вадик… У вас банковская карта?

– Да, карта. Извини, пожалуйста!

Максим быстро расплатился, переложил покупки в пакет с рекламой южноморских здравниц и, не поднимая глаз на окружающих, ринулся к выходу из магазина.

Ему было нестерпимо стыдно.

Слава богу, хоть краска лицо не залила!

* * *

Солнце светило и в горах.

«Альфа ромео», взрыкивая двигателем на наиболее крутых участках, уверенно взбиралась по серпантину, с каждой минутой приближая Максима к Нашему Месту. Он уверенно вписывал машину в многочисленные повороты горной дороги. Ни попутных, ни встречных машин не наблюдалось, поскольку впереди был тупик – дорога упиралась в альпинистскую базу, куда посторонних не пускали, и последние по ней попросту не катались.

Максим уже почти забыл о собственном позорном бегстве из продуктового магазина. Потому что помнить об этом – попросту портить настроение. А оно совершенно ни к чему.

В душе жили предвкушение и – опять почему-то – надежда. Сейчас он – опять же почему-то – верил, что поездка к Нашему Месту непременно изменит ближайшее будущее. И завтра совсем будет непохоже на сегодня. Серое, неуверенное ожидание неведомо чего навсегда уйдет. А взамен явится нечто светлое, радостное, давным-давно позабытое, способное направить устоявшуюся жизнь в другое русло; где не станет бесконечного недовольства собой, того самого чувства, о существовании которого не знают друзья и соратники, но о котором прекрасно ведает сам человек. Как будто, сам того не желая, обманывает всех окружающих…

Нет в человеческих чувствах ничего лучше надежды. Будь то ожидание, пока мимо тебя, сидящего на берегу реки, проплывет труп твоего врага; будь то безудержная жажда мирской славы и зрительских аплодисментов. Все мы – прима-балерины, даже если никто не ждет нас на этом празднике жизни. Такова человеческая натура, и ничего с нею не поделаешь. Хоть лопни от натуги…

Машина уверенно преодолела последний кривой подъем, и вот оно, знакомое с молодости местечко – главная цель неожиданно предпринятого путешествия. А может, и совершенно ожиданного. Может, в подсознании оно жило давным-давно, вместе с недовольством и надеждой, и периодически снилось по ночам, просто ты, еще даже не проснувшись, забывал подобные путешествия. Потому что они могли подвигнуть тебя на непредсказуемые, никому из друзей и знакомых не нужные поступки, способные привести только к конфликтам и всеобщему недовольству друг другом. В общем, к тому, что нормальные взрослые люди стараются себе не позволять. А если позволяют, то не удивляются потом отзывам типа «совсем крыша прохудилась…»

Максим съехал с серпантина, аккуратно припарковался на знакомой крошечной площадке, заглушил двигатель и вылез из машины.

Как и много лет назад, от здешнего пейзажа захватило дух, но на сей раз некому было сказать ему: «Какая красота, Максимушка!»

Он постоял немного, благодушно разглядывая соседние, уже прикрытые снежными шапками вершины и вдыхая полной грудью давно забытую свежесть, с которой никогда не встретишься на городских загазованных автомобильными выхлопами улицах.

Потом открыл багажник, достал купленный столик, перенес через дорогу, где рядом с пропастью располагался еще один пятачок земли – тут даже трава росла, правда, сейчас уже совершенно пожелтевшая и жухлая. Разложил столик, едва ли не заняв весь пятачок. Однако нашлось тут местечко и для пары раскладных стульчиков. А потом занялся нехитрой сервировкой.

Если бы его спросили, зачем он мается этой хренью, он бы не дал никакого внятного ответа. Но внутри себя знал – надо. Необходимо, и в первую очередь ему, потому что никого тут больше не было и быть не могло. Разве что какая-нибудь шальная альпинистская компания притащилась бы. Посторонние не ездят, но свято место никогда пусто не бывает. Еще один закон жизни…

Расставил на столе бутылки с шампанским, фужеры, нехитрый закусон, состоящий из конфет и апельсинов.

Потом поменял получившуюся расстановку. Раз, второй, третий… И наконец остался доволен достигнутым результатом.

Солнце уже почти касалось соседней горы.

Надо торопиться, а то скоро на площадку падет тень и разрушит всю праздничность. А возвращаться придется и вовсе в темноте.

* * *

Максим и Лена сидели, не глядя друг на друга. Как будто окружающие горы были для них намного важнее.

Впрочем, глядеть на гостью и не требовалось. Второй стульчик заняла та самая девушка, юная, худенькая и большеглазая, ничуть не изменившаяся с тех пор, когда они здесь побывали в последний раз. И в том самом платье, розовом, с белыми рюшами…

На столе красовалась откупоренная бутылка шампанского, рядом – два наполненных фужера, открытая коробка конфет и нарезанные на дольки апельсины на одноразовой тарелке.

Максим взял в руку один из фужеров.

– Ну, с днем рождения! – Он с улыбкой поднял посудину, даже не повернув головы в сторону именинницы.

– Спасибо, Максимушка! А когда он у меня? – улыбнулась в ответ Лена, также глядя куда-то вдаль, где не было ничего, кроме пока еще чистого неба.

– Э-э-э… – Максим вдруг понял, что, когда у Лены день рождения, он напрочь не помнит.

Почесал затылок, но это не помогло. Память не возвращалась. Зато в груди родился растерянный и виноватый смех.

Лена, по-прежнему не поворачивая головы, тоже рассмеялась.

Некоторое время они продолжали хихикать, словно не могли справиться с собой. Потом замолкли.

– Вот видишь, – сказал Максим, делая глоток шампанского. – Я обещал, и вот. Я на Нашем Месте.

Лена тоже приложилась к фужеру:

– Я не приду, Максимушка. Я там много лет не была. А ты молодец. Хотя и забыл.

– Что забыл? День твоего рождения? Ну… не сердись, что ты, правда, ты же никогда это не любила: свечки, торты, пожелания здоровья и счастья в личной жизни, всю эту чушь…

– Ты забыл, что я есть, – сказала Лена, все еще глядя в небо. – Я могу ждать долго, но…

– Но не так долго? – с обидой спросил Максим. – Это ты хочешь сказать?

Он наконец глянул на нее. И чуть не свалился в пропасть: на месте Лены сидела крашеная баба лет сорока, с морщинами вокруг глаз и уже поплывшей в талии фигурой.

– Ты заметил? Мы до сих пор не умерли. Друг без друга. – Лена повернула голову и глянула Максиму прямо в глаза. – Почему?

И у него не нашлось ответа на этот вопрос.

* * *

Максим по-прежнему стоял у накрытого стола на краю пропасти, а через дорогу ждала его возвращения огненная «альфа ромео». За столом никого не было. Бутылки с шампанским не открывались, упаковка на коробке конфет была не повреждена, апельсины сохраняли девственную целостность.

Максим стоял, размышляя: то ли у него реально поехала крыша, то ли ее слегка сдвинул свежий горный воздух.

Скорее, наверное, все-таки второе, коли больше за столом по-прежнему никого не наблюдалось.

Ну и неудивительно – после стольких-то лет жизни в напрочь прокуренной атмосфере кабаков, оркестровок и курилок!

И тем не менее неожиданный удар гор он выдержал.

– А вот хрен вам! – заорал он, сам не зная кому, но будучи уверенным, что его слышат. – Не дождетесь!

Он бы не удивился, кабы где-то от его крика сорвалась со склона лавина и неудержимо понеслась вниз, все снося на своем пути. Но заснеженные вершины все так же безмятежно сияли, не обращая ни малейшего внимания на незваного гостя, без спроса проникшего в их безмолвное царство.

– Не дождетесь! – снова крикнул он. И одним резким ударом ноги сбросил праздничный стол в пропасть.

Мгновением позже следом отправились и стульчики.

Да, это все пустота и тишина виноваты! Для городского жителя горы – самый настоящий наркотик, тут еще и не такое привидится. Кислородное голодание, то-се… Хотя какое может быть кислородное голодание на такой высоте?

Он поскреб затылок.

А может, именно за «тем-сем» и лазают наверх альпинисты? Ловят глюки, как от выкуренной травки. И никогда никому не рассказывают, кого увидели и что почувствовали во время своих восхождений…

Во всем виноваты горы и только они.

Что ж, значит, спасение – внизу, среди городских зданий, в привычных местах, расположенных на высоте моря!

Максим прыгнул в машину, включил зажигание. Шум двигателя слегка привел его в себя. Но против здешней тишины этого слишком мало.

Где там у нас сэр Пол с его «Дикой жизнью»?

Сидюшник обнаружился в проигрывателе. Пришлось заставить его выползти из приемника и снова воткнуть. Зазвучавшая музыка стала истинным спасением.

Максим аккуратно развернул машину на узеньком пятачке и покатил по серпантину назад, в родной Южноморск…

Солнце все еще не ушло за соседнюю гору, и спускаться было вполне комфортно. Тем не менее Максим перестраховывался и постоянно притормаживал – лечиться адреналином в такой ситуации глупо. Долечишься до гробовой доски в пылающей машине!

Наверное, именно поэтому он и успел затормозить, заметив какое-то движение слева и выше. В горах ведь часто бывают не только лавины, но и камнепады.

Однако это были вовсе не камни. Спустя мгновение там, где через это же самое мгновение должна была оказаться «альфа ромео», пролетел стол. Тот самый, пластмассовый, складной, который совсем недавно был отправлен Максимом в пропасть.

Как будто кто-то неведомый придержал его где-то на почти отвесном горном склоне, а потом в нужный, заранее определенный момент отпустил с безумным расчетом поразить движущуюся по серпантину машину. Типа отбомбометался мебелью самолет…

Похоже, горы повторно набросились на свою жертву, опять сдвигая ей мозги.

Можно, конечно, подышать у выхлопной трубы – как в известном анекдоте. А можно попытаться столкнуться со столом на следующем витке и окончательно убедиться, что он существует только в воображении.

И тем не менее Максим снизил скорость еще больше. Глюки непривыкшего организма могут оказаться крайне опасными, а водительских инстинктов никто не отменял. Отвернешься в сторону даже от воображаемого препятствия – и вмиг окажешься в бездне.

Он не ошибся в предположениях – после крутого разворота на сто восемьдесят градусов пластмассовая бомба вновь попыталась поразить машину. И вновь тщетно.

То же самое произошло на третьем витке.

Он уже был готов к тому, что воображаемая схватка на виражах продлится до самого спуска к Южноморску, однако, судя по отсутствию последующих атак, боезапасы у неведомого противника закончились, и до города удалось добраться без потерь.

Горный воздух оставил мозги Максима в покое.

* * *

Поскольку горы остались за спиной и Южноморск с запада теперь ничто не закрывало, внизу все еще светило солнце.

Обещанный шторм то ли остановился на подходе к побережью, то ли неожиданно свернул куда-то в сторону. Как бы то ни было, авиа- и автобусные рейсы были отменены совершенно зря. «Бэдламовцы» вполне успели бы добраться до цели и сейчас вовсю готовились бы к вечернему концерту. Но он, Максим, наверняка не смотался бы в Наше Место. А посему на метеорологов абсолютно не обижался.

Он хотел сначала заехать в гостиницу, где Платон забронировал места, но сюда можно было заселиться и ближе к ночи. Его-то место наверняка сохранят. А экскурсию по местам детства и юности прерывать не стоило. Пока есть пыл, нужно пользоваться его энергией.

И он отправился туда, где провел первую половину своей жизни.

В ближайших к родительскому дому кварталах, в общем-то, мало что изменилось, и потому даже не пришлось расспрашивать местных, как добраться до нужного адреса…

Он загнал машину в родной двор, припарковался под окнами своей квартиры и выбрался из салона.

Во дворе почему-то было необычайно пусто. Не играла в песочнице в дальнем углу малышня – будто за двадцать лет никто больше не родился; не сидели на скамеечке возле подъезда бабушки, перемывая косточки молодежи и нынешней власти – словно все давным-давно поумирали; не отдыхали набегавшиеся за день автомобили, принадлежавшие обитателям родного дома.

Однако тишины тоже не наблюдалось. Со всех сторон на него вдруг обрушились давно забытые, но очень знакомые звуки.

От пустой песочницы донеслись детские восторженные крики и визги, а от скамейки – ворчливые голоса пенсионерок, из открытого окна на первом этаже, где жили дядя Вася с тетей Полей, прилетели мужской матерок и женский призывный смех. Где-то в противоположном углу двора Сергей Скачков с прочими «Землянами» с надрывом рассказывали о том, что им снится не рокот космодрома, а зеле-о-оная, зеле-о-оная трава. За спиной то и дело раздавался ритмичный скрип давно уже не существующих качелей.

На сей раз Максим уже совершенно не взволновался.

Судя по всему, рецидив недавней горной болезни.

Эх, все-таки не мешало бы бросить курить! Но как – с таким-то профессиональным окружением? К Герычу придешь – хоть топор вешай!

Домофона возле двери не было, а петли скрипнули очень знакомо.

Максим поднялся на родную лестничную площадку на третьем этаже и вытащил из кармана рюкзака старинную связку ключей. Он давно уже забыл, какой из них открывает родительскую квартиру, но третий по счету вписался в замочную скважину.

Три оборота, нажать на ручку.

Дверь квартиры открылась совершенно бесшумно – судя по всему, тетя Зина постоянно смазывала петли. Максим вошел в прихожую, осторожно и неслышно ступил на придверный мягкий коврик. Будто вор, стремящийся скрыть от обитателей квартиры свое появление…

Нащупал выключатель слева от двери, щелкнул. Однако свет не загорелся. Так однажды бывало в детстве – они всей семьей уехали на экскурсию в Москву, и отец зачем-то чуть выкрутил лампочку в прихожей. Зачем – он не объяснил, а Максим и не спрашивал. В детстве поступки родителей воспринимаешь как само собой разумеющиеся. Даже те, что через годы оказываются совершенно глупыми…

Пришлось выдвинуть в центр прихожей стоящую возле стены табуретку, на которую мать обычно ставила сумку с принесенными из магазина продуктами, перед тем как снять обувь.

Забрался на табуретку и повернул стеклянный шарик под абажуром по часовой стрелке.

И свет вспыхнул.

В общем-то, за все эти годы ничто тут не изменилось. Давно выцветшие обои, рисунок которых так занимал когда-то маленького Максимку. Типа всадники скачут на уродливых лошадях… Слева от двери, в углу – тумбочка, а чуть дальше – вешалка из мореного дуба, с крючками-рожками, на которых, правда, ничего не висит; справа, на стене, зеркало в потемневшей и потрескавшейся раме.

Нет, ну с мебелью все понятно. А обои тетя Зина могла бы и поменять…

Он подошел к зеркалу, глянул на себя, готовый увидеть капельки влаги на вспотевшем вдруг лбу.

Однако из зеркала на него смотрел двенадцатилетний мальчик, а рядом с ним – того же возраста Лена.

Максим и эту картину воспринял спокойно, уже ничему не удивляясь и ничего не пугаясь.

Он медленно пошел по квартире. Заглянул в ванную и крутанул туда-сюда краны. Вода была – и горячая, и холодная.

Нет, он неправ. Тетя Зина все-таки не зря ела свой хлеб. Жилье в полном порядке, а что касается обоев… Он же сам, договариваясь с нею, не велел ничего менять.

А еще он восхитился самим собой – за то, что не продал когда-то родительскую квартиру и не обменял на комнату в Москве, хотя со всех сторон ему твердили, что он полный придурок и зря выбрасывает на ветер деньги. Нет, братцы, все это совершенно не зря. Рано или поздно придет время отваливать на заслуженный отдых, так лучше отдыхать от трудов праведных здесь, а не в суетливой столице.

Как там было у Бродского?

Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря…

А родной город в наше время и есть глухая провинция.

Ну да, летом тут, конечно, не протолкнешься. Народ в гостиницах и на съемных углах, в кафешках, ресторанах и кинотеатрах, народ на пляже. Зато когда отпускной люд сваливает восвояси…

В общем, хватило когда-то житейской мудрости. Жаль, что ее не хватило на другое, не менее важное!

Он заглянул на кухню. Форточка закрыта, поэтому воздух несколько спертый. Зато посуда вся перемыта и расставлена на полках стройными рядами. Есть, конечно, пыль на не застеленном скатертью столе, но совсем немного.

Открыл холодильник. Выключен и при полном отсутствии продуктов. Ничто не сгниет и не завоняет. И газовая труба перекрыта.

Он вернулся в коридор, двинулся дальше, узнавая и не узнавая.

Всюду было пусто, тихо, торжественно и чисто, как в музее.

Музей-квартира Максимки-Француза, мать его перемать! Мог бы музей и случиться, кабы из этого Француза получилось что-то более стоящее.

Существует же, в конце концов, музей Цоя в Питере, пресловутая котельная «Камчатка», в которой помимо самого Виктора бывали такие зубры, как Юрий Шевчук и Борис Гребенщиков.

Впрочем, не хрен в минор бросаться. Все равно ничего уже не поменяешь. Жизнь заново не проживешь, не дает Господь такой возможности. Черновиков не бывает, как бы вам ни мнилось, живем сразу на чистовик…

Он нашел на связке еще один ключ и открыл дверь слева, единственную, что закрывалась на замок.

А вот и его комната, родное гнездо детства, которое в первые годы жизни приходилось делить с дедом, а в юности – без деда.

Тут вообще ничего не изменилось – эта комната не сдавалась.

Вот он, типа музей.

На комоде – катушечный магнитофон. «Орбита-204 стерео». Второй класс, не супер-пупер. И не забугорный, нашенский. Зато куплен на первые лично заработанные деньги. С этого все и начиналось.

На стенах над комодом и раскладным диваном – любимые постеры, правда, уже изрядно выгоревшие.

Шагающие по пешеходному переходу через Монастырскую дорогу лохматые Леннон, Стар, Маккартни и Хариссон… Плант и Пейдж начала семидесятых… Карлос Сантана… Сюзи Кватро в черном комбинезончике…

Немалый кусок жизни юнца, которого к тому времени уже звали Французом. Предмет его особой гордости, то, чем было совершенно не стыдно похвастаться…

А вот коллекция винила на изготовленной собственными руками подставке. Фанера-десятка, отшлифованная и покрытая красным лаком, натянутая рядами рыболовная леска. Как он тогда выпендривался с самоделкой!..

Да и приятели согласились, что клешни у него не из задницы растут. Тот же Курт не раз говорил…

А потом своими руками Француз изготовил и Сюзи, потому что купить в те годы подобную штуку было попросту невозможно…

Максим принялся перебирать пластинки.

Всемирно известная битловская «Эбби роуд» с той же шагающей ливерпульской четверкой… Зепеллиновский двойник Physical Graffiti с полюбившимся на всю жизнь «Кашмиром»… А вот и венгерская «Омега». Их «Девушка с серебряными волосами», от которой у всех сладко сжималось сердце… ELO… «Посмотри на себя» от Uriah Heep в конверте с прямоугольником из зеркальной фольги, в которой можно разглядеть физиономию смотрящего…

Сколько средств в свое время было вбухано в эту коллекцию! Как-то удалось целое лето проработать в пункте приема стеклотары – знакомый мужик-приемщик временно обезножил и попросил подменить его до выздоровления. Долю из заработанного, конечно, приходилось отдавать ему, но все равно денег оказалось – куры не клюют. Большая часть коллекции была приобретена именно в тот год. И пацаны завидовали вчерную, и девчонки изо всех сил стремились понравиться…

А сколько раз удавалось уйти от ментов, когда фарцевал! Просто везло, честно говоря. Может, потому и не повезло много позже?

А может, потому, что он не стал продавать винил перед отъездом, хотя желавших приобрести коллекцию было в достатке. Сейчас уже и не вспомнишь – то ли просто жалко стало расставаться, то ли уже тогда решил сохранить ее на черный день, мудро понимая, что такой рано или поздно непременно наступит…

Он продолжал перебирать пластинки, уже не видя конвертов, потому что нахлынули воспоминания.

Вот ему восемнадцать, надрались с корешами до поросячьего визга – не то знаменитым всей стране «Солнцедаром», не то «Біле міцне», тоже уже не вспомнишь. И прыгали в этой самой комнате до упаду. Пока не пришла мама и не разогнала всю кодлу. Да плюс состоялся первый в жизни серьезный воспитательный разговор. Не ладошкой по заднице, а словами в душу…

А вот ему двадцать, он в солдатской форме – вернулся домой, уйдя на дембель, смотрит на все эти постеры на стенах, улыбается им как старым знакомым и думает, что пора определяться с дальнейшим…

А вот Французу двадцать один. Все с тем же дембельским чемоданом в руках он последний раз оглядывает комнату, прежде чем сделать шаг к двери, а потом в коридор и в прихожую…

У входа в комнату – немногочисленные венки. Надписи на черной ленте: «Вере Коробовой – от сослуживцев», «Маме от сына»… Венки должен отвезти к моргу дядя Митяй.

Ладно, об этом вспоминать не станем.

Он перебрался в зал, после смерти дедушки служивший родителям и спальней – по-другому в двухкомнатных квартирах не бывает. Подошел к стене, где всю жизнь висели семейные фотки в простеньких деревянных рамках, которые собственными руками изготовил отец. Снимки тоже изрядно выцвели, но все еще не сдавались перед проклятым временем. Максим снял со стены фотографию отца. Она сильно отличалась от остальных: обычно улыбчивый, отец тут смотрит строго и официально, а на пиджаке у него какая-то медаль. Наверное, юбилейная, теперь уже и не вспомнишь, к какому именно празднику наградили. Тогда отца еще ценили и уважали…

Максим перевернул фотографию и обнаружил, к своему удивлению, приклеенный пластырем старый косяк.

Надо же! Сколько ж он, бедолага, всеми забытый, тут прятался: сначала от мамы, а потом от того же времени?

Но находка – к месту, пожалуй. Еще одна память о бурной юности, когда о здоровье совершенно не волнуешься и все кажется тебе по плечу. Не то что в последние годы…

Максим вышел на балкон и закурил, разглядывая двор внизу. Припаркованная «альфа ромео» разделила судьбу других здешних машин – ее не наблюдалось. Ветер с шуршанием гонял желтые листья, закручивал в дальнем углу в слабенький смерчик. А потом шуршание заглушили уже знакомые детские и пенсионерские голоса. То ли очередная атака горного воздуха, то ли просто вштырило от старого косяка.

Докурив, Максим вернулся в квартиру, тщательно заперев балконную дверь. Больше тут делать было нечего. Второе свидание с прошлым состоялось. Но теперь появились планы на следующие встречи, которые не стоило откладывать на завтра. Еще неизвестно, как все завтра, когда «бэдламовцы» наконец прилетят, повернется.

А тете Зине можно будет просто позвонить. Она, конечно, обидится, что не заглянул в гости, но от этих упреков мы запросто отбрешемся. И не с такими проблемами справлялись…

Проходя по прихожей, он снова заглянул в зеркало.

Теперь там не было юной парочки, на Максима сумрачно смотрел он сам, Француз нынешний, порождение столичной музыкальной тусовки, великий мастер светового оформления популярных концертных программ.

* * *

Его снова ждало море.

Но на сей раз Максим проехал в сторону ажурного моста дальше по набережной, туда, где в былые времена располагалась база серферов – выкрашенный шаровой краской металлический ангар размером в три стандартных советских гаража конструкции Ижорского завода. Здесь немало проведено было счастливых часов, заполненных подготовкой к очередной схватке с волной и разговорами на специфические спортивные темы. Здесь начинающих учили, как отличать хвост от носа и как чайнику не попасть в бочку. Здесь оценили его Сюзи…

Максим остановил машину и выбрался наружу.

Удивительно, но ангар сохранился до сих пор. Не укатали сивку крутые горки социально-экономических перемен. Наверное, кто-то из нынешних отцов города раскатывал в юности на доске по волнам и теперь вел стойкую успешную оборону родной базы от атак южноморских акул капитализма.

Впрочем, ангар за минувшие годы все-таки изменился: вместо шаровой краски его сверху донизу украшали разноцветные граффити в современном угловатом стиле. Сплошняком виндсерферы на досках. Небось, считается теперь украшением набережной и музейным экземпляром.

Одна из нарисованных человеческих морд показалась ему похожей на Французовскую.

Он пригляделся.

И в самом деле! Помнят, собаки!.. По крайней мере, тот, кто художничал, точно не забыл…

Максим спустился к ангару.

У левой стены его стояло несколько досок, изрядно потрепанных в битвах с дробильнями. Значит, кто-то возле базы должен быть. Без присмотра бы не бросили. Доска – главная женщина в серферской жизни.

И в самом деле, левее ангара, в нескольких десятках метров горел костерок, возле которого околачивалась небольшая компания.

Максим резко сменил курс и отправился туда.

У костра сидели на гальке люди самого разного возраста. Было тут несколько старых серферов, седых и крепко потасканных жизнью. Лица их казались знакомыми, но имен память, естественно, не подсказала. Однако связь поколений, несомненно, существовала, поскольку среди стариков обнаружился самый настоящий подросток. Патлатый и тощеватый. На нем была майка итальянского футбольного клуба «Ювентус», сквозь которую выпирали угловатые ключицы. На спине красовалась надпись «Дель Пьеро».

Все пили пиво из стеклянных бутылок с совершенно незнакомыми этикетками. Наверное, из местной пивоварни.

Когда Максим приблизился к компании, никто не сказал ни «здрасте», ни «прощай». Но в глазах у большинства мелькнуло узнавание.

И он по-доброму усмехнулся им в ответ, тем самым как бы отвечая на десятки вопросов, которые в такой ситуации никогда не задают и на которые никогда не отвечают вслух. Говорить присутствующим с гостем совершенно не о чем, но это со старыми друзьями, к счастью, и необязательно. Этим, собственно, старые друзья в первую очередь и отличаются от новых.

Немой диалог продолжался некоторое время.

Потом один из стариков с вислыми усами а-ля Владимир Мулявин и намечавшейся лысиной, имени которого Максим так и не вспомнил, достал из кармана пачку сигарет и протянул гостю.

Максим благодарно кивнул и выцыганил сигаретку. Прикурил от зажигалки и протянул огонек «Мулявину». Тот тоже кивнул, затянулся и сказал негромко:

– Тут у тебя, Француз, целый фан-клуб вырос, понял! Вот сидит Дель Пьеро, – он кивнул на подростка, – ты для него как Уэйн Гретцки. Все умоляет позволить на твоей Сюзи прокатиться. Я не даю, ясное дело. Доска – как верная подруга, я так считаю. Любимого из армии ждать должна. У Курта хранится Сюзи твоя, – ответил он на не заданный еще вопрос.

Дель Пьеро также закивал, подтверждая слова старшего товарища.

Максим усмехнулся.

Судя по всему, парень держится с опытными серферами совершенно на равных. Наверное, имеет право, раз позволяют. Обычно у них особо не забалуешь!

Излишнего почтения к старшим подросток и в самом деле не испытывал, потому что тут же обратился к гостю как к давнему приятелю.

– Слушай… Ты ведь в Москве живешь, да? Ты Мэнсона видел?

Да, зубастая пошла молодежь. С подобными орлами на старом авторитете далеко не уедешь. Тормознут и из седла выкинут…

– Как тебя.

– А правда, что он – мертвец?

– Правда, – сказал Максим, сохраняя полную серьезность.

– Молодец он… – В голосе Дель Пьеро прозвучало откровенное и неприкрытое уважение. – Да?

– Молодец, – согласился Максим.

Он посмотрел на море. Море выглядело совершенно безмятежным – ни ветерка, совсем иное, чем днем.

Но обещанный метеорологами ураган так и не разразился. Все-таки натуральные перестраховщики, в рот им компот!

Усатый «Мулявин» проследил за его взглядом.

– Мертвый штиль по вечерам четвертый день, – задумчиво сказал он. – Наверняка скоро придет шторм.

Максим пропустил его слова мимо ушей.

Он приехал сюда вовсе не для разговоров о предстоящем шторме.

– Слушай! Ты сказал, Сюзи у Курта… А где сам Курт?

– Курт? На маяке, – сказал «Мулявин», и в голосе его прозвучало неприкрытое осуждение.

– Надо бы повидать старого приятеля.

– Повидай. Только не удивляйся!

Максим не стал спрашивать, почему.

Скоро все равно станет понятно – на машине до маяка рукой подать.

А усатый предпочел обойтись без объяснений. И даже покачал головой, останавливая шустрого Дель Пьеро, которому явно захотелось что-то добавить. Однако перечить старику мелкий не решился.

* * *

Маяк, судя по всему, за минувшие годы ничуть не изменился. К нему и прежде-то вела по скалам далеко не юная, скрипучая и шатающаяся лестница, а теперь… И Максим поднимался по ней крайне осторожно, чтобы – не дай бог! – не сверзиться, если трухлявый поручень не выдержит. Спьяну тут, небось, и не пройдешь. Да, собственно, и не всякий трезвый-то одолеет…

Однако поручень перед его натиском устоял, и Максим, отсчитав шестьдесят три ступеньки, утирая со лба выступивший пот, шагнул на площадку. Бьющий куда-то к горизонту световой столб не мог погасить крупные южные звезды, и они сияли над морем как глаза неведомых животных.

Дверь в помещение маяка оказалась незапертой, и через несколько мгновений гость уже был внутри.

Судя по открывшейся за дверью картине, Курт превратил свои апартаменты в мрачную лабораторию прикладной психоделики.

В помещении царила полутьма. С деревянных потолочных балок, черных от времени, свисали сотни компьютерных мышек всех форм и расцветок. В дальнем правом углу, рядом с покореженным металлическим шкафом, стоял скелет в больших наушниках. Видимо, слушал музыку ада. Растянутые между балками веревки держали на себе этакие тканевые не то баннеры, не то вымпелы, квадратные и треугольные, с кисточками и без; их украшали совершенно непонятные вензеля, которые мог изобразить либо сумасшедший, либо находящийся под действием дозы наркоша. Тут и там на измазанных то ли краской, то ли чернилами столах стояли компьютеры со снятыми боковыми стенками, демонстрируя гостю свои внутренности. Компьютеры работали, показывая на дисплеях одну и ту же картинку: пассажир «Титаника» Лео Ди Каприо слезно прощается со своей возлюбленной Кейт Уинслет, собираясь отдать концы в ледяных водах Северной Атлантики.

Курт сидел за столом. Он был заслуженный серфер и еще более заслуженный нарик, а потому Максим совершенно не удивился здешнему интерьеру. Так что усатый серфер зря его предупреждал.

Правда, в былые времена Курту составляли компанию не компьютеры и Ди Каприо с Уинслет, а постеры со знаменитым среди серферов гавайцем Монтгомери Калухиокалани по кличке Баттонс, но жизнь ведь всегда берет свое…

Одежды на Курте присутствовало немного – нательная «семейная» майка телесного цвета и форменные военные брюки с генеральскими лампасами, на лампасах желтой краской были выведены слова Peace, Love и нарисованы известные всему миру «пацифики» – стилизованные трехпалые руки в черном круге. Символы мира и отсутствия агрессии, в рот ему компот!

Прежде склонности к такой моде за Куртом не замечалось. Девять месяцев в году он носил бермуды с нашитым на боках красным флагом. Говаривали, что менты не раз докапывались до него за такое беспардонное проявление патриотизма, но Курту всегда удавалось отбиться от их поползновений. А потом и флаг почил в бозе, и менты стали докапываться совсем за другие дела.

Максим хмыкнул и шагнул в сторону хозяина.

Тот был увлеченно занят. Перед ним стояли небольшие баночки с синей и золотой краской, и он раскрашивал кисточкой панцирь живой черепашки. А может, и неживой, поскольку лап и головы не было видно.

– Интересно? – спросил Максим, улыбаясь, и направил на Курта прихваченную с собой цифровуху.

– Мне? – безучастно сказал Курт, взглянув прямо в камеру совершенно равнодушным взором. – Да. Мне интересно. Очень.

Похоже, он был не здесь и не сейчас.

– Курт! Ты не узнаешь меня, что ли? – не выдержал удивленный Максим.

– Узнаю. Максим, – спокойно ответил Курт. – Где ты болтался столько времени?

– Долго рассказывать, извини… Я к тебе ненадолго. Я проездом, на гастролях.

– Она – тоже, – сказал Курт, кивнув на черепаху.

Наверное, следовало с ним согласиться. Во избежание…

И Максим согласился:

– Да… – и добавил, чтобы не воцарилось молчание: – Ну… как ты тут, Курт? Все топишь бедные корабли?

Он глянул на главное устройство в помещении, ради которого и была выстроена вся эта вознесенная над морем башня – мощный прожектор маяка. Прожектор по-прежнему светил – куда-то в ночь. Ну, по крайней мере, ослепительный длинный палец был направлен в сторону воды, и потому полумрак помещения ему не поддавался.

– Угу, – сказал Курт, с улыбкой разглядывая черепашку. – Хорошо… Только прохладно. Там уже зима, что ли?

– Да нет, пока… осень. Но скоро и зима придет.

Максим сделал еще шаг к столу и заглянул Курту через плечо. На столе перед тем кроме баночек с красками стояла пепельница, наполненная остатками косяков, и валялась беспорядочная куча таблеток разной формы и разного цвета.

«Господи, – подумал Максим, – да как же ты еще ласты не склеил? Воистину убогих Господь привечает, и их существование не кажется ему бессмысленным. Может, они знают что-то, чего не ведаем мы, остальные?»

Он печально посмотрел на Курта, потом шагнул от стола и решительно приблизился к рычагам управления прожектором.

Надо было хоть как-то вернуть Курта к действительности.

Прожектор управлялся массивной, примитивной механикой и требовал определенной физической силы.

«Сейчас ты у меня быстро придешь в себя», – подумал Максим и медленно повел рычагом вправо.

В широком оконном проеме было видно, как световой палец маяка пополз по черной глади моря.

Курт за спиной никак не отреагировал на нарушение производственной дисциплины. Похоже, он просто опять ничего не замечал, увлеченный процессом рисования.

Максим повел рычагом в другую сторону, и луч заскользил по морю в противоположном направлении. Тогда Максим нажал на массивную кнопку, отполированную пальцами всех смотрителей старого маяка. Шторки перекрыли световой столб и вновь освободили ему дорогу.

Было видно, как освещается вспышками море.

Курт по-прежнему не реагировал, и Максим разочарованно вернулся к столу. Вовремя – смотритель как раз завершил рисунок: на синем панцире черепахи появился довольно искусно нарисованный православный золотой крест.

Ни слова ни говоря и не выпуская бедную черепашку из рук, Курт встал из-за стола и, открыв дверь, вышел наружу. Оставлять его без присмотра в таком состоянии было смерти подобно, и Максим последовал за ним. Правда, специально взял дистанцию, дабы не искушать бедную лестницу на приключения.

Курт топал, не прикасаясь к поручням, и у Максима поначалу сердце заходилось от предчувствия неизбежного падения.

Но нет. Курт, судя по всему, не замечал, что под ним ступеньки. Его определенно вела вперед прямая и ровная дорога к будущему.

Господь убогих привечает…

Они спустились со скалы, а потом двинулись по тропке непосредственно к берегу моря. К счастью, она была вполне различима в свете маяка, иначе бы кто-нибудь все-таки сломал себе шею. Уж Максим-то – точно. И к гадалке не ходи.

На море по-прежнему царил штиль.

Приблизившись к воде, Курт бережно положил черепаху на гальку, у самого прибоя, погладив ее на прощание по раскрашенному панцирю и сказав шепотом:

– Храни тебя Бог!

Черепаха тут же высунула наружу голову и лапы, целеустремленно уползла в прибой и скрылась в воде.

Курт сел по-турецки прямо на камушки и застыл в полной неподвижности. Максим подошел к нему, осторожно заглянул в лицо и обнаружил, что по лицу старого приятеля медленно текут крупные слезы, в которых отражается свет маяка.

Курт не отреагировал и на это.

Все было бесполезно, в том числе и отводить этого придурка назад. Вот тогда они точно переломают себе костыли.

Надо полагать, подобные путешествия у смотрителя происходят не в первый раз. Не с черепахой, так с какой-нибудь иной хренью. И походы эти смертью не заканчиваются.

Ладно, бог с ним, с Куртом! Но есть у нас еще одно важное дело.

Максим осторожно поднялся по тропке и по лестнице назад, к маяку, вернулся в «психоделическую лабораторию», снова осмотрелся и обнаружил, что на дальней стене гордо висит черно-красная доска. Его любимая самопальная Сюзи.

Леонардо ди Каприо на многочисленных мониторах укоризненно следил за тем, как Сюзи снимают со стены. Но Максиму было плевать. Он – не вор. А все эти итало-американские типы – не свидетели…

Обрушившееся на душу нетерпение было столь острым, что, взгромоздив доску на плечо, он вылетел из помещения и сломя голову понесся вниз по лестнице.

Ничто его больше не интересовало.

Он едва не сшиб Курта, как раз ступившего на первую ступеньку, буркнул: «Извини!» – и понесся дальше по тропинке, на берег.

Плевать, что штиль. Да, привычно прокатиться по волне было бы гораздо круче. Но главное сейчас – просто оказаться вместе с Сюзи в воде. Вернуться в лоно матери, так сказать. Избавиться от всей этой психоделики, царящей в логове придурка Курта.

Чертов наркоша! Вот и меня бы ждала такая же судьба! Так что не фиг сожалеть о давнем отъезде из родного города. Все произошло так, как и должно было произойти. Судьба оказалась добрее, пошла навстречу тогдашним желаниям Француза, что бы ни случалось с ним потом. Мы сами кузнецы своего счастья, какие бы палки ни вставляли нам в колеса…

Когда Максим выскочил на пляж, обнаружилось, что судьба пошла навстречу и его нынешним желаниям. Он еще не успел снять часы и куртку, а неведомо откуда прилетевший первый порыв ветра уже ударил ему в лицо.

Когда положил в карман куртки цифровуху и скинул джинсы, ветер набрал силу, рождая столь необходимые любому серферу волны.

То ли задержавшийся где-то шторм все-таки добрался наконец до побережья, то ли море таким образом приветствовало своего надолго заблудившегося почитателя.

Сейчас происходящее Максима совершенно не волновало. Главнее была радость встречи.

Еще несколько привычных движений, и вот он уже лежит на доске, ловя прущие чередой волны, как делал в прежние времена.

Нетерпение сменилось безудержным восторгом.

Плевать на Курта с высокой колокольни! Плюнуть и растереть! Этот придурок – просто неудачник, так и не сумевший найти себя в новой жизни.

И теперь, когда Сюзи вернулась к своему хозяину, ничто и никогда не заставит его притащиться сюда впредь.

Поднявшись на ноги, Максим несся по набиравшей силу волне, смеясь от бесконечного счастья, и кричал:

– Никогда! Никогда, дурак! Не вздумай! Сюда! Возвращаться! Никогда!

Ветер швырял ему в лицо брызги, а он в ответ захлебывался неудержимым смехом и орал:

– Никогда! Никогда! Не дождутся!

Он понятия не имел, что Курт уже снова оказался в здесь и в сейчас.

В этот самый момент он пробирался между компьютерами, на экранах которых все многочисленные Леонардо Ди Каприо то выныривали, то снова погружались в ледяную воду. Утирая по-прежнему льющиеся из глаз слезы, смотритель маяка взялся за рычаги управления прожектором и повел ослепительным лучом по воде, всматриваясь в ночное море. На секунду луч маяка выхватил фигуру Максима, уверенно оседлавшую очередную волну. А потом умчался дальше, к горизонту. Наверное, искал осененную нарисованным крестом черепашку…

И как Максим не знал, что произошло сейчас с Куртом, так и последний в эту минуту представления не имел, что приблизившийся к побережью и давно обещанный метеорологами шторм окажется очень кратковременным.

4. День первый

Сюзи не подкачала. Да и Максим – тоже. Мышцы его помнили абсолютно все – как слегка сгибать колени, чтобы не сверзиться с доски, когда она желает вырваться из-под ног; как, устояв, взлетать на гребень следующей волны, как погасить слишком большую скорость, способную сделаться угрозой не только для здоровья, но и для самой жизни…

Радость была столь велика, что он напрочь погрузился в это чувство и перестал следить за направлением, откуда приходили волны. И потому не заметил, что они становятся все выше и выше. Сумел глянуть в сторону моря лишь тогда, когда обнаружил, что с голубой бесконечности льется свет ошалелого летнего солнца, а ветер задувает прямо в физиономию. И только тут сообразил, что ситуация совсем не такая, как кажется. Попросту ветер полностью стих, а его рев и свист создается собственной скоростью. Ведь любое движение, как утверждал старик Эйнштейн, – вещь сугубо относительная…

Очередная волна оказалась выше многоэтажного дома, она вознесла серфера на невообразимую высоту, на самый гребень, откуда был хорошо виден обширный береговой пейзаж с многочисленными деревьями и дорогой, петляющей между ними и огибающей кромку узкого залива, уходящего глубоко в побережье. И стало понятно, что, войдя в залив, волна станет еще выше и быстрее, потому что воде станет некуда деваться в сужении и потому что он несется не на простой волне, а на смертельно опасном для любого приморского местечка порождении природы, которое люди зовут «цунами».

Спасения не было. Никакие тренированные мышцы уже не могли помочь. Ему предстояло либо захлебнуться, либо разбиться о береговую скалу, в которую его воткнет невообразимая мощь, пленником которой его сделали.

И только тут он услышал оглушительный грохот и понял, что это последняя музыка, которую он слышит в своей жизни, – музыка смерти.

Но тут сквозь грохот прорезался какой-то звук, невозможный тут, в водяном царстве, но совершенно реальный и до жути знакомый…

И, уже видя перед глазами гибельную скалу, Максим понял: он слышит «Кашмир» в исполнении «зепеллинов». Еще бы не узнать, если это рингтон его собственного смартфона, едва ли не каждое утро вытаскивающий из сновидений! И тогда он облегченно вздохнул и проснулся.

И в самом деле звонил смартфон.

Правая рука, почти обездвиженная недавним смертным страхом, с трудом нащупала гаджет на прикроватной тумбочке.

– Слу… шаю… Ко… робов! – Горло и язык тоже с трудом справились с привычной задачей.

– Привет, Максимильяно. – Голос Платона Талесникова окончательно вернул в реальность. – Разбудил?.. Извини! Ты в Южноморске?

Максим откашлялся, избавляясь от хрипоты.

– Конечно, Платон Иосифович. Где же мне еще быть? Еще вчера добрался. Без происшествий. В полном порядке. Трезв и готов к труду и обороне на благо родной группы!

– Ну и отлично. Мы уже в аэропорту Предгорицы. Скоро объявят посадку. Так что встречай по расписанию. Пока-пока! – Продюсер отключился.

Максим вернул смартфон на тумбочку и содрогнулся, до конца еще не избавившись от кошмара. Полежал пару минут, успокаиваясь, потом встал и подошел к окну. Отдернул штору.

Утро и вправду оказалось вчерашним – безветренным и солнечным. Перед окнами были горы. А на море сейчас наверняка только легкая рябь. При такой на Сюзи не покатаешься.

Впрочем, после приснившегося кошмара не очень-то и хотелось…

Убравшись накануне от Курта – даже не попрощался, – Максим запихал Сюзи в багажник машины и поехал в гостиницу «Приморская», где гастролерам давно уже были забронированы номера.

В принципе, конечно, можно было бы переночевать и в родном доме. Но желания такого не возникло.

Это типа как лежать в гробу – именно такое сравнение пришло в голову, когда он, завершив катание по волнам, садился в машину. К тому же даже одна ночевка там непременно потребует наведения порядка утром, иначе тетя Зина непременно попеняет ему за то, что сразу не позвонил. А времени по утрам всегда не хватает. К тому же до аэропорта от гостиницы добраться быстрее, чем от родительской квартиры.

Свободное место на парковке у «Приморской» нашлось без проблем – не курортный сезон на дворе. Пролившийся на город дождь к этому времени уже закончился.

Дежурная на ресепшене даже не удивилась, когда столичный гость появился перед стойкой в одиночестве.

Видимо, Платон не забыл отзвониться не только южноморским организаторам гастролей, но и в гостиницу, объяснив сложившуюся ситуацию.

Как бы то ни было, ключ выдали без проблем.

Номер, естественно, оказался на двоих – Максим на гастролях всегда жил с Герычем, – но, к счастью, двуспальной кровати в нем не обнаружилось. А то бывали в суетливой «бэдламовской» жизни и такие варианты. Двуспальная кровать и одно огромное одеяло на двоих. И неизбежные разборки с обслугой, пока выявленные недостатки не исправлялись. Два мужика под одним одеялом – это как-то не по-русски…

В общем, выспался он сегодня на славу. Никто из «бэдламовцев» не звал опрокинуть стопарик за приезд, да и фанатки Вовца не надоедали под окнами. А то иной раз без вмешательства ментов дело не обходилось.

Слегка удивило, что непогода оказалась слишком кратковременной. Видимо, и в самом деле кто-то из метеорологов капитально перестраховался. Но думать об этом теперь не было никакого смысла. Прилетает группа – и слава богу! Значит, предстоит обычный рабочий день безо всех этих встреч с прошлым. Ностальгического добра хватило и вчера. Один Курт чего стоил. Удивительно все-таки, как он вообще еще коньки не отбросил! И спасибо ему огромное за то, что сумел сохранить Сюзи.

В общем, не зря говорят, что утро вечера мудренее. Сегодня жизнь казалась безмятежной. К тому же трезвое утро у музыкантов случается нечасто, и в таких моментах тоже есть определенная прелесть. Это вам любой алкаш скажет, если не пропил последние извилины.

А потом Максим обнаружил, что у него гавкнулись котлы. Стрелки и циферки на календаре показывали десять шестнадцать вчерашнего вечера. То есть примерно тот час, когда он катался на Сюзи.

Что за хрень? Ведь не китайская же подделка! Как будто механизм обиделся на то, что Максим хотел выбросить его по дороге. Или это отголоски все той же вчерашней атаки горного воздуха?

Да нет, действительно не ходят.

Ладно, дело поправимое, придется заехать днем в часовой магазин, купить что-нибудь простенькое на время гастролей. А «атлантик» пусть полежит до возвращения в Белокаменную, там и сдадим в ремонт, благо гарантия еще не закончилась.

Он понимал, что обладатели смартфонов спокойно обходятся без наручных котлов, но могут же быть у человека свои маленькие слабости! Ладно бы доходы не позволяли…

Справившись с утренними санитарными манипуляциями, он быстренько смотался в гостиничный ресторан. Завтрак был в формате шведского стола – самая лучшая придумка мировой общепитовской обслуги. Можно взять большое количество блюд по крошечной порции и безо всякого переедания получить максимум вкусового удовольствия. Что он и проделал. В ход пошли и «овсянка, сэр!», и вареные охотничьи колбаски и творожная запеканка со сметаной, и кое-какое количество другого кулинарного добра. Главное, что организм все принимал с удовольствием. В общем, братцы, да здравствует отсутствие похмелья и необходимости непременно поправлять здоровье! Почаще бы такие утра в нашей гастрольной жизни!..

Машина, оставленная на парковке, пребывала в полном порядке. Видимо, прошли те времена, когда на такую красоту непременно находился мальчик с гвоздиком. Зато отдельные перекуривающие после завтрака постояльцы, когда Максим усаживался в салон, зыркали на него с некоторой завистью.

Пробок практически не наблюдалось, и в аэропорту Южноморска он оказался за полчаса до посадки самолета с «бэдламовцами». Скоротал время за чашкой «американо» без сахара. Не любил он сладкий кофе. Когда его спрашивали, почему он пьет «горькую коричневую бурду», он отвечал: «А зачем портить два хороших продукта ненужным смешиванием?»

Пока сидел в кафешке, у выхода из зала прилета появилась бригада местных телевизионщиков, и он обрадовался, что заныкался: вполне могли и узнать. А тогда отдувайся за еще не прибывших знаменитостей.

С некоторых пор эта суета стала его раздражать. Особенно с телевизионщиками. Наснимают минимум на полчаса трансляции, а покажут от силы две минуты. Да еще и переврут все возможное и невозможное… Четвертая власть, бляха-муха! Вторая древнейшая профессия! Нет уж, с ними пусть Платоша развлекается на пару с Вовцом, а мы люди тихие и скромные, нам реклама не нужна. Мы лучше еще чашечку кофе оприходуем…

Наконец по трансляции объявили, что произвел посадку рейс «Предгорица – Южноморск», и Максим перебрался к выходу из зала прибытия. Притаился за спинами прессы, надвинув на глаза бейсболку.

Первым на пороге появился Зяма. Наверное, он очень торопился покинуть опасные для жизни места. Потом потянулись и остальные. Началась привычная процедура торжественной встречи. Специально для присутствующих местных телевизионщиков – сплошные объятия и похлопывания по спине. Со стороны можно было решить, что в город прибыли матерые апологеты нетрадиционной сексуальной ориентации. Тут некоторые представители второй древнейшей с удивлением и обнаружили, что в аэропорту давно присутствует Француз и можно было заранее раскрутить его на интервью, да общаться с ним стало уже не с руки: можно пропустить более важные новости.

Наконец Платон вырвался из кольца журналистов и, оставив им на растерзание Вовца, с озабоченным видом направился к Максиму. Пожали друг другу руки.

– Привет, Максимильяно. Добрались, слава богу. Слушай, не видел, где местные организаторы, мутные такие?

Максим даже плечами пожать не успел, как из-за плеча просюсера донесся громкий женский голос:

– Мы здесь, господин Талесников! Здравствуйте!

Платон обернулся, сделал вид, что не задавал последнего вопроса, и начались очередные лобзания – с гендерной точки зрения, теперь уже абсолютно нормальные.

Откуда-то набежали любители автографов, патлатые хлыщи в поношенной джинсе и накрашенные телки в откровенных мини-юбках.

К счастью, этих встречающих Максим совершенно не интересовал. Ну и хвала судьбе!

Телевизионщики продолжали яро слепить присутствующих своими фонарями и тыкать им в физиономии микрофоны.

Вся эта привычная глазу гастрольная суета будет теперь продолжаться не меньше получаса.

Максим аккуратненько убрался в сторонку от этого праздника рекламной медиажизни и принялся ждать, когда можно будет взяться за перевозку аппарата. Работа превыше всего.

К нему тут же подошел Зяма, выглядевший довольно спокойным, видимо, уже забывший о треволнениях перелета.

Однако первая же фраза показала, что ему опять есть о чем беспокоиться.

– Интересно, куда делся обещанный еще вчера шторм? Говорят, здесь только небольшой дождик прошел.

– Дождик был, подтверждаю. Вчера вечером.

– Вот-вот! А просидели мы в Предгорице целый день. К вечеру бы сто раз прилетели и концерт бы провели. Только зря время потеряли.

Максим лишь плечами пожал.

Исчезнувший шторм ему был сейчас совершенно до лампочки, как и запланированная предконцертная беготня.

Он вдруг снова вспомнил, что сегодня у Лены день рождения. Надо все-таки решать с ней. Заехать в гости? Если, конечно, она живет там же, где и в юные годы. Попробовать позвонить еще раз?

– Ну как твои наполеоновские планы, Максимище? Встретился, с кем собирался?

Видать, Платоша растрепался «бэдламовцам», куда рванул режиссер по свету. Ну да и бог с ним! Ребята поймут, не дети.

– Кое с кем встретился… Некоторые меня даже помнят.

Говорить на эту тему с кем бы то ни было совершенно не хотелось. Разве что с Леной…

– Если бы я не был москвичом, – Зяма не собирался угомоняться, – мне было бы в полный кайф побывать в родном городе.

К счастью, тут разгрузили багаж, и их позвали насчет аппарата.

Микроавтобус уже был на изготовке. Аппарат уехал на нем, а Зяму Максим пригласил в «альфу ромео». Не бросишь же машину тут, ее место – на парковке возле гостиницы.

Увидев огненный автомобиль, Зяма присвистнул.

– Ничего себе, в рот мне ноги! Не подарок ли от восхищенных земляков случаем? Как в Москву перегонять будешь?

Максим усмехнулся:

– Кишка у меня тонка – такие подарки получать! Их и Вовцу не дарят… Арендовал у одного приятеля.

Микроавтобус тронулся, и «альфа» пристроилась к нему в кильватер.

Навстречу им попался лимузин – правда, тут он был белого цвета – и, значит, остальные «бэдламовцы» тоже скоро отвалят в гостиницу.

* * *

Переброска аппарата из аэропорта в местный концертный зал, носивший громкое название «Южная жемчужина», много времени не заняла.

Площадка оказалась из новых. Двадцать лет назад на ее месте располагался колхозный рынок с рядами прилавков, где можно было вдоволь наугощаться грушами, персиками и прочей вкусностью.

Платон заранее со всеми местными договорился. На входе в концертный зал «бэдламовских» технарей встретил администратор, показал помещение, куда следовало разгрузить технику, передал ключи от него, провел по партеру и за кулисы. Разгрузили и отпустили микроавтобус. Проверили местное освещение и акустику. Состояние их оказалось вполне удовлетворительным – пипл схавает. Подключать свое железо решили после обеда, все равно до концерта времени еще вагон будет.

– Ну что, все в ажуре, – сказал Зяма, когда закруглились. – Поедем и мы заселяться. Или ты еще вчера?

– Я еще вчера. Но тебя в гостиницу отвезу, чтобы плутать не пришлось.

– А ты?

– Я попозже подъеду, у меня тут еще одно дельце нарисовалось. Не волнуйся, на обед не опоздаю.

– Да я и не волнуюсь, – вечно меланхоличный Зяма неожиданно заржал. – За все годы нашего с тобой знакомства не припомню такого, чтобы Максим Коробов опоздал на обед.

– Как полопаешь, так и потопаешь. Правило известное еще нашим предкам.

Смех Зямы показался ему чем-то выбивающимся из привычного круга вещей.

Впрочем, тот уже перестал ржать и погрузился в привычное унылое созерцание окрестностей.

Его молчание было на руку – Максим вновь принялся раздумывать, как ему поступить с Леной. Но за те недолгие минуты, пока «альфа» катила до гостиницы, так ни на чем окончательно и не остановился. Поговорка «И хочется, и колется» полностью описывала его душевное состояние.

Возле входа в «Приморскую» Зяма очнулся от созерцания:

– Ну, я пошел.

– Двигай по холодку.

Звукорежиссер, взмахнув рукой, скрылся в дверях.

А Максим решил, что сейчас, пожалуй, самое время отправиться за новыми котлами.

Некоторые, наверное, посмеялись бы над его причудой, но с неработающими часами он и в самом деле чувствовал себя едва ли не голым.

Короче, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало…

В былые годы на ближней улочке, параллельной набережной, располагался часовой магазин, небольшой, который обслуживался всего одним продавцом. Помнится, там работал известный всей округе Семен Розенберг, которого звали тогда просто Сема. Вот только пережил ли магазинчик времена перемен?

Путь от «Приморской» до нужного места тоже оказался недолгим.

Выяснилось, что магазинчик никуда не делся. Даже вывеска осталась прежней – с циферблатом знаменитых «командирских». Более того, и Сема никуда не делся, хоть и постарел на четверть века. А еще, скорее всего, он теперь и владеет этим магазинчиком. Ведь каждый, кто хотел, получил свою долю общенародной собственности. А Сема наверняка хотел.

Когда Максим вошел внутрь и звякнул сигнальный колокольчик, старик тут же выдвинулся откуда-то из магазинных недр. Гостя он не узнал – все-таки рок-музыка не входила в сферу интересов старого еврея.

– У меня часы сломались, – сказал Максим. – Остановились вчера. Хоть и фирменные. И года не отходили.

Сема печально покачал головой:

– Плохая примета, молодой человек. Но если вам нужен ремонт, то я этим теперь не занимаюсь. Глаза не те стали, увы. Если же новые купить решили, выбирайте. – Он сделал приглашающий жест к витрине.

Выбор предлагаемого Семой товара оказался довольно богат. Правда, ценников при часах не имелось.

Максим некоторое время изучал коллекцию. Старый еврей терпеливо ждал.

– Вот эти, пожалуй… – Клиент постучал пальцем по стеклу. – Какая у них гарантия?

– Тридцать лет, – сказал Сема, улыбаясь. – Но она вам не понадобится.

– Почему? – машинально удивился Максим.

Похоже, старик даже не заметил, насколько двусмысленно прозвучал его ответ.

– Это Швейцария, – в голосе Сёмы прозвучало явное почтение, – они вас переживут.

– Нет, – сказал Максим. – Мне лучше те, которые я переживу.

– Тогда возьмите вот эти, корейские. Марки «Романсон». Пару-тройку лет отходят. И совсем дешево.

Названная стариком сумма и в самом деле оказалась невелика.

Через пару минут Максим покидал магазин с новыми котлами на запястье. Взявшись за ручку двери, он оглянулся.

Старый еврей смотрел на него с улыбкой, но в этой улыбке не было никакой радости от удачной продажи залежалого товара.

* * *

Когда Максим вернулся в «Приморскую», Герыч валялся в номере, на своей кровати, и курил.

В пепельнице набралось уже с десяток хабариков.

– Нервяк, что ли, колотит? – Максим кивнул на пепельницу. – Ладно бы Зяма, но ты-то!

Герыч спустил голые ноги на прикроватный коврик:

– Сам не врубаюсь, Максимильяно… Мандраж какой-то хреноватый напал. Как будто что-то непременно должно случиться…

– Что у нас может случиться? – Максим усмехнулся. – Микрофоны давно уже током не шибают, прошли те благословенные времена. В оркестровую яму в запале не свалишься – ее там попросту нет. А если и лажанет кто, так девяносто процентов зала этого даже не заметят. А если и заметят, то, кровь из носа, примут за новый хил в прежней аранжировке. Лепота!

Герыч не оценил юмора и растерянно покачал седой башней:

– Да не… Я не про концерт.

Фирменная шапочка его лежала на тумбочке.

Обычно ее место было на вешалке. Точно мужик слегка не в себе…

– Абстинентный синдром?

Герыч фыркнул:

– Ты его у меня когда-нибудь наблюдал?

– Тогда, может, с перелетом связано?

– Не. На борту самолета ничего такого не было. Появилось тут, когда уже в гостиницу вселились.

– Ну, разве что землетрясение предчувствуешь. – Максим улыбнулся. – Некоторые звери иногда предчувствуют. Уносят ноги вовремя.

Герыч поднял руку и беспомощно пошевелил пальцами.

– Сам не врубаюсь. Просто холодок какой-то между лопатками… – Он достал из пачки и прикурил еще одну сигарету.

– Между прочим, одна из стадий алкоголизма – когда неожиданный депрессняк наваливается. Или непонятно откуда взявшееся беспокойство.

Герыч снова фыркнул:

– Ляпнешь тоже! Мог бы спиться – давно бы спился… О, никак ты новыми котлами прибарахлился?

– Да, старые вчера остановились.

Герыч промолчал, хотя по его физиономии было видно: ему есть что сказать.

И Максим был уверен, что, раскрой басист рот, он бы выдал уже знакомое: «Плохая примета»…

– Слушай, Герыч, – сказал он неожиданно для самого себя, – тебе не показалось, что в последние сутки вокруг происходит что-то странное? Хрень какая-то…

Герыч округлил глаза:

– Ну, если и случилось странное, так это обещанный, но несостоявшийся шторм. Да и в гробу я его видал! Бывают у погоды и не такие выкрутасы. Тут, по крайней мере, никто не погиб. А некий Максимильяно даже получил возможность потыркаться по родным местам. Я бы поблагодарил Господа за такую возможность… Кстати, зазнобу-то детскую повидал?

– Какую еще зазнобу? – удивился Максим.

Вроде бы он никогда не рассказывал другу Герычу о Лене.

– Не прикидывайся шлангом, мужик! У всех у нас в детстве зазнобы имелись. Я свою как-то встретил, лет через пятнадцать после выпускного. Задница будто Тимохина бочка, а сиськи как арбузы. С трудом узнал. Страхолюдинус крокодилиус, у которой на тот момент родилось уже трое детей. Как представил себя рядом с ней, чуть дуба не дал. Лучше бы вообще не видел, твою дивизию!

– Моральная травма? – Максим не удержался от ехидной усмешки.

– Еще какая! – Герыч аккуратно раздавил в пепельнице очередной хабарик. Посмотрел на нее, покривился, встал и отправился с посудиной в ванную.

Послышались шум воды и шуршание бумаги.

В номер пепельница вернулась опустошенной и вымытой.

– Слушай, Максимильяно, пойдем-ка глотнем. – Герыч с чувством выполненного долга поставил пепельницу на тумбочку. – Внизу, на первом этаже, я кафешку заприметил. Порадуем душу, а?

– Платон по щам врежет!

– А мы без излишнего фанатизма. По бокальчику пивка перед обедом… Оно бы, конечно, лучше, кабы забегаловка прямо на нашем этаже имелась. Но нету, я уже проверил. А Платоша к себе потопал. Вместе с местными организаторами. Уж они-то там, к бабке не ходи, тяпнут.

В общем-то, если без фанатизма, можно и согласиться. Продюсер на это закрывал глаза – даже в концертный день. Сам ведь из бывших лабухов. Герыч же держал удар – мама не горюй! Про него рассказывали, что, даже набравшись по самые брови, он был способен молотить на своем басу без единой лажовой ноты. Даже и не подумаешь, что под мухой. И только когда снимал с плеча гитару, обнаруживалось, что он лыка не вяжет…

Впрочем, по его же словам, все это происходило во времена буйной юности, теперь он уже себе такого завода не позволял. Так что можно и вдарить по пивку…

Они покинули номер и рука об руку спустились на лифте в холл первого этажа.

Физиономия у Герыча сделалась почти благостной – и не подумаешь, что десять минут назад его колотил непонятный нервяк.

Протопали мимо ресепшена и ткнулись в двери с табличкой «Кафе».

Бар как бар – таких по стране сотни тысяч, если не миллионы. Единственное отличие от большинства подобных заведений – зеркальный потолок, визуально делающий помещение вдвое выше. Стойка – совершенно стандартная, за ней не менее стандартная барменша, средних лет жгучая брюнетка кавказского типа, довольно объемистых форм, как у многих общепитовских дамочек. На белой блузке визитка с именем. Диляра.

Помнится, вроде бы означает «красавица».

Герыч вряд ли знал это значение, но так и обратился:

– Добрый день, красавица! А что из пива нам посоветуете?

Диляра посоветовала «Южноморское», из местной пивоварни, темное, и парочка новых клиентов беспрекословно послушалась ее совета.

– Темное, так темное, – согласно покивал Герыч. – По бокальчику на брата. И пакет чипсов, наших любимых, со сметаной и укропом.

Старых клиентов в баре вообще не наблюдалось – то ли они уже съехали из гостиницы, то ли болтались на побережье, если отдыхающие, то ли вели переговоры, коли командировочные.

Короче, любой столик к вашим услугам, господа, если не желаете у стойки.

Господа выбрали возле окна, откуда открывался вид на пригостиничную парковку и море.

«Альфа ромео» выделялась на парковке ярким пятном.

– Где машиной-то обзавелся? – спросил Герыч, доставая из кармана пачку сигарет.

– Да у одного местного лабуха в аренду взял.

– Ишь ты! – Герыч уважительно покачал головой. – Видать, местные лабухи далеко не все пропивают.

– Разные встречаются. Как ты сам сказал: мог бы спиться – давно бы спился…

Подошла Диляра с двумя наполненными бокалами и пакетом чипсов на тарелке. Увидела сигареты:

– Только тут, пожалуйста, не курите. Днем не положено!

Герыч уверил красавицу, что московские музыканты – люди тоже законопослушные.

Пиво и в самом деле оказалось клевым, с приятной горчинкой. Однако насладиться его вкусом судьба помешала, потому что едва разворошили пакетик чипсов, как вдруг кто-то за спиной Максима громко спросил:

– Макс Коробов, это ты?

Голос показался знакомым.

Пришлось обернуться.

И лицо, в рот ему компот, знакомое. Вот только никак не вспомнить – чье.

– Ты меня не узнал, – спрашивающий удовлетворенно улыбнулся, – позабыл старых приятелей, Француз, да? Это ж я, Леха Севастьянов!

Максим хлопнул себя по лбу:

– Севас, ты?!

Это и в самом деле был одноклассник, чуть расплывшийся и слегка полысевший, но все тот же Севастьянов, с которым были знакомы еще до всех музыкантских дел и даже в третьем и четвертом классе сидели за одной партой. А в восьмом – дрались, потому что Севас тоже глаз положил на Ленку.

Максим вскочил из-за стола, и начались рукопожатия и объятия. Делить им давно уже было нечего, потому что Леха Севас почти сразу после дембеля женился на Аньке Сапрыкиной.

То ли юношеская любовь у него угасла, то ли просто отдал должное девчонке, которая ждала его два года.

– Как жизнь? Как наши? – спросил Максим, потому что именно такие вопросы задают друг другу встретившиеся бывшие одноклассники.

Севас оглянулся на Герыча.

Тот все понял и поднялся:

– Я, пожалуй, вас оставлю, если не возражаете, господа. – И переместился за свободный столик в углу, прихватив с собой бокал с пивом и половину чипсов.

Господа, разумеется, не возражали.

– А я тебя в окно увидел, – объяснил Севас. – Ну и не мог не подойти. После концерта-то, наверное, хрен доберешься до ваших персон. Фанатки голову оторвут! А то и что-нибудь посерьезнее.

– Ну и правильно, что подошел. Пиво пьешь? Или?..

– Не «или»! Пиво, так пиво!

Максим сбегал к Диляре, принес еще бокал темного и пакет чипсов. И приготовился выслушивать истории о местном житье-бытье и старых знакомых, жалобы на власть и неблагодарных детей.

Однако Севас больше налегал на расспросы. И пришлось без умолку трындеть самому. Кратко рассказать о том, как докатился до жизни такой. Перечислить знаменитых людей, с которыми довелось познакомиться. Упомянуть о бесчисленных гастролях. Объяснить причины холостяцкого существования…

С журналистом бы о многом умолчал – как не раз бывало. Им палец в рот не клади. Да еще и переврут.

Но с одноклассником язык молотил сам по себе.

Потом Максим все-таки спохватился.

– Ну а у вас тут как?

Настала очередь Лехи.

Впрочем, ничего сногсшибательного у него не нашлось.

Мелкий торговый бизнесмен. С семьей все в порядке. У Аньки, правда, сахар высоковат, в районе десятки, пришлось на диету сесть, пока, слава богу, без инсулина обходится, таблеток хватает. Дети учатся в Предгорице, в университете: дочка на бесплатном, за сына, раздолбая, приходится отстегивать, но терпимо… Кстати, учится в одной группе с сыном Сереги Заславского, помнишь его? Сам Серега теперь большой человек, работает в краевой администрации, как сыр в масле катается, пока не посадят… Толик Менжуев при дельфинариуме околачивается, попивает, но в меру. А вот Макар и Болото спились окончательно. Больше того, Макар с прошлого лета на кладбище, царство ему небесное… Про девчонок тебе, наверное, не слишком интересно?

– Почему неинтересно? – удивился Максим. – Мне про всех наших интересно.

– Ну, Тамарка Ионова, по мужу Котова, в Прибрежном обосновалась, точку на рынке держит, торгует молочкой и сырами. Не миллионерша, но не бедствует. Да и у мужа автосервис, тоже кое-что в дом приносит. Все наши у него ремонтируются… А Ленка Волкова – все так же. Помнишь, небось, что она медучилище окончила?

– Помню, – соврал Максим. – Говорил кто-то…

– Ленка так и работает операционной сестрой в городской больнице. Замуж не вышла, имей в виду.

– А зачем ты мне это говоришь?

– Так ведь только слепой не видел, что она по тебе сохла. И, по-моему, продолжает сохнуть.

– Ну и что? У нее своя жизнь, у меня – своя. Помнишь, кстати, как мы с тобой в школе дрались?

– Еще бы не помнить! Молод был, глуп. Аньку свою тогда в упор не замечал. Хорошо, армия глаза раскрыла… Ты бы Ленке, кстати, позвонил, коли уж в родных пенатах оказался. Она хорошая баба. Некоторые ведь тоже спились, как и мужики. А она себя в руках держит. Позвони ей, Макс, от тебя не убудет. К тому же у нее сегодня день рождения.

– Я помню, Севас… Хорошо, позвоню.

Разговор как-то сразу угас.

Допили пиво. Потом Леха поднялся из-за стола.

– Ладно, засиделся я. Мы с Анькой вечером на концерт ваш придем. Может, потом еще встретимся?

– Постараемся, – сказал Максим.

Ему очень хотелось спросить, не придет ли на концерт Лена. Но показывать свой интерес не стоило.

– Все, пошел, – Севас протянул руку для рукопожатия, – надеюсь, до вечера!

– Погоди-ка… Ты не помнишь, почему меня начали называть Французом?

Леха усмехнулся:

– Конечно, помню. Это я тебя первым так назвал.

– Да? А почему?

– А все просто! Мне показалось, что ты похож на актера Прыгунова, который играл Француза в фильме «Трактир на Пятницкой». Помнишь его?

– Не-а… А я в самом деле на него похож?

– Да, в общем-то, нет. Показалось мне, вот и назвал. А нашим прозвище понравилось. Как это иногда и бывает… Ладно, до вечера!

– До вечера!

Возле дверей Леха оглянулся и кивнул, а проходя вдоль окна, улыбнулся. И скрылся.

А Максиму пришло в голову, что на самом деле Севас вовсе не случайно топал мимо, что его попросила прийти в гостиницу Ленка и задать эти самые вопросы, которые в первую очередь интересуют женщин, а не мужчин, не видевших друг друга двадцать лет и почти забывших о школьных годах.

За стол вернулся Герыч. Спросил:

– Одноклассник, как я понял?

– Да.

– Ты извини, Максимильяно, я нечаянно кое-что услышал… Эта Ленка… и есть твоя юношеская…

– Слушай, Герыч, – оборвал его Максим, – ты-то хоть на мозги не капай! Я и сам могу решить, как мне поступить.

Герыч только молча поднял лапы.

* * *

Как поступить, Максим так и не решил.

Весь день его желания мотало этаким маятником – то туда, то сюда.

Сначала приходила мысль, что, отказавшись от встречи с Леной, он проявит самую настоящую трусость. Подумаешь, Герыч встретился с бочкой и арбузами в лице былой подруги… Не все ж бабы такие! Некоторые неплохо сохраняются до старушечьих лет. Почему бы Ленке не оказаться одной из них?

И он доставал из кармана смартфон, готовясь доказать самому себе, что Француз еще куда как крут, что по барабану ему любые сомнения, что его избыточным весом не напугаешь. И тем не менее в последний момент он отказывался от звонка.

Потому что в его памяти вдруг начинало звучать вчерашнее: «Максим? Не помню. Какой Максим?»

Это было невыносимо.

Так случилось перед обедом. А потом после обеда, уже в «Жемчужине», когда началась работа с установкой аппарата.

Каждый раз он выбирал для звонка момент, когда его не видит никто из «бэдламовцев». Ему просто не хотелось новых разговоров, подобных тем, что случились с Зямой в аэропорту и Герычем в гостинице. Казалось, что он выглядит в их глазах лох лохом.

В последний раз Максим достал гаджет, когда уже весь аппарат был расставлен и проверен. Усилители пахали, звукорежиссерский пульт находился в полном порядке, принадлежавшие «Морской жемчужине» софиты, рампа и театральные прожекторы работали как часы. Светодиодники, блайндеры, головы, стробоскопы и прочие мелочевки, принадлежащие самому «Бэдламу», неожиданных глюков хозяевам тоже не обещали.

В общем, чуток свободного времени перед началом программы выдалось, но Максим так и не позвонил.

Решил сначала посмотреть, не придет ли Лена на концерт без приглашения, а уж потом…

Хотя прекрасно отдавал себе отчет, что она запросто может не прийти, а он запросто может плюнуть на это самое «потом»…

А кстати, с чего он решил, что узнает ее в толпе – если даже Лена придет? Она же наверняка изменилась с последней встречи. Он даже ее нынешней прически не знает.

И тут же в памяти всплыла вчерашняя дама, которая привиделась ему, в Нашем Месте. Вот интересно, расскажи он об этой хрени Герычу, какой бы вывод тот сделал?..

Впрочем, мура это все, узнает он ее непременно, с любой прической и в любой одежде!

Как бы то ни было, в данной ситуации не принять решения было кайфовее, чем окончательно определиться.

А потому подождем-ка мы концерта. У музыканта порой вечер мудренее дня, сколь бы странно это ни звучало.

5. Взгляд в прошлое

Как часто и происходит в жизни, в столицу Максим попал совершенно случайно – в Южноморск приехал погреть на солнышке телеса да покупаться в теплой морской водичке некий московский отпускник. У него уже водились деньжата, поднятые на волне развернувшегося в стране кооперативного движения, и общественным транспортом он принципиально не пользовался. Только тачки.

Максим же в ту пору бомбил на своей «волге». В аэропорту, где можно было поймать жирного клиента, они и познакомились.

На те две недели, что отпускник решил провести в городе, Максим стал его личным водителем. Ну и довольно быстро в неизбежных беседах – отпускник оказался весьма словоохотливым – обнаружилось, что оба они музыканты.

Копоть (именно такая кликуха была у москвича) был вхож в столичную рок-тусовку, выступал в одной из групп среднего пошиба бубнотрясом и, судя по всему, на что-либо серьезное не рассчитывал, планируя заниматься исключительно перепродажей тряпок. Пока что у него получалось неплохо, а заглядывать в отдаленное будущее он и не старался. Однако пользу знакомство с этим деятелем Максиму принесло – именно от Копотя он узнал, что в Белокаменной уже несколько лет существует так называемая московская рок-лаборатория, организующая жизнь самодеятельных музыкантов – тех в столице было как собак нерезаных. По слухам, правда, лабораторию создали по инициативе комитета государственной безопасности – дабы его работникам было проще следить за вольными рокерами. Поначалу народ относился к созданной конторе весьма подозрительно, ожидая преследований со стороны властей, однако эти мысли оказались далекими от действительности. А когда в деле поучаствовал известный музыкант Петр Мамонов со своими «Звуками Му», организация окончательно утвердилась в общественном сознании как дело где-то даже полезное.

После многочисленных рассказов Копотя Максим и подумал, что имеет смысл перебраться в Москву.

– Конечно, отец, перебирайся, – поддержал его новый знакомый. – Здесь, в Южноморске, тебе точно ничего не светит. Будешь всю жизнь таксером впахивать, катая отпускников. Либо в кабаках на корм лабушить, вырывая зубами мало-мальски приличный гараж. А в Москве, глядишь, повезет. Бывали такие случаи среди понаехавших. И вообще, кто не рискует – тот шампанского точно не пьет…

Уезжая, Копоть оставил Французу свой телефон.

И вскоре Максим решился на переезд.

Копоть и в столице не выпендривался.

Не привыкшего к длинным дорогам Максима сутки в поезде изрядно утомили, и новый знакомый прекрасно это понимал. Привез его в съемную однушку, денег взял по-божески и оставил отдыхать, предложив позвонить завтра.

Так и началась столичная жизнь Француза.

* * *

Когда Максиму позвонили и сообщили, что с ним хочет встретиться Купер, сердце его дало сбой.

И неудивительно: за четыре месяца, прошедших после приезда из Южноморска в столицу, Француза не раз мотало от ощущения полнейшей жизненной безнадеги к призрачной надежде и в обратном направлении.

Копоть дал ему кое-какие контакты, но, как быстро понял Максим, его сфера профессиональной деятельности была все-таки далека от музыки. Поработать раз в месяц в свободное время, для удовольствия, бубнотрясом – это одно, но заниматься концертами и квартирниками – совсем другое. Извини, Максимильяно, тут уж ты сам, мне тебя за ручку водить некогда, волка ноги кормят…

За четыре месяца столичной житухи очередной понаехавший пообщался едва ли не с тремя десятками разговорчивых ребят, неизменно проявлявших неподдельный горячий интерес к творчеству нового знакомца и всячески обещавших помощь в построении карьеры. Однако как только выяснялось, что у знакомца нет денег на раскрутку, их интерес быстро угасал.

Нет, они ни в коем случае не отказывались помочь, но…

Понимаешь, старик, нужный мужик сейчас на гастролях. Но даже если мы разыщем его по телефону в гостинице, ничего решать он, не увидев и не услышав тебя, не станет. Уж извини, такие серьезные дела на расстоянии не делаются. Личные контакты рулят, прости за банальность…

Кассету с записями они, конечно, взять были готовы, но Максим тоже не лох, кассету обещал дать послушать только самому нужному мужику.

Тогда, старик, надо ждать его возвращения. Как только приедет, мы сразу тебе свистнем три-шестнадцать…

Через неделю выяснялось, что нужный мужик уже побывал в Белокаменной, но опять умчался на гастроли. Сам понимаешь, старик, у мужика чёс, сейчас такое время – нужно успеть бабла нарубить, а потом уже можно вкладываться, но инфляция, сам понимаешь, какая, деревянный летит в пропасть, а баксов на всех желающих не хватает…

И так раз за разом, раз за разом…

С Купером он познакомился на одном из квартирников, тот и сам лабал в программе, и музон его показался Максиму ништяковым. Да и в общении он, как и Копоть, не выпендривался, не строил из себя крутого мэна.

– Константин Куприянов. А попросту – Купер.

– Максим Коробов. По-простому – Француз.

– А почему Француз?

Максим пожал плечами:

– Да я уже и не помню. Пацаны когда-то прозвали.

Улыбка у Купера оказалась вполне доброжелательной.

– Да, у кликух своя селяви. У нас бы тебя, скорее всего, прозвали Короб. Или Коробок.

– Было и такое. – Максим тоже улыбнулся. – Некоторые называли и вовсе Коробейник. Но не прижилось.

– Вот и я говорю, мы сами по себе, кликухи сами по себе… Откуда в наши места прибыл?

– Южноморск.

– О, с югов! Недурственно… А что лабаешь?

Максим начал рассказывать.

За разговором под салатик хряпнули по стакану портвешка. А потом еще по одному.

После новый знакомый решил послушать заветную кассету. А когда послушал, сделал предложение:

– Секи сюда, отец. Мы тут через полмесяца солянку затеваем. Есть желание присоединиться?

Как могло не возникнуть такое желание?!

– Только у меня группы нет. Все пацаны в Южноморске остались. Не рискнули со мной ехать.

– Ничего, сольником слабаешь. На деревяшке. Композиции три смастрячишь? Надо же с чего-то начинать!

Акустическая гитара у Максима была привезена с собой.

– Смастрячу.

На том и порешили. И склеили решение еще одним стаканом.

* * *

Максимовы композиции на солянке некоторый фурор среди присутствующих произвели. Особенно «Синие волны».

Набежало еще пяток желающих помочь новичку продраться сквозь толпу рвущихся на концертный трон. Однако, опять же, как только доброхотам становилось ясно, что незнакомый лабух – далеко не мешок с баблом, интерес мгновенно пропадал. Все как всегда…

И тут опять выручил Купер.

Как выяснилось, он колотил по горшкам в одной из популярных столичных рок-групп. Не «Машина времени», конечно, но определенную гарантированную кассу имели. Да уже и гастроли светили призывным сиянием. Его величество Чёс… Какая-никакая, а все-таки перспектива!

– Слушай, Француз, – сказал Купер, – а давай я предложу твои «Синие волны» своим. Думаю, понравится и возьмут. Авторство будет указываться твое. Худо-бедно, но с этого начнешь раскрутку. Ну, будет и тебе капать кое-какая копеечка.

Вот так «Синие волны» попали в репертуар куперовской команды. И кое-какое бабло в карман Максиму действительно закапало.

Он думал, что после этого прорыва дело с собственной раскруткой пойдет быстрее. Но хрен там! В состав группы его никто не приглашал. Собственной команды так и не вырисовывалось. Со столичными собратьями по несчастью дело не складывалось: большинство этих пацанов изначально относились к Французу свысока – не все же такие, как Купер. Понаехал тут, понимаешь!..

С другими понаехавшими общего языка тоже не находилось. Все кандидаты на дружбу были борзые, каждый хотел оказаться на первом плане. Максим кандидатом в лохи также не выдвигался, не дождетесь!

Потом забрезжила определенная надежда с возможной раскруткой на FM-радиостанциях. Жена Купера по кликухе Марго затеяла заняться агентской работой, позвала в свои подопечные и Француза. Был даже заключен официальный договор.

Но и тут ничего не сложилось. Записывать Максима Коробова не спешили. Купер начал избегать встреч и разговоров. Потом выяснилось, что он еще и бутлегом балуется, и «Синие волны» то и дело всплывают на «Горбушке». Но доказательств его вины никаких не было. И от продаж с «Горбушки» Максим ни хрена не имел. В общем, лажа со всех сторон обложила, и вырваться из этого кольца не получалось.

Как-то Купер посетовал:

– Отец, я тебя всюду пытаюсь продвинуть, но брать не хотят. С твоими тремя композициями кашу не сваришь, продюсерам поток нужен. Наструячь хотя бы десяток хитов, глядишь, кто и вложится.

Максим не очень-то поверил. Но ведь под лежачий камень, как известно… А лягушка, утопающая в молоке, – тоже известно…

И он попытался. С грехом пополам слепил «Катины пальчики». Но Купер при первых же аккордах начал воротить физиономию:

– Не, отец, совершенно не тот саунд. Мода на эту хрень прошла еще пару лет назад. Не покатит, короче, зуб даю!

И тогда впервые к Максиму явилась неожиданная мысль, что Москва попросту забрала у него нечто такое, что и рождало в душе нужный саунд. Выпила из него творческие силы напрочь.

Однако смириться с этой мыслью значило согласиться с тем, что он сделал грандиозную ошибку, свалив из Южноморска. А ведь между тем на родине никто из пацанов тоже не процветал. Торговали на рынках, мотались в Турцию за шмотками, благо недалеко и недорого, некоторые постепенно спивались. Сомнительно, чтобы он добился там большего… И потому он продолжал колотиться в московскую стену.

Чашу терпения переполнил один из ноябрьских вечеров.

Накануне Максим капитально полаялся с куперовской подругой жизни, заявив, что Марго в своей части договора совершенно облажалась, только по ее вине дело с места не сдвигается и что он вообще накапает на нее ментам.

Олух провинциальный, недогадливый и неотесанный! Ни ума, ни фантазии, как говорила учительница музыки Мария Ивановна.

Расплата за глупость не заставила себя долго ждать.

Вечером следующего дня его встретила в темном переулке парочка мордоворотов в «пидорках», надвинутых на глаза.

– Фильтруй базар, шестерка! И смотри, на кого хавальник раскрываешь, – сказали. И добавили: – В следующий раз пальцы переломаем, даже на рынке деревянные пересчитывать не сможешь. Благодари Бога, мы сегодня добрые!

Пальцы ему и вправду не тронули, а то бы тут и кранты музыкальной карьере Француза. Но пару фонарей поставили-таки.

Три дня он отсиживался на съемной хазе, не отвечая на звонки и не выходя на улицу.

А еще через два дня поезд «Москва – Петербург» увозил Максима с Ленинградского вокзала на берега Невы, к новым надеждам.

А еще через полгода он узнал, что в столице грохнули и Купера, и его дражайшую Марго. Подробностями, правда, рассказчики не располагали, но все и так было понятно. Либо супруги кого-то кинули, либо наступили кому-то на очень болезненную мозоль. В общем, переоценили собственную значимость.

6. День первый

Концерт шел полным ходом.

Рвал свою луженую глотку Вовец. Герыч все в той же вязаной шапочке «Спорт», которая не только скрывала разраставшуюся лысину, но и была талисманом (куплено таких у Герыча было аж двенадцать штук), со своей бас-гитарой напуливал мясо так, что даже у Максима по спине время от времени пробегали мурашки. Тимоха, барабанщик, вываливал такие ведра картошки, что Вовец, отрывая правую руку от стойки микрофона, периодически показывал ему большой палец. Клавишник Рома со своими пассажами тоже был на должной высоте. Миха, тряся хайрами, терзал семь струн рыбьего хвоста, все время сваливаясь на откровенное рубилово.

В общем, никакого мольто кочумато – все работали с полной нагрузкой.

Неудивительно, что и пипл в зале тоже завелся.

Наиболее отмороженные уже через десять минут вовсю слэмовали. Присутствующие в зале менты пока терпели – с ними Платон предварительно поработал. Некоторые из служителей порядка, попав под магию жесткого ритма, даже притоптывали каблуками форменных ботинок.

Зяма за звукорежиссерским пультом орудовал ползунками и клавишами.

Ну а Максим дополнял весь этот бардак соответствующим красочным световым спектаклем.

Поначалу он осмотрел с помощью театрального бинокля некоторые ряды, заполненные зрителями, но глаз ни за что не зацепился. Сплошная юнармия…

Нет, конечно, попадали в поле зрения и дамы среднего возраста. Возможно, притопали со своими чадами, дабы те не нарвались на неприятности. А может, и сами фанатели от «Бэдлама».

Как бы то ни было, а никого похожего на Лену он среди зрителей не обнаружил.

Когда бардак дошел до полного маразма, он надел наушники и включил лежащий рядом с пультом аудиоплеер.

Все равно слушать происходящее на сцене ему необязательно – настолько все привычно, неизменно и давно выучено наизусть. Руки сами проделывали необходимые манипуляции, а за мощностью световых потоков все равно следила давно отстроенная компьютерная программа.

Вот когда начнутся композиции, исполняемые на бис, придется следить за тем, что происходит на сцене, а пока…

Сначала он прослушал нежный голосок «Пеночки обыкновенной» – именно так сообщил сопровождающий запись голос дикторши.

Потом пришел черед «Соловья курского». От его рулад Максим чуть не прослезился. И окончательно решил, что после концерта обязательно смотается в гости к Лене. Вряд ли она куда-нибудь переехала со старой квартиры. Иначе бы ему непременно сообщили. Тот же Леха Севас.

Поедет обязательно. Если только она сама к нему не подойдет. А если и подойдет, то тем более поедет.

Хотя если она придет на концерт с каким-нибудь мужиком…

Вот ведь хрень, а в самом деле – есть у нее мужик или нет? Ведь то, что она замуж не вышла, как сказал Севас, совсем не означает, что у нее нет мужика. Сколько людей в наше время живут в гражданском браке! Официально семьи нет, но практически есть. И это, в принципе, нормально. Есть, конечно, такие, кто предпочитает одиночество. Вот он, к примеру. Но таких крайне мало. Впрочем, кабы она была в гражданском браке, Леха вряд ли стал бы говорить, что надо позвонить…

А вообще, Француз, какое тебе дело? Это ее жизнь. Ну не пришла на концерт, и что? Ну пришла туда с мужиком, и что? Кой тебе-то хрен до этого? Только потому, что когда-то миловались? Ты сам по себе, она сама по себе. Такова сермяжная правда вашей жизни…

Тимоха прошелся длинной-длинной дробью по всей своей кухне и размашистым жестом выбросил якобы сломавшиеся палочки себе за спину.

Значит, закончилась «Энергия света», завершающая композиция запланированной на сегодняшний вечер программы. Сквозь звучащие из наушников птичьи голоса прорвались бешеные аплодисменты, а пол под ногами задрожал от ритмичного топота зрительских ног.

Максим выключил плеер и тут же почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Но теперь было уже не до изучения зрительного зала – дальше надо было работать экспромтом. Если на него смотрит Лена, все равно скоро подойдет.

Обычно Вовец исполняет на бис три композиции. Какие именно – заранее не обговаривалось, в зависимости от настроения зала. Каждая композиция длится около пяти минут. Значит, через пятнадцать… ну ладно, двадцать… минут она и подойдет.

* * *

Никто к нему не подошел. Ни через пятнадцать, ни через двадцать минут.

И ни к какой Лене он после концерта не отправился.

Бросить своих на поле боя, как говорится, рука не поднялась.

Когда выступление завершилось, перетаскивали аппаратуру в накед. Естественно, между делом тяпнули по граммульке. Тут даже Платон никогда худого слова не говорил. Сделал дело – гуляй смело…

Потом за кулисы явились местные организаторы, и с ними тяпнули еще по граммульке. А потом вся кодла оседлала подогнанные к концертному залу машины и вовсе перебралась в гостиницу, в люкс Талесникова, чтобы продолжить сейшн. Правда, сначала пришлось вырывать Вовца из толпы фанаток, но тут спасибо ментам – помогли. Оторвавшись от фанаток, по дороге заехали в супермаркет, затарились по полной программе – и выпивкой, и закусоном, и гидроколбасой.

Платон произнес поздравительные речи и дежурно поблагодарил коллектив, вызвав жидкие аплодисменты. Потом предположил, что и завтрашний концерт окажется не менее успешным. Тут поаплодировали крепче и трижды сплюнули через левое плечо.

Все как всегда и никаких сюрпризов.

Потом пошли ответные тосты.

Местные, похоже, со всеми форс-мажорными обстоятельствами изрядно перенервничали, потому что довольно быстро надрались. Но удар держали стойко. Такая работа…

Максим сидел в уголке люкса, в одном из притащенных из собственного номера кресел, и наблюдал, как Вовец и Тимоха нюхают кокос.

Тимоха выложил на стеклянный столик четыре новые жирные «дороги». Сделал Вовцу приглашающий жест. Однако тот вдруг заартачился:

– Не буду больше.

– Почему? – удивился Тимоха.

– Не могу. У меня уже подбородок дергается, вон! – Вовец выпятил вперед челюсть.

Он не врал – нижняя часть его физиономии и вправду мелко дрожала, как будто хозяин то ли собирался разрыдаться, то ли изо всех сил сдерживал подступавшую зевоту.

– Ты что, не настоящий рок-н-ролльщик? – сказал Тимоха, явно стараясь добиться своего.

– Нат… нарст… насто… ящий… – Вовец уже с трудом справлялся с собственным языком.

Барабанщик выкатил на вокалиста безумные уже глаза и решительно рявкнул:

– Тогда долби!

Самое время было оставить Вовца в покое, и Максим уже собирался осадить Тимоху. Но не успел – к нему подсела молодая местная журналистка, только что закончившая интервью с Платоном. В руках у нее был древний кассетный диктофон.

– Добрый вечер! Меня зовут Катя.

Журналистка была вполне ничего себе, с короткой стрижкой, в желтом топе и коричневой, непоправимо короткой мини-юбке. Правда, количество лака на волосах зашкаливало.

Но видывали мы и таких телочек…

– А меня Максим, – представился тот.

Ему в своей жизни не раз приходилось давать интервью, так что дело было привычное.

– Кто же у нас не знает Француза! – воскликнула журналистка. – Вы – гордость нашего города. Про вас даже на сайте администрации есть упоминание. В разделе «Знаменитые южноморцы».

Она изо всех сил пыталась скрыть волнение. Максим, с трудом пряча улыбку, наблюдал, как она теребит край юбки, будто пытается очистить ткань от невидимой грязи; как неуверенно манипулирует диктофоном, время от времени включая и выключая перемотку, а потом врубая воспроизведение и внимательно вслушиваясь в голос, доносящийся из недр аппарата.

Голос принадлежал вовсе не Платону.

– Как я забил гол? – рассказывал какой-то мужик. – Да как обычно. Головой. Гришан прошел по левому флангу, а я – в центре штрафной. Гришан мне кричит, он все время, когда меня видит, кричит: «Валерка, лови, на ху…»

Катя мгновенно вырубила голос, снова включила перемотку и извиняющимся тоном сказала:

– Простите, ради бога! Диктофон не мой, у подруги взяла, а она из спортивной редакции. Еще и кассеты чистой под рукой не оказалось, дала мне вот эту, у нее там тоже интервью. Где-то тут должно быть пустое место, где-то…

«Что я здесь делаю?» – подумал Максим. Но ничего не сказал.

Катя снова нажала Play, и голос из диктофона, уже разгоряченный, сообщил и интервьюерше, и интервьюируемому:

– Ворота прямо передо мной, вратарь завалился вправо, Гришан кричит: «Валерка-а!» Ну, думаю, ну все, на ху…

Катя снова гневно запустила перемотку.

«Что я здесь делаю?» – снова подумал Максим. И опять ничего не сказал.

Наконец диктофон просто зашипел незаписанной лентой. Катя счастливо заулыбалась победе, достигнутой в неравной борьбе с бездушной машиной.

«Валить отсюда надо, – подумал Максим. – И ты, Француз, прекрасно знаешь, куда!»

Катя нарисовала на личике такое выражение, как будто ее передает в прямом эфире «Первый канал», и затараторила:

– Вам доводилось работать со многими звездами, вы – легендарный художник по свету, можно сказать, Айвазовский нашей эстрады, скажите: правда, что свет – это тоже музыка и что вас вдохновляет на создание ваших симфоний?

«Ой, валить надо! – подумал Максим. – А то Айвазовский нашей эстрады нарисует сейчас такую картину, что эта девочка начнет сурлять со смеху».

Катя молча смотрела на Максима. Диктофон самозабвенно записывал звон посуды и голоса кого угодно, но только не «Айвазовского нашей эстрады».

Максим посмотрел на часы. И снова на журналистку.

Неужели она думает, что с таким лицом можно задавать вопросы, которые ее интересуют?

Между тем Катя начала нервничать, голос ее стал деревянным и разбился на отдельные реплики:

– Непонятно, да? Сложно? Простите. Упрощу вопрос. Вы – художник по свету. Правда, что свет – это тоже музыка?

Максим уже не мог молчать. У девочки же вся предстоящая карьера рухнет, если она не будет знать, с каким выражением лица задает людям вопросы. Это же радиожурналистика, а не газетная заметка или интернет-блог!

– Что с тобой? – спросил он.

– Не поняла… – растерянно сказала Катя.

– Сейчас, подожди.

Максим поискал глазами цифровуху, обнаружил ее на полу за креслом, поднял, включил и поставил на стол, направив объектив на Катю. Потом развернул к журналистке вращающийся на консоли дисплей.

Катя удивленно уставилась на изображение собственного лица.

«Вряд ли она что-нибудь поймет», – подумал Максим и, не дожидаясь Катиной реакции, встал. Вышел на балкон.

Совсем рядом были море и лунная дорожка на нем.

Ну да, обитатели люкса должны видеть именно такую картину.

Окна в номере Максима смотрели в противоположную сторону, на не очень далекие горы. Там было их с Леной место. Он даже примерно представлял – в каком направлении. Правда, вчера он побывал там в одиночку. И этот проступок требует непременного исправления. В кратчайшее время…

«Валить надо отсюда, – снова подумал он и покинул балкон. – Даже если тебя не ждут».

Катя смотрела на него из того же угла с прежним удивлением. Видимо, полагала, что он продолжит отвечать на вопросы и «Айвазовский нашей эстрады» все-таки поделится с нею великим знанием, что свет и в самом деле тоже музыка.

Она так ничего и не поняла. И, скорее всего, уже никогда не поймет.

Он улыбнулся журналистке, пересек номер и вышел в коридор. Как и ожидалось, удивленных вопросов в спину не донеслось. Даже от Платона, вечно озабоченного неожиданными желаниями своих подопечных.

* * *

Максим шел по знакомому с детства району.

У него хватило мозгов оставить «альфу ромео» на стоянке возле гостиницы. Хотя на машине тут езды всего пять минут, но, даже будучи изрядно под мухой, торопиться все равно не надо. А то случается, что минуты превращаются в часы и дни. Или еще круче – в месяцы и годы…

Улицы города были пустынны и тихи. Вообще эта часть Южноморска мало изменилась. Хотя кое-где привычных глазу домов не наблюдалось – на их месте вызывающе торчали теперь бойцы армии новостроя, гордые, устремленные к небу, разукрашенные переливчато-радужной фасадной рекламой. Бессердечные победители в вечной войне старого с новым, хрен им в сумку!..

Но дом Лены свою линию обороны пока еще держал. Не на того нарвались, падлы!

Максим прошел через металлические кованые ворота, стоящие на своем месте уже более ста лет.

В отличие от вчерашней необычности родного двора, тут все оказалось в полном порядке. Расставленные по периметру многочисленные машины не сумели подмять под себя небольшую купу деревьев в центре. Хотя бои за это место наверняка велись активно – на месте деревьев можно было бы разместить штук десять четырехколесных монстров. Но кто-то явно не поддался нажиму, и хотя бы временно новое тут битву проиграло.

Максим поднял глаза. Знакомое с детства окошко на третьем этаже сияло сквозь задернутые шторы мягким оранжевым светом. Значит, хотя бы торшер в ее комнате, занимавший место в изголовье кровати, устоял перед натиском современной мебели, выдержав модный приговор.

Максим шагнул под ветки магнолии, чтобы не торчать на виду у всего двора. Из памяти выплыли воспоминания, и бороться с ними было абсолютно бессмысленно…

Зима. Во дворе – крайне редко и ненадолго выпадающий снег.

Максим, молодой и изрядно разгоряченный портвейном «Кавказ» и близостью подруги, на спор вылезает из Лениного окна. К окну снизу тянется виноградник. На Максиме, несмотря на холод и снег, тонкая белая рубашка и летние брюки. Галстук, носки и ботинки остались в комнате.

Лена, высунувшись из окна, в голубой кофточке с вырезом на груди, хохочет и призывает Максима прекратить вино пьянствовать и безобразия нарушать. За ее спиной – азартные физиономии друзей, которые призывают ни в коем случае ничего не прекращать.

Максим стремительно спускается по виноградной лозе. Касается босыми ногами задубелой земли. Непроизвольно ежится, но тоже хохочет. Он победил, трясите кошельки, братцы!

Из окна проигравшие спор друзья кидают ему желтые рубли и зеленые трешки. Максим, рассовав разноцветные купюры по карманам, тут же лезет назад, наверх. Бежать босиком в магазин все-таки даже для поддатого – явный перебор.

Из окна второго этажа высовывается разъяренный дед Никита, проведший на фронте всю войну, но оставшийся в живых и потому считающий, что он всегда и во всем прав. Дед яростно пытается сшибить Максима с виноградника шваброй. Максим отчаянно борется с дедом, отбирает у него швабру, но забраться с нею наверх попросту невозможно. Поэтому, снова оказавшись на земле, он разухабисто сжимает швабру на манер гитары и поет строчку из «Битлз»:

– Лав, лав, лав… Ол тугезэ! Лав, лав, лав…

Дед Никита только плюется и обещает надрать засранцу уши…

Максим мотнул головой. До подъезда было рукой подать. Но он сел на скамейку рядом с магнолией и неторопливо закурил.

Спешка нужна только при ловле блох…

Он снова посмотрел на окно.

Мягкий оранжевый свет торшера призывал к активным победным действиям в войне времен.

Ему вдруг вспомнился клип английской группы «Квин», тот самый, где вся компания летит на железнодорожной платформе по рельсам, влекомая к цели паровозом, прошибающим пенопластовую глухую стену под виадуком. И Фредди Меркьюри поет о любви, о возможном прорыве к ней.

А тут вот, сейчас, совсем не требуется прошибать стенки! Надо всего лишь подойти к домофону, нажать пару раз кнопку, дождаться, когда тебе ответит знакомый голос, и произнести – всего четыре слова: «привет… открой… мне… двери…»

И все!

Максим докурил сигарету до фильтра, выкинул окурок в стоящую рядом урну и двинулся к подъезду.

Его встретил приветливо мигающий огонек на пульте домофона. Оставалась сущая мелочь – набрать на пульте две тройки. Уж номер-то Лениной квартиры он помнил всю жизнь. Нажать два раза тройку и кнопку вызова и услышать из динамика такой родной голос. Вот сейчас, три мгновения и…

Однако ноги сами понесли его прочь из двора.

Нет, никаких троек и кнопок вызова!

И никаких голосов!

Сейчас он спокойненько дотопает до гостиницы, поднимется в свой номер, стараясь не разбудить Герыча, если тот уже удрал от Платона Иосифовича. И завалится спать.

Спать, братцы. Дрыхнуть без задних ног. Давить подушку. Друшлять…

А тройку и кнопку вызова на дверях Лениного подъезда он нажмет после завтрашнего концерта. Если, конечно, Лена опять не придет в «Морскую жемчужину».

Обратная дорога показалась ему гораздо короче.

Впрочем, так бывает часто. И не только в случае, где ты куда-то идешь с удовольствием, а не из-под палки.

Когда он добрался до своего номера, там было темно, тихо и пусто – видимо, Герыч все еще ошивался в люксе. Лишь проникающий в приоткрытую форточку ветерок шуршал оконной шторой.

Максим, не зажигая света – хватало того, что шел от уличных фонарей, – выкурил сигарету, размышляя, чего же ему хочется теперь, когда он покинул поле боя с самим собой.

Можно было, конечно, и вправду завалиться баиньки, но после прогулки в нем открылись немереные силы. И душевные, и физические. Не хрен спать в подобный вечер! Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!

И он решил смотаться туда, в люкс Платона, к родным людям. Прикинуться шлангом, если начнут задавать вопросы, куда он девался. Извиниться перед Катей и все-таки сыграть роль Айвазовского отечественной эстрады. Водку попьянствовать и безобразие понарушать. И обязательно надраться до поросячьего визга, братцы-кролики! Чтобы душа очистилась от неподъемной тяжести.

Он раздавил окурок в пепельнице и поступил согласно разработанному только что плану. По крайней мере, вышел из номера и отправился в люкс.

7. Взгляд в прошлое

Северная столица понравилась Максиму гораздо больше Первопрестольной.

Очень быстро ему стало ясно, что люди здесь подобрее и не столь распространен принцип «Человек человеку – волк».

Правда, и с баблом здесь было пожиже, а потому многие, планирующие сделать карьеру, достойную самих себя, сваливали в Москву. Но туда ему всегда можно вернуться, связи-то никуда не делись. А пока требовалось подкопить «творческого багажа», как в придачу к мнению Купера выразился один из пройдох-продюсеров, проживающий в пределах Садового кольца. И в общем-то, они были правы. Максим и сам прекрасно понимал: с тем, что есть за душой, хрена с два развернешься.

Кроме того, ему понравилось, что в Питере оказалось очень много воды. И потому город чем-то напоминал ему родной Южноморск.

Да, вода тут была серая, а не голубая, но это не главное. Главное: можно было выбраться в район, где перед глазами простиралась морская гладь – пусть и не столь обширная, как дома, и ограниченная уходящими на запад берегами Финского залива. А эта картина гасила накопившееся раздражение в сердце и подпитывала душу надеждой, немедленно перераставшей в творческую энергию.

Причем для того, чтобы выбраться на берег моря, требовалось совсем немного времени – Максиму удалось снять хазу неподалеку от большой воды, на острове, носившем дурацкое прозвище Голодай, хотя официально его именовали островом Декабристов. Как позже выяснилось, неподалеку от того места, где располагалась снятая хаза, и в самом деле были похоронены повешенные когда-то царем дворяне-революционеры.

Кстати, жилье обходилось Максиму дешево, хотя район считался довольно дорогим. Но тут просто повезло – хозяин оказался достаточно приличным человеком и не собирался рвать с гостя все жилы.

В общем, окрыленный надеждами перебежчик рассчитывал на творческую пруху и начал ковать железо, которое показалось ему горячим.

Он успел познакомиться кое с кем из завсегдатаев местного рок-клуба, который, правда, почти сразу закрылся. Впрочем, некоторые из новых знакомых после закрытия перебрались в другое место, на Пушкинскую, 10, и потому ничего страшного не произошло. Но для Француза ситуация в Питере практически ничем не отличалась от ситуации, что сложилась за семь сотен километров отсюда. Деньги на раскрутку требовались и тут.

Не помогло ему и знакомство с одним из самых авторитетных питерских музыкантов Бобом Рухшаном, руководителем легендарной группы «Норд Метрополь», известной еще с рубежа 60–70-х.

Злые языки выстебывали Боба, утверждая, что когда он искал имя для своего музыкального коллектива, фантазии хватило только на объединение названий двух популярных общепитовских контор. И что якобы выбрал их, потому как был большим любителем тортов и пирожных.

На самом деле «Норд Метрополь» означал завуалированное «Северная столица», намекая на родной город собравшихся в группу рокеров.

А вот намеки на любовь к сладенькому могли иметь под собой правдивое обоснование, поскольку через много лет выяснилось, что Боб болен сахарным диабетом.

Как бы то ни было, этот долговязый мужик оказался в полной готовности помочь понаехавшему неофиту. Одна беда: подобно большинству творческих людей, умением накапливать бабло он совершенно не обладал. Неинтересно ему было это занятие. Однако у него хотя бы имелся авторитет среди питерских. Да и некоторые рокеры, перебравшиеся сюда из Ебурга, перед ним тоже пальцы не гнули. А что имелось у Максима кроме родной гитары и призрачных надежд?

Так Француз просуществовал с полгода. Деньги на хазу пока водились, но рано или поздно эта лафа грозила завершиться.

Он таскался на берег залива, который местные называли Маркизовой Лужей, глазел на водную гладь, пока Лужа не покрылась льдом, а потом пытался родить из себя новую композицию. Композиции-то рождались, но даже самому автору было понятно, что это совершеннейшая лажа. Переезд ему в творческом плане ничем не помог. Былая энергия куда-то девалась, а пополнить ее запасы было нечем. Не портвейном же! Он уже хорошо понимал, что винище – это тупиковый путь. Но пустоту в душе периодически приходилось заливать.

И как-то, когда вот так сидели и заливали в одном из закутков на Пушкинской, Рухшан дал ему совет.

– Знаешь, Француз… Это, – он постучал ногтем по ноль-семь-фугасу, – некоторым очень помогает. Хоть и ненадолго. Но ты и к числу таких счастливчиков, увы, не относишься.

Рухшан отличался от других музыкантов тем, что мало пользовался рок-сленгом. Впрочем, это было и неудивительно, поскольку к этому времени он уже отметился и на литературном поприще, а там на одном сленге далеко не уедешь.

– В общем, бабу тебе надо завести. Некоторым такая перемена в жизни тоже очень помогает.

У Максима отвалилась челюсть. Не то чтобы у него никогда не было баб – имелись, и в немалом количестве, у кого из рокеров их нет, – но ему никогда не приходила в голову мысль, что женщина может быть источником творческой энергии.

Портвешок – бесспорно, травка тоже порой помогает, но баба? Да на нее хрен знает сколько надо потратить! И не только физических сил, но и бабла. Которого и так-то в кармане днем с огнем не очень отыщешь.

И вообще, кабы такое ему казалось делом, он бы давно уже Ленку Волкову попытался перетащить из Южноморска к себе. Не факт, что поехала бы, но попытка не пытка…

– Я тебя в следующий раз познакомлю с одной, – сказал Боб. – Очень примечательная подруга!

Шандарахнули еще по стакану. И еще. И еще.

Назавтра, маясь от похмелья, Максим и думать забыл про Рухшанов совет. С бодуна порой не только разговоры, но даже и поступки собственные не вспомнишь. Одно неясное сожаление живет в душе, даже если и не натворил ничего…

А вот Боб пьяный треп запомнил.

И при следующей встрече на Пушкинской сказал:

– Вот, Француз, знакомься, это – Фрейя. В миру ее зовут Настя.

Из-за его могучей спины появился довольно симпатичный бабец. Ладная фигурка угадывалась даже через традиционную джинсу. А к буферам под футболкой и вообще никаких претензий выдвигать не стоило. Правда, юной она явно не была, но разве это недостаток среди музыкальной братии?

– А это Француз, Фрейя, – продолжал Рухшан. – Подает кое-какие надежды. Ему только некоторая помощь требуется. Возьмешь под свое крыло?

Рукопожатие у девицы ощутилось достаточно крепким, почти мужским, как будто она играла на бас-гитаре.

Так, впрочем, позже и оказалось.

– Фрейя недавно из Ебурга приехала. Чистым рокером я ее, конечно, не назову, уж больно на скандинавщине помешана. Но музыка у нее крайне необычная. И довольно часто пробивает до печенок.

– Спасибо, Боб, – отвечала девица голосом, в котором не чувствовалось ни прокуренности, ни пропитости.

«А почему бы и нет? – подумал Максим. – Чем черт не шутит! Хуже-то уж всяко не станет».

Так началось их знакомство.

Через полчаса они сидели в привычной компании за бутылкой портвейна. От вина новая подруга не отказывалась.

Максим рассказал недавней ебурженке, откуда понаехал в Питер. Но к тому факту, что он вырос в Южноморске, она отнеслась без особого интереса. Лишь спросила, не рванул ли с ним кто-то из друзей-приятелей. А выслушав ответ, сказала:

– Тяжело тебе придется. С единомышленниками намного проще.

– Так и ты же ведь одна.

– Мне легче. Я – не рокер. Мои композиции можно и без группы исполнять.

Ни одной ее композиции Максим пока не слышал, но вряд ли она врала. Да и Рухшану беспричинно хвалить девицу не было никакого смысла. Не сводник же он в самом деле!

– Слушай… А почему Фрейя? Ты же Настя.

Девушка взяла со стола заново наполненный стакан с вином и уселась в кресло. Положила ногу на ногу и сделала глоток.

– Знаешь, как в нашей среде порой бывает… Твое родное имя вдруг становится вовсе и не твоим. Вот у попсовиков есть уже Алла – Пугачева. И все остальные Аллы вынуждены брать себе псевдонимы. Алла Агеева называет себя Машей Распутиной. А Алла Перфилова – Валерией. – Она помолчала. – Так и у нас. Есть только одна Настя – Полева. А все остальные рылом не вышли.

– Но почему Фрейя? Кто она такая?

– Богиня в скандинавской мифологии. Занимайся я русским фолк-роком, назвалась бы Купалой. В общем, долго рассказывать. Заинтересуешься – сам прочитаешь. В мифологических словарях она присутствует.

* * *

Они оказались в одной постели уже через два дня.

Фрейя была очень хороша и на этом фронте.

Симфония любви длилась всю ночь.

Утром жарили яичницу и разговаривали.

Потом он исполнил для нее «Волны». Композиция Фрейе понравилась.

– Ты эту вещь кому-нибудь показывал?

– Показывал. – И он рассказал ей историю с Купером и Марго.

Она покивала:

– Ну, это неизбежные потери для большинства начинающих. Так что забей! Пиши еще.

– Пытаюсь. Но что-то в последнее время не слишком прет. Как будто и не я сочиняю.

– А вот на это наплюй. Такое у всех бывает. И у меня – тоже. Но я выяснила одну вещь: работа никогда не проходит впустую. Рано или поздно все пригождается. Главное, не поднимать лапки кверху и продолжать пахать!

Потом Фрейя попыталась пристегнуть нового любовника к своему делу. Видимо, поняла, что с непременной пахотой у него проблемы. Держать себя в ежовых рукавицах не всякий способен. Тут характер требуется. Но любому можно хоть как-то помочь, если вызвать в нем чувство ответственности перед другими. Тут только совсем уже слабохарактерный махнет рукой. А парень, решивший сменить родной город и привычную жизнь на столичные надежды, таким не может быть по определению.

В общем, она Француза сподвигла. С помощью Рухшана организовали даже несколько квартирников. Фрейя пела и играла ритм, Максим исполнял лидер-партию. Первое выступление перед народом прошло на ура. А дальше количество гостей неуклонно уменьшалось. И стало понятно, что особого восхищения образованный дуэт у слушателей не вызвал.

Много позже Максим понял, что ругали, в общем-то, исключительно из-за чувства ревности. Не одобряли, что такая, как Фрейя, выбрала себе неведомо кого. Понял он и то, что вполне мог случиться и прорыв в судьбе, надо было только потерпеть. Как говорится, бить в одну точку. Ну, типа той лягушки в крынке с молоком.

Однако терпения у него не хватило. Музыка Фрейи ему душу не грела. Родилась, правда, «Пищаль Одина», но, судя по всему, композиция эта тоже оказалась не тем, что хавает пипл.

Через полгода, когда и постель перестала рождать в душах чувство новизны, Француз и Фрейя разбежались. Слава богу, без боя горшков – остались друзьями.

Однако совместная жизнь не прошла для Максима впустую: через Фрейю организовалось еще одно важное знакомство – с Алексом Массовским, известным уже к той поре писателем и киносценаристом, открывшим собственное издательство с весьма говорящим названием «Новый тромбон». Фрейя даже сводила Максима в офис издательства, расположенный на Первой линии Васильевского острова, где глава его некоторое время побеседовал с новым знакомцем. Оказывается, помимо кино, литературы и издательских дел Массовский интересовался еще и современной музыкой и уже несколько лет печатал в питерских журналах статьи под рубрикой «Незнайка в стране Рока». Алекс систематически бывал на Пушкинской и наблюдал за жизнью музыкальной тусовки изнутри. А потом свои наблюдения оформлял в виде интересного людям текста. Рокеры его привечали: кому не хочется, чтобы о нем рассказали не в разговорах под стакан, а на страницах популярной в ту пору «Авроры»?

Позже выяснилось, что написал он статью и о подающем некоторые надежды молодом певце и композиторе из Южноморска.

Через много лет оказалось, что статья эта способна повлиять на дальнейшую судьбу уже переставшего быть молодым Француза.

Но тогда Максим ни о чем таком и не догадывался и через полгода после расставания с Настей-Фрейей вернулся в Белокаменную.

А там вновь начал биться головой о глухую стену.

И помимо сменявших друг друга красоток в холостяцкой постели его грела мысль: время, угробленное на работу, никогда не будет потрачено зря.

8. Дни второй и третий

Максиму снился совершенно дурацкий сон.

Никакого волнующегося моря, никакой Сюзи под ногами.

Никакого восторга в сердце и никакого ужаса.

Тренажерный зал незнакомого фитнес-клуба. В несколько рядов механизмы самого различного предназначения – для рук, для ног, для брюшного пресса. Стены высоченные, с огромными окнами, сквозь стекла сияет жаркое солнце – явно не осеннее. Между окнами – зеркала, в которых отражаются мужчины и женщины в спортивных одеждах. Вместо потолка тоже сплошные зеркала.

На дальней стене, напротив входа – большой баннер «Фитнес-клуб “Сильные люди”». Помимо букв на баннере круто накачанный мужик и примерно такая же дама.

Сильных людей в зале очень много. Некоторые стоят в очереди перед наиболее популярными тренажерами. Похоже, им совершенно некуда спешить, поскольку ни на одном лице не видно ни нетерпения, ни раздражения. Где еще такое можно увидеть?

Занимающие «рабочие места» пашут в поте лица и по полной программе, будто не они платят за возможность потренироваться, а им – за трудолюбие и усердие.

Возможно, и Максим пахал на силовых тренажерах – просто сон тогда еще не взял его в свои объятия, – но сейчас уделом бедняги была беговая дорожка.

Вообще-то, дело знакомое, он пару раз начинал посещать качалку. Впервые – когда бросил курить и его стало разносить как на дрожжах. Это случилось еще в Питере.

Кстати, и Настя-Фрейя некоторое время поощряла его инициативу, пока ей не осточертело.

Качалка находилась на улице Кораблестроителей, неподалеку от дома, где он снимал хазу, и называлась «Планета Фитнес». Ходьбы до нее было всего пять минут. Хороша она еще оказалась тем, что кроме тренажерного зала, джакузи и бани с сауной в ней имелся бассейн, хоть и не очень длинный. Уроженцу приморского городка, привыкшему купаться едва ли не круглый год, да еще и серферу, такое было особенно в кайф. Правда, его серферские навыки тут были совершенно ни к чему, но не все ж коту масленица.

Однако через пару месяцев обнаружилось, что гораздо проще и дешевле снова начать курить, чем мучить бедную тушку систематическими и ужасными нагрузками, от которых на следующий день ныли все мышцы.

И Максим, вслед за Фрейей, вернулся на прежнюю колею, согнав лишний вес безо всяких физкультурных проблем…

Вторая качалка случилась много позже, уже после возвращения в Белокаменную и знакомства с Платоном. «Спортлэнд» на Волгоградском проспекте. Этот подвиг тоже был недолог, поскольку ужаса меньше не стало. Даже более того, нагрузки теперь казались совершенно невыносимыми и требовали бесконечных волевых усилий. И выдержал он вообще всего лишь месяц, поскольку тут изначальной поддержки вообще не было никакой. Пришедшаяся на ту пору близкая подруга откровенно говорила, что у него крыша протекла. Хорошо хоть абонемент на целый год не взял, иначе бы и вправду получились впустую потраченные деньги…

Мда-а-а, были времена, аж самому не верится. И какой же кайф, что теперь подобное может происходить исключительно во сне!

Максим глянул на счетчик и обнаружил, что пробежал уже более трех километров. Видимо, шевелит копытами очень давно, неудивительно, что взмок и настолько устал. Правда, работе определенно помогает музыка: оглушительно громко играет жесткий техно-транс.

А вот это странно: обычно в тренажерных залах звучит какое-нибудь «Радио Максимум» с негромкой ритмичной музыкой, легко ложащейся на душу и десятикласснику, и бородатому деду преклонных лет, на старости вдруг озаботившемуся последствиями долгой нетрезвой жизни.

Впрочем, чего только во сне не бывает. Ведь наяву он бы хрен пробежал три километра. Давно бы выпал в осадок. Да и тут самое время сходить с дистанции. Но ведь едва спрыгнешь с тренажера, твое место тут же займет томящийся в очереди товарищ по несчастью. И почему-то сейчас это Максиму совершенно не по фигу, как будто от бега зависит сама его жизнь. Типа сойдешь с дистанции – и тут же кони бросишь.

Останется тебе последний отрезок дороги – на кладбище, под земельку и под памятник с выбитой в мраморе эпитафией «Здесь лежит сошедший с дистанции Айвазовский нашей эстрады».

И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча…

Нет, братцы, не дождетесь! Много вас вокруг, да не всем сия ноша по плечу.

И он продолжал свой бег.

Постепенно ноги наливались неподъемным свинцовым грузом, в поясницу время от времени втыкали раскаленный лом, а голова то исчезала напрочь, то снова обнаруживалась на прежнем месте. Мысли давно уже путались, как водоросли на стремнине. Картинка перед глазами то и дело прерывалась чернотой, как будто неведомый смотритель включал и выключал маяк. С Курта бы, наверное, такое сталось…

Потом маяк перестал мигать, и зрение восстановилось.

Из потемневших по неведомой причине окон внутрь зала протянулись к Максиму бледно-цветные нити, похожие на лески, будто кто-то пытался поймать его сразу на огромное количество удочек. Видимо, организм совсем уже перестал сопротивляться перенапрягу.

Но останавливаться ни в коем случае было нельзя. Иначе смерть!

И сердце упрямо и бесперебойно продолжало гнать кровь по сосудам ног.

В какой-то момент на зеркальной стене между окнами возник большой дисплей проектора, отдаленно похожий на тот, что Максим использовал для демонстрации картинки во время «бэдламовских» концертов. Но лейбл на его панели оказался совершенно незнакомым. Или это память отказывает?..

Да нет, память в полнейшем порядке: на дисплее сменяют друг друга многочисленные дорожные знаки, указатели транспортных развязок, разноцветные вывески магазинов, схемы проезда… Это же дорога от Южноморска до аэропорта. Только утром сегодня проезжал, когда встречал Платона со товарищи. Так что на мозги жаловаться грех! Есть еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах…

Окружающее начало рваться, будто неведомые силы полосовали обтерханный и залапанный экран в древнем кинотеатре.

Максим продолжал мчаться по черной ленте тренажера, все ускоряющей и ускоряющей движение… Судорожно вытер физиономию неведомо откуда взявшимся синим махровым полотенцем. Полотенце сначала отсутствовало, он точно помнил, негде было спрятаться этому куску ткани, он возник на шее по ходу тренировки…

Максим, едва не задыхаясь, короткими глотками попил воды на бегу из бутылки, которой прежде тоже не было…

Сдаваться нельзя, он совершенно точно это понимал. Кто-то испытывает его на прочность и твердость характера – не зря же продолжают тянуться к нему эти разноцветные лески-нити…

Кто бы ни устроил эту проверку, у контролера наверняка есть право на нее. И если ты не выдержишь – тебе конец! Получится, что ты впустую угрохал уже потраченные силы. А потому обязан бежать. Секунда за секундой, минута за минутой, час за часом, день за днем… И ты бежишь, бежишь, бежишь… И вообще, работа никогда не пропадает зря.

Так говорила Настя-Фрейя. В этом давно убедился и он сам. Жизнь заставила… А посему вперед, на мины!

Максим уже чувствовал себя совершенно истощенным, но все еще не сдавался, продолжая автоматически переставлять ноги. И бежал, бежал, бежал…

Откуда-то донеслись голоса. Понять, что именно говорят, было невозможно, но голоса казались знакомыми. Ясно только, что они вовсе не просили его прекратить движение. И он продолжал бежать…

А потом словно холодная волна окатила его с ног до головы. Море в жаркий полдень…

И все-таки стало ясно, что это был всего-навсего сон.

Потому что кошмар закончился, и Максим проснулся.

* * *

Люсинда приняла окончательное решение.

Другого выхода нет.

Они не встречались со Светкой целых два дня – с того самого момента, как мимо пронесся черный лимузин с «бэдламовцами», увозящий всю компанию в неведомые дали, в счастливую красочную жизнь, в которой не было места грусти и несчастьям; в которой существовали красочные концерты и многочисленные телевизионные интервью; в которой парней ждали у подъезда их поклонницы и у всякой поклонницы была надежда.

И Светка тоже надеялась. Она встречалась с Бардом. Конечно, он старше ее, но тоже известный – пусть только в Предгорице – человек. И далеко не бедный. Светка хвасталась, что он собрался подарить ей машину, такую красную, быстроходную… как же ее?.. О! «Альфа ромео». Даже уже купил. Светка, правда, еще не видела подарок, потому что Бард обещал показать его только после того, как она окончит автошколу. Типа чтобы был мотив учиться. Старый хрен!

Но не дурак – Светка и правда училась. И уже каталась с инструктором по городу. И даже освоила разворот… как его?.. О! «В три приема». Семь потов с нее сошло, но инструктор сказал: «Годится».

А у Люсинды надежды не было. Леонардо Ди Каприо жил за океаном и даже не знал о ее существовании. Как-то она даже написала электронное письмо по адресу, который вроде бы принадлежал ему. Замучилась на английский переводить. Но ответа, естественно, не получила. То ли обманули и адрес был не его, то ли сам Лео внимания не обратил. К нему же, наверное, тысячи таких писем приходят…

В общем, выхода не было.

Однако ей требовалась поддержка.

Она не очень верила, что ее получит, но чем черт не шутит? И потому сегодня она позвонила Светке.

– Ой, Люсинда, – сразу затараторила та, – я тут вот что подумала, сегодня «на-найцы» в Предгорицу прилетают, а давай смотаемся в аэропорт, а то я Натаху позвала, а она, такая, типа я их не люблю, со всякими «Фаинами», а чего их не любить, поют, как и все, и красавчики, давай…

– Подожди, Света, – оборвала ее словесный понос Люсинда. – Я не хочу встречать «на-найцев». У меня есть другое предложение. Вот только, боюсь, оно тебе не понравится.

– Какое предложение? – В голосе Светки зазвучал неподдельный интерес.

– А ты приезжай ко мне. Вот и узнаешь. – Люсинда попыталась добавить в голос таинственности, но получилось плохо.

Тем не менее Светка размышляла всего несколько секунд:

– Класс, приеду, через час буду, у тебя новый парень?

Она всегда была любопытной.

– Нет, парень у меня старый. Приезжай!

– Буду. – Светка отключилась.

А Люсинда отправилась в ближайшую «Пятерочку».

За вином.

С вином все всегда решается проще. Это известно всем.

9. День четвертый

В окно номера лился утренний свет. Шторы не были задернуты.

Как это он вчера забыл про них? Видно, совсем затемно уже ложился.

Максим поднял голову и с некоторым удивлением обнаружил, что спит одетым на идеально заправленной постели. А ведь привычка раздеваться перед сном у него была доведена до автоматизма. Известно, что люди часто начинают опускаться именно с этого. Сперва улечься в кровать одетым. Потом перестать умываться по утрам. А затем, глядишь, и окончательно выпал из жизни. Ну нет, голубок!.. А ну-ка подъем!

Он попытался встать и невольно ойкнул от боли, мгновенно родившейся в правой икре. Полежал некоторое время, надеясь, что мышцу вот-вот отпустит. Однако боль не проходила. Помогая себе руками, он сел на кровати и принялся массировать ногу.

Вот же ж мерзость какая! Такого прежде не случалось. Уж что-что, а ноги у серфера натренированы будь здоров!

Отлежал, что ли? Или нежданно-негаданно нарисовались первые признаки приближающейся старости?

Кто-то говорил, что возрастные болячки так и приходят – как гром среди ясного неба.

С памятью тоже происходило что-то непонятное.

Нет, он хорошо помнил, что боролся во сне с беговым тренажером… А потом утирал полотенцем вспотевшее лицо… А потом, почему-то прямо на бегу, короткими глотками лакал воду из бутылки…

Но перед этим-то что происходило?

Видно, нехило надрался вчера! Кстати, где? И с кем? И как оказался тут, в компании с незадернутыми шторами?

На эти вопросы память ответить не пожелала.

Впрочем, такое с нами происходит не впервой. Вспомним, никуда не денемся!

Вот, кстати, уже и всплыло кое-что. В давние годы существовала околоспортивная байка со словами «во рту сухи, в глазах черны». Как раз про такие случаи…

И, кстати, бутылка! Самое подходящее воспоминание.

Он открыл стоящую возле кровати тумбочку и с надеждой заглянул внутрь. Бывало, там кое-что с вечера оставлялось – для немедленной поправки здоровья утром. И здоровье, разумеется, тут же поправлялось.

Если бутылка оказывалась не пуста, то налить стопочку, загнать в себя, обязательно занюхать кусочком черного хлеба, прочувствовав его аромат, а потом небольшой кусочек этого же хлеба размеренно сжевать, прислушиваясь к организму. Если в бутылке после этого оставалось, то операцию непременно тут же повторить.

Но в третий раз – ни-ни! Иначе сработает закон «С утра выпил – весь день свободен». Или, проще говоря, начнется второй день пьянки…

Увы, сейчас в тумбочке не оказалось ничего.

Даже электробритвы, которая там вроде бы лежала.

Зато валялись котлы марки «атлантик» с неподвижной секундной стрелкой. Стояли на десять шестнадцать. То ли утра, то ли вечера.

А рядом с ними – еще одни. «Романсон». На них – девять двадцать пять. То ли вечера, то ли утра. Но эти, по крайней мере, ходят.

Гримасничая от боли, он встал на ноги и подгреб к окну.

Снаружи вообще светило солнце. Значит, утро. Хотя в Питере по вечерам тоже солнце… И, кстати, вон море перед глазами!

Где это он? Куда попал? Нет, братцы, квасить надо определенно завязывать. Хорошее самочувствие скоро теряется, да нескоро находится…

О! Такие мысли к нему уже являлись. Кстати, именно по утрам – и не раз. Похоже, память возвращается.

Ладно, займемся-ка обычными делами, которые отличают нормального человека от опустившегося. И будем надеяться, что ничего не изменилось и память вернется в полном объеме.

Он скинул одежду, бросил на одно из двух кресел, стоявших бок о бок, прошел в ванную, открыл воду и принялся умываться.

Подожди-ка, а где его зубная щетка – бело-зеленая такая «орал-би» – и тюбик пасты «бленд-а-мед»? Лежали же на полочке над раковиной…

Куда-то засунул вчера, когда зубы чистил спьяну… Но, по крайней мере, память действительно начинает возвращаться. Щас, звенышко за звенышком, вытащится из небытия и вся цепочка вчерашних событий…

Полотенца на крючке оказались совершенно нетронутыми. Неужели горничная заходила, пока он спал? Как-то сомнительно!

Он обновил полотенце, вытерев лицо и руки, и вышел из ванной. Осмотрелся еще раз.

Пол был совершенно чистым, а кровать – идеально заправлена, хоть он всю ночь и провалялся на ней. Хрень какая-то!

И тут в памяти еще что-то забрезжило.

Погоди-ка, а почему это кровать-то в номере одна-одинешенька? Он же делил жилище с Герычем! Как и всегда на гастролях…

Во! Мы же на гастролях!

Ну, теперь понятно, почему вчера так надрались. Обычная гастрольная ситуация. Вот только где же бедняга Герыч? Неужели так и не добрался до родной койки?

Нет, погоди, какая тут родная койка, если номер одноместный? Но почему?!

Неужели пацаны, еще способные передвигаться, однако уже совершенно неспособные соображать, перетащили бесчувственное тело Француза не в тот номер? Ну, это как раз вполне возможно. Бывали такие случаи.

Кто у нас жил в одноместном? Платон жил. Но у него люкс, вчера же там как раз и квасили! А это явно не люкс. Так, квасить-то мы квасили… А что еще делали?

Дальнейшего в памяти не было.

Ладно, самое время все-таки поправить здоровье. Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. И тогда вспомним даже мелочи…

Он подошел к креслу и остолбенел: одежда лежала в идеальном порядке. Будто ее только что выгладили. И кроссовки казались совершенно ненадеванными.

Он замотал головой. Да что ж за хрень такая?!

Не-не-не, срочно лечить бедную голову! Потом разберемся, потом…

Он напялил футболку с джинсовой парой, не обращая больше внимания на их состояние, и вышел из номера.

Табличка на двери была знакомой. И небольшой этажный холл, куда он вышел, казался знакомым, совершенно пустой и тоже идеально убранный. Наверное, в гостинице месячник борьбы за чистоту объявили…

Гы, вот так мысли являются в башку с похмелья!

Он подошел к лифту, нажал копку вызова. Ноль внимания, фунт презрения, ни шума движущейся кабины, ни мелькания циферок на табло…

Странный способ борьбы за чистоту – отрубить постояльцам лифт.

Ну, хотя вниз – не наверх, можно и пешедралом. Тем более что и нога уже болеть перестала. В общем, не все так плохо в нашей жизни, бывают порой и некоторые приятности…

Он медленно спустился на первый этаж и шагнул в центральный холл.

Тут царили пустота и тишина.

Через огромные окна посмотрел на улицу.

Людей на улице оказалось немного, как бывает ранним утром выходного дня. Вот только он пока еще не помнил, какой сегодня день.

Кстати, надо сообщить дежурной, что лифт сломался. Может, пока жилец здоровье поправляет, и починят. Вверх-то пешедралом – тот еще подвиг потребуется! Не по нынешнему физическому состоянию. Пожалуй, и на карачках не одолеть.

Однако за стойкой ресепшена никого не оказалось. Носят девицу где-то черти… Ладно, первое дело – похмелиться!

Максим направился в бар. Диляры-красавицы за стойкой тоже не наблюдалось.

Да что они сегодня все, работать не хотят? Или просто издеваются? Хотя ведь вполне возможно, что сегодня красавица и не работает. Попросту смена не ее, а какой-нибудь Натальи. Или, к примеру, Фариды…

К счастью, на барной стойке хотя бы присутствовал звонок, и по нему можно было стукнуть.

Как ни удивительно, барменша тут же появилась. Вернее, не барменша, а бармен – из подсобки вышел пожилой элегантный господин, с набриолиненной седой головой и одетый в старомодную рубашку с бабочкой. Совершенно незнакомый.

Поклонившись в знак приветствия, он спросил:

– Чего изволите, ваше благородие?

Максим взгромоздился на высокий табурет, посмотрел на бармена с усмешкой.

– Мое благородие… изволит коньяку! – И неожиданно для самого себя добавил вежливо: – Пожалуйста.

Он заметил, что такое проявление вежливости заставило бармена удивиться, но виду не подал. Может, этот дед всю жизнь только хамов и наглецов обслуживает. Нормальных человеческих слов от посетителей и не ожидает…

Бармен кивнул, снял с никелированных направляющих шарообразный бокал и торжественно наполнил его знакомой коричневой жидкостью. С поклоном поставил бокал перед клиентом, прибавил блюдце с парой ломтиков лимона:

– Извольте, ваше благородие.

Ну, по крайней мере, в закуске разбирается, и то хорошо.

Максим взял бокал в правую руку и с нетерпением изволил – сделал изрядный глоток. Потом поднял глаза вверх, к зеркальному потолку, и замер в ожидании наплыва приятного будоражащего тепла.

Да, правильно умные люди в таких случаях говорят: «С утра выпил – весь день свободен». Ну, весь день вряд ли, но сейчас, с утра, точно свобода. И ее надо ценить!

– Который час, не скажете?

– Без четверти десять.

Ага, все верно, именно утро. До концерта еще вагон времени.

О! Так мы же в Южноморске! Вспомнил! В родном городе!

Он прислушался к своим ощущениям.

Привычное приятное тепло в желудке не появилось. Как будто воды хлебнул.

Что за хрень? Коньяк без градусов делать начали?

Сделал еще пару глотков. Заглянул в бокал. И вопросительно поднял глаза на бармена.

Тот смотрел на Максима внимательно, губы его дрожали, как будто он с трудом сдерживал смех.

Максим взял дольку лимона и осторожно надкусил ее.

Да что же это за лажа?! В жизни такого не было – лимон без кислости!

Он тщательно, как бутерброд, разжевал сразу обе дольки.

Бармен наблюдал теперь за ним с легкой улыбкой. А потом глаза его сделались откровенно насмешливыми.

Ишь, радостно ему, видите ли, старому хрычу! Впрочем, подобное обращение с клиентами в таком месте никак невозможно. Это же не забегаловка в подворотне!

Объяснение происходящему было только одно.

– Неужели белая горячка? – растерянно проговорил Максим. – В рот мне компот! Половину друзей у меня, зараза, забрала. Но о таких симптомах я не слышал. Ни от кого. Разве лишь у Толи Крупнова что-то похожее было. Царствие ему небесное. Он без стакана вообще с постели не вставал. И даже не чувствовал жжения от водки. Пил как воду… – Он снова заглянул в бокал и пожал плечами. – Да нет, не может быть. Я же так, коньяк, вино. Водку – довольно редко. Не может быть. Что ж такое?

– А вторая половина? – участливо спросил бармен.

– Какая? – удивился Максим.

– Вторая половина друзей… Осталась?

Вопрос был настолько неожиданным, что Максим не сразу нашел что ответить. А когда открыл наконец рот, сбоку раздался голос:

– Успокойся, старик. Это самое главное, что требуется от тебя первое время, – просто успокоиться. Обойтись без нервов!

Максим развернулся.

Слева от него сидел у стойки незнакомый мужик. Тоже в джинсовом костюме. И тоже – чистеньком и непомятом.

Нет, ей-богу, натурально белочка притопала – ведь только что его тут не было. К тому же на совершенно лысой голове мужика красовались небольшие острые демонические рожки. А на физиономии – ухмылка типа «гы».

Еще один придурок? Или все-таки?..

– Как говорится, спи спокойно, дорогой друг, – сказал мужик и заразительно расхохотался. – Извини, старик. Тебе не смешно, понимаю. Первое время у всех тут очень плохо с юмором… Мне, дядя Сережа, как обычно, виски со льдом.

Бармен тут же соорудил заказанное лысым пойло.

Тот сделал изрядный глоток и повернул голову к Максиму, в очередной раз потерявшему дар речи.

– Ну чего ты перепугался, дружок? – не удержавшись и снова рассмеявшись, спросил лысый. – Ах, это?.. – Он стащил с головы рожки на резинке и положил на стойку. – Да не бойся ты. Он выглядит совсем не так. В отличие от меня, на вид он – совершенно приличный человек… Вот тебе мой совет: любишь коньяк – просто понюхай его. Ты еще денек будешь чувствовать запах, но уже не почувствуешь вкус. Так что бери и нюхай. Согласен, это печально – нас не вставляет ни алкоголь, ни герыч, ни трава. Увы. Эти социальные язвы тут отсутствуют.

Максим послушно понюхал коньяк. Ну да, определенно и знакомо пахло клопами.

Похоже, лысый прав насчет запаха.

Но продолжать разговор не было никакого желания. Мало ли чем такое общение закончится! Если белочка у обоих собеседников, хорошего не жди. Тут до махача рукой подать… Надо, пожалуй, сваливать отсюда подобру-поздорову.

Он похлопал себя по карману и не обнаружил кошелька. Банковской карты в кармане куртки тоже не наблюдалось. Ну вот и причина отвязаться от этого типа.

– Деньги забыл, извините. Сейчас сбегаю в номер, принесу.

Бармен молча взял пустой бокал и блюдце – похоже, неплатежеспособность клиента его абсолютно не волновала.

Максим быстро пошел прочь от стойки. Потом оглянулся на ходу.

Дядя Сережа по-прежнему не обращал на него ни малейшего внимания. Зато лысый, забыв о своем виски и бутафорских рожках, целеустремленно топал следом.

– Ты уж прости, старик, – сказал он теперь уже с совершенно серьезным видом. – Я в некотором роде твой гид, так что выслушай меня. Тебе не будет холодно или жарко, ты не будешь хотеть спать и есть. Ты, конечно, станешь все это делать, но скорее по привычке, чем по желанию. Здесь вообще крайне плохо с желаниями.

Похоже, Максима хотели купить на какую-то разводку, смысла которой он пока совершенно не понимал. Зато прекрасно понимал, что надо дать немедленный отпор.

– Слушай, ты, гид! – Он резко остановился. – Бабла я тебе все равно не кину, не старайся. И ничего не кину! Я двадцать лет в шоу-бизнесе. Так что повидал аферистов и пооригинальнее. Паспорт покажи!

Лысый снова громко заржал. Он хохотал и демонстрировал оттопыренный большой палец в знак восторга. И, пожалуй, был лет на пятнадцать моложе Максима. Присутствуй на его башке волосы, сориентироваться в возрасте было бы много проще. Может, потому и побрит?

– Крутотень. Старик, вот это настоящая крутотень. Молодец! Свежую тему принес. «Паспорт покажи»! – Он спародировал суровую интонацию Максима и снова расхохотался: – Никто еще не просил у меня здесь паспорт.

– Это почему? – тупо спросил Максим.

– Потому что я – Элвис.

– Какой такой Элвис?

Лысый опять мгновенно посерьезнел:

– Слушай, что ты делал двадцать лет в шоу-бизнесе? «Какой такой Элвис»! Какой может быть Элвис? Пресли, конечно, не Кобзон же.

Он направился к стоящему справа от стойки древнему музыкальному автомату. Выбрал нужную песню и нажал кнопку.

В баре зазвучала музыка. Максим ее прекрасно знал. Blue Suede Shoes Элвиса Пресли. Пятьдесят шестого года или где-то так…

Лысый с совершенно каменным лицом стоял у аппарата, не сводя глаз с Максима.

Во всяком случае, сумасшедшим он определенно не выглядел. Хотя в наше время и сумасшедшие кажутся вполне нормальными. Идиотизм ситуации был настолько велик, что Максим не выдержал и в свою очередь расхохотался. А потом, неожиданно для самого себя, все понял. Другого объяснения попросту не существовало.

Однако лысому теперь было совсем не смешно.

– К тебе вернулся юмор, старик, – сказал он с печалью в голосе. – Все-таки я хороший гид.

Максим перестал хохотать, подошел к музыкальному автомату и выключил его. А потом с улыбкой сказал:

– Спасибо, парнишка! Все было круче некуда. Можешь мне еще как-нибудь присниться, если захочешь. А теперь давай. Валяй. Ущипни меня!

– Изволь! – Лысый послушно ущипнул Максима за ухо.

Тот ничего не почувствовал и снова улыбнулся:

– Ладно, так и быть, посплю еще немного. Рано, наверное, от силы часа три ночи. Успею проспаться.

– Нет, не проспишься, – сказал лысый. – А кроме того, сейчас полдень. Здесь вообще всегда полдень. В любое время.

И вот тут Максим растерялся. Мысли его разбежались, как стадо без пастуха. В любое время полдень… Конина без вкуса, но с запахом… Совершенно пресный лимон… Элвис Пресли, мать его за ногу…

Он подошел к лысому и, пристально глядя ему в лицо, сказал тихо:

– Все, уже не смешно. – И добавил шепотом: – Подъем, Макс! Подъем!

Он зажмурился, с надеждой улыбнулся и снова открыл глаза.

Ничего не изменилось. Печальное сочувствующее лицо лысого никуда не исчезло.

Это было уже слишком. Максим схватил липового Пресли за грудки и принялся трясти его. Тот был покорен, как тряпичная кукла.

И тогда на Максима обрушился смертный ужас. Если это не сон, то объяснение может быть только одно.

– Что со мной? – закричал он. – Что случилось? Где я? Что это? Кома? Я в коме? Сердце? Печень? Я хочу очнуться! Я хочу в туалет! Сделайте мне укол и приведите в чувство!

И тут он понял, что ни в какой туалет он не хочет. И что утром, перед тем как умыться, тоже не хотел.

Это уже было выше всякого понимания.

Бармен дядя Сережа смотрел на него с сочувствием и легонько качал головой. Поведение клиента его явно не удивляло. Насмотрелся он на таких…

Надо было срочно что-то предпринять, чтобы наваждение исчезло.

И тогда Максим отпустил лысого и побежал через холл к выходу на улицу.

Может, там все изменится?

Рванул на себя дверь и вылетел из гостиницы.

Ветра на улице не было. Машин на парковке и прохожих – тоже. А вот море присутствовало. Знакомое с детских лет, изумрудное, зеркально гладкое. Абсолютно летнее…

Море его и добило. Оно, как известно, никаким наваждениям не поддается.

Максим достал из кармана куртки пачку «винстона», выщелкнул из нее сигарету. Тысячу раз услышанный тихий звук, раздавшийся позади, заставил его обернуться. За спиной стоял лысый с зажигалкой в руке, протянул Максиму уверенно горящий язычок пламени.

– Я здесь, старик, не бойся, – лицо его светилось улыбкой матери Терезы, – и все-таки успокойся. Чем быстрее, тем лучше.

Максим молча прикурил. Несколько раз затянулся, стараясь сделать это как можно глубже, чтобы хоть чуть-чуть продрало. Но столь знакомая вкусность табака напрочь отсутствовала, и он швырнул горящую сигарету на газон, размахнувшись, как будто кидал в море камень.

Потом, не оглядываясь, вернулся в холл гостиницы. За стойкой ресепшена по-прежнему было пусто. Из бара не доносилось ни звука – судя по всему, других клиентов у седого бармена сегодня по плану не предусмотрено. Удачно устроился дядя Сережа! Не работа, а синекура настоящая!

– Хорошо… Элвис, – сказал Максим. – Я согласен. Это действительно страшный сон. Что дальше?

Он не ошибся – лысый Элвис был рядом.

– Зря ты так, – обиженно сказал он, развернув Максима лицом к себе и заглянув ему в глаза. – У нас тут совсем не страшно. Страшно там… у них.

– У кого?

– У пустых, – загадочно ответил Элвис. – Ладно, не будем терять время, тем более что оно… – он сделал паузу, будто подбирал верное определение, – …бесконечно. Сегодня по плану тебе, старик, предстоит посещение ритуала.

Похоже, он снова вернулся к обязанностям гида. Что бы это понятие ни означало…

Максим промолчал: у него просто больше не было слов.

– Вообще-то, посещение ритуала – дело сугубо добровольное, – сказал лысый, так и не дождавшись ответа. – Если не желаешь, спокойно можешь и не идти. Все равно ничего не изменится. Но я бы сходил на твоем месте, прикололся.

– Что за ритуал-то?

– Похороны.

– Чьи, Элвис?

– Ну ты и клоун, – снова рассмеялся Элвис и в очередной раз спародировал Максима. – «Чьи?..» Идем, узнаешь.

И он первым направился к выходу из гостиницы. Максим двинулся следом.

Может, происходящее – и в самом деле прикол? Чего только не бывает в жизни!

Лысый прав в главном: надо успокоиться. Мы – люди ко всему привычные, нас на кривой кобыле не объедешь…

Улица кардинально изменилась, пустоты на ней больше не было. На скамейке у входа в гостиницу сидела очень пожилая пара. Этакие божьи одуванчики… По одежде их вполне можно было принять за французских супругов-туристов. Оба в трехцветных шортах, футболках с изображением Эйфелевой башни и шляпах с широкими полями. Привычно и уютно прижимаясь друг к другу, они близоруко и беззащитно всматривались в солнечный день. Им бы наверняка пригодились темные очки, но, видимо, лень было подняться в номер.

На парковочной площадке перед входом теперь стояла машина весьма примечательного вида.

Максим бы ни за что не поверил, что такие на свете существуют, но глаза утверждали обратное.

Это был громадный розовый американский лимузин шестидесятых годов прошлого века. Автомобиль был элегантно-роскошен, но несколько сбивало с толку то, что он явно смахивал на катафалк. Окна его были занавешены тяжелыми черно-розовыми шторками, а из центра капота торчал небольшой траурный флажок.

Элвис подвел Максима к машине и распахнул дверцу для пассажиров. Тот заглянул внутрь.

Интерьер салона также украшали вызывающие черно-розовые тона.

Было бы самое то, если бы на месте водителя оказался эльф. Или, к примеру, хоббит.

Но водительское кресло пустовало.

– Мой служебный транспорт, – сообщил Элвис, и в его голосе прозвучало простое, чистое спокойствие.

– Интересно, – Максим с усмешкой забрался внутрь и устроился в одном из кресел, – кто стилист в этом проекте?

– Стилист, старик, у нас всегда один. На все проекты.

– И кто же он такой?

– Ты его прекрасно знаешь. – Элвис показал глазами в потолок и включил зажигание.

* * *

Максим смотрел в окно катафалка.

Снаружи машины был обычный мир: улицы родного города, прекрасная солнечная погода. Прохожие выглядели вполне мирными и беззаботными. Девушки, которые благодаря теплу все еще могли демонстрировать мужикам свои полуприкрытые прелести; мужики, с удовольствием эти прелести созерцающие…

– Ничего опасного здесь не происходит, – рассказывал сидящий за рулем Элвис. – В общем, если упростить, после смерти ты делаешь примерно то же самое, что делал при жизни. Даже по желанию можешь получать зарплату. Заявление, правда, придется начальству черкануть, если надумаешь.

– Здорово, – насмешливо отозвался Максим.

Он все еще не мог поверить в реальность происходящего. Казалось, сейчас перед глазами в титрах появится «Конец фильма», и премьерный сеанс в 3D-кинотеатре завершится; можно будет покинуть зал, заваленный картонными стаканами из-под попкорна, и начать с соседом-зрителем обсуждение увиденного…

– Конечно, – согласился сосед-зритель, не обращая внимания на прозвучавшую в голосе Максима насмешку. – Здесь, старик, о людях думают. Что хорошо – никаких котлов нет, варить тебя никто не станет. В общем, есть свои плюсы, и немалые. Всегда выходной, всегда полдень, всегда солнечно и тепло. Бесчисленное количество свободного времени. А то некоторые полжизни тратят, выбирая, какого бы цвета им диван купить. Это же ненормально! И потом, доллар никуда не ползет, рубль не обваливается. Ничего у тебя не болит. Правда, нужно признать: скучновато окажется… Ну а что ты хочешь – все-таки ад.

– Слушай, если здесь – ад, то где-то, значит, есть и рай? – Максим задал этот вопрос подчеркнуто провокационным тоном.

– Есть. Только туда не пускают. Территория слишком маленькая. Двенадцать соток всего-навсего. Два дачных участка советского времени.

– И что там?

– Да так… – Элвис пожал плечами. – Просто сад.

– И сколько я здесь проторчу?

– Крутотень! – Элвис опять захохотал. – «И сколько я здесь проторчу»! Реально, старичок, ты тут завис навсегда. На веки вечные. Сегодня у тебя по распорядку – экскурсионный день. Значит, четвертый. Сегодня ты имеешь право у гида, то есть меня, узнать все, что пожелаешь.

– Четвертый? С тех пор как… – Максим не договорил.

– С тех пор как что, ты хочешь спросить? – Элвис продолжал смеяться, но теперь его смех трогал Максима несколько меньше, чем перед поездкой. – С тех пор как все!

– А где я был вчера и позавчера?

– Предыдущие дни – карантин. Плюс обязательный фитнес. Спорту здесь уделяют большое внимание. Да… Ноги еще болят?

Максим прислушался к собственному телу. В икрах немедленно родилось ноющее ощущение. Он удрученно кивнул.

– Пройдут ноги. И руки пройдут, и голова. На девятый день вообще все пройдет. Все ощущения. Станет абсолютно до лампочки. Будет чистое созерцание. Красота.

Катафалк остановился на перекрестке на красный свет. Максим смотрел, как в нескольких шагах от автомобиля переходит дорогу черная кошка. Добравшись до тротуара, кошка повернулась и оказалась в исходной точке своего маршрута. Вновь принялась переходить дорогу. Все это повторялось снова и снова, как киносъемочные дубли, пока Элвис не тронул машину.

– Да. Именно так, старик, – сказал он. – Где умер, там и остаешься. Считай, как институт регистрации у живых.

Он включил приемник и покрутил ручку настройки в поисках подходящей мелодии.

Нашел – в салоне катафалка зазвучал знакомый голос:

– Девочкой своею ты меня назови. А потом обними. А потом обмани…

Надо же, «Часики» в исполнении Валерии!

Максим, как и всякий рокер, очень не любил попсу, но сейчас даже заслушался.

Когда песня закончилась, прозвучала заставка «Русского радио».

– Ага! – обрадованно воскликнул Максим. – Вот ты и спалился! Все-таки это сон. Или, скажешь, в преисподней можно слушать «Русское радио»?

– Теперь можно. Их владельцы с нашими договорились. – Элвис порылся в бардачке, достал цифровую камеру Максима и протянул ее хозяину: – Извини, без спроса взял. Думал, пригодится, если начнешь доказательства требовать. Некоторые до того недоверчивые попадаются. Чем, мол, докажешь, что я умер? И вообще, паспорт покажи! – Элвис опять расхохотался.

Но Максиму сейчас было не до смеха. Предчувствие беды тронуло его душу.

Он включил камеру – она работала.

На дисплее появилось то, что он уже вспомнил. Вот лицо журналистки Кати, которая участвовала в гостиничной вечеринке после концерта. С тем самым выражением, что погнало Максима на балкон. Потом камеру кто-то задел. Она развернулась и начала снимать пустую стену в люксе Платона. С розеткой, от которой тянулся провод – вроде бы к холодильнику.

– На ускоренный просмотр поставь, – посоветовал Элвис. – А то несколько часов пялиться придется. Замучаешься!

Максим послушно включил воспроизведение в ускоренном режиме, переключая на обычный только те куски, которые вызывали у него интерес.

Вот Катя пьет на брудершафт с Вовцом, и челюсть у того больше не трясется…. Вот Катя и Платон танцуют на столе ламбаду… Катя, не смущаясь, показывает стриптиз… Потом в трусах проходит по номеру Вовец. Его встречает Герыч, он тоже в трусах.

– Ну как она? – спрашивает Герыч.

– Хороший человек, – отвечает устало Вовец.

Потом видны нелепо раскоряченные в потолок женские ноги. Кто-то сладострастно стонет и пищит.

Слышен задыхающийся голос Кати:

– Да! О-о-о! Это и есть… тяжелый… рок… да?

– Да молчи ты, – грустно отвечает ей, шумно дыша, голос Герыча.

Его перекрывает голос Платона:

– А вот и Макс вернулся! Куда тебя носило, Максимильяно? Неужели сломался, устойчивый ты наш? В сортире убирать не требуется?

Все ржут.

Но ответа на вопрос Платона не прозвучало. Да и сам владелец камеры на изображении так и не появился. Надо полагать, просто проигнорировал каверзные вопросы разгулявшейся компании. Если вообще понял, о чем его спрашивают…

Потом цифровуху снова задевают, и она опять некоторое время снимает стену. Слышны звуки обычного пьяного бардака с криками и со звоном стаканов. Потом на дисплее появляется физиономия Зямы.

– А где твой хозяин, подружка? – говорит он.

Камеру снова куда-то кладут, и она снимает дверь, ведущую на балкон… Вот на дисплее снова появляется Зяма, то ли выходящий проветриться, то ли разыскивающий Максима. В номер он возвращается с кривым лицом и ужасом в глазах.

– Там Максик, братцы! Скорее, мать вашу!

Теперь на балкон он выскакивает уже с Платоном. Возвращаются они с совершенно перекошенными физиономиями и, похоже, даже протрезвевшими. Доносятся возбужденные крики и Катин вопль ужаса. Мелькают лица, сменяются мизансцены – видно, камеру то и дело пинают все кому не лень…

Потом процесс съемки упорядочивается – становится видно, как лежащее на диване тело Максима прослушивают и осматривают две женщины в белых халатах. По всем повадкам типичные работники «скорой помощи», борющиеся за жизнь неожиданного пациента… Потом женщины с большим удовлетворением на лицах садятся писать какие-то бумажки.

Слышен голос Платона:

– Катастрофа, парни! У нас опять нет художника по свету!

Наступает напряженная тишина. Только женщины время от времени переговариваются друг с другом.

– Такой молодой, – говорит одна. – Жалко.

Откуда-то доносится едва сдерживаемое рыдание. Надо полагать, Катя…

– Пить меньше надо, – отвечает вторая врачиха, и в голосе ее слышится откровенное осуждение.

Потом белые халаты встают и исчезают из поля зрения камеры.

Слышен голос Герыча:

– Я бы еще понял, кабы на бабе. Святое дело, mors in coitus[3].

Пару минут цифровуха пишет невнятные разговоры – все говорят в присутствии мертвеца едва ли не шепотом.

Потом доносится негромкий шум, и на арене появляются двое мужиков-санитаров довольно мордоворотного вида.

На их физиономиях нарисовано явное сочувствие, но тело Максима они кладут на носилки довольно брезгливо. И уносят прочь. Камера снимает опустевший диван… Потом к ней подходит зареванная журналистка Катя с размазанной по лицу косметикой. Она смотрит в объектив и снова неудержимо рыдает, оплакивая несостоявшееся интервью… В конце концов ее сменяет Платон, этот смотрит в объектив откровенно осуждающе.

– Как же ты меня подвел, Максимильяно! – говорит он. – Старый ты хрен! Не можешь пить – не мучай печень, черт бы тебя побрал!

И выключает камеру.

Максим тоже выключил ее.

Мысли его снова разбежались. В мозг долбилась только одна, раз за разом, снова и снова: «Значит, это правда… Значит, это правда… Значит, это правда…»

Он растерянно посмотрел на Элвиса. Тот ответил ему сочувствующим взглядом, остановил машину, заглушил мотор и коротко бросил:

– Приехали. Кладбище.

* * *

На парковочной площадке перед воротами кладбища расположился натуральный автосалон высшего уровня. Дорогие машины блестели на солнце, хвастаясь крутостью – своей и хозяев. Как совсем недавно возле предгорицкого клуба, в котором Максим встречался с Бардом. Правда, «бентли» и «роллс-ройсов» тут не наблюдалось. И никто из водителей не разгадывал кроссворды. Все же не развлекаться люди приехали…

– Шоу-бизнес, – с уважением сказал Элвис. – Целыми толпами!.. А ты, старик, оказывается, культовый чувак. У меня-то намного скромней было. И мама на час опоздала. – В голос его прорвалась затаенная грусть, связанная на сей раз с собственной судьбой.

Оба по-прежнему сидели в розовом катафалке, который вся остальная компания, судя по всему, абсолютно не замечала. Во всяком случае, в их сторону никто не бросил ни единого взгляда. И это было весьма необычно. Впрочем, сегодня все оказалось крайне необычным. И теперь, после просмотра видео, Максим больше не сомневался в главной причине этого.

Он разглядывал людей в трауре, продолжающих выходить из навороченных тачек. Мужчины сдержанно пожимали руки, гламурные заплаканные женщины касались друг друга щеками. На многих из присутствующих были черные очки, в руках у всех – цветы. Гвоздики, розы, тюльпаны.

Кое-кто тащил венки с надписями на черных же лентах. «Максиму Коробову от коллег», «Французу от друзей юности», «Мастеру света» и так далее, и тому подобное. Хорошо хоть, «Айвазовскому нашей эстрады» не догадались нарисовать…

Не будь это собственные похороны, Максим бы непременно позавидовал усопшему белой завистью. Но в нынешней ситуации даже белая зависть была совершенно не к месту.

– Сходи, старик, к могиле вместе со всеми, – сказал Элвис. – Возможно, узнаешь о себе кое-что новое. Только не принимай близко к сердцу. Если потребуется помощь, потом заедем к моему знакомому психиатру. Отличный специалист. Умер только, обидно. К нему пришла на прием женщина, у нее проблема была – нравилось, когда ее во время секса душат. Он попросил: покажите, как именно вас душат. Ну, она и показала. Слишком сильная оказалась – сломала ему шею. Мужику конец, а ее – на нары.

Максим молча выбрался из катафалка. Ему показалось, что из-за металлической ограды кладбища повеяло пронизывающим до костей холодным ветерком, но нет – стоял полный штиль. Как на море. Яркое солнце, заливавшее округу, выглядело сейчас посторонним предметом.

Максим проследовал через вычурные кладбищенские ворота и двинулся за провожающими.

Ворота были совершенно непохожи на те, что он помнил с былых времен.

Интересно, кто оплатил ковку такого шедевра? Сомнительно, чтобы южноморские власти – бюджет бы на такие ворота ни в жизнь не разорился. Скорее всего, на кладбище похоронен кто-то, кому была бесконечно благодарна местная братва. Хотя какая разница? Нашел о чем думать…

Идти оказалось недалеко. Наверное, Платону место влетело в копеечку, но спасибо ему – сюда всяко будут захаживать чаще, чем куда-нибудь в дальний угол.

Все-таки быть известной личностью неплохо даже после смерти.

У могилы собралась немаленькая тусовка людей в траурных одеждах. Человек сто – не меньше. Они заполонили все ближайшие проходы между оградками. Присутствовала даже пресса с камерами. Эти-то ничего не пропустят. Не получилось интервью с «Айвазовским», отыграются на похоронах. Это даже лучше. Пипл с большим удовольствием наблюдает за тем, как богатые плачут, чем как улыбаются.

С Максимом прощались люди, известные не только ему, но и всей необъятной стране. Мужики стояли с каменными лицами. Наверное, представляли себя на месте покойного. И эти представления им активно не нравились.

Некоторые женщины рыдали стильно и весьма убедительно.

Гроб уже стоял возле могилы, поддерживаемый покрашенными черной краской сварными металлическими козлами. Пока еще открытый. Обтянутая черным крепом крышка была прислонена к небольшому деревцу чуть в стороне.

Деревце могильщики умудрились не зацепить. Хоть какая-то приятная новость.

Максим подошел к самому гробу.

Нет, Элвис не обманывал – там действительно лежал он, Максим. Руки сложены на черном пиджаке, каких при жизни он никогда не носил. В джинсе ходил, в джинсе и умер. Стабильность, в рот мне компот!

Было очень странно смотреть на собственную физиономию, бледную и абсолютно равнодушную. Странно, но уже не страшно. Все-таки человек быстро ко всему привыкает…

Чуть в стороне Платон, готовящийся к церемонии прощания, отвернувшись от телевизионщиков, старательно подбирал трагическое выражение лица – одно за другим, одно за другим.

Глядя на него, впору было рассмеяться. Вот только смеяться совершенно не хотелось.

И лишь теперь Максим окончательно поверил в реальность и необратимость случившегося. До сего момента все как будто происходило не с ним. Этакий концерт, на который ты смотришь из зрительного зала.

Священника поблизости не наблюдалось. Наверное, усопшего отпели еще в морге южноморской больницы. А может, читать молитвы по столь отъявленному грешнику не нашлось желающих среди священников… Хотя это вряд ли – кошелек Платона преодолеет любую принципиальность.

Бабло побеждает и не зло…

Присутствовала на церемонии компашка людей, по лицам которых можно было сразу понять: провинциальные музыканты. Взгляды, что они бросали на столичных знаменитостей, были достаточно красноречивыми. Зависть трудно замаскировать под печаль. О, и Бард среди них. Спасибо, приятель, что приехал проститься! Тебе-то я ничем не успел помочь…

А вот и друзья-серферы.

Проходя мимо них, Максим услышал, как юный Дель Пьеро, наклонившись к старому серферу, сказал:

– Дядь Дим, можно я доску дяди Максима возьму? Он мне завещал Сюзи, просто не успел тебе сказать…

«Точно, его же Димкой звали», – вспомнил Максим, но даже не остановился.

Из всех присутствующих его по-настоящему интересовал только один человек. И он нашел ее.

Лена стояла чуть поодаль от основной группы прощающихся. Рядом никого не было – будто избегали, в рот им компот. Правда, Леха Севас с изрядно подурневшей Анькой Сапрыкиной торчали совсем неподалеку.

Максим подошел к Лене со стороны спины. Подождал пару секунд и положил голову ей на плечо. А потом и вовсе обнял. Как в юные годы.

Эх, раньше были времена, а теперь – мгновения…

Лена чуть вздрогнула. Обернулась. Никого не обнаружила. Однако явно что-то почувствовала, потому что поежилась, словно ей за шиворот кинули льдинку.

Между тем церемония прощания началась. Подобравший подходящее моменту выражение лица Платон произнес короткую пафосную речь.

Максим его не слушал. Как и всех остальных выступавших.

Его вообще ничто теперь не волновало. Разве что Лена, да и то не так сильно, как он ожидал, когда подъехал к кладбищу. Судя по всему, Элвис и тут не обманывал – чувства быстро покидают умершего. Вот и хорошо – процесс пошел, самое сложное уже позади…

Речи продолжались еще с четверть часа, скорбные и подчеркнуто проникновенные. В любви и уважении к усопшему признались даже те, кто при жизни относился к нему враждебно. Уж Максим-то таких прекрасно знал. Не мальчик…

Он рассматривал присутствующих, пытаясь запомнить всех, кто не поленился прилететь сюда, за тридевять земель. Некоторые должны были сейчас находиться в другом конце страны.

Однако лица и фигуры почти сразу исчезали из его памяти, оставалось только мутное желание понять неведомо что.

Наконец прощальные слова иссякли. Присутствующие выстроились в очередь и цепочкой потянулись к умершему, касаясь кто плеча, кто края гроба.

Когда очередь тоже иссякла, Платон кивнул похоронной бригаде, и гроб начали заколачивать. Лена, отойдя от могилы, горько заплакала.

– Не плачь, – сказал ей прямо в ухо Максим. – Мы еще встретимся. Жаль только, что к тому моменту мне все уже будет совершенно безразлично.

Он подумал, что многое бы отдал за то, чтобы ко дню следующего свидания остаться небезразличным. Но что возьмешь с мертвого? Даже жизнь забрать в качестве залога уже не получится.

Лена его не слышала. Лишь еще раз вздрогнула и оглянулась.

Но он продолжал говорить, рассказывая ей о том, что, кажется, был полным глупцом – и раньше, и потом, и даже после здешнего гастрольного концерта, когда едва не позвонил в домофон, но в последний момент решил отложить встречу на завтра.

Завтра, которое так и не наступило.

Как, помнится, сказал Воланд у Булгакова? Самое страшное не в том, что человек смертен, а в том, что он внезапно смертен… Кажется, так.

И события этих дней стопроцентно подтвердили правоту классика.

Интересно, а есть ли здесь, в преисподней, персонаж, играющий роль булгаковского Азазелло? Тот, помнится, был рыжим, маленького роста, с желтым клыком и бельмом на левом глазу… Нет, такие пока не встречались. Ни дядя Сережа, ни Элвис и близко непохожи.

Гроб опустили в могилу, к счастью, не уронив. О крышку застучали комья земли, сбрасываемые прощающимися. Лена, продолжая плакать, подошла последней.

Могильщики зарыли гроб и накидали на получившийся земляной холмик венки и цветы с оторванными стеблями. В изголовье могилы воткнули деревянный крест, к нему прислонили фотографию в металлической рамке под стеклом, поставили стопку водки с куском черного хлеба. Откуда-то появились картонная коробка с другими стопками, пустыми, и два полиэтиленовых пакета, из которых желающие принялись добывать пирожки. Платон, открыв бутылку, разливал водку тем, кто не был за рулем и желал помянуть усопшего.

Максима происходящее уже не волновало. Но он еще не забыл, что поминальщикам в этот момент становится легче.

А потом все очень быстро разошлись. Будто ветром сдуло. Первыми умотали прочь телевизионщики со своими камерами. Наверное, умчались на студию монтировать репортаж о похоронах известного земляка. За ними утопали эстрадные звезды и их продюсеры, намылились с кладбища хмурые «бэдламовцы».

Последним из них убрался Герыч, сказав перед этим: «Ну, счастливо, Максимильяно, не поминай лихом» – и натянув на седую репу свой традиционный «Спорт».

У свежего холмика остались только Лена и Максим. Лена уселась на крошечную, наспех сколоченную скамейку без спинки. Максим пристроился рядом. Лена поежилась и сдвинулась в сторону. Максим приближаться не стал – в конце концов, она живая и ведет себя как живая.

Он вдруг обнаружил, что Элвис тоже не усидел в своем катафалке. Гид с глубокой печалью смотрел на молчаливую пару. А потом и вовсе заплакал.

– Ты-то чего слезы льешь? – удивился Максим. – Пуд соли со мной съел и водкой запил?

– Ничего не могу с собой поделать, старик, – виновато объяснил Элвис. – Жалко всегда и всех. Дефект у меня.

Слова его были не очень понятны, но переспрашивать Максим не стал. Какая, к хрену, разница!

Потом Лена поднялась со скамейки, вытерла слезы носовым платком. Отошла от могилы, достала из сумочки зеркало, заглянула в него. Косметики на ней не было, поэтому подправлять не пришлось. И она, опустив плечи, тоже двинулась в сторону кладбищенских ворот.

Максим смотрел ей вслед, стараясь запомнить на все оставшиеся до полного равнодушия дни. В отличие от выступавших, вроде бы получилось.

– Ну и как? Послушал, что о тебе тут наговорили? – спросил Элвис.

– Не-а.

– Вот и правильно. Все это теперь не имеет ни малейшего значения… А на поминки не хочешь съездить? Могу отвезти.

Ну да, все верно, те, у кого имеется свободное время, сейчас, скорее всего, отправятся в какое-нибудь не сильно большое кафе. И снова зазвучат прощальные речи, а потом начнутся воспоминания. Снова будет фотография со стопкой водки. Тосты, кутья, кисель, салаты, горячее… И некоторые с трудом будут сдерживать в себе желание потанцевать. Как это часто бывает на наших похоронах. Наверное, в душе мы все – язычники…

– Нет. Чего я там не видел?!

Но и у могилы больше делать было совершенно нечего, и парочка мертвецов молча двинулась по дорожке кладбища вслед за живыми, давно уже умчавшимися по своим делам.

Однако далеко уйти не удалось.

Навстречу им предельно развязной клоунской походкой топал весьма необычный тип: классический рэпер, правда, белый, в серой бейсболке с буквами NY, козырек которой торчал из-под черного капюшона толстовки. Он по-нигерски, коснувшись локтями и запястьями, поздоровался с Элвисом:

– Хай, бро. Уотс ап?[4] С какого побережья? Вест-коуст? Ист-коуст?

– Вест-коуст! – неожиданно по-рэперски пихнув его плечом, ответил Элвис. – Ист-коуст – щит[5].

Рэпер отреагировал одобрительно, трижды ударившись с Элвисом кулаками. Потом повернулся к Максиму:

– Хай. Тебя, что ли, вон там, – он кивнул в сторону могилы Максима, – закопали? Респект, бро. Такие тачки, такие телки, такой тюнинг. Кул!

– Ты меня видишь? – удивился Максим.

– Еще как! Хочешь узнать, почему, бро? – Рэпер перешел на интонацию речитатива. – Да потому, что я такое же дохлое белое дерьмо, как и ты! Е! Е!

– Прими соболезнования. – Максим угрюмо посмотрел на него.

– Ты – тоже. А че такое лицо? Че загрустил-то? Выше нос. А то просыплется кокос. Вспомни, что говорил брат наш Тупак: хороший белый – мертвый белый. – Рэпер чуть поправил сидящие намного ниже уровня трусов широчайшие джинсы. – Меня, кстати, Бакс зовут. Потому что я презираю баксы. Деньги – дерьмо. Баксы придумали белые, чтобы угнетать честных нигеров. Ну че, рванули? Зацените теперь мое пати.

Он повел их дальше от входа, на противоположный край кладбища.

Шли довольно долго. Раньше, оказавшись среди могил, Максим непременно прочитывал таблички на памятниках. Когда родился, в каком году умер, сколько прожил… Словно такое знание могло зачем-то пригодиться. Впрочем, праздное любопытство – тоже не порок… Однако сегодня ни памятники, ни года жизни интереса у него не вызывали. Есть ли в самом-то деле разница, когда и в каком возрасте гражданин Южноморска превратился в гражданина преисподней? Если и есть, то не для мертвеца.

Наконец добрались до нужного места.

Тут происходила еще одна церемония прощания. Человек двадцать, не больше!

В гробу возле вырытой могилы лежал Бакс. Прямо на земле – никаких сварных козел. И гроб был совсем простенький, никакого черного крепа. И ни одного венка рядом. На покойнике был тот же самый костюм, в котором его встретили Максим с Элвисом.

В общем, это вам не «Айвазовский отечественной эстрады», это полный и окончательный маргинал.

Вокруг гроба стояла кучка рэперов со скорбными лицами, все они были одеты примерно в те же прикиды, что и усопший. Один из рэперов вытащил из полиэтиленового пакета и положил в гроб вместо цветов плеер и стопку компакт-дисков.

Наверное, с записями какого-нибудь Паффа Дэдди. Или того же Тупака Шакура – дальше этих имен познания Максима в данном музыкальном направлении не распространялись.

Потом из круга выдвинулся высоченный, сутулый, страшно сухой мужик с суровым худым лицом в шрамах. Его широченные штаны были спущены ниже, чем у других, так что были хорошо видны трусы-шорты в бело-синюю клетку.

Рэперы тут же загалдели:

– Читай, Фристайлер!

– Читай, Том!

– Читай про брата Бакса!

– Это Томми Фристайлер, – уважительно сказал Бакс, повернувшись к Максиму и Элвису. – Вот уж не думал, что он придет. Он из другой банды. Мы воевали с ними. Приятно.

Один из могильщиков, с молотком в руках, спросил, обведя рэперов ненавидящим взглядом:

– Прощаться будете? Или сразу заколачивать?

Наверное, они казались ему толпой варваров.

– Заколачивай, – сказал сурово Фристайлер. – А то брат наш Бакс воняет, как труп.

Могильщики накрыли гроб крышкой и принялись забивать в нее гвозди. Рэперы вокруг забубнили что-то неразборчивое.

– Заглохните, братья! – крикнул Фристайлер, и все уважительно смолкли. – Я скажу.

Один из рэперов включил на огромном бумбоксе какую-то хрень, которую Максим никогда музыкой не полагал.

И Томми Фристайлер начал читать, сопровождая свою речь энергичной и выразительной жестикуляцией:

– Смотрите и слушайте, братья, пацан какой умер.

Умер жесткий и честный пацан,

А не какой-то там пидор гламурный, черный, блин, бумер.

Умер он просто, как истинный нигер, от передоза,

Баба без глаз довела его до коматоза.

Братьям косяк протянул недолеченной слабой рукой:

Братья, прощайте. Все кул. Я валю на покой.

Пусто в подвале, где студию сделал пацан,

У входа печальные братья его долбят план…

Тут голос Томми дрогнул, а музыка стала тише. Рэперы смотрели на покрытое шрамами лицо Фристайлера. Томми продолжил негромко:

– Плакать не будем. Рэперу слезы не в кассу.

Явим последний респект брату нашему Баксу…

Могильщики опустили заколоченный гроб в яму. Рэперы стали в круг возле нее, вскинули вверх руки с открытыми секундой ранее бутылками пива. Залпом высадили содержимое. И принялись кидать опустевшие бутылки в могилу. Некоторое время звучал гулкий стук и – изредка – звон разбитого стекла. Потом рэперы печально бросили в могилу Бакса по горсти земли и всей бандой двинулись прочь.

Могильщики начали зарывать гроб.

Тут все было быстро, четко и по делу. Ни пафоса, ни фальши – одни добрые и чистые, как родниковая вода, чувства.

Элвис посмотрел на Бакса. В глазах у рэпера стояли искренние слезы.

– Спасибо, братья, – прошептал он чуть слышно. – Все было кул…

Больше на кладбище делать было нечего. Наверняка в каком-то его углу еще кого-то отправляли в землю-матушку (в первой половине дня кладбище – место довольно бойкое), но на всех похоронах не перебываешь. Да и ни к чему, не спектакль это!

Хотя и сказал кто-то: «Весь мир – театр, а люди в нем – актеры». Шекспир, что ли?

Вот пусть на совести классика это и останется.

– Идем? – спросил Элвис.

– Идем, – в унисон отозвались Максим и Бакс.

Все трое потопали к воротам погоста, вышли на парковку. Максим с Элвисом направились к розовому катафалку. Через пару шагов Максим оглянулся. Бакс с нескрываемой тоской смотрел им вслед. Надо было сказать ему что-то на прощание, но слов не находилось.

Выручил Элвис. Взявшись за ручку водительской двери, он крикнул:

– Поедешь с нами, старик?

– А вы куда? – спросил Бакс.

– Никуда, – сказал Элвис

– По пути, – кивнул Бакс.

Приблизился к машине. И полез в салон катафалка.

10. Взгляд в прошлое

– Слушай-ка, Француз, – сказал Герман Кулагин по кличке Герыч, – с тобой тут Платоша Талесников хочет побазарить. Сугубо по делу!

Они сидели вдвоем на кухне у Герыча и употребляли «царскую серебряную» под пельмешки «останкинские».

Герыч готовил их особым образом. Сначала, как и все прочие холостяки, варил, а потом непременно жарил на масле. Так, чтобы образовалась корочка и закусь хрустела на зубах. Надо отдать ему должное – получалось гораздо вкуснее, чем просто склеившиеся друг с другом куски мяса и теста. Да плюс кетчуп… М-м-м, пальчики оближешь!

Герыч сегодня радовался жизни. Группа «Бэдлам», в которой он шарил на басу, только что вернулась с чёса по родной стране, и музыканты получили короткий отпуск – целых три дня. Платон Талесников, которому и принадлежала группа, иногда давал своим парням отдыхать в гастрольный период и этим отличался от множества других продюсеров.

Герыча Максим знал уже несколько лет и втайне ему завидовал. Кулагин тоже был из понаехавших, много лет перебивался мелкими непостоянными заработками, подменяя в случае нужды штатных басистов других групп. Правда, надо отдать ему должное – не спился, не снюхался и не скололся. Присутствовал в нем какой-то стержень, не позволявший перешагнуть крайнюю черту.

А потом Герыч попал в «Бэдлам», группу, которую Талесников замутил в числе других своих медиапроектов. Чем ему приглянулся Кулагин, одному богу было известно. Возможно, что именно этим самым внутренним стержнем… Однако нюх у Платона имелся – среди нескольких проектов, куда он вложился, именно «Бэдлам» в конечном итоге и выстрелил по полной программе. Далеко не у всех продюсеров так получалось. Многие попросту разорялись и сходили с круга. А Платон, небось, уже десять раз отбил вложенное.

Ну и Герыч, как выяснилось, оказался на своем месте. К тому же и кое-какие вещички выдавал, время от времени становившиеся весьма популярными у фанатов.

В общем, ему повезло. Если забыть о поговорке «Тому повезет, у кого петух снесет…»

Максим смотрел, как хозяин разливает по очередной порции водки, и молчал. Потом наконец отреагировал:

– Что ему от меня надо? Вроде как среди вас никто на сторону не свинчивает. Или?..

– Понятия не имею. – Герыч пожал плечами и поставил бутылку на стол. – Я не слышал, чтобы кто-то решил свалить… А какая, собственно, разница? От базара ведь тебя не убудет. Вдруг да и зацепишь пруху…

Он был, конечно, прав.

После Питера измученный сомнениями в собственной творческой потенции Максим вернулся назад, в Белокаменную. Настя-Фрейя была благополучно забыта, не оставив в душе по большому счету никакого следа. Слишком разными они оказались… Собственные хиты рождаться по-прежнему не хотели, и он жил подобно Герычу – на подменах.

Иногда они встречались с Бобом Рухшаном, когда тот приезжал в Москву. Правда, гастролировать тот уже не пытался, появлялся обычно на очередную презентацию, которую устраивало издательство, публиковавшее его книги. Иногда они выходили в «Новом тромбоне», и тогда вместе с Бобом прикатывал и Алекс Массовский. Правда, «Страной Рока» он больше не занимался, и потому Француз перестал ему быть интересен. Вот если бы сочинил стоящую прозу, глядишь, «Тромбон» бы и напечатал. Алекс помогал многим начинающим писателям – имелся у него издательский нюх…

В общем, раз в год встретиться с Рухшаном получалось. Сам Максим в Питере больше не появлялся – его теперь воротило от Северной столицы. Есть люди, которые на берегах Невы просто заболевают. Вот под такого и Максим косил, хотя если и было причиной здоровье, то вовсе не физическое. Вспоминать собственные неудачи никто не любит…

За стаканом Боб никогда о Фрейе не говорил. Француз – тоже. Это также были не те воспоминания, чтобы лелеять в памяти. Разочарования лучше забывать побыстрее.

Но однажды Максим все-таки не удержался.

– Как там Фрейя? – спросил он, когда накатили по очередной.

Рухшан выглотал содержимое стакана, закусил квадратиком шоколадки и только потом ответил:

– Спилась она. Не видел уже лет пять. Не справилась с характером. – Он размял вытащенную из пачки сигарету и закурил. – Думаю, зря ты уехал из Питера. Ты бы сумел взять бабу в ежовые рукавицы. А она бы точно добавила тебе творческой энергии. Мне так кажется.

В былые времена Максим бы возмутился и обложил Боба матом, но сейчас промолчал.

Кто знает, как бы могло сложиться, если бы ты поступил по-другому? Люди ванговать не умеют.

Больше они на эту тему никогда не разговаривали.

И жизнь катилась дальше тем же чередом, то со вспыхивающей в отдалении надеждой, то с вернувшимся привычным разочарованием.

В последнее время Максиму даже стала приходить в голову мысль, что стоит все-таки смириться и вернуться в родные пенаты. Родительскую квартиру в Южноморске он переоформил на себя, когда умерла мать. За квартирой присматривала тетя Зина, живущая в соседнем подъезде. Возможно, стоило бы все-таки продать семейное гнездо, но он не решался. В конце концов, с Москвой в жизни так все и непонятно, а в Южноморск всегда можно вернуться.

С другой стороны, ему иногда казалось, что потому и не везет, что он не обрывает все концы. Но попробуй тут угадай! Можно запросто оказаться и без собственного жилья, и без карьеры – никто нас на этом празднике жизни с распростертыми объятиями не ждет. А тут всегда есть куда уползти в случае полного краха – зализывать раны. Потому и не решался на продажу. Синица в руках – на черный день. По этой же причине он не сдавал квартиру постоянным жильцам. Только летом тетя Зина пускала туда на проживание отдыхающих – с условием, что все останется в целости и сохранности. Ну и кое-какое бабло перепадало и ей, и хозяину.

А еще ему казалось, что, продав квартиру, он кого-то обязательно предаст. Не то своих предков, не то самого себя…

– В общем, я бы на твоем месте непременно переговорил с Платошей. – Герыч разлил еще по стопке и поднял свою. – Ну, за успех нашего безнадежного дела!

– За успех!

Это была последняя стопка Француза в тот памятный вечер. Потому что он позвонил продюсеру, не отходя от кассы. И Герыч одобрил такую решительность.

* * *

Талесников назначил Максиму встречу уже через день.

Офис продюсера оказался не особо крутым. Третий этаж в не слишком престижном бизнес-центре, самая обычная мебель. В общем, никакого выпендрежа. И это в момент, когда большинство всячески стремится продемонстрировать свою крутость. И очень быстро… разоряется.

Ходить вокруг да около продюсер не стал, сразу взял гостя за хобот.

– Дело у меня к тебе, Француз. Серьезное. Но пока строго между нами, никакой пыли по сторонам! Договорились?

– Договорились, Платон Иосифович.

Талесников предложил ему самую обычную сигарету «ричмонд», закурил и сам. Судя по всему, сигар – еще одного предмета выпендрежа – тут не водилось.

– Кирилл, наш режиссер по свету, ложится в больницу. Насколько я знаю от лечащего врача, он оттуда уже не выйдет. А если и выйдет, то не скоро сможет к работе приступить. Химия там, то-се… В общем, думаю, тебе понятно, какая складывается ситуация. И я хочу предложить его место тебе.

У Максима отвисла челюсть. Хорошо хоть, горящая сигарета в этот момент оказалась в пальцах.

– Э-э-э… Вы полагаете, из меня выйдет осветитель?

Предложение было настолько неожиданным, что он даже не подумал о печальной судьбе Кирилла. Все-таки человек – существо эгоистичное, своя рубашка всегда ближе к телу.

Талесников мягко улыбнулся:

– Во-первых, попытка не пытка. Кто знает? Ты же этим делом никогда не занимался. А во-вторых, я – человек предусмотрительный. В свое время, насколько мне известно, ты подавал неплохие надежды. Не удивляйся – я читал о тебе в одной из статей Алекса Массовского, посвященных нашему року. Слышал о таком?

– Еще бы не слышать! Мы даже познакомились, когда я жил в Питере.

– Вот и славно! Жаль, мы тогда не знали друг друга. Впрочем, я в те поры медиабизнесом все равно не слишком занимался. А теперь занимаюсь! И, повторяю, я – человек расчетливый. Я с некоторых пор наблюдаю за тобой и вижу, как ты катишься по наклонной. Раскрыться… реализовать свой талант тебе пока так и не удалось. И все идет к тому, что ты сопьешься и сгинешь, как спились и сгинули сотни других молодых людей, когда-то подававших определенные надежды в нашей сфере. Если тебя не поддержать… Вот я и рассчитываю, что если у тебя получится с новой работой, то может статься, что и былые наклонности вернутся. Я помню твои «Синие волны». В те поры это было весьма свежо. И если бы вместо Купера и Марго тебе попались иные люди, кто знает, как бы далеко ты пошел. Не удивляйся, я интересовался… – Талесников встал из-за стола и прошел по кабинету, зачем-то выглянул в окно.

Будто искал на улице слова для продолжения разговора.

Максим молча ждал, следя, чтобы сигарета в пальцах не затряслась.

– Короче, Француз, я предпочитаю поддержать тебя в расчете на то, что ты снова оживешь. Но тогда уже все твои таланты будут принадлежать только мне. Мы с тобой и соответствующий договорчик подпишем. Ну а не оживешь… будем откровенны до грубости, мы – мужики… выкинуть тебя всегда будет не поздно, сам понимаешь. Согласен? – Талесников вернулся за стол и посмотрел на гостя в упор.

Максим думал недолго.

Ну да, Талесников – самая настоящая капиталистическая акула, как говорили во времена пионерского детства. И понятно, что, дав шанс, он потом из тебя все соки выпьет. Но шанс он дает. Постоянная оплачиваемая работа – это не хрен собачий. Да еще в столь популярной группе. Это дорогого стоит. А появится уверенность в завтрашнем дне, может, и сбудутся прочие Платоновы расчеты. В конце концов, композиции, сочиненные Французом, никто у автора не отнимет, а какой-нибудь денежный мешок всегда над тобой будет стоять, будь ты хоть музыкант, хоть осветитель, хоть сторож на складе. Про Талесникова говорят, что он свое слово держит. А подобное далеко не про многих можно услышать…

И Максим согласился.

Подготовленный штатным юристом Талесникова «соответствующий договорчик» подписали уже на следующий день, и работодатель выплатил новому члену коллектива определенную авансовую сумму, оказавшуюся как нельзя кстати.

Через неделю «бэдламовцы» отправились в очередные гастроли с новым режиссером по свету.

Через месяц выяснилось, что Француз способен не только песенки сочинять – талант он талант во всем.

Через три месяца улегшийся в хоспис Кирилл умер от рака.

Через год Платону стало понятно, что былые композиторские наклонности к Максиму вряд ли вернутся. Но к этому времени тот уже стал незаменим. То есть заменим, конечно, – незаменимых людей вообще нет, – но коней на переправе, как известно, не меняют. Тем более если всадника все устраивает.

А еще через год Француз перестал терзать себе душу несбыточными мечтами. И его теперь тоже все в жизни устраивало.

11. «Бэдлам»

С сайта «Энциклопедия русского рока»:

В 20** году Платон Талесников пригласил в художники по световому оформлению экс-музыканта, выступавшего ранее в составах нескольких московских групп, Максима Коробова по кличке Француз, и, по мнению многих экспертов, дальнейший рост популярности гастролей «Бэдлама» напрямую связан с его творческой деятельностью.

Коробову удалось освоить работу самых современных аппаратных средств по световому оформлению рабочего пространства, гармонично сочетая и подчеркивая ритмику и аудиохарактер исполняемых группой музыкальных композиций.

В отдельных случаях, правда, присутствует определенный перекос в сторону психоделики и мистических начал, в результате часть зрительного зала вынужденно впадает в полуистерическое состояние, близкое к нарушению общественного порядка. Тем не менее некоторые считают Максима лучшим в своей профессии за всю историю существования отечественной эстрады.

Дискография группы:

20** год – «Ботанические джунгли», премия «КРР»

20** год – «Герасимова и Муму»

20** год – «Кобальтовая бомба»

20** год – «Ледяной колибри»

20** год – «Кому на Руси…»

20** год – «Спонтанный маятник жизни»

20** год – «Скользкие люди барина лимитед»

20** год – «Сумка самки богомола»

12. День четвертый

Розовый катафалк неторопливо ехал по улицам адского города. Или города-ада. Кому как нравится… В общем, по улицам Южноморска в его нереальной ипостаси.

Максим и Бакс смотрели в окна машины. Элвис крутил баранку и казался отстраненно-задумчивым. Будто находился совсем не здесь. То ли гид вспоминал недавние похороны, то ли получал незримые и неслышимые инструкции от своего непосредственного начальника. Должно же у него быть начальство, в конце концов! Чтобы мертвец пахал по собственной доброй воле – так не бывает, всегда в любой работе есть кнут и пряник…

На улицах, по которым проезжал лимузин, чередой происходили странные события, то и дело привлекавшие внимание пассажиров катафалка. События были совершенно безрадостные.

Вот впереди девочка лет пяти в зеленом коротком платьице и с желтыми бантами в жиденьких косичках самозабвенно играет в «классики» у самого края тротуара, совершенно не замечая того, что происходит вокруг. Мимо медленно плетущегося катафалка проезжает синяя «тойота». Окна ее не затонированы, и хорошо видно, что сидящий за рулем молодой человек щупает голые коленки своей спутницы. Мгновение, занос, визг стирающихся об асфальт покрышек, и тело девочки взлетает в воздух, тряпкой падая на тротуар…

Мужчина лет сорока пяти, по виду – вполне преуспевающий бизнесмен, в шикарном костюме-тройке, выходит из правой дверцы сверкающего лакокрасочным покрытием «мерседеса», наступает на развязавшийся шнурок дорогой туфли и тут же прикладывается лбом об острую кромку поребрика…

Другой мужик, много постарше годами, поплоше одеждой и обувью, с венчиком седых волос вокруг лысины и с абсолютно пропитой физиономией, роняет на асфальт семисотграммовый фугас с дешевым винищем. Бутылка вдребезги разбивается, пятная красным давно не стиранные штаны, и бедолага, судорожно схватившись за грудь, оседает на землю…

– И вот так умирают люди, – сказал Максим, глядя на его обмякшее тело. – Бог мой! Глупо. Как же глупо!

Элвис вышел из задумчивости, будто сбросил с себя тяжелый груз. Оглянулся, оценил произошедшее:

– Люди еще и не так умирают, старик. Бывают и посмешнее ситуации. Один мой знакомый палочками себя заколол.

Погрустневший от уличных сцен Бакс тут же встрепенулся:

– Как это – палочками? Барабанщик был, что ли?

– Да нет. Первый раз в ресторан японский пришел, ну и умудрился в глаз себе воткнуть, да так глубоко, что…

– Кул! – восхитился Бакс.

– А другому сосед дрелью голову просверлил. Бедняга дремал в кресле, у стены, а сосед эту стену сверлить начал. Хотел фотографию жены повесить. Стена тонкая, сверло оказалось очень длинное, ну и…

– Кул! – снова восхитился Бакс. – А у меня тоже сосед был, дядя Витя. Он на заводе пахал. Так он домой с работы растворитель постоянно таскал.

– Выпил растворителя, ну и… – высказал предположение Элвис.

– Не. Он не для выпивки носил растворитель. Для дома, для семьи. Мало ли, понадобится, себе или еще кому. Накопилось у него десять банок. Девять продал – другому соседу моему, Витальке. Виталька герыч долбил, из соломы сам гнал, ему растворитель нужен был как хлеб. Расходный типа материал! Ну, дядя Витя получил от Витальки бабло. Решил жене блузку в подарок купить, чтоб она его простила за то, что он бухает уже пятнадцать лет.

– Купил жене блузку и от радости… – высказал новое предположение Элвис.

– Не-не. Подарил бабе блузку. Вроде та довольна. Вечером пошли к соседям в гости в новой блузке. Набухались там, и жена блузку салатом уделала в говно.

– А, понятно. Расстроился, и…

– Не. Дядя Витя не такой человек был. Из-за блузки бы не расстроился. Утром он на завод ушел, а жена решила блузку отстирать. Стирала, стирала, никак не отстирывается. Нашла оставшуюся банку растворителя. Думала, он пятна выводит. И замочила блузку в растворителе. Блузка растворилась в полный аут. Пуговицы одни остались, да и те поплавились. Жена, чтоб дядю Витю не сердить, а дядя Витя в гневе – скотина полная, слила, не будь дура, забодяженную блузку в унитаз.

– Ну все, понял, – обрадовался Элвис. – Он увидел, и…

– Не. Не увидел. Не успел. Дядя Витя, когда на заводе перерыв на обед был, домой бегал. Там жрал, плотно. Первое и второе. Потом в сортир. Там газету читал, привычка такая. И курил. Ну, почитал, покурил и бычок под себя бросил. Вот тут уже дядя Витя расстроился! Взрывной волной его так шкивануло, дверь башней выломал, весь обгорел, скончался через два часа в страшных муках.

Элвис захохотал:

– Свежак! Беру в коллекцию!

Максима вдруг замутило, да так, что он с трудом загнал назад рванувшееся по горлу содержимое желудка.

– Останови на хрен! – попросил он, справившись с возникшей проблемой.

Элвис коротко оглянулся на него:

– Зачем?

– Да слушать вас больше не могу. Нашли, в рот вам компот, друг друга! Братья по крови!

Элвис снова посмотрел на него, на сей раз пристальнее. И послушался.

Максим с трудом вышел из машины – его опять начало мутить. И снова он справился с собой, но в машину уже не вернулся, пошел прочь по тротуару пешком.

Судя по всему, обещанное Элвисом равнодушие пока не наступало. На кладбище всего лишь померещилось. Наверное, шок от случившегося подействовал. Или близость собственного тела…

– Прости, бро! – сказал догнавший его Бакс.

– Да, извини, старик! – к ним присоединился и Элвис. – Экий ты прямо… – Он не договорил.

Максим не стал отвечать. Ему показалось, что стоит открыть рот – и желудок все-таки вывернет наизнанку.

Вот только с какой стати эта парочка бросила машину без присмотра? Или в преисподней угонщики не водятся?

Он оглянулся.

Катафалка позади не было.

– А где твое розовое порождение автомобильной промышленности?

– Нигде, – сказал Элвис. – Экскурсия по следам усопших завершена.

И стало ясно, что продолжать расспросы совершенно бессмысленно.

Между тем эта сладкая парочка оставила наконец тему смертельных происшествий с разными людьми.

Теперь Элвис принялся рассказывать недавнему рэперу о здешних порядках. В отличие от Максима, Бакс ему сразу поверил. Он то хлопал себя ладонями по ляжкам, то удивлялся, присвистывая, то потрясенно чесал репу.

– Бухло не берет, трава не вставляет. Ну и дела, бро… – Он снова присвистнул. – А насчет телочек как?

– Да ты что! Это же некрофилия!

– Мэн, ты не хаваешь модные темы! Некро… че ты сказал?

– Некрофилия. – Элвис улыбнулся. – Подожди, брат… Вот пройдет девять дней, и ты перестанешь обо всем этом даже вспоминать.

Лицо Бакса сделалось мрачным.

– Девять дней?.. В натуре тут ад, – угрюмо сказал он.

Элвис тоже перестал улыбаться:

– Давайте-ка я вам покажу кое-что.

Они сделали пару поворотов, пересекли по диагонали пару перекрестков, и гид привел экскурсантов на улицу, кардинально отличавшуюся от всех увиденных ранее.

Вдоль нее тянулся ряд похожих друг на друга зданий. Судя по переливающейся разноцветными огнями рекламе на фасадах, тут были расположены клубы.

Максиму улица показалась неким подобием Арбата. Слабым подобием, конечно, – не наблюдалось тут ни самопальных художников с бумагой и карандашами, ни бренчащих на гитарах музыкантов, ни торговцев, расхваливающих продаваемые сувениры, но все-таки…

– Вот вам злачное место, – сказал Элвис. – Все доступные нашему брату развлечения сосредоточены именно в этом квартале.

– Кул, бро! – восхитился Бакс. – Это годная тема.

Он тут же обратил внимание на двоих парней в белых баскетбольных кроссовках и серых толстовках без надписей и с надетыми на головы капюшонами. Они крутились возле угла одного из клубов и казались мутными до безобразия.

– Дилеры! – воскликнул радостно Бакс и снова хлопнул себя по ляжкам. – Кул!

– Да не ори ты, – тихо сказал Элвис.

– Но это же дилеры! Правильно?

– Ш-ш-ш, – прошипел Элвис и взял Бакса под руку. – Что ты кричишь? Ну да, дилеры. Но это все сугубо нелегально. Здесь с подобными делами очень строго.

– А че они пихают народу? – Рэпер все не успокаивался и попытался оглянуться.

– Совсем не то, о чем ты подумал. – Элвису пришлось взять его за плечо.

– А че же?

– Карточки для телефона-автомата.

Где-то поблизости раздался нарастающий звук полицейской сирены.

Двое дилеров мгновенно подобрались и тут же скрылись за углом здания.

Бакс печально посмотрел им вслед:

– Барыги карточки на телефон пихают. В натуре ад…

Полицейская машина возникла на перекрестке как бы из ниоткуда. И исчезла словно в никуда.

– Крутые тут менты, бро! – заметил Бакс. – Хорошо хоть, сирену включают перед тем, как на голову свалиться.

Гид оставил его реплику без комментариев.

А Максиму и вовсе было нечего сказать. У него возникло ощущение разыгрываемого перед новичками спектакля. Но с какой целью это происходило, он не знал.

Еще непонятно, за каким хреном тут организовали запретную торговлю карточками на телефон. Покойники между собой общаются? Рассказывают, у кого сколько народу на похоронах побывало? Мрак!

У входа в здание на стене висела афиша: «Квартет. Живой звук. Отличное пиво».

Интересно, что еще за квартет? Осел, козел, мартышка и косолапый мишка, как у Ивана Андреевича? Не «Битлз» же – раз Пол и Ринго пока живы…

Не заглянуть в заведение было бы попросту грешно. Особенно музыкантам.

И они заглянули.

Входной вестибюль ничем не отличался от подобных клубов в мире живых.

Протопали мимо пустой гардеробной.

Максиму вспомнился фильм «Место встречи изменить нельзя». Коммерческий кабак, где менты пытались взять бандита Фокса. Гардеробщик, торгующий одеколоном. Местный, наверное, тоже барыжит – карточками для телефона-автомата, раз все остальное бесплатно…

Впрочем, на хрена тут вообще гардеробщик, если всегда тепло и светит солнце? Или Элвис все-таки что-то мутит?

Он посмотрел на гида.

Тот сделал рукой приглашающий жест.

Вошли в зал, огляделись.

Клуб как клуб.

Обычные квадратные и прямоугольные столы нескольких типоразмеров. Сидящие за ними любители пива, похожие на самых обычных людей. Только обычные с такими удивленными физиономиями пенное не хлещут. И обязательно орут. В любом реальном пивняке висит над столами постоянный неразборчивый гул.

Тут царила тишина. Только кое-где негромко переговаривались.

За барной стойкой угнездился бармен, тоже седой, но совершенно непохожий на дядю Сережу.

– Пива хотите? – тихо спросил Элвис. – Отличное обещано.

Максим вспомнил свой утренний коньяк в гостинице, и его опять чуть не вывернуло.

– Обойдусь, пожалуй.

– Я тоже не буду, бро, – отозвался Бакс. – Коли уж бухло не берет, то пивасик тут, небось, вообще моча.

Гид пожал плечами:

– Хозяин – барин. Тогда музыку послушаем.

В дальнем от входа углу обнаружилась небольшая сцена, а на ней – классический рок-н-ролльный unplugged[6] – никакой электроники. Просто четыре стула, выхваченных неяркими лучами софитов, а на них какие-то типы с акустическими гитарами.

Видимо, это и был обещанный афишей «Квартет. Живой звук».

Элвис двинулся поближе к сцене. Максим и Бакс пошли следом за ним, благо публики в зале торчало немного, от силы человек пятьдесят, так что по головам лезть не пришлось.

Отсюда лица музыкантов оказались легко различимыми. Максим пригляделся. И чуть не офонарел: на сцене сидели Джон Леннон, Джими Хендрикс, Джим Моррисон и Виктор Цой.

Оглянулся на Бакса. Тот выглядел совершенно спокойным. Видимо, рэперы таких музыкантов попросту не знают. Для них что Джон Лорд, что Кит Эмерсон, что Джимми Пейдж, что Эрик Клэптон – одна ботва…

В унисон зазвучали вступительные аккорды какой-то задумчивой песни. Вроде бы знакомой, только в столь сложной аранжировке не сходу узнаешь. Тем не менее все четверо, улыбаясь друг другу, играли одно и то же.

– Вот самое обидное, старик, – Элвис кивнул на Цоя и прошептал на ухо Максиму: – Цой по-прежнему жив, а мы с тобой – нет.

Между тем Джон Леннон, хрипловатым голосом, совершенно чисто выговаривая русские слова, запел, с грустью и почти бернесовской теплотой:

– Темная ночь,

Только пули свистят по степи,

Только ветер шумит в проводах,

Тускло звезды мерцают…

За ним вступила остальная троица, изобразив вполне приличное многоголосие.

Когда они вывели заключительную строчку: «И поэтому, знаю, со мной ничего не случится», – Бакс не выдержал:

– Ну с этими-то точно ничего не случится… Что за старые перцы?

– Ты их не знаешь? – Максим разыграл неподдельное удивление. – Темный ты, брат!

Бакс и не подумал обижаться:

– Я не темный. Я рэпер. Рэперы подобные стаффы не читают! – Он повернулся к Элвису. – Пива я не хочу. Но портвешок после такого концерта пришелся бы в самый раз.

– Тут вина не подают, – сказал гид. – Идемте в другое место.

И повел подопечных к выходу.

А в спину им теперь неслось «Огней так много золотых…»

* * *

Они сидели на совершенно пустой трибуне южноморского футбольного стадиона. Противоположная трибуна тоже заполненностью не отличалась. А за воротами вообще трибун не было. Яма с песком для прыжков в длину да несколько батутов между стойками для прыжков в высоту. В общем, небольшие легкоатлетические площадки. Тоже пустые.

Судя по всему, фитнеса после карантина местным обитателям хватало за глаза и за уши, и на занятия профессиональным спортом их не тянуло.

Правда, за противоположной трибуной виднелась пара верхних этажей какого-то здания из стекла и бетона – то ли современный пристадионный комплекс с раздевалками, то ли кому-то из сильных мира сего удалось оттяпать у спортивного сооружения часть территории и построить на ней какую-то хрень.

На небе по-прежнему светило яркое солнце.

Максиму оно совершенно не мешало. Рэперу и Элвису, судя по всему тоже: никто не потел и не обмахивался ладошками или газетами, как иногда бывает на нормальных человеческих стадионах.

У ног Бакса стояла открытая, но так и не початая бутылка вина. По дороге сюда гид завел их в один из местных магазинов, где старая мымра пенсионного возраста с сожженными перекисью волосами снабдила страждущего рэпера бутылкой какого-то пойла.

– Ух ты, кул! – восхитился Бакс. – Халява, сэр!

Однако вина он отчего-то до сего момента так и не попробовал.

Максим задумчиво смотрел на дальние ворота, где торчал высоченный вратарь в экипировке времен Льва Яшина – в большой кепке с козырьком и странной формы перчатках. Он стоял на линии ворот, подняв руки с раскоряченными пальцами и пружинисто переминаясь с ноги на ногу. Как будто на поле перед ним присутствовал кто-то невидимый…

– Хороший был воротчик, – сказал Элвис. – За местную команду играл. Только очень уж нервный. Пенальти на девяностой минуте дали, финал краевого кубка, решающий матч, счет «два – два», цена ошибки – поражение, отыграться не успеешь. В кубке же, как известно, только один победитель, а все остальные – проигравшие. От излишнего волнения бедняга и скончался. Кондратий хватил. Ну, то есть сердце не выдержало. Теперь вот стоит и ждет, когда пенальти этот пробьют. А там пенальти он бы взял наверняка. Хороший был воротчик.

– Слушай, бро, – сказал Бакс, – а ты сам-то как коньки отбросил?

– Да в общем очень глупо. – Элвис замялся. – Как последний лох, откровенно говоря.

– Это каким же образом? – Бакс, не стесняясь, рассмеялся.

– Я в конкурсе участвовал.

– А че за конкурс-то?

– Да конкурс исполнителей, естественно. Музыкальный. Песни Элвиса Пресли.

– Типа караоке? И че, кроме тебя там кто-то еще участвовал?

– Конечно, – обиженно сказал Элвис. – Тридцать человек соревновались. Лучшие эстрадные исполнители. Со всей страны.

Он вытащил из нагрудного кармана свернутый прямоугольник какой-то желтоватой бумаги, положил на скамейку и медленно, осторожно принялся расправлять. Судя по его аккуратным движениям, для него это был очень дорогой сердцу документ.

Максим пригляделся.

На скамейке лежала небольшая вырезка из газеты.

Бакс взял ее в руки, минутку поразглядывал и передал Максиму.

Это была публикация о конкурсе, украшенная фотографией участников, среди которых с большим трудом можно было узнать и Элвиса. Тут он, правда, выделялся роскошной шевелюрой.

– Кул, бро, – неуверенно сказал Бакс. – И че? Крякнулся-то как?

– Я был в конкурсе главным фаворитом, – пояснил Элвис. – Заранее победу мне отдавали. В последнем туре пел так, что члены жюри едва ли за валидол не хватались. Успех, что тут скажешь. В общем, стою за кулисами, жду подведения итогов. Выстроили всех на сцене. Ведущие к микрофону пошли. Ну и… молодой был, слишком впечатлительный. Просто остановилось сердце. Как у этого футбольного воротчика. Раньше это называли «разрыв».

Бакс вдруг откровенно заржал, аж слезы выступили на глазах. Максим не выдержал, тоже усмехнулся.

Бог мой, как только не умирают люди!.. Никто ни от чего не застрахован! Планируешь, надеешься, мечтаешь об успехе, а потом, в самый неподходящий момент – бац, и сливай воду! Хоть модный певец ты, хоть вор в законе, хоть глава государства. Все равны!

– Извини, брат, – сказал он, справившись с усмешкой.

– Ничего, – печально ответил Элвис. – Я ж понимаю…

– Крутой ты чел, бро, – сказал ему с искренним уважением Бакс. – Но послушай… Коли уж ты здесь давно тусуешься, че ты такой не в тему реактивный? Тут, смотрю, одни гнилые батоны ползают, а ты: вечно из себя шустряка рисуешь. А сам говоришь: девять дней, девять дней…

– Дефект у меня такой, – пояснил Элвис. – Ну а чего удивляться-то: еще при жизни сдуру здоровье запустил. Оно для меня далеко не главное было. А теперь и рад бы на пляже лет сто проваляться, не мучиться уже, а нет, не могу. Воспоминания какие-то лезут. Чувства то и дело просыпаются. Аномалия, короче… Только с русскими такое случается, старик. Кусок души как застрянет, и пиши пропало. Покоя нет. – В голосе гида зазвучала откровенная тоска. – А мертвецу душа, как живому аппендицит. Из американцев, из немцев, из англичан быстро все вылетает. Менталитет совсем другой, индивидуалисты. Мы же…

Он махнул рукой и вздохнул так, что Максиму стало его жалко. Баксу, судя по печальному взгляду, которым он одарил гида, тоже.

– Хотя с другой стороны, я ведь здесь некоторым новичкам помогаю. – Тухлый голос Элвиса явно посветлел. – Люди-то разные сюда приходят. Когда живой был, у меня это как-то не очень получалось. Обиды, размолвки, откровенные ссоры. А здесь – видишь, на работу гидом взяли. Не каждому так везет. Я социально полезен, не хухры-мухры. Опыт, стаж. Ну и нескучно, опять же.

– А девушка у тебя была? – спросил Максим.

– Девушка была. Хорошая. И очень симпатичная. Любила меня. Но ей хотелось семьи, детей, разумеется. Как всякой нормальной женщине. А у меня просто кошмар случался.

– Че за кошмар-то? – поинтересовался Бакс.

– Да тот еще кошмар! Каждую ночь, если с нею в одной постели окажусь, снилось одно и то же.

Максим вдруг почувствовал в собственной голове шевеление. Не физическое, нет. И не мысли закопошились. Просто возникло видение.

Элвис и какая-то очень красивая, стройная девица в костюмах жениха и невесты фотографируются на фоне здания с огромными вензелеподобными буквами «ЗАГС» над входом. Больше никого не видно. Только многочисленные серые тени с двух сторон. На месте фотографа – тоже серая тень. Элвис фальшиво улыбается…

Элвис у небольшого двухэтажного дома с белыми стенами, похожего на типичный коттедж из американской глубинки, с изумрудно-зеленой лужайкой перед крыльцом, торжественно устанавливает среди аккуратно подстриженных кустов, опоясывающих лужайку, потешную фигурку садового гнома…

Жена Элвиса в костюме для беременных – она на девятом месяце – умиленно смотрит на мужа. Элвис – опять же фальшиво – улыбается ей в ответ…

Элвис и жена гуляют по какому-то парку, по песчаным дорожкам, петляющим среди высоких деревьев, то и дело почтительно здороваются со знакомыми. Рядом с Элвисом топают пять упитанных мальчуганов, очень похожих на него, опрятно одетых и тщательно причесанных…

Элвис – в смешной розовой пижаме и ночном колпаке – ложится в постель рядом с женой. Он улыбается ей и желает спокойной ночи. Жена выключает ночник и отворачивается. Через минуту она уже крепко спит. А Элвис не спит. Он все так же, с улыбкой, лежит и смотрит в потолок, время от времени освещаемый фарами проезжающих мимо дома машин. Потом, не переставая улыбаться, достает из-под подушки револьвер, приставляет дуло к правому виску и аккуратно нажимает на спусковой крючок…

Видение исчезло, стертое печальным голосом Элвиса:

– Вот такой мне снился сон. Постоянно.

Судя по всему, Бакса тоже посетило это видение, потому что он втянул голову в плечи и проговорил:

– Да, бро. И хорошо, что не женился. Самоубийство – щит. Лучше уж от сердца.

– А про сердце я вот что вам скажу, – отозвался Элвис. – Сердце – существо весьма странное. В любой момент может взять и остановиться. Отчего угодно. От погоды. От красоты. Оттого, что звезд на небе много. Оттого, что радостно. Оттого, что горестно… – У гида сжались и разжались кулаки. – Всегда оно меня раздражало. Стучит себе и стучит, зараза. Ночью особенно громко. Как начну его слушать, так до утра уснуть не могу. А сейчас я сплю намного лучше, потому что стучать стало нечему.

Бакс резко приложил к своей груди правую руку. Замер, прислушиваясь.

– В натуре не стучит, бро! Щит! – Глаза его сделались круглыми, будто у совы.

Максим, выждав паузу, тоже приблизил свою ладонь к сердцу. Незаметно для остальных. И обнаружил в груди полнейшую тишину.

Но ругаться, в отличие от рэпера, не стал. Какой смысл?

– Ладно, идемте дальше, – сказал Элвис и поднялся со скамейки. – Экскурсия по аду продолжается.

– Идемте, – уныло отозвался Бакс.

Бутылку вина он так и оставил на трибуне.

И Максим не стал напоминать ему об этой потере.

* * *

Они сидели в гостиничном баре. Кроме них, клиентов тут не было. Не то что в заведении с живым звуком.

Перед Баксом стояли пол-литровый бокал темного пива «Миллер Миднайт» и блюдце с прямоугольничком брынзы.

За стойкой седой дядя Сережа профессиональными движениями протирал фужеры, не обращая никакого внимания на пожаловавшую к нему троицу.

Интересно, а отчего умер он? Может, в пиве захлебнулся?

Мысль не показалась Максиму смешной. В таком возрасте человек и просто по здоровью может в гроб отправиться. От того же сердечного приступа. Тут вон и помоложе примеры присутствуют.

– Мое любимое пиво, – сказал Бакс. – Больше всего люблю пиво с брынзой. Другим чипсы подавай, орешки всякие. А мне – брынзу. Хорошо! И башлять не надо.

Он сделал пару глотков. Лицо его мгновенно сморщилось, как будто он съел лимон. Потом куснул брынзу.

– В натуре ад, братцы!

– Попробовал бы вино на стадионе, – сказал Максим, – так и любимое пиво бы не стал брать.

– Да я никогда не кайфовал от вина, бро. Пиво – самое рэперское пойло. Просто хотел проверить, вправду ли в магазине винище без бабла дают.

– Между прочим, есть люди, – сказал вдруг задумчиво Элвис, – которые даже здесь прекрасно могут чувствовать вкус.

– Да ладно, – не поверил Бакс. – Гонишь! Или они тоже как ты – с дефектом? Типа аномалия…

– Нет, никаких дефектов и аномалии. Просто заплатили кому надо. Представляешь, сколько это может стоить?

Бакс пожал плечами:

– Не, не представляю… А че за люди-то?

– Три культуриста. Есть тут такие… Но тебе лучше никогда с ними не встречаться.

– Почему? – удивился Бакс.

– Они – очень опасные люди. Чрезвычайно опасные.

– Ты мне все-таки гонишь! – не поверил Бакс. – Какие такие опасные? Я же дохлый теперь! Че мне бояться-то?

– Ты ошибаешься. – Элвис покачал головой. – Эти люди… культуристы. Они могут любого дохлого отправить туда… где этот вот ад… покажется тебе раем.

– Куда это? – подозрительно спросил Бакс.

– Туда это. К ним. К пустым.

– Че еще за туса? – Бакс вытаращил глаза и отодвинул бокал с пивом. – Белые сто пудов?

– Белые, черные, желтые, всякие. Они все там пустые, – пояснил Элвис.

– В каком смысле пустые? – не понял Бакс.

– В таком. Внутри у них вообще нет ничего… Нет уж, лучше здесь кантоваться. Здесь спокойно. Скучно, конечно. Но спокойно, хорошо, безопасно. Как на курорте. А там…

– И че же там?

– Они едят друг друга.

Бакс снова вытаращил глаза:

– Да ты че?! Мочат и хавают, в натуре?

– Хуже. Едят живыми.

– Да ты че? Не, ну это уже совсем крайняки!

– Да, – согласился Элвис. – А еще они бегают. Они очень быстро бегают. Они могут развивать высокую скорость. Скорости там намного выше, чем здесь. Из-за пустоты. Там очень пусто. Воздух голубой, пахнет дымом. Они бегают в дыму, очень быстро, догоняют друг друга и едят. Кто кого съест. Такая игра.

Бакс помотал с отвращением головой:

– Слышь! Хорош гнать, а то мне кошмары сниться будут ночью.

– Не будут, не боись. Здесь нет ночи, нет снов, поэтому нет и кошмаров. Здесь хорошо. Лучше здесь, чем там.

– Так нам че, получается, повезло еще?

– Вам очень повезло, – сказал Элвис.

Максим молча слушал их болтовню, пока к нему не пришла интересная мысль.

«А с чего мы вообще взяли, что этот тип говорит правду?» – подумал он, глядя на гида.

Ну да, видеозапись с цифровухи была абсолютно реальной. И город этот адский очень странный. И сердце в груди не стучит. И кладбище с прощающимися друзьями и недругами, с их слезами и траурными речами – все выглядело абсолютно натуральным… Но кто сказал, что все это – именно реальность? В полном смысле этого слова.

Он вдруг вспомнил события дня, что случился накануне его «переселения» в эти края.

Отмена всякого транспортного сообщения между Предгорицей и Южноморском… Жуткая гибель сумасшедшего байкера в тоннеле и странная парочка мрачных попутчиков, которую – теперь это понятно – совершенно не замечал дэпээсник… Сидящая за столиком Лена на Нашем Месте, неведомо как там оказавшаяся и неведомо как испарившаяся оттуда… Преследующий «альфу ромео» пластмассовый стол… «Психоделическая лаборатория» старины Курта на маяке и как по заказу поднявшийся на море ветер…

Может, все происходящее в последнее время – и в самом деле обыкновенный гипноз? Обработали бедного Француза злые дяди. Непонятно, с какой целью. Непонятно, кому подобное нужно, но, в принципе-то, возможно… И лежит сейчас бедняга на кушетке в кабинете секретного доктора, работающего на ФСБ… А у него берут анализы на тему «Как чувствует себя творческая личность под ментальным воздействием»?

Или, к примеру, его напичкали жесткой дурью, вот все и привиделось. Сам-то он не пробовал, но пацаны говорили, что от жесткой дури мир еще и не таким оказывается…

Эх, черт, как бы было клево, окажись оно правдой! Ведь даже глюки – это еще не конец, некоторым даже вылечиться на время удается…

Да только все эти мысли – совершенно глупая надежда. Все вокруг слишком уж реально, если можно так выразиться о жизни после смерти.

И тем не менее не стоит бездумно принимать слова Элвиса на веру, надо потихоньку разбираться в происходящем здесь, в так называемом аду.

– Эти люди, – сказал он. – Три культуриста… Они, собственно, кто?

– Да так, – Элвис пожал плечами, – воплощение зла.

Максим хотел задать следующий вопрос, но только не мог сообразить, какой. Так, чтобы разговор не выглядел допросом, – обижать гида открытым недоверием совершенно не хотелось, – но непременно принес полезную информацию.

Череда мыслей была похожа на змею, кусающую себя за хвост. Тоннель, Наше Место, маяк, гипноз… Тоннель, Наше Место, маяк, гипноз… И никак было не вырваться.

Может, это какой-то из кругов ада? К примеру, десятый – хоть его и не было у Данте. Для тех, кто подвержен недомыслию…

Он стремительно глянул на прислушивающегося к чему-то бармена, на Бакса.

Тот внимательно смотрел куда-то в сторону и имел чрезвычайно удивленный вид.

Максим проследил за его взглядом и обнаружил висящий на стене над музыкальным автоматом плоский экран телевизора, ранее совершенно незаметный.

На экране красовалась огромная голова симпатичной дикторши. Девица выглядела средоточием неизбывной печали.

Звука слышно не было, но он тут же появился. Наверное, дядя Сережа воспользовался пультом.

– …произошло мощное землетрясение с магнитудой в семь баллов. Эпицентр его находился на дне моря, – говорила дикторша. – И вот его первые, известные на этот час жертвы. Огромная волна, обрушившая свой удар по прибрежной трассе, унесла жизнь двоих человек. Погибли водитель грузовой машины, чье имя пока еще не установлено, и управлявшая своим личным автомобилем Елена Волкова, жительница Южноморска.

На экране появилась фотография Лены, совершенно непохожей на ту даму, что он видел при посещении Нашего Места, но вполне узнаваемой. Именно такой она была на похоронах.

Это было настолько неожиданно, что у Максима вообще не осталось никаких мыслей. Он просто потрясенно смотрел на экран, где теперь из моря стоящим на мосту краном доставали какую-то машину с раздавленным кузовом. Из останков машины потоками лилась вода.

– Не волнуйся, – быстро сказал Максиму Элвис. – Во-первых, эти новости тебя совершенно не касаются. Это ведь живой канал. Он не для нас.

– А че по мертвым показывают? – спросил Бакс, не понимающий, что такое приключилось и почему Максим потрясенно смотрит на экран.

– Да так… Мультики обычно. – Гид снова повернулся к Максиму. – А во-вторых, землетрясение случится только через четыре дня. Этот канал будущие новости показывает.

– Да ладно?! – в очередной раз усомнился Бакс.

– Именно так. Живые смотрят жизнь в прямом эфире. А мы – в записи. На четыре дня вперед. Типа прогноза погоды. Очень удобно, как вы понимаете. Вполне можно достойно подготовиться к встрече с прибывающим родственником. Здесь о людях заботятся. – Элвис внимательно смотрел на Максима.

А тот молча встал из-за стола и пошел прочь, уронив по дороге стул и даже не заметив этого.

13. День восьмой

Больно хоронить даже просто знакомого человека. А близкого – вдесятеро больнее. Это знает всякий, кому приходилось. Лене приходилось – и не однажды.

Но такой тяжести, как в последние дни, на ее душе никогда не было.

Казалось бы, она давным-давно позабыла о Максимушке. Какой смысл помнить о человеке, который предал ее, променяв совместную жизнь на карьеру и безбедное существование?

После того разговора по телефону она и не помнила. Так ей казалось много лет…

Но едва вездесущая реклама сообщила о том, что в Южноморск на гастроли приезжает модная группа «Бэдлам», внутри что-то шевельнулось. Друзья юности не раз говорили в последние годы, что Макс-Француз постоянно работает именно в «Бэдламе». И добился огромных творческих успехов, пусть и не с гитарой в руках. Сбылась-таки его юношеская мечта, добился своего…

Нет, встречаться с ним Лена вовсе не собиралась. Опять же – какой смысл? Он ее теперь, скорее всего, уже и не помнит. У него, небось, фанатки в каждом городе, пятнадцатилетние смазливые девчоночки с ногами от ушей и сиськами четвертого размера…

Однако билет на концерт она все-таки взяла. Интересно же хоть издали посмотреть на любовь своей юности. Если только он вообще не за кулисами сидит. Но вроде бы осветители сидят не за кулисами – им же нужно видеть, что происходит на сцене. В операторской, надо полагать, работают. Вот она и попробует узнать его с помощью бинокля. Издали. А подходить не будет, так что он ее и не заметит.

Билет, правда, удалось взять только на второй концерт. Первый оказался раскуплен теми, кто подсуетился вовремя и кого интересовала в первую очередь музыка, а не тот, кто ее расцвечивает. Или как это у них называется правильно?

Впрочем, первый концерт все равно перенесли – группа не успела прибыть в Южноморск.

А на второй она не пошла. Просто не решилась. Не хотелось портить себе настроение в день рождения, потому что, даже находясь в родном городе, он не позвонил. Хотя телефон ее знал.

Однако жизнь повернула все так, что увидеть Максимушку пришлось, и вовсе не издали. От свежих гробов на расстоянии не держатся, если не хотят привлечь к себе внимание окружающих…

На кладбище ей не удалось сдержать слез. Ну да и плевать – там плакали люди, которых вся страна прекрасно знает, которых по телевизору едва ли не каждый день показывают. Это вам не какая-то операционная сестра из южноморской городской больницы…

Максимушка, конечно, изменился. Но не больше, чем она сама. Он лежал в гробу такой умиротворенный, что и слепому стало бы ясно – все эти годы он был вполне счастлив.

Стало быть, давняя его мечта и в самом деле сбылась. А то, что не стал певцом, так не ко всякому певцу приходит на похороны столько народу! Тем более не в городе, в котором он постоянно живет. Всем приезжим, наверняка чрезвычайно занятым людям ведь надо было срочно поменять свои планы, договориться о переносе деловых встреч, совещаний и концертов, достать билеты и вырваться в провинцию. Это ж не по Москве на «мерседесе» проехаться! Несколько тысяч километров преодолеть нужно…

А сколько теплых слов они о Максимушке сказали! Оказывается, он был очень нужен людям, пусть и не прыгал по сцене с микрофоном…

На поминки она не поехала, хоть и приглашали. Там опять же наверняка были незнакомые ей люди.

Серферы собирались помянуть усопшего у своего ангара, но туда ее никто и не приглашал. Даже Дима, с которым Максим познакомил ее в давние времена и которого она теперь едва узнала – так он постарел. Наверное, Дима осуждал ее за то, что отказалась от своего избранника. Дима – мужчина, у них совсем другие представления о жизни. Ей ли не знать? Сколько таких Дим побывало на операционном столе за двадцать лет? И не пересчитать. Несколько тысяч, наверное…

После похорон она плакала каждый день. И когда Тамарка Ионова… вернее, теперь, в замужестве, Котова… позвала ее на пятнадцатилетие свадьбы, решила без радости – какая уж в такое время радость! – но поехать. Не хотелось давнюю подругу обижать. Хоть хрустальная свадьба – не серебряная и тем более не золотая, но тоже немалый праздник. Далеко не многие в наши времена доживают до него.

В общем, собралась.

Тамарка с мужем жили в Прибрежном, в часе езды от города по Приморскому шоссе.

Довольно быстро Лена сообразила, что надо было сесть на автобус – тогда бы удалось хоть пару рюмочек выпить за здоровье «молодых», но теперь было поздно. Не возвращаться же! К тому же завтра все равно на дежурство ехать придется. А операционной сестре приходить на работу с трясущимися после вчерашнего руками сам Господь не велел. Издержки профессии…

Тем более что во второй половине дня нужно будет съездить на кладбище, на могилу Максима. Девять дней… А вечером предстоит собраться у него дома, за поминальным столом.

Спасибо Верке Скворцовой, согласилась подменить после обеда!

Ну а тетя Зина с другими бабушками собиралась заняться поминальным столом еще до обеда. Тут можно быть совершенно спокойной – эти люди не подведут. Не зря Максимушка много лет оставлял свою квартиру именно на тетю Зину, знал, на кого положиться…

Кстати, надо Леше Севастьянову позвонить, напомнить на всякий случай.

Между тем погода сделалась совершенно мерзкой. Небо заволокло сплошными тучами. В придачу набирал силу ветер, и дождь очень быстро сделался косым. Скачущие туда-сюда по ветровому стеклу дворники еле справлялись. Отвлекаться от дороги было опасно, но позвонить Алексею надо непременно. Придется остановиться.

Припарковав машину к тротуару, она отыскала номер на мобильнике.

Севастьянов ответил практически сразу:

– Слушаю, Лена. Добрый день!

– Алеша, привет. Ты помнишь, что у Максика завтра девять дней?

– Конечно, – возмущенно сказал Алексей. – Такие вещи не забывают.

– Прости. Я думала, вдруг ты…

– Ладно, проехали. – Тон Севастьянова смягчился. – Я завтра и на кладбище собираюсь. С утра покручусь на работе, а после обеда смотаюсь. И Анька постарается вырваться. Ты-то сможешь?

– Да, я уже договорилась о подмене после обеда, меня отпустят.

– Может, заехать за тобой?

– Да нет, не надо. Я ж на машине буду. Сама доберусь. Вечером-то на поминки придете?

– Придем. И тут уж и Аня точно сможет. Приедем к семи. Непременно.

В трубке послышались посторонние голоса. Судя по всему, Севастьянова звала работа.

– Лешенька, еще секундочку… А Сереже с Аллой ты звонил, они будут?

– Да, звонил. Будут.

– Хорошо. Ладно, тогда до завтра!

Лена сбросила вызов и тронула машину. Теперь к Тамарке можно с чистой совестью…

Когда она проехала городскую черту, земля чуть вздрогнула – даже на ходу почувствовалось. И сквозь гул двигателя раздался треск – будто стрельнули неподалеку из пушки. Понятное дело, землетрясение где-то случилось. Уж мы-то знаем – не на Русской равнине живем, у нас здесь часто потряхивает. Короче, привычные.

Она включила приемник, отыскала «Русское радио» – любимую станцию. Тут вам не рок, на котором всю жизнь был помешан Максимушка.

Кристина Орбакайте пела про «губки бантиком, бровки домиком».

Между тем дождь прекратился, а сквозь тучи почти сразу проглянуло солнышко. Природа начала радоваться. Видимо, тому, что землетрясение не ударило по городу. Ну и слава богу!

Стекла в машине быстро высохли. Море справа то появлялось, когда дорога выскакивала на самый берег, то исчезало за еще не облетевшими кустарниками и вечнозелеными деревьями.

Вот-вот появится известный на всю округу ажурный металлический мост, кажущийся невесомым, на высоких опорах, перекинутый через язык залива, врезающийся глубоко в сушу. Длиной этот мост, говорят, около километра, а дорогу сокращает аж на десять. И очень тут живописный пейзаж. Летишь над волнами, как птица морская! Жаль, недолго длится этот полет…

Сзади нетерпеливо засигналили.

Лена глянула в зеркало – ее стремительно нагоняла огромная фура. Настоящий монстр на колесах…

Это именно водитель фуры, крайне недовольный малой скоростью впереди идущей машины, раздраженно нажимал на клаксон. У него, мол, время – деньги, а тут под ногами автолюбительская шпана путается!

Такой скинет с шоссе в кювет и даже не заметит.

Но посторониться при въезде на мост было совершенно некуда – дорога сужалась.

Пусть обгоняет по встречке, коли настолько торопится. Правда, тут сплошная, а на мосту, на въездах, гибэдэдэшные камеры стоят. Так что потом торопыге придет письмо счастья… Ладно, бог с тобой, дяденька, прибавим скорости, люди мы доброжелательные и помочь страждущему всегда готовы, а мощность двигателя вполне позволяет.

Лена уверенно притопила педаль газа, крепче вцепилась в руль, прокатила по мосту около сотни метров.

Жаль только, быстро пролетим, полюбоваться на сей раз не успеем. Ну да ладно, не в последний же раз ее Тамарка пригласила…

И тут краем глаза она заметила какую-то странность справа. Чуть повернула голову…

Боже мой! Огромная волна, рожденная землетрясением в море и упершаяся в тесноту залива, уже явно выше моста, неслась прямо на Ленину машину. Цунами! Страшная вещь!

Однако страха в душе не было. Мозг лихорадочно искал варианты. Задний ход уже не спасет. Да и фура там эта проклятая.

Остается только жать на газ в расчете успеть проскочить перед носом у цунами.

И Лена еще больше утопила педаль.

Говорят, такие волны достигают скорости свыше двухсот пятидесяти километров в час.

Фура снова принялась настойчиво сигналить – шофер тоже заметил угрозу.

Не сомнет ли сдуру в попытке скинуть преграду с моста?.. Кто знает, насколько он потерял голову при виде смертельной опасности!

Лена еще прибавила газу, и так, будто связанные невидимой сцепкой, они понеслись к противоположному концу моста.

Страха по-прежнему не было…

Через пару секунд стало понятно, что они явно не успевают, и Лена закричала – не от страха, от досады, что Тамарка, похоже, ее сегодня на свою хрустальную свадьбу не дождется. А сама она завтра не попадет на Максимушкины поминки…

Ужасающий грохот, жуткий удар, от которого тут же погасло сознание…

В себя она пришла, когда машина оказалась уже под водой. Над головой по-прежнему был потолок, но тело стремилось выпасть из сиденья, и только ремни безопасности не давали.

Значит, уходим под воду вверх колесами.

И только тут пришел ужас – Лена увидела, как рядом с ее «реношкой» погружается давешняя преследовательница. Тяжелая фура тонула чуть быстрее, и перед глазами Лены проплыли огромные белые вензелеподобные буквы на красном фоне Coca Cola. В окне кабины был виден беззвучно распахивающийся рот обезумевшего от страха водителя.

И тогда Лена снова закричала. Попыталась открыть дверь, но ничего не получилось – от удара их, по-видимому, заклинило. Нажала кнопку, опускающую боковое стекло.

Нет, тщетно! Моторчику не преодолеть увеличившуюся силу трения.

Лена замолкла – надо было хранить силы, чтобы попытаться выбить стекло ногами. В наступившей тишине было слышно только доносившееся из колонок шипение да неторопливое ритмичное бульканье. Потом в колонках хрипнуло, и осталось только бульканье.

Лена расстегнула ремень безопасности, извернулась и принялась долбить подошвами боковое стекло. Все безуспешно. Тут бы молоток, но он в багажнике, не достанешь.

Рядом с машиной возникли водоросли, клубы ила. Несколько рыбок с любопытством подплыли поближе, чтобы понаблюдать редкое зрелище – человек в аквариуме.

«Похоже, Максимушка зовет меня к себе», – подумала Лена.

Это была ее последняя мысль – тонкий металл, из которого штампуют кузова легковых автомобилей, не выдержал нарастающего давления воды…

14. День четвертый

Максим почти бежал по пляжу. Под кроссовками хрустела галька. Будто человеческие кости, и от этого звука стыло, пусть и неработающее, сердце.

На пляже было безлюдно. Только какой-то тип в белом костюме и соломенной шляпе сидел на скамейке у берега и в задумчивости курил толстую сигару. Он пристально посмотрел на незваного гостя, но ничего не сказал.

– Что смотришь? – заорал Максим. – Покойника никогда не видел?! – Он сжал кулаки. – Вали отсюда! Здесь мое место!

Человек, состроив обиженную физиономию, перегнал сигару из правого уголка рта в левый, но, по-прежнему не открывая рта, поднялся со скамейки, перебрался в сторону шагов на пятьдесят и снова сел, прямо на камушки.

Море теперь было прямо у его ног, но промочить обувь неизвестный определенно не опасался.

За спиной Максима раздался новый хруст.

– Подожди, старик! Притормози!

Максим оглянулся.

Его догонял Элвис.

Видимо, экскурсия по преисподней продолжалась. И следующий экспонат здешнего музея – он сам. Дохлая бабочка, давным-давно приколотая булавкой к сукну на стенде Кунсткамеры…

Множество посетительских глаз изучающе рассматривало его с неба.

Бабочка, бабочка, порадуй нас порхающим полетом…

– Я не хочу! – заорал Максим. – Не хочу, понимаешь ты?! Это хреновый ад! Я хочу в нормальный ад!

– Извини, другого нет, – развел Элвис руками. – Вернее, другой еще хуже.

– Я не хочу! – снова закричал Максим. – Друзья подарили мне далеко не самый дешевый гроб для того, чтобы я в нем лежал и ни о чем не думал. Покойся с миром… – Он еще больше возвысил голос. – Почему она, Элвис? Почему именно она? Почему все это происходит со мной? Я не хочу так! Я хочу все изменить! Я желаю оказаться в том аду, какой мне обещали всю жизнь! Чтобы меня варили в котле со смолой! Чтобы жарили на открытом огне! За все мои грехи!

– Это был бы не ад, – виновато сказал Элвис. – Это был бы гриль.

Орать на него было бессмысленно – похоже, все-таки не он устанавливал здесь порядки. И Максим поумерил пыл.

– Я не хочу, чтобы она попала сюда, понимаешь? – тихо объяснил он. – Только не она. Лена совершенно не заслуживает подобной смерти… Ты должен! – Максим снова повысил голос. – Ты же местный! Ты социально полезен, сам говорил. Ты все и всех тут знаешь. У тебя опыт, стаж! Ну сделай что-нибудь!

– Что я могу сделать… – В голосе Элвиса зазвучала знакомая печаль. – Я всего лишь гид. Кто я такой, чтобы идти против воли самого…

– Значит, Бог все-таки есть? Я так и думал! – Максим с досадой махнул рукой. – Почему же он…

– Не знаю, старик. Я очень часто не понимаю его решений. Вообще он очень тяжелый человек. Но ему виднее, сам знаешь. У него же есть записи.

– Какие еще записи?

– У каждого из нас, когда мы живые, вот здесь, – Элвис показал на свой лоб, – имеется как бы камера. Она снимает все, что мы делаем. С момента рождения до самой смерти. Днем и ночью, в любую погоду, при любом освещении. Типа как твоя любимая цифровуха.

Максим невольно прикоснулся к своему лбу.

– Теперь у тебя ее нет. Теперь ему абсолютно все равно, что ты тут делаешь. Все равно, понимаешь? Смирись. Он очень упрям. Если он решил, что она должна умереть, она умрет.

Максим снова махнул рукой и пошел прочь. Элвис опять догнал его, тронул за плечо.

Максим чувствовал, как по лицу текут слезы. Но не плакать не мог.

Он никогда не представлял себе, что ему может быть так плохо.

Пьянство – ерунда. Любое утреннее похмелье можно вылечить. Пара стопок водки, и все в порядке…

Это похмелье, как оказалось, вылечить нельзя. Нигде не выпускают такую водку. Не умеют. А тому, кто умеет, все равно. И поделать с ним ничего нельзя.

– Я не хочу, понимаешь? – прошептал он.

– Давай-ка присядем, старик, – сказал Элвис и угнездился на гальку, протянув к морю ноги.

Как давешний человек в белом.

– И просто помолчим. Наши с тобой разговоры ничего не изменят.

Максим вздохнул и устроился рядом.

Они сидели и долго, молча, с тоской смотрели на воду.

Говорить было не о чем.

Над морем, по здешнему обычаю, висели полное безветрие и яркое полуденное солнце.

15. День пятый

Максим проснулся оттого, что его настойчиво трясли за плечо.

Открывать глаза не хотелось. Перед внутренним взором стоял экран телевизора, на котором вода бесконечными струями стекала с разбитой машины.

Самое время притвориться спящим. Может, отстанут эти грубые и беспардонные хамы, в рот им компот?!

Однако хамы отставать не собирались – упорно продолжали свои мерзкие домогательства.

А в лицо лился яркий дневной свет. Адская погода пребывала в обычном праздничном настроении. Как будто вчера ничего не случилось.

И Максим хрюкнул с досадой, а потом открыл-таки глаза. От судьбы за прикрытыми веками не спрячешься…

– Ну ты и здоров подушку давить, старик! – Над ним склонился Элвис. Гид тоже явно находился в праздничном настроении. – Если бы здесь были в ходу бабки, ты бы мне сейчас нехилую сумму должен оказался… Вставай давай. Я договорился.

– О чем?

– Скоро узнаешь, торопыга! Вставай.

Обнаружилось, что сегодня Максим спит в постели раздетым. Хотя, как ложился, он опять совершенно не помнил.

– Чем дольше ты валяешься, тем меньше останется времени на то, чтобы хоть что-то изменить. Не ты ли ныл вчера: «Я не хочу!»

В душе Максима проснулась навеки утраченная, как казалось вчера, надежда.

Она помогла ему покинуть постель. И даже умыться. А потом и одеться.

Номер был вчерашний, одноместный. Наверное, в адской гостинице без согласия постояльцев не переселяют… Хотя, возможно, пожелай Элвис устроиться под одной крышей вместе с подопечным, номер бы сделался двухместным. Максим бы такой метаморфозе не удивился. С них станется…

Потом по лестнице – лифт по-прежнему не работал, и это также уже не удивляло – спустились к дяде Сереже.

В баре околачивался Бакс. То ли приперся спозаранку, то ли вообще не спал… Он, недовольно морщась, сидел за стойкой, пытался пить все тот же темный «Миллер Миднайт» и смотрел выпуск «новостей из будущего».

– Небольшое рыбацкое судно, – сообщала дикторша, – находилось далеко в открытом море, когда на него обрушилась гигантская волна. Эксперты считают, что у рыбака, находившегося на борту судна, шансы выжить были ничтожно малы. Тем не менее спасатели еще сутки будут продолжать его поиски…

На экране появилось изображение рыбака. Бородатый сердитый мужик. Такое впечатление, что крайне недоволен человеком, фотографирующим его…

Неожиданная вспышка угостила Максима по глазам. Он крепко зажмурился. А когда открыл глаза, обнаружил, что вытаскивает из воды сети.

Ай да улов! Он удовлетворенно почесал внезапно возникшую на подбородке густую поросль.

Надо же, борода! В жизни растительность на лице не таскал. Какая-то чертовщина!

Удовлетворение было недолгим, потому что его сменил страх – откуда-то сзади донесся сильный гул. Максим обернулся. И похолодел, задрав голову. Тень гигантской волны, затмившей солнце, легла на его судно. Сделать он ничего не успел. Даже надеть валяющийся в трюме спасательный жилет.

Последовал страшный удар. Миг – и он уже глубоко под водой. Запутался в собственных сетях. Тут бы и спасжилет ничем не помог. Еще несколько мгновений – и он, продолжая дергаться в сетях, начал опускаться в темную глубину. А потом в висках неотвратимо застучало…

– Эй, очнись! – донесся до него сквозь черную воду голос Элвиса, и Максим обнаружил себя сидящим там же, в баре, за той же стойкой.

Тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Над головой вместо смертоносной водяной толщи висел зеркальный потолок. Дядя Сережа задумчиво протирал фужеры, не обращая на клиентов никакого внимания. Он несколько секунд назад точно не тонул. Ни в воде, ни в пиве… Телевизор теперь был выключен, а Бакс шумно нюхал содержимое своего бокала. Брынзу он сегодня уже не заказывал.

– Хорошо бы купить себе запах и вкус, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

– Денег не хватит, – отозвался Элвис.

Дядя Сережа усмехнулся и кивнул:

– Даже у меня не хватит, молодой человек.

– Плесните мне коньячку, – попросил его Максим. – Как говорят в западных фильмах – на два пальца. Можно без лимона.

Ему требовались знакомые движения – взять бокал, опрокинуть содержимое в рот, прочувствовать движение жидкости в пищеводе. И плевать на полное отсутствие вкуса и запаха. Мы люди не гордые…

– Подожди! Тебя ждут загадки, – таинственно сказал Элвис.

Дядя Сережа кивнул, не притрагиваясь ни к посуде, ни к бутылке.

Максим аж зубами скрипнул.

Да сдохни ты, гид проклятущий! Дубина стоеросовая, чтоб у тебя настоящие рога на лбу выросли!

И он не удержался:

– Как же ты порой меня бесишь, если бы ты знал! Все вокруг да около… Ты можешь говорить яснее? Какие еще загадки?

– Тебе не хватает терпения, старик. – Элвис укоризненно покачал лысой башкой. – У всех у нас раньше было мало терпения. Это нас в конечном итоге и погубило. Кабы мы умели ждать, жили бы в два раза дольше. Это доказано.

– Кем?

– Мной.

– Поздравляю, – с сарказмом сказал Максим. – Возьми с полки пирожок! Так что там у тебя за загадки?

Элвис не ответил. Он смотрел в сторону входной двери.

Оттуда донесся странный шум. Бакс, напрочь забыв о своем любимом «Миллере», с удивленным видом тоже пялился туда. Лишь бармену все было до лампочки – он продолжал протирку фужеров. Возможно, ему тоже все время требовались знакомые движения…

Максим обернулся. И тоже удивился.

В бар только что вошли два мужика средних лет в форме летчиков гражданской авиации с нашивками на рукавах. За ними появились четыре очаровательные стюардессы с аккуратными прическами и тоже в синих форменных костюмах. А следом ввалилась и вовсе огромная, человек за сто, толпа людей с сумками, портфелями и планшетами под мышками. Мужчины, женщины разных возрастов и даже дети младшего школьного возраста. У нескольких молодых девиц и вовсе на руках были спящие младенцы в чепчиках с завязками и разноцветных комбинезончиках.

Никто из гостей не нарушал разговорами повисшую в баре тишину.

– С одного рейса они все, – негромко сказал Элвис. – Самолет разбился неподалеку, за городом. Так вместе и ходят. Привыкли уже друг к другу, не чужие ведь теперь люди.

Тут в бар ввалился еще один персонаж. Это был изрядно поддатый мужик с длинным кнутом, а за ним появились три довольно упитанные коровы. Одна из них тут же призывно замычала – то ли ей требовался бычара, то ли руки доярки.

У Бакса отвисла челюсть. Максим тоже пораженно смотрел на вновь прибывшую компанию.

– Самолет этот на коровник упал, – пояснил Элвис. – А там в это время скотник находился. Ну и скот, естественно.

– А че мужик такой синий? – удивился Бакс, глядя на скотника.

– Дефектный. Каким он был в момент катастрофы, таким и остался.

– Во повезло-то! – в голосе рэпера зазвучала откровенная зависть. – Так кирнутым вечно и будет. Я бы, пожалуй, не отказался на его место угодить. А так, как назло, трезвым оказался. – Он вдруг хлопнул себя по лбу. – Подожди, я же под кайфом был. Почему со мной не так?

– А у тебя дефекта нет, – пояснил Элвис. – Тебе, брат, не повезло.

– Да, не судьба. – Рэпер разочарованно вздохнул.

Между тем группа стюардесс направилась прямо к бармену. Дядя Сережа, ни слова не говоря, начал доставать из-под стойки и выдавать им пластиковые контейнеры, в которых на самолетах разносят обеды для пассажиров. Остальные каким-то образом умудрились разместиться за столами и принялись привычно перекусывать. Ели даже младенцы. Нравится ли гостям дяди Сережи здешний хавчик, по лицам пассажиров определить было совершенно невозможно.

Один из пилотов – тот, что постарше, – присел на табурет рядом с Максимом. И, не глядя на него, начал говорить, быстро и негромко:

– Я совершенно не виноват, мужик. Вот ты наверняка думаешь, что это я дал маху. А я не виноват. Произошел отказ техники. Сначала первый двигатель, следом второй. А потом и третий. И вся гидравлика к чертовой матери. Полный отказ. Понимаешь, что это такое – когда вся гидравлика?.. Я старался спасти народ. Я планировал, сколько мог. Я пытался дотянуть до полосы. Просто высоты не хватило. Не повезло, короче. Зато не на город упали. – Он резко проткнул пальцем воздух перед собой. – Зато не на город, понимаешь? Сколько людей уцелело! Это что, не поступок? Не поступок, считаешь?

– Еще какой поступок, – подтвердил Максим, с сожалением глядя на летчика.

Действительно, вот уж не повезло бедняге. Никакого человеческого фактора виной, просто так сложились обстоятельства, что и никто бы не дотянул. Непруха совершеннейшая. Можно только пожалеть, что господь даровал мужику такую судьбу. А начальство наверняка все спихнет именно на него. Все эти следователи, все эти авиационные комитеты или как их там. Правило известное. Нет человека – нет проблемы. И наказывать некого…

– Загадка первая, – вдруг тихо сказал пилот, наклонившись к Максиму. – Отыщи старый ключ.

И, поправив на голове фуражку, тут же ушел на улицу. Вслед за ним удалились второй пилот и стюардессы, а потом поспешно покинула бар и вся остальная, только что обедавшая толпа. Они уходили, не оглядываясь и по-прежнему не разговаривая друг с другом. Будто выполняли приказ… И дети тоже молчали – ни криков, ни писка.

За пассажирами, топая по полу копытами, убрались коровы. Последним покинул гостиницу навечно пьяный скотник.

Через мгновение от гостей и следа не осталось. Даже контейнеры с недоеденными обедами исчезли со столов.

Бакс шумно перевел дыхание и единым махом опростал бокал. Потом обратился к дяде Сереже за следующим.

Максим сидел, ничего не понимая. Кроме того, что опять произошла какая-то чертовщина. В конце концов, он совсем недавно тонул в шкуре рыбака. Так что удивляться нечему…

– Что это? – Он резко повернулся к Элвису. – Что это было?

– А то! Летчик сообщил первую загадку из тех, что тебе придется отгадать. – Элвис печально усмехнулся. – Как только отгадаешь все, произойдет то, чего тебе так хочется.

– Лена тогда останется жива?! – радостно воскликнул Максим. – Правда? Значит, я могу все изменить?!

– Ты ничего не можешь изменить. Кроме своей прически. – Элвис деловито и с любовью провел пятерней по своей лысине. – Сто раз уже объяснял, скоро язык заболит. Но есть кое-какая возможность…

– Тоннель в мир живых?! Я так и знал!

– Ну, не то чтобы тоннель. Но есть, в общем… типа лазейка. Ты не должен был это узнать ни в коем случае. Все это… не совсем легально. А в аду с нарушениями очень строго, это я тоже говорил. Но жалко мне тебя стало, вот я, рискуя своим положением в обществе, и условился, с кем требуется… – Он развел руками. – Да, старик, у меня дефект. И это я говорил. Мне всех жалко. Из-за этого я всю жизнь мучился. Умер и все равно мучаюсь, чтоб меня черти взяли!

У Максима закружилась голова.

– Спасибо, друг! – Он не выдержал, вскочил с табурета и бросился обнимать Элвиса. – Спасибо тебе! Век не забуду!

Элвис быстро отстранился от него:

– Не надо нежностей. Терпеть ненавижу! Торопись давай! Через четыре дня вся эта любовная суета, мой друг, – он поэтично вздохнул, – станет тебе абсолютно по барабану. Так что поспешай!

* * *

Вся троица продолжала торчать в баре. Правда, пива никто не пил. В том числе и рэпер. То ли обпился уже, то ли не хотел отвлекать друга.

Даже дядя Сережа перестал протирать посуду и скрылся в подсобке. Возможно, решил покемарить немного, возможно, тоже не хотел маячить перед носом.

– Летчик сказал: отыщи старый ключ, – прошептал Максим в очередной раз, затягиваясь сигаретой. – Вот только что именно он имел в виду? Какой такой старый ключ? Настоящий? Или что-то другое, скрывающееся за этим словом?

Раздавил окурок в пепельнице. Там лежало уже больше десятка скрюченных желтых фильтров.

Вкуса табака он совершенно не чувствовал, однако знакомое занятие определенно помогало вспоминать.

Вот только ничего пока не вспоминалось.

Элвис и Бакс сидели за соседним столиком и тоже курили. На их физиономиях жило огромное желание помочь другу, но сейчас они были совершенно бессильны. Видимо, и в преисподней чужая память недоступна.

– Давай! Давай вспоминай! – велел Элвис.

– Давай, бро! – эхом отозвался Бакс.

Максим прикурил очередную сигарету. И вновь принялся вспоминать.

* * *

Ему семь лет. Он на уроке в музыкальной школе. Учительница Марья Ивановна, строгая, в старомодном сером платье с длинными рукавами, со старомодной же гладкой прической, внимательно следит, как он выписывает в тетрадке ноты.

Ноты – фигня на постном масле. Подумаешь, кружочки с палочками! Флажки, штили и головки… Главное нарисовано перед ними, слева. Аккуратно выведенный скрипичный ключ. Когда ты пишешь его, главное – чтобы начальный круглый вензель находился центром точно на второй линейке нотного стана и целиком помещался между первой и третьей. Максик давно уже освоил все это – что и показывает учительнице.

Марья Ивановна хвалит его. Потом роется в своей, старомодной же, сумочке и достает оттуда небольшую металлическую коробочку с разрисованной крышкой. На крышке – разные ягоды и надпись «Монпансье леденцовое».

Максик замирает в ожидании. А когда коробочку открывают, он долго выбирает маленький леденец – боясь прогадать и взять не самый вкусный.

* * *

– Вспомнил? – с надеждой спросил Элвис.

– Вспомнил. Скажи-ка, ад не отличается от реального Южноморска?

– Твой – да, старик. В основном.

Максим опять раздавил окурок в пепельнице, выскочил из бара, не оглядываясь, выбежал на пустую улицу. Стремительно пролетел по старым знакомым кварталам.

Ага, вот она, городская музыкальная школа из далекого детства, красное кирпичное трехэтажное здание, самое начало жизненного пути, по которому довелось пройти до самого конца.

Однако школьная дверь оказалась заперта. Ее, помнится, всегда запирали после начала занятий. Чтобы опоздавшие нажимали кнопку звонка и получали дежурный нагоняй от Анны Ильиничны, с утра до вечера сидевшей на страже возле гардероба, заполненного верхней одеждой и полотняными мешками для сменной обуви. Воспитательную беседу Аннушка всегда заканчивала одним и тем же словом.

Лоботряс!

И добавляла: «Придется твоих родителей огорчить, уж извини!»

Но опоздавшие ученики знали и запасной путь в темницу знаний, воспользовавшись которым можно было обойтись и без этого слова, и без ненужных родительских огорчений.

Доводилось, разумеется, не успевать к началу занятий и маленькому Максику.

Жизнь ребенка в этом смысле ничем не отличается от жизни взрослого. Разве что бодуна не бывает…

Максим быстро обогнул здание, пробрался через арку на совершенно пустой задний двор и отыскал заветное окно на первом этаже. Цепляясь за раму, взобрался на жестяной выступ водоотлива и, стараясь не сорваться, аккуратно надавил на стекло форточки. В стародавние времена шпингалет на ней вечно был сломан – для того, собственно, и ломали, – и опоздавшие ученики запросто могли пролезть внутрь. Открылась форточка и сейчас.

Правда, взрослому через нее протиснуться нереально, зато у взрослого длинные руки. Главное, чтобы не оказалась закрытой нижняя запорная ручка. Тогда если только стекло выбивать. А уж до верхней он в любом случае дотянется.

И судьба беспрекословно выполнила его пожелание. Он открыл окно, проник внутрь, спустился с подоконника и оказался в туалете для мальчиков.

Старшие здесь, бывало, покуривали втихаря от преподавателей, а кто-нибудь из младших стоял на стреме. Доверялись сторожевые функции и Максику.

Он вышел в коридор.

Со стен на гостя смотрели суровые лица великих композиторов. Чайковский, Мусоргский, Рахманинов, Римский-Корсаков… Отечественные классики, за многие годы учебы так и не сумевшие доказать ему, что их музыка лучше мерзкой какофонии, называемой коротеньким словом «рок».

Он поднялся по лестнице на второй этаж. Дверь знакомого кабинета была приоткрыта. Он подошел, несколько секунд поколебался, не решаясь войти, а потом заглянул внутрь.

Хотя за окнами был солнечный полдень – как всегда в преисподней, – в кабинете на столе горела старинная лампа с тяжелым стеклянным абажуром зеленого цвета. За столом сидела Марья Ивановна, ничуть не изменившаяся. В том же сером платье и с туго затянутыми волосами. Она проверяла нотные тетради. Услышала скрип двери. Обернулась.

– Молодец, Максик, – сказала она и улыбнулась опоздавшему ученику. – У тебя «отлично» за диктант. Вот, я поставила пятерку, а рядом написала красными чернилами слово «молодец». Покажешь маме. Обязательно. – Она отложила ручку, зачем-то поправила идеально уложенную прическу и протянула металлическую коробочку с крышкой, украшенной разноцветными ягодами.

Максим вытянул из коробочки ближайший леденец, чуть слышно буркнул: «Извините, Марья Иванна!» – и ринулся прочь, но уже другим маршрутом: в коридор, по лестнице, через холл, мимо совершенно пустого гардероба, возле которого сейчас никто не сидел. Толкнул прежде запертую дверь – она беспрепятственно распахнулась – и оказался на улице.

Перед школой было по-прежнему безлюдно.

И только на полпути к гостинице его встретил Элвис. На лице его жило глубокое сочувствие.

Пока они возвращались, он не сказал ни слова, угрюмо вышагивая рядом с подопечным. И только когда оказались в холле, открыл рот:

– Не то, старик… Пойдем в бар, Бакс все еще там.

Рэпер сидел у стойки напротив дяди Сережи и опять пил пиво. Теперь он уже не морщился. Видимо, ад понемногу брал его в свои когти.

– Хлебни-ка «Миллера», бро. – Бакс похлопал по табурету рядом с собой. – Полегчает.

Но Максим уже ничего не видел и не слышал – на него снова нахлынули воспоминания.

* * *

Ему восемь лет. Он стоит возле старой машины, из-под которой торчат ноги водителя. На ногах сапоги со смятыми голенищами. Папа и мама такую обувь называют «кирзачами».

Рядом крутятся и другие мальчишки. Многие смотрят на торчащие ноги с уважением.

– Вовка! Дай-ка мне ключ на тринадцать! – доносится из-под машины хриплый мужской голос.

Один из мальчишек тут же бросается к разложенным на траве инструментам и просовывает в щель между днищем и травой гаечный ключ.

Вместо слов благодарности из-под машины раздается гневное:

– Да не этот, мать твою! Вон тот, старый!

Маленький Максик первым понимает, что именно нужно дядьке, и сует под днище покрытую легкой ржавчиной железяку.

– Во! Другое дело! – удовлетворенно говорит водитель. – Молодец!

Это «молодец» звучит совсем не так, как у Марьиванны, и наполняет Максика гордостью за свою догадливость.

* * *

– Знаешь, бро, – Бакс улыбнулся, – а ведь эту бурду вполне можно употреблять. Другой-то все равно уже не будет.

– Не то, – сказал Элвис, сочувственно глядя на Максима.

Оказывается, они уже сидели за столиком у окна, тем самым, за которым совсем недавно он пил пиво с Лехой Севасом. И когда только успели перебраться сюда от стойки?

– А ты брякнешь ему, если окажется то, что нужно? – Бакс одним глотком прикончил остаток пива в бокале.

Перед Максимом тоже стоял бокал – совершенно нетронутый.

Элвис подвинул его к рэперу:

– Зачем? Он поймет и без моей помощи.

Максим совершенно не удивился обещанию гида – он уже и сам догадывался об этом. И продолжал выволакивать из памяти давно забытые события.

* * *

Лена садится в машину и устраивается на сиденье, отыскивая удобную позу и оглядывая убранство салона.

Максим горд донельзя – ведь у него самая настоящая «волга» ГАЗ-24 красного цвета, чрезвычайно модная машина. Такой обзавестись очень и очень непросто. И глубоко плевать, что он купил ее бэушной, через комиссионку. Не у всех есть такие возможности. Большинство годами стоит в очереди, с завистью провожая тебя взглядом, когда ты гордо катишь мимо…

На Лене желтая блузка и короткая коричневая юбка в крупную клетку. В придачу солнце освещает ее голые коленки, и это та еще картинка!

Максим улыбается. Он молод и счастлив. У молодых всегда счастливые свидания, других и быть не может. Рука Максима поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель оживает, и начинается их первое совместное путешествие…

* * *

– Не то, старик? – сочувственно спросил Элвис.

– Не то, старик, – эхом отозвался Максим.

В нем вспыхнуло возмущение собственной недогадливостью.

Столько воспоминаний, и все – ненужные. Вроде и о ключах, да только не тех…

А как докопаться до нужных? Может, тут, в баре, они и вовсе не придут? При дяде Сереже, опять протирающем посуду… При Баксе, продолжающем лакать свое пиво… При Элвисе с его бесконечным сочувствием… Нет, обстановка здесь определенно память не освежает. Хорошо хоть, зомбоящик над музыкальным автоматом выключен и не отвлекает очередными новостями из будущего. Но надо что-то менять! Иначе так тут и просидишь в отупении.

Он поднялся из-за стола:

– Я пойду к себе в номер.

– А нам с тобой можно, бро? – тут же отозвался Бакс.

Очень хотелось грубо заявить: «Хрен вам в сумку, орлы! Перетопчетесь!» Но какой смысл обижать мужиков? В конце концов, вовсе не они виноваты в том, что память у тебя оказалась такой короткой.

– Куда ж от вас денешься? Валяйте!

– Кул! Я вот только пивасик добью, и жди нас в гости.

Максим кивнул бармену, вышел в холл и поднялся по лестнице на свой этаж.

А ноги-то, оказывается, уже не болят.

Он вошел в номер и расположился на постели, устроившись прямо поверх покрывала. Согнул вдвое подушку и пристроил на сгибе затылок.

Может, так память лучше заработает?

Но тут в номер подтянулась парочка друзей.

– Не стремайся, бро, мы не станем тебе мешать, – пообещал Бакс. – Просто мне очень интересно, чем все это закончится.

– Чем это может закончиться? – сказал недовольно Максим. – Известно, чем. С вами или без вас, я все равно буду вспоминать. И рано или поздно вспомню.

– Нет у тебя «рано или поздно», – отозвался Элвис. – Ты должен найти ответ на первую загадку до конца дня.

– О как! А если?.. – Максим не договорил.

– А если не найдешь, завтра не услышишь вторую. Так и будешь мучиться. Но дополнительного времени на воспоминания тебе никто не предоставит. Одна загадка – один день на правильный ответ. Поблажек не дают никому! Тут тебе не экзамен в начальной школе, когда учителя закрывают глаза на твои ошибки, чтобы ты не потерял веру в себя. Тут, старик, все по-взрослому.

Отвечать на это было нечего. В конце концов, не гид определяет правила здешних игр. И потому остается только подчиняться.

Следующие несколько часов прошли в очередных попытках нарыть в памяти нужную тему. Воспоминания приходили легко и свободно. Как морские волны, накатывающиеся на береговую кромку. Беда была лишь в одном: вспоминалась любая мутотень, но только не пресловутый старый ключ.

Не было в жизни Максима больше никаких старых ключей. Сплошняком – новые. И ничего поделать с этим было нельзя. Старые ключи обитают только в знакомых с детства местах. А он постоянно мотался – сначала по столицам, от одной съемной хазы до другой. А потом и по всей стране-матушке…

Но делать было нечего. И он продолжал вспоминать.

* * *

Когда Максим в очередной раз вышел из задумчивости и посмотрел на часы, стрелки «романсона» показывали уже восемь вечера. На поиски отгадки оставалось не так уж много времени.

Он опустил руку и только тут обнаружил, что в номере царит полумрак.

Оказывается, кто-то занавесил окно черной тканью. По всей видимости, Элвис. Позаботился, чтобы праздничное солнце не отвлекало подопечного от воспоминаний. А может, чтобы попросту не мешало спать – и Элвис, и Бакс, прислонившись друг к другу головами, беззастенчиво дрыхли в креслах.

Максим встал с кровати, обошел эту сладкую парочку, приблизился к окну и чуть приоткрыл самопальную штору. В номер проник свет солнечного дня. Однако парочка не проснулась.

Максим снова посмотрел на циферблат. И ужаснулся – было без десяти минут полночь. Дорога от кровати до окна заняла почти четыре часа. Или он, сам не заметив, тоже придрых на некоторое время.

Это уже не имело никакого значения. Была самая пора сдаться, выставить из номера этих придурков и по-настоящему лечь спать, рассчитывая на то, что утро вечера мудренее и в аду.

Он опустил штору. В номере опять стало потемнее.

Но тут нахлынули новые воспоминания, от которых он напрочь забыл о временной просрочке.

* * *

Утро после ночи, которую он провел не в зале с дедушкой, а в спальне родителей. Именно туда его, сонного, почему-то перенесла мама.

Папа, вернувшись с ночной смены, шепотом спрашивает ее:

– В котором часу?

– Без десяти двенадцать, – отвечает мама, и плечи ее вздрагивают.

Они направляются в зал. Максимка плетется вслед за родителями. Почему-то ему очень страшно.

В зале, на своем диване, возле стены с фотографиями, лежит дедушка. Длинный, в белой рубашке, черном костюме и темно-синем галстуке. Так он одевался, когда ходил с внуком на праздничную демонстрацию весной и осенью.

Максимка ждет, что дедушка встанет и они отправятся праздновать. Шагать в колонне радостных людей и кричать «Ура!»

Но дедушка почему-то не шевелится. В его сложенных на груди руках горящая свечка. Отец Максимки забирается на стул, открывает старые настенные часы с маятником, переводит стрелки и останавливает маятник. Отныне на часах всегда без десяти двенадцать. И они больше никогда не будут бить…

Несколькими годами ранее.

Летнее воскресное утро. Все вокруг наполнено солнечным светом. Такое ощущение, что дома ждут гостей. Как бывает перед Новым годом… Но перед Новым годом Максимку непременно отправляют спать, а сейчас день. И дедушка торжественно заводит часы старым ключом. Максимка наблюдает за его действиями – он уже знает, что только благодаря дедушке и его ключику часы живут. А если не завести – очень скоро остановятся…

Несколькими годами позже.

Похороны деда. Сумрачный осенний день. Идет мелкий дождь, будто сама природа оплакивает потерю. Отец Максима кладет в гроб деда старый ключ. Тот самый, благодаря которому жили часы…

И тут воспоминания оборвались. В мозгу родились картины, свидетелем которых Максим не был и быть не мог – жил уже в столицах.

Картины катились сплошной лентой – как в кино.

Вот чистенькая и абсолютно ухоженная могила деда – с уже установленным памятником и бетонной скамеечкой… Вот у могилы собираются родственники, разливают по граненым стаканчикам водку, поминают усопшего, смеются, что-то рассказывают друг другу… Вот могила постепенно зарастает – сначала травой и бурьяном, потом густыми зарослями кустарника…. Вот памятника на старом кладбище за городом из зарослей уже почти не видно. На том самом кладбище, где он и сам лежит с нынешнего дня…

И пришло обещанное Элвисом понимание. Вот только времени до полуночи совсем не осталось – он опоздал.

Максим мотнул головой, освобождаясь от чужих воспоминаний, снова глянул на циферблат «романсона» – на сей раз обреченно. И потрясенно застыл на месте.

Что это? Стрелки показывали не без десяти двенадцать, а девять восемнадцать. Времени еще вагон и маленькая тележка! Можно успеть горы свернуть и заново возвысить.

Он глянул на сладкую парочку.

Рэпер и гид продолжали дрыхнуть без задних ног.

Ну и господь с ними! В предстоящем деле они ему все равно не помощники. Он должен все сделать сам. Это понимание тоже пришло неведомо откуда.

Он выскочил из номера, даже не заметив, что Элвис проводил его удовлетворенной улыбкой.

* * *

До кладбища он добрался довольно быстро. Не зря говорят, что волка ноги кормят… А волку по имени Максим только ноги сейчас и способны были помочь. Правда, в них опять родилась боль, пока легкая.

Но, оказавшись у кладбищенских ворот, он остановился в растерянности. Ведь в мире живых ему удалось побывать тут в последний раз много лет назад – когда хоронили маму. Ее могила вроде бы в южном конце. А вот где лежит дед? Кажется, их похоронили в разных местах. Некому тогда было думать про общий участок.

Остается надеяться только на удачу.

И он принялся бродить по залитым солнцем аллеям, разглядывая на памятниках имена и фамилии давно и недавно усопших.

Сначала ему было неловко и даже почти смешно. Потом он злился и ругался сам на себя и на весь этот старый, местами сплошь заросший бурьяном погост. Сворачивал то вправо, то влево. Но дедову могилу найти так и не сумел. Ноги гудели уже просто немыслимо, и оставалось только сдаться. Но время в запасе еще имелось – котлы на руке показывали всего одиннадцать.

– Хрен вам! – сказал он вслух. – Не дождетесь!

И снова бегал между могил и читал надписи на памятниках. Надписи были самые разные – от голых имен и фамилий с датами рождения и смерти до стихотворных эпитафий и обращений типа «Коляну от братвы».

Наконец силы покинули его окончательно, и Максим устало присел на едва видневшуюся из-за зарослей скамейку у одной из могил. Скамейка была бетонной и потому не провалилась под тяжестью его тела.

Заросли почти полностью окружили ее. В правый бок упиралась колючая ветка, и он с досадой обломал ее. Потом еще одну.

Разочарование было так велико, что в душе родилась горячая злоба. И он принялся ломать остальные ветки, а потом и рвать высоченную траву, скрывающую надгробие. И довольно скоро обнаружил на нем имя, отчество и фамилию: Василий Петрович Коробов.

Именно так звали деда.

Судьба привела куда надо! А время еще было.

И тогда он с удвоенной энергией продолжил работу. Скоро ладони и запястья его были исколоты и порезаны, но теперь это не имело никакого значения.

Сначала ушла злоба, и ее сменило спокойствие. А за спокойствием пришло удовлетворение – такое, как давным-давно, когда он осваивал очередную музыкальную композицию и умудрялся сыграть ее безо всякой лажи. Наконец, довольный собой, уже немного по-хозяйски он снова присел на скамейку.

– Не боишься? – раздался за спиной лукавый голос.

Максим обернулся.

Перед ним, улыбаясь, стоял длинный старик в белой рубашке, черном костюме и темно-синем галстуке, и у старика было знакомое с детства лицо.

– Не боюсь, дедушка! – На радость уже не было сил.

– И правильно, внучек. Нашему брату, покойнику, друг друга бояться – живых людей смешить. Ну, спасибо тебе! – Он нежно улыбнулся Максиму.

Как в далеком детстве…

– За что?

– За то, что вспомнил старика. Теперь я вот, видишь, снова тут, на курорте! – дед рассмеялся и даже довольно притопнул ногой, будто собирался пуститься в пляс. – Тридцать с лишним лет, однако! Не шутки, сам понимаешь. Плохо там, очень плохо. Холодно там, внучек.

– Где – там?

– Там, – повторил дед. – Там, там… Позабыли меня все, да. Было-то как: сначала родители твои, да я на них не сержусь, потом и ты позабыл, так и на тебя я не сержусь. Не со зла же. Забыли – и забыли. Бывает, известное дело. Да. Раз утром сидел я, значит, на скамейке, культурно вроде сидел и думал: как же так? Других вот не позабыли, а меня – начисто, как будто и не было! Тут что-то во мне – хлоп, я сам тоже, значит, хлоп – и нету меня. Словно и не жил никогда! – Дед опять рассмеялся.

– И что?

– И все! Оформили как положено. Этапом, как положено.

– Куда оформили-то?

– Туда. Холодно там.

– Где? – не понял Максим.

– Далеко, внучек.

– На север, что ли?

Дед в ответ рассмеялся в третий раз.

– А за что?

– Ну как за что? За то, что забыли. – Дед усмехнулся горько. – Чтоб тут находиться – так это тоже заслужить надо. А как же! Порядок есть порядок. Пока поминает тебя хоть кто-то, ну хоть раз в год – ты тут. На курорте, как положено, на заслуженном, значит, отдыхе. А забудут – ты там. У нас. Нас там много таких. Которых нет. Холодно там, внучек. Очень холодно.

Дед с минуту смотрел на Максима молча.

Тот понимал, что надо сказать хоть что-то, но нужных слов попросту не отыскивалось. А те, что отыскивались, деду были совершенно ни к чему. Теплее не сделается…

– Ладно, чего уж там, – сказал дед. – Бывает. Пойду я.

– Куда ты пойдешь?

– Да погреюсь тут у вас на солнышке. Хорошо вы устроились. Может, вспомню из друзей кого – так и компания появится! – Дед опять рассмеялся.

Что-то коснулось плеча Максима. Он стремительно обернулся.

Это оказалась колючая ветка.

– Компании тут появляются очень неплохие… – Он снова повернулся к деду, собираясь рассказать про Элвиса и Бакса.

Но Василия Петровича Коробова рядом не было. И нигде не было.

Максим в очередной раз посмотрел на часы.

Они показывали без пяти двенадцать.

Вокруг все двигалось и шевелилось. Памятник деда снова стремительно обрастал бурьяном. Имя и фамилия уже снова были скрыты. Максим встал со скамейки, и через несколько мгновений она уже оказалась едва видна, спрятавшись в зарослях вернувшихся на свое место кустов.

И Максиму ничего не осталось, кроме как потрясенно стоять, не понимая, случилась у него встреча с дедом или нет.

И потому не было у него никакой уверенности в том, что удалось отгадать первую загадку. Элвис сказал Баксу в баре, что Максим, мол, сам все поймет.

Но, похоже, гид сам толком ничего не знал. Или откровенно обманывал подопечного.

16. День шестой

Максим проснулся в собственном номере.

Исколотые на кладбище руки совершенно не болели. В окно лился привычный дневной свет. Импровизированной шторы из черной ткани и следа не было. Кресла, в которых дрыхла вчера сладкая парочка, оказались девственно-пустыми.

Момента своего возвращения в гостиницу он совершенно не помнил. Как в былые времена, когда надирался в какой-нибудь компании до поросячьего визга и ехал домой на безотказном автопилоте, каким-то чудом избегая внимания со стороны ментов.

А может, и не бегал он вечером ни на какое кладбище? Очередная порция чертовщины случилась. Стрелки на часах туда-сюда прыгают, бурьян и кусты мгновенно вырастают, дед жалуется на забывчивость живых…

Откуда-то донесся знакомый голос:

– Love me tender, love me sweet,

Never let me go.

You have made my life complete,

And I love you so.

Ага, это же Элвис. В ванной. Наверное, черт принес ни свет ни заря. Или так в кресле и спал?.. Что он там делает?

Максим скинул одеяло и сел, коснувшись босыми ногами прикроватного коврика.

Элвис услышал его шевеление, тут же просунул в дверной проем свежепобритую лысину и крикнул:

– Доброе утро, старик! Тебя можно поздравить? Ты все-таки отгадал первую загадку. И вовремя. Короче, молодец!

Максим вспомнил ту же похвалу из уст Марьи Ивановны. Учительница произносила ее намного душевнее.

Впрочем, чего ждать от мертвого? Да еще и профессионального гида с высоким социальным положением. Речь его – мусор, прикрывающий неведомые цели…

Он встал с кровати:

– Откуда ты знаешь?

– А деда твоего видел в баре. Хороший у тебя дедок, веселый. С удовольствием тяпнул водочки, закусил соленым огурчиком. Хвалил тебя. Говорит, ты был очень смышленый мальчик. – Элвис рассмеялся. – Надо же! «Смышленый»! Слово-то какое старомодное!

Максим подошел к двери ванной и спросил с досадой:

– Слушай, откуда ты знаешь, что это вообще был мой дед?

Ответа не последовало.

– Может, еще расскажешь, какая будет вторая загадка?

Тишина.

Максим заглянул в ванную и отпрянул.

Никого там не было.

И когда только успел смыться?

Ну и ладно. Самое время провести утренние гигиенические процедуры, как выражаются канцелярским языком. Дабы не опуститься…

Что он и проделал. Потом натянул футболку, джинсы и куртку, зашнуровал кроссовки.

Теперь не стыдно и в люди выйти, спуститься в бар. Сладкая парочка наверняка уже заняла привычные места. Бакс, небось, снова накачивается пивом. А Элвису мы повторно зададим самый главный на сегодня вопрос. И тут уж этот гад не отвертится!

Он открыл дверь в коридор и снова отпрянул.

Перед номером стояла юная девица в майке с картинкой, в которой любой бы распознал портрет Ди Каприо.

Девица показалась Максиму смутно знакомой. Где-то он уже ее видел – и совсем ведь недавно. Но где?

И тут же перед глазами вспыхнула картинка: когда они ехали в аэропорт в Предгорице, стоящая возле забора с афишами дурочка продемонстрировала «бэдламовцам» свои трусы. Он еще снял ее кругленькую корму на цифровуху. А эта, с Ди Каприо, стояла рядом с той.

– Я, короче, автостопом сюда добралась, – сообщила девица. – Еле нашла, блин. Вы меня не помните?

Ничего не осталось, как сказать:

– Помню.

Кой черт ее сюда принес? И что ей от него надо? Не в любовные же игры с ним играть явилась! Погоди-ка… Так она, выходит, тоже Богу душу отдала! Ни хрена себе струна!

– Курить есть? – спросила девица.

Послать ее подальше? А то вечно они с сигарет начинают, постелью заканчивают…

Погоди-ка! Какая постель? Это ж мысли живого мужика о живой женщине. А мы теперь не в том формате. Да, с ходу свою натуру не поменяешь, в рот мне компот!

Он вернулся в комнату и взял со стола пачку «винстона». Предложил девице, щелкнул зажигалкой.

Незваная гостья прикурила, глубоко затянулась:

– Тьфу, никакого вкуса!

– Как ты сюда попала?

– Из-за любви, короче, че непонятно? – удивилась девица. – Я Ди Каприо люблю. Три года уже. Ну, короче, не выдержала. Посмотрела «Титаник» на диске. Забухали со Светкой. Пиво пили, Светка принесла. Потом винище, мое. Ну, короче, убрались с ней в жопу. Ну, я и говорю: не могу так больше, заманало меня уже без него жить, короче, давай порежем себе вены и умрем, блин. Светка говорит – а че, давай, прикольно. Мы же подруги с ней. Я взяла нож и порезала. Ни фига не жалею. У меня девчонка в классе в окно выпрыгнула, чтоб в Книгу рекордов попасть. С пятнадцатого этажа. Дура, блин, в книгу все равно не попала, а мозги два дня с бетона смывали. А я – из-за любви. Он классный, че, нет? – И она погладила изображение Ди Каприо на своей майке. – А че у меня за варианты-то были? Или всю жизнь как маман моя, блин… – Девица показала выразительный жест, дав щелбана собственной шее, и спародировала развязный голос матери: «Людка! Куда нам спешить?» Людка – это я… Ненавижу маман, блин! Не вариант, короче. Ну, или сюда отправиться. А че? Из-за любви умереть не впадлу, я считаю.

– А Светка? – спросил Максим.

– Че Светка?

– Светка тоже? Порезала себе вены?

– Не. Не порезала. – Людка смачно сплюнула и снова затянулась сигаретой. – Сучкой оказалась моя Светка. Хотя ей и незачем… Ладно, короче. Пойду я. Мне Цоя найти надо, привет от наших девчонок передать.

Девица бросила окурок на пол, раздавила подошвой и двинулась по коридору в сторону лестницы.

– Эй, Людка! – окликнул ее Максим. – А зачем ты приходила-то ко мне?

Людка остановилась:

– А! Дура, блин, чуть не забыла! – Она расхохоталась и обернулась. – Вас просили вспомнить. Прикол, наверное, такой… Кто закрыл собачку?

* * *

Сегодняшний бар мало чем отличался от предыдущих дней. Дядя Сережа монументальничал за стойкой, протирая бокалы. Бакс дул свой «Миллер».

Элвис встретил Максима мягкой улыбкой:

– Ну как, есть еще вопросы про вторую загадку?

– Нет, – коротко ответил Максим.

Новости из будущего, транслируемые зомбоящиком нынче, правда, оказались без упоминаний о катастрофах.

Хоть какая-то радость в жизни.

Теперь, когда Максим окончательно убедился, что правильные пути к ответам на заданные загадки прячутся исключительно в его воспоминаниях, у него и не оставалось иных занятий. Только вспоминать. Снова и снова – пока не поймешь, что обнаружил в пыльных кладовых памяти именно то, что нужно. И он сидел и вспоминал – теперь про собачку.

* * *

Раннее детство. Он на летнем отдыхе, за городом. Вроде бы у бабушки. Сквозь дыру в соседском заборе с яростным лаем прорывается овчарка и бросается на маленького Максимку. Он падает от неожиданности, закрывает лицо руками и зажмуривается.

А через секунду открывает глаза оттого, что овчарка лижет его подбородок, нос, руки.

И ужас сменяется счастьем. И Максимка начинает неудержимо смеяться.

* * *

Впрочем, нашлось и еще одно отличие сегодняшнего дня от вчерашнего. Ныне Элвис не встречал воспоминания вопросом «Не то?»

Зато Бакс, добив очередной бокал с пивом, вдруг ни с того ни с сего принялся читать рэп:

– У попа была собачка, он ее любил. Куда катится мир белых! Попик – зоофил!

Элвис рассерженным шепотом зацыкал на него, указывая пальцем вверх:

– Ты что! Побойся…

– Кул, бро… – Бакс поднял голову, посмотрел на зеркальный потолок и понял, кого надо бояться. – И впрямь не стоит вольничать.

– Слушай, а как ты стал рэпером?

– Как положено, – в голосе Бакса зазвучала неподдельная гордость, – я с рождения рэпер, по жизни. Отец капитально бухал. Меня колотил. Я из дома убегал. На улицу. Там пацаны. Я сразу понял, че почем. Десять лет было, когда понял. Стал писать тексты. Сначала в подъезде, в лифте. Но они не сохранились, жалко, мля. Потом раз плеер украл, из машины, машину, короче, угнал, чтоб с долгами за герыч рассчитаться. В плеере диск оказался. Паф Дэдди. Я включил, ну и все, пропал. С тех пор и пошло. Типа спасибо отцу! – Бакс расхохотался.

А Максим поморщился.

Нет, надо отсюда валить, так и будут мешать своим трепом.

Он поднялся из-за стола:

– Я в номер.

И вчерашняя ситуация повторилась – в номер опять перебрались все трое. Интересно же им, чем все закончится…

Сладкая парочка устроилась в креслах, хозяин улегся на кровать. Большую хрустальную пепельницу на столе освободили от хабариков и ополоснули водой, чтобы не воняла.

Вот тоже интересное дело – вкуса у сигарет нет, а окурки воняют так же интенсивно, как в мире живых… Или тут блокируются только нравящиеся, приятные запахи?

Элвис и Бакс закурили.

А Максим снова принялся вспоминать встречавшихся в его жизни собачек.

* * *

Это уже не детство.

Максим едет по пригороду в родной «волге». На улице ночь и сильный дождь. Дворники часто-часто сбрасывают воду с ветрового стекла, однако видно все равно довольно лажово.

Максим поворачивает за угол и вдруг обнаруживает в ночи скопище огоньков, внезапно вспыхнувших от света фар.

К счастью, он успел затормозить. И только потом разглядел, что на дороге сидит целая стая бродячих собак…

* * *

Впрочем, тут и безо всяких подсказок понятно, что воспоминание не годится. Потому что при той встрече никто никого не закрывал. Максим просто осторожно тронул машину с места, а собаки неторопливо освободили дорогу, перебравшись на обочину.

Он посмотрел на Элвиса.

Гид никак не отреагировал, продолжая расспрашивать Бакса о жизни рэперов.

А не послать ли все-таки эту парочку подальше отсюда? Пусть возвращаются к дяде Сереже и устраивают свой вечер вопросов и ответов в баре!

Накануне нужное воспоминание пришло к нему только в тот момент, когда эти двое перестали трепаться и задремали бок о бок. А может, они специально отвлекают его? Ну да, мы практически без сомнений относимся ко всем объяснениям, выдаваемых Элвисом, но кто сказал, что добрый гид спешит именно помочь гостям? А может, он выполняет приказы своих неведомых хозяев? А хозяевам совсем ни к чему, чтобы Максим отгадал загадки? Вот если бы он заплатил им за возможность нарушить законы ада! Хотя чем может заплатить мертвый? Не жизнью же!

Погоди-ка, вроде я об этом уже думал. Или нет?..

Короче, а не пошли бы вы в самом деле, друзья, к козе да во трещинку?!

Однако он ничего не успел сказать гиду.

Элвис внимательно глянул на Максима, встал из кресла и положил руку на плечо Бакса:

– Идем-ка, пожалуй, отсюда, старик! Мешаем.

И они ушли. А хозяин номера лег на кровать и, глядя в потолок, вновь углубился в воспоминания.

* * *

Через год после смерти дедушки.

Максим слушает, а точнее, подслушивает из коридора разговор папы и мамы. Родители находятся в зале. А в конце коридора, в прихожей возле двери, два собранных чемодана – коричневый и зеленый. Их там поставил папа. Максим удивляется – вроде бы они никуда не собираются уезжать. Зачем тогда чемоданы?

– Надеюсь, ничего не забыл? – устало и тихо говорит мама. – Все взял? Я могу надеяться, что ты не вернешься?

Она оглядывается на дверь из зала в коридор, будто побаивается, что сын услышит их разговор.

– Можешь, – так же устало и тихо отвечает ей папа. – Не вернусь.

– Прошу только – не надо переносить все это на Максимку. Захочешь увидеть сына – сможешь увидеть. Я буду приводить его к тебе. Только мне надо заранее знать о твоих планах.

– Да, конечно, – говорит папа. – Решим по телефону.

* * *

Нет, это тоже не то. Никаких животных в квартире никогда не было, и закрыть собачку в день отцовского ухода никто не мог.

Однако что-то в этом разговоре присутствовало, надо только хорошенько вспомнить…

Максим поднялся с постели, перебрался в кресло и закурил. Потом посмотрел на часы.

Стрелки показывали два, времени до полуночи еще вагон. Целых шестьсот минут.

Но вообще-то в здешних условиях запросто можно перепутать день и ночь… А два ночи – это уже будет опоздание. Рассчитывать на выкрутасы со временем, как было вчера? Не факт, что такой подарок повторится. Нет, надо принять дополнительные меры предосторожности. Вот если бы у него был смартфон с двадцатичетырехчасовым форматом!..

Кстати, а почему ад лишил его этого гаджета? Часы вот – нате вам, даже не работающие почему-то оставили. А смартфона – ни-ни! Надо будет задать этот вопрос Элвису.

Пока же воспользуемся тем, что имеется под рукой.

Максим сходил в ванную и оторвал два куска от рулона туалетной бумаги. Хоть на что-то сгодится. Потом достал из кармана ручку и написал на одном обрывке слово «день», а на другом «ночь».

Вторую записку для самого себя он положил в ящик тумбочки, а бумажку со словом «день» – на стол, под кувшин с водой. Вот так будет вернее. Главное – в нужное время не забывать менять их местами.

Он снова лег на кровать и закрыл глаза.

* * *

Максимка стоит в коридоре и слушает, как прощаются родители. Ему очень страшно. Он понимает, что жизнь его теперь наверняка изменится. В ней не только не будет дедушки – к этому он уже привык, – но и папы больше тоже не будет.

Он подходит к двери в зал и прикрывает ее, дабы не слышать, что еще говорят друг другу родители. И запирает старую белую дверь снаружи на шпингалет.

Папа и мама заканчивают разговор. И дверь дергается – видимо, папа пытается выйти в коридор, чтобы одеться, забрать чемоданы, уйти прочь и навсегда позабыть о сыне.

Слышен удивленный голос мамы:

– Что случилось? Максим! Максимка! Где ты? Да что же это такое?! Кто закрыл собачку?

Максим смотрит, как дверь снова и снова дергается, несколько раз.

Потом папа толкает ее сильней, и шпингалет срывается со своего места, вывернув из дерева шурупы.

* * *

Понимание явилось мгновенно. Будто молния сверкнула в мозгу.

Он знал, что вспомнил ту самую, нужную «собачку». Осталось только сообразить, что ему требуется сейчас предпринять.

И память снова заработала.

* * *

Через много лет.

Максим в компании нескольких красивых девушек и богемного вида пацанов-приятелей топает по осеннему бульвару Космонавтов. Все радуются жизни и хорошей погоде. Голубое небо, спокойное море – чего еще можно пожелать для прогулки? Особенно после пары стаканов.

Навстречу с трудом ползет сутулый, на вид совершенно опустившийся старик в затрапезной одежде и рваных ботинках.

Да, у жизни есть разные стороны, и мужик этот являет собой оборотную, ту, где уже нет молодости и радости, только безысходность и неотвратимость приближающейся смерти.

Максим смотрит на старика и внезапно узнает – это отец. Папа… Он, судя по внешнему виду, давно уже спился и выглядит откровенным неприкаянным бомжарой. Отец тоже узнает сына. И направляется прямо к нему, растягивая в улыбке щербатый рот. На Максима, заметив эту улыбку, уже вопросительно смотрит один из приятелей.

Вот еще не хватало такой встречи! И неизбежного разговора, после которого придется объяснять друзьям и подругам, какое отношение Француз имеет к этому опустившемуся типу. Нет уж, нам такие разговоры ни в звезду, ни в Красную армию, стыдобища какая!

Максим пристально смотрит в глаза отца. Потом чуть заметно качает головой.

И тот все понимает. Отводит сразу ставший растерянным взгляд, делает шаг в сторону и проходит мимо честной компании.

Через минуту Максим оборачивается. Но отца сзади уже нет. То ли спрятался за ближайшую пальму, то ли… Да неважно. Главное, что нежелательного разговора удалось избежать.

И к Максиму возвращается изначальное прекрасное настроение, за которое его и любят друзья и подруги.

* * *

Максим вскочил с кровати и бросился прочь из номера. Теперь он прекрасно знал, что ему сейчас нужно сделать.

Вопрос только один – получится ли? Состоится ли встреча – как вчера на кладбище, возле запущенной дедовой могилы? Или придется еще повспоминать?

Но тут ответ может дать только преисподняя.

В бар он заглядывать не стал – сам, все сам! Выбежал из гостиницы и рванул по улицам. Слава богу, за минувшие годы он не забыл, как добраться до бульвара Космонавтов. Кстати, если там все-таки ничего не произойдет, то вполне можно смотаться на кладбище и еще раз. Где расположена могила отца, правда, ему неведомо. Но можно и отыскать. Времени до полуночи – вагон. Вчера труднее было…

Бульвар оказался на своем месте. Но был девственно пуст. Лишь чередой тянулись вдоль него пальмы. И ни одного гуляющего человека.

Впрочем, нет. Далеко впереди, в противоположном конце бульвара, под пальмой виднелась скамейка. А на ней – определенно какая-то темная фигура.

Максим резво устремился туда.

И надежды его оправдались.

Ярко светило над головой солнце. Но старое серое пальто лежащего на скамейке человека покрывал самый настоящий снег. Снег был и на седых его волосах. Тем не менее человек улыбался во сне, и не было похоже, что ему холодно и жестко. Это был уже совсем дряхлый старик, но Максим его сразу узнал.

– Папа! – прошептал он.

Отец не пошевелился, продолжая улыбаться.

Можно было, конечно, растолкать его. Но зачем?

Ну проснется он, и что я ему скажу? Напомню про неожиданную встречу на бульваре много лет назад? Поблагодарю за то, что все понял правильно и прошел мимо, не пожелав мешать смеющимся девушкам?

А она нужна ему сейчас, эта запоздалая благодарность сына?

Максим плюхнулся прямо на землю у свободного края скамейки и сидел так некоторое время.

Ощущение, что он сделал все правильно, не приходило. И надо было решать, что предпринять дальше. Отправиться на кладбище, чтобы все-таки отыскать могилу отца? Но можно ли найти ее, в принципе? Его ведь могли зарыть как безымянного бродягу. С примитивным деревянным крестом без таблички с именем и фамилией. А может, и вообще без креста… И вообще, кой черт его искать, если он уже нашелся?

Максим перебрался к другому концу скамейки и закрыл глаза, прислонившись щекой к плечу спящего. Солнце ярко светило даже сквозь сомкнутые веки.

И тут наконец пришло ощущение правильности происходящего. Не надо кладбища, не надо поисков, нужно просто посидеть здесь, вспоминая и время от времени поглядывая на спящего, мысленно моля о прощении.

И он сидел, поглядывал и молил.

А потом обнаружил себя на месте отца.

На бульваре Космонавтов – зима. Ночью бульвар безлюден. Идет обильный снег. Картинка для Южноморска весьма необычная. Кое-где стоят искусственные металлические елки, и всюду горит предновогодняя иллюминация. Скоро праздник, хотя в душе никакой праздничности и близко нет. Сидящий на скамейке Максим утирает от снежинок старую бумажную фотографию, на которой он, жена и маленький сын – в возрасте трех лет. Как давно это было! Совсем в другой жизни. А из нынешней так ничего путного и не получилось. Вторая жена, молодая и нетерпеливая, выперла его из дома уже через два года после свадьбы. Впрочем, при чем здесь ее молодость и нетерпение? Алкашей не любит никто. Даже родные дети стараются не узнавать…

Максим прячет фотографию подальше, во внутренний карман старого грязного пальто, и устраивается спать на скамейке, прямо под сыплющимся с небес снегом. Ему снится, что рано или поздно он все-таки встретится с сыном, и этому уже никто не сможет помешать. И он знает, что опять улыбнется этой встрече. Ибо правильные встречи без улыбок не обходятся…

17. День седьмой

На сей раз Максим проснулся по довольно необычной причине – от яркого света, бьющего прямо в глаза.

Откуда он взялся? Ведь в окно родного гостиничного номера сияющее солнце напрямую не заглядывает, проливая только рассеянный дневной свет.

Ого, а вместо привычного белого потолка – распахнувшееся в бесконечность голубое небо. И чуть ниже – листья пальмы. Что еще за хрень такая?

Он поднял голову и обнаружил, что спал на сей раз вовсе не в родной постели. Под головой нет подушки, а под боком вместо простыни и одеяла – мягкая зеленая трава… Райские кущи, в рот мне компот!

И тут же вспомнил недавнее. Бульвар Космонавтов, скамейка, лежащий на ней отец, семейная фотка.

Все-таки у ада есть свои несомненные преимущества. В мире живых бы он просто дал дуба. Впрочем, он и так дал там дуба – почти неделю назад. И безо всякого зимнего холода!

Он глянул на скамейку. Отца не было. Зато на дальнем ее конце сидел Элвис.

– Доброе утро! – сказал он воодушевленно. – Ты молодец, старик. Но третья загадка будет посложней, сразу предупреждаю. Так что не задавайся!

Максим взглянул на него с досадой.

Откуда такой энтузиазм?.. А-а, ну да. Раз речь идет о третьей загадке, значит, со второй он и правда справился. И раз прозвучало приветствие «доброе утро», значит, настал седьмой день.

– Я и не задаюсь. С чего бы? Ведь пройдена только половина пути.

– Рад, что ты это понимаешь. А то некоторых ранние успехи с этого самого пути сбивают.

Максим посмотрел на часы.

Стрелки показывали восемь. Времени до полуночи столько, что можно решить не одну загадку. Но, как говорят, раньше сядешь – раньше выйдешь.

И, надо полагать, что новую загадку неведомый посланник здешних хозяев задаст в стенах гостиницы.

Мысль оказалась безошибочной.

– Давай-ка, старик, поднимайся, – сказал Элвис. – Идем в бар.

* * *

Бакс сидел уже там.

– И встретить можно спозарань в такую рань такую пьянь, – сказал он и заржал.

Перед ним стоял всегдашний бокал «Миллера».

– Спозарань? – ухмыльнулся Максим. – Рифмоплет ты хренов!.. За пьянью рань и спозарань. Не выходи, дружок, за грань! За гранью сыро и темно. И жизнь твоя стучит в окно. – Он плюхнулся на стул рядом.

– Кул, бро! – Бакс показал ему большой палец. – Из тебя получился бы клевый рэпер.

– Кто бы из меня только не получился! Да только получилка безвременно скончалась.

На душе царила легкость. Может, он все-таки задается? Или это просто девятерины на подходе? Чем ближе, тем меньше переживаний…

Телевизор на стене был выключен.

Элвис сходил к дяде Сереже и принес еще два наполненных бокала.

– Никак праздник? – спросил Бакс.

– Никак праздник, – согласился Максим.

Подвинул к себе бокал и понюхал его содержимое. Все нормально, бокал пивом не пах. Но и пить из него не хотелось.

А Элвис ничтоже сумняшеся отхлебнул. Наверное, решил поддержать компанию в лице Бакса.

– Слушай-ка, – сказал Максим. – Вот у меня котлы сохранились от прежней жизни. Даже пара – работающие и сломанные. А почему смартфон не оставили, жмоты?

Элвис усмехнулся:

– По кочану! Вам и после гробового входа гаджеты подавай… Совсем распустились! Перебьетесь! Пора отвыкать от ненужных прелестей былой жизни.

– Ого, – сказал Бакс, глядя на двери, выходящие в холл гостиницы. – Кул, бро!

Максим оглянулся.

На пороге стоял мужик. С него ручьями лилась вода, а сам он был весь опутан сетью. В сети, судорожно раскрывая рты, бились живые рыбы.

– Кул! – повторил Бакс. – Это вам не коровы! Эх, рыбки бы пожарить, да у нее тоже не будет ни вкуса, ни запаха…

Между тем мужик, не обращая на троицу внимания, решительно подошел к стойке бара.

– Водка есть?

– Как не быть, ваше благородие? – приветливо ответил дядя Сережа. – Бар и без водки?! Могу предложить «Русский стандарт», «Финляндию», «Смирнофф»…

– Сам ты благородие, урод! – перебил новый клиент. – А попроще не найдется? Я «Пять озер» предпочитаю.

– Найдется. – Дядя Сережа, никак не реагируя на грубость, поставил перед ним стопку и потянулся за бутылкой «Пяти озер».

– Не-не, – мужик помотал головой, и из сети вывалилась на пол очередная кучка рыбешек, – стакан давай нормальный. И до краев лей. А то мне все эти ваши интеллигентские порции, как слону дробина. Привыкли, понимаешь, мельчить… На два пальца… – передразнил он кого-то. – Тьфу, мать вашу в зад коромыслом!

Бармен с готовностью отодвинул в сторону стопку, добыл из-под стойки граненый стакан. Водка с громким бульканьем устремилась в посуду.

Мужик решительно вцепился в граненыш и единым махом отправил содержимое в глотку. Крякнул, недовольно хрюкнул:

– Что за дерьмо ты мне налил? Воду, что ли?

– Как можно? – Дядя Сережа, естественно, ничуть не удивился. – Чистейшие «Пять озер»… Лимончик? Конфетку?

– А-а… Ну да! – Мужик словно что-то вспомнил. – Нет, после первой не закусываю.

Он повернулся спиной к стойке, обвел взглядом бар и нагло уставился на Максима.

Рыбы продолжали биться в сети и в образовавшихся на полу лужах. Мужик подошел к Максиму и хмуро спросил:

– Это ты меня ждешь, что ли?

– Я, – тут же признал Максим. И добавил: – Наверное.

– «Я, наверное», – мрачно усмехнулся рыбак. – Дерьмо ты малахольное! Я думал, тут о-го-го! А ты, – он махнул рукой, – гнида интеллигентская. И что они только вокруг тебя хороводы водят? – Он громко рыгнул и вновь обратил внимание на бармена. Вернулся к стойке. – Налей-ка еще стакан! И конфетку теперь дай!

Дядя Сережа безропотно выполнил команду.

Мужик внимательно проследил, как льется водка, опрокинул в себя еще граненыш, освободил закусь от фантика и аппетитно счавкал.

– И что это за жизнь, я вас спрашиваю! Тоска зеленая! Еще, что ли, порцайку кинуть в организм?

– Бесполезно, – сказал дядя Сережа. – Не поможет и целая бутылка.

– Ну да, знаю уже. – Мужик поморщился. – Не учи ученого! – Он снова шагнул к столу, за которым сидели любители пива, и сказал Максиму: – Пойду я. А ты, хреноголовый, подумай: почему молчит Чебурашка?

Элвис и Бакс переглянулись.

Максим пожал плечами, не зная, что ответить. Было ясно, что любое проявление чувств вызовет новое грубословесное извержение. Хоть брань на вороту и не виснет, но лучше, пожалуй, промолчать…

Рыбак сделал многозначительное и умное лицо, громко цокнул языком, тоже пожал плечами, будто извиняясь за свое поведение, как это умеют делать честные пьяницы, и двинулся к дверям. Потом остановился и разыграл перед немногочисленными зрителями шутливо-жуткую пантомиму: как он вытаскивал из воды тяжеленную сеть, какая крупная попалась в нее рыбина, как он обернулся и какой огромной оказалась погубившая его волна. Завершилась пантомима еще одним многозначительным цоканием и мудро-печальной фразой:

– О как! А ты, мля понтовая, говоришь… Э-э-эх! – И он снова махнул рукой, дав Максиму взять в толк, что интеллигенту никогда не понять простого мужика, на котором и держится весь этот мир.

А потом скрылся за дверью.

Максим некоторое время смотрел, как на полу бара продолжает биться все еще живая рыба.

– Странное дело, – сказал он. – Что-то я не въезжаю, Элвис. Он ведь утонет только завтра, не так ли? Тогда почему же… – Он не договорил.

Гид усмехнулся:

– Да, старик, он утонет именно завтра. Но странно вовсе не это. Странно, что ты до сих пор удивляешься странностям ада. Пора бы уже и привыкнуть… Третьи загадчики порой приходят из будущего. В пределах одного-двух дней это возможно. И, кстати, в таких случаях принято загадывать желание. Иногда оно сбывается. Так что давай торопись, пока он еще недалеко.

Желание у Максима было лишь одно – чтобы с четвертой загадкой, коли он решит третью, к нему пришла не Лена. Кто угодно, но только не она.

– Загадал?

– Загадал.

– Надеюсь, правильное. – Элвис улыбнулся. – Потому что неправильные чаще всего не сбываются.

* * *

Все трое снова сидели в номере Максима. Пепельница была наполнена окурками до середины. Сегодня она уже не воняла.

Элвис оцепенело смотрел в потолок. Бакс периодически рожал какую-нибудь фигню и начинал смеяться.

– Может, Чебурашка молчит, потому что он – мертвый? – сказал он и снова заржал.

На сей раз гид посмотрел на него с осуждением, и бывший рэпер тут же утих.

– Помню, мама водила меня в кино, – произнес задумчиво Элвис. – Утром в кинотеатре обычно мультики показывали. Детские. «Ну, погоди», про маленького Мука. И «Чебурашку» тоже.

– Ну? – сказал Бакс. – И че?

– Хорошо было – вот че, – печально ответил Элвис. – В детстве все было так хорошо… Почему я вырос? И, главное, зачем?

Бакс только усмехнулся в ответ. А на Максима нахлынули очередные воспоминания.

* * *

Это произошло уже после смерти деда и ухода папы.

Мама пришла с работы и радостно показывает Максимке только что купленный новый телефон.

– С трудом достала. Чешский. Самый модный сейчас, говорят. «Чебурашка» называется.

Максимка разглядывает вытащенную из коробки покупку со всех сторон. Красно-белая штуковина действительно очень напоминает Чебурашку. Корпус у телефона и диск с циферками маленькие, а микрофон и наушник – огромные. Точнее и не назовешь – Чебурашка. Тем более что и глаза нарисованы Чебурашкины.

Мама с гордостью устанавливает новый телефон на тумбочку в углу прихожей.

– Какой красивый, да?

– Да, – соглашается Максимка, хотя старый телефон нравился ему больше.

Ведь его купил папа.

* * *

Многими годами позже.

Максим – уже взрослый, на южноморском вокзале. Потому что уезжает из родного города. Он – в вагоне, смотрит в открытое окно. Мама с другой стороны, на перроне. Касается рукой его гладко выбритой щеки.

– Максимка! – Мама вдруг начинает плакать. – Звони мне, сынок! Обязательно звони мне!

Максиму неудобно. Ему кажется, что все вокруг, и уезжающие, и провожающие, смотрят на него с неодобрением.

* * *

Элвис ошибся – загадка грубияна рыбака оказалась вовсе не самой сложной. Наоборот, предыдущие две были намного труднее. Не зря же он столько мучился. А тут… И теперь ясно, что нужно предпринять. Тем не менее он вопросительно взглянул на Элвиса.

Тот по-прежнему молча смотрел в потолок. Будто его ответный взгляд мог сделаться не подсказкой, вмешательством в чужие дела. Или того более – беспардонным обманом доверчивого ребенка…

– Мне нужно домой. – Максим резко поднялся с кровати.

Элвис лишь пожал плечами.

– А нам можно с тобой? – спросил Бакс. На сей раз он был серьезен.

– Зачем?

Бакс тоже пожал плечами:

– Да просто интересно опять же. Твой дом – тайна, что ли? Или думаешь, мы что-нибудь оттуда сопрем?

Несколько секунд в душе Максима жили сомнения.

И с дедом, и с отцом он встречался один на один. И все получилось как нельзя лучше. Могут ли эти двое помешать ему? Хрен их знает. Но времени до полуночи – пруд пруди. Если он даже и ошибется, ошибку нетрудно исправить.

– Ладно, поскакали!

* * *

Родной двор в преисподней ничем не отличался от оставшегося в мире живых. Те же деревья, та же песочница. Лишь голосов из прошлого не было слышно.

Но душу продолжали грызть сомнения. И касались они на сей раз вовсе не собственного поведения.

– Только не вздумай говорить, что ты из шоу-бизнеса, – сказал Максим Элвису. – А ты, бро, – он повернулся к Баксу, – вообще лучше помолчи. Я тебя прошу!

– А откуда я тогда, по-твоему? – спросил Элвис.

И Максим не нашел ответа на этот вопрос. На какого-нибудь продавца гид никак не тянул. Скорее уж – на бандюгана.

– Ладно, скажу, если потребуется, что я бухгалтер. – Элвис не шутил.

Максим вошел в подъезд и поднялся на свою лестничную площадку. Он полагал, что дверь будет открыта, но она оказалась заперта. Впрочем, ключ тут же нашелся в кармане джинсов, одинокий, безо всякой связки. Неведомо откуда взявшийся. И вот его появление точно было подсказкой.

Максим осторожно повернул ключ в замке, медленно приоткрыл дверь, прислушался.

Квартира не была пустой. С кухни доносился мамин голос:

– Ах, мой сынок,

На какой из чужих дорог

Стынет сердце твое на снегу?

Я молитвой тебе помогу.

Максим кивнул друзьям, приглашая их войти в прихожую.

Он был крайне благодарен им за то, что они вошли молча. Закрыл за собой дверь. И шагнул на кухню.

Часы, висевшие на кухонной стене, ключиком не заводились. У них была гиря, которая сейчас прошла только половину дозволенного ей пути. Они с негромким тиканьем отсчитывали время, но секундная стрелка билась об одну и ту же минутную отметку. Коричнево-оранжевая бабочка с тихим стуком пыталась пробить оконное стекло. Шансов на успех у нее было не больше, чем у стрелки.

Мама, не молодая и не старая, в длинном зеленом домашнем халате, стояла возле плиты с полотенцем на плече. Полотенце было то самое – с птичками. Чуть слышно шипел газ. Мама бережно переворачивала деревянной лопаткой оладьи, укладывая их непропеченными боками на знакомую с детских лет чугунную сковороду.

На столе расположились треугольником блюдца с вишневым вареньем. Любимым с тех же лет…

– Сейчас я буду вас кормить. Изголодались, мальчики. Худые все какие. Ты кто, мальчик? – обратилась она ласково к Элвису. – Не помню тебя.

– Да я, собственно… – Служитель ада определенно растерялся, напрочь позабыв о своем бухгалтерстве.

– Это Элвис Пресли, мама, – пояснил Максим.

Мама не удивилась:

– Хороший мальчик. Худой только больно. – Она повернулась к Баксу. – А этот еще худее. Кормят, что ли, вас там плохо?

– Где, мама? – спросил Максим.

– В школе, сынок.

– Нет, мама, кормят нас хорошо.

И тут Бакс не выдержал:

– Да как хорошо-то, ты че! В гробу я видел такую кормежку, в натуре как…

Элвис цыкнул на Бакса, и тот тут же заткнулся.

Мама, будто не слыша их, снова повернулась к плите.

Элвис сел за стол и пододвинул к себе блюдце с вареньем. Пристыженный Бакс последовал его примеру. Тогда и Максим, обойдя стол так, чтобы оказаться поближе к маме, сел рядом с рэпером.

Наверное, тут не потребуется разговоров о памяти, как с дедом. Или воспоминаний о нежелательной встрече – как с отцом. Надо просто поесть, и загадка тут же окажется отгадана.

Мама размеренными сомнамбулическими движениями хлопотала у плиты. Наступила тишина, лишь оладьи шипели на сковородке.

– Мам… – Максим не выдержал этой гулкой тишины. – Мама! Это я. Я вернулся, мамочка. И уже никуда не уеду.

Мама виновато улыбнулась ему:

– Я не знала, что вы так скоро, Максимка… Ничего, сейчас, сейчас кормить вас буду, вкусно кормить. Оладушки. Вкусные оладушки. Сейчас, сейчас, мои хорошие, голодные мои…

Мама переложила пышущие жаром оладьи на тарелку. Там лежала уже огромная – не меньше сотни штук – гора готовых. Мама улыбнулась доброй, почти детской улыбкой. Аккуратно залила на сковородку новую партию, и они зашипели, затрещали. Будто возмущались наступившей вновь тишиной. В стекло продолжала колотиться несчастная бабочка. И стрелка на часах дергалась в безуспешных попытках сдвинуться с места.

Максим встал из-за стола, подошел к матери и тихо поцеловал ее в затылок. От прикосновения мама застыла со сковородкой в полусогнутой руке. Она как раз собиралась перевернуть оладушки на другой бок. И спросила, не оборачиваясь:

– Зачем ты спилил мою грушу, Максимка?

Вопрос был как серпом по известному месту.

И вновь пришли воспоминания. И не только воспоминания…

* * *

Давний-давний весенний день. Мама совсем юная. Да и отцу немного лет – чуть за двадцать. Мама с большим круглым животом – беременна Максимом. Они с отцом сажают во дворе рядом с домом грушу, тонкий кривенький саженец. Мама что-то припевает, умиротворенно и радостно…

Груша сделалась выше и толще. Но отец с двумя чемоданами уходит прочь…

На тумбочке в прихожей молчащий телефон «Чебурашка». Груша еще выше и толще. Мама часто в эти дни сидит возле нее на табуретке, которую приносит из квартиры, а потом уносит обратно….

Максим получает от мамы посылку – прямоугольный фанерный ящик с дырками в стенках. В посылке теплые – на зиму – носки и еще свежие, не успевшие загнить груши. Фрукты весело, под шампанское, съедают девушки, на съемной квартире Максима в Москве…

Мама, уже постаревшая, сидит на табуретке в прихожей и смотрит на телефон. «Чебурашка» тоже здорово сдал за минувшие годы – корпус потерт и перехвачен синей изолентой. Телефон не подает никаких признаков жизни. Мама горестно вздыхает и уходит в зал…

Трубку «Чебурашки» держит в руках седоватый и не слишком трезвый мужик. Рядом с ним – сокрушенно охающие соседи. Мужик смотрит в листок бумаги и говорит в трубку: «Максим?.. Это Максим? Из ЖЭКа вам звонят, из Южноморска. Максим… Вот что… Как вам сказать, значит… Вот… В общем, сынок! Мужайся давай…»

Во дворе толпятся одетые в траур немногочисленные родственники, знакомые и соседи по дому. Рядом с грушей накрыт поминальный стол. У стола – во всю длину застеленные принесенными из квартир покрывалами лавки, сооруженные из стульев и толстенных струганых досок. Максим выносит из дома табуретку и ставит во главе стола. Перед табуреткой мамина фотография и стакан с водкой, накрытый куском черного хлеба…

Максим стоит возле груши. Рядом дядя Вася, живущий в соседнем подъезде, давний, еще с детства, знакомец, качавший, бывало, соседских детей на качелях. В том числе – и Максимку Коробова. Неподалеку от груши стоит металлический гараж, он в собранном виде, но явно производит впечатление временной постройки. «Сам видишь, Максик, она не на месте, – говорит дядя Вася и отсчитывает купюры. – Да и на фига она тебе теперь? Если хочешь, я и сам могу спилить…»

Максим снова стоит возле груши – на сей раз с дядивасиной бензопилой «Дружба» в руках. «Прости меня», – говорит он и уверенно прикладывает режущую цепь к обреченному на гибель живому стволу…

* * *

Максим вышел из кухни в коридор. Прошелся по комнатам. Как совсем недавно – в мире живых. Всюду было чисто и безжизненно. Он снял в зале со стены фотографию отца. Маминых фоток тут почему-то не нашлось. Перевернул папину – в том месте, где в реальности был спрятан забытый косяк, сейчас оказалось пусто. Максим вышел из зала, попытался включить свет в коридоре, но свет не горел.

Максим выдвинул из угла табуретку, забрался с ногами и крутанул лампочку по часовой стрелке. Свет тут же появился. Перемотанный изолентой «Чебурашка» стоял на тумбочке. Максим снял трубку и некоторое время молча слушал бесконечно длинный гудок.

Интересно, если набрать какой-нибудь номер, сможешь ли связаться с реальным миром? Помнится, Элвис что-то такое говорил про телефонные карточки…

– Так, всё, мойте руки, мальчики! – требовательно и радостно воскликнула появившаяся в прихожей мама. – Сейчас кормить вас буду, вкусно кормить. Оладушки… Максимка, да, чуть не забыла, Леночка звонила. Просила тебя завтра взять с собой в школу какие-то карты контурные, ты обещал. Не забудешь? Леночка – очень хорошая девочка, Максимка, ты, пожалуйста, дружи с ней. И друзья у тебя хорошие, худые только. Сейчас, сейчас кормить вас буду. Оладушки…

И это тоже было будто серпом по известному месту.

Максим не выдержал и, распахнув дверь, выскочил на лестничную площадку. Ссыпался по ступенькам и распахнул еще одну дверь, на улицу.

Вот тут в мире живых была когда-то мамина груша. А потом – соседский гараж. Теперь ничего не было – просто пустая площадка, заросшая никогда не увядающей травой.

Райские кущи, в рот мне компот!

Эх, посадить бы грушу назад. Пусть растет… Вот только, наверное, в этом не смогут помочь и все силы преисподней.

Кто-то тронул Максима за плечо. Это оказался Бакс.

– У тебя была очень клевая мазер, бро. Тебе круто повезло. Кул! Заботливая… У меня вот совсем не такая.

За рэпером подтянулся и Элвис.

– Зря ты пошел сюда, старик, – печально сказал он. – Я же сто раз говорил. Рано. Тебе еще больно. Девять дней бы прошло, тогда бы и сходил. Я же говорил тебе.

– Нет у меня этих дней… Скажи лучше, я отгадал третью загадку?

– Отгадал. Ты молодец. Осталось дождаться четвертой, последней. Ее тебе принесут завтра.

– И ты даже предположить не можешь, кто будет следующим загадчиком?

– Предположить-то нетрудно. Но кто сказал, что наши предположения непременно верны? – Он развел руками. – Могу сказать только одно: обычно персона четвертого загадчика оказывается крайне неожиданной. Но и тут все будет зависеть от тебя.

Максим только зубами заскрипел.

Очень хотелось сказать гиду все, о чем сейчас думается.

Но лучше промолчать – чтоб не сглазить собственные надежды и желания.

18. День восьмой

Максим сидел спиной к морю, у самой кромки воды. Так, что можно было, не глядя, протянуть руку, набрать в ладошку воды и вылить себе на макушку. Неподалеку стоял знакомый ангар, в котором серферы десятилетиями хранят свое барахло. Так, по крайней мере, старики рассказывают, и нет причин им не верить.

Максим был одет в футболку, ту самую, с эмблемой «Ювентуса» и надписью «Дель Пьеро».

На море сегодня царило полное безветрие, волн не ожидалось, и прокатиться на доске, доставшейся по наследству от Француза, не удастся.

Жаль, конечно, но против природы не попрешь. Потерпим еще немного. Главное, что Сюзи теперь принадлежит ему.

Солнце для осени палило просто нещадно, и было жарко. Максим протянул в очередной раз руку за спину. Но воды на прежнем месте не обнаружил.

Это еще что за чудеса?

Он оглянулся.

Вода медленно отступала от берега. Будто ее кто-то утягивал к далекому морскому горизонту…

Да уж, воистину чудеса. В жизни такого не наблюдал. Может, примерещилось от жары.

Максим мотнул головой. А вода продолжала уходить, обнажая дно.

– Дядь Дим! Ты когда-нибудь видел отлив?

Старый серфер, не оборачиваясь, отмахнулся:

– Умней ничего не можешь спросить, Дель Пьеро?

– Да нет, – Максим и сам сообразил, что вопрос прозвучал совершенно по-идиотски, – ты когда-нибудь видел отлив во время прилива? Сейчас же вроде прилив должен быть.

До дяди Димы дошло. Он повернулся к воде, убедился, что и в самом деле идет самый настоящий отлив, и выражение лица его сделалось крайне тревожным.

– Валить надо отсюда, Дель Пьеро. Срочно! По всему похоже, что к нам прет цунами. Жаль ангар, но спасти уже ничего не успеем. Жизни б не лишиться! Надо валить как можно быстрее и как можно выше. Так что ноги в руки!

К счастью, другие серферы сегодня не пришли. А двоим собраться – как нищим, только подпоясаться.

Убегая с пляжа, Максим успел глянуть вдоль берега.

Красивый ажурный мост, через который проходила шоссейная дорога от Южноморска к Прибрежному, всегда стоял по колено в воде. А сейчас воды было по щиколотку.

А море, несмотря на сияющее с неба солнце, вдруг сделалось темным и хмурым. И на горизонте, далеко-далеко, завиднелась черная полоска. Будто горизонт залили краской. И наступила странная, оглушающая тишина вокруг. Даже птицы перестали петь…

Дядя Дима и Максим рвали жилы, стараясь как можно дальше убраться от берега. Максим был молод и силен, и ему эта дорога была нипочем. А вот дядя Дима быстро стал сдавать. На лестнице, ведущей в Верхний парк, он споткнулся. Максим заметил это не сразу. А когда заметил, остановился и оглянулся. Дядя Дима стоял, тяжело опираясь на поручень правой рукой. На левой виднелась кровь.

Максим хотел было броситься назад, помочь, но старый серфер решительно махнул.

– Беги, Дель Пьеро! – хрипло крикнул он. – Беги, не надо из-за меня задерживаться! Иначе сдохнем оба. А так ты еще успеешь убраться.

Максим замотал головой, не соглашаясь. Но помочь дяде Диме не успел. Потому что проснулся.

На сей раз он опять ночевал в родном гостиничном номере. И больше тут никого не было.

Кстати, а ведь наврал опять гадский Элвис. Уверял, помнится, что сны здесь не снятся. Еще как снятся! Если, конечно, это вообще был сон.

Максим встал, натянул джинсы, открыл дверь и выглянул в коридор, ожидая обнаружить перед дверью четвертого, неожиданного загадчика.

Только не Лена! Кто угодно, но только не Лена!..

Однако коридор был пуст.

Значит, все положенные адом встречи опять произойдут в баре.

Туда Максим и отправился.

* * *

У дяди Сережи было, как и в предыдущие дни, безлюдно.

Непопулярное какое-то место среди обитателей преисподней – наша гостиница…

Телевизор, слава богу, и сегодня оказался выключен.

То ли хозяева жалели Максима, то ли все необходимые новости он уже и так узнал. Сон-то сегодня явно приснился неспроста. Слишком похож на правду. Ведь цунами ударит не только по мосту с Лениной машиной, но и по всему южноморскому побережью. Даже там, где волна окажется не такой высокой, как в заливе под мостом, вполне могут быть жертвы. Кстати, а вот сам момент землетрясения почему-то не приснился… Но как бы то ни было, Дель Пьеро, скорее всего, спасется. Старый же серфер – ой не факт! Ноги у Димки давно уже не те. На доске-то, видимо, еще способен держаться, если без выпендрежа, а вот по лестницам бегать… Впрочем, тут ты, брат Француз, все равно бессилен что-либо поменять в его судьбе…

Рыбу с пола давно убрали.

А вот интересно, начала бы она гнить тут, в аду? Скорее всего, нет, ведь люди-то не гниют.

Максим не удержался и понюхал воздух. Если и пахнет, то, скорее, какой-то медициной. Да и это только кажется…

Новых напитков за спиной у бармена не появилось. Новых закусок – тоже. Дьявольская стабильность.

Правда, Бакс сидел сегодня без бокала с пивом. Наверное, в его натуре тоже уже начались изменения и пива ему больше не требовалось. Максиму, по крайней мере, оно точно было не нужно.

А вот то, что нужно, почему-то не происходило. На пороге никто не появлялся…

Максим сел рядом со сладкой парочкой. Душой овладевало нетерпение.

«Ну, – подумал он, – где же твой последний посланник небес? Что ты еще соврешь, если не появится?»

– Слушай, – сказал он, – я же отгадал три загадки. Ты сам подтвердил. Почему же никто не приходит с четвертой?

«Только не Лена! – подумал он. – Прошу тебя, Господи, только не Лена! Пусть уж лучше старый серфер Димка! Это я как-нибудь переживу…»

Но он прекрасно знал, что сейчас в бар войдет именно Лена. И глаз не сводил с дверей, с ужасом ожидая ее появления.

Элвис странно усмехнулся:

– Посланник давно уже пришел. Ты просто не замечаешь.

– Где? Кто?

– Рядом с тобой! – Усмешка пропала с лица Элвиса, взгляд сделался жестким и пронизывающим. – Я, старик. Вот тебе четвертая загадка. Самая трудная. С чего все началось? – Элвис порывисто поднялся из-за стола. – Пойдем-ка прочь отсюда, Бакс. Тут мы ему не помощники. А ты все равно пива не хочешь.

Бакс безропотно подчинился.

– Более идиотского вопроса придумать не мог?! – крикнул в спину Элвису Максим, осознав произошедшее и с облегчением вздохнув.

Но гид даже не обернулся. Рука об руку они с рэпером скрылись за дверями. А потом и протопали мимо окна, даже не повернувшись в сторону Максима.

В баре делать было больше нечего. Все равно тут никогда ничего нужного на память не приходило.

Пойти в номер? Задернуть штору? Лежать и вспоминать?

Максим встал.

– Правильных тебе воспоминаний, – сказал дядя Сережа. – Интересно все-таки… – Он не договорил.

Максим, не отвечая, вышел из бара. Но повернул не в сторону лестницы, а к выходу из гостиницы.

Элвис и Бакс утопали уже метров на пятьдесят. Они не оглядывались.

Максим отправился в противоположную сторону. Сказано же было, что сегодня они ему не помощники.

* * *

Он шел по улицам города, стараясь не замечать ничего вокруг. Ни немногочисленных обитателей ада, греющихся на солнышке, ни аккуратных лужаек, раскинувшихся возле некоторых домов, ни мелькающих кое-где на перекрестках дилеров, торгующих запретным товаром.

Эти – тоже ему не помощники. Помочь способна только собственная память. И она непременно поможет. Иначе зря он бегал по кладбищу и мотался по известным адресам.

И он усиленно вспоминал.

Две девицы в полной боевой раскраске, стоящие возле заводского забора, смотрят вслед пролетевшему лимузину. Вздернутая юбка и красные трусы предательницы… как ее?.. Светки? На улице пусто. Деревья в желтой листве. На лицах девиц – вселенская грусть…

Не то! Какое тут может быть начало? Скорее, конец!

Бард вдохновенно вытягивает последнюю строчку песни о вальсе «Бостон» и извлекает из гитары прощальный плаксивый аккорд. Две зареванные женщины целуют его как сына…

Не то!

Бард с ожиданием смотрит на Максима. «Будулай в Молдавии и не слишком здоров», – отвечает ему Максим…

И это не то!

Обрывки афиш летят вслед за промчавшейся мимо «альфа ромео», за рулем которой сидит он, Максим…

Совсем не то!

Странный тощий мужчина подходит к правой задней двери машины и требовательно дергает за ручку. А когда она, заблокированная, не открывается, не менее требовательно стучит по крыше «альфы» костяшками пальцев, и звук этот кажется Максиму неожиданно гулким и громким – будто кто-то гигантский ломится в ворота большого металлического ангара…

Пожалуй, все-таки не то. Хотя ясно, что дьявольщина началась именно с этого.

Впрочем, нет, она началась несколько раньше – когда при нормальной погоде отменили рейс «Предгорица – Южноморск». Но об этом ли начале вообще идет речь в загадке?

Не факт, братец, совсем не факт!

Тоннельный въезд, украшенный пастью громадного огнедышащего дракона, и полицейские мигалки в его глубине…

Вряд ли!

Стол настигает «альфа ромео» на разных участках горной дороги: машина движется по серпантину, а стол – по прямой.

Тьфу, там дьявольщина продолжилась, а не началась!

Вспоминай дальше, Максик, напрягай память…

Он нажимает массивную кнопку. Луч маяка освещает море. Максим, стоя на Сюзи, летит по волне и кричит, захлебываясь от хохота: «Никогда, дурак! Сюда! Не возвращаться!»

Может, это то, что надо?

«Плохая примета», – говорит дядя Сема в часовом магазине, печально глядя Максиму в глаза.

Вроде бы близко к нужному, но…

Журналистка Катя, в короткой юбке, нажимает на диктофоне кнопку, и раздается мужской голос: «Ворота передо мной, вратарь упал, Гришан кричит: «Валерка-а!» Ну, думаю, ну все, на ху…»

Это вообще ни в звезду, ни в Красную армию.

Максим выходит на балкон люксового номера. Глубоко вдыхает морской воздух, чтобы немного прочистить отравленные бухлом мозги. Смотрит на море. Лунная дорожка струится по воде…

Максим сидит на скамейке у дома Лены. Курит. Смотрит на ее окно, залитое знакомым оранжевым сиянием…

Может, именно с этого все и началось?

Он оглянулся вокруг.

Эко куда его занесло!

Знакомый участок пляжа. Именно сюда он приехал на «альфа ромео». Вот тут ее припарковал. А вот тут в мире живых выстроен металлический ангар, где хранится профессиональное барахло серферов. И именно здесь в мире живых сосунок Дель Пьеро обнаружит, что море ни с того ни с сего отступает во время прилива. А старый пес Дима объяснит ему, что происходит.

На месте ангара стояла деревянная скамейка, самая обычная, из крашенных синей краской реек.

Это, что ли, нужный знак?

Но если это и был знак, то Максим представления не имел, что нужно делать дальше.

А вот там, вдоль по берегу, виден тот самый мост через залив, который погубит Лену.

Ладно, продолжим воспоминания.

Максим в своем гостиничном номере. Пепельница, под завязку заполненная окурками. Окно, занавешенное черной тканью. В щель пробивается яркий свет полдня. Два часа на циферблате. Бумажка со словом «день»…

Женский голос в мобильнике: «Максим? Не помню. Какой Максим? Максим? Не помню. Какой Максим?»

Знака судьбы по-прежнему не наблюдалось.

Вообще ничего вокруг не происходило. Солнце над головой, море перед глазами, гравий под ногами, скамейка, приглашающая утвердить на ней задницу…

Он сел и, глядя на море, продолжал вспоминать.

* * *

Максим стоит на первом этаже огромного столичного торгово-развлекательного центра.

«Аркадия», что ли, в Замоскворечье, куда он периодически заскакивал за покупками или выпить чашечку кофе? Вроде бы да… Впрочем, вряд ли это важно.

Прямо перед Максимом – большой детский отдел, заваленный игрушками. Глядя на посетителя неморгающими глазами, четыре плюшевых мишки, больших, почти в человеческий рост, играют на гитарах, раскачиваются в разные стороны и поют хором жуткими электронными голосами:

– Как упоительны в Росси-и вечера-а-а!

Он не слушает эту мерзость – говорит по мобильнику. С Леной.

– Не звонил, значит, не мог звонить! Все время в разъездах.

– Ты совсем меня забыл, Максимушка!

– Почему обязательно «забыл»?! Мне удалось попасть с одной группой на гастроли, Лена! Такое нечасто удается. И вообще… это моя жизнь, Лена, я так живу!

– Значит, ты мне врал в прошлый раз?

– Нет, не врал я тебе. Но, повторяю, это моя жизнь! Я не могу предложить тебе другую. Не могу!

– А может, не хочешь?

– Да, ты права! И не хочу!

– Это больно, Максимушка! Очень больно…

– Зато честно, Лена. Зачем врать? Если появляется возможность заработка, я за нее хватаюсь. А такое не всегда получается. Жизнь тут, в Москве, далеко не сахар. Тебе бы не понравилась.

Лена некоторое время сопит в трубку. Потом с тоской спрашивает:

– Значит, так?

– Да, именно. Ничего другого я тебе предложить не могу. Повторяю, тебе не понравится.

– А я так больше не могу, Максимушка! – Лена делает ударение на слове «так».

– Ну и не звони, если больше не можешь. Я прекрасно знаю, что тебе нужно.

– Ты уверен?

– Да, абсолютно.

– И что же мне, по-твоему, нужно?

– Тебе нужно так называемое простое женское счастье: дом, дети, оладушки на кухне.

– Я умею печь оладушки.

– Я знаю… Ну не плачь, я просто так сказал, мне твои тоже нравятся, но мамины я люблю больше, то есть… я к ним привык.

– Ну так и целуйся со своей мамой!

– Не говори ерунды, Лена! И давай прекратим все это!

Не с этого ли все и началось?

Ну и где знак судьбы?

Он снова оглянулся по сторонам.

И обнаружил стоящую возле тротуара на набережной «альфа ромео». В том самом месте, где припарковывал ее в мире живых.

Максим некоторое время смотрел на нее в полной нерешительности.

Ну, если судьба и подала ему знак, то, наверное, именно таким образом. И тогда совершенно ясно, что нужно сделать.

Вот только заведется ли двигатель?

В тот день, когда Элвис возил его на кладбище, машины по городу ездили. А потом как отрезало. Даже розовый катафалк больше не появлялся. Видимо, никому был не нужен. И если появилась «альфа» – значит, она стала необходимой.

Он встал со скамейки, подошел к машине и дернул водительскую дверцу. Она открылась. Сигнализация молчала, не подавая неведомому хозяину сигнала тревоги. Максим забрался в салон. Ключ находился в замке зажигания. Максим осторожно повернул его, и двигатель заработал.

– Эх, подружка, как же неудобно получилось с тобой и Бардом.

Хотя, подожди, ведь он видел Барда на кладбище. Тот же приезжал на похороны старого приятеля. И вряд ли он умотал в Предгорицу без родимой собственности. А свидетельство о регистрации лежало в кармане куртки. Как и ключ. И наверняка Платон решил для Барда такую мелкую проблему.

Ну-ка, братцы мои, а что у нас радио передает? Может, еще какие новости узнаем, чтобы им ни дна ни покрышки!

Однако из колонок раздавалось только шипение пустого эфира. Видимо, в преисподней не для всех радио работает. Или и в этом случае у каких-то дилеров надо купить нечто запретное.

При жизни никогда бы не поверил, что среди мертвецов тоже существуют бизнесмены! Вот уж воистину вечная профессия. Наряду с политиками и военными. Впрочем, мы, музыканты, тоже в этой цепочке.

Ладно, не баре, обойдемся без новостей и музыки.

И он нажал на педаль газа.

* * *

Дорога, ведущая к Нашему Месту, имелась и в аду. Но была так же пуста, как и городские улицы. Никто Максиму не встретился, никто прущую вверх «альфа ромео» не обогнал.

Отличие, правда, имелось – на горных вершинах не видно ни капельки снега. Что, впрочем, и неудивительно, на постоянном-то солнце. У преисподней свои физические законы. А с другой стороны, при встрече с отцом снег присутствовал…

Ну и ладно. Значит, там он был нужен, а здесь – нет. И не станем ломать голову над глупыми проблемами!

Пластмассовый стол здесь за машиной не гонялся. По-видимому, выполнил свою работу несколькими днями ранее и был с честью отпущен на свободу.

Максим остановил машину в том самом месте, где побывал, будучи живым. Площадка выглядела точь-в-точь как в мире живых.

Заглушил двигатель, посидел некоторое время, присматриваясь и прислушиваясь.

Безмятежная вселенская тишина. Но сейчас она почему-то пугала. Хотя чем можно вызвать страх у мертвеца? Разве что угрозой пока еще живому, чья судьба не перестала тебя беспокоить. В общем, хрень какая-то опять!..

Максим вышел из машины и некоторое время бродил вдоль обрыва, отыскивая нужное место.

Кажется, вот здесь должно находиться. Сейчас проверим!

Он вернулся к машине, открыл багажник, покопался среди каких-то тряпок.

М-да-а-а, шанцевым инструментом и не пахнет. В наличии только пара отверток, неведомо как затесавшихся в принадлежащую бабе машину. Может, Бард оставил? А может, к этой «альфа ромео» Бард вообще никакого отношения не имеет, а хозяин ее – Элвис? А то и вовсе его неведомое начальство.

Максим вернулся к найденному месту и принялся разрывать отвертками плотную землю.

Он хорошо помнил, что тут происходило. То есть не тут, в преисподней, конечно, а в мире живых.

Им с Леной – лет по семнадцать.

Отправились с одноклассниками в турпоход в горы. С рюкзаками за спиной – машины у Максима тогда еще не было. И во время стоянки удрали от остальных туристов. На удобную обзорную площадку наткнулись совершенно случайно. Поздним летним вечером побывали тут, на этом самом месте, ставшем в результате на всю жизнь Нашим…

Передавая друг другу, допивают из горла бутылку вина и любуются горами. Пейзаж такой, что сердце заходится. Хотя, если быть честным, оно заходится вовсе не от природных красот. По крайней мере, у него…

Лена достает из сумочки ручку, потом свой блокнотик, вырывает из него листок и показывает на опустевшую бутылку:

– А давай оставим записку самим себе! Зароем в землю. Потом найдем ее, лет через пятьдесят!

– А давай, – смеется в ответ Максим.

– И что напишем?

– Давай так и напишем: «Привет вам, старичкам, дедушке Максиму и бабушке Лене!» – хохочет Максим.

– Нет, ну я серьезно! Надо написать, что сейчас с нами происходит. Что мы сейчас с тобой думаем, чувствуем. Что вот ты сейчас чувствуешь? Можешь высказать одним словом?

– Могу. «Ура-а-а!»

– Это все, что ты можешь сообщить? – смеется Лена. – Будущим поколениям?

– Ну да. А че им еще сообщать?

– Балбес! Что, так и напишем? «Ура»?

– Да. Хотя нет! Я могу сказать, что чувствую, еще короче. Вот, послушай, как звучит. «А-а-а!» – И Максим вопит радостно и глупо.

Они с Леной некоторое время смеются, а потом выводят на бумажке именно эти самые буквы: «А-А-А». И добавляют к ним семь восклицательных знаков – счастливое число…

Где же оно, это послание? Или осталось в мире живых? Нет, не может быть – тогда бы «альфа ромео» здесь не появилась. Так что ищем.

Максим выкопал с десяток ямок, пока не отыскал зарытую бутылку в целости и сохранности. Наклейка за эти годы, разумеется, полностью сгнила, но помнится, что пили они вовсе не «Солнцедар». Девушек такой мерзостью не угощали. Помнится, имелось грузинское вино «Иверия», белый портвейн, фугас, то ли семнадцать, то ли восемнадцать градусов, мало сахара. В общем, по тем временам мощная штука, стоил два с чем-то рубля…

С помощью той же отвертки Максим выковырял из бутылки пробку. Бережно извлек бумажку. Она пожелтела, но сохранилась. И была на ней именно та самая надпись – память не подвела.

А ведь, пожалуй, с этого все и началось.

Вот только как понять – оно или не оно? Возникающего в прошлые разы понимания и близко нет. Впрочем, если он и ошибся, то время исправиться еще есть. Надо просто здесь не задерживаться. А внизу Элвис непременно подскажет – разгадал он загадку или нет.

Максим убрал записку в карман куртки, сел в машину и поехал назад, в город.

* * *

«Альфа ромео» он поначалу припарковал на том самом месте, откуда отправился в горы. Напротив пляжной скамейки. И хотел уже было выбраться из салона, когда вдруг понял, что не имеет ни малейшего представления о том, где сейчас находится сладкая парочка. А Элвиса нужно найти позарез, поскольку только он может сказать, разгадана ли загадка. Собственные ощущения по-прежнему оставались совершенно невнятными, и уверенности в правильности предпринятого к Нашему Месту путешествия не было абсолютно.

Поэтому Максим снова включил зажигание и медленно поехал по близлежащим улицам. Через пару кварталов у него сложилось впечатление, что его машину никто из обитателей ада не видит. По крайней мере, под колеса дважды бросались какие-то типы, и во второй раз он затормозить не успел. Однако неизбежного наезда не произошло – задавленный мелькнул на мгновение внутри салона машины и, оказавшись за ее пределами, как ни в чем ни бывало продолжил свой путь.

Неужели здешние граждане не имеют с «альфой» физического контакта?

Тогда каким образом он, Максим, способен крутить руль и давить на педали?

В общем, с машиной сейчас определенно тоже творилась какая-то чертовщина, но удивляться уже не было никакого смысла. Однако и розыски продолжать смысла тоже не было. Проще всего, пожалуй, отправиться в гостиницу и подождать сладкую парочку у дяди Сережи.

Так он и поступил. Припарковался у входа, оставил ключи в замке зажигания и покинул салон. Подошел к входу в гостиницу. И только тут решил оглянуться.

«Альфа ромео» на стоянке уже не было.

Видимо, сегодняшняя загадка тоже разгадана. Иначе бы машину у него не забрали. Хотя…

Почему он так в этом уверен? Правильность вывода может подтвердить только Элвис и никто другой.

Сладкую парочку и ждать не пришлось – они уже находились в баре. Хотя пива опять не пили, только сидели и курили.

Оба были хмуры и озабочены.

– Ну как, старик? – спросил Элвис, увидев Максима. – Разгадал загадку?

Это еще что за выкрутасы? Неужели гиду не известно, куда носило подопечного?

Максим сел за стол и закурил.

– А разве ты не знаешь?

Элвис удивленно распахнул глаза:

– Откуда ж мне знать? Нас же с тобой не было.

В душе Максима родилась злоба. А вместе с нею – опять подозрения.

Похоже, этот тип все-таки водит его за нос.

– И машину не ты мне подсунул? Огненную «альфа ромео»…

– У меня только одна машина. Розовый катафалк, на котором мы ездили на кладбище. Другими не владею. Ну-ка, старик, давай рассказывай – где побывал, что сделал…

– Да, бро, – присоединился к гиду Бакс. – Расскажи. Интересно.

И Максим вкратце рассказал им про поездку на Наше Место. А под конец еще и записку достал.

– Это что такое? – спросил Бакс.

– Послание из прошлого. Самому себе.

Элвис взял записку в руки, изучил – едва ли не обнюхал. И вынес вердикт:

– Да, четвертую загадку ты тоже отгадал.

Как ни удивительно, но радости в душе Максима не возникло.

– И что теперь?

– Теперь? Теперь кое-что изменилось. Повторю: у меня только одна машина, розовый катафалк.

– Кто же мне тогда пригнал «альфу»? Я тебе не верю.

Элвис пожал плечами.

– А это неважно. – В его голосе не прозвучало ни малейшего оттенка обиды. – Важно другое… Теперь ты должен побывать у тех людей, с которыми я насчет тебя договорился. Больше преград для встречи нет.

– Это с теми, про которых ты говорил, бро? – спросил Бакс.

– Да, с тремя культуристами. Но повторяю, это крайне опасные люди. Не пожалей потом.

– Не дождутся, – грубо сказал Максим.

– Тогда идем. – Элвис раздавил окурок в пепельнице и встал из-за стола.

– Далеко? – спросил Бакс.

– Не очень.

На пороге бара Максим оглянулся.

Дядя Сережа смотрел ему вслед, и во взгляде его присутствовала бесконечная жалость.

* * *

На ближайшем к гостинице перекрестке снова крутилась группка парней, и только слепой мог не понять, что они занимаются криминальным бизнесом.

– Слушай, Элвис, – сказал Бакс, – а какой понт дилерам карточки для телефона пихать? Тут же и так все на халяву.

– Тише, – зашипел Элвис. – Я уже говорил тебе: это нелегальное предпринимательство. Тут с этим строго, и легко нарваться на неприятности. Они продают очень необычные карточки. Это карточки для разговора с ними. – Элвис показал на облупленную телефонную будку, притулившуюся к стене здания на противоположном углу перекрестка. – Мобильников-то в аду нет.

– Для разговора с кем? – спросил Максим.

– Ну как с кем! Неужели не понятно? – Элвис хмуро покосился на него. – Видит Бог, не хотел я этого… Для разговора с живыми.

Максим от изумления споткнулся так, что едва не загремел костьми по тротуару. И в ярости бросился на Элвиса с кулаками:

– Сволочь! Что ж ты мне сразу не сказал? Я бы уже давно попытался!

Бакс прыжком вклинился между ними и оттащил забияку от гида:

– Остынь, бро! Не сказал, значит, были причины.

– Да какие причины?!

– Причина простая, – печально сказал Элвис. – Тебе это не поможет, старик.

Максим сделал еще одну попытку заехать ему по физиономии, но Бакс снова с легкостью пресек ее. У него явно было больше опыта в уличном мордобое.

– Издеваешься, сволочь! Ладно, я и сам справлюсь. – Максим шагнул в сторону дилеров.

Однако Бакс попридержал его:

– Стой! Давай я схожу. А то ты можешь и не договориться.

Максим послушно остановился – опыт общения с криминалом у него и в самом деле был невелик. Разве что в самом начале московской жизни. И, как правило, его с легкостью обманывали. Достаточно вспомнить Купера и Марго…

Только что напряженные мышцы Бакса тут же сделались клоунски тряпичными.

Он развинченной походкой, вихляясь с боку на бок, направился прямо к дилерам. Те встретили потенциального клиента подозрительными взглядами, однако почти тут же успокоились, явно приняв за своего. Деловые переговоры продолжались не более минуты. Все это время Максим со страхом ждал, что поблизости раздастся звук полицейской сирены и сделка мгновенно окажется сорвана.

Но уличную тишину ничто не нарушало. Преступникам определенно везло.

Но вот дилеры, обняв Бакса на прощание, что-то ему сунули, а сами тут же растворились в ближайшей подворотне. Профессионалы, в рот им компот!..

Бакс все той же развинченной походкой вернулся к недавним драчунам и показал Максиму старую и слегка погнутую телефонную карточку. Таких в столице уже тысячу лет не видели.

– Вот так-то, бро, – с гордостью сказал рэпер. – Улица многому научит, когда жить хочется… Держи. Тут одна минута разговора. – И протянул карточку Максиму.

– Целая минута! – поразился Элвис. – Сколько же ты заплатил за нее?

– Да ладно, бро. – Бакс громко заржал. – Че я, лох, платить? Она стоит как… как… – Он не нашел сравнения. – В долг, короче, взял. Это же улица. Тут мои братья, черные.

Элвис ничего не сказал и лишь осуждающе покачал головой. На лице его жила жалость – как совсем недавно у дяди Сережи.

Но Максиму было наплевать на эти мимические упражнения. Он ринулся через перекресток по диагонали, к телефону-автомату. И снова ждал воя сирены.

Не дождался. Вошел в будку, прикрыл за собой дверь, вставил карточку в щель, набрал номер, приложил трубку к уху. Она показалась ему очень холодной и какой-то безжизненной. Однако потом в ней щелкнуло, и раздались длинные гудки.

Внутри у Максима что-то задрожало. Но не сердце же, которое давно уже не бьется.

– Да, – ответил знакомый голос. – Слушаю вас.

– Лена! – закричал Максим. – Лена, это Максим! Не выходи на улицу и не садись за руль, будет… плохо! Лена, слышишь, я тебе потом все объясню, не могу долго говорить. Сиди дома, Лена, никуда не выходи! Поняла меня? Лена!

– Не слышу. Алло. Говорите же!

– Лена!

– Алло, – повторила Лена. – Простите, я вас не слышу.

– Забыл тебя предупредить, старик, – приоткрыв дверь телефонной будки, сказал Элвис, – она не услышит тебя. Не замечал раньше? Бывает такое – звонят и молчат. Связь с живыми односторонняя. Иначе слишком многие были бы способны изменить судьбу.

– Лена! – с отчаянием прошептал Максим. – Лена…

– Я не слышу вас, – еще раз повторила Лена. – Извините, пожалуйста. Я кладу трубку. Перезвоните.

И понеслись короткие гудки.

Небьющееся сердце Максима провалилось в низ живота, и гиду пришлось подхватить подопечного, дабы не упал.

– Она меня не услышала… Она меня не услышала, Элвис.

– Да, старик… Смирись с этим.

* * *

Они снова были на стадионе. Но не сидели, а стояли. В отдалении виднелась бутылка вина, оставленная Баксом в первый раз.

Бедняга голкипер на дальних воротах по-прежнему готовился отразить свой смертельный пенальти.

– Нам к нему, что ли, бро? – Бакс с усмешкой кивнул на воротчика.

– Нет, он нам не поможет. У него теперь вечная забота. – В голосе Элвиса вновь звучала печаль. – А нам вон туда. – Гид кивнул в сторону противоположной трибуны.

На трибуне по-прежнему было пусто.

– Идемте! – Элвис зашагал вниз по ступенькам.

Подопечные отправились следом.

Троица спустилась на беговую дорожку, обошла по ней футбольное поле и вновь поднялась по ступеням-рядам, где в мире живых размещались шумные горлопаны-болельщики.

Тут царила мертвая тишина. Даже звука Элвисовых шагов не было слышно, будто он топал не по бетону, а по плюшевому ковру.

Снова спустились – теперь уже с противоположной трибуны, за пределы стадиона – пересекли пару заасфальтированных велосипедных дорожек и остановились перед трехэтажным зданием из стекла и бетона.

Над входом красовалось название – «Фитнес-клуб “Сильные люди”».

– Нам сюда. – Элвис пристально посмотрел на Максима. Будто ждал реакции.

Тот поначалу не понял взгляда, однако через пяток секунд спросил подозрительно:

– А не здесь ли я уродовался после карантина?

– Именно здесь, старик. Хочешь посмотреть?

– Хочу.

– Тогда нам на второй этаж.

Поднялись по лестнице и шагнули в большой зал.

Это и в самом деле было то самое помещение. В несколько рядов тренажеры самого различного предназначения – для рук, для ног, для брюшного пресса. Стены высоченные, с огромными окнами, сияющее сквозь стекла солнце. Между окнами – узкие высокие зеркала. Вместо потолка тоже сплошные зеркала. Вот только отражаются в них всего трое.

– А где же… – Максим не договорил.

– Физкультурники? – Элвис пожал плечами. – Они тут, просто ты их не видишь. А так все тренажеры заняты – мир живых регулярно поставляет сюда занимающихся. И в больших количествах.

Максим прошел в угол, где стояла знакомая беговая дорожка, и хотел было на нее встать. Однако Элвис цепко схватил его за плечо:

– Не нужно, старик! Тебе ведь тогда никто не мешал. Не мешай и ты. И вообще нас ждут в другом месте. Идемте!

Они покинули зал, спустились по той же лестнице в холл.

– Нам сюда! – Элвис подвел их к двери с табличкой «Бассейн».

Шагнули через порог. Однако бассейна не обнаружили, оказавшись в коридорчике, в который выходили три двери. На двух красовались таблички «Спортивный врач», третья была обезличенной. Но именно к ней и направился Элвис.

За дверью и в самом деле обнаружился бассейн. Правда, без воды. Крупная кафельная плитка в серо-белую полоску сплошняком устилала его дно.

– А где же вода, бро? – спросил Бакс. – Как тут плавать-то?

– Мертвым плавать не нужно. Хватает и тренажеров. – Элвис подошел к металлической лестнице, по которой в обычных условиях выбираются из воды накупавшиеся посетители. – За мной! – И принялся спускать по ступенькам на дно.

Бакс глянул на него удивленно, однако отправился следом. Ничего другого не осталось и Максиму.

Еще на уровне второй ступеньки он услышал присвист рэпера. А когда покинул последнюю, обнаружил, что кафельной плитки под ногами больше нет.

И стен бассейна больше тоже не наблюдалось.

Вместо пола была теперь мощенная коричневым тротуарным камнем дорожка, ведущая ко входу в старый, мрачноватый особняк. Углы здания украшали узкие башенки с окнами, напоминающими бойницы, застекленными разноцветными витражами.

В реальном Южноморске такого особняка прежде точно не существовало, а для новостроя последних лет он выглядел слишком древним.

Впрочем, никто столь кардинальной трансформации бассейна не удивился.

– Неплохо устроились эти культуристы, – сказал Бакс. – Кул!

Но ни восхищения, ни осуждения в его голосе не прозвучало. Просто констатация факта – не более того.

А Элвис принялся инструктировать Максима.

– Лучше молчи там, – полушепотом сказал он. – Слушай их, внимательно слушай. Это очень опасные люди. Их даже мертвыми боятся. Они с детства друзья. С самых низов начинали. Всего сами добились. Их из гранатомета положили, всех троих сразу. Серьезные люди, со стержнем… Короче, не наглей. И не вздумай попросить у них паспорт, как тогда у меня. – Элвис усмехнулся. – Юмора могут и не понять. Одним словом, смирись. Что они решат, то и будет. Изменить ничего нельзя, как бы тебе этого ни хотелось.

– Слушай, а как же загадки? – вдруг спросил Максим. – Я ведь разгадал четыре их загадки. Значит, я…

– Не сердись, старик, – виновато перебил Элвис. – Не хотел тебе говорить. Эти загадки… они по большому счету ничего не значат. То есть значат, конечно, но это… вовсе не загадки трех культуристов. В общем, я таким образом попросту хотел тебе помочь, ты же знаешь, у меня дефект…

Максим мгновенно потерял над собой контроль и снова бросился на Элвиса, намереваясь изметелить того в лепешку. И, скорее всего, даже Бакс бы тут не помог проклятому обманщику, но в это время откуда-то донесся звук гонга, двери особняка гостеприимно распахнулись, и дальнейшее выяснение отношений сделалось совершенно несвоевременным. Это было ясно даже взбешенному Максиму. И волей-неволей ему пришлось поджать хвост.

Открывшийся за дверями холл выглядел не менее странно, чем сам особняк. По центру – две колонны из белого мрамора, окна занавешены темно-зелеными парчовыми шторами, украшенными кистями из золотых нитей. В общем, обстановка очень напоминала провинциальный ДК из времен Советского Союза. В придачу шторы оказались настолько плотными, что в зале царил необычный сумрак, и после яркого солнца снаружи глазам гостей потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к необычной полутьме. А когда они привыкли, между мраморными колоннами обнаружились три пожилые ярко накрашенные дамы в платьях середины прошлого века, смахивающие на постаревшую лет на сорок «Виагру». Голову одной из дам, рыжеволосой, украшала прическа а-ля бабетта. У второй, блондинки, было два хвостика, перехваченных голубыми бантиками. Третья, брюнетка, носила бобрик и могла быть принята за мужчину, кабы у нее не рвались за пределы платья арбузоподобные груди.

В общем, вкусы у культуристов оказались весьма и весьма вызывающими. Если, конечно, дамы выполняли не только секретарские функции…

– Извините, господа, фейс-контроль, – сказала первая дама, – запрещенного ничего при себе нет?

– Вроде нет, – удивился Максим, хотя и не представлял себе, что она имеет в виду.

– «Библия», «Коран», карманные иконки? – пояснила блондинка.

– В жизни не водилось.

Третья дама, улыбаясь, приблизилась и провела вдоль тела Максима прибором, смахивающим на металлодетектор, удовлетворенно послушала его писк и мягко сказала:

– Крестик придется оставить здесь, молодой человек.

Взгляд Максима сделался крайне недружелюбным, но опять-таки пришлось подчиниться. Проявлять характер теперь поздно. Снявши голову, по волосам не плачут…

Он расстегнул цепочку с крестиком, передал Элвису и внимательно пронаблюдал, как религиозное украшение скрылось у того в кармане.

– Вы, господа, оставайтесь тут, – сказала первая дама гиду с рэпером и повернулась к Максиму: – А вы пройдите вот сюда. – Она показала на малозаметный люк в полу.

Створки люка тут же безо всякой видимой причины распахнулись, и в проеме обнаружилась ведущая вниз лестница.

Максим подошел и заглянул в люк. Там тоже было темно, хотя ступеньки прекрасно различались. Похоже, никто не желал, чтобы посетитель сломал ногу. Такое вполне можно расценить как гостеприимство.

Он оглянулся.

Элвис смотрел на него с извечной печальной улыбкой. А Бакс показал оттопыренный большой палец правой руки. Типа ты – кул, бро!..

И Максим начал спускаться вниз. Едва голова его оказалась ниже уровня пола, люк над ним тут же затворился.

Лестница оказалась довольно короткой и привела гостя в еще более темный зал. Тут играла негромкая приятная музыка. Совершенно незнакомая. Не рок и не джаз, скорее уж, реквием…

Когда глаза опять привыкли, оказалось, что зал достигает достаточно приличных размеров и в конце его расположен огромный диван, в мягких объятиях которого утопают три человека довольно плотной комплекции.

Подсознательно Максим приготовился обнаружить на них знаменитые малиновые пиджаки и был слегка удивлен, разглядев самые обычные спортивные костюмы с символикой фирмы «Адидас».

Правда, культуристами их назвать язык все равно не поворачивался. Скорее уж, тремя толстяками. До качков им было – как Максиму до школьника-первоклассника. Хотя, конечно, когда-то они вполне могли ходить в качалку. Просто это случилось так давно, что перестало быть правдой.

Впрочем, они совершенно не походили и на известную троицу из одноименного фильма, снятого по сказке Юрия Олеши. Разве что двое лысинами напоминали актера Евгения Моргунова. А вот у третьего вполне сохранились волосы. Не рокерские патлы, разумеется, а-ля Вовец Бельяминов, но… Видимо, граната отправила его сюда в достаточно молодом возрасте.

Впрочем, лысые тоже не были стары. И совершенно непохожи друг на друга.

У одного на левой щеке имелся небольшой шрам. Судя по всему, от ножа.

– Условия знаешь, приятель? – спросил лысый без шрама довольно лениво.

– Да, – коротко сказал Максим.

– Готов?

– Да.

– Хороший человек, – вставил вдруг волосатый, и оба лысых не слишком одобрительно посмотрели на него.

Видимо, воспитывали дружбана всю жизнь, да так и не успели до конца перековать в реального пацана.

Раздался хрипловатый голос лысого со шрамом:

– Я обязан спросить. Что с тобой будет, представляешь?

– Да.

– А я обязан переспросить, – сказал первый. – Изменить решение невозможно, знаешь?

– Знаю.

– Хороший человек, – повторил волосатый и, встав со своего места, подошел к Максиму. – Там… – Он посмотрел Максиму прямо в глаза, сочувствующе и мягко. – Тебе будет очень плохо там, представляешь? Ты будешь мучиться. Каждому придется сражаться, что-то кому-то доказывая. Всякому там будет страшно. В том числе и тебе.

– Да. Мне… уже… объясняли, – с трудом проговорил Максим.

Взгляд культуриста просто прожигал его насквозь, вызывая оторопь, и поневоле пришлось отвести глаза.

– Я обязан тебе рассказать, – продолжил волосатый еще мягче и снова заглянул Максиму в лицо. – То, что будет с тобой… там… это ведь не окажутся просто обычные, физические страдания. Это будут… – он помолчал пару мгновений, будто подбирал слово, – сомнения. Мучительные сомнения. Страхи. Страхи и душевная боль. Навязчивые кошмары. Совершенно жуткие предчувствия. Ощущения бесконечного одиночества, само собой разумеется. И угрызения… нет, не совести, там ее нет. Угрызения… чего-то такого, что гораздо хуже совести… И еще. Беспричинная паника. И ужас. Там будут хищники, бесчисленные хищники. Их нужно всячески избегать. Но это практически никому не удается – они там повсюду. Мы называем их пустыми. У них нет ничего внутри. Если ты крикнешь что-нибудь прямо им в пасть, услышишь самое настоящее эхо. Это потому, что они пустые. Они пожирают все, что видят. Тебя ждет там… Бедный мой! Тебя ждет… хаос. Первобытный хаос! Невыносимый хаос… – Волосатый обнял Максима за плечи и разразился искренними, рвущими душу рыданиями.

Максим стоял ни жив ни мертв.

Слов благодарности – как и любых других слов – у него попросту не находилось.

А волосатый продолжал рыдать так, что сжималось Максимово небьющееся сердце.

Потом лысый со шрамом достал откуда-то совершенно современный цифровик и навел объектив на волосатого и Максима:

– Снимочек на память о встрече с известным человеком.

Фотовспышка победила царящий тут полумрак. Но только на мгновение.

– Хороший ты мужик, – снова сказал волосатый, теперь уже без рыданий. – Но ей уже ничто не поможет.

* * *

Когда Максим поднялся из люка в холл с мраморными колоннами, слов у него по-прежнему не находилось.

Из трех накрашенных церберш тут теперь присутствовала только одна, рыжая, с бабеттой.

– Все свободны, господа, – сказала она приветливо. – Крестик пока можно надеть. Потом, правда, придется снова снять, но это уже не здесь.

Элвис достал из кармана и повесил на шею Максима символ религиозной веры, после чего подтолкнул к выходу.

Троица гостей выбралась на улицу. Донесся новый звук гонга, и двери особняка закрылись.

Элвис и Бакс, судя по их молчанию, все уже поняли. Впрочем, любые утешительные реплики были бы сейчас фальшивыми насквозь. У Максима же теперь не было не только слов, но и сил. Из него будто выпили все содержимое, оставив одну лишь совершенно промороженную оболочку, и удивительно было даже то, что она не рассыпается в ледяную пыль.

А жаль, остаться бы тут горсточкой на каменной дорожке – и всем бедам конец!

Но ад не предоставит тебе такого легкого выхода. В хаос – значит, в хаос. Как говорится, оставь надежду всяк, сюда входящий. Хотя, если не изменяет память, это не по поводу хаоса было сказано…

Между тем Элвис подхватил беднягу под правый локоть, слева пристроился рэпер, и совместными усилиями они повели Максима прочь от особняка.

Шагов через пять под ногами уже снова было бело-серое кафельное дно бассейна.

Теперь предстояло подняться по металлической лестнице, а сил по-прежнему не находилось. Однако друзья выручили и тут. Один, свесившись с бортика, тащил за шкирку, второй пихал снизу в задницу.

Справились и с этой задачей. Провели бедолагу до дверей, потом по коридору.

Максим понятия не имел, как им удастся добраться до гостиницы, но это его сейчас и не волновало.

Кто знает, когда и каким образом господа культуристы отправят проштрафившегося мертвеца в мир пустых? Могут и прямо отсюда запульнуть, с них станется…

Вышли в холл фитнес-клуба.

Тут на ресепшене обнаружилась дамочка лет пятидесяти, которой прежде не было. Проводила процессию жалостливым взглядом. Наверное, тоже из этих… из дефектных…

У Элвиса и Бакса пока утраты сил не наблюдалось.

Ну да, их же волосатый культурист за плечики не обнимал и рыданиями душу не замораживал. Но не слоны же они двужильные! Рано или поздно тоже притомятся!

Миновали входные двери и выбрались на площадку перед клубом.

И тут выяснилось, что гид не лыком шит и все предусмотрел. На паркинге троицу поджидал знакомый розовый катафалк. Вид машины вызвал в обессиленном Максиме вспышку энергии, и он было даже попытался оттолкнуть от себя помощников.

Однако и тут Элвис обо всем знал.

– Не отпускай его! Не дойдет самостоятельно.

А Бакс хоть и не знал ничего, но гида слушался беспрекословно.

Сладкая парочка доволокла Максима до дверцы машины и аккуратно втолкнула в салон. Он сумел еще втащить за собой бесконечно тяжелые, будто из свинца, собственные ноги. И, завалившись на бок, окончательно отрубился.

* * *

Максим сидел на полу в своем номере, подпирая спиной входную дверь, и беззвучно плакал.

Он пришел в себя, когда катафалк подкатил к гостинице. То ли розовая машина обладала способностью восстанавливать в мертвеце силы, выпитые культуристами, то ли сказалась близость дома, ставшего в последние дни вторым родным.

А вернее – первым.

Едва Элвис припарковался, Максим выскочил из салона и бросился вперед – в гостиничный холл, на лестницу, в коридор. Он не хотел сейчас видеть ни гида, ни рэпера. Что бы там ни утверждал Элвис, а получались с его стороны самые настоящие предательство и обман!

Однако сладкая парочка, естественно, последовала за ним. И гид продолжал капать на мозги.

– Ну не расстраивайся так, – говорил он сквозь закрытую дверь. – Ты сделал все, что было в силах.

– Сволочь! – с ненавистью прошипел Максим. – Ты же говорил, существует тоннель! Ты мне врал все время!

– Какой еще тоннель? Тот самый, где в конце белый свет? Первый раз слышу. Нет никакого тоннеля. Ни со светом, ни без него.

– Скотина! Ты утверждал, что есть лазейка…

– Лазейка и в самом деле существовала. Но, видимо, ее закрыли. Здесь с этим строго. Ну что ты в самом деле? Ничего же страшного по большому счету не случится. Ей же будет тут хорошо. Как и большинству.

– Да пошел ты! Думаешь, наверное, ты – крутой? Да ты – жалкое ничтожество! Ты не Элвис Пресли! Ты даже непохож на него…

– Это жестоко, Максим, – сказал после паузы Элвис, и в голосе его тоже послышались слезы. – Тебе было сказано – смирись. Сила солому ломит. Плетью обуха не перешибешь!

– Ну да, ну да. И против лома нет приема. – Максим вскочил на ноги, резко распахнул дверь и вылетел в коридор.

– Стой, старик! – Элвис попытался заступить ему дорогу, но был отброшен в сторону.

– Окромя другого лома! – Максим ринулся в обратном направлении – по коридору, по лестнице, через гостиничный холл.

Идея, пришедшая ему в голову несколько мгновений назад, вполне могла сработать. Главное – не опоздать.

Когда он выскочил из гостиницы, рядом с катафалком стояла огненная «альфа ромео». И кому бы она ни принадлежала – любимой женщине друга Барда или кому-то из местных, – ее присутствие на парковке было очень хорошим знаком. До сих пор она появлялась весьма кстати. Так почему сейчас должно быть иначе?

Нет, не все еще потеряно!

А к пустым мы всегда успеем. И без машины.

* * *

Лена надела осеннюю куртку, прихватила пакет с подарком, приготовленным для молодоженов, и спустилась во двор. Сигнализация выдала рожденный брелоком жалобный писк. Лену ждала дорога, ведущая в Прибрежное. И красивый мост, перекинутый через залив.

* * *

Максим стоял на асфальте рядом с припаркованной «альфа ромео», наконец-то избавившись от задолбавшей все мозги сладкой парочки. Впереди находился тот самый мост, но отсюда его не было видно – мешал поворот.

Хотел посмотреть на часы, но их на руке не оказалось. Однако ничего еще не случилось. Поскольку никаких следов прохождения цунами в окрестностях не наблюдалось. Иначе бы как минимум придорожные деревья были поломаны. Да и не только придорожные и не только деревья…

Нет, брат Элвис, сколько бы ты ни уговаривал смириться, Француз тебя не послушает. В конце концов, как культуристы могут наказать его за непослушание? Отправить в мир пустых? Так этот вариант и без того стоит перед ним в полный рост!

Вот и пусть стоит. А мы пока все-таки постараемся помешать Лене угодить под смертоносную волну…

Максим улегся на дорогу, ведущую к мосту. И тут рядом раздался ненавистный голос Элвиса.

– Крутотень! – хохотал гид. – Молодец, старик! Демонстрация протеста? Мы наш мы новый мир построим? Кто был ничем, тот станет всем? Крутотень!

Он и Бакс стояли в трех метрах от Максима. Позади них виднелся розовый катафалк.

Максим промолчал – все разговоры были бессмысленны. Ни он им ничего не докажет, ни они – ему. Время пустопорожней болтовни закончилось.

– «Я люблю ее, я спасу ее» – ты ведь так думаешь, – сказал Элвис. – Я уже говорил: завтра у тебя девятый день, завтра все пройдет. Это же как грипп. На ногах лучше не переносить, а то будут осложнения. Ну чего ты так уперся? Ты ведь вовсе не любишь ее. Уже давно. Целых восемь дней. Потому что не можешь любить, потому что ты умер! Это все инерция. И вообще… все, что люди называют словечком «любовь», – это сплошная психическая инерция и ничего более. Потому что любовь – это всего лишь первая секунда. Увидели друг друга – бах! Искра между пролетела! Типа электричество. Волны всякие, поля, в общем, занимательная физика. И только потом наступает жизненное потом – отношения, сношения, очей очарование, откровенное разочарование. Сплошная инерция и ничего более. Привычка… Я понятно объясняю?

Максим промолчал.

Пусть себе болтает. Больше мы ему не верим. Гид с культуристами – одна компашка. Им главное – сломать человека, доказать свою власть над ним. Шаг в сторону считается побегом – расстрел на месте!

– Ну прикинь, так сказать, холодной головой. Там бы вы были вместе ну сколько максимум? Десять лет, двадцать. Золотая свадьба – это сколько лет вместе надо прожить? Пятьдесят?

– Для рэпера столько лет прожить – позор в натуре… – сказал Бакс.

– Вот именно. Пятьдесят лет вместе! Застрелиться можно. Ну, допустим, прожили вы в браке пятьдесят лет и умудрились не застрелиться. Все равно потом конец. Умирать. А тут вы будете вместе навсегда. Вечный полдень, ну! – Элвис мягко улыбнулся. – Всегда суббота, доллар не падает, сердце не болит и все! Пойдем домой. Чего ты тут разлегся? Думаешь, ты – непреодолимый шлагбаум? Да ты даже не лежачий полицейский. Тебя нет.

За спинами рэпера и гида, вдали, показалась машина Лены. Та самая, обломки которой показывали по телевизору.

Максим закрыл глаза.

Но это не помогло – он продолжал видеть происходящее.

Машина Лены пронеслась сквозь Элвиса и Бакса, сквозь розовый кадиллак и огненную «альфа ромео». И сквозь него, Максима, лежащего поперек дороги. И умчалась к мосту, навстречу своей неотвратимой гибели.

А чуть позже за нею проследовала огромная фура с рекламным оформлением фирмы «Кока-Кола».

И наступила темнота, какой он никогда не видел в преисподней. Даже в особняке трех культуристов было посветлее.

Потом Максим открыл глаза. Он видел свои ноги.

Они бежали по асфальту.

И тут он вспомнил другие свои ноги, не эти – живые, в детских сандаликах. Они неслись по траве, и их неудержимо влекло вниз… И все было совсем не так, как сегодня. Бездумно и опасно.

Не было рядом никаких машин. И ажурного моста тогда еще не существовало – залив приходилось объезжать, следуя береговой линии. Да, собственно, и дорогой в том месте не пахло.

* * *

Ему лет девять, и Лене столько же. Они впервые вдвоем удрали из школы – потому что захотелось прогулять урок. Именно вдвоем. С пацанами у Максика это случалось уже не раз…

Они пешком добираются до живописного обрыва недалеко от города – с тех пор эта площадка стала «их местом», пока они не отправились с классом в поход и не обнаружили другую, в горах, на одном из витков серпантина, где много позже закопали бутылку с запиской, отправленной самим себе в будущее.

Они стоят над косогором – очень крутым. Внизу – заросшая травой поляна, так и влекущая на свою мягкую перину.

– Эх, классно было бы спуститься тут! – вздыхает Максим.

– Классно, – соглашается Лена. – Но страшно.

И в самом деле, склон со множеством каменистых буераков настолько крут, что в случае падения попросту не сносить головы.

– А давай парой, взявшись за руки, – предлагает Максим. – Чего один не сделает, сделаем вместе.

Лена жмурится – не то от страха, не то от предвкушения счастья на двоих.

– А давай!

Они крепко берутся за руки. Смотрят друг на друга. И решаются.

– Раз, два, три… вперед! – командует Максим.

И они несутся вниз, не отпуская рук друг друга.

Удивительная легкость в мышцах ног, в ушах свистит ветер. Скорость такая, что дух захватывает, но рук они так и не отпускают. И при штурме очередной ямки наступает момент, когда полностью контролировать движение становится невозможно – мышцы перестают подчиняться, а их хозяева не чувствуют ничего, кроме радости, страха и единения. Сделав очередной прыжок, они летят вниз.

* * *

Максим обернулся и крикнул Элвису:

– Я вспомнил! Я вспомнил!

– Думаешь, ты вспомнил, с чего все началось? – тихо и с печальной усмешкой спросил Элвис. – Лучше вспомни, что было потом.

* * *

Скорость была слишком велика, и Максим уже не успевал переставлять ноги. А Лена – и подавно. И он не смог удержать ее руку. Единение и радость напрочь исчезли – остался только страх. И Максим покатился вниз кубарем, перед глазами замелькали камни разных размеров и проплешинами среди них – желтая земля.

Тем не менее и в падении он сумел извернуться так, чтобы Лена наткнулась на него. Чтобы уцелела хотя бы она…

Потом была темнота. И хирургическое отделение городской больницы – Лена привела взрослых. А помощь подоспела очень вовремя. Еще бы час, и Максим остался бы без ноги. Наверное, Лена уже в девять лет что-то понимала. Скорее всего, именно поэтому после окончания школы она пошла учиться на медсестру.

И, видимо, не ошиблась в избранной профессии. Чего не скажешь о выборе предполагаемого спутника жизни…

* * *

Воспоминание ушло.

Он все еще находился на дороге.

Ленина машина и фура с надписью «Кока-Кола» уже давно должны были въехать на смертоносный мост. Но никаких следов пронесшейся по окрестностям гигантской волны.

И тогда Максим расхохотался:

– А вот хрен вам! И тебе, и твоим культуристам! Она осталась жива.

Элвис смотрел на него с интересом:

– С чего ты так решил?

Максим объяснил.

Выслушав его, гид снова усмехнулся:

– Ты ошибаешься, старик. Волна же прошла не тут, в преисподней, а в мире живых. Тут никаких цунами и быть не может. Вечный полдень, теплый, приятный и безопасный.

Он произнес это таким тоном, что Максиму не осталось ничего, кроме как поверить.

И в самом деле, находясь на набережной, он никогда не видел ни одной волны, даже маленькой и ласковой.

Все-таки он проиграл. И теперь впереди его ждала расплата.

– Слушай, Элвис… а каким образом культуристы отправляют провинившегося к пустым?

Гид пожал плечами:

– Понятия не имею, старик.

– Неужели ты ни разу не видел?

– Нет, конечно. До тебя ни один мой подопечный не решился ослушаться трех культуристов. Ты – первый.

– Слушай, бро, – сказал Бакс, – а может, он тоже дефектный? Ведь восьмой день уже. Мне вон и то пиво совершенно по барабану сделалось. А он все успокоиться не может. Лена то, Лена се…

Глаза Элвиса сделались серьезными и задумчивыми. Он окинул взглядом придорожные деревья, словно искал у них ответа.

– Не знаю, – сказал он. – Я далеко не во все посвящен. Мое дело – встретить прибывшего и ввести его в курс дела. А диагноз ставят совсем другие.

– А как это будет? Приедут менты и сцапают его? Арест, наручники, обезьянник?

– Я не знаю, – повторил гид.

– Короче, бро, тебе верить впадлу.

Элвис опять пожал плечами:

– Что есть вера? Кто может оценить ее, кроме самого человека? Поехали-ка назад, в гостиницу. – Он шагнул в сторону катафалка. Потом притормозил и обернулся: – В полночь мы все узнаем.

– Наказание последует в полночь? – спросил Максим.

Им вдруг овладело равнодушие. Он и вправду больше ничего не мог изменить.

– Да, так мне говорили. Приедут ли в двенадцать часов за тобой менты или ты просто исчезнешь – совершенно неважно. В любом случае обещанная культуристами кара свершится. И больше моя помощь тебе уже не понадобится. – Гид открыл дверцу и забрался на водительское кресло катафалка. Хотел закрыть дверцу, но тут же опять выбрался наружу. – Извини меня… Не хотел тебе говорить. Этот самый тоннель… он совсем небольшой. И он, конечно, есть… Но без ведома трех культуристов в него не попадешь. Так что… – Он не договорил и снова уселся за руль.

* * *

Они вновь сидели у стойки в гостиничном баре.

Вовсю шел двенадцатый час ночи, и наступало самое время расставаться.

Гид не соврал Максиму – он и в самом деле понятия не имел, каким образом три культуриста производят экзекуцию ослушников. Последних среди его подопечных и в самом деле прежде не находилось. И вот теперь обнаружился.

Самое место ему было бы среди гидов – встречать пришедших в ад и помогать находить тут свое место.

Но чего не случилось – того не случилось. Видимо, у него, у Элвиса, не хватило нюха на дефектность…

И теперь он смотрел, как Бакс стучит своим кулаком в кулак Максима, демонстрируя рэперский жест расставания.

– Ну, держись там, бро. Как подобает честному нигеру.

– Постараюсь, – сказал Максим. – Спасибо тебе, бро!

Они крепко обнялись.

Потом рэпер оглянулся на Элвиса и тактично отошел в сторону, в дальний угол бара. Пришлось сменить его на позиции.

– Ну что, надо как-то прощаться? – Гид чувствовал, что по его лицу блуждает печальная улыбка.

Максима и в самом деле жалко. Но, как бы то ни было, уважение он всяко вызывает. Ведь он сделал выбор настоящего мужика…

– Да. Надо, наверное… – Настоящий мужик явно старался, чтобы в его ответной улыбке печали не было и следа.

– Обниматься, полагаю, не станем. Не люблю все эти нежности… Счастливо, старик! Мне будет не хватать тебя. Ты принял сложное решение, но оно мужицкое. Так что я понимаю… Скажи мне что-нибудь, на прощание.

– Скажу. Ты – настоящий Элвис Пресли.

Гид промолчал, потому что его прошибло до самых печенок, так, что неожиданно для самого себя он полез все-таки обнять Максима.

Однако дружеские объятия не состоялись.

В бар влетел какой-то незнакомый патлатый тип. Однако, похоже, Максим с ним был очень даже хорошо знаком, потому что гость бросился именно к нему:

– Француз, привет! Хорошо, что я тебя встретил. Слушай, представь, я пел свою новую программу, и вот… В общем, я ничего не помню… Как-то я здесь оказался, это ж вроде гостиница в Южноморске… Старик, кстати, а где моя «альфа ромео»? Ты смотри не подведи, Светка же меня убьет!

– Разве ты ее не забрал, Бард? В день моих похорон?

Гость некоторое время энергично хлопал глазами. Лицевые его мышцы изображали невероятный танец непонимания, неверия и испуга. Любой из трех культуристов, наблюдая за ним, получил бы немалую порцию удовольствия. А может, еще и получат, раз у мужика есть какая-то Светка.

– Погоди… Ты же и в самом деле умер. Я же был на кладбище. И машину я забирал. Ничего не соображаю… Это что же получается? – Мужик замотал головой так, что, будучи живым, свернул бы себе шею.

Но здесь ему ничего не грозило.

– Не волнуйся так, Бард, – сказал Максим. – Самое главное – не кипежись. Сейчас на тренажерчиках позанимаешься, пройдет пара дней, и все у тебя будет тип-топ. – Он посмотрел на часы. – Без трех минут двенадцать, братцы.

Гид вдруг словно опомнился:

– Слушай! Я же тебе так и не спел Элвиса! Сейчас…

Он устремился к музыкальному автомату, погонял список имеющихся мелодий, нажал кнопку. Зазвучала музыка Пресли. Но гид не запел. Он некоторое время стоял у автомата, приложив лоб к панели. Потом обернулся.

Максима в баре уже не было. На стойке лежали его часы.

Гость по имени Бард растерянно озирался по сторонам, не понимая, куда делся его знакомец. А потом и сам исчез, отправившись в фитнес-клуб «Сильные люди».

Бакс сидел в углу бара перед смахивающей на сомнамбул парой пожилых людей. Судя по флагам на футболках, это были британские туристы. На лысой макушке старика красовались наушники Бакса. В наушниках явно звучал рэп. Старик улыбался. Бакс равнодушно смотрел на него. А потом надел наушники на голову супруги старика. Та тоже улыбалась. Точно так же, как улыбалась до этого.

Когда они здесь появились, Элвис не видел. Но, вполне возможно, за столом сидели его новые подопечные…

Потому что рэпер в его опеке теперь тоже не нуждался.

* * *

Максим полагал, что его переправка в мир пустых будет смахивать на голливудские фантастические боевики, в которых герои летят куда-то сквозь подпространство. Этакая разноцветная, бесконечная, закручивающаяся спираль, устремляющаяся за экран, в неведомые дали…

Однако путь выглядел совсем по-другому. Едва исчез бар с Бардом, Элвисом и Баксом, арестант повис в абсолютной, не расцвеченной ни единой искоркой черноте. А кроме черноты присутствовала еще и полная пустота – вокруг не ощущалось ни пола, ни стен, ни потолка. И ни звука.

Просто чернота, пустота и тишина. Типа он – космонавт, проходящий тренировку в сурдокамере…

Так он висел неведомо сколько – то ли миг, то ли вечность…

Присутствия страшенных, мерзопакостных тварей-пустых, обещанных волосатым культуристом, поблизости тоже не ощущалось.

В конце концов он решил глянуть на котлы – по флуоресцентным стрелкам вполне можно было сориентироваться во времени. Если они, скажем, показывают половину первого, то с большой долей вероятности он болтается тут около тридцати минут. Ну и просто нехило хоть к чему-то привлечь собственное внимание. А то ведь не зря говорят – нет ничего хуже, чем ждать да догонять…

Однако котлов не обнаружилось. Более того, он понял, что и рук у него нет. Как и всего остального прочего…

Может, потому обещанные ему сотоварищи в этом мире и называются пустыми, что у них ничего нет? А все страшные обещания волосатого были всего-навсего особым проявлением его садистских наклонностей? Бандит – он и есть бандит!

Что ж, тогда предстоящая судьба его и в самом деле страшна. Так он и с ума быстро сойдет! Или сходящий с ума мертвец – это вообще ни в какие ворота?!

Однако сойти с ума ему не дали.

Со всех сторон на него вдруг обрушился ослепительно-яркий свет. Потребовалось некоторое время, чтобы понять – у света присутствует голубой оттенок.

Но ни часов, ни рук, ни ног при этом не появилось. Хотя наличие какого-то тела ощущалось. Впрочем, тело это ему показалось крайне странным. Каким-то жидким, что ли, и холодным…

В общем, похоже, хозяева преисподней демонстрируют ему очередную адскую хрень.

И только еще через какое-то время Максим понял, что летит под ясным небом.

Нет, не совсем летит. Это вовсе не полет, хотя и очень похоже… Под ним – волна. Но не из тех, по которым он при жизни катался на своей любимой Сюзи. Доска под ногами вообще отсутствовала, и понадобилось еще некоторое время, чтобы понять: сегодня он – вовсе не серфер. И не чапающий «по морю аки посуху» Христос.

Он был частью этой волны, ее гребнем, несущимся с огромной скоростью на огромной высоте в сторону пока еще далекого южноморского берега.

Это показалось ему чрезвычайной удачей. Сейчас он напыжится, надует щеки, натужит мышцы, напряжет волю и начнет прессовать воду под собой. Так, чтобы скорость падала, а высота уменьшалась, чтобы до береговой кромки оставалось все так же далеко и вода не становилась смертельной угрозой обитателям побережья.

Однако ничего не происходило. Возможно, случись это на четвертый день, когда все вокруг волновало его остро, как живого человека; когда он еще ничего не знал ни об Элвисе, ни о трех культуристах, ни о своем будущем поражении в схватке желаний и ошибок, задуманное и получилось бы. Но день был уже восьмой (если не девятый), и, в общем-то, теперь его мало что должно волновать – а скоро и совсем будет все равно. Потому он не властвовал над этой волной, будучи всего лишь ее частью, малюсенькой капелькой на жидком горбу, ни на йоту не способной изменить ни предписанной ему судьбы, ни жизни тех, кто когда-то был дорог.

С высоты водяного гребня хорошо были видны родной город и знакомая ажурная конструкция металлического моста, на котором Лена, сидя в машине, неизбежно должна была услышать где-то жуткий, непонятный гул. И понять, что звук этот сродни поминальному бою церковного колокола…

Эх, если бы в этот гул вплелся ненавистный рингтон «Кашмир» в исполнении «зепеллинов», и удалось бы проснуться. Ненавистный – после многочисленных вечерних тусовок, но безошибочно показывающий, что ты, слава богу, не упился вчера до смерти. Что жив…

Был.

Да, был.

Вот ведь как оказывается – некоторые сны пробуждением вовсе не заканчиваются, и остается принять их за реальную жизнь. Вернее, за реальную смерть. Для других – потому что сам ты давно уже мертв, целых восемь дней, и тебе осталось только смириться с неизбежностью…

Волна продолжала неудержимо накатываться на берег, вздымаясь там, где ее теснили берега залива, на совершенно гигантскую высоту.

И ажурная конструкция, которой предстояло оказаться поврежденной водными жерновами гигантской мельницы, неотвратимо становилась все ближе и ближе.

Предпоследнее, что увидел Максим: две машины – легковая и разукрашенная рекламой «Кока-Колы» фура, – на огромной скорости несущиеся по направлению к мосту.

А последним стали три зыбких полупрозрачных человеческих силуэта между мостом и городом – двое спокойно стояли на дороге, третий лежал поперек нее. Будто кого-то пытался остановить. Кого-то или что-то…

Потом капелька на гребне волны окончательно слилась с мириадами подруг-теней, прошедших по земле за минувшие тысячелетия. Ничего от них давно уже не зависело.

А тот, от кого зависело все, был далек и абсолютно безразличен как к их судьбе, так и к судьбе любого. Да воздастся каждому по делам его…

Вот ему, Максиму Коробову, уже и воздалось.

И тут гул пропал, сраженный… нет, вовсе не «Кашмиром» – несколькими секундами звенящей абсолютной тишины.

Огромная волна замерла, словно натолкнувшись на невидимую стену. И через секунду с грохотом обрушилась в море.

До берега докатились уже не слишком большие гребешки, вполне, впрочем, подходящие для серферов. И Дель Пьеро, вытащив из ангара доску Француза, которую ему удалось-таки заполучить благодаря смерти хозяина, полез в воду.

В заливе волна лишь облизнула опоры металлического моста.

А в противоположной стороне Южноморска, возле старого маяка, сидел Курт и печально смотрел вдаль, уже не надеясь, что черепашка вернется.

Впрочем, еще больше ему хотелось, чтобы вернулся Француз – нехорошо они расстались. Но мертвые из могил не возвращаются.

19. Девятый день

Лена остановила машину, совершенно не понимая, где оказалась и куда направлялась. Некоторое время она сидела и озиралась, пока сзади не засигналили другие водители.

Лена свернула к тротуару и припарковалась.

И тут странное беспамятство прошло.

Погоди-ка, она же едет на работу. Сегодня плановая операция у Маргариты Копыловой из двенадцатой палаты. Ну да, все верно. А вчера она была у Тамарки Котовой-Ионовой в Прибрежном на пятнадцатилетии свадьбы. И, как было решено изначально, ни капельки не пила.

Она пожала плечами – ничего необычного.

Но какое-то сомнение продолжало ее беспокоить. Вроде бы что-то случилось, вроде бы с кем-то говорила…

Она достала свой мобильный. Глянула на дисплей. Набрала присутствующий в списке вчерашних исходящих номер, которым обычно пользовалась не чаще раза в год, перед встречей одноклассников:

– Алеша, привет! Слушай, я тебе звонила вчера во второй половине дня. Я – полная идиотка, прости. Напомни, зачем?

– Вроде бы звонила, – неуверенно сказал Алексей Севастьянов, одноклассник по прозвищу Севас.

Когда-то в юности он к ней клеился, но потом перекинулся к Аньке Сапрыкиной. Лена так и не поняла, по какой причине. Впрочем, это никогда ее особо и не интересовало.

– Но даже если и звонила, в упор не помню, о чем мы говорили. Наверное, ничего серьезного.

Лена засмеялась:

– Да? Ну ладно! Вспомнишь вдруг, звони.

И, отбросив все сомнения в состоянии собственной психики, поехала на работу.

* * *

Максим обнаружил себя в прихожей родной квартиры. Как тут оказался, он совершенно не помнил.

В доме царила тишина.

Осмотрелся.

Все вроде на своих местах. Хотя нет – на тумбочке нет старого телефона. «Чебурашки», купленного когда-то мамой.

Глянул в зеркало на стене. Увидел там противоположную стену и вешалку чуть в стороне, возле двери.

Себя не увидел. Но совершенно не удивился.

И вообще ему показалось, что он уже побывал здесь. Но вовсе не тогда, когда заявился к маме в гости на оладушки в компании с Баксом и Элвисом.

Нет, это вроде бы случилось позже.

Заглянул на кухню. Там оказалось чисто и пусто. Тишина, никого.

А в прошлый раз оба стола были заставлены разнообразной закусью – салаты оливье и рис с крабовыми палочками, тушеная картошка с мясом. Возле столов хлопотали тетя Зина и две какие-то вроде бы знакомые бабки. Дядя Вася, заплативший когда-то за спиленную грушу, добывал из холодильника литровые бутылки с какой-то прозрачной жидкостью. Этикеток на бутылках не было – видимо, самогонка. За выпивкой последовали пластмассовые флаконы с «Пепси». Гидроколбаса…

Было это или не было?

Может, приснилось?

Он покинул кухню, прошел по коридору, ввалился в зал.

В прошлый раз в ее центре расположился накрытый стол. На стене висел набор сто раз виденных фотографий.

На дальнем краю стола, ближе к окну, стояла стопка, а к ней прислонилась фотография, совершенно незнакомая. Но на ней – он сам, Максим Коробов.

Стол сервирован на немалое количество человек.

И весь этот народ тут. Лена, Севас, его Анька, еще какие-то мужики и бабы со знакомыми, но давно забытыми физиономиями…

И говорили почему-то не о нем, а о только что умершем Барде. Видимо, к смерти Француза уже привыкли…

Было это или не было?

Сейчас стола в зале не оказалось. И людей – тоже.

Пустота и тишина…

Судя по разговорам, вроде бы приснились собственные поминки.

Вот только нет уверенности, что это был сон.

Ему ни к селу ни к городу вспомнилось прочитанное когда-то четверостишие:

Что там, за ветхой занавеской тьмы? —

В гаданиях запутались умы.

Когда же с треском рухнет занавеска,

Увидим все, как ошибались мы.[7]

Впрочем, почему же ни к селу ни к городу? Очень даже в нужный момент…

Максим помотал головой, избавляясь от наваждения, и закрыл глаза.

А когда открыл, родной квартиры вокруг уже не было.

Он стоял перед двумя туннелями.

Типа направо шагнешь – коня на скаку остановишь; налево шагнешь – в горящую избу войдешь…

Туннели были короткие.

В конце правого – родовое кресло-кровать, возле кресла застыли в ожидании врач и акушерка.

В конце левого – серая муть, в глубине которой стремительно метались темно-серые тени.

«Неужели все сначала? – подумал Максим. – О нет, Господи!»

Он был абсолютно уверен, что за него уже все решено, что от него больше ничего не зависит. И вот – получите и распишитесь!

Мгновение мучительного выбора длилось целую вечность.

А потом он сделал шаг…

Примечания

1

Love me tender – знаменитая песня Элвиса Пресли (прим. авт.).

2

Из песни А. Розенбаума «Вальс-бостон» (прим. ред.).

3

Смерть в процессе соития (лат.) – (прим. ред.).

4

What’s up (англ. – «как дела»). – (прим. ред.).

5

Shit (англ. – «дерьмо»).

6

Unplugged (с англ.– «Без подключения, “вживую“») – стандартное название музыкального альбома группы, записанного только при использовании акустических инструментов (прим. ред).

7

Омар Хайям (прим. авт.).

Content

Николай Романецкий
Элвис жив

Пролог

1. Накануне

2. «Бэдлам»

3. Накануне

4. День первый

5. Взгляд в прошлое

6. День первый

7. Взгляд в прошлое

8. Дни второй и третий

9. День четвертый

10. Взгляд в прошлое

11. «Бэдлам»

12. День четвертый

13. День восьмой

14. День четвертый

15. День пятый

16. День шестой

17. День седьмой

18. День восьмой

19. Девятый день

Примечания