Копье Черного Принца

ДОРОГИЕ РЕБЯТА!

Когда мне было столько же лет, сколько теперь вам, я очень любил читать романы о рыцарях. В этих романах добродетели героев превозносились до небес. Авторы щедро наделяли своих персонажей самыми высокими человеческими достоинствами. Рыцари представали передо мной мужественными, верными, бесстрашными и бескорыстными. Они носили прекрасные поэтические имена, которых у простых смертных не бывает. Одного звали Рыцарем Печального Образа, другого — Ричардом Львиное Сердце, третьего — еще прекраснее, еще возвышеннее.

Позже, когда я подрос, то узнал, что в действительности далеко не все рыцари были такими хорошими, какими они рисовались моему восторженному мальчишескому воображению. В большинстве своем это были бесчестные и жестокие люди, вся жизнь которых проходила в кровавых драках и попойках.

Но, к счастью, не все были такими! Поэтому-то я еще больше полюбил тех немногих, которые не обманули моего отношения к ним.

А еще позже, став уже взрослым, я с радостью узнал, что многие лучшие рыцарские черты уважаются и в наше время. Мне было очень приятно прочитать, например, что Владимир Ильич Ленин называл Феликса Эдмундовича Дзержинского бесстрашным рыцарем революции.

А теперь я сам пишу книги. И мне давно хотелось написать книгу о наших советских ребятах, которые, так же как и я когда-то, увлекаются историей и ее страницами, относящимися к рыцарским временам.

И наконец у меня появилась счастливая возможность написать такую книгу.

Дело было так. Мы сидели на рыбалке — я и мои задушевные друзья Петерис и Вася. Оба они одногодки. Каждому из них уже стукнуло тогда по тринадцати лет.

Как это часто бывает, рыба не клевала. Тогда Петерис вдруг предложил: а что если сочинить какую-нибудь песенку и распевать ее, раз рыба не клюет и делать все равно нечего?

Я согласился сочинить песенку, но только заявил сразу, что в ней будет говориться о добром и благородном рыцаре. Мои друзья не возражали — пусть песенка будет о рыцаре. И вскоре над сонной рекой зазвучали наши сильные голоса, при звуке которых даже самые отчаянные окуни немедленно помчались в заросли, дрожа от страха.

Рыбы мы не поймали в тот день ни одной. Но нисколько не жалели об этом. Возвращаясь с рыбалки, мы продолжали дружно распевать заключительные слова новой песенки:

Только тот достоин званья

Смельчака и храбреца,

Кто идет без колебанья

До победного конца!

Дома, оставшись один, я задумался. Неужели вся история о благородном рыцаре, которого мои друзья уже успели полюбить, ограничится только одной песенкой?

«Нет, — твердо решил я. — Надо написать книгу, в которой бы действовали и рыцари, и хорошие советские ребята, вроде моих друзей Петериса и Васи».

Так началась моя работа над детской приключенческой повестью «Копье Черного Принца». А чтобы сочиненная на рыбалке песенка о благородном рыцаре осталась жить, я вложил ее в уста главных героев своей книги — Генки и Янки.

Когда повесть «Копье Черного Принца» была написана, одним из первых ее прочитал мой приятель Павел Хомский. Тогда он был главным режиссером рижского Театра юного зрителя. Ознакомившись с повестью, Хомский предложил сделать по ней пьесу.

Наша пьеса шла в Риге и некоторых других городах страны. Ребятам она нравилась. Но, к сожалению, в пьесу вошла лишь часть всего того, о чем рассказывалось в повести.

И теперь я решил предложить «Копье Черного Принца» юным читателям полностью, в виде отдельной книги.

Уже несколько лет пролетело незаметно с той памятной рыбалки, на которой мы пели песенку о добром рыцаре. Мои приятели Петерис и Вася стали взрослыми молодыми людьми. Круг их жизненных интересов значительно расширился. Теперь их привлекают более серьезные вещи, нежели рыбалка.

И все же, собравшись вместе, мы нет-нет да и затянем нашу бесхитростную песенку о добром рыцаре. И все трое мы очень жалеем об одном: о том, что в дни, когда началась моя работа над «Копьем Черного Принца», еще не существовало никаких искусственных спутников Земли, и имена наших замечательных космонавтов Юрия Гагарина и Германа Титова еще не были известны миру. Но ведь ни я сам, ни мои друзья-рыболовы не могли предвидеть тех замечательных перемен, которые произошли за такое короткое время. Я представляю, как обрадовался бы Генка, узнав о полетах Гагарина и Титова. Они с Ян-кой, пожалуй, сами принялись бы мастерить космический корабль.

Но это уже тема другой книги.

А моя повесть — перед вами. Скажу вам по секрету, что ее главные герои Генка и Янка — это почти Петерис и Вася.

Почти, но не совсем.

Автор

Много лет назад, ребята,

Благородный рыцарь жил,

Был тот рыцарь небогатым,

Но нисколько не тужил.

Был он бедным, был он честным,

Он не грабил никого, —

И за это повсеместно

Уважали все его.

Двух таких, как сам, отважных,

Рыцарь тот друзей имел

И в начале схватки каждой

Вместе с ними гордо пел:

— Только тот достоин званья

Смельчака и храбреца,

Кто идет без колебанья

До победного конца!

Наша дружба, наше братство,

Наша верность, наша честь, —

У кого еще богатство

На земле такое есть!

Песенка Генки и Янки.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РЫЦАРСТВО КАК МАГНИТ

Янка пыхтел, потому что его распирала новость, а он не хотел с ней так легко расстаться. Но Генка сразу догадался, в чем дело. Не зря он в тайном узком кругу поклонников был известен как угадыватель мыслей на расстоянии и кошачий гипнотизер.

— Выкладывай, что случилось, — одними губами прошептал он в Янкину сторону так, чтобы учительница ничего не заметила. Все это происходило в классе, во время объяснения нового учебного материала.

— Мать пришла домой только утром, — издалека начал Янка, стараясь подольше держать Генку в состоянии неведения.

— Ну и что? — с уже заметным нетерпением спросил Генка.

— Всю ночь у нее уборка была… в музее.

Интригуя друга, Янка, однако, понимал, что чересчур длинным вступлением злоупотреблять нельзя. Поэтому он ввернул магическое словечко «музей». Это возымело немедленное действие. Генка не вытерпел и дернул товарища за рукав.

— Сегодня утром открылась выставка «Страницы рыцарских времен», — эффектным полушепотом закончил Янка и небрежно отвернулся. Так кошка, держащая в своих лапах мышь, делает вид, что ничего не случилось.

Великих людей роднит общность взглядов.

Семиклассники Генка и Янка крепко дружили.

Каждый из них был по-своему велик.

У Генки кроме уже известной способности зачаровывать кошек имелось немало других, которые, в сумме своей, и делали Генку выдающейся личностью. Он мог запросто рассказать, какие беседы вели между собой рыцари Круглого Стола, что делал в это время король Артур; что означала надпись, вспыхнувшая на стене во время Валтасарова пира; какой калибр в миллиметрах имели первые аркебузы и мушкеты… Знал Генка и многое другое, но если вы успели заметить, кудрявые кусты его знаний были выращены в основном ни плодородной почве минувших времен.

Генка не чуждался и современности. Но ее он воспринимал главным образом сквозь проверенную и надежную призму художественной литературы. Причем далеко не каждая книга удовлетворяла Генку. Он питал явное пристрастие к тем произведениям, где описывалась поимка шпионов, ампулы с ядом, сигнальные костры на болотах и таинственные записки.

Но современностью Генка интересовался все же значительно меньше. Рыцарство влекло его к себе, как магнит.

Янка совершенно не походил на Генку, хотя и был не менее известен в своем классе. В этом противоречии та же суть, что и в сравнении дня с ночью. День резко отличается от ночи, однако мы не мыслим их друг без друга. Так же немыслимы были друг без друга Янка и Генка.

Если Генку можно было назвать мечтателем, то Янка был предельно «земным» человеком. Земное — мирское, практическое, трезвое, не признающее никаких отвлечений, параллелей, тропов, метафор, иносказаний, выпирало из него так же дерзко, как дерзко торчали его лохматые волосы, успешно сопротивляющиеся расческам и щеткам.

И внешне друзья были очень разные. Генка — темноглазый, худенький, с белой кожей, которая даже не успевала загореть за короткое балтийское лето. У Янки лицо словно вычерчено циркулем, рот сложен в хитрую улыбку, фигурка крепкая, ладная, ухватки ловкие.

Янка тоже интересовался рыцарством, но уже совсем по-иному.

— Кто был председателем за Круглым Столом? — однажды спросил он Генку ехидно.

— В том-то и дело, что стол был круглый и все сидящие за ним считались равными, — терпеливо объяснил Генка.

— Ого, значит, по-твоему, у них и президиума не было?

— Не было.

— Совсем не было?

— Совсем не было.

— Странно!.. А карманы у рыцарей имелись?

— Карманы? — нерешительно повторил Генка, чувствуя подвох. — Нет, по-моему, нет.

— А где же они хранили документы?

— Какие документы?

— Как какие? Рыцарское удостоверение личности! С подписью и печатью!

— Да у них документов и не было вовсе.

— Тогда, выходит, кто хочешь мог напялить доспехи и выдавать себя за рыцаря? Сказанул!

Таков был взгляд Янки на рыцарские времена.

Но это нисколько не мешало ему гордиться ученостью своего друга, тем более что друг, несмотря на свой легкий вес, мог при случае дать увесистого тумака не хуже, чем любой из школьных драчунов. Ему были известны секреты «самбо».

В одном Генка зависел от Янки целиком: мать Янки работала смотрителем зала средневековья в Рижском историческом музее. А этот музей в некоторых отношениях был одним из самых ценных в стране. Ведь Рига, в которой учились друзья, в свое время являлась штаб-квартирой двух хорошо известных Генке военно-рыцарских орденов. Семь с лишним веков назад немецкий епископ Альберт привел сюда двадцать три корабля с крестоносцами. Рыцари-монахи, как пауки-крестовики, расползлись по прибалтийским городам, сея разрушение и смерть. Епископ обрадовался первым успехам и создал целую монашескую армию — Орден меченосцев. Эта затея вышла епископу боком: меченосцы оказались такими разнузданными бандитами, что первого же назначенного над ними начальника — магистра — убили, а второго заточили в тюрьму. Генка был очень обрадован, узнав из книг, что в 1236 году всему этому Ордену пришел каюк. Меченосцы сунулись было в Литву, но получили там по зубам: все начальники во главе с магистром были убиты, а сами монахи разбежались кто куда.

Генке была известна также дальнейшая судьба остатков Ордена меченосцев. Незадачливых вояк влили в грозный Тевтонский орден и, поселив в Ливонии, дали этому «филиалу» название Ливонского ордена. Ну, а уж о судьбе ливонских «псов-рыцарей» известно каждому шестикласснику, который побывал на замечательном фильме «Александр Невский». Всю историю Ледового побоища, с ее начала и до бесславного для «псов-рыцарей» конца, Генка мог рассказать без запинки. Он даже как-то, тайком от всех, сбегал на площадь, с которой семь веков назад отправлялись на Псков «псы-рыцари», постоял возле главного входа в знаменитую Домскую церковь и попробовал было проникнуть внутрь через этот самый главный вход, но дверь, к несчастью, оказалась запертой.

Увы, экскурсия на историческую площадь — это, пожалуй, все, что мог себе позволить Генка!

А Янка?

Что Янка?

Какое преимущество имел он в сравнении со своим другом?

А вот какое!

Все, о чем Генка читал, все эти панцири, бердыши и аркебузы Янка мог в любое время потрогать руками, а если никого не было в зале, то подержать или даже примерить.

Генке по ночам снились шлемы с опущенными забралами, а Янка как-то, улучив момент, ловко водрузил один из музейных шлемов на свою буйную голову. Правда, снимать этот головной убор пришлось с помощью Сергея Петровича, заведующего отделом средневековья, потому что дурацкий шлем сам защелкнулся на подбородке и никак не хотел расщелкиваться. Присутствующая при этом Янкина мать несколько видоизменила обряд посвящения в рыцари, стукнула сына не по плечу, а значительно ниже, и не мечом, а ладонью. Тем не менее после этого случая авторитет Янки в глазах друга заметно вырос: не каждый может похвастаться, что примерял настоящий рыцарский шлем!

Сообщив об открытии выставки и насладившись произведенным эффектом, Янка, как только учительница отвернулась, продолжал:

— Такой большой выставки еще никогда не было!.. На открытие даже иностранцы приехали… Подвалы совсем пустые стали, — все в зале висит!

— И копье Черного Принца? — с волнением спросил Генка.

Янка, насколько было возможно, откинулся на парте, задрал голову и величественно проронил:

— Да! Я у мамы спрашивал.

Увидеть копье Черного Принца — такова была давняя и жгучая мечта Генки. Историю этого копья Генка знал лучше, чем его друг — систему алгебраических уравнений, потому что в знаниях Янки учительница не раз отмечала пробелы, а все, что касалось копья, Генка мог отчеканить даже ночью, без запинки, с закрытыми глазами.

Копье это принадлежало сыну английского короля Эдуарда Третьего принцу Уэльскому, прозванному Черным за цвет рыцарских доспехов и оружия. К тому же выезжал этот рыцарь всегда на коне вороной масти. Если убивали одного коня, на королевской конюшне всегда стояло несколько запасных, таких же темных, как ночь, скакунов.

Черный цвет среди простого люда всегда считался таинственным, загадочным, страшным, и поэтому личность Черного Принца тоже была окружена тайной, которую он и не старался рассеять, потому что ореол таинственности был ему только на руку.

Черный Принц жил в четырнадцатом веке. Вместе с отцом сражался против французов во время Столетней войны и прославился в битве при городе Креси.

В жарких схватках бесстрашный рыцарь обломал о спины и бока французов много копий. И вот одно из них через несколько веков попало в этот самый Рижский исторический музей.

Однако, к огромному сожалению Генки, увидеть копье ему еще не удалось ни разу. Оно до сего времени лежало в «запасниках», куда вход разрешался очень немногим. Генка возмущался подобным равнодушием к исторической реликвии, но о его возмущении в вышестоящих инстанциях ничего не знали. Иначе бы копье давно было выставлено на самом видном месте.

Генка не мог произносить без возмущения и равнодушное слово «запасники».

— Во-первых, это неграмотно, — кричал он на ни в чем не повинного Янку, — такого слова даже у Даля нет, а знаешь, сколько слов в далевском словаре? Больше двухсот тысяч!.. А потом, как может в музее лежать что-нибудь «про запас»? Ведь там каждая вещь — это экспонат! А экспонаты должны находиться в залах!

— Если все старинное барахло вытащить, никаких залов не хватит, — возражал Янка. — Я сам видел, знаю… И зря ты горячишься — экспонаты не все время лежат в этих… как их там… в запасниках. Если надо, их выносят в залы.

Сообщив об открытии выставки и о копье Черного Принца, Янка доконал дружка благородством:

— Я сказал маме, что мы тоже посетим выставку. Только завтра!.. Сегодня там много начальства.

— Ты… ты!.. — Глаза Генки восторженно засверкали. Он потянулся к другу. Через несколько секунд под партой, в крепком пожатии, встретились две руки, перепачканные чернилами.

Прекрасное настроение друзей было непоправимо испорчено в перемену. Испортил его Витька Тарасюк, впрочем более известный нашим друзьям под кличкой Рыжий. Некоторые ненормальные называли его Витей, а родители наверняка величали этого типа Витенькой. Но Генка с Янкой дали бы скорей разрезать себя на кусочки, чем называть своего злейшего врага по имени.

А он был именно злейшим врагом, потому что приставал к Тане, маленькой и худенькой девочке, которую Генка, втайне от всех, даже от нее самой, объявил дамой своего сердца. Только один Янка был посвящен в Генкину сердечную тайну. Честно говоря, Янка не понимал этого увлечения. Он больше понимал поведение Рыжего. Танины косички торчали настолько соблазнительно, что рука просто сама тянулась подергать их.

Но раз Генка назвал Таню дамой своего сердца, значит так и надо, и нечего Рыжему соваться, куда не просят!

А Рыжий в эту злосчастную перемену поймал Таню в коридоре, схватил за косичку и, ехидно прищурив глаза, стал спрашивать:

— Отвечай, голова, сколько будет дважды два?

— Отвяжись, — пищала Таня, — четыре!

Дерг!..

— Держи карман шире!

Янке надоело на это глядеть. Он подошел и оттолкнул Рыжего в сторону. Тот взъярился, хотел броситься на Янку, но увидел, что рядом с ним стоит дружок, поостерегся и только процедил насмешливо:

— Эх, ры-цари. Двое на одного!

Если бы он этого не сказал, может быть ничего и не было. Но тут Янка не стерпел, молча отодвинул Генку — уйди, мол, не мешай, — и ринулся на Рыжего. Через минуту злодей был распростерт на полу. Янка завернул Рыжему руки за спину, а Генка, нагнувшись к самому лицу повергнутого, наставительно сказал:

— А теперь повторяй за мной слова страшной клятвы. — И начал: — «Я, рыжий приставака, никогда в жизни не буду больше цепляться к девчонкам и доводить их до слез… Клянусь в этом кубком Грааля!»

— Переходящим кубком Грааля, — ни с того ни с сего уточнил Янка. Ему казалось, что так Рыжему будет понятней. Он думал, что Грааль — это футбольная команда.

Но Генка вдруг огрызнулся:

— Не знаешь, не перебивай! Грааль — это священная чаша, сохраняемая рыцарями на горе Монсальват… После смерти последнего хранителя рыцаря Парсифаля она была вознесена на небо.

— Не хочу клясться небесной чашей, — захныкал Рыжий.

— Ах, не хочешь? — процедил сквозь зубы Янка, рассерженный тем, что опростоволосился в присутствии Рыжего. — Сейчас захочешь! — И он нажал посильнее.

Рыжий взвизгнул на весь длинный коридор и залпом выпалил слова страшной клятвы.

Когда Янка наконец его отпустил, Рыжий встряхнулся и, отбежав на безопасное расстояние, заныл:

— Ну ладно, рыцари! Узнаете вы у меня, как руки ломать! Сейчас пойду вот к директору и все расскажу.

— Иди, иди, — не испугался Генка.

А Янка, поддразнивая, добавил:

— И заодно уж не забудь отца: своего позвать. Пусть он узнает, как ты сегодня по истории двойку схватил.

Насчет двойки Янка сказал истинную правду. И это еще больше разозлило Рыжего. Он метнул в сторону своих врагов страшный, убийственный, огненный взгляд. От такого взгляда Генка с Янкой должны были немедленно превратиться в прах. Но оба продолжали стоять как ни в чем не бывало. И при этом еще нахально улыбались.

Надо было срочно что-то придумать. Такое, чтобы у этих рыцарей навсегда пропала охота связываться с ним. А то девчата из девятого «А», которые с любопытством наблюдали всю эту сцену, уже начали ехидно хихикать.

И, набрав в легкие как можно больше воздуха, Рыжий злорадно закричал:

— Мой-то отец придет, ему стыдиться нечего… А зато, Янка, твой отец — не придет!.. Он изменник Родины и враг народа!.. Враг народа! Враг народа! — что есть силы крикнул Рыжий и, растолкав девчат, побежал по коридору.

Генка рванулся было вслед, но Янка вдруг дернул его за рукав и сказал каким-то глухим, незнакомым голосом:

— Не надо.

— Как это не надо? — запротестовал Генка. — Я ему покажу, чтобы он…

— Не надо, — еще тише сказал Янка.

Его как будто подменили. В одну секунду помрачнел и опустил голову, чтобы случайно не встретиться взглядом со школьниками, которые обступили друзей плотным полукругом.

Тут, на счастье, зазвенел звонок. Все побежали в классы. Генка положил руку Янке на плечо.

— Не понимаю, почему ты сразу скис? Ведь Рыжий врет! Ведь все знают, и я знаю тоже, что твой отец был политруком в Красной Армии, потом стал комиссаром партизанского отряда, а потом погиб…

Янка понуро молчал.

— Хочешь, отлупим Рыжего, чтобы он раз и навсегда заткнулся?

— Нет, — грустно сказал Янка. — Это не он выдумал. Это ему бабка сказала.

— Какая бабка?

— Его собственная… Пенсионерка. У этой пенсионерки есть знакомая, а у этой знакомой сестра в Америке живет… Посылки присылает и письма. И она написала, что мой отец жив-здоров, живет в Америке, женился и не хочет сюда приезжать.

— Врет! — убежденно воскликнул Генка. — Откуда эта тетка может про твоего отца знать? Это бабка сама сочинила, чтобы Рыжего успокоить… Он ей, наверно, нажаловался как-нибудь на тебя, вот она и сочинила, чтобы утешить бедного своего внучка.

— Может, и сочинила, — вздохнув, согласился Янка. Потом, помолчав, поднял на Генку печальные глаза:

— Генка, я вот часто думаю, почему про других отцов, которые на войне пропали, ничего плохого не говорят? Пропали, и о них память хорошая… а мой… — и Янка горько вздохнул.

— Да брось ты, — стараясь подбодрить друга, заговорил Генка. — Если бы твой отец был изменником, я бы сразу увидел по тебе… Честное пионерское! Характер передается по наследству. Не зря говорят — яблоко от яблони недалеко падает…

Янка невесело усмехнулся.

— Чудак ты, Генка. Утешаешь, а сам ничего не знаешь… Ведь про яблоко и яблоню говорят, когда хотят плохой пример привести!

— Ого, любопытно! — возмутился Генка. — А если яблоня мичуринская, высшего сорта?.. Тогда что?

От такого объяснения Янке стало чуточку легче. Какой у него умный друг! С таким другом захотелось поделиться самыми сокровенными, самыми тайными мыслями и чувствами.

— А ты знаешь, Генка, как мама папу до сих пор любит! Портрет в спальне повесила… С того самого снимка, помнишь?

— Конечно, помню! В военной форме, с тремя кубиками, и фуражка чуть-чуть на правый бок… Слушай, Янка! Давай сделаем такую надпись на ленте, как на венках героев, и прикрепим к стене над портретом… Чтобы каждый, кто к вам придет, знал, чей это портрет… Мы напишем золотыми буквами: «Политрук Ян Андреевич Янсон пал смертью храбрых в бою против гитлеровских захватчиков. Вечная слава герою!»

— Ну, вечная слава, это, пожалуй, уж чересчур, — нерешительно сказал Янка. — Давай лучше напишем «Вечная память».

— Нет! — пылко возразил Генка. — Для героя ничего не бывает «чересчур»!

Тут друзья вдруг заметили, что они стоят вдвоем в совершенно пустом коридоре. Вспомнив что-то, Генка вытаращил глаза.

— Ведь сейчас русский! Бежим скорее, а то не успеем проверить ЭПМ-1.

Услышав странное для постороннего уха словечко ЭПМ-1, Янка тоже встрепенулся. Выражение грусти мигом сбежало с его лица. Он сам принялся торопить друга.

— Пошли скорее, а то и вправду можем опоздать.

Электронно-подсказочная машина (первого выпуска), или, как она называлась сокращенно, — ЭПМ-1, была плодом коллективного гения двух изобретателей. Как все выдающиеся изобретения, она была предельно проста и удивительно портативна. Машина состояла из двух основных частей: обычного березового круглого пенала, внутри которого был укреплен валик на резиновом амортизаторе, и программного устройства. В пенале с одной стороны было прорезано «подсказочное окошко», а с другой пропилена прорезь для вытягивания использованной программной ленты. Стоило отпустить кончик, и резиновый амортизатор втягивал всю ленту внутрь.

Программная лента заполнялась накануне, в спокойной домашней обстановке. Списанные из учебника ответы наносились на ленту в кодированном виде. Каждому предмету посвящалась отдельная лента. Скатанные в виде валиков, эти ленты хранились в кармане и по мере надобности закладывались в цилиндр перед самым уроком.

Во время урока машина лежала на парте, рядом с чернильницей, обращенная подсказочным окошком в сторону Генки с Янкой. Если учительница вызовет одного из друзей, другой должен был за ниточку незаметно тянуть ленту до тех пор, пока в подсказочном окошке не покажется соответствующий закодированный ответ. Каждый ответ должен был обязательно уместиться в одной строке, поэтому над кодом пришлось попотеть. Но в конце концов друзья его освоили. И если на уроке истории в подсказочном окошке появилась бы, например, запись: «Г8 АК 1491—547 ун. вл. пап. 6ж. 2к.», — то ее было совсем нетрудно расшифровать. Она означала: «Генрих Восьмой, английский король, родился в 1491 году, умер в 1547, уничтожил власть папы в Англии, имел шесть жен, двух из коих казнил».

На первых порах Янка никак не мог понять, почему машина называется электронной? Ведь в ней нет ни одной лампы! Не только электронной, но даже простой электрической, от карманного фонарика.

На это Генка с достоинством ответил, что лампы призваны играть вспомогательную роль. Главное в кибернетических машинах — программное устройство. А оно — есть! Что же касается лампочки от электрического фонарика, то это предложение дельное. О нем стоит подумать.

Друзьям повезло. Нина Петровна, учительница русского языка, немного задержалась, и они успели проскользнуть в класс перед самым ее приходом.

Читатель уже знает, что Генка с Янкой, как и полагается неразлучным друзьям, сидели за одной партой. Витька Тарасюк, в школьных кругах именуемый Рыжим, сидел перед ними. Его соседом по парте был высокий и худой Толька Батехин, очень стеснявшийся своего роста. Толька большей частью молчал и оживлялся лишь на баскетбольной площадке. Он был одним из лучших баскетболистов школы.

Сегодня предстояло провести испытание ЭПМ-1. Генка вытащил машину из ящика, ловко зарядил, вставил валик с ответами по русскому языку, и, когда Нина Петровна вошла в класс, все было уже готово. Перед друзьями на парте возле чернильницы лежал самый обыкновенный круглый березовый пенал. Кончик ленты был вытащен и просунут в щель парты. Ниточку от ленты Янка держал в руке.

Нина Петровна была очень добродушной женщиной. Она верила в людей. Когда ученики отвечали хорошо, принимала это как должное. А если кто-нибудь «заваливался», она ужасно огорчалась. Надо сказать, что Генка с Янкой огорчали ее довольно часто. И, видимо оберегая свои нервы от излишних потрясений, Нина Петровна обращалась к друзьям только в крайних случаях, когда уже нельзя было не обратиться, когда речь шла о выставлении отметки за четверть.

Поздоровавшись с классом и заняв свое место за столиком у доски, Нина Петровна сказала:

— Итак, тема нашего сегодняшнего урока — образование предлогов. Все приготовили домашнее задание?

— Все! — хором ответил класс.

— Вот и отлично… А теперь я спрошу кое-кого…

Нина Петровна обвела школьников взглядом.

— Вы знаете, ребята, что в русском языке есть предлоги, которые не образованы от других частей речи… Кто назовет мне эти предлоги?

Над партой, где сидели друзья, молниеносно взметнулась вымазанная чернилами Генкина рука. Нина Петровна была приятно поражена. «Право же, эти мальчики гораздо лучше, чем мы о них иногда думаем».

— Пожалуйста, Полянский! Я тебя слушаю.

— Эти предлоги: в, на, за, из, у, к, без… — бойко затараторил Генка. — Крути быстрее, — вдруг зашипел он Янке и тут же продолжал без запинки: — до, для, про, через, над, при, о…

— При, о… — мечтательно повторила Нина Петровна. Она была растрогана. — Молодец, Полянский. Садись… Ну, ребята, а кроме тех предлогов, которые так прекрасно перечислил Полянский, существуют и другие, которые произошли от наречий, существительных и деепричастий… Кто назовет мне эти предлоги?

Нина Петровна уже не смотрела на друзей. Она знала, что чудес не бывает. Янка теперь будет молчать, греясь в лучах славы своего закадычного друга. Но тут произошло чудо.

— Я назову! — вдруг на весь класс заявил Янка и встал, словно был заранее уверен, что учительница спросит именно его.

У Нины Петровны, видимо, на какую-то долю минуты отнялся язык, потому что, ничего не ответив, она только сделала рукой легкое поощряющее движение.

— Эти предлоги, — как пулемет, застрочил Янка, — «навстречу», «впереди», «согласно», «вопреки», «насчет», «благодаря» и «спустя»!

Нина Петровна уже успела прийти в себя. Она улыбалась так радостно, как будто Янка был ее сыном-младенцем и впервые в жизни сказал: «Мама!»

Класс замер в недоумении. Кое-кто скептически фыркнул. Рыжий обернулся, недоверчиво окинул взглядом парту своих врагов, — нет ли на ней какой-нибудь шпаргалки. Нет, на парте, там, где надо, стояла чернильница, и там, где надо, лежал круглый пенал. Тетрадки были закрыты.

Нина Петровна почувствовала, что класс сомневается, и решила рассеять эти сомнения. А впрочем, может быть, и она сама немножечко сомневалась?

— Отлично, Янсон! А теперь подойди к доске и напиши какую-нибудь фразу с одним из этих предлогов. Ну, смелей! Не бойся! — подбодрила она, видя, что Янка топчется на месте.

После некоторого колебания и таинственного перешептывания с другом Янка вылез из-за парты и подошел к доске.

— Напиши такую фразу, — сказала Нина Петровна: — «Горнист мчался впереди полка навстречу вражеской коннице».

Янка заскрипел мелом по доске. Нина Петровна следила за ребятами, чтобы никто из них не подсказывал и не шумел.

Некоторое время в классе было тихо, причем тишина становилась все напряженней по мере того, как Янка выводил на доске слово за словом.

И вдруг воздух качнулся от громкого, дружного смеха. Это случилось в тот момент, когда Янка, ловким вращательным движением поставив в конце предложения жирную меловую точку, отошел от доски и скромно опустил глаза, ожидая, пока учительница повернется к нему.

— Нина Петровна, вы поглядите, что он написал! — кричали одни.

— Вызовите меня, Нина Петровна!.. Я скажу!.. Дайте я!.. — надрывались другие. Учительница обернулась к доске, прочла написанное Янкой сначала про себя, а потом, улыбнувшись, громко повторила вслух:

— «Горнист мчался в переди полка, на встречу в ражеской коннице»… Садись, Янсон!

Янка поплелся к своей парте.

Изобретателям электронно-подсказочной машины был нанесен страшный нравственный удар.

Усаживаясь рядом с другом, Янка зло отодвинул от себя ЭПМ-1 и ворчливо пробурчал:

— Охота была возиться с этой штукой!.. Учишь, учишь, пока закодируешь, и все зря…

— И правда! — встрепенулся Генка. — Для того чтобы закодировать урок, нам приходится здорово трудиться… Легче просто выучить… По крайней мере совесть будет чиста, а потеть придется куда меньше…

Так была решена судьба ЭПМ-1.

Урок продолжался. Быстро обретя внутреннее душевное спокойствие, Янка с любопытством смотрел на очередного ученика, вызванного к доске. Про самого Янку все уже позабыли. Все, кроме одного.

Этим одним опять-таки был Рыжий, Витька Тарасюк.

Он, еще в то время когда Генка без запинки перечислял все предлоги, не образованные от других частей речи, заметил какие-то подозрительные манипуляции, совершаемые Янкой под партой.

Еще больше насторожила Витьку та уверенность, с которой отвечал Генка. Тут что-то не так. Отталкиваясь от выражения «говорить как по писаному», о Генке можно было сказать, что он отвечал «как по подсказанному».

Но, как уже отмечалось, никаких шпаргалок на парте не было видно и Янка все время сидел с закрытым ртом. Впрочем, если бы он его даже и раскрыл, это принесло бы Генке скорей вред, чем пользу.

В голове Рыжего, только что пережившего неслыханное унижение, роились планы мести, один страшнее другого. Хорошо бы взорвать парту, на которой сидели Генка, с Янкой, или загипнотизировать умника Генку, чтобы у него отшибло память. Неплохо было бы разбить стекло в учительской и свалить на друзей…

Витька злился еще больше оттого, что все эти планы были совершенно невыполнимы. Взрывчатки достать негде, гипнотизировать Витька не умел, а незаметно разбить стекло в учительской не так-то просто.

И оскорбленный остановился на классическом способе мести, известном еще школьникам древнего Рима. Он подговорит ребят, и они изобьют Генку с Янкой.

Приняв такое решение, Витька облегченно вздохнул и торжествующе посмотрел на друзей. А те, словно забыв о его существовании, вернулись к прерванным разговорам о том интересном походе, который их ожидал завтра.

Само собой разумеется, что они старались разговаривать незаметно для Нины Петровны, почти шепотом.

Однако тренированное ухо Рыжего сразу уловило суть разговора. Его враги собирались завтра после уроков пойти в Исторический музей, на какую-то выставку. Генка с умным видом шипел о необыкновенном наконечнике, который он должен видеть во что бы то ни стало.

Время летело. Урок приближался к концу. Продолжая вслушиваться в шепот врагов, Витька понемногу начал успокаиваться. Спустившись на грешную землю с высот фантазии, распаленной гневом, он понял, что план мести, по которому Генку и Янку предполагалось избить, — тоже нереален. На такое дело ребят подговорить не удастся.

И Витька решил следить за своими врагами, смутно догадываясь, что историческим наконечником можно будет по крайней мере одного из них ранить в самое сердце. Как это осуществить на практике, Рыжий пока еще не знал.

На другой день Генка и Янка отправились в музей. Чтобы попасть в него, надо было пересечь всю старую часть города. Это был очень интересный район. Генка любил бродить здесь. Почти на каждом шагу встречались старинные здания, на которых были прибиты аккуратные желтенькие таблички: «Архитектурный памятник. Охраняется государством». Переулки, где не разъехаться и двум всадникам; живописные тупики, оканчивающиеся домиками, словно перенесенными из книг Дюма; высокие и темные купеческие амбары, с крюком наверху, напоминающим виселицу; большая площадь возле самого музея, которая помнила тяжкие шаги меченосцев…

Даже названия всех этих улиц, переулков, площадей и тупиков были очень интересными. Тут был и двор Конвента, и Английский дворик, и проходной Иванов двор. Одна из самых старых улиц почему-то называлась Новой, а одна из самых тихих — Шумной. Неподалеку находились улицы Грешников и Мучеников… О происхождении некоторых названий Генка легко догадался сразу же, как только перевел на русский язык. Так, Валовая улица наверняка получила свое название потому, что здесь когда-то проходил городской вал, ограждавший город от врагов; на Известковой, видимо, жили ремесленники, которые жгли известь… Но все же оставалось так много загадочного и непонятного, что Генке весь Старый город казался частью какого-то исторического музея, в котором без хорошего проводника можно просто заблудиться.

По особенно старым и особенно красивым улицам Генке даже хотелось пройти на цыпочках, — так действовала на него окружающая обстановка, свидетельница давно минувших времен.

Был ноябрьский серый день. Падал снег пополам с дождем, — частое явление в здешних местах. Под ногами стояли лужи. Мокрые голуби просительно заглядывали в лица прохожих. Из парадной двери, домика, на фронтоне которого цветным камнем была выложена дата постройки «1745», вышел важный румяный малыш и с деловым видом принялся ковыряться палочкой в старинном водостоке.

Около музея не было никакого оживления. Выставка «Страницы рыцарских времен» привлекла только любителей старины, специалистов да немногих болельщиков, вроде Генки и его друга. Остальная, неизмеримо большая часть человечества, не заметив такого выдающегося события, продолжала спокойно заниматься своими делами.

Янка и Генка поднялись по вытоптанным ступеням, вошли в вестибюль, холодный и серый. Здесь их встретил красноносый и усатый музейный служитель Сирмгайле, объединявший в одном лице целое штатное расписание. Он был одновременно кассиром, контролером и швейцаром на вешалке.

Сирмгайле, или, как его между собой называли Генка с Янкой, Симгай, поступил в музей сравнительно недавно. С Янкой, а через него и с Генкой, у Симгая почти сразу же установились хорошие отношения. Этому способствовал ряд причин. Во-первых, в музее работала Янкина мать; во-вторых, к мальчикам очень тепло относился заведующий отделом средневековья Сергей Петрович.

А в-третьих, что, пожалуй, было самым главным, Симгай любил выпить и в этом состоянии становился удивительно добродушным. А так как выпивал он довольно часто, то, следовательно, часто пребывал в хорошем настроении.

С виду Симгай был довольно забавный — большеголовый, невысокого роста, с длинными руками, которые не знал, куда деть. Пышные усы его спускались по-запорожски, красные щеки были постоянно надуты, как у трубача, голова покрыта редкой растительностью неопределенного цвета. В свободное от службы время Симгай снимал форменный черный костюм и надевал старое пальтишко, перешитое из немецкой шинели, с большими коричневыми заплатами на локтях.

Друзья раздеваться не стали. На ходу сняв фуражки, они кивнули Симгаю и помчались мимо него по гулким коридорам.

Музей, как известно, был исторический. Здание, в котором он помещался, тоже было историческое. В коридоре потолок был сводчатым. Кое-где у входа в залы торчали большие деревянные раскрашенные фигуры святых — покровителей различных прибалтийских городов средневековья. Вдоль стен стояла домашняя утварь, которой пользовались люди четыреста или пятьсот лет назад; на стенах висели старинные географические карты, выцветшие, с разлохмаченными краями. Они были причудливо освещены уличным светом, падавшим в коридоры и залы сквозь витражи — цветные стекла, вставленные в длинные островерхие музейные окошки.

Быстро пробежав через несколько хорошо знакомых и поэтому неинтересных залов, друзья приблизились к сводчатому входу, над которым красовалась свежая надпись голубым по натянутому холсту: «Страницы рыцарских времен». У входа в сводчатый зал стояла Янкина мать, — гладко причесанная, еще довольно молодая, красивая, но грустная женщина. На ней, как и на Симгае, был служебный темный костюм с начищенными пуговицами.

— Здравствуйте! — восторженно пролепетал Генка.

Янкина мать всегда казалась ему неотъемлемой частицей чудесного мира старины. Если бы она об этом знала, она бы, пожалуй, еще рассердилась, но так как не знала, то ответила ласково:

— Здравствуй, Генрих! Проходите в зал.

Надо сказать, что правильно Генку звали Генрихом. И он когда-то даже гордился своим королевским именем и мысленно хвалил родителей за догадливость, проявленную ими в свое время. Но школьные остряки придумали дразнить Генку «Генрих Надцатый», причем так противно при этом причмокивали, что он очень быстро возненавидел свое королевское имя. Выход нашел Янка. Однажды в разговоре он нерешительно начал:

— Ген, ты знаешь?..

И первый стал звать друга Генкой.

Пока Генка раскланивался с Янкиной мамашей, сам Янка уже успел убежать вперед. Ему не терпелось скорей достичь того места, где висело копье Черного Принца, и представить экспонат своему ученому другу. Впрочем, ученый друг тоже козлом поскакал по навощенному паркету и добежал до стенки, где висело копье, почти одновременно с Янкой.

Оно висело в небольшой нише, у входа в которую стоял на постаменте железный латник и загораживал историческую ценность от случайных взоров. Обойдя латника, Янка приблизился к нише и сделал широкий хозяйский жест в сторону копья.

— Вот оно!

Генка благоговейно взглянул на стену. Там, прикрепленная двумя скобками по диагонали, виднелась трехметровая серая палка пальца в два толщиной. В центре она была перехвачена сине-черной металлической чашкой, защищающей руку рыцаря в бою. Генка перевел молитвенный взор на верхний конец копья, где должен был находиться знаменитый наконечник из сверхтвердой стали, пробивающий любой панцирь и вонзающийся в тела врагов, как в сливочное масло.

Наконечника не было!

Прославленное копье отважного рыцаря, королевского сына и победителя многих турниров заканчивалось безобразным обрубком. Если бы не металлическая чашка посредине, оно напоминало бы простую ручку от метлы, ради которой совсем не стоило ходить в музей.

Генка растерянно оглянулся на друга.

— Как же это так?

Практичный Янка немедленно предположил:

— Украли!

— Из музея?

— А что тут такого? Простое дело.

— Бежим к директору! Надо сейчас же заявить!..

— Бежим! — охотно согласился Янка и даже чуть-чуть повернулся на каблуке, но тут же остановился. — Бежать-то мы можем, а только что из этого получится?.. Нам же будет хуже.

— Почему? — удивился Генка.

— Потому что какой нормальный жулик станет из музея железки воровать? Подумают, что мы.

— Что-о?

Генка побледнел от возмущения.

— Неужели найдутся такие люди, которые…

— Найдутся, — спокойно перебил рассудительный Янка. — И обижаться тут нечего… Конечно, неприятно, но кто мы такие, хотя бы с точки зрения директора?.. Мальчишки, которые без билетов проникли в пустой выставочный зал, использовав для этого родственные связи… А зачем проникли? Так тебе директор и поверит, что ты пришел полюбоваться наконечником из чистой любви к старине. Раз ты любовался, значит ты и стянул!

— Но ведь мы пионеры! Твоя мама может поручиться за нас.

— Вот этого я утверждать не берусь. — возразил Янка. — Боюсь, что за меня она ручаться не станет.

— Это еще почему?

— Так… Было дело, что я стащил у нее из коробки две перламутровые пуговицы… Сам понимаешь…

— Что же тогда нам делать?

Генка замолчал, размышляя. Янка выжидательно глядел в потолок.

Если бы в эту минуту друзья случайно оглянулись, они были бы очень удивлены. Нет, удивлены не то слово, — они были бы потрясены! За их спинами, в темном проеме сводчатого входа, сжав в руке ученическую фуражку, стоял Витька Тарасюк. Да-да, их враг — Рыжий! Он еще вчера начал следить за своими обидчиками. Но вчерашний день не принес Витьке никаких результатов — Генка с Янкой направились по домам. Другой бы на месте Рыжего плюнул и успокоился. Но не таким был Рыжий. Его упорству удивлялись даже отец с матерью. Однажды Витька решил добыть огонь по способу жителей Океании — трением дерева о дерево. Приготовил деревянную плашку, заточил палочку и принялся за дело с таким усердием, что уже через час вся квартира наполнилась дымом.

Сегодня после уроков Витька опять направился следом за друзьями, проводил их до музея и увидел, как они шмыгнули в дверь. Входной билет в музей стоил пятьдесят копеек. Другой бы задумался, — чем тратить полтинник так безрассудно, не лучше ли подождать, пока Генка с Янкой выйдут. Но Рыжий и тут Оказался верен своему характеру. Из сумм, сберегаемых на кино, бестрепетно выложил Симгаю полтинник, — лишь бы не потерять из виду Генку с Янкой, лишь бы узнать о каждом из своих врагов как можно больше.

Из своего укрытия Витька слышал весь разговор о пропавшем наконечнике. Когда Янка высказал предположение, что наконечник не просто пропал, а похищен, — Рыжий на всякий случай отступил в спасительную полутьму коридора. Ведь если бы Генка с Янкой его заметили, они бы обязательно решили, что наконечник украл именно он, Витька Тарасюк. А ему-то больно надо!

Но друзья не замечали ничего вокруг. Они были слишком взволнованы неожиданным исчезновением наконечника знаменитого копья.

— Я предлагаю сначала самим поискать, — сказал практичный Янка. — А не выйдет — пойдем к Сергею Петровичу… Все-таки свой человек! Только ты мне сначала расскажи подробнее насчет этого копья, — с некоторой нерешительностью продолжал Янка, — а то у меня все как-то не было времени познакомиться с его историей… Более важные дела отвлекали.

— Копье Черного Принца прежде всего замечательно своим наконечником, — забубнил Генка, как на уроке. — Он сделан из сверхтвердой сарацинской стали, секрет которой теперь утерян…

— Так, так, — задумчиво отметил Янка, постукивая не особенно чистым пальцем по оттопыренной нижней губе. — Значит, если его взять и расплавить, а потом произвести анализ, то можно узнать состав этой стали?

— Янка! — воскликнул Генка. — Ты гений!

Янка скромно промолчал.

— Ты гений! Наконечник похищен именно с этой целью… И украсть его мог только иностранный шпион!..

— Который попал на выставку под видом гостя, — закончил Янка и тут же, уже предостерегающе приложив палец ко рту, с таинственным видом кивнул в сторону.

Генка заинтересовался поведением друга, повернулся в ту сторону, куда он показывал, и ахнул.

Прямо на них шел иностранец…

ГЛАВА ВТОРАЯ

СТРАННЫЙ ИНОСТРАНЕЦ

В том, что это иностранец, не могло быть никакого сомнения. На человеке, который приближался к мальчикам, был синий берет, яркий зелено-красный шарф, дважды обмотанный вокруг шеи, спортивная куртка, вся на «молниях», узкие брюки и коричневые ботинки на каучуковой подошве. Лицо у иностранца было розовое, гладко выбритое, глаза спрятаны за светлыми дымчатыми очками. В углу рта торчала потухшая трубка. В руках иностранец держал карандаш и блокнот.

Загадочный посетитель внимательно осматривал зал, медленно переходя от экспоната к экспонату. В данную минуту он направлялся прямо к нише, возле которой стояли притихшие друзья. Генка незаметно дернул Янку за рукав и оттащил его к фигуре железного латника. К пьедесталу, на котором стоял латник, была приклеена объяснительная табличка. Она сообщала: «Германский рыцарский доспех. Весит около 32 килограммов. Состоит из 158 деталей. Надевался с помощью оруженосца».

Генка прочитал надпись вслух, искоса наблюдая за подошедшим иностранцем. Тот взглянул на ребят поверх очков и, видимо, удивился:

— Мальшик… музей… история… учшить… ошен карашо! — с перерывами произнес он.

Янка подтолкнул друга и шепнул:

— Ну-ка, выдай ему насчет копья по-английски… Используй элемент внезапности! Может, испугается, скажет…

Генка надулся, как ныряльщик перед прыжком, усиленно перебирая в памяти весь запас знакомых английских слов. Краснея от робости и напряжения, спросил:

— Ду ю нот си дзис блэк… — тут надо было сказать «копье», но как будет по-английски «копье», Генка не знал. Поэтому, вспомнив один из своих любимых романов — «Черную стрелу» Стивенсона, он слово «копье» заменил словами «большая стрела», и закончил: — биг эрроу?

Услышав английскую речь из уст худенького подростка, иностранец удивился еще больше и произнес в ответ какую-то длинную фразу.

— Он! — прошептал Янка, толкая друга в бок. — Не сойти мне с этого места — он!

Стараясь с честью выпутаться из создавшегося положения, Генка, который ничего не понял, по-английски поблагодарил иностранца — «сенкю», — сделал важный, поистине рыцарский полупоклон и пошел вперед. Янка, значительно менее солидно, двинулся следом.

Удалившись от иностранца на безопасное в смысле подслушивания расстояние, друзья остановились посовещаться.

— Что будем делать? — спросил Янка.

— Есть проверенный способ, — решительно заявил Генка. — Установить за шпионом неусыпное наблюдение.

— Вряд ли это удастся, — с сомнением сказал Янка. — Из школы могут выгнать.

— Ты меня не понял, — успокоил Генка. — Я сказал неусыпное, но… только на сегодняшний день.

— Это дело другое! Похоже, однако, что у него с собой наконечника нет.

— Ничего удивительного! Он украл его вчера, в час открытия, и отнес домой.

— Если так, то надо выяснить, где он живет.

Торопить иностранца, чтоб он скорей ушел, естественно, было нельзя. Поэтому друзьям пришлось остаться в зале, пока похититель наконечника удалится отсюда сам. Чтобы чем-нибудь заполнить время, Генка с Янкой принялись изучать и других весьма немногочисленных посетителей выставки. Почти сразу их внимание привлек высокий мужчина, небритый, кадыкастый и удивительно худой. Как стрела, летал он от экспоната к экспонату, что-то записывал в блокнот, на ходу бормотал непонятные слова, подбегал к экспонатам вплотную, словно обнюхивая их, а некоторые даже пытался отодрать от стенки, к которой они были прикреплены. Подбежав к подставке, где веером лежали наконечники стрел, употреблявшихся древними ливами, нервный молодой человек схватил один наконечник, пробурчал: «Не может быть, это не бронза!» — сунул в рот, укусил, сморщился, сказал: «Бронза!» — и положил экспонат на место.

Ребята заметили, что Янкина мать уже давно с легким беспокойством наблюдает за странным бегуном. Друзья подошли к двери. Янка спросил:

— Мама, что это за чудак?

— Это аспирант, — ответила мать. — Второй день приходит… Все экспонаты либо перекусал, либо обнюхал… Но замечаний ему делать нельзя — разрешение имеет из министерства.

Янка задумался, отвел друга в сторону.

— У меня появилась мысль, — сказал он, при этом легонько хлопнув себя по лбу, чтобы у Генки не возникло сомнения, в каком именно месте появилась эта мысль. — Наконечник мог стянуть и аспирант!

Генка отшатнулся от друга, как от помешанного.

— С чего ты взял? Зачем ему воровать, когда он и так любой экспонат может взять, раз у него разрешение от министра.

— Ребенок! Если он возьмет открыто, об этом все будут знать.

— Ну?

— Что ну? А если стянет потихоньку да сделает анализ, да об этом напишет, то тогда он может сказать: «Я эту сталь изобрел, давайте мне кандидатскую степень и премию!..» Думаешь, так не бывает? Еще как бывает!

— Ну, это уж ты загибаешь, — запротестовал Генка.

Янка снисходительно усмехнулся.

— Надо следить за газетами… Я сам читал в «Известиях», как один тип хотел к Ленинской премии примазаться… Только во втором туре на чистую воду вывели…

Генка давно уже подметил, что его друг довольно скептически относится к роду человеческому. Такое отношение шло вразрез с Генкиным возвышенным представлением о том же человеческом роде, но Янка всегда убивал фактами… Поэтому Генка решил не спорить.

— Ну, ладно… А что же тогда нам делать с иностранцем?

— Как что? Наблюдать. — Янка не думал, что Генка так легко согласится с новой теорией, и потому хотел доставить другу удовольствие признанием его заслуг. — Этот попугай — важная птица! Ты правильно подметил, что он подозрительно себя ведет… Я предлагаю — с иностранца наблюдение не снимать, проверить его первым… Тем более, что аспирант наверняка проторчит тут с месяц, раз командировочные платят, а этот заграничный тип может уехать.

Тут ребята заметили, что иностранец, наконец, направился к выходу. Он взял у Симгая широкое светлое пальто, шляпу, оделся и вышел на улицу. Немного погодя следом за ним выскочили и друзья.

Когда они вышли в коридор, вдалеке мелькнула чья-то тень. Это был Витька Тарасюк. Он спрятался за деревянную статую покровителя города Лиепаи и стоял не дыша, пока не убедился, что Генка с Янкой пробежали мимо, ничего подозрительного не заметив.

Все их внимание было поглощено иностранцем, и это спасло Рыжего от скандального разоблачения. Выждав некоторое время, он вышел из своего тайника и вскоре тоже оказался на улице.

Иностранец уже успел перейти площадь, примыкавшую к музею. Двигаясь медленно и важно, он вскоре свернул на одну из бесчисленных маленьких улочек. Все они вели к центральной части города. Генка и Янка, держась у самых домов, прячась за спинами прохожих, начали преследование. Улица за улицей они неотступно двигались вперед, не спуская глаз с незнакомца, который не догадывался, что за ним наблюдают.

Зато и друзья не подозревали, что за ними по пятам следует Рыжий.

Дойдя до широкого подъезда новой, недавно построенной гостиницы, иностранец оглянулся, обвел улицу ленивым взглядом и скрылся в вестибюле.

— Он заметил нас? — тревожно спросил Генка.

— Не думаю, — ответил Янка. — А если и заметил, что тут такого? Неужели он запретит нам ходить по нашим улицам, шпион несчастный?

— Надо узнать, в каком номере он живет.

— Это я беру на себя… А что будем делать дальше?

— Дальше надо незаметно обследовать его комнату. Наверняка наконечник где-нибудь там!

— Ого! Это будет потрудней. — Янка в глубине души был восхищен дерзостью планов своего друга.

— А ты не загадывай раньше времени. Сначала надо сделать то, что можно. — Генка и сам понимал, что с обследованием комнаты он загнул лишку. Но Янка так восторженно смотрел на него, так верил в гениальность друга, что у Генки не хватило мужества взять свои слова обратно.

— Ну, дуй в гостиницу. Узнай номер. А я подожду тебя здесь… Только быстро!

— В один момент! — рванувшись с места, обрадованно ответил Янка. Снял фуражку, пригладил, насколько это оказалось возможным, свою упрямую шевелюру и храбро толкнул тяжелую стеклянную дверь.

Важный и толстый швейцар, стоявший за дверью, неприветливо спросил:

— Тебе кого?

— Я по поручению седьмого «А», — бесстыдно солгал Янка. — У вас живет иностранец… Мы хотим его попросить выступить на нашем школьном вечере.

— Какой иностранец? — по-прежнему неприветливо продолжал швейцар. — У нас тут много иностранцев.

— Я не знаю, как его зовут, — кротким голоском продолжал заливать Янка. — Я только знаю, как он одет…

И Янка подробно описал внешний вид иностранца. Он не упустил ни одной детали, — впечатления от недавней встречи с иностранцем были слишком свежими.

Швейцар испытующе глядел на взволнованного, порозовевшего мальчика, стоявшего перед ним. Швейцар думал, что Янка покраснел от робости, а на самом деле Янке было не по себе от стыда: он еще никогда не врал так сложно и длинно.

Генке-то что, Генке хорошо стоять и ждать. А вот попробовал бы он сам… Эта мысль пришла было Янке на минуту, но он тут же ее устыдился. Значит, что же?.. Значит, он неспособен выполнить даже такое простое задание?.. А кто знает, сколько еще предстоит всяких трудностей? Нет, если уж взялся — держись!

Все это очень быстро промелькнуло в его голове. И результаты непривычного умственного напряжения, конечно же, отразились на лице. Широкая Янкина физиономия покраснела еще больше.

Если бы швейцар пригляделся повнимательнее, он, конечно, разоблачил бы Янку. Но мимо этого важного человека за день проходило столько различных посетителей, что приглядываться к каждому из них не хватало времени. К тому же Янка иногда умел притворяться таким добродетельным, что вводил в заблуждение даже собственную мать, а уж кто мог знать его лучше?

Еще раз окинув школьника испытующим взглядом, швейцар прогудел уже значительно добрее:

— А-а… Это из четырнадцатого номера… Ну, что ж, иди… Второй этаж, направо.

По широкой, застланной ковровой дорожкой лестнице обрадованный Янка взлетел на второй этаж. Повернул направо, как сказал швейцар. И почти сразу увидел массивную дверь с медным номером «14».

В дверях торчал ключ.

Шпион был дома.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПЕРСТ СУДЬБЫ

Да, шпион мог преспокойно сидеть в мягком кресле, мог, если захотел бы, принять теплый душ, заказать ужин прямо в номер — словом, наслаждаться всякими благами, предоставляемыми ему нашей гостеприимной Советской страной. А Янка должен был стоять в коридоре, как бедный родственник! Коридор был длинный и широкий. Он сворачивал влево. Вдалеке послышались легкие шаги. Кто-то шел сюда. Янка отвернулся к стене и принялся сосредоточенно изучать большую цветную карту туристских маршрутов по Латвии.

Шаги все приближались. Янка затаил дыхание. Он даже не решался скосить глаза, полюбопытствовать, кто это там? Каждый неловкий жест, каждое неосторожное движение могли привлечь внимание идущего, а Янке этого не хотелось по вполне понятным причинам.

Человек, который шел по коридору, остановился за Янкиной спиной. Янка замер. Услышав рядом с собой чье-то легкое дыхание, он приподнялся на цыпочки и уставился взглядом в верхнюю часть карты, как будто был туристом и хотел поехать в самую северную часть республики.

Вдруг, к удивлению и негодованию Янки, за его спиной раздался звонкий голосок, явно принадлежавший девчонке.

— Мальчик, ты кого тут ждешь?

Янка моментально повернулся и удивился еще больше. Перед ним стояла Таня. Да-да, самая настоящая Таня! Этого еще не хватало!

Таня удивилась не меньше Янки. Будь она более умудренной в сложных жизненных вопросах, она бы не только удивилась, но и насторожилась, застав Янку в таком неожиданном месте и за таким неподходящим занятием, как разглядывание карты туристских путешествий. Но Таня была наивной. Она просто-напросто обрадовалась встрече с Янкой. Эта радость оказалась спасительной для него. Разведчик уже успел оправиться от первого смущения.

— Янка! Неужели это ты? — воскликнула Таня.

Янка криво усмехнулся. Отрицать, что это он, было бессмысленно, так же, впрочем, бессмысленно, как и задавать подобные нелепые вопросы, когда прекрасно видишь, кто стоит перед тобой.

— Ты что тут делаешь? — наконец спросила Таня.

— А ты что тут делаешь? — отпарировал окончательно пришедший в себя Янка.

— Как что? Я пришла к маме. Моя мама работает в этой гостинице.

Янка насторожился. Нет ли тут подвоха? Правда ли это?

— Твоя мама?.. В этой гостинице?.. Дай слово!

— Ну вот еще! — слегка обиделась Таня. — Если не веришь, идем, я тебя с ней познакомлю.

— Нет, нет… пока не надо, — запротестовал Янка.

По собственному опыту он знал, что родителей в личные дела лучше не вмешивать. Однако мало-помалу он начинал постигать, что из этой новости можно извлечь немалые выгоды. Счастье само валилось в руки. Судьба в лице Тани посылала искателям справедливости неожиданную помощь. Оставалось выяснить, насколько существенна могла быть эта помощь.

— А… а кем работает твоя мама?

— Завэтажом.

— Что? — не понял Янка. — Что ты сказала?

— Я сказала, что моя мама работает здесь заведующей этажом, — терпеливо пояснила Таня. — Номеров очень много, и на каждом этаже есть такая должность… Моя мама заведует вторым этажом, тем, где мы сейчас с тобой стоим, — закончила Таня, в такт своим словам потряхивая красивой головкой. С любопытством и настойчивостью, свойственными представительницам прекрасного пола независимо от их возраста, Таня продолжала допытываться:

— Ты мне так и не сказал, зачем сюда пришел… Это что, секрет?

— Да, это секрет, — встрепенулся Янка, при слове «секрет» сразу вспомнив о том, что Генка ждет на улице. — Очень большой секрет… Государственный!.. Но ты будешь в него посвящена. Я в этом почти не сомневаюсь… Ты знакома с кем-нибудь из приезжих, которые живут на этом этаже?

— Которые долго живут, тех знаю… Дядю Петю из десятого номера, корейского инженера Кима, который на ВЭФе практику проходит…

— А этого знаешь? — перебил Янка, показывая на дверь, возле которой они стояли. У него не хватило терпения дождаться, пока Таня исчерпает список знакомых постояльцев.

— Этого? — равнодушно ответила Таня. — Нет, этого не знаю. Он, кажется, американец или англичанин, совсем не говорит по-русски и очень странно себя ведет… Однажды, когда горничная тетя Поля убирала у него в номере, я зашла туда и увидела, что весь номер завален какими-то картинками…

— Маскируется, — прошипел Янка еле слышно.

Таня не обратила на это шипение никакого внимания и продолжала:

— …и кроме картинок у него там полно каких-то чертежей, и железок…

При последнем слове Янка даже поперхнулся. Что-то внезапно подступило к горлу.

— Ж-железок? А какие железки? Ржавые?

— Всякие есть. И ржавые тоже.

Все! Янка почувствовал, что иностранный шпион был уже почти в их руках. Среди ржавых железок наверняка находился похищенный из музея наконечник.

Что теперь следовало предпринять?

Надо немедленно обо всем сообщить Генке. Действовать дальше без его помощи рискованно. В таком сложном деле, как разоблачение иностранного шпиона, Янка не стыдился признать руководящую роль своего многоопытного друга. Коварству и хитрости врага надо было противопоставить холодный и ясный ум. Только Генка мог похвастать таким умом!

— Таня, — сказал Янка, — а ты сейчас можешь выйти на улицу?

— Зачем? — недоверчиво спросила Таня.

— Там тебя кто-то ждет… — начал Янка. Однако такое начало было нелепым и ничего не говорило Тане. Проще всего сказать, что на улице ее дожидается Генка. Но, во-первых, это была совершеннейшая неправда: Генка ждал не ее, — а во-вторых, Таня, услышав такое сообщение, могла сделать далеко идущие выводы. И еще неизвестно, как ко всему этому отнесся бы сам Генка. Молниеносно взвесив все и желая дать понять Тане, что дело заваривается очень серьезное, Янка уточнил: — Тебя там ждет один… руководящий товарищ…

— Руководящий? — весело, к великой досаде Янки, переспросила Таня. — Ждет меня? Ах, как интересно!

И она всплеснула тонкими руками, словно собираясь лететь к этому руководящему товарищу.

Такой легкомысленный жест еще больше возмутил Янку, и он сказал холодно:

— Не прыгай!.. Ты его знаешь хорошо… Он все тебе объяснит.

Заинтригованная Таня, глянув в Янкины сердитые глаза, сказала значительно спокойнее:

— Ну что ж, пойдем. Постой здесь, я только пальто надену.

Она побежала по коридору, скрылась за углом, вскоре вернулась, уже в коротком черном пальтишке, красной вязаной шапочке, и весело поскакала впереди Янки вниз по ступенькам так, что Янка едва поспевал за ней.

«Руководящий товарищ» стоял напротив здания гостиницы, у витрины книжного магазина, и от нечего делать с унылым видом кормил голубей разным мусором, который удавалось извлечь из карманов. Ни ему самому, ни голубям это занятие явно не нравилось.

— Генка! — во все горло гаркнул Янка. Стайка голубей с шумом вспорхнула в воздух. Генка радостно поднял глаза и рванулся было к другу, но, увидев, что рядом с его другом стоит Таня, застыл в недоумении. Янка и Таня перебежали через улицу. Узнав, что руководящий товарищ, это — Генка, Таня почему-то ужасно обрадовалась. Янка был слегка оскорблен. Эти девчонки — удивительно странные и загадочные существа. Нет, если бы не Генка, Янка бы никогда не имел никаких дел ни с одной девчонкой, даже с Таней!

Генка первым долгом учинил Тане строгий допрос.

— Как ты сюда попала? Ты что, следила за нами?

— Ничего я не следила, — обиделась Таня.

— Генка, — вмешался Янка, — я сейчас все объясню. На наше счастье, ее мама работает в этой гостинице.

— Что ты говоришь? — удивился Генка. — Не может быть!

— Это почему же не может быть? — опять обиженным тоном спросила Таня. Ей не нравилось, как ведет себя «руководящий товарищ». А возможно, что Янка и не о нем вовсе говорил. Таня перевела взгляд на Янку.

— А где же руководящий товарищ?

— Вот он, перед тобой. — Янка показал на Генку. — Значит, правда, он.

— Ну, мальчики, говорите, зачем вы меня позвали. Говорите скорее, а то уйду.

Янка с мольбой смотрел на друга. Генка должен был придумать какой-то ход. Генка размышлял. Он начинал обдумывать свой «план молниеносной операции».

— Прежде всего, надо где-нибудь сесть, — предложил он. — Стоять неудобно.

Напротив гостиницы высилось здание театра. Возле него был сквер. Все трое направились туда: Таня бегом, страшно заинтересованная всем происходящим; Янка степенно, по-мужски, стараясь шагать пошире; Генка медленно, не обращая внимания на то, что отстает. Его мучила одна мысль: как начать разговор с Таней?

После некоторых размышлений Генка решил начать как можно более серьезно. Легкомысленная Таня должна была сразу понять, что никакие шутки тут неуместны.

Поэтому, как только они сели на широкую садовую скамью, Генка глубоко вздохнул, нахмурил брови и спросил строго:

— Скажи мне, Танька, ты любишь СССР?

— Конечно, люблю, — удивленная этим неожиданным вопросом, ответила девочка.

— А если потребуется, ты сумеешь совершить подвиг?

— Как Зоя?

— Ну… не совсем, как Зоя… Немножко поменьше… Но все-таки подвиг!

Янка ликовал. Вот что значит солидный подход, вот что значит умение работать с людьми! Генка действует гениально. Хорошо, что руководство передано в его надежные руки.

— Что ж… я согласна… Только смотря что!

— Дело заключается в следующем, — продолжал Генка доверительным полушепотом так, что Тане и Янке пришлось придвинуться к нему почти вплотную. Генка знал, что на секретных совещаниях орать нельзя.

— Некий иностранный шпион приехал в наш город и украл одну историческую вещь… Эта историческая вещь теперь лежит у него в номере.

— В четырнадцатом?! — радостно крикнула Таня, разом нарушив правила поведения секретных совещаний. Янка вздрогнул от неожиданности и чуть не брякнулся со скамьи на мокрую землю, потому что сидел на самом краешке, караулил место, чтобы никто посторонний не занял.

— Не знаю, — сказал Генка. — Но дело не в этом. Надо незаметно пробраться туда, взять историческую вещь и вернуть ее Родине.

— Как взять? — не поняла Таня. — Украсть?

Генка поморщился.

— Зачем так грубо? Вернуть вещь законному владельцу, это не значит украсть, а значит только — восстановить справедливость.

— Я что-то тебя плохо понимаю, — с сомнением протянула Таня. Оглянулась на Янку. — Вы, наверное, надо мной подшучиваете.

— Честное пионерское, нет! — впервые повысил голос возмущенный Генка.

А Янка пылко заверил:

— Разве мы такие? Ты что, не знаешь нас? Кто за тебя всегда заступается?

— А что это за историческая вещь? — спросила Таня.

— Это наконечник древнего рыцарского копья, — сказал Генка.

— Нет, вы определенно надо мной подшучиваете, — даже рассердилась Таня.

Терпение Янки начало иссякать.

— С чего ты взяла? — возмутился он. — Зачем нам терять сколько времени, чтобы подшучивать над тобой… Или нам больше делать нечего?

Генка подтолкнул друга локтем.

— Янка, не увлекайся… А ты, Танька, ответь мне прямо — похож я на… инсинуатора?

— Н-нет, — сказала ничего не понявшая Таня.

«Ого!» — отметил про себя восхищенный Янка, решив непременно запомнить заковыристое словечко.

— А на подстрекателя?

— На кого? — опять не поняла Таня.

«Все-таки она какая-то бестолковая, — подумал Янка. — И за что только Генка избрал ее дамой сердца?»

— На того, кто подстрекает других к совершению преступления.

— Нет, не похож.

«А почему ты не спросишь, как она сегодня встретила меня?» — вдруг мучительно захотелось сказать Янке, но он не решился перебить Генку и только засопел.

— Мы нарисуем на бумаге этот наконечник, — продолжал Генка, — чтобы ты знала и по ошибке не взяла у иностранца какую-нибудь другую вещь.

— А потом, когда ты его нам принесешь, — вмешался Янка, озаренный внезапной идеей, — мы вместе пойдем в музей и наденем наконечник на то самое копье, с которого он был снят… Ты сама увидишь, что он подойдет.

Янкины слова, видимо, подействовали на Таню. Однако ее сомнения не были еще рассеяны до конца.

— А вы не ошиблись, ребята? Шпионы обычно взрывают электростанции, фотографируют военные заводы, похищают секретные чертежи… Но мне ни разу не приходилось слышать, чтобы шпион воровал старое копье!

— Наконечник, — поправил Генка, который любил точность.

— Тем более!

— Много ты знаешь! — недовольно сказал Янка. Ему не нравились рассуждения Тани. — Если шпиону надо, он что хочешь украдет… А этот наконечник — из редкой, старинной стали… Он его расплавит, сделает анализ, и тогда, пожалуйста, — готов новый бронебойный снаряд… И этими снарядами враги по нашим танкам бить начнут… Поняла?

Таня ничего не ответила. Было похоже, что она не особенно даже вдумалась в Янкины слова. Ее мучили какие-то свои собственные мысли.

Янка перевел взгляд на друга, ища поддержки. Но Генка тоже молчал.

— Знаешь что, Янка, — сказала наконец Таня, и лицо ее стало удивительно серьезным. — Я никогда в жизни ничего не воровала… даже у шпионов. Поклянись мне самым дорогим на свете, что все, о чем вы говорите, — очень важно и что все это будет для пользы СССР.

— Клянусь… памятью моего отца, — медленно и очень тихо сказал Янка. Однако голос его был твердым. — Все это очень важно, и все для пользы СССР!

Наступила торжественная пауза. Все трое переживали величие минуты. Но вот Таня, вздохнув, решительно произнесла:

— Хорошо! Я согласна помочь вам… Если сегодня тетя Поля будет убирать у иностранца в номере, я попробую… Только, конечно, если его не будет дома…

— А если он будет дома, тогда можно и завтра, — сказал Генка, обрадованный тем, что Таня согласилась.

— Завтра после школы мы можем пойти все вместе и подождать тебя на улице, — добавил Янка. Он боялся, чтобы до завтра Таня не передумала.

— А ну-ка, нарисуйте мне наконечник этого самого копья, — сказала Таня, пропустив мимо ушей Янкины слова, — иначе я могу и вправду по ошибке взять что-нибудь другое, и тогда получится очень неловко.

— Генка, нарисуй, — обратился к другу Янка, — а то вдруг я допущу неточность.

Янка скромно умолчал о том, что вообще смутно представляет себе форму наконечника.

Генка достал из кармана какую-то мятую бумажку, расправил ее на коленях, нарисовал взятым у Янки огрызком карандаша наконечник копья Черного Принца и отдал рисунок Тане.

— Он должен быть вот таким… Конечно, это не очень художественно исполнено, но ты, надеюсь, поймешь.

— Постараюсь понять, — ответила Таня. — До свиданья, ребята!

Простившись с друзьями, Таня пошла в гостиницу. Друзья с уважением смотрели ей вслед. Теперь Янке уже не казалось, что Генка понапрасну избрал Таню дамой своего сердца.

Таня, так же как и Янка, жила вдвоем с мамой. Не удивительно, что девочка значительную часть свободного времени проводила у мамы на работе. Многие служащие гостиницы хорошо знали Таню, и поэтому толстая добродушная уборщица тетя Поля ничуть не удивилась, когда, вернувшись в гостиницу после исторического разговора с борцами за восстановление попранной справедливости, Таня предложила:

— Тетя Поля, давайте я вам помогу подмести в номерах.

— Чудачка ты, — сказала добродушная тетя Поля, — кто же метет вечером, надо мести с утра!

В эту минуту юная героиня впервые подумала о том, что выполнить задание Генки и Янки ей будет нелегко. Ведь в утренние часы, когда в комнатах идет уборка, она бывает в школе, а по вечерам, после обеда, когда она свободна, никакой уборки нет. Если бы здесь был Генка, он непременно отметил бы, что образовался «роковой замкнутый круг». Таня ничего не сказала, она только вздохнула.

— …Да ты слышишь меня или нет? Или, может, уже передумала?

Таня сидела за письменным столом в дежурке у тети Поли. Подняла голову, посмотрела на тетю Полю. А та продолжала:

— О чем это ты так размечталась? Хотела мне помочь, а как до дела дошло, так…

— Что вы, что вы, тетя Поля!.. Я просто задумалась немного… Я охотно помогу! Но ведь вы сами сказали…

— Говорить-то говорила, да совсем запамятовала, что иностранец из четырнадцатого все утро дома сидел, ковырялся с какими-то штуками своими… Только две минуты, как мимо двери прошел… Видно, прогуляться решил. Надо тем временем воспользоваться. Идем, поможешь, что ли.

«Иностранец! Из четырнадцатого!» Нет, видно, сама судьба решила помочь Тане. Через минуту, обгоняя добродушно ворчавшую тетю Полю, Таня понеслась по коридору, катя за собой длинный, похожий на сигару, пылесос.

Внутренний вид комнаты иностранца не оставлял никакого сомнения в том, что ее обитатель — какой-то чудак или, во всяком случае, субъект с большими странностями.

Единственный массивный круглый стол был завален самыми различными предметами рыцарского обихода. Тут лежали большие кубки, щиты, рукоятки мечей затейливой формы, отломанные очень небрежно, блестящие шишаки, миниатюрные красивые коробочки, неизвестно для чего предназначенные…

Таня, не утерпев, схватила один кубок и тут же удивленно воскликнула:

— Тетя Поля, это прямо какие-то чудеса! Такой большой бокал и такой легкий!

— А ты не трогай руками… Кто его знает, для чего оно все предназначено. Все тут легкое, и голова у хозяина тоже, видать, легкая!

За столом у окна стоял мольберт. На длинном узком холсте был в полный рост нарисован тощий рыцарь в доспехах.

— Дон-Кихот! — воскликнула Таня. Но, вглядевшись внимательнее, добавила разочарованно: — Нет, это не Дон-Кихот, тут какие-то цифры написаны, на шлеме номер, на кольчуге номер…

— Говорю тебе, не трогай! — улыбаясь, сказала тетя Поля, водившая по полу пылесосом. — Вот возьми-ка тряпочку да смети со стола. Только вещички клади в том же порядке, в каком лежали… А то он строгий, иностранец-то… Не любит, когда по-другому положишь!..

Взяв тряпку, Таня принялась рыться в предметах, лежащих на столе. Она только делала вид, что смахивает пыль, сама же все время искала металлический наконечник, похожий на тот, рисунок которого дал ей Генка. Но вот из фантастической груды, которая была нагромождена на столе, Таня извлекла плоский ящичек, похожий на тот, в котором хранятся шахматные фигуры. Раскрыла его и едва сдержалась, чтобы не закричать от радости.

В ящичке лежал наконечник. Настоящий, массивный металлический наконечник от рыцарского копья. Если до этой секунды Таню еще точил неприятный червячок сомнения в законности того, что она делает, то теперь этот червячок пропал. Теперь стало ясно, что Генка и Янка не врали, — наконечник действительно был похищен иностранцем из музея. Вещественное доказательство лежало на столе.

Осталось только тщательно сличить найденный наконечник с тем, что был на Генкином рисунке.

Тетя Поля возилась за мольбертом. Таня вытащила из кармашка передника рисунок, посмотрела на него, потом на наконечник, потом опять на рисунок и опять на наконечник.

Он!

Теперь надо было его вынести из комнаты так, чтобы тетя Поля ни о чем не догадалась. Как это сделать? Хитрая Таня придумала.

— Тетя Поля, — вдруг закричала она, — я забыла платок в пальто! У меня, кажется, насморк… Ап-чхи!

И, не ожидая, что скажет тетя Поля, выбежала из комнаты, прижимая к груди найденный предмет.

Ящичек, в котором хранился наконечник, Таня закрыть позабыла. Он так и остался лежать раскрытым.

А что же Рыжий? Что же Витька Тарасюк? Чем кончилась его слежка за Генкой и Янкой?

Как известно, он, выйдя из Исторического музея, направился за своими врагами, ни на секунду не спуская с них глаз. А те следили за иностранцем, не подозревая, что за ними неотступно, как рысь, крадется Рыжий.

Так все четверо они миновали центральные кварталы Старой Риги и подошли к гостинице. Рыжий увидел, что иностранец скрылся в подъезде, а Генка с Янкой, отойдя в сторону, стали совещаться. О чем — неизвестно. Они стояли далеко, а подойти ближе Рыжий боялся.

Напротив гостиницы, через улицу, высилось здание Оперного театра. Рыжий подошел к подъезду, возле которого висели афиши, и сделал вид, что изучает репертуар. Но сам одним глазом все время поглядывал назад, через плечо.

И вдруг Рыжий увидел, что Янка тоже вошел в гостиницу. На улице остался один Генка. От нечего делать Генка стал наблюдать за тем, что происходит вокруг. Каждую секунду он мог заметить Рыжего. Оставаться на улице стало чрезвычайно опасно, и Рыжий нырнул в темноту театрального подъезда, едва не свалив при этом с ног маленькую старушку, которая только что купила два билета на «Лебединое озеро». Старушка вскрикнула, как умирающий лебедь, и крепко стукнула Рыжего дверью. Почесывая ушибленный бок, Рыжий принялся соображать. Минут через пять он осмелился, приоткрыл дверь и высунул нос.

Теперь и Генка исчез! Что оставалось делать Рыжему? Прежде всего, выйти из подъезда, что он и сделал. На улице Рыжий быстро повернул налево и пошел, стараясь как можно быстрее удалиться от опасного места. Он совершенно случайно избежал встречи с Янкой, Генкой и Таней — те минутой раньше прошли мимо театрального подъезда в сквер.

Отойдя на безопасное расстояние, Рыжий опять принялся раздумывать. Неважно, что Янка, а за ним и Генка скрылись. Витька теперь знал самое главное. Ему было известно, где живет иностранец, против которого его враги наверняка что-то замыслили, иначе бы они не стали тайно следить за ним. Скорее всего это было связано с таинственным наконечником.

Гениальное решение, как всегда, пришло совершенно неожиданно. Витька хлопнул себя по лбу и расхохотался. Он придумал! Надо будет проникнуть к иностранцу и предупредить, что против него затевается заговор. Иностранец будет начеку, Генка с Янкой, ничего не подозревая, сунутся к нему… И вот тогда-то наступит долгожданный час возмездия!

Итак, к иностранцу! Но не сегодня, а завтра… Сегодня, чего доброго, еще можно напороться на кого-нибудь из своих врагов.

На следующее утро, еще перед первым уроком, Витька Тарасюк обратил внимание на странное поведение своих недругов. Сначала они вели себя как вполне нормальные люди. Генка, ожидая звонка, вместе с другими ребятами играл во дворе в «зимний футбол» (гонял по снегу обледенелый тряпичный мяч), а Янка спрятался за углом школьного здания и пугал прогуливающихся девчат, внезапно выскакивая с дикими возгласами.

Но как только появилась Таня, оба друга бросились к ней, отвели ее в сторонку, стали о чем-то шептаться, и в одну минуту их словно подменили — оба расцвели, будто выиграли по лотерейному билету автомобиль «москвич».

«Нет, тут определенно что-то не так», — подумал Витька.

Весь день он мучился, терзался и страдал. Генка с Янкой возбужденно перешептывались и старались не отходить далеко от своей парты, как будто в ней лежала какая-нибудь драгоценность. И Таня почему-то вертелась все время возле них и тоже шептала что-то загадочное. Но шептать Танька совершенно не умела, как ни старалась. Одно слово шепнет, а три выпалит громко. Видно, очень уж она волновалась.

Именно благодаря ее неумению говорить шепотом, Витьке удалось узнать такое, что привело его одновременно в восторг и ужас. Оказывается, Таня тоже была в гостинице, стянула у иностранца наконечник, о котором было столько разговоров, и принесла его в школу.

Потрясающая новость! Ну и Танька! Кто бы мог подумать!.. Что, если пойти и рассказать обо всем директору школы? Нет, эти хитрюги Генка с Янкой будут клясться, что они ничего не знают, а Танька заявит, что она нашла наконечник на улице, — и все тут!.. Ничего не добьешься, а ябедой прослывешь… То ли дело, если поисками наконечника займется сам иностранец!.. А где следует искать похитителей наконечника, иностранцу подскажет он, Виктор Тарасюк. И сделает это сегодня же!..

Итак, вчерашнее решение еще больше укрепилось в сознании Рыжего, и, едва дождавшись конца занятий, он прямо после уроков помчался к гостинице, в которой жил иностранец.

Вчера Витька сам видел, как Янка вошел в гостиницу. Казалось, что в этом сложности особой нет.

Но сегодня, когда Витька подошел к подъезду, он убедился, что со стороны многое кажется легче, чем на самом деле.

Не так-то просто будет добраться до иностранца.

Несокрушимым препятствием на пути к заграничному гостю был швейцар, важный и толстый, весь в галунах и позументах.

У подъезда стояло несколько автомашин. Тут были и «москвичи», и «волги», и большой венгерский автобус «икарус», на котором иностранные туристы совершали экскурсии по Риге. Все машины были пустыми. Швейцар время от времени выходил наружу, окидывал взглядом стоящие у подъезда автомобили, словно проверял — все ли на месте, и вновь не спеша скрывался в глубине вестибюля, а тяжелая застекленная дверь плавно захлопывалась за ним.

Рыжий затосковал. Вряд ли удастся пройти незамеченным мимо такого бдительного стража.

«Интересно, а почему вахтеров в гостиницах называют швейцарами?» — от нечего делать подумал Рыжий.

Если б рядом был Генка, он сразу объяснил бы, что выражение «швейцар» пошло от слова «швейцарец», солдат наемного войска, которое в свое время поставляла различным странам скромная Швейцария. Генка добавил бы, что даже и теперь римского папу в Ватикане охраняет швейцарская стража.

Но Генки рядом не было. Поэтому вопрос остался без ответа.

Большая застекленная дверь открывалась очень часто. Разные люди входили в гостиницу и выходили из нее. Рыжий начал прикидывать в уме, нельзя ли пристроиться к кому-нибудь.

Мимо него прошла высокая седая англичанка в белой нейлоновой шубке. Женщина вела за руку мальчика лет шести. Второй мальчуган, постарше, вразвалку шел следом.

«Попробую с ними», — решил Рыжий и сделал было уже шаг вперед, но внезапно остановился ошеломленный.

К подъезду гостиницы подкатил старенький ГАЗ-69.

Рядом с шофером сидел тот самый человек, к которому стремился Рыжий.

Это был знакомый иностранец. Он что-то сказал шоферу, затем неторопливо выбрался из кабины и, прищурившись, посмотрел вверх, в серое небо, откуда сыпался мелкий снежок.

А шофер тем временем тоже вылез, открыл заднюю дверцу и принялся выгружать из «газика» какие-то ящички, похожие на посылочные. Он нагрузил этими ящичками иностранца, четыре взял себе, а один, самый последний, остался на тротуаре. Шофер посмотрел на него сердито, видимо досадуя, что не может захватить с собой, потом перевел взгляд на Витьку Тарасюка, который никак не мог прийти в себя от изумления, и сказал:

— А ну-ка, парнишка, пособи!

Рыжий, как зачарованный, все еще не веря в неожиданное счастье, подошел к ящичку и поднял его. Ящичек был довольно тяжелый, как будто там лежали камни или что-нибудь в этом роде.

Шофер держал на руках пирамиду из таких же ящиков. Ободряюще подмигнув Рыжему, он кивнул головой, пропуская его вперед себя.

— Пошли!

Так Рыжему удалось проскользнуть в гостиницу мимо самого швейцарского носа.

Идя между шофером и иностранцем, Рыжий поднялся на второй этаж. Иностранец остановился у двери комнаты номер четырнадцать и опустил свои ящички на ковер. Шофер и Рыжий сделали то же самое.

Ни слова не сказав спутникам, иностранец отправился к дежурной за ключом от своей комнаты.

А шофер поблагодарил Витьку, протянув ему руку, и сказал:

— Теперь беги. Выход найдешь, не заблудишься?

— Найду, — ответил Рыжий и пошел по коридору, напряженно размышляя о том, что же теперь делать. Уйти из гостиницы, не побывав у иностранца, было никак нельзя. Второй раз такой счастливый случай уже не представится.

И Рыжий дошел до того места, где длинный коридор резко сворачивал влево, спрятался за угол, высунул нос и принялся наблюдать.

Иностранец вернулся из дежурки, открыл дверь и с помощью шофера внес в комнату все свои ящички. Потом шофер простился с иностранцем и пошел по коридору, прямо к Витьке. Витька обеспокоенно огляделся по сторонам, увидел в нескольких шагах от себя дверь, на которой было написано «Мужской туалет», и мышью юркнул туда.

Он просидел в мужском туалете минут пять, прежде чем рискнул снова показаться в коридоре. Шофер прошел мимо. Коридор был пуст. Рыжий выполз из-за угла и с замирающим сердцем направился к комнате иностранца.

Дойдя до двери, Рыжий кашлянул для смелости и постучал. Ему никто не ответил.

Рыжий постучал еще раз.

Опять молчание.

Тогда Рыжий, который, как уже было сказано, обладал характером весьма решительным, толкнул дверь.

Она слегка приоткрылась.

В образовавшуюся щель Рыжий просунул голову и заглянул внутрь.

Комната была пуста.

Вот неудача-то! Уж если не везет, так не везет! Рыжий закрыл дверь и задумался.

Он не заметил, что сзади, в нескольких шагах от него, стоит иностранец, который ходил узнавать насчет писем и, возвращаясь, оказывается, все видел: и то, как Рыжий стучал, и то, как он совал голову в комнату.

Иностранец узнал мальчика, который помогал ему нести ящики. Он решил, что юный помощник хочет получить награду за оказанную услугу, и решил угостить его шоколадными конфетами.

Поэтому иностранец смело шагнул вперед, намереваясь окликнуть Рыжего, но тот, услышав шаги за спиной, вдруг бросился бежать, не оглядываясь, и моментально исчез за поворотом длинного коридора.

«Какой он странный», — подумал иностранец. Впрочем, он тут же забыл о Рыжем, так как был занят своими, более важными делами.

Какие же это были дела?

Что хранилось в ящичках, которые он привез из последней поездки? Тот, что досталось нести Рыжему, весил не меньше двух килограммов. Остальные, наверное, были еще тяжелее, потому что Рыжему дали самый маленький.

Куда ездил иностранец? И почему он предпочел совершить свою поездку в неприметном стареньком «газике»?

Если иностранец был шпионом, то, наверное, очень ловким и опытным. Знал, что старенький «газик» привлечет меньше внимания, чем шикарная «волга».

А может, он вовсе и не был шпионом?

Еще когда Рыжий помогал нести ящичек, он слышал оброненное кем-то, не то шофером, не то самим иностранцем, слово «Кокнесе». Рыжий не обратил на это слово никакого внимания, — ему не до того было. Но человеку наблюдательному и знающему, вроде Генки, короткое, вскользь брошенное словечко наверняка помогло бы приподнять таинственную завесу, окружающую личность иностранца.

В каждом городе, в каждой области, в каждой республике есть места, овеянные легендами, — порой лирическими и светлыми, а подчас — мрачными и кровавыми. Знакомство с этими местами помогает людям яснее воссоздать в своем представлении страницы исторического прошлого. Чтобы картина была по возможности полной, иногда приходится много колесить, собирая старину буквально по крупице.

Человек, интересующийся прошлым Латвии, находится в довольно выгодном положении сравнительно с другими. Дело в том, что многие памятники старины, многие исторические места, вошедшие даже в латышский народный эпос, были сгруппированы на сравнительно небольшом пространстве — от столицы республики Риги до небольшого теперь поселка Кокнесе, известного тем, что там сохранились развалины средневекового замка-гиганта. Чтобы увидеть эти руины, надо было проехать от Риги всего 102 километра по правому берегу величавой Даугавы — так в Латвии называется Западная Двина. Путь к Кокнесе лежал через несколько городков и местечек, в том числе через местечко Лиелварде. Здесь когда-то находился замок, из окна которого, если верить романтической латышской легенде, красавица Лаймдота с волнением наблюдала за страшным поединком между героем Лачплесисом и отвратительным Черным Рыцарем… Да-да, когда-то и в Латвии был свой Черный Рыцарь! От английского Черного Принца он отличался тем, что не имел ни одной привлекательной черты.

И еще немало было здесь интересных мест. Если бы Генка узнал, что иностранец ездил в Кокнесе, то сказал бы, что заграничный гость — не дурак, знает, куда ездить!

А иностранец был, видимо, очень доволен результатами своей поездки. Проводив недоуменным взглядом удиравшего Рыжего, он вошел в свою комнату, напевая заграничную песенку.

Этот странный жилец, очевидно, привык к тому, что в его комнате царил постоянный беспорядок, и поэтому, оглядевшись, поморщился, заметив, что тетя Поля без него тут все тщательно прибрала.

Только на столе по-прежнему высилась девственная груда исторических предметов.

На самом верху лежал раскрытый ящичек — футляр от наконечника, впопыхах брошенный Таней.

Иностранец приблизился к столу, увидел пустой футляр, взял его в руки и принялся задумчиво рассматривать. Потом наконец до иностранца дошло, что футляр пуст. Тут этот спокойный человек начал бурчать и фыркать, точь-в-точь как закипающий чайник, — все громче и громче. Наконец выругался по-английски и стукнул футляром по столу.

Только он успел отшвырнуть футляр, как дверь в номер приоткрылась и в щелку просунулось толстое лицо Рыжего. Иностранец повернулся к двери. Увидев, что его заметили, Рыжий заискивающе улыбнулся. Он ждал, что иностранец пригласит войти, и надувал щеки, стараясь казаться посимпатичней. А иностранец тем временем размышлял. В мозгу его мелькнуло подозрение.

«Этого мальчика я застал у дверей своей комнаты. А что, если он уже успел побывать в ней до того, как я его увидел?»

По мере того как иностранец продолжал разглядывать Витьку, первое неясное подозрение почти перешло в уверенность: наконечник был похищен именно этим толстым мальчуганом. Оставалось выяснить, с какой целью он это сделал и куда за такой короткий срок успел спрятать похищенный предмет.

Чтобы не спугнуть похитителя, иностранец тоже изобразил на своем лице улыбку и принялся манить Витьку пальцем.

— Мальшик… come… in… come… in…

Витька незамедлительно клюнул на эту удочку. Он, собственно, пришел за тем, чтобы познакомиться, и обрадовался, увидев, что иностранец такой симпатяга.

Рыжий гость вошел в комнату. Иностранец продолжал манить его, а сам понемногу пятился, обходя вокруг стола, пока не оказался у двери. Когда путь к бегству был отрезан, иностранец шагнул вперед, взял со стола футляр, раскрыл его и, тыча внутрь пальцем, спросил:

— Это… ты?

— Что я? — не понял Рыжий.

— Ты был сьюда? — продолжал допрашивать иностранец, по-прежнему тыча пальцем в пустой футляр.

— Куда «сюда»?

— Ходить сьюда?

— Ничего я не «ходить»! — начал возмущаться Рыжий, подозревая что-то неладное. — Я только сейчас пришел.

— Это ты цап-цап! — наконец не выдержав, гневно вскричал иностранец.

Так вот оно что! Вместо того, чтобы спросить по-хорошему, а потом, возможно, и поблагодарить за проявленную бдительность, этот тип еще подозревает его в чем-то! Такого оскорбления Рыжий уже вынести не смог. Забыв о всякой осторожности, он гордо шагнул вперед и сказал:

— Это вы бросьте! Насчет «цап-цап» я не занимаюсь. Понятно?

Но иностранец ничего не хотел понимать. Он бросился к Рыжему, схватил его за ворот и завопил:

— Украдал!

Только тут, ощутив прикосновение чужой сильной руки и услышав страшное обвинение, выраженное в достаточно ясной форме, бедный Рыжий уразумел, что произошла большая беда. Теперь не он, а его враги Генка и Янка будут потешаться над ним, когда узнают обо всем. А они наверняка узнают, потому что этот сумасшедший, у которого такие жесткие пальцы, позовет на помощь милицию, милиция сообщит в школу, и тогда доказывай, объясняй, зачем ты пришел в гостиницу!

Рыжий почти никогда не плакал, но тут на его глазах показались слезы.

— Дяденька, вы поймите… Я ничего не воровал, — плача, лепетал Рыжий, надеясь, что его все-таки поймут. — Я пришел предупредить насчет наконечника, который был в музее… Понимаете, не у вас, а в музее. — Рыжий почувствовал, что совершенно запутался, но иностранец при слове «музей» вдруг насторожился и даже слегка отпустил Витькин воротник.

— Museum?..

— Да, да, музи́м, — обрадованно закивал головой Рыжий.

Однако, после короткого размышления, иностранец потащил испуганного Рыжего в коридор, так и не выпустив из рук.

Таня и ее друзья ничего не подозревали о драме, которая разыгралась в гостинице. В тот самый день, когда Витька Тарасюк отправился в роковой для него поход, они, с трудом дождавшись конца занятий, помчались в музей.

Больше всех ликовал Янка. Справедливость восстановлена. Похищенный наконечник найден. Теперь осталось только водрузить его на место.

В музее Таню предстояло провести мимо Симгая. Этого Янка не особенно боялся. В крайнем случае, если Симгай не пустит, можно позвать Сергея Петровича, рассказать ему обо всем и показать возвращенную историческую ценность. Тогда не только пустят, а еще и спасибо скажут.

Но Симгай не задержал ребят. Он лишь спросил, кивнув на их худенькую спутницу:

— Это тоже юный историк?

— Да, — ответил Янка.

Генка неожиданно уточнил:

— Она работает в области нумизматики.

Когда шли по коридору, Янка поинтересовался:

— К чему это ты приплел математику?

— Серый ты человек, — наставительно сказал Генка. — Не математику, а нумизматику. Это такая наука о древних монетах и медалях…

— А ты думаешь, Симгай что-нибудь понял? — не унимался Янка.

Но Таня примиряюще положила ему руку на плечо. Она совсем не протестовала против такого научного звания, и они пошли дальше.

Таня попала в Исторический музей впервые. Она вертела головой в разные стороны, пыталась остановиться возле некоторых экспонатов, хотела разглядеть их внимательно. Но Генка и Янка широкими шагами преодолевали пространство, и она вприпрыжку семенила за ними, чтобы не отстать.

Но вот они подошли к залу, при входе в который стояла Янкина мама. Та с некоторым удивлением взглянула на девочку.

— Это Таня, — не смутившись, пояснил Янка. — Из нашего класса. Мы с Генкой встретили ее совершенно случайно. Оказывается, она до безумия любит музеи. Пришлось пригласить…

Мама посмотрела на Янку. «Ой, братец, врешь ты что-то», — говорили смеющиеся мамины глаза. Однако мама и не подозревала, зачем явилась сюда эта компания, выдававшая себя за любителей старины.

Генка сразу потянул всех в дальний угол зала. Там, в нише, висело знаменитое копье. Возле него стоял знакомый латник, которого Таня слегка испугалась, подумав, что он живой.

— Видишь, пусто! — показывая на верхнюю часть длинной серой палки, шепнул Янка Тане.

— Ничего, сейчас все будет в порядке, — так же шепотом успокоил Генка, вытащил наконечник и, приподнявшись на цыпочки, стал надевать его на копье.

Это был очень торжественный момент. Слабоосвещенный угол зала, поблескивающая фигура древнего латника и тишина, нарушаемая легким сопением Генки, который никак не мог дотянуться до верхушки копья.

— Ну что ты стоишь, как мумия! — не вытерпев, рявкнул Генка на друга. — Помоги-ка лучше, нагнись…

Подчиняясь властному приказанию, Янка безропотно встал на четвереньки. Генка взобрался на него, одной рукой опираясь на Танино плечо, а в другой держа наконечник.

— Так!.. Теперь все! — через несколько секунд удовлетворенно сказал Генка и спрыгнул на пол.

Наконечник наделся довольно свободно. Копье моментально приобрело боевой вид, хоть сейчас протыкай кого хочешь.

Янка выпрямился, отошел на два шага в сторонку, вздохнул с облегчением и удовлетворенно прищурился.

— Как в аптеке!

— Жаль, что потомки не узнают о нашем подвиге, — проговорил, обращаясь к Тане, Генка. — Но не беда. Мы трудимся не для славы.

Таня скромно опустила глаза. В душе она была совсем не против славы.

— Теперь давайте осмотрим выставку, — предложила она.

Генка согласился охотно, чего нельзя было сказать о Янке. После того как наконечник был водружен на место, его интерес к рыцарским временам начал остывать.

Они двинулись вдоль стен зала. Генка, как экскурсовод, — впереди, Таня — за ним, а Янка замыкал шествие и все время отставал.

— Вот из таких ковшей пили рыцари в эпоху Ричарда Львиное Сердце, — остановившись у одного экспоната, сказал Генка с такой гордостью, как будто сам был одним из тех рыцарей.

— Ой, какой большой! — удивилась Таня. — Сюда целый литр войдет.

— Два четыреста, — мрачно уточнил подошедший Янка.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил экскурсовод. Он не любил, когда его перебивали.

— В прошлом году сам стаканами мерил, — ответил Янка.

Генка торопливо повел экскурсию дальше, задержался у высокого, застекленного с трех сторон шкафа, в котором висело длинное парчовое платье, отделанное жемчугом, и сказал:

— А вот такие платья носили невесты и жены рыцарей.

— Прекрасное платье, только оно ужасно большое.

— Та, кому оно принадлежало, была ростом около двух метров, — снова ввязался Янка.

— Тоже мерил? — съязвил Генка.

— Нет, мне Сергей Петрович рассказывал, — спокойно ответил Янка.

Так, передвигаясь от экспоната к экспонату, с Генкиными объяснениями и Янкиными неожиданными добавлениями, они вскоре обошли весь зал и снова очутились возле Янкиной мамы. Она хотела было расспросить Таню о чем-то, но Янка запротестовал:

— Мама, нам некогда, мы торопимся!

Куда они торопятся, кроме самого Янки, никто не знал. Таня явно не торопилась, ей в музее очень понравилось. И совсем здесь не скучно, как думают некоторые девчата… Даже модницам тут есть на что посмотреть. Разве неинтересно, например, своими глазами увидеть платья, которые носили наши прапрапрабабушки? Или их туфли… Точь-в-точь солдатские ботинки на высоких каблуках! Генка говорит, что в этом нет ничего удивительного, — ведь дамы в старину не только ездили в каретах, они ходили и пешком, а тротуаров, таких, как сейчас, тогда не было и в помине. Приходилось, приподняв юбки, прыгать с кочки на кочку, с камешка на камешек… А то и по грязи шлепать…

Тане не хотелось уходить из музея еще и потому, что здесь сегодня она была героиней, находилась в центре внимания, пользовалась уважением таких солидных историков, как Генка и Янка, которые в школе любят задаваться тем, что они историки… А когда уйдешь отсюда, все это кончится.

Генка тоже пока никуда не торопился, но видя, что друг его помрачнел, из солидарности не стал спорить. Он только посмотрел на Таню и, чтобы успокоить ее, сказал:

— Мы проводим тебя до самой гостиницы. Я и Янка.

— С удовольствием, — подтвердил Янка, но видно было, что насчет удовольствия он врет. Счастье, что Таня была своя, — другую девчонку он вообще бы не пошел провожать.

— Только я пойду сзади, — заявил Янка. — Вы с Генкой идите впереди, а я сзади, потому что на тротуаре тесно.

И опять он соврал. Он не хотел вовсе не потому, что на тротуаре тесно, а потому, что у него испортилось настроение. А почему у него испортилось настроение, Янка и сам не знал хорошенько. Неужели из ревности? Неужели он ревновал своего друга к Тане? Нет, нет! Что вы!

Так они шли всю дорогу — Генка рядом с Таней, а сзади, в некотором отдалении, мрачный Янка.

Шаг за шагом друзья незаметно дошли до гостиницы. У подъезда остановились.

— До свиданья, Таня — любезно сказал Генка. — Вот мы тебя и довели. Сегодня больше, наверно, не увидимся.

— Наверняка не увидимся, — уже не так любезно сказал Янка. — У меня нет столько свободного времени, чтобы разгуливать по гостиницам.

— Ну, что ж, — вздохнула Таня. — Тогда до свидания.

Пожала друзьям руки и ушла.

— Пойдем в рыболовный магазин, — предложил Янка. — Надоели мне все эти копья!

Генка не выразил особенного восторга, но не стал возражать. В магазин так в магазин… В рыболовный так в рыболовный! Тем более, что пора готовиться к подледному лову.

Для того чтобы попасть в главный магазин охотничьих и рыболовных принадлежностей, пришлось пройти еще квартала три по старой части города. Спортивный отдел находился на верхнем этаже огромного здания универмага. Необходимые для подледного лова принадлежности имелись в продаже в большом выборе.

У Янки просто глаза разбежались при виде всех этих сказочных рыболовных богатств. Он знал, что и Генка тоже заядлый рыбак, и поэтому был слегка удивлен, когда, восхищенно толкнув друга, заметил, что тот не разделяет его восторга. Мысли Генки витали где-то далеко.

— О чем ты думаешь? — не вытерпев, спросил Янка. Любой бы на его месте не вытерпел: под стеклами витрины, под самым носом, лежат пакетики с импортными крючками мал мала меньше, мотки голубой лески, подводные поплавки, — а Генка ничего этого не замечает, смотрит в потолок, как будто собрался сочинять стихи. Только очень важная причина могла отвлечь его внимание. Янка стал мысленно перебирать все вероятные причины. В музее все в порядке… После музея они проводили Таню… Прощаясь, Генка был подозрительно любезен… Неужели он думает о ней? Нет, нет, так низко пасть?.. Это невозможно! Но как ни перебирал в памяти Янка все события последних часов, другой причины, которой можно было бы объяснить внезапный приступ задумчивости, не было. Толкнув друга под бок, Янка еще раз повторил:

— Генка, о чем ты мечтаешь? Неужели о Таньке?.. Но ведь мы с ней увидимся завтра же!

— Дурак, — спокойно отрезал Генка.

Янка собрался было обидеться, но следующие слова, сказанные другом, заставили его насторожиться.

— Я думаю о том, — продолжал Генка, — что надо стараться не только раскрыть преступление, но и устранить причины, его породившие.

— Устранить причины, породившие преступление?.. Но при чем здесь удочки? Я ничего не понимаю.

— Какие там удочки, — недовольно сказал Генка. Его огорчила непонятливость Янки. — Я думаю вовсе не об удочках.

— А о чем же? Ведь мы пришли в магазин… Продавщица и так уже смотрит на нас как на подозрительных.

И действительно, молоденькая продавщица, заметив, что два школьника довольно долго топчутся возле витрины, но ничего не покупают и даже не глядят на витрину, уже бросила в их сторону несколько косых взглядов.

Не обратив никакого внимания на предостерегающее замечание друга, Генка взял его за рукав, оттащил шага на два в сторону от прилавка и, нагнувшись к самому уху, прошипел:

— Запомни!.. Иностранец может украсть наконечник второй раз и спрятать его так, что больше уже не найдешь!.. Вот о чем я думал, когда говорил тебе, что надо устранить причины, породившие преступление… Понял, наконец?

Янка понял, но не так, как надо.

— Значит, ты хочешь… устранить иностранца?! — вытаращив глаза, воскликнул он.

— Ну вот еще! Зачем он мне нужен? — сказал Генка. — Я думал о том, как бы вполне приличным путем лишить его возможности повторить похищение.

Наконец-то Янка понял.

— Самый приличный путь — предупредить маму, — решительно заявил он. — Рассказать ей все! Бежим сейчас же!.. Может, он уже стянул.

— Не надо шарахаться в крайности, — осадил друга Генка. — Так быстро он этого сделать не успеет. А насчет мамы предложение неплохое. С ней надо поговорить сегодня же… Айда в музей!

Они вышли из универмага и направились к музею с таким расчетом, чтобы пройти через центральную часть города. Уже начинало темнеть. Зажглись первые огни неоновых реклам. Людей на улицах стало больше.

— Идем скорей, а то музей закроют, — торопил Янка.

— Не закроют, — успокаивал Генка, но все же прибавил шагу. Вскоре друзья опять были в музее. Бросились на выставку, взглянули на копье и облегченно вздохнули. Все было в порядке.

Теперь следовало предупредить Янкину мать, чтобы она оберегала наконечник от хищных рук иностранца. Задача предстояла довольно тонкая и довольно сложная. Как поступить? Рассказать полностью всю историю, связанную с наконечником, или только часть ее, достаточную для того, чтобы Янкина мама могла успешно выполнять свои функции бдительного стража?

Генка исходил из того, что лишних лиц никогда в тайны посвящать не следует. Надо, ничего маме не говоря, просто попросить, чтобы она внимательно приглядывала за той нишей, где висит копье Черного Принца, особенно когда на горизонте покажется иностранец.

— Так она ничего не поймет, — сказал Янка, отвергая это предложение. — Еще обидится… Как будто она и без нас не знает, что надо внимательно следить за тем, чтобы ни один экспонат не украли.

— Тогда ей нужно рассказать все, — после некоторого колебания согласился Генка. — Пусть она наполнится негодованием к похитителю и повысит бдительность.

— Я боюсь, что она наполнится негодованием не к тому, к кому следует, — задумчиво почесав затылок, заметил Янка. — Ей наверняка не понравится, что мы хозяйничаем в музее, как будто это наш собственный музей, а не государственный… Ведь про Таньку тоже придется рассказать, про то, как она помогала нам восстанавливать справедливость…

— Что же ты предлагаешь? — спросил Генка.

— Я предлагаю… — начал было Янка, но не успел закончить свою фразу. В дальнем конце коридора с грохотом открылась дверь, и гулкий коридор сразу наполнился шумом голосов.

В этом шуме наметанное ухо Генки сразу уловило всхлипывания Рыжего, быструю речь возмущенного иностранца и вежливый, даже подобострастный голос Симгая.

Шум приближался. Друзья не раздумывая шмыгнули в соседний зал. И вовремя. На пороге комнаты, откуда они только что вышли, показалась живописная группа: рослый милиционер, державший за руку заплаканного Рыжего, гневно пыхтящий иностранец и Симгай со щеткой.

— Я не брал, дяденька милиционер! Честное слово, не брал! — вопил Рыжий.

— А вот сейчас мы все выясним, — степенно отвечал милиционер, не выпуская, однако, руку Рыжего. — Так где здесь директор? — обратился он уже к сопровождавшему их Симгаю.

— А вот сюда, будьте любезны, — забежав вперед, ответил Симгай. — Его кабинет — за этим залом.

Вся группа пересекла зал и скрылась в маленьком коридорчике, в который выходила дверь директорского кабинета.

Генка с Янкой вышли из своего убежища.

— Вот это да! — выпалил Янка. — Рыжий!..

Генка был удивлен не меньше Янки. Но к его удивлению сразу же примешалась настороженность. Почему именно Рыжий каким-то непостижимым, каким-то загадочным образом оказался связанным с «их» иностранцем? Тут было над чем поломать голову.

— Ты слышал, как он оправдывался? — продолжал удивляться Янка. — Видно, иностранец обвиняет его в краже.

— А мы знаем, что иностранец сам жулик, — добавил Генка. — Получается что-то странное… Одним нам тут нипочем не разобраться… Пошли лучше, послушаем!

В практике сыщиков могут возникнуть самые различные ситуации. Надо быть готовым к любой неожиданности. Если где-нибудь по-соседству преступники ведут между собой беседу, — замри и не дыши столько, сколько будет надо, пока они не кончат свои кровавые откровения; если встретишься с кем-либо из них на узкой тропе, — не отступай, а смело бросайся вперед, предварительно повторив в уме все знакомые приемы самбо. Если найдешь клочки разорванного письма, того самого письма, от которого зависит судьба ложно обвиненного, — сиди и склеивай по кусочку, пока оно все не предстанет перед тобой в своем документальном всеоружии.

А иногда требуется попросту отойти в сторонку и ждать, что будет дальше.

Так вышло и на этот раз.

Они юркнули в маленький коридорчик и, затаив дыхание, остановились возле двери директорского кабинета, стараясь уловить хотя бы отдельные обрывки слов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ

В кабинете директора иностранец попытался было заговорить на ломаном русском языке; потом, когда из этого ничего не получилось, произнес длинную фразу по-английски и под конец потребовал, чтобы пригласили «толмеджа» — переводчика.

Янкина мама сбегала за Сергеем Петровичем, который хорошо знал английский язык. Иностранец, увидев «толмеджа», обрадовался и заговорил так быстро, что даже Сергей Петрович в первую минуту ничего не мог понять.

Милиционер, заметив, что Сергей Петрович находится в состоянии легкого замешательства, решил начать объяснения сам.

— Дело тут такого рода, — начал он неторопливо и степенно, но Рыжего все не отпускал. — Гражданин иностранец задержал у себя в номере вот этого мальчика. Означенный мальчик показал, что он якобы явился предупредить иностранца о замышляемой краже… Только вот относительно объекта кражи я не совсем допонял: какого-то принца у вас из музея собирались похитить…

— И не принца вовсе, а наконечник с копья! — горячо перебил Рыжий, сразу перестав всхлипывать. — Я на уроке слышал, как Генка с Янкой договаривались…

— Ну, ты помолчи, — сказал несколько смущенный милиционер. — Твое слово потом!

Он очень кстати прервал излияния Рыжего; при упоминании имени Янки мать насторожилась: уж не ее ли это сорванец? В коридоре Янка толкнул дружка локтем в бок.

— Может, исчезнем, пока не поздно, а?..

Генка сердито огрызнулся.

— Не выдумывай! Лучше слушай, что говорит иностранец. Ведь мы-то знаем, что вор — он, а не Рыжий.

А иностранец в эту минуту разразился длинной тирадой по-английски.

— О чем это он? — полюбопытствовал представитель власти.

— Дело в том, — перевел Сергей Петрович, — что этот разгневанный гражданин — художник иностранной фирмы «Двадцатый век Люкс»…

— Yes, yes, Lux! — живо подтвердил иностранец.

— …их кинофирма, — продолжал Сергей Петрович, — готовит к постановке фильм из рыцарских времен. Этот художник получил разрешение побывать на нашей выставке и сделать здесь ряд зарисовок для кинофильма… Ведь наша коллекция рыцарского вооружения — одна из крупнейших в стране, — доверительно закончил Сергей Петрович.

— Так, так… — кивал головой степенный милиционер, который пока что понял очень мало. — А этот, как его, Черный Принц?

— Да не Черный Принц, — опять не вытерпел Рыжий, — а наконечник копья Черного Принца!

— А тут дело такое, — продолжал свои объяснения Сергей Петрович. — Иностранец изготовил модель наконечника одного из рыцарских копий, и этот наконечник у него был похищен из номера… Вскоре после исчезновения наконечника в номер вошел вот этот мальчик. — Сергей Петрович показал на Рыжего. — Иностранец заподозрил его в краже, задержал и привел в отделение милиции. Ну, а остальное вы уже знаете.

— Но этот мальчик что-то толкует насчет какого-то Черного Принца, — сказал милиционер. Он старался честно разобраться в создавшейся путанице и даже слегка вспотел от непривычного нервного напряжения. Милиционер был молодой. Чаще всего ему приходилось дежурить на Центральном рижском рынке, где иностранцы, если и попадались, то группами, как экскурсанты; а принца до сих пор не было замечено ни одного… А тут вдруг сразу, — и принц, и к тому же не простой, а черный.

— Насчет Черного Принца — это просто недоразумение, — спокойно ответил Сергей Петрович. — Наконечник копья Черного Принца находится на месте, с ним ничего не случилось… Идемте в зал, я покажу.

Сергей Петрович приоткрыл дверь в коридор и остановился, пропуская гостей вперед. Эта задержка спасла Генку с Янкой. Они опять вихрем пролетели через выставочный зал и скрылись в примыкающем к нему помещении.

— Вот, можете убедиться, — сказал Сергей Петрович, войдя в выставочный зал и приглашая гостей к нише, где висело копье Черного Принца. Гости растянулись цепочкой. Нетерпеливый иностранец уже вырвался вперед, а за ним, на некотором расстоянии, вышагивал милиционер, держа Рыжего «за ручку». Если бы Рыжий не был заплаканным, можно было подумать, что это папа с сыном пришли на экскурсию в выходной день.

Сзади плелся Симгай, волоча за собой щетку. Он смотрел на Рыжего, укоризненно качал головой и что-то бормотал себе под нос.

Обогнув латника, Сергей Петрович подошел к нише и, сделав рукой любезный жест хозяина, произнес:

— Как видите, товарищи, — наконечник на месте! Он никуда не исчезал.

Иностранец, который шел первым, поглядел, куда ему показывали, сделал еще шаг, вдруг застыл на миг, приглядываясь, и затем рванулся вперед. Сдернул наконечник с копья и завопил:

— Моя! Украдал! Цап-цап!..

— Позвольте, позвольте, я взгляну, — сказал слегка смущенный Сергей Петрович. Взял из рук иностранца наконечник, внимательно рассмотрел его и, еще более смутившись, пробормотал: — М-да… Странно, очень странно. Это не наш наконечник… И вообще это что-то совсем другое… Позвольте, это всего-навсего — модель…

Держа незнакомый предмет в вытянутой руке, Сергей Петрович, прищурившись, изучал его, никак не в силах понять, очевидно, что же все это означает?

Но тут иностранец вырвал наконечник, прижал его к груди и выпалил по-английски очередную гневную фразу.

— Так, понятно, — сказал милиционер и наконец отпустил Рыжего. — Если наконечник… виноват, модель… очутилась в музее, значит, этот мальчик в краже означенной модели не виноват.

— Конечно, не виноват, дяденька милиционер! — обрадованно завопил Рыжий.

Милиционер посмотрел на Рыжего так, как будто видел его впервые, и вдруг скомандовал:

— А ну-ка, давай отсюда! Раз, два, три!

По счету «три» Рыжий повернулся и, едва не сбив с ног Симгая, помчался к выходу.

— А теперь, — продолжал милиционер, обращаясь к Сергею Петровичу, — попрошу вручить модель наконечника гражданину иностранцу под расписку, во избежание международных осложнений… Я вам больше не нужен? — спросил милиционер у иностранца, забыв, что тот не понимает по-русски. Впрочем, тут же спохватился, откозырял всем, даже Симгаю, и степенно удалился.

Иностранец, повертев наконечник в руках, засунул его до половины в карман брюк, хотел закурить, но, видимо, вовремя вспомнил, что в музее курить нельзя, и сердито зачмокал пустой трубкой. Сергей Петрович продолжал выражать сожаление, уверяя, что музей ко всему происшедшему не имеет никакого отношения, что все это лишь досадное недоразумение.

Однако иностранец никак не мог успокоиться. Он раскрыл свой объемистый блокнот, попробовал рисовать, но у него вместо экспонатов получались какие-то чертики. Наконец, захлопнув блокнот, иностранец ушел. Симгай вышел из зала следом за ним. Сергей Петрович остался один. Он продолжал стоять возле ниши, с видом крайнего удивления пожимая плечами:

— Нич-чего не понимаю.

А в это время, в некотором отдалении от него, Янка и Генка, вышедшие из убежища, перешептывались между собой.

— Иди ты первым, — шипел Янка, — как будто ты только что пришел, а я пойду немного погодя, как будто ничего не знаю…

— А что я ему скажу? — артачился Генка. — У меня самого в голове все перевернулось… Какая-то модель, шут бы ее задрал!..

— Тогда идем вместе.

— Айда!

Напустив на себя независимый вид, друзья сделали несколько шагов по направлению к Сергею Петровичу, но тут же струхнули и подошли довольно робко.

— Здравствуйте, Сергей Петрович, — нерешительно произнес Генка.

Сергей Петрович обернулся, увидел, кто стоит перед ним, и равнодушно буркнул: «Здравствуйте», потому что сейчас ему было не до ребят.

— Что такое случилось, Сергей Петрович? — ягнячьим голоском спросил Янка.

— Понимаете, дорогие друзья, — ответил Сергей Петрович, который всегда употреблял такое обращение, когда сердился, — случилась нелепица. Пропал наконечник с копья Черного Принца, а вместо него на копье, неведомо каким образом, очутилась модель, муляж, изготовленный одним из уважаемых посетителей нашего музея, иностранным художником.

— Муляж? — недоверчиво переспросил Генка. — Насколько мне известно, муляжи делают из гипса или, на худой конец, из папье-маше, а этот… — Тут Генка вовремя прикусил язык и закончил: — Разве этот тоже был из папье-маше?

— Нет, он был металлический, — не заметив, что Генка едва не проговорился, ответил Сергей Петрович. — Но это не меняет сути. Все равно подделка!

— А где же настоящий наконечник? — спросил Янка.

— Пропал! Глупо, но факт!.. Глупо, потому что такая вещь никому не нужна.

— Как не нужна? — запротестовал ученый Генка. — Ведь он был из сверхтвердой сарацинской стали, секрет которой неизвестен!

— Э, какое там, — отмахнулся Сергей Петрович. — Давно известен. Еще в девятнадцатом веке уральские мастера раскрыли этот секрет. А в сравнении с нашей современной ванадиевой сталью сарацинский сплав — простая железка.

— Значит, и аспирант его стянуть не мог, — разочарованно сказал Янка.

— Какой аспирант? — насторожился Сергей Петрович.

— А здесь один сумасшедший бегает… с кадыком.

Сергею Петровичу было всего двадцать восемь лет. Счастливый возраст, в котором разум уже стал спокойным, а юношеская фантазия еще не потеряла своей остроты. Поэтому Янкины предположения насчет коварных замыслов аспиранта были выслушаны с интересом. Впрочем, Сергей Петрович тут же рассмеялся.

— Самое любопытное, что этот аспирант — не металлург и ему секреты сплавов совершенно не нужны.

— А кто же он? — спросил сбитый с толку Янка.

— Он вроде меня, археолог.

Сергей Петрович ответил не совсем точно. Сам он окончил исторический факультет. Археология была его второй профессией. Увлекаясь ею, он любил утверждать: «На свете есть лишь одно — будущее!»

— Тогда зачем же существует археология? — подшучивали товарищи.

— Для того чтобы ученый, копаясь в старине, смелее утверждал права будущего.

В жизни попадаются люди с характерами архивариусов, по странной случайности работающие в области разведки будущего. Сергей Петрович, напротив, был историком с пламенным темпераментом новатора. Он даже внешностью напоминал революционера начала девятисотых годов: длинные волосы, вдохновенное открытое лицо, ясные глаза за очками в тонкой металлической оправе, быстрота движений, без намека на суетливость, такая же точность и быстрота в восприятии окружающего.

И наряду с этим в Сергее Петровиче было много детского, чистого, восторженного…

Янка приходил к матери в музей довольно часто. Он ходил сюда еще до того, как сдружился с Генкой. Здесь в музее и было положено начало историческому знакомству с Сергеем Петровичем. Состоялось оно, надо сказать правду, не по Янкиной инициативе. Это маме хотелось, чтобы сын пристрастился к чему-нибудь путному, не бегал зря по улицам. А так как самым симпатичным и самым общительным тут был Сергей Петрович, то мама и познакомила Янку с ним. В момент знакомства сыну была дана характеристика, существенно отличающаяся от тех, которые приходилось слышать Янке от мамы в иной обстановке.

— Мой Янка — хороший мальчишка, — говорила мама. — Добрый и смышленый. Одна беда — отца у нас нет… Уж вы им займитесь, Сергей Петрович.

Сергей Петрович знал Янкину трагедию, видел, что мальчик очень болезненно переживает ее, и в разговорах старался не касаться этой темы. На первых порах отношение парнишки к Сергею Петровичу было сдержанным: практичный Янка не мог всерьез восторгаться человеком, живущим в отвлеченном мире старины.

Но после того как Янка познакомился и сдружился с Генкой и тот, независимо от Сергея Петровича, приподнял перед другом завесу, за которой скрывались древние миры, когда он рассказал о страшных гуннах, которые иссекали себе подбородки ножами, чтобы помешать расти бороде, об испанском короле Карле Третьем, который загонял в ограду оленей и косуль и расстреливал их из пушек, — тогда трезвомыслящий друг начал проявлять некоторый интерес к истории.

Надо ли говорить, что Генку и Сергея Петровича свел Янка? Свел, гордясь перед одним — своим начитанным другом, а перед другим — своей близостью к таким людям, как Сергей Петрович.

…Услышав, что подозрительный аспирант оказался всего-навсего безобидным археологом, оба друга заметно приуныли. Подозревать больше некого, вся таинственность рассеялась. В конце концов выяснится, что наконечник свалила тряпкой уборщица или зацепил щеткой Симгай, когда обметал пыль, и предмет, вокруг которого разгорелось было столько страстей, преспокойно валяется, наверно, где-нибудь в уголке или в мусорном ведре.

Друзья стояли, скучая. А Сергей Петрович тем временем все внимательнее и внимательнее всматривался в их лица и затем спросил, осененный внезапной мыслью:

— А вы почему тут сегодня очутились?

— Мы? — переспросил Янка и замялся. — Мы к маме пришли…

Генка отвел глаза в сторону. Сергей Петрович взял его за руку и повернул к себе.

— А ну-ка, признавайтесь, какое отношение ко всему тому, что здесь произошло, имеете лично вы?

— Мы? — переспросил на этот раз Генка и бросил быстрый взгляд на Янку. Увы, этого взгляда для Сергея Петровича оказалось достаточно.

— Выкладывайте, куда делся наконечник и что это за фокус вышел с иностранцем!

Сергей Петрович хотел говорить строго, но это у него не получилось. Он уже достаточно хорошо успел изучить характеры обоих «любителей старины». Если книжник Генка имел хоть какое-то отношение к загадочной истории с наконечником, следовало ожидать самого неожиданного объяснения, такого, что старик Вальтер Скотт ахнул бы! Плохо только, что романтично настроенные юные историки без разрешения трогают музейные экспонаты. Подумав об этом, Сергей Петрович нахмурился по-настоящему.

— Ну, я жду.

— Говори ты, — произнес, наконец, Генка, подтолкнув Янку, своего человека в музее. — Только береги честь женщины!

— Что такое? — удивился Сергей Петрович.

— Ничего, — ответил Янка, уразумев смысл поданного сигнала. — Мы с Генкой пришли на выставку, увидели, что наконечник с копья Черного Принца пропал, стали выслеживать похитителя, выследили, тайком взяли у него похищенный наконечник…

— И вот теперь оказалось, что это совсем не тот, — грустно закончил Янка.

— А при чем здесь женщина?

— Увы! — искренне вздохнул Генка. — Действительно, женщина оказалась ни при чем.

— Нам так хотелось найти наконечник, — сердито сказал Янка. — И вот, здравствуйте-пожалуйста, что из этого получилось.

— Эх, где они, славные рыцарские времена, — горько промолвил Генка. — Где вы, удары меча о кольчугу, где ты, плач полонянок, где она, романтика старины? Разве в наши дни могут быть настоящие приключения? Один таинственный иностранец попался, и тот оказался не шпионом, а каким-то дурацким художником.

— Скука и тоска! — мрачно резюмировал Янка.

Сергей Петрович перевел взгляд с одной кислой физиономии на другую и невольно улыбнулся.

— Чудаки! Вы забыли самое главное — наконечник-то ведь не найден!

— Ну и что, раз он железный, — пренебрежительно бросил Янка.

— Но он — исторический! А исторические вещи не имеют права пропадать бесследно.

— Что же вы предлагаете?

— Искать!

— Где? Как?

— Когда в темноте или тумане странствующий рыцарь собьется с пути, что он делает? Генка, отвечай!

— Бросает поводья, чтобы лошадь нашла дорогу сама, — ответил Генка.

— Устраивает нас такая позиция?

— Н-нет.

— Вот тебе и славные рыцарские времена, вот тебе и плач полонянок! — поддразнил Сергей Петрович. — А теперь вопрос Янке: если с пути собьется партизанский разведчик, что делает он?

— Он сам находит правильный путь! — решительно заявил Янка.

— Да! Хотя бы для этого ему пришлось вернуться назад и вновь, с самого начала, пройти все… И мы, братцы, начнем все с начала! Прежде всего, узнаем, как, когда и при каких обстоятельствах попало в музей копье Черного Принца.

Янка разинул рот от удивления.

— Разве это теперь можно узнать?

— Конечно! Обо всем нам расскажет инвентарная книга. Пошли со мной!

Обняв воспрянувших духом друзей, Сергей Петрович потащил их в канцелярию.

В тот самый момент, когда все трое дошли до канцелярии и Сергей Петрович собрался открыть дверь, в коридоре появилась Янкина мама. Она быстро спешила к ним.

Янку это не особенно обрадовало. Он шепнул Генке:

— Зря мы ее не посвятили в наши дела. Теперь нам было бы в двадцать раз спокойнее.

Друзья проторчали в музее целый день. Так долго они не задерживались еще ни разу. Музей уже был закрыт, а они все еще были здесь. Это наверняка не понравится маме.

Но, к удивлению Янки и Генки, мама почти не обратила на них внимания. Правда, она спросила: «Почему вы тут торчите до сих пор?» Но не успел Янка раскрыть рот, для того чтобы ответить, как мама уже повернулась к Сергею Петровичу и сказала, заметно волнуясь:

— Из военкомата звонят… Вызывают меня к телефону…

— Наконец-то! — обрадованно воскликнул Сергей Петрович. — Это очень хорошо!

— Еще неизвестно, хорошо или плохо. Вот бегу…

Короткие фразы, которыми обменялись между собой Сергей Петрович и Янкина мама, ничего не значили для постороннего, но Генка и Янка сразу поняли весь важный смысл этого коротенького разговора.

Генка толкнул друга в бок.

— Ты слышишь?

— Слышу, — ответил Янка тихо.

Если бы при этой сцене присутствовал еще кто-нибудь, он наверняка ничего бы не понял. Даже Симгай, который был посвящен во многие музейные дела, тоже, наверное, удивился бы этим загадочным словам.

Все трое, не сговариваясь, уступили дорогу. Сергей Петрович открыл дверь, и Янкина мама первой вошла в канцелярию.

В жизни каждого человека, даже очень молодого, бывают ответственные моменты, когда надо напрячь всю волю, чтобы сохранить спокойствие. Сейчас такой момент наступил для Янки.

Генка, как верный друг, тоже сразу позабыл про всякие пропавшие наконечники. История, которая его так занимала, моментально вылетела из головы. То, что он сейчас услышал, было значительно важнее.

Речь шла о чести Янкиного отца.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧТО СКАЗАЛ ВОЕНКОМ

В историческом музее канцелярия была тоже историческая. Массивный письменный стол у окна относился к эпохе Людовика XIV, стулья были золоченые, обитые синим бархатом; занавески на окнах, сделанные из бамбуковых дранок и разрисованные тушью, попали сюда из далекой восточной страны. Даже чернильница на столе была какая-то особенная, выточенная из куска черного базальта.

Рядом с чернильницей, под стеклянным колпаком красовались массивные бронзовые часы, настолько редкие, что никто не рисковал их заводить, и поэтому они с первого дня своего появления здесь неизменно показывали одно и то же время.

Янкина мама, сопровождаемая Сергеем Петровичем и ребятами, подошла к письменному столу эпохи Людовика XIV. На столе стоял потертый телефонный аппарат. Трубка была снята. Мама приложила ее к уху и сказала:

— Алло? Я слушаю.

— Это гражданка Янсон Анна Карловна? — спросил на другом конце провода звонкий мужской голос.

— Да.

— Говорят из республиканского военкомата. Вы не могли бы прийти сейчас к товарищу военкому?

— Сейчас? — с волнением повторила Янкина мама.

— Да. Военком хочет лично побеседовать с вами. Завтра он уезжает на целый месяц… Разговор очень важный.

Мама заволновалась еще больше. Правой рукой продолжая держать возле уха телефонную трубку, она левой провела по волосам, на миг прикусила губу и повторила, запинаясь:

— Важный разговор?.. Значит, что-то удалось узнать?

— А это вам скажет сам военком… Ну, как, приедете?

— Да-да, — живо сказала мама, — я приеду сейчас же!

Хотя ни Янка, ни Генка, ни Сергей Петрович не слышали того, что говорили из военкомата маме, они сразу все поняли и бросились к ней, едва только она положила трубку.

— Мама, возьми меня с собой! — заорал Янка.

— И меня, — попросил Генка. — Я могу подождать в коридоре, пока вы будете разговаривать.

— Разговор действительно важный, если военком вызывает вас так поздно, — сказал Сергей Петрович. — И, по-моему, приятный, — добавил он тут же. — Потому что все неприятное давно уже известно… Берите такси и поезжайте. Ребят следует захватить тоже. Это не помешает…

— Я могу подождать в коридоре, — снова сказал Генка.

Простившись с Сергеем Петровичем, все трое вышли на улицу. Служебные двери музея выходили в маленький и очень узкий тупик. Здесь даже днем было темно, а сейчас, вечером, особенно после яркого света музейной канцелярии, все вокруг казалось залитым черной тушью. Только в доме напротив свет горел в двух окнах. В одном из них, на занавеске, качалась тень человека, стоящего вверх ногами. Это никого не удивило. И Янка и Генка и мама знали, что в доме напротив находится общежитие артистов цирка.

Генка, которому так и не ответили определенно, — берут его с собой или нет, — стал удивительно любезным. Ему очень хотелось поехать в военкомат.

— Анна Карловна, вы с Янкой подождите здесь, а я пойду пригоню такси, — предложил этот хитрец и тут же исчез за углом. Там, на большой площади, недалеко от музея, была стоянка такси.

Янка скептически хмыкнул. Он очень сомневался, чтобы шофер такси послушался Генку.

— Идем к нему навстречу, — предложил Янка.

Мама, занятая своими мыслями, ничего не ответила и машинально пошла вперед.

Они свернули за угол, прошли несколько десятков шагов, и тут Янка убедился, что его друг — не хвастун. Осветив обоих белыми лучами фар, к ним подъехала «победа». В кабине рядом с шофером сидел Генка и стучал пальцем по стеклу, чтобы привлечь к себе внимание.

Ничего не поделаешь — Янке пришлось сесть сзади, вместе с мамой. Конечно, захоти она только, Генка бы в три счета вылетел с переднего сидения. Но маме, видно, было не до того. Она назвала шоферу адрес и надолго замолчала.

Машина тронулась, быстро пересекла площадь, некоторое время покрутилась по лабиринту тесных улиц Старого города и вскоре вырвалась на асфальтовый простор одной из центральных магистралей.

Улица была ярко освещена. В темном небе над ней тянулись две бесконечные линии продолговатых жестяных ковшиков, в которые были заключены яркие лампы дневного света. На миг Янке показалось, что они едут по длинному-длинному тоннелю.

Стенами этого тоннеля были дома. Вот справа промелькнула большая витрина касс Аэрофлота со знакомым макетом летящего ТУ-114. Макет был маленькой копией воздушного лайнера. За целлофановой пленкой иллюминаторов днем даже были видны кукольные фигурки пассажиров. А к одному иллюминатору прильнула хорошенькая стюардесса.

В аэрофлотской кассе можно было купить билет куда хочешь — во Владивосток, в Сочи, а то и в Индию или Китай… Янке давно уже хотелось покататься на самолете, но мама, к сожалению, не разделяла этих настроений. Эх, если б отец был жив! Они бы обязательно куда-нибудь слетали! И непременно на ТУ-114! Ведь это самый лучший пассажирский самолет в мире!

Теперь такси мчалось по кварталу, который почти весь состоял из новеньких, только недавно построенных домов. Вообще-то говоря, в этом не было ничего удивительного — за последние годы в Риге выросли целые «жилые массивы», как их называли взрослые. Но этот квартал был Янке особенно знаком. Тут, в одном из новых домов, жил бывший Янкин сосед, Колька Васюков. Его родители работали на Рижской ТЭЦ, а старший брат был конструктором электропоездов… Интересно, а если бы отец был жив, чем бы он занимался? Наверное, стал бы директором какого-нибудь крупного завода.

— Папа… — незаметно для самого себя вдруг тихо сказал Янка.

Но мама услышала и, вздохнув, медленно проговорила, словно отвечая на свои мысли:

— Все равно его уже нет в живых…

Янка не решился ничего возразить. Он и сам понимал: надежды на то, что отец жив, не осталось никакой. Генка тоже ничего не сказал. Он вдруг вспомнил о собственном отце, который, живой и здоровый, уже давно ждет его дома и наверняка не похвалит за эту вечернюю прогулку.

Отец Генки был врачом-терапевтом и придерживался теории, что успеха в жизни добиваются лишь те люди, которые рано ложатся спать и рано встают. Генке эта теория была очень не по нутру: он любил утром поваляться в кровати, а ночью тайком почитать книжку, особенно если о рыцарях.

Конечно, Генкин отец был посвящен в трагическую историю Янки. И если бы он знал в эту минуту, что его сын принимает участие в очень важной поездке, связанной именно с этой историей, он бы, конечно, не сердился и, тем более, не волновался.

Но беда в том, что он ничего не знал и мог превратно истолковать длительное Генкино отсутствие. «Ведь я еще не обедал, — с ужасом подумал Генка. — Мои тарелки стоят на столе, а папа ходит мимо них и нервничает еще больше».

Генка с замиранием сердца глянул на освещенный циферблат автомобильных часов, и страх его усилился. Было без двадцати десять. Так поздно, не предупредив родных, он еще никогда домой не возвращался. Он уже начал подумывать о том, не выйти ли ему, не отправиться ли домой, но решил, что не стоит — все равно теперь бесполезно.

— Товарищ водитель, а у вас точные часы? — с деланным равнодушием спросил Генка.

— До сих пор были точными, — сухо ответил пожилой шофер. Он не привык катать мальчишек в такси, да еще в поздний час. — А ты что, сомневаешься?

— Нет, — смущенно протянул Генка и умолк. Ему было обидно, что Янка не поддержал разговора. Он уже собрался было обратиться к другу за поддержкой, но в эту минуту машина остановилась.

— Приехали, — сказала Янкина мать.

Генка сам открыл дверцу и выпрыгнул первым. Янка тоже хотел открыть свою дверцу, но у него ничего не получилось. Тогда Генка нажал ручку снаружи. Дверца открылась. Янка, который давил изнутри плечом, чуть не вывалился в снег.

— Никто не просил тебя… — недовольно сказал он. — Я бы и сам справился.

Мама расплатилась с шофером и вылезла тоже. Машина уехала. Все трое остались на тротуаре возле двухэтажного, очень красивого дома. К входной двери вели три ступеньки. Справа висела табличка с надписью на двух языках — латышском и русском: «Республиканский военный комиссариат».

— Пошли, — сказала мама, подталкивая ребят к двери. Они поднялись по ступенькам, вошли в просторный вестибюль, где сидел дежурный.

Когда все трое проходили мимо дежурного, толстого сержанта, сидевшего за маленьким столиком, Янкина мама сказала, что они к военкому, и назвала свою фамилию.

Толстый сержант вопросительно посмотрел на ребят и спросил:

— Все по одному делу?

— Все. — не спросясь, выпалил Янка.

Кабинет военкома находился на втором этаже. Дверь была приоткрыта. В полуосвещенный коридор падал свет. Никаких стульев для ожидания Генка в коридоре не заметил. Мама постучала и спросила:

— Можно?

— Войдите, — ответили из кабинета.

Мама вошла. Янка за ней. Оставаться в полутемном коридоре, да еще в таком, где не видно ни одного стула, было очевидной нелепостью. Генка набрался духу и храбро шагнул вслед за Янкой.

Республиканский военком, седой, широкоплечий полковник, встав из-за стола, тепло поздоровался с Янкиной мамой. Он уже знал ее. Потом посмотрел на ребят и сказал:

— А я думал, что у вас только один…

— Один и есть, — ответила Янкина мама. — Вот этот. — Она показала на Янку. Генка замер. Сейчас его выпроводят в темный коридор, а то и еще подальше. Но Янкина мама продолжала ласково: — А второй — его друг, Гена.

— Генрих Полянский, — уточнил Янка.

— Я могу подождать в коридоре… — неуверенно промолвил Генка и фальшиво улыбнулся.

— Нет, зачем же в коридоре, — ответил военком. — Оставайся, раз ты друг. Дружбу надо ценить… Дружба — это, брат, великое дело. Стульев в кабинете хватит. Размещайтесь… Вон там… А вас, Анна Карловна, я прошу вот сюда, поближе.

Янкина мама села возле стола. Друзья скромно заняли два местечка в сторонке и не отрываясь смотрели на военкома.

Приближался ответственный момент. Все понимали это. И Анна Карловна, и ее сын, и Генка, и сам военком.

Лицо полковника стало серьезным. Сидя напротив своей гостьи, в зеленоватом свете настольной лампы, он напоминал одного из тех добрых шотландских танов, которым, как знал Генка, очень трудно жилось из-за их любви к людям и прямодушия. Слегка откашлявшись, военком вытащил из ящика желтую картонную папку. Положил ее перед собой.

Янка не отрывал глаз от этой папки. Сейчас она расскажет о судьбе отца. Янка вдруг услышал, как бьется его сердце. Он слышал каждый удар.

«Жив, жив, жив», — стучало Янкино сердце.

Военком раскрыл папку, вынул оттуда какую-то очень маленькую, как показалось Янке, бумажку и посмотрел на Янкину маму.

— Анна Карловна, — сказал военком, — вы сообщили нам, что в Минске живет фронтовой товарищ вашего мужа, Мацкевич Александр Степанович, который может дать необходимые показания для оформления вам пенсии, как вдове партизанского командира.

«Умер! — вдруг молнией прорезало Янкино сознание. — Вдове!.. Значит, все-таки умер…»

Анна Карловна была не в силах ответить что-либо. Она лишь слегка кивнула головой, давая знать, что слышит и понимает все, что говорит ей военком.

На Генку никто не обращал внимания. Он вытянул шею вперед, стараясь не пропустить ни одного слова. И не потому, что его мучило любопытство, — нет, он понимал, он чувствовал, что в эти минуты происходит что-то очень-очень важное в жизни Янки. И если бы Янка взглянул сейчас на своего друга, он бы удивился: Генка совсем не был похож на того обычного парнишку с насмешливо прищуренными глазами, каким его знали в школе. Глаза Генки были грустными, и дышал он тяжело.

— Мы немедленно послали запрос в Минск, — продолжал военком, — и вот сегодня получили ответ. Прочтите… — Он протянул бумажку маме, но она слабо оттолкнула ее:

— Нет, нет, уж вы сами…

Тогда военком еще раз откашлялся и медленно начал читать:

— «На ваш запрос сообщаем, что с гр-ном Мацкевичем А. С. побеседовать не удалось, так как за четыре дня до получения запроса гр-н Мацкевич А. С. скончался в Минской городской больнице в результате застарелого тяжелого сердечного заболевания. Военком города Минска, подпись».

Полковник вздохнул. Стало тихо. Янка ничего не мог понять. Он с нетерпением ожидал, что же будет дальше? Неужели это все? А как же его отец? Из этой бумажки совершенно неясно, жив он или умер?

Но мама поняла. Она опустила голову и просидела так с полминуты. Все молчали. Это молчание, возможно, продлилось бы еще, но военком прервал его.

— Итак, ответ очень неутешительный, — сказал он. — Я знал, что вам будет тяжело, и поэтому решил сам сообщить обо всем… Решил и потому, что хочу добавить от себя: не отчаивайтесь, Анна Карловна! Наверняка еще отыщутся боевые друзья вашего мужа, которые остались в живых. Они дадут необходимые показания, и вы получите пенсию, на что, по моему глубокому убеждению, имеете полное право.

«При чем тут пенсия! — вдруг захотелось крикнуть Янке. — Я хочу знать, что с моим отцом? Что с моим папой?»

Он с трудом удержался, чтобы не сказать это вслух.

Мама поднялась со стула и протянула военкому руку.

— Спасибо, товарищ полковник. Ну, пойдем, Янка!

Она держалась твердо.

— Никуда вы не пойдете… Я прикажу вас всех развезти по домам, — возразил военком. Сняв телефонную трубку, он коротко бросил: — Мою машину к подъезду! Идемте, я вас провожу… А ты что приуныл, герой? — обратился военком к Янке. — Это не дело!.. Я уверен, что мы добудем необходимые документы, и все будет в порядке.

— Он потому расстроился, что говорят — его отец жив, — неожиданно брякнул долго молчавший Генка и, смутившись, что его могут не так понять, добавил: — Жив и находится в Америке… Конечно, мы этому не верим, — опять добавил он.

Казалось, что сообщение Генки не произвело на военкома никакого впечатления. По крайней мере он ничем не выдал себя. Он довольно спокойно хлопнул Янку по плечу и сказал:

— Вранье все это… Ложь! Грязные сплетни…

И только по тону, каким были сказаны эти слова, все поняли, что военком тоже возмущен оскорбительным подозрением, касающимся Янкиного отца. Поняли потому, что в спокойном голосе военкома чувствовался сдержанный гнев.

Янке было очень приятно узнать, что этот седой полковник, который наверняка успел многое повидать на своем веку и плохого и хорошего, верит в его отца.

И Янка впервые за весь вечер улыбнулся.

Военком проводил гостей до самой машины, приказал, чтобы шофер Генку непременно тоже отвез домой, и, прощаясь, вдруг задержал в своей большой и теплой руке потную Янкину пятерню. Потную потому, что Янка очень волновался.

— Послушай, что я тебе скажу… Был у меня один знакомый… военный человек… — Полковник отпустил Янкину руку, вынул носовой платок и провел им по губам. — Это был честный человек, коммунист… Но враги нашего народа оклеветали его, и этот честный коммунист был посажен в тюрьму. — Военком теперь говорил запинаясь, словно с трудом выдавливал каждое слово. — И все отвернулись от этого человека… даже многие бывшие друзья… А сын этого человека сказал: «Я не буду знать ни минуты покоя до тех пор, пока не докажу всем, что мой отец оклеветан… Я, — сказал сын, — отдам для этого всю свою жизнь, но добьюсь правды…» Теперь этот честный коммунист опять стал военным… и даже занимает довольно большой пост…

Все то время, пока полковник говорил, Генка внимательно смотрел на него. По мере того как рассказ подходил к концу, Генка все с большим интересом всматривался в лицо полковника. А когда тот, закончив, вздохнул, Генка вдруг прищурился и быстро спросил:

— А где он занимает большой пост? В нашем городе?

Как-то странно посмотрев на Генку, военком ответил:

— Да.

Никто не понял, зачем Генка задал этот вопрос. Все посмотрели на него в недоумении, даже солдат-шофер, который во время рассказа военкома открыл свою дверцу и слушал. Но Генка, не глядя ни на кого, подошел к военкому совсем близко и спросил, неожиданно глотнув воздуху в середине фразы:

— А… ваш сын?.. Где он теперь?

Янка удивленно посмотрел на полковника, потом перевел взгляд на Генку. «Какой сын? Откуда сын? Ничего невозможно понять!»

Но, к еще большему удивлению Янки, военком вдруг погладил Генку по голове и ответил:

— Мой сын тоже здесь, в Риге… Он математик, доцент, преподает в университете.

Потом, обратившись к Янкиной матери, добавил:

— Парнишка верно догадался… Это я рассказал о себе.

— Товарищ военком… товарищ полковник! — вдруг быстро-быстро заговорил Янка, словно боясь, что его перебьют. — Я тоже отдам все, я тоже буду так стараться, как никогда не старался, и непременно добьюсь правды!

— Вот и отлично, — серьезно сказал военком. — Я в этом уверен… тем более, что ты не один. Мы все тебе будем помогать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПОЛЬЗА МУЗЕЙНЫХ ЗАПИСЕЙ

Генка думал, что его друг после беседы с военкомом станет совершенно другим, подчинит все свои поступки и мысли одной-единственной цели, то есть будет действовать в строгом соответствии с торжественным обещанием, данным полковнику. Что касается Генки, он действовал бы именно так. Если бы его отца-терапевта стали преследовать, ну, скажем, за неправильно поставленный диагноз, Генка облачился бы в широкие белые одежды, провел несколько дней в посту и размышлениях для просветления духа, а потом пошел бы по соответствующим инстанциям добиваться правды, клеймить позором клеветников, опорочивших его отца, который, конечно, никогда не мог поставить неверного диагноза.

Но этот странный Янка на другой день пришел в школу как ни в чем не бывало, пробегая по коридору, «причесал» карандашной резинкой плаксу Ингу; мимоходом дал кому-то подножку, а на уроке, когда все успокоились, вдруг шепнул Генке:

— Не забыть бы нам сегодня насчет музея… Надо же до конца выяснить, куда делся наконечник.

«И в самом деле, — подумал Генка, — как это я мог забыть о таком важном вопросе?»

Подмывало спросить, какие же первые шаги думает все-таки сделать Янка в другом, в том самом направлении? В конце концов Генка, не вытерпев, спросил бы, но Янка опередил его. Он сказал:

— А насчет отца мы с мамой пока договорились так: она будет продолжать поиски его фронтовых товарищей, писать письма, а я ей обеспечу тыл — буду ходить на базар, подметать комнаты и получше учиться… А надо будет — выполню любое задание!

Быстро прикинув в уме, Генка решил, что так, пожалуй, лучше, чем ходить в белом облачении.

Окончательно успокоенный, он подтолкнул друга:

— А Рыжий-то, Рыжий… Сидит как ни в чем не бывало… Будто милиционер вовсе и не его приводил.

Другу очень хотелось поиздеваться над Рыжим, прозрачно намекнуть на то, что кое-кто видел его вчера в Историческом музее и слышал, каким противным голосом Рыжий ревел: «Дяденька милиционер, я не бра-ал!»

Янка поделился своими мыслями с Генкой. Тот сперва горячо поддержал это предложение, но к концу урока, перед тем как вот-вот должен был прозвенеть звонок, вдруг остыл. А когда после звонка Янка метнулся было к Рыжему, сказал:

— Постой, не надо.

И, поймав недоуменный взгляд друга, пояснил:

— В работе разведчиков главное — конспирация. По-моему, Рыжий не должен знать, что мы его видели в музее. Мы обязаны в обстановке глубокой тайны собрать все, что имеет хоть какое-нибудь отношение к наконечнику копья Черного Принца. Ведь наконечник еще не найден… Понятно?

— Понятно, — недовольно буркнул Янка и исподтишка погрозил Рыжему кулаком.

Недовольным он был потому, что никак не мог согласиться с Генкой. Не извлечь выгоду из такого дела? Непростительно. Не использовать такой великолепный козырь против Рыжего? Просто глупо… Что случилось с Генкой? Это совершенно не похоже на него. Пусть необходима конспирация, пусть нужна обстановка глубокой тайны, — но разве нельзя, не нарушая конспирации, послать Рыжему скромную записку: «Да здравствует советская милиция!»? Он не такой глупый, он все поймет или, во всяком случае, достаточно поймет, чтобы начать трястись от страха разоблачения… Нет, поведение Генки совершенно необъяснимо!

Янка возмущался, потому что не знал причины внезапной перемены Генкиного настроения. А причина была простая: у Генки вчера вечером состоялся очень неприятный разговор с родителями. Папа-терапевт поставил довольно точный диагноз: «Увлечениедревнейисториейвущербостальнымпреподаваемымвшколепредметам». Курс лечения состоял из многих пунктов. Самый первый пункт гласил: «После уроков идти прямо домой и ни в какие музеи без разрешения не ходить».

Генка клятвенно утверждал, что, несмотря на папин опыт, диагноз поставлен совершенно неверный, — они вчера никакой историей не занимались, а ездили в военкомат… Но папа и слышать ничего не хотел.

«Как же теперь быть с наконечником знаменитого копья? — обеспокоенно думал Генка. — Он так и останется ненайденным?»

И когда ни о чем не подозревающий Янка после уроков опять потащил друга в музей, Генка согласился.

«Схожу ненадолго», — решил он.

Сергей Петрович о результатах вчерашнего визита к военкому уже все узнал от Анны Карловны и поэтому ни о чем ребят не спрашивал. Встретив обоих друзей в коридоре, он кивнул им и сразу же перешел к делу:

— Вы не забыли, на чем мы остановились вчера?

— Нет, — ответил Янка.

А Генка добавил:

— Мы остановились на полпути к инвентарной книге.

Попав в музей, он тут же позабыл о недавних домашних неприятностях. Он уже рвался вперед, на поиски; ему теперь не терпелось узнать, какие приятные неожиданности таит в себе инвентарная книга. Янка исподтишка смотрел на друга и радовался: Генка опять стал нормальным человеком.

— Молодцы, — похвалил юных историков Сергей Петрович. — Люблю точность!.. А сегодня мы не будем терять времени и направим свои стопы к заповедной книге.

Последние, несколько подозрительные по своему пафосу слова относились к Янке, но он этого не заметил. Анна Карловна со всеми подробностями рассказала Сергею Петровичу, как ее сын торжественно обещал республиканскому военкому приложить все усилия, чтобы узнать правду об отце. Увы, в распоряжении Янки было очень мало возможностей для этого. Он обещал под впечатлением рассказа военкома, не обратив внимания на одну существенную деталь: разницу в возрасте. Сын полковника был взрослым человеком, а Янка — мальчишкой.

«Как только он все поймет, — думал Сергей Петрович, шагая во главе группы по направлению к канцелярии, — то огорчится еще больше. Надо, обязательно надо всячески отвлекать его… Как хорошо, что под руку подвернулась эта смешная история с пропавшим наконечником. Смешная? Ну, конечно!.. Кому он мог понадобиться всерьез? Никому… Валяется где-нибудь на полу… Надо сказать этому чудаковатому сторожу Сирмгайле, чтобы поискал… Пусть это не уникальный экспонат, однако нельзя же допускать, чтобы из музея что-либо пропадало! Но если даже я и узнаю, где находится этот злополучный наконечник, все равно постараюсь подольше хранить тайну. Пусть эти историки строят самые невероятные предположения… Пусть Янка ищет! Лучше Черный Принц, чем черные мысли».

Вся компания, преодолев лабиринт музейных коридоров, вскоре была в канцелярии. Здесь, возле уже известного стола эпохи Людовика XIV, в углу стоял тяжелый черный шкаф (неизвестно какой эпохи). В этом шкафу хранились музейные документы.

— Сейчас мы откроем шкаф, и на нас пахнет стариной! — мечтательно произнес Генка, закатив глаза в предвкушении приятного момента.

Сергей Петрович медленно повернул маленький ключик. Дверца открылась с легким скрипом, как положено в сказках. Но из шкафа потянуло почему-то не стариной, а дешевыми духами. Генка оскорбленно поморщился.

— Не волнуйтесь, — успокоил Сергей Петрович. — В этом шкафу наша машинистка держит свою сумочку… Не будем обращать внимания на мелкие человеческие слабости… А вот и заповедная книга!

Он извлек из пачки документов большую и довольно толстую книгу в черном переплете с уголками. Бережно положил ее на исторический стол.

— А теперь — замрите! Начинается самое интересное.

Но друзей не надо было предупреждать, они и так от волнения еле дышали.

Быстро перелистав несколько страниц, Сергей Петрович нашел какой-то номер. Как и полагалось в таких случаях, этот номер служил лишь ключом к какой-то записи. Запись отослала ищущего на сто тридцатую страницу. Отыскав ее, Сергей Петрович (против инвентарного номера 1124) прочитал:

— «Копье деревянное, с металлическим наконечником и чашкой. Судя по конфигурации наконечника, относится к XIV веку. Вороненая сталь инкрустирована золотым узором. Есть основания полагать, что копье принадлежало Черному Принцу. Пожертвовано 20 декабря 1945 года гражданином Индриксоном А. О.».

Тут же был записан адрес гражданина Индриксона А. О.

— Ну? Что я говорил? — поблескивая глазами из-за очков, торжествующе спросил Сергей Петрович.

Генка сразу обрадовался. Ему уже не стоялось на месте. Надо скорее бежать к Индриксону А. О., поговорить, расспросить, узнать о загадочном наконечнике все что можно, и тогда, конечно, будет значительно легче вести поиски. Но рассудительного Янку зажечь было не так-то легко.

— Пожертвовал в сорок пятом! А сейчас какой год?

— Пятьдесят шестой. Ну и что? — нетерпеливо спросил Генка.

— А то, что, может, он уже умер, этот Индриксон.

— Возможно, — согласился Сергей Петрович.

— Или уехал из Риги.

— И это может быть… Но, дорогой скептик, излишние опасения никогда не помогали делу. — Сергей Петрович перевел быстрый взгляд на Генку и продолжал: — Равно, как и излишние восторги.

— Надо ехать к нему без всяких разговоров, и все, — сказал Генка, недовольный, что его упрекнули в легкомысленном отношении к серьезным вещам.

— Конечно, проверить не мешает, — сказал Янка.

— Вот мы возьмем и проверим, — подхватил Сергей Петрович. — Прямо сейчас!

Уже вечерело. В экспозиционных залах зажгли свет. Пальто Сергея Петровича висело в канцелярии. Он быстро накинул его и взглянул на часы, конечно, не на те, которые стояли на столе, а на свои ручные. До закрытия музея оставалось двадцать минут.

— Э, ладно! Управятся без нас. Пошли!

По правилам Янке следовало бы сказать матери, что он уходит, но Анна Карловна сама должна была догадаться об этом по грохоту, с которым пронеслись Генка и Янка к выходу мимо растерянного Симгая.

— Куда это вы? — еле успел спросить Симгай у Сергея Петровича, который крупными шагами догонял ребят.

— По делу государственной важности, — громко, так, чтобы услышали Генка и Янка, ответил Сергей Петрович.

Симгай с недоумением пожал плечами, потом, шаркая своими ужасными ботинками, не спеша направился на вешалку, нашел там укромный уголок, достал из кармана флакон странной формы и вылил его содержимое себе в рот. Тыльной стороной ладони вытер пышные усы, крякнул и сказал со вздохом:

— Эх, дети, дети…

А те, к кому относились эти слова, уже спешили по заснеженным рижским улицам к гражданину Индриксону А. О., который должен был пролить свет на таинственную историю.

Свежий воздух несколько охладил горячую Генкину голову. Историк вспомнил о строгом предписании папы-терапевта и сразу приуныл. Впрочем, приуныл он ненадолго. Он припомнил фразу, брошенную Сергеем Петровичем Симгаю, и спросил:

— Сергей Петрович, вы действительно считаете, что мы занимаемся делом государственной важности?

— Вне всякого сомнения! — серьезно ответил Сергей Петрович. — Ты скажи, разве я похож на человека, который способен заниматься пустяками?

— Конечно, нет! — обрадованно воскликнул Генка.

Угрызения совести уже не мучили его. Дело государственной важности! Перед этим строгий наказ родителей оказался бессильным.

А Сергей Петрович перевел взгляд на Янку и подумал: «Что ж, разве это малое дело — отвлечь тебя от горьких мыслей, дорогой мальчишка? Разве государству будет приятно, если все, у кого отцы погибли на воине, начнут грустить и перестанут интересоваться жизнью, которая их окружает?.. Воспитание мужественных ребят — это действительно государственное дело».

— Янка! — позвал Сергей Петрович.

Тот сразу обернулся.

— Что?

— Нет, нет… Ничего.

И они продолжали путь. Янка так ничего и не понял. Он не умел читать в чужих сердцах.

Гражданин Индриксон А. О., к счастью, жил не очень далеко от музея. Надо было пройти по нескольким извилистым маленьким улочкам Старого города, а потом выйти к каналу — он отделял старую часть города от новой.

Здесь, по соседству с каналом, и находился дом, в котором обитал гражданин Индриксон А. О. Здание было зажато в ряду таких же домов и ничем примечательным не выделялось. Правда, подъезд был оригинальным: по обеим его сторонам сидели каменные львы. Но это свидетельствовало лишь о вкусах того, кому в свое время принадлежал дом. Когда-то здесь был квартал богатых домовладельцев.

— Стоп! — остановил Сергей Петрович одержимого Генку, когда тот, прочитав над освещенным подъездом номер дома, метнулся было к парадному. — Не так горячо, мой друг!.. Прошу не забывать, что мы идем к постороннему, незнакомому нам человеку. Это раз!.. Нужный нам человек живет в этом доме давно, во всяком случае с тысяча девятьсот сорок пятого года… наверняка… Это два!.. Где он нашел копье? В этом доме? Мы пока не знаем. Допустим, что здесь… На всякий случай, начнем нашу работу с наружного осмотра объекта. Ну-ка, Янка, не хлопай глазами, а дай нам устное описание объекта.

Янка, польщенный тем, что обратились к нему, а не к всеведущему Генке, принял ученый вид (заложив руки за спину, одну ногу отставил назад и нахмурил брови) и забубнил до тошноты монотонно:

— Трехэтажный дом, кирпичной кладки, облицован темно-серой штукатуркой. Построен сравнительно недавно, уже в нашем веке…

— Верно, — подтвердил Сергей Петрович, с удовольствием наблюдавший за тем, как Янкин острый взгляд скользил по фасаду. — Раз построен недавно, следовательно копье могло попасть сюда только случайно.

— А тогда нечего тратить время на разглядывание! — вмешался нетерпеливый Генка. — Пошли! — И он опять рванулся к парадному.

— …но дом новый, значит хорошо оборудованный, — продолжал Янка, не обращая внимания на нетерпение товарища.

— Хотя слово «оборудованный» не совсем подходит к слову «дом», — сказал Сергей Петрович, — я прощаю тебе эту неточность за то, что ты правильно уловил суть… Когда Рига была оккупирована немцами, в самые лучшие дома, естественно, вселялись самые большие начальники…

— Теперь понял! — радостно завопил Генка. — В этом доме мог жить какой-нибудь важный фашист, который собирал коллекцию холодного оружия.

— Верно. Мы создали довольно стройную систему предположений. Осталось лишь подтвердить, насколько все это совпадает с действительностью.

— Я пойду первым, — заявил Генка, но Янка, оттолкнув его, метнулся вперед. Однако самбист Генка успел подставить ножку, и оба друга свалились, едва не сбив с ног самого Сергея Петровича.

Возня продолжалась несколько секунд. За эти несколько секунд Сергей Петрович постарался собраться с мыслями.

Прежде всего, следует занять ясную позицию во всем этом деле. Инженер Индриксон, конечно, не знает, что весь поход к нему затеян главным образом из-за Янки. Инженеру Индриксону и не следует этого знать. Он должен понять, что в розысках наконечника заинтересован прежде всего музей, официальным представителем которого является Сергей Петрович… Внушить эту мысль будет нетрудно, потому что экспонат есть экспонат и, если он пропал, надо сделать все, чтобы его найти… Даже посетить того, кто в свое время его пожертвовал.

Правда, Сергей Петрович не знал, что за гражданин этот самый Индриксон А. О.? Обладает ли он достаточным чувством юмора, чтобы правильно оценить внезапное вечернее вторжение? Не примет ли он своих гостей за сумасшедших? И пожелает ли вообще с ними разговаривать? А самое главное, — живет ли он по-прежнему в этом доме?

«Спокойствие, спокойствие! Все выяснится через несколько минут».

На чистенькой и ярко освещенной лестничной площадке второго этажа все трое остановились перед дверью, обитой черной клеенкой. Янка мужественно нажал кнопку звонка.

За дверью послышались шаркающие шаги.

— Отойдите, — шепнул Сергей Петрович. — Главным разведчиком буду я.

Дверь приоткрылась. В щелку просунулось сморщенное старушечье лицо. Старуха увидела Янку и недовольно проскрипела:

— Тебе кого?.. Петьки нету дома.

Не дав ошеломленному Янке ответить, она захлопнула дверь и загремела цепочкой. Рассерженный Янка снова потянулся к звонку. Генка беззвучно хохотал.

— Бедный Петька!.. Он сегодня не увидит своего лучшего друга…

— Заткнись! — огрызнулся Янка. — Она меня с кем-то спутала.

— Неужели? — изумился Генка. — Такую яркую, неповторимую личность?

Генка злорадствовал, потому что был уязвлен явным предпочтением, которое оказывал сегодня Янке Сергей Петрович.

— Тебе же сказали — отойди, — придя на помощь Янке, сказал Сергей Петрович. — Повторяю, что главным разведчиком буду я.

Он позвонил, и сморщенное старушечье лицо высунулось снова.

— Мне нужен товарищ Индриксон, — сказал Сергей Петрович, загородив собой Янку с Генкой. — Он живет здесь?

Друзья замерли и в ту же минуту услышали с облегчением:

— Здесь, проходите.

Старуха открыла наконец дверь и впустила Сергея Петровича, а за ним, с некоторым изумлением, и Генку с Янкой. Все трое очутились в узенькой прихожей.

Комната, в которой жил Индриксон, находилась в самом конце коридорчика. Из-под двери пробивался свет. Янка постучал.

— Прошу, — раздался низкий мужской голос. Сергей Петрович ощупью нашел дверную ручку, толкнул ее. Дверь подалась, открылась. И гости вошли.

Комната оказалась довольно большой, вытянутой в длину. Обставлена она была скромно, по-деловому. Слева — письменный стол, на котором лежал исчерченный лист ватмана, освещенный круглым пятном света настольной лампы. У двери стоял маленький полированный столик, на нем радиоприемник. Справа был желтый кожаный диван с книжной полкой, служащей продолжением спинки. На стенах висело множество гравюр, фотоснимков, рисунков в рамках и без рамок.

Хозяин комнаты — невысокий, плотный человек лет пятидесяти, с добрым, чуть усталым лицом, седой, — перед приходом гостей, видимо, отдыхал. Он поднялся с дивана, захлопнул полы темно-красного теплого халата и спросил, еще не совсем проснувшись:

— Чем могу служить?

— Мы из музея, — сразу начал Сергей Петрович. И немного помедлив, добавил: — Вам это ничего не говорит?

— Посмотрим, — загадочно ответил Индриксон. — А это что, научные сотрудники? — хитро прищурившись, кивнул он в сторону ребят.

— Юные историки, — за двоих ответил Янка.

— А-а… Ну тогда прошу садиться.

В эту минуту Генка что-то увидел на стене. Разинув рот, он как загипнотизированный подошел к ней и уставился взглядом на какую-то гравюру или репродукцию, — Сергей Петрович издалека не мог хорошенько разобрать. Он уже на всякий случай протянул руку, чтобы усадить Генку на стул, но тут вдруг заговорил Янка. Он задал вопрос хозяину:

— В музейной книге написано «Индриксон А. О.». А как вас зовут полностью?

— Александр Оттович, — с улыбкой ответил Индриксон.

— Вы научный работник?

— Нет, я инженер.

Теперь раздался какой-то звук, нечто среднее между всхлипыванием и стоном. Этот звук издал Генка, который, сняв шапку и заложив руки за спину, глядел на стену.

— Сергей Петрович… сюда, — с трудом выговорил Генка.

— Что случилось?

— Смотрите! Смотрите скорей!

Генка ткнул пальцем в небольшую репродукцию, которую он перед этим так долго и пристально разглядывал. На репродукции была изображена фигура рыцаря, по пояс, отлитая из черного, блестящего чугуна. На голове рыцаря был остроконечный шлем. Из-под шлема на широкие плечи опускался подшлемник, сплетенный из мелких колец, похожий на вязаный головной убор, который иногда носят лыжники. Для лица оставался сравнительно небольшой вырез овальной формы. Лицо рыцаря было смиренным и строгим. Опущенные, с легким косым разрезом, глаза, чуть длинный прямой нос, прямые, плотно сжатые губы. С верхней губы на подшлемник падали длинные, похожие на жгутики усы. Закованный в чешуйчатые латы с изображением лилий и львов, рыцарь держал перед собой молитвенно сложенные руки в тяжелых перчатках.

Под репродукцией стояла подпись: «Черный Принц. Надгробная статуя в Кентерберийском соборе».

— Что? Иль знакомый? — с добродушной усмешкой спросил Александр Оттович.

— Черный Принц… — ничего не слыша, прошептал Генка. — Так вот он какой!

— А ты что-нибудь знаешь о Черном Принце? — поддразнивая, продолжал инженер.

— А то нет! — обиделся Генка. — Он жил в четырнадцатом веке. Отец его был английский король.

— Молодец! — удовлетворенно проговорил инженер, который, видимо, сам питал симпатию к легендарному отпрыску королевской фамилии. — А знаешь ли ты, что Шекспир написал трагедию о Черном Принце и его отце?

— Н-нет… не знаю, — честно сознался Генка.

— Дай-ка мне вон ту книгу, толстую, в сером переплете. — Инженер указал на книжную полку. Генка встал на носки, взял толстую книгу в сером переплете и прочитал с благоговением:

— Библиотека великих писателей. Шекспир. Том пятый. Брокгауз и Эфрон.

Потом протянул книгу инженеру. Сергей Петрович и Янка молча наблюдали эту сцену.

— Вот, послушай!.. Это говорит сам Черный Принц, — торжественно произнес инженер, раскрыл книгу и, почти не глядя в нее, на память принялся декламировать, полузакрыв глаза:

— Привет и благодарность вам от сердца, лорды!

Преодолев и зимние невзгоды

И ярость волн морских, уйдя от бездн

Зияющих, от скал вооруженных, —

Привел корабль я к пристани желанной,

Где все мои надежды, и награда;

И вот я здесь, коленопреклоненный,

А вот и жатва первая меча,

Которую я снял в преддверье смерти!

— Чего это Принц, как ненормальный, стихами разговаривает? — не вытерпел Янка.

— Т-с-с, — зашипел Генка. — Это не он, это — Шекспир!

— Ну, Шекспир Шекспиром, а дело делом, — вежливо, но твердо напомнил о себе Сергей Петрович. — И дело это связано с Черным Принцем.

— С Черным Принцем? — переспросил инженер.

Неожиданно вторгшиеся гости ему определенно нравились. Этот худенький смышленый парнишка явно симпатичен. Самому лет пятнадцать, не больше, а уже разбирается в истории Англии, знает о Черном Принце… Молодец!

И второй, круглолицый, решительный… Такой в жизни своего добьется… Видать, смельчак!

И глава делегации тоже довольно любопытный товарищ… Не поймешь, то ли он играет, то ли всерьез? Если его действительно интересует какая-то история, связанная с Черным Принцем, то почему он явился в сопровождении таких странных помощников?.. А если он играет, то что ж… Игра забавная, и я не откажусь принять в ней участие.

— Значит, ваше дело связано с Черным Принцем? — еще раз спросил инженер, стараясь сделать строгое лицо, что, впрочем, плохо у него получалось.

— Да! Сейчас, я объясню вам все.

Сжато, но очень толково Сергей Петрович рассказал историю с копьем Черного Принца, умолчав, однако, о неприятном происшествии с иностранным художником.

— Итак, наконечник пропал, — закончил историк, вздохнув. — Мы пришли к вам за помощью. Расскажите о копье все, что вы знаете. Может, это даст нам какую-нибудь нить.

— Извольте, — с готовностью ответил хозяин. То, что он услышал, и в самом деле было интересным. Как знать, может быть эта игра в конце концов обернется серьезным делом? В жизни иногда так бывает. И нередко. Во всяком случае теперь уже видно, что гости относятся к пропаже наконечника очень серьезно. Надо им помочь…

— Итак, слушайте меня внимательно!.. Расскажу все, что знаю. Я — коренной житель этого города. В дни войны работал на Урале. Сюда вернулся на второй день после освобождения родных мест. Было это 15 октября 1944 года. Дом, в котором я жил прежде, сгорел, и мне дали вот эту комнату. Когда я вошел сюда в первый раз, то очень удивился. Мне сказали, что в годы оккупации тут жил какой-то видный эсэсовец. Наверное, этот тип в промежутке между двумя расстрелами любил заниматься чтением рыцарских романов и коллекционированием предметов старины. Тут было полно книг. Висела на стене и эта репродукция, которая привлекла сегодня внимание вашего юного друга. А на другой стене красовалось копье, то, что находится сейчас в вашем музее. Я тоже в свое время интересовался историей и поэтому обратил внимание на табличку, прибитую под копьем. Там было написано что-то. Я не силен в немецком языке, но надпись эту понял. Означала она в переводе на русский, что на данной стенке висит копье, принадлежащее Черному Принцу… Но как оно попало к эсэсовцу, не знаю!

— Спёр где-нибудь, — безапелляционно заявил Янка.

— Я тоже так думаю, — согласился Александр Оттович. — И даже наверняка! Словом, узнав о том, что это копье — редкость, я, как только устроил все свои дела, пошел и сдал его в музей. Вот и все.

— И больше ничего? — с тайной надеждой спросил Генка.

— Больше ничего.

— Мало! — решительно сказал Янка.

— Я и сам вижу, что мало. Но мне думалось, что это вам все же кое-что даст.

— М-да… — задумчиво произнес Сергей Петрович. — Эсэсовец — историк… Это любопытно… Очень даже любопытно… Но, увы, — не может помочь нам в поисках наконечника.

Последнюю фразу Сергей Петрович проговорил машинально, собираясь с мыслями. Он напряженно думал. Что же теперь делать с ребятами, особенно с Янкой? Их недавний интерес заметно остыл. Придется еще что-нибудь предпринять, продолжить поиски в каком-то ином направлении.

— Вы уж извините нас, — сказал Сергей Петрович, поднимаясь с дивана. — Очень жаль, что все так кончилось.

— Мне тоже очень жаль. Скажу откровенно, вы мне очень понравились. Идемте, я провожу!

Они вышли в коридорчик. Гуськом, во главе с хозяином, пошли к двери, Александр Оттович щелкнул английским замком. Сергей Петрович собрался было открыть дверь, чтобы уйти, но инженер вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул:

— Ба-ба-ба! Погодите, погодите… А кроме вас, поисками пропавшего наконечника никто не занимается?

— Кроме нас? — удивленно переспросил Сергей Петрович. — Насколько мне известно — нет!

— Про него никто, кроме нас, и не знает вовсе, — сказал Генка.

— Только Рыжий, — уточнил Янка, — но Рыжий не в счет… Он уже попал в хорошую переделку.

— Помолчите, ребята, — остановил друзей Сергей Петрович и обратился к инженеру:

— А почему вы об этом спросили, Александр Оттович?

— Дело в том, — смущенно почесывая переносицу, ответил инженер, — что, сказать по правде, ко мне насчет этого злополучного копья приходят вот уже во второй раз.

— Второй раз? — в один голос воскликнули гости.

— Значит, к вам уже приходил кто-то? — живо спросил Генка.

— Да, да… Совсем из головы вылетело, — извиняющимся тоном произнес Александр Оттович. — Примерно месяц назад ко мне приходил один человек, который тоже спрашивал насчет копья Черного Принца.

— Вот это да! — воскликнул Янка.

— Здорово! — добавил Генка.

— А вы не можете нам описать внешность этого человека? — попросил Сергей Петрович. — И его внешность, и что именно он говорил.

— С того момента, как я сдал копье в музей, как вы знаете, прошло больше одиннадцати лет, — ответил Александр Оттович. — И вдруг ко мне является такой небольшой, пожилой мужчина, называет себя любителем старины и говорит, что в моей комнате находится копье, на которое он хотел бы взглянуть. Я ему рассказал о том, что случилось с копьем, и он ушел.

— Небольшой и пожилой? — захлебнулся Генка. — А вы бы его узнали?

— Конечно.

— Иностранец? — выпалил Янка.

— Нет, здешний, судя по всему… А если иностранец, то прекрасно владеющий нашим языком.

— А он очень хотел увидеть копье? — продолжал свой допрос Генка.

— Нет, не очень. Когда я объяснил, что копье в музее, он сразу успокоился и сказал: «Спасибо, а то я думал, что оно пропало».

— Вот как! — невольно воскликнул Сергей Петрович.

Новая подробность была очень важной. Генке буквально не стоялось на месте. Он рвался вперед, еще не зная сам, куда.

Простившись с хозяином, гости вышли на улицу. Было темно, холодно, падал мелкий колючий снег. Выйдя из подъезда, все трое остановились. Надо было обдумать план дальнейших действий. Сергей Петрович выжидательно смотрел на ребят. Ему хотелось, чтобы они сами предложили что-нибудь. Генка съежился, поднял воротник повыше и принялся размышлять. Только один Янка дал волю своим чувствам. Он сбил варежкой снежную шапку с каменного льва и закричал на всю тихую и темную улицу:

— Ура! Это мне ужасно нравится!

— Чего ты орешь? — наставительно заметил Генка. — Еще ничего неизвестно… Куда идти? Где искать этого типа?

— Сейчас мы отправимся по домам, — твердо предложил Сергей Петрович. — А завтра… завтра, пожалуй, тоже встречаться не будем. Если я что-нибудь придумаю, то дам знать через Анну Карловну.

— Почему вы так решили, Сергей Петрович? — недовольно спросил Янка. Он готов был мчаться на поиски хоть сейчас.

Конечно, в таком сложном деле, как их, нельзя совершать опрометчивых шагов, а то потом пожалеешь, да будет поздно. Иногда следует и переждать денек-другой, чтобы собраться с мыслями, а заодно и проверить накопленные неопровержимые улики… Но если уж настала пора энергичных действий, тогда такие слова, как «завтра не встречаться» — звучат попросту каким-то сигналом к отступлению.

Это думал Янка. Потому что он ничего не знал. Он не знал, чем руководствовался Сергей Петрович, принимая свое решение.

А Генка… он только в эту минуту вспомнил, что в первый же день нарушил строгое папино предписание. Это не предвещало ничего доброго. Поэтому Генка мрачно молчал, хотя его тоже слегка удивило решение Сергея Петровича завтра не встречаться.

А Сергей Петрович решил так неспроста. Он был поражен, что в их игре участвует, оказывается, какое-то четвертое лицо. Игра и в самом деле могла обернуться серьезным делом, как об этом только что говорил Александр Оттович. Опрометчивых решений принимать не следует. Надо все продумать самым тщательным образом и только потом начать поиски, — уже не пропавшего наконечника, а того, кто его параллельно с ними ищет.

— Ну, пошли, — коротко сказал Сергей Петрович.

В эту минуту инженер Индриксон, который, оказывается, наблюдал за своими гостями через оконное стекло, отошел в глубину комнаты и громко произнес, словно заканчивая начатую фразу из исторического романа:

— «…И фигуры трех путников утонули в снежном тумане».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЕЩЕ ОДИН ВИЗИТ

На другой день Сергей Петрович пришел на работу как всегда с самого утра, намереваясь заняться текущими делами и, между прочим, обдумать способ обнаружения таинственного незнакомца, приходившего к инженеру. Раздевшись в канцелярии, Сергей Петрович пошел в свой кабинет. История получалась какая-то путаная. С появлением нового лица все осложнялось, А вдруг за их действиями кто-нибудь наблюдает? Но какому чудаку мог понадобиться наконечник? И для какой цели?..

Проходя мимо двери, у которой стояла Янкина мать, Сергей Петрович приветливо поздоровался и спросил:

— Ну, что новенького, Анна Карловна?

— Ничего нет новенького, все старенькое, — улыбнулась Янкина мать. — Разве в музее бывает новенькое?

Чтобы попасть в свой кабинет, Сергею Петровичу надо было идти мимо, не заходя в зал. Но он решил зайти. Таинственное копье, о котором он старался не думать, пока не найдет способа обнаружить незнакомца, помимо воли влекло его к себе, как магнит. «Погляжу-ка еще разок, может быть разгадка где-то там, рядом?» — подумал ученый и направился к нише, возле которой стоял железный латник. Вот оно, это загадочное копье! Торчит себе, как ни в чем не бывало! Сергей Петрович бросил на него быстрый сердитый взгляд… и обмер!

Пропавший наконечник опять красовался на своем месте.

Да-да, это был именно тот самый наконечник! Тут уже ошибки быть не могло. Но Сергей Петрович не поверил глазам. Подошел, потянулся к копью, снял наконечник.

Он!

Вот это штука! Загадки следовали одна за другой. Надев наконечник на копье, Сергей Петрович побежал к Янкиной маме.

— Анна Карловна, при вас никто в зал не входил?

— Нет, посетителей еще не было. Впрочем, простите! Был. Один был.

— Кто? — задыхаясь от волнения, спросил Сергей Петрович.

— Тот самый мальчик, которого милиционер приводил.

— Рыжий?

— Да-да, он! Вошел, сказал, что им урок в школе задан про английских королей, прошел в зал и тут же вернулся обратно.

Рыжий?! Сергей Петрович был потрясен. Ведь только вчера выяснилось, что к исчезновению наконечника этот школьник не имеет никакого отношения. Оказывается, имеет! Н-да, загадочка! И потом, ведь он же учится с Генкой и Янкой в одном классе! А у них занятия в первую смену. Значит, он пропустил урок?..

— А вы не посмотрели, чем он занимался в зале? — спросил Сергей Петрович.

— Я не успела. Только хотела пойти за ним, гляжу, уже бежит обратно. А что? — с тревогой спросила Янкина мать. — Опять что-нибудь пропало?

— Наоборот, прибавилось, — с досадой сказал Сергей Петрович.

— О чем это вы, Сергей Петрович? — спросил неизвестно откуда вынырнувший Симгай.

— О том, что у нас не музей, а проходной двор! — отрезал Сергей Петрович. — Экспонаты исчезают и вдруг появляются загадочным образом.

— А в чем дело-то? — продолжал вежливо допытываться Симгай.

— А в том, что наконечник копья Черного Принца опять красуется на своем месте, как ни в чем не бывало!

— Это который пропадал?

— Он самый!

— Выходит, зря милиционер отпустил этого мальчика, — сокрушенно заметила Янкина мать.

Сергей Петрович ничего не ответил и пошел к себе.

Целый день он ломал голову над случившимся. Если бы не этот таинственный посетитель инженера Индриксона, то в краже наконечника можно было бы заподозрить Рыжего. Но к инженеру приходил взрослый, а этот — мальчишка, школьник. Возможно, они как-то связаны друг с другом… Но зачем им дурацкий наконечник?

Сергей Петрович пытался разобраться во всей этой запутанной истории, но так и не смог. Только под вечер пришла счастливая мысль. Тому человеку, который приходил к инженеру, очевидно, был нужен наконечник копья. До открытия выставки копье лежало в запаснике, куда посторонним проникнуть было нельзя. Но ждать неизвестный не хотел. Он явился в день открытия выставки, когда копье уже висело в зале. Ну да! Ну да! И стянул его в день открытия! Если так, тогда еще не все потеряно. Тогда еще можно попытаться установить, кто же этот человек, который украл наконечник?

Дело в том, что в день открытия выставки пригласили фотокорреспондента. Он фотографировал для газеты группу первых посетителей, а с ними и Сергея Петровича, показывающего экспонаты.

Фотокорреспондент был знакомым. Он частенько приходил в музей. Сергей Петрович тут же позвонил ему по телефону и спросил, не сохранились ли негативы снимков, сделанных в день открытия выставки. Оказывается, сохранились.

«Тогда все в порядке, — успокоился Сергей Петрович, повесив трубку. — Иду к фотокорреспонденту, беру у него снимок, и — к инженеру. Тот посмотрит на него хорошенько и, может быть, кого-то узнает или, как говорят в таких случаях, опознает. А это уже — нечто!.. Жаль, ребятам неизвестна последняя новость… А впрочем, нет, не жаль. Хорошо, что неизвестна. И без того древний наконечник может пробить изрядную брешь в их дневниках… Хотя у Генки, пожалуй, не пробьет, а вот у Янки — обязательно… А я? Правильно ли я делаю, что вожусь с этим злосчастным наконечником? А?

Нелепый вопрос! Хотя, если хорошенько подумать, не такой уже нелепый… Ничего в нем нет нелепого. Правильный вопрос! Пока речь шла лишь о том, чтобы отвлечь Янку от грустных мыслей и важность поисков наконечника расценивалась лишь применительно к этому, было одно дело; теперь же, когда все это обросло такими таинственными подробностями, — дело совсем другое. Чувствую, что придется потратить много времени, прежде чем удастся все это распутать до конца. Да и удастся ли? Ведь сам наконечник — опять на месте. Теперь, если даже мы и найдем похитителя, — его нельзя будет обвинить в краже: пропавший предмет возвращен, какие еще могут быть претензии? Пошутил, вернул, и все… Так-то вот… А все-таки к фотографу я схожу!»

И Сергей Петрович пошел за снимком.

Нужный негатив корреспондент нашел сразу. Он был очень аккуратным человеком, все свои негативы держал в пакетиках. Сергей Петрович просидел десять минут в темноте, пока фотограф выполнил его просьбу, потом взял готовый, уже сухой снимок, скатал его в трубочку и прямиком из редакции поехал к инженеру Индриксону. К этому времени уже стемнело. В Риге вспыхнули вечерние огни.

Дверь опять открыла старушка.

— Александр Оттович дома?

— Дома.

Стук-стук-стук! Знакомый голос приглашает войти. Сергей Петрович открывает дверь и вновь оказывается лицом к лицу с инженером. Тот улыбается.

— А, вы опять ко мне! А где же остальные?

— Я сегодня один, — говорит Сергей Петрович. — Дело безотлагательное. Я отниму у вас три минуты…

— Согласен округлить до пяти, — продолжает улыбаться инженер. — Итак, в чем же дело?

— Прежде всего, разрешите вам доложить, что наконечник нашелся!

— Ах, вот как! Это очень приятно слышать.

Инженер сказал так, думая, что любезный Сергей Петрович пришел затем, чтобы сообщить приятную новость. И поэтому слегка удивился, наблюдая за дальнейшими действиями своего гостя.

— Вот! — Сергей Петрович бережно раскатывает трубочку. — Этот снимок был сделан в день открытия нашей выставки. Слева, с указкой, — я… А справа — группа посетителей музея. Нет ли среди них того, кто приходил к вам справляться насчет копья?

Лицо Александра Оттовича принимает серьезное выражение. Нешуточное дело — надо опознать человека, которого разыскивают.

— Так, так, так… не этот… и не этот… Простите, мой дорогой гость, но я до сих пор не знаю вашего имени-отчества…

— Сергей Петрович, — любезно подсказывает гость.

— …Видите ли, дорогой Сергей Петрович, вот эта физиономия мне определенно не нра-вит-ся! Если б этого усача побрить, получился бы тот самый или, во всяком случае, похожий на того самого…

— Побрить? Вот этого? — недоумевает Сергей Петрович. — Ах, да! Александр Оттович, я совсем забыл вам сказать, что в день открытия выставки людей было маловато, и мы прибавили, для счета, своих, в том числе нашего вахтера, товарища Сирмгайле… В данный момент вы глядите на него.

— Не знаю, дорогой мой, кого вы там прибавили, но это лицо мне определенно знакомо. Только тот был абсолютно безусый, а этот — наоборот!

— Но согласитесь, Александр Оттович, что усы — не такая штука, которую можно снимать и надевать, как… как, например, вот эти очки.

И взволнованный Сергей Петрович снимает очки, вперяя прямо в лицо Александра Оттовича близорукие смешные глаза. Это приводит инженера в некоторое смущение, и он идет на попятную.

— Я не утверждаю, что этот человек именно тот человек… Я просто говорю, что этот человек похож на того человека… Если вы будете его искать и дальше, возьмите снимок, закройте усы и тогда увидите лицо того человека… Словом, вы меня поняли?

— Да, но, увы, мне от этого не стало легче, — говорит Сергей Петрович и протягивает руку на прощанье. — Я должен собраться с мыслями. Ухожу. До свидания. Только не сердитесь за мою навязчивость.

— Нет, что вы! — восклицает Александр Оттович. — Во всем виноват я. Откуда я мог знать, что это копье причинит вам столько беспокойства? Неужели оно такое ценное?

Сергей Петрович ничего не отвечает. Он задумчиво глядит на инженера.

Инженер по-своему понимает молчание собеседника и продолжает расспросы:

— Простите, но мне попросту очень любопытно. Вы должны меня понять — мое любопытство в некотором роде обосновано… Ведь не будь меня, не сдай я копье в ваш музей, — не было бы никакой истории… Так или не так я говорю?

— Так, — с легкой улыбкой соглашается Сергей Петрович. Видно, что он тщательно подыскивает слова для ответа. Слова, которые убедили бы не только инженера, но — и самого Сергея Петровича… Да, да, его самого! Потому что он и сам еще недостаточно ясно разобрался во всем происходящем.

— Вы мне ответьте на один только вопрос, — продолжает инженер. — Неужели это копье представляет собой такую большую ценность?

— Все зависит от того, как, с какой позиции взглянуть на это дело, — исключительно серьезно отвечает Сергей Петрович. — Прежде всего, любой экспонат представляет для музея определенную ценность, но, с другой стороны, экспонаты по своей ценности бывают различными: уникальные, очень редкие, просто редкие и совсем нередкие… Наконечники копий, относящиеся к эпохе Черного Принца, не являются особой редкостью. Прошло шесть веков, а крестьяне Северной Франции продолжают находить их на своих пашнях… Но наконечник копья, принадлежавшего самому Черному Принцу, представляет для нас несомненный интерес, хотя, как мы знаем, у этого принца было не одно, а десятки копий, а следовательно, И десятки наконечников… Так что ценность копья, пожертвованного вами, определить трудно. Но уже одно то, что когда-то его владельцем был сам Черный Принц, заставляет меня, как историка, относиться к этому копью с уважением.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

РАЗГОВОР В КАБИНЕТЕ

Генка с Янкой, конечно же, нарушили уговор — без вызова в музей не приходить. Они еле-еле вытерпели один день, а на второй примчались. Но Сергей Петрович не рассердился. Он сделал вид, что ничего не заметил. Слишком важную новость предстояло сообщить. Он пригласил друзей к себе в кабинет. Здесь их подслушать никто не мог.

— Молчите и удивляйтесь, — сказал Сергей Петрович, войдя в кабинет последним и плотно прикрыв за собой дверь. — Прежде всего — пропавший наконечник нашелся!

— Как! Кто его нашел? — воскликнули друзья.

— Он нашелся сам. Я пришел в зал и увидел, что наконечник находится на месте, то есть, надет на копье… Но это еще не все! Примерно за час до того, как наконечник обнаружился, в музее был Рыжий.

— Рыжий? — удивился Янка. — Вот это да!.. А ведь он и правда в тот день опоздал на один урок.

— Странно, очень странно, — глубокомысленно заметил Генка.

— Вот тип! — возмутился Янка. — Я предлагаю зажать его в угол и заставить признаться.

— Нет, этого делать нельзя, — возразил Сергей Петрович.

— Почему нельзя?

— Запрещенный прием. И кроме того, мы точно знаем, что наконечника он не брал… Но это еще не все. Я был у инженера, показал ему одну фотографию, и он сказал, что его таинственный посетитель похож, на кого бы вы думали? — на нашего Симгая!

— Ха-ха-ха! — не выдержав, рассмеялись Генка с Янкой. — Тогда взять его за бока, такого-сякого!..

Видно было, что новость насчет Симгая их очень позабавила.

— Одну минуту! — сказал Сергей Петрович и предостерегающе поднял руку. — Любопытная деталь: у Симгая усы, а посетитель инженера был безусым.

— Безусый Симгай? Красота! — опять засмеялся Янка.

— Симгай, и вдруг без усов! — съехидничал Генка. — Это так же немыслимо, как Янка без троек.

— Ну, ты полегче насчет троек, — обиделся Янка. — У меня всего одна, и то за четверть на четверку переделаю. Не я буду, если не переделаю! Ты что, забыл о моем обещании у военкома? Думаешь, это я так, потрепаться?..

— В ошибке Александра Оттовича нет ничего удивительного, — проговорил Сергей Петрович, как бы успокаивая сам себя. — Лицо Симгая относится к широко распространенному типу. Лоб нормальный, нос нормальный, глаза обыкновенные, все остальное — тоже… Словом, как писали в царской полиции, «особых примет не имеет».

— Что же вы все-таки предлагаете? — спросил Генка, которому уже не сиделось на месте.

— Ненадолго отвлечься, — хитро прищурив глаза, сказал Сергей Петрович. — Мы зашли в тупик. В подобные минуты Наполеон садился за шахматы, Шерлок Холмс брал в руки скрипку, а мы…

— В шахматы не хочу, — решительно заявил Янка.

— С детства ненавижу скрипку, — признался Генка.

— Ни того, ни другого я от вас и не потребую… Вы поможете мне рассортировать предметы, найденные недавно в одном из могильных курганов Видземе. Хотите?

— Помочь, конечно, можно, — сказал Генка, правда, без особого восторга. Хотя могильный курган — тоже вещь, но не сейчас, не в такой интересный момент.

— А я все-таки погожу, — заупрямился Янка.

— Что значит «погожу»? — спросил Сергей Петрович.

— Надо понаблюдать за Симгаем.

— А почему не за Рыжим?

— За Симгаем интересней.

— Может, у него за ночь исчезнут, а к утру снова вырастут усы? — съязвил Генка. — Если б он знал такой секрет, то не стал бы сторожем работать, а стал бы свой секрет лысым продавать — в сто раз больше заработать можно.

— Я все-таки погожу, — продолжал упрямиться Янка.

На том и расстались. Генка пошел за Сергеем Петровичем в подвал сортировать предметы, найденные в могильнике, Янка отправился домой.

Впрочем, Генка через час тоже ушел домой, из чего легко было сделать заключение, что могильник занимал его гораздо меньше, чем Черный Принц. Надо добавить к этому, что Генка после памятного посещения инженера Индриксона имел дома второй неприятный разговор с родителями. Папа-терапевт с горечью отметил, что болезнь сына, носившая длинное название «увлечениедревнейисториейвущербостальнымпреподаваемымвшколепредметам», не успев возникнуть, уже приняла хронический характер. Не надеясь на свои силы, папа хотел было идти в школу, но мама отговорила и Генке была дана самая-самая последняя возможность исправиться. Вот почему ему было не до могильников.

Друзья не показывались в музее четыре дня. Сергей Петрович спросил Янкину маму:

— Что ребятки поделывают?

— Учатся вовсю! — Мама до сих пор ничего не знала об истории с копьем. Мамы многого не знают.

И еще прошло несколько дней. Ребята не показывались. Сергей Петрович, которого последняя беседа с инженером Индриксоном поставила в совершеннейший тупик, просто не знал, что предпринять. На всякий случай он в течение двух дней внимательно приглядывался к Симгаю, — не этот ли «таинственный незнакомец» был в гостях у инженера? Если бы возникло хоть крошечное, хоть самое маленькое подозрение. Сергей Петрович немедленно устроил бы Симгаю очную ставку с Индриксоном. Но никаких подозрений не возникло и не могло возникнуть. Чтобы понять, почему, достаточно было взглянуть на Симгая: этот малограмотный увалень, конечно же, не имел ни малейшего понятия не только о Черном Принце, но и об Англии вообще.

Как-то днем пришел Сергей Петрович к директору музея согласовать план организованного посещения выставки школьниками во время зимних каникул.

Они обо всем переговорили, и Сергей Петрович уже собирался уйти, но внезапно послышался стук в дверь и вслед за этим в директорский кабинет втиснулся Симгай. Он был в своем затрапезном, залатанном на локтях пальто, перешитом из немецкой шинели, и знаменитых огромных башмаках. Лохматую рыжую шапку Симгай мял в руке и отдувался, видно набираясь храбрости.

— Я с просьбой, товарищ директор, — слегка запинаясь, проговорил Симгай, и по кабинету сразу распространился запах спиртного перегара, смешанного с эфиром. Кто знает, откуда выкапывал Симгай такие напитки! — Уходить из музея хочу… Прошу меня уволить.

— Как уволить? — встрепенулся директор. Лоб его наморщился. Он не любил никаких перемен, никаких внезапностей. — Чем вам плохо в музее, товарищ Сирмгайле?

Действительно, чем в музее было для Симгая плохо? С какой стороны ни взгляни — работа самая подходящая. Если хочешь казаться начальником, пожалуйста, никто тебе не запрещает. Можешь проверять входные билеты с таким умным видом, как будто важнее этого дела не существует… По ночам ты хозяин во всем музее. Хочешь — изучай историю своей страны с привлечением наглядных пособий, а хочешь — спи.

— Что же вы молчите, товарищ Сирмгайле? Чем вам тут у нас не понравилось?

Симгай смущенно помялся.

— Жалованье маленькое. Хочу в «экспрессы» податься. Там, на тележке, можно хорошо заработать… А я еще здоровый.

«Экспрессами» в Риге называли грузчиков, носильщиков, тележечников, объединенных в артель, носившую громкое название «Экспресс».

Сергей Петрович взглянул на Симгая. Тот и в самом деле был здоровяк. Хоть ростом не особенно высок, зато крепкий и руки длинные, с цепкими узловатыми пальцами.

— А ведь вам не идут усы, товарищ Сирмгайле, — вдруг ни с того ни с сего сказал Сергей Петрович. — Зачем вы их носите?

— Рад бы без них, да нельзя, — степенно ответил Симгай, выдохнув при этом новую порцию адских паров. — У меня рубец над верхней губой, лошадь в детстве ударила… Вот, значит, усами и прикрываю… А то разве бы я носил!

Симгай поднес узловатую ручищу к усам, собираясь показать шрам над губой, и вздохнул. Директор, не выносивший никаких резких запахов, слабо помахал рукой и проговорил:

— Хорошо, я согласен удовлетворить вашу просьбу. Дня через три мы все оформим.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ДОМИК НА ОКРАИНЕ

Итак, Симгай решил уволиться. У Сергея Петровича появился отличный предлог вызвать Янку, и он поспешил этим предлогом воспользоваться. Немедленно передал вызов через Анну Карловну, и на завтра оба — и Янка и Генка — примчались в музей.

— Симгай увольняется! — встретил их Сергей Петрович ошеломляющей новостью.

— Держите меня, а то я упаду! — воскликнул Генка.

Он был рад, что Сергей Петрович опять позвал их. Значит, тупик кончился, и они вернутся к прерванным поискам того, кто сыграл шутку с наконечником знаменитого копья.

— А ты что молчишь? — обратился Сергей Петрович к Янке, который почему-то был кислым. — Тебя эта новость не волнует? Ведь ты же сам собирался установить наблюдение за Симгаем.

Янка хотел что-то ответить, но не смог. Заложив за спину руки, он отвернулся от Сергея Петровича и мрачно опустил голову, чтобы не видели его лица.

— Янка, — с недоумением повторил Сергей Петрович, — что с тобой, в самом деле? Почему ты сегодня такой кислый?

Янка опять ничего не ответил. Тогда Сергей Петрович обратился к Генке.

— А ну-ка, объясни, что случилось?

— Будешь кислым, — мрачно ответил за друга Генка, — когда тебе в лицо плюют, а ты ничего сделать не можешь.

— Как это «в лицо плюют»?

— Рыжий опять его сегодня дразнил. Привет, говорит, тебе от Эйзенхауэра! Он, говорит, твоим отцом очень доволен!

— Ну, а Янка что?

— Что? Утерся и все.

— Это не годится, — нахмурив брови, произнес Сергей Петрович. — Ну-ка, подойди сюда, Янка. Вот так… И голову выше!.. Разве ты забыл обещание, которое дал военкому?

— Нет, — ответил Янка. Ему стало стыдно, что он куксится, как девчонка.

— Вспомни, как поступает партизанский разведчик, если ему приходится выслушивать всякую клевету?.. Он с презрением отворачивает от клеветников свой взор, пылающий справедливым гневом!

— От Рыжего не больно отвернешься, — рассудительно заметил Генка, — он рядом с нами в классе сидит.

Приободрившийся было Янка при новом упоминании о Рыжем, от которого действительно некуда было деться, опять приуныл. Сергей Петрович положил руку на Янкино плечо. Надо было как-то вывести Янку из этого состояния. Пока он такой, — не стоило начинать разговор ни о чем другом… Помедлив, Сергей Петрович сказал:

— Ваш одноклассник, которого вы называете Рыжим, ведет себя отвратительно. Надо положить этому конец!

— Надо, но как? — вздохнул Генка.

— Сообщить о его поведении директору школы.

Янка поднял голову.

— А что я скажу директору?.. Что я ему отвечу, если он спросит, где мой отец?

Последние слова Янка почти выкрикнул. Голос его дрогнул. В глазах появились слезы.

— Скажи ему то же, что говорил республиканский военком твоей маме… Что твой отец никакой не изменник, что он геройски погиб на войне… Ты можешь сказать директору, что я, Генка и все твои друзья твердо верят в одно: твой отец до конца своих дней оставался очень хорошим, очень честным человеком. А ты… ты ни на минуту не должен забывать обещание, которое дал военкому. Старайся во всем походить на своего отца. Учись получше, воспитывай в себе мужество и храбрость.

— Будь благородным рыцарем, — добавил Генка.

— А что! — подхватил Сергей Петрович. — Это неплохо… Будь рыцарем… Красного Галстука!

У Генки моментально загорелись глаза. О таком рыцарском ордене он еще не слышал. Янка тоже не остался равнодушным к тому, что сказал Сергей Петрович. Он выразил свое мнение очень коротко.

— Это здор-рово!

Но Янка был хорошим товарищем. Поэтому, заметив, какой восторг вызвало у Генки предложение Сергея Петровича, он сказал:

— Мы оба будем рыцарями Красного Галстука… И Генка тоже. Ладно?

— Ну, конечно! — охотно согласился Сергей Петрович. — От этого дело только выиграет… Ну, а теперь погрузимся в мир истории, в мир минувших времен… Пошли в подвал.

— Опять могильник? — уже с гораздо меньшим интересом осведомился Янка.

— Не опять, а тот самый.

— А можно завтра? — попросил Генка. — Я сегодня не могу по домашним обстоятельствам.

— Ну, что ж. Завтра так завтра, — вторично согласился Сергей Петрович. — Кстати, прошу вас не забывать и о другом: в связи с предстоящим увольнением Симгая в нашем деле могут возникнуть новые трудности. Чтобы преодолеть их, надо напрячь всю волю.

— Я придумал, — сказал Янка. — Если даже Симгай уволится, мы можем продолжать наблюдение за его домом…

— Разумно, — заметил Сергей Петрович. — В таком запутанном деле, как наше, следует использовать даже эту возможность…

— Возьмите для нас у секретаря адрес Симгая, — попросил Генка. — Мы пойдем к соседям и обязательно что-нибудь узнаем про него… Пожалуй, первую разведку мы проведем сегодня же.

Возле каждого большого города есть свои «кулички», на которых, если верить преданиям, когда-то жили черти. Теперь в таком месте поселился Симгай. Ребята сначала ехали на одном трамвае, потом на другом, добрались на нем до самого конца и потом еще минут десять шли через пустырь к маленькому поселку. Ниточка выходивших окнами на пустырь невзрачных, издалека казавшихся голубыми домиков называлась Первой линией. В доме номер пятнадцать жил Симгай.

Генка и Янка выехали в часы, когда музей еще был открыт и поэтому не опасались встречи с Симгаем. Он находился на работе, дослуживал последние дни.

И вышло очень кстати, что они поехали: оказалось, что дом номер пятнадцать находится в глубине двора, что это, во-первых, не дом, а хибарка в два окна; во-вторых, там нет никаких соседей, а на двери висит здоровенный ржавый замок.

К домику Симгая примыкала большая площадка. Летом, наверно, здесь были огороды. Площадка лежала под снегом. Тропиночку, которая вела к двери, припорошило. Пройдя по ней, друзья оставили свежие следы.

— Это никуда не годится, это не по правилам, — солидно сказал ученый Генка. — Симгай может смерить сантиметром длину отпечатков, приложить мерку к нашим ботинкам и сразу догадается, что мы здесь без него были.

— Так я и дал себя за ноги хватать! Дожидайся! — грозно заявил Янка. — А потом, — спокойнее закончил он, — вряд ли Симгай заметит следы: снег продолжает идти.

Снег, действительно, не переставая, сыпался с неба, твердый и мелкий, как холодная манная крупа. Друзья вернулись к трамвайной остановке и поехали в город.

— Придется наблюдать за Симгаем через окно, — после продолжительного раздумья сказал Янка.

— А оно не замерзло?

— Нет. Ты не обратил внимания, а я обратил…

Генка смущенно шмыгнул носом, но тут же нахмурил брови и сказал озабоченно:

— Да, но ведь тогда и Симгай нас сможет увидеть. Если случайно посмотрит в окошко.

— И верно!

Помолчали, подумали. Трамвай громыхал, то останавливаясь, то двигаясь дальше. Люди выходили и входили. Сумками, чемоданами, локтями толкали друзей, стоявших у выхода. Уже у своей улицы Генка наконец придумал.

— Надо раздобыть маскхалат! Знаешь, как у разведчиков, когда они по снегу ползут к вражескому дзоту.

Это предложение привело Янку в восторг.

— Только… нельзя ли вместо маскхалата… маскпростыню?

— Какую такую маскпростыню? — насторожился Генка. — Ты еще предложи маскодеяло или маскподушку!

Янка пропустил насмешку мимо ушей. Слишком заманчива была идея.

— Халата у нас нет, а простыню я дома возьму… Новую, из шкафа. Накинул на себя, и ползи к Симгаевским окошкам…

— А что, можно и простыню, — подумав, согласился Генка.

Ему такой вариант даже больше понравился. Мировая военная история еще не знала случая, чтобы разведчик подкрадывался к врагу, маскируясь украденной дома простыней.

— Но одной простыни мало. Я тоже что-нибудь захвачу.

Осуществление плана началось на другой же вечер. Как только стемнело, оба друга встретились в условленном месте, у конечной остановки трамвая, перед самым Симгаевским поселком.

Первым приехал Генка. Он вошел в будку для ожидающих — пустую, открытую всем ветрам постройку, какие обычно стоят у конечных загородных трамвайных остановок. Там он топтался, дрожа от холода и нетерпения. В замерзших руках Генка вертел пухлый сверток — длинный пододеяльник папы-терапевта, похищенный из шкафа, где лежало чистое белье.

Минут через десять из следующего трамвая вывалился Янка, неуклюжий, пузатый. Простыня была намотана вокруг куртки, под пальто. Генка, заметив друга, выскочил из своей будки.

— Пошли!

По-журавлиному поднимая ноги, чтобы в ботинки не попал снег, друзья двинулись к Первой линии.

Вот и дощатые полуразвалившиеся ворота дома номер пятнадцать. Генка осторожно заглянул во двор.

Симгай был у себя. В окнах его хибарки горел свет.

Не сговариваясь, разведчики перешли на шепот. Предстояла ответственная операция. Осторожность была необходима. Еще неизвестно, как отнесется к этому визиту Симгай, если обнаружит непрошеных гостей. Места глухие, вокруг ни души… Кричи, сколько хочешь, зови на помощь, — никто не подойдет… А у него ручищи — только людей душить.

— Ты жди меня здесь, за воротами, — шепнул Янка. — В случае тревоги я свистну.

— Давай, — согласился Генка. — Ты свистни, я подниму шум. Симгай испугается.

— Только не поднимай шума, пока я не свистну.

— Ладно, не буду.

Янка достал из-под пальто простыню, взмахнув, накрылся ею, став похожим на привидение, и двинулся во двор. Генка следил, затаив дыхание.

Буквально через минуту Янка пропал. Он опустился на землю и пополз по снежной целине, накрывшись простыней.

Время как будто замерло. Вокруг стояла тишина. Лишь где-то по-соседству, в железнодорожном депо, изредка басом гудели паровозы. Генка тоже вытащил из свертка пододеяльник, закутался в него, прижался к белой стене. Он даже вспотел от волнения. Таращил глаза, но в темноте были видны только два Симгаевских окошка, в которых горел свет.

Янка исчез бесследно.

Вдруг Генка с ужасом увидел, что дверь хибарки открылась. В освещенном прямоугольнике вырос силуэт длиннорукого, приземистого человека. Это был Симгай.

Шумно вдохнув холодного воздуху, Симгай выругался. Покачнувшись, он прислонился плечом к косяку и еще раз выругался. Приглядевшись, Генка увидел, что Симгай стоит босиком, в одном нижнем белье. Оттого, что этот странный человек был в таком виде, Генке стало еще страшней.

«Вдруг он заметит Янку? Может быть, уже заметил? — думал Генка. — Он, наверно, спал, а Янка стукнул в окно и разбудил его. Вот беда-то! Что же теперь будет? Он сейчас кинется».

Симгай и в самом деле занес босую ногу над приступкой, словно собираясь шагнуть во двор, но тут же покачнулся и едва не упал. Уцепившись длиннющей рукой за косяк, он хрипло захохотал на весь двор. У Генки мурашки побежали по спине.

«Что с ним? Почему он такой странный?»

Тут Симгай поднял правую руку, которую в течение всего времени держал опущенной, и Генка понял, почему он казался странным. Симгай был пьян.

В правой руке у него была бутылка. Он поднес бутылку ко рту и, покачиваясь, принялся пить прямо из горлышка крупными глотками. Опорожнив бутылку, он, широко размахнувшись, с силой швырнул ее прямо в Генку. Генка упал в снег. Бутылка, свистя, пролетела над ним, стукнулась и со звоном разбилась.

Самочувствие Генки было отвратительное. Он уже меньше думал о Янке, а больше о спасении собственной жизни. Но пока что нельзя было ничего предпринять: каждое неосторожное движение могло стать роковым. Оставалось только лежать на месте и наблюдать.

В следующую минуту изумление Генки достигло предела. Откашлявшись, Симгай вдруг начал декламировать. Сначала это было невнятное бормотание. Но потом… Чудо! Симгай читал стихи.

От Генки его отделяло метров двадцать, но вокруг стояла такая тишина, что была отчетливо слышна каждая строчка. Но что такое? Что он читает?

— …Привет и благодарность вам от сердца, лорды!

Преодолев и зимние невзгоды,

И ярость волн морских, уйдя от бездн

Зияющих, от скал вооруженных, —

Привел корабль я к пристани желанной,

Где все мои надежды и награда;

И вот я здесь, коленопреклоненный,

А вот и жатва первая меча,

Которую я снял в преддверье смерти!

— Так это же слова Черного Принца! — удивленно прошептал Генка. — «Библиотека великих писателей. Том пятый. Брокгауз и Эфрон».

Симгай декламировал, а Генка лежал в снегу и переживал. Куда же делся Янка? Поймет ли он истинный смысл того, что происходит, или сочтет Симгая сумасшедшим и кинется прочь? Тогда, чего доброго, Симгай бросится в погоню! Генка напряженно прислушивался, — не раздадутся ли шаги случайных прохожих, которых, в случае чего, можно будет позвать на помощь. Нет, никого, — темь, ветер, холод.

Симгай, очевидно, продрог, потому что вскоре, перестав декламировать, вернулся в дом, закрыв за собой дверь. Время ползло удивительно медленно. Сердце Генки оглушительно стучало, как маятник стенных часов, висящих в пустом зале: «тук-тук, тук-тук»…

Генке стало страшно. Он поднялся, вышел на улицу и, чтобы подбодрить себя, потихонечку замурлыкал любимую песенку про храброго рыцаря:

— Не боялся рыцарь стужи,

Мрак ему был нипочем, —

Подтянув штаны потуже,

Он размахивал мечом.

Он скользил неслышной тенью,

Незаметный, словно дым.

И любые привиденья

Расступались перед ним.

Так напевая, Генка прошел мимо ворот один раз, второй… Все было тихо. Янка куда-то пропал. Начав уже всерьез беспокоиться о судьбе друга, Генка опять вошел в ворота.

В ту же секунду на улице послышались чьи-то быстро приближающиеся шаги. Генка выглянул из ворот — и обомлел.

Прямо на него шел Рыжий! Витька Тарасюк!

Временами Витька останавливался и глядел на номера домов. С каждым шагом он подходил все ближе.

Генка немедленно спрятался. Рыжий поравнялся с воротами… Уже было слышно, как он бормочет вполголоса:

— Врешь, ворюга! От меня не уйдешь. Я тебя на чистую воду выведу. Я вам всем докажу, как меня в милицию забирать!..

Теперь Рыжий топтался на месте. Генка услышал, как он, остановившись, сказал удовлетворенно:

— Здесь!

Еще одна-две минуты, и Рыжий войдет во двор, натолкнется там на Янку, и тогда трудно представить, какая страшная история может из этого получиться. Конечно, оба они сначала будут удивлены, а потом начнут драться. Симгай услышит шум, выйдет, и все пропало.

Что оставалось делать Генке?

Что?!

Выйти и сказать Рыжему, чтобы он не шлялся, где его не просят?.. Так он и послушает! Не ваша, скажет, улица, — где хочу, там и хожу… Неужели он за ними следит?.. Надо этого сыщика хорошенько припугнуть, чтобы у него язык отнялся от страха… Но чем его припугнуть?

И Генку вдруг осенило. Он расправил свой пододеяльник, закутался в него с головой и, выставив руки перед собой, медленно вышел из ворот, навстречу ничего не подозревавшему Витьке.

— У-у-у! — выл Генка замогильным голосом. — Гив ми хим… Дайте мне его!..

Витька увидел, что на него из ворот двигается привидение, в ужасе взвизгнул, повернулся и что было силы помчался по тихой заснеженной улице.

— Так тебе и надо, рыжий шпион! — удовлетворенно сказал Генка, откидывая пододеяльник на плечи. — Будешь знать, как за нами подглядывать.

Теперь Генка был окончательно убежден, что Рыжий выследил их с Янкой и шпионил за каждым их шагом.

Минут через пять после панического бегства Витьки Тарасюка в глубине двора темным пятном возник Янка. Он несся по снегу, как борзая. Генка шел навстречу.

— Сюда! Я здесь!

Простыня была завязана вокруг Янкиной шеи. Сзади она спускалась до самых пят, как рыцарская епанча, и волочилась по земле. Путаясь в этой епанче, Янка добежал до ворот. За воротами над улицей качалась маленькая лампочка. При ее свете Генка увидел, что его друг чрезвычайно возбужден.

— Во-первых, ты почему нарушил наш уговор? В случае тревоги надо было свистеть, а ты заорал благим матом.

— Это не я, это Рыжий!

И Генка быстро поведал другу о встрече с Рыжим. Янка возмутился, но ненадолго. Эффект от новой неожиданной встречи с Рыжим померк в сравнении с тем, что пришлось пережить самому Янке.

— Эх, Генка, а Симгая ты видел? — захлебывающимся от волнения голосом спросил Янка.

— Видел… И очень удивился. — Генке не хотелось признаться, что он лежал в снегу и дрожал от страха. — Этот тип вышел босиком и читал Шекспира.

— Что там Шекспир… — пренебрежительно отмахнувшись, продолжал Янка. — Если бы ты видел то, что пришлось увидеть мне!

— А что?

— Симгай брился, вот что!

— Подумаешь, невидаль!.. Все бреются… А вот Шекспира наизусть читать…

— Да погоди ты! — недовольно перебил Янка. — Пристал с этим Шекспиром… Ты послушай: Симгай брился, а усы лежали на столе!

При этом известии Генка секунды на три потерял дар речи. Он несколько раз глотнул воздуху, как рыба, вытащенная из воды, и наконец, спросил заикаясь от волнения:

— К-как… на стол-ле?

— Очень просто… Слушай, как все было! Я по-пластунски подполз к самому Симгаевскому окошку. Заглянул туда. Симгай в одних подштанниках расхаживал по комнате и о чем-то разговаривал сам с собой, потому что было видно, как он разевает рот. Бутылка с водкой стояла на столе. Я сначала не понял, что Симгай пьяный. Вдруг вижу, он берет бутылку, делает несколько глотков, поворачивается и идет к двери. Когда он открыл дверь и появился на пороге, я сразу — нырк в снег и накрылся простыней… Только маленькую щелочку оставил, чтобы наблюдать… Симгай стоял от меня шагах в четырех…

— Ну, это я знаю, — перебил Генка, — можешь не рассказывать.

— Погоди, — остановил его Янка. — Он читал стихи, а я трясся от страха. Когда он упомянул насчет смерти, я подумал, что он заметил меня. Сейчас, думаю, дочитает до конца, а потом и укокошит! Но Симгай перестал читать и вернулся в хибарку. Я опять подполз к окошку и осторожно заглянул в него. Симгай достал бритву, кисточку, мыло, поставил на стол зеркало, налил в кружку воды из чайника и приготовился бриться…

— Скажи, а бритва у него безопасная? — вдруг полюбопытствовал Генка.

— Конечно! А то какая же! Неужели он в пьяном виде опасной будет бриться!.. Но ты не перебивай… Приготовился он, значит, бриться; собирается намыливаться… И вот тут я вижу: перед тем как намылить лицо, Симгай аккуратно отклеивает свои пышные усы, преспокойно кладет их на стол и только тогда продолжает свое дело. Тут я уже больше вытерпеть не мог и — бегом сюда.

— Вот это номер! — пробормотал пораженный Генка. — Что же нам теперь делать?

— Не знаю… Это уж ты соображай… Я только докладываю, как дело было.

— Слушай, Янка! А тебе это не померещилось?

— Ну, вот! Что я, ненормальный, что ли?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГОСПОДИН ВЕРХОВНЫЙ МАГИСТР

Когда друзья рассказали о своей разведке Сергею Петровичу, тот в первый момент даже не поверил им.

— А вы ничего не напутали? — с недоверием спросил он.

— Честное пионерское, ничего! — пылко заверил Янка. — Я своими глазами видел, как Симгай отклеивал усы.

— А я своими ушами слышал, как он читал Шекспира, — добавил Генка.

— М-да… Сразу два таких любопытных штриха… Фальшивые усы и чтение Шекспира наизусть…

— И не просто Шекспир, а слова Черного Принца! — подчеркнул Генка.

— М-да, — еще раз сказал Сергей Петрович, — пожалуй, прав был инженер Индриксон: иногда игра может обернуться серьезным делом… Теперь я в полной мере начинаю ценить справедливость этих слов. Если даже Симгай и не виновен в пропаже наконечника, то сам по себе этот субъект довольно любопытный. Понаблюдать за ним хорошенько, и может, пожалуй, открыться история поважнее, чем пропажа музейного экспоната.

— А не заявить ли в милицию? — нерешительно предложил Янка.

— Ну вот еще! — запротестовал Генка. — Разве мы сами не сумеем распутать?

— Дело не в этом, ребята, — сказал Сергей Петрович. — Прежде всего, у нас нет никаких оснований для того, чтобы обращаться в милицию… Что можно поставить в вину Симгаю? Что он знает Шекспира наизусть? Честь ему и хвала за это!.. Что носит приклеенные усы? Это его личное дело… Да! Но одно можно считать твердо установленным: к инженеру приходил именно он.

— И про копье спрашивал он, — добавил Генка.

— И украл, выходит, он, — резюмировал Янка.

— Выходит, так. Но с какой целью?.. Вот что, — вы, я вижу, примчались сюда прямо из школы?

— Да! — дружно гаркнули рыцари Красного Галстука.

— Отправляйтесь домой! Свидание здесь у меня, завтра, в это же время… Впереди — сутки. Для энергичных людей этого вполне достаточно, чтобы наметить план действий в соответствии с новой обстановкой.

— А что делать с Рыжим? Он сегодня на уроке слегка заикался.

— Пока этого для нас достаточно… От репрессий предлагаю воздержаться.

— Есть!

Лихо повернувшись, друзья умчались. Их распирала гордость. Особенно Янку. Ведь это он раскрыл секрет Симгая!

Оставшись один, Сергей Петрович принялся напряженно размышлять. Он и ребят-то отправил домой потому только, чтобы поскорее остаться наедине со своими мыслями. Итак, у инженера был несомненно Симгай. Любопытное сопоставление: Симгай поступил на работу в музей вскоре после того, как таинственный незнакомец побывал у инженера. История, начатая как забавная игра, как средство отвлечь Янку от грустных мыслей, теперь по-настоящему начала интересовать молодого ученого.

Наконечник копья Черного Принца исчезал на короткое время, потом нашелся. Значит, сам по себе он похитителю не нужен. Любопытно, очень любопытно!..

Этот предмет достался инженеру Индриксону «по наследству» от какого-то эсэсовца. Факт, на который следует обратить особенное внимание.

А что если в наконечнике скрыт ключ к чему-то другому? Получив ключ, Симгай перестал интересоваться копьем и даже уволился с работы, потому что в музее больше он ничего не искал.

Прежде всего могло быть, что наконечник служил каким-то паролем. Показав его, предъявитель получал доступ в определенную среду, к притаившимся врагам, которые, к сожалению, еще остались в Риге… Нет, экспонат слишком увесист, чтобы служить «удостоверением личности»! Тогда остается предположить, что на самом металлическом предмете имеются какие-нибудь тайные знаки. Надо проверить.

Уцепившись за эту версию, Сергей Петрович пошел на выставку рыцарских времен. Сдернул с копья наконечник и, взяв его с собой, заперся в кабинете.

Кабинет заведующего отделом средневековья напоминал редакцию латиноамериканской прогрессивной газеты после налета полиции. На полу, под стулом и по углам комнаты лежали горки исписанной бумаги, стол был завален репродукциями и таблицами, заключенными в сломанные рамки. На столе торчала темно-серая бинокулярная лупа, напоминающая военную стереотрубу. Рядом лежал толстый черный том павленковского энциклопедического словаря. Со стены на весь этот хаос укоризненно смотрел строгий герцог Альба. На нем был бархатный берет с пером, пышный воротник обнимал шею. Герцог сердито сжимал тонкие губы, как бы собираясь сказать: «Дали бы мне возможность, я бы в вашем музее быстро навел порядочек! Жаль, что меня задержали в Нидерландах».

Под портретом сурового герцога была прибита полка, до отказа заваленная книгами.

Сергей Петрович отлично разбирался во всей этой странной для постороннего глаза обстановке. Рукописи, лежавшие на полу, были черновыми набросками его научных трудов; таблицы и репродукции в сломанных рамках сюда принесли, чтобы передать мастеру для починки; лупа часто бывала нужна для исследования старинных документов.

Не обращая внимания на сурового герцога Альбу, Сергей Петрович пододвинул к столу мягкий музейный стул, очистил на столе местечко, передвинул туда бинокулярную лупу, уселся, поднес к глазам наконечник копья и принялся его внимательно рассматривать, поворачивая и так и этак.

Наконечник копья Черного Принца был довольно длинным, широким и тяжелым. По форме он напоминал большой и грубый охотничий нож, только вместо ручки у него был раструб, в который вгонялось древко копья.

Сталь наконечника была вороненой — темная с синеватым отливом. В эпоху, когда жил Черный Принц, вороненые доспехи и оружие мог иметь только очень богатый рыцарь. В Англии секрет воронения стали, то есть образования на ее поверхности темного слоя окислов, был известен только очень немногим мастерам.

С обеих сторон наконечника, сантиметрах в полутора от края, вился причудливый, инкрустированный золотом орнамент. Рисунок состоял из цветочков, крестиков, листьев, искусно переплетенных между собой. Сергей Петрович попытался разобраться в рисунке — нельзя ли прочесть что-либо? Но прочесть ничего было нельзя, ни один завиток даже отдаленно не напоминал букву.

Вглядываясь в поле, свободное от орнамента, Сергей Петрович заметил какие-то маленькие царапины, нанесенные в определенной, как ему показалось, последовательности. Дрожа от нетерпения, он сунул наконечник под объективы бинокулярной лупы и приник к ней.

Царапины, увеличенные в двадцать раз (лупа была двадцатикратной), действительно оказались буквами. Это были немецкие буквы.

Сергей Петрович плохо знал немецкий язык, но тем не менее смысл первых трех слов он сумел понять. Этими словами были: «Herr Hochmagister schlaft…» — «Господин верховный магистр спит…»

Сергей Петрович трясущейся от волнения рукой отставил лупу, вытер сразу проступивший на лбу пот, поднялся и, потирая руки от возбуждения, взял с полки немецко-русский словарь. После этого он снова вернулся к столу и, заглядывая то в лупу, то в словарь, минут через пятнадцать расшифровал фразу, выцарапанную на черном металле:

«Господин верховный магистр спит в трех метрах на юго-запад от правой колонны храма».

Сергей Петрович перевернул наконечник на другую сторону, надеясь прочитать еще что-нибудь, что помогло бы ему разобраться в смысле этой фразы. Но на другой стороне наконечника никаких надписей не было. Вороненый слой нигде не был тронут, если не считать нескольких случайных царапин.

— Что же это может означать? — спросил сам себя шепотом молодой ученый, усиленно растирая правой рукой лоб и кусая губы. — Что за верховный магистр? У какого храма он спит? Неужели за этой бессмысленной надписью гонялся Симгай, если только похитителем наконечника был действительно он?..

Приступая к осмотру наконечника, Сергей Петрович готовился ко всяким неожиданностям. Но только не к такой! Непонятная надпись внесла еще большую путаницу. Теперь голова окончательно пошла кругом. Все смешалось в кучу: магистр, Симгай с его усами, Черный Принц, иностранный художник, Рыжий… Одним новый сюрприз сослужил пользу: стало ясно, что дело это значительно серьезней, чем казалось вначале.

По какому пути следовало теперь продолжать поиски? Не выпускать из виду Симгая — это первое! Он увольняется? Пусть. Так даже лучше. Со стороны удобнее будет наблюдать.

Сергей Петрович записал на листке бумаги прочитанную фразу, сунул листок в карман, взял наконечник и отнес его на место, в зал.

Если б только знать, что это за храм, возле которого спит «господин верховный магистр»! Спит, это скорее всего покоится, похоронен. Ученый стал перебирать в памяти все места захоронений в городе, все могилы исторических лиц. В одном здешнем лютеранском соборе, насчитывающем пять веков, похоронен его первый настоятель. Но могила находится внутри, этот факт ни для кого не является тайной. У какого из местных храмов имеются колонны по фасаду? А кто сказал по фасаду? Почему по фасаду, а не внутри?

В городе было много храмов. Как музейный работник, Сергей Петрович знал их все. Колонны были почти в каждом. Но вскрывать пол, ломать плиты никто не позволит. А вдруг все это — мистификация? Вдруг окажется, что надпись фиктивная, сочиненная каким-нибудь любителем подурачиться?

Но тут снова всплыла тревожащая мысль: в свое время копьем Черного Принца владел немец. И надпись насчет магистра, спящего возле храма, сделана по-немецки. Что это? Случайное совпадение или прямая связь? Проще всего думать, что эсэсовец и является автором этой надписи. Проще всего? Но это не значит — вернее всего! Тут есть несколько несообразностей, если не сказать больше.

Во-первых, если эту надпись делал современный немец-фашист, то по-своему он должен быть логичным до конца, не впутывать сюда никаких древних магистров. И наоборот, — если в тайну впутаны персонажи из рыцарских времен, естественнее всего было для полной конспирации — сделать надпись по-латыни.

Во-вторых, кому нужна эта надпись? Если самому ее автору, то он мог прекрасно обойтись без этого: не так трудно запомнить, в каком месте спит уважаемый магистр… Если же фраза о спящем магистре должна была служить руководством для кого-то, кто будет жить после эсэсовца, то это противоречило всему тому, что Сергей Петрович знал о гитлеровцах. Не в их правилах было оставлять что-либо «по наследству». Уходя, они все ломали, взрывали, превращали в пепел.

Правда, исключения могли быть допущены в двух случаях. Первый случай — если таинственный магистр действительно существует и является предком кичливого немца. Тогда потомку имело смысл заботиться о нем.

И второй — если это не магистр, а допустим… тайный склад оружия. А что? И в самом деле! Последняя версия наиболее вероятна.

Но тогда, — кто Симгай? Тогда эта личность становится зловещей, и все дело приобретает не только серьезный, но и опасный характер… Надо теперь еще внимательнее следить за каждым шагом ребят — как бы они не допустили оплошности. Любая оплошность может окончиться трагически, если спящий магистр является тайным складом оружия.

Сергей Петрович очень плохо спал в эту ночь. Ему приснился сухой, горбоносый магистр ордена крестоносцев, провожающий свою паству в поход. В толпе рыцарей, облаченных в белые балахоны, с длинными черными крестами на спине и на груди, стоял Сергей Петрович в обычном своем костюме, в очках и старой фетровой шляпе. Отыскав его взглядом, магистр ордена растолкал рыцарей, подошел к нему и каким-то противным, нутряным голосом прокаркал:

— Не трогай меня в моем храме!

Сергей Петрович проснулся и до утра ворочался, не в силах заснуть.

В первую половину дня он несколько раз ловил себя на том, что с нетерпением ждет прихода ребят. «Но зачем?» — тут же спрашивал он. Чем ребята могут быть полезными, когда он сам не в состоянии ни в чем разобраться!

Янка и Генка примчались сразу после уроков.

Симгай уже не работал. Вместо него на лестнице стоял высокий незнакомый старик. После того как Янка сказал, что у него тут служит мать, старик согласился пропустить Янку, но Генку, когда тот хотел прошмыгнуть, решительно задержал. Пришлось Янке бежать к Сергею Петровичу, звать его на выручку.

Когда, наконец, все трое оказались в кабинете заведующего отделом средневековья, Сергей Петрович плотно притворил дверь, медленными торжественными шагами подошел к мальчикам, вынул из кармана записку и протянул ее Генке.

— Прочти-ка вот это.

Генка быстро пробежал записку взглядом и ничего не понял.

— Что это такое? — спросил он.

— Попробуй догадаться. Прочти еще раз вслух.

— Господин… верховный магистр… спит в трех метрах на юго-запад… от правой колонны храма… — с перерывами прочитал Генка.

— Теперь понял?

— Нет, — смущенно ответил Генка.

— И я ничего не понял, — сказал Янка. — Вы уж не мучайте нас, Сергей Петрович, скажите, что это такое?

— Эти слова были выцарапаны на наконечнике копья Черного Принца, — торжественно произнес Сергей Петрович и отступил на шаг, явно любуясь произведенным эффектом.

Друзья были потрясены.

— Выцарапаны… на наконечнике? — воскликнул Генка.

— Да, причем по-немецки.

— Вот это да-а! — протянул изумленный Янка.

Генка в третий раз прочитал записку и в раздумье почесал затылок.

— Здорово!

Менее эрудированный Янка показал свою серость, наивно спросив:

— А кто такой верховный магистр?

— Глава рыцарей-духовников, — охотно ответил Генка.

— Ого! Значит, он умер?

— Конечно! Не может же он спать столько лет!

Слушая высказывания юных друзей, Сергей Петрович в первую минуту решил было поделиться с ними своим предположением, что спящий магистр в действительности является не магистром, а тайным складом оружия, оставленным немцами. Но, подумав немного, он отказался от этой мысли. Зачем вносить в умы ребят лишнюю сумятицу? Кроме того, не будучи подтвержденным, предположение насчет тайного склада оружия походило на безответственную болтовню, на выдумку, вроде тех, что сочиняют кумушки в очередях.

«Если мое предположение хоть чем-нибудь подтвердится, тогда скажу, — решил Сергей Петрович. — А пока послушаем, что думают по этому поводу сами юные историки».

— А что если этот самый верховный магистр приходится Симгаю дедушкой и тот его разыскивает, чтобы похоронить с почестями? — предположил Янка.

— Сам ты бабушка! — огрызнулся Генка. — Станет Симгай бесплатно возиться с покойниками! Скорее всего на магистре были золотые вещи — Симгай хочет их достать и пропить.

Сергей Петрович, дав Генке выговориться, предложил:

— Для того чтобы разгадать тайну, у нас имеется один-единственный путь — наблюдать за Симгаем. Он чем-нибудь непременно выдаст себя… Но это при условии, если мы примем версию, что наконечник брал именно Симгай.

— А кто же еще? — воскликнул Янка.

— Неизвестно… Мало ли кто.

— Только уж, конечно, не Рыжий.

Все трое разошлись, так ничего и не придумав. Не был даже разработан точный план наблюдений за Симгаем. Каждый день ездить к нему за город невозможно, Янке и так угрожала двойка. И маскировочное одеяние теперь достать труднее — мать нашла среди чистого белья мокрую перепачканную простыню и стала с тех пор все белье запирать под замок. Генка оказался хитрее. Он положил папин пододеяльник на прежнее место. Если появится какое-нибудь подозрение, будут винить прачку.

Прошла неделя. Новостей никаких не было. Симгай исчез, затерялся среди сотен тысяч жителей большого приморского города.

Приближался Новый год. В школе выставляли отметки за четверть. Янка изо всех сил старался исправить тройку. Ему это удалось, но какой ценой! Пришлось на время выкинуть из головы Симгая вместе с его тайной.

Генка, хотя и был скован «домашними обстоятельствами», один раз все-таки съездил за город. Подошел к воротам дома пятнадцать, заглянул во двор. В окнах Симгаевской хибарки горел свет. Значит, все в порядке. Никуда не уехал!

Случилось так, что первым после этого довольно длительного перерыва повстречал Симгая Сергей Петрович.

Старая часть Риги одной стороной выходила к каналу, служившему в давнишние времена целям обороны, другой же стороной была обращена к Даугаве. Когда гитлеровцы отступали из Риги, они задержались за рекой и артиллерийским огнем разрушили много зданий в Старом городе. И теперь еще здесь попадались большие пустыри и участки, обнесенные высокими заборами. За ними шло строительство новых домов.

Сергей Петрович по делам службы ездил на заречную сторону. День был теплый и солнечный. Даже странный для декабря. Сергей Петрович обратно решил идти пешком. Перешел через мост, миновал полосу заборов, пересек квадратный пустырь и вышел на маленькую улочку. Здесь на углу находился комиссионный магазин, который нравился Сергею Петровичу больше всех остальных комиссионных магазинов города. Молодой историк дал ему диккенсовское название «Лавка древностей». И действительно, в этой лавке продавалось много интересных старинных вещей: севрские фарфоровые статуэтки, изящные гобелены с пастушками, играющими на свирелях, массивные кабинетные подсвечники, на которых еще остался давнишний стеарин, оленьи головы с ветвистыми рогами…

Основными поставщиками этих предметов были смешные сморщенные старушки, носившие одежду давно забытых фасонов. Они тихо двигались по магазину, шелестя длинными юбками, и беззвучно шевелили губами. Посетительницы с оглядкой вытаскивали из-под стареньких салопов диковинные безделушки и робко ставили их на прилавок. А потом безделушки месяцами пылились в тусклой магазинной витрине. Их никто не брал.

И вот у дверей этой «Лавки древностей» Сергей Петрович увидел Симгая.

На нем было все то же потрепанное пальтишко, перешитое из немецкой шинели, все те же ужасные башмаки, но зато на голове красовалась малиновая поношенная фуражка с медной надписью «Экспресс». Пышноусый Симгай стоял у края тротуара, прислонившись к двухколесной вместительной тележке с бортиками.

— А-а, здравствуйте, товарищ Сирмгайле! — обрадованно сказал Сергей Петрович. Он и в самом деле обрадовался, что Симгай, наконец, нашелся.

— Здравствуйте, Сергей Петрович, — почтительно приподняв фуражку, ответил Симгай.

— Устроились в артель? — кивком показывая на тележку, спросил ученый.

— Да. Видите, даже стоянку свою имею. Возле «комиссионки».

— Ну, и как?

— На жизнь хватает. А мне много и не надо. Только бы выпить и закусить! — Симгай хрипло захохотал и подмигнул.

Сергей Петрович почувствовал себя неловко и улыбнулся. «Такое глупое лицо у такого хитрого человека!» — подумал он.

Через несколько минут, уже в музее, он опять вспомнил об этой встрече. Перед глазами продолжало маячить лицо Симгая, опухшее, глуповатое, без малейшего намека на то, что принято называть интеллектом.

«А что если, несмотря на множество кажущихся вполне обоснованными подозрений, мы все-таки ошиблись? Что если мы гоняемся за Симгаем зря? Коли у него шрам на верхней губе, он может носить фальшивые усы, чтобы скрыть свой физический недостаток. Уход с работы сразу после того, как наконечник нашелся, может быть тоже совершенно случайным совпадением.

В мировой следственной практике известно немало случаев, когда пятно подозрения падало на невинного человека только из-за нелепого стечения обстоятельств, а виновный находился в тени, ибо против него не было никаких улик… Может быть, мы и здесь имеем дело с подобным случаем? Ведь даже простым глазом видно, что Симгай — грубый, невежественный человек, единственное развлечение которого — рюмка…

М-да… А если он невежественный, то как же Шекспир? Кто декламировал Шекспира? Нет, Симгая надо держать под наблюдением, если это удастся… Но в то же время не лишне проверить — нет ли тут кого-либо другого?»

В тот же день Сергей Петрович рассказал Генке и Янке о встрече с Симгаем.

— Надо уточнить, не наврал ли он насчет стоянки, — тут же предложил Генка.

— Очень просто, мог и наврать, — согласился Янка.

— Ну, а что, если даже не наврал? — спросил Сергей Петрович. — Нам-то разве легче? Все равно мы ничего не знаем.

— А я сегодня все утро об одной штуке думал, — робко заикнулся Янка.

— Ну и каковы результаты? — не совсем доверяя мыслительным способностям друга, спросил Генка.

— Ведь копье состоит не из одного только наконечника. У него еще и посередке есть такая штука…

— Чашка, — поправил Генка.

— Вот именно, чашка… А вдруг и на ней что-нибудь написано?

— Эх, ты, мыслитель! — усмехнулся Генка. — Тогда бы эту чашку тоже украли, а то ее никто не трогал.

— Нет, Генка, ты не прав, — вмешался Сергей Петрович. — Во-первых, чашку с древка снять очень трудно, а целиком копье не утащишь — это тебе не наконечник, который сунул за пазуху и пошел. А во-вторых, в поисках истины мы не должны пренебрегать ни единой, даже самой маленькой возможностью найти эту истину… Пошли в зал.

— Ну, разве что только ради поисков истины, — неохотно согласился Генка. В душе он завидовал Янке, что тот первый догадался насчет чашки.

Шагая по гулким музейным залам, Генка продолжал брюзжать:

— А если даже и написано, все равно никто не смог бы прочесть, — тут все время люди ходят, и Янкина мать на страже стоит.

— Помолчи, идти осталось совсем немного… Сейчас проверим, — сказал Сергей Петрович. Они приблизились к нише, которая за эти дни уже всем успела порядком надоесть. Конечно, Янка подлетел первым, зыркнул быстрым глазом на чашку и радостно завопил:

— Ура! Тут что-то написано!

На вороненой стальной чашке, предохраняющей во время боя руку рыцаря от встречного удара, был нанесен такой же золотой инкрустированный узор, что и на наконечнике. Над узором была выбита надпись. Сергей Петрович солидно кашлянул, поправил очки, наклонился к копью, но через минуту выпрямился.

— Ничего таинственного. Самая обыкновенная фраза по-латыни. Такие надписи на рыцарских доспехах — не редкость.

— А что же все-таки там написано? — полюбопытствовал Янка, не сдаваясь.

— Здесь написано: «Петр-ключарь поможет мне в бою».

— Ключарь? — не понял Янка.

— Ключарь — это у кого ключи хранятся… Вроде кладовщика, — начал было объяснять Генка, но сразу запнулся. — Только не знаю, как он поможет в бою? Ключами, что ли, начнет драться?

— Петр-ключарь — это святой, у которого, по преданию, находятся ключи от рая, — улыбнувшись замешательству Генки, пояснил Сергей Петрович. — Владелец копья вверил свою судьбу ему… Нет, эта надпись ничего нам не даст.

Но ученый Генка устремил глаза в потолок, отыскивая там ответ на какую-то свою мысль. Потом тупо посмотрел на Сергея Петровича, прерывисто дыша, — он всегда прерывисто дышал, когда волновался.

— Вы сказали, святой Петр?

— Да.

— А где вы встретили Симгая?

— На Амбарной улице, возле комиссионного.

— Но ведь там… совсем рядом, — собор Святого Петра!..

— Ты хочешь сказать… — начал догадываться Сергей Петрович.

— Я хочу сказать, что этот самый магистр скорей всего похоронен возле храма святого Петра!

— Идея! — воскликнул Сергей Петрович. — Величайшие умы человечества сильны прежде всего тем, что они выдвигали смелые предположения. И ты, Генка…

— Почему он? — обиделся Янка. — Кто сообразил насчет чашки? Это я — величайший ум человечества!

— Не будем спорить, — примирительно сказал Генка.

— Правильно, — одобрил Сергей Петрович. — Наша задача — проверить новое предположение… Кроме того… кроме того… постойте, но ведь это же совершеннейшая нелепость — устраивать в таком месте свою стоянку.

— Какую стоянку? О чем это вы? — немедленно заинтересовались друзья.

— Дело в том, что, как мне сказал Симгай, он имеет постоянную стоянку возле комиссионного магазина. А в этом комиссионном магазине…

— Ну, что?… Говорите скорей! — взмолился Генка, который уже дрожал от нетерпения.

— …в этом комиссионном магазине совсем не продают крупных вещей, таких, чтобы их везти домой на тележке… Это — магазин антикварных мелочей.

— Значит, Симгай там стоит потому, что хочет быть поближе к собору, — заключил Янка со всей определенностью, на которую был способен.

Шаткое Генкино предположение обрело каркас. Генка не поверил в такое счастье.

— Не может быть!.. Вы не ошибаетесь? — радостно пролепетал он.

— Нет. Я знаю совершенно точно. Это моя любимая «Лавка древностей».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

СОБОР СВЯТОГО ПЕТРА

Симгай не соврал насчет стоянки. Он действительно ежедневно дежурил у двери комиссионного магазина, терпеливо топтался с полудня и до наступления темноты. Потом загонял тележку в близлежащий двор. Видно, с тамошним дворником у него была соответствующая договоренность. Выйдя, Симгай плелся к трамвайной остановке и ехал к себе в предместье. Три раза Генка с Янкой наблюдали за ним из-за угла, и все три раза было так.

— Но почему этот дурак не начинает раскопок? — недоумевал Генка.

Положение Генки становилось глупым. Высказал предположение, которое назвали гениальным, а оно не подтверждалось. Янка мог начать злорадствовать, но он был не такой. Он переживал вместе с другом.

— Надо узнать, что творится в соборе.

— В соборе творится ремонт. Это видно даже невооруженным глазом. Туда возят кирпичи, возле одной стены стоят леса, в проходной сидит вахтер, никого не пускает…

Однажды утром, до того как Симгай начал свое обычное дежурство у комиссионного магазина, Сергей Петрович побывал в соборе. Сделать это было нетрудно. Восстанавливался исторический памятник, и музейное удостоверение послужило отличным пропуском.

Собор действительно ремонтировали и восстанавливали. Во время войны он пострадал от пожара.

Ремонтные работы подходили к концу.

— Дня через три начнем снимать леса, — сообщил начальник стройучастка. — А там и забор уберем. Исторический памятник предстанет во всей своей красе. В раскрытые двери храма хлынет поток любознательных туристов.

Передав этот разговор друзьям, Сергей Петрович добавил:

— Вот какие дела. И Симгай тоже, наверное, ждет, пока леса снимут и охрану уберут.

— Наверно, — вздохнули друзья. — Ну что ж, потерпим и мы.

Терпеть пришлось больше недели. За это время еще дважды из-за угла ребята наблюдали за Симгаем. Он топтался на своем месте, как привязанный.

Но вот наступил день, когда строительные леса, окружавшие храм, были убраны, и величественное древнее здание открылось человеческим взорам, восхищая всех своими совершенными архитектурными линиями.

— Теперь надо следить в оба, чтоб не прозевать Симгая, — предупредил Сергей Петрович.

— Он, наверно, тоже истомился в ожидании… Сегодня, как стемнеет, так и кинется к своему магистру, — сказал Янка.

— Давай придем пораньше, — предложил Генка.

— Давай, — согласился Янка. — Только ты возьми фонарик на всякий случай — вдруг дело будет затяжное.

— Идет, — согласился Генка. — Возьму.

— А я, — продолжал Янка, — поскольку дело может быть затяжным, сначала приготовлю уроки, а уж тогда приду.

— Только не опаздывай! — предупредил Генка. — Уж лучше я тебе потом утром помогу.

— Не опоздаю.

Но когда в конце дня Генка явился на их наблюдательный пост, Янки еще не было. Немного постояв на месте и освоившись с обстановкой, Генка высунулся из-за угла.

Симгая на его постоянном месте тоже не было.

Серое небо все больше темнело. Пошел крупный, мягкий снег. Стало теплее. Для Генки это было очень кстати, потому что, торча на своем наблюдательном пункте, он начал уже мерзнуть.

Наблюдательный пункт был на углу, возле парикмахерской, огромные витрины которой выходили на обе улицы: на ту, где прятались «наблюдатели», и на ту, где обычно стоял Симгай.

Заметив, что Симгая на месте нет, Генка подумал: «Наверно, он не вытерпел, отправился к собору… Надо бы подойти туда, глянуть…»

Но после короткого размышления решил воздержаться. «Придет Янка, тогда вдвоем мы его и сцапаем!»

Наконец подошел Янка.

— Симгай здесь? — быстро спросил он.

— Нет.

— А был?

— Не был… Может, до того, как я пришел, он уже отправился к собору?

— Тогда не будем ждать… Айда и мы к собору!

К этому времени уже окончательно стемнело.

— Фонарик не забыл? — спросил Янка.

— Нет.

И, покинув наблюдательный пункт, друзья направились к собору Святого Петра.

Идти было страшно. Этот район Старого города и вообще-то освещался слабо, а возле собора было совсем темно.

Ощупывая землю узким желтым лучом, друзья подошли к собору. Посветили на колонны — их было четыре штуки по фасаду. Отошли от правой на три метра в одну сторону, в другую, в третью — потому что, где находится юго-запад, даже Генка в темноте определить не мог. Земля под ногами всюду была твердая. Сразу можно было сказать, что никто здесь не копал.

Однако Генка не удовольствовался этим, нашел в груде мусора железный прут, стал тыкать его в землю, как щуп миноискателя. Янка не вытерпел, фыркнул.

— Вот так святой Петр! Подвел он нас…

На «утреннем рапорте» Сергей Петрович с огорчением услышал от разведчиков о плачевных результатах их поисков и о таинственном исчезновении Симгая.

— Значит, наше предположение оказалось неправильным.

— Почему «наше» предположение? — Янка ехидно ткнул пальцем в сторону друга. — Не наше, а его!

— А кто называл себя величайшим умом человечества? — насмешливо спросил друг.

Янка прикусил язык. Генка смилостивился.

— Ладно уж… Пойдем сегодня еще раз, посмотрим… Может, заявится.

— Сегодня ходить не имеет смысла, — сказал Сергей Петрович. — Понедельник, магазин закрыт. В такой день там Симгаю уж совершенно нечего делать.

— Мы только на минуточку сбегаем, — попросил Генка. — Сейчас прямо и побежим. Тут недалеко, пять минут — и назад!

Сергей Петрович не спорил. Все равно их не удержишь, а его опять начали мучить сомнения. Казалось бы, цепь подозрений против Симгая стала еще прочнее после того, как было установлено, что он дежурит с тележкой у магазина антикварных мелочей. Но вот выяснилось, что, оказывается, его там нет… И нет его в тот самый вечер, когда ему там необходимо быть, если только предположение насчет собора Святого Петра — справедливо.

Плоховато получается… Из прочной цепи подозрений внезапно выпало такое важное звено…

— Эх, ребята! — мечтательно сказал Сергей Петрович. — Вот если бы Симгай дежурил с тележкой в понедельник! Тогда было бы ясно, что магазин ему не нужен совсем.

— В чем же дело, Сергей Петрович? — продолжал умолять Генка. — Тем более, надо проверить.

— Ну, что ж… Бегите, проверьте, благо тут недалеко.

Ребята помчались в магазину и очень скоро вернулись в музей. По их встревоженному виду сразу можно было определить — что-то случилось!

— Ну, выкладывайте, — с интересом спросил Сергей Петрович. — Вам удалось добыть необходимые разведывательные данные?

— Симгай дежурит на своем месте! — выпалил Генка.

— У запертого магазина! — добавил Янка.

— К тележке привязана лопата!

— И лом!

— И вы их видели своими глазами? Ведь на далеком расстоянии нетрудно и ошибиться. — Сергей Петрович явно сомневался.

Ребята переглянулись.

— Скажем? — спросил Генка.

— Скажем, — ответил Янка.

— В чем дело? — недоумевал Сергей Петрович.

— Мы нарушили правила наблюдения, — признался Янка. — Я подходил к самой тележке.

— Не совсем так, — уточнил Генка. — Мы выбрали момент, когда Симгай ненадолго отлучился от тележки…

— Он пошел в магазин за папиросами, — перебил Янка. — Там недалеко гастрономический магазин…

— Да, — продолжал Генка. — И как только он вошел в магазин, Янка подбежал к тележке и все рассмотрел вблизи.

— Лопата и лом, — подтвердил Янка.

— Это интересно, — сказал Сергей Петрович, внимательно выслушав друзей. — Это настолько интересно, — немного погодя добавил он, — что сегодня вечером я пойду вместе с вами наблюдать за Симгаем.

— Ура! — заорал Янка на весь музей.

С наступлением темноты все трое уже стояли за углом, недалеко от Симгая, возле парикмахерской, там, где был наблюдательный пост Генки с Янкой. Как уже говорилось, район, в котором велось наблюдение за Симгаем, был не особенно освещен. В этом месте только над улицей возле магазина горел фонарь, свет которого был направлен вниз.

Янка высунул голову из-за угла.

— Торчит, — прошептал он, обернувшись к Сергею Петровичу.

Сергей Петрович тоже выглянул из-за угла.

И правда, Симгай стоял там же, где обычно. Ударил морозец, и этот тип, чтобы согреться, пританцовывал на месте, похлопывая варежкой о варежку. Был он совершенно спокоен и вообще вел себя, как обыкновенный, ничем не примечательный тележечник.

Этот район, и днем-то не особенно многолюдный, теперь, вечером, да еще в мороз, был совершенно опустевшим. Редкие прохожие, появляясь из темноты, безмолвно проскальзывали мимо Симгая. Их становилось все меньше и меньше.

В тот самый момент, когда Генка начал чувствовать, что у него коченеют ноги, Симгай вдруг перестал приплясывать, быстро огляделся по сторонам, подошел к своей тележке, отвязал лом и лопату, вскинул их на плечо и скрылся в темноте, направившись в ту сторону, где находился собор.

Угол опустел. Ветер играл с фонарем. Светлый желтоватый круг прыгал по мостовой. В луче кружились редкие снежинки.

— Пошли! — сразу рванулся нетерпеливый и решительный Янка.

— Бежим! — метнулся было и Генка.

— Нет, нет! — остановил их Сергей Петрович. — Не спешите, ребята. Сейчас, больше чем когда-либо, необходима осторожность… А вдруг Симгай прижался к стене за углом и проверяет — не идет ли кто за ним? Увидит нас — все пропало!

— Ну, что ж. Тогда подождем, — сразу согласился Янка. — Он все равно должен будет вернуться за тележкой.

— Вот именно. Наберитесь терпения, — сказал Сергей Петрович.

Но он и сам уже беспокойно переминался с ноги на ногу. Легко сказать «Наберитесь терпения», когда тебя самого так и подмывает рвануться с места и бежать за скрывшимся в темноте Симгаем. Всякий, кому приходилось пребывать в подобном состоянии, знает, как это бывает трудно. А когда ждешь развязки таинственной истории — в сто раз труднее… Какое там в сто, в тысячу!

— Он пошел на разведку, не иначе, — предположил Янка.

— Скорее всего это так, — согласился Сергей Петрович.

Невольно улыбнувшись, он поймал себя на мысли, что не меньше мальчишек увлечен всей этой штукой.

Янка продолжал стоять впереди всех, часто шмыгая носом, который, как назло, оттаял в то время, как руки и ноги замерзли. Нахлобучил шапку на самый лоб. Теперь свет лампочки не бил в глаза, можно было дальше видеть.

— Что такое? — вдруг вздрогнув, проговорил Янка. — С кем это он там разговаривает?

— Тебе померещилось, — неуверенно возразил Генка.

Хотя он был и не из трусливого десятка, но тут слегка испугался. Кто его знает? Может, это Симгай разговаривает с магистром, который не умер, а лежал в летаргическом сне. Генке приходилось читать романы, в которых действовали потусторонние силы. А вдруг и здесь что-нибудь вроде этого?.. Какая-нибудь чертовщина…

Сергей Петрович прислушался. Со стороны собора доносился глуховатый мужской голос.

— Это действительно он.

— Кто? Магистр? — прошептал Генка.

— Симгай, — спокойно ответил Янка. — Откуда мы знаем, какой голос у магистра?

Счастье Янки было в том, что он не читал романов Кржижановской-Рочестер и пребывал в блаженном неведении насчет материализации духов, кармы, черной и белой магии и прочих ужасов, при воспоминании о которых у Генки по спине начинали ползать мурашки. Янкина серость оказалась на этот раз для него спасительной.

— А может быть, кто-то Симгая уже перехватил? — высказал предположение Генка. У него больше не было сил томиться в неизвестности.

— Вряд ли, — возразил Янка. — Это он сам с собой разговаривает… Для храбрости… У меня тоже такая привычка есть.

— Сейчас мы все узнаем, — успокоил друзей Сергей Петрович.

— А что если увести у него тележку? — не унимался Янка, которому кипучая энергия не давала покоя. — Вот удивится-то, когда придет и увидит, что тележка — тю-тю!

— Не болтай глупостей, — уже довольно сердито сказал Сергей Петрович. Столь продолжительное отсутствие Симгая начало его нервировать. — Бери пример с Генки. Видишь, какой он тихий!

«Эх, если бы вы знали, почему я тихий», — невольно подумал Генка. Ему стало слегка стыдно за себя. Он уже собрался было тоже внести какое-нибудь дельное предложение, но в эту секунду Сергей Петрович дернул его за рукав.

— Т-с-с!..

Внимание всех привлек новый подозрительный шум. Но он доносился уже совсем с другой стороны. Кто-то приближался к ним, разговаривая сам с собой. Янка сжал кулаки. Генка застыл в стойке, как борзая.

Прежде чем они успели что-либо сообразить, из-за угла вышел крепыш-мальчишка, одних лет с Генкой и Янкой.

— Сергей Петрович, — приглядевшись к мальчишке, зашипел Янка, — ведь это же Рыжий!

— Рыжий! — удивленно повторил Генка.

— Тише, тише! — сказал Сергей Петрович. — Спрячьтесь!

Друзья замерли.

Рыжий шел, опустив голову, как ищейка по следу, и бормотал слова, которые Генка однажды уже слышал возле домика Симгая.

— Врешь, — в каком-то исступлении приговаривал Рыжий, — не уйдешь.

Тут он увидел тележку Симгая и бросился к ней.

— Ага, ворюга! Пришел все-таки!

Присмотревшись, он заметил возле тележки отпечатки здоровенных Симгаевских башмаков. Снежок еще не успел их припорошить. Удовлетворенно буркнув что-то, Рыжий пошел по этим следам и быстро исчез в темноте.

— Ущипните меня, я не верю своим глазам! — возмущенно прошипел Генка, который первый пришел в себя. — Что надо этому презренному Рыжему?

— Второй раз он пересекает нашу дорогу! — изрек Янка, и в тоне его голоса звучал суровый приговор нарушителю.

— Теперь я окончательно уверен, что этот паренек занимается тем же, чем и мы, — сказал Сергей Петрович.

— Чем же? — спросил Янка.

— Следит за Симгаем с какой-то определенной целью. Во всяком случае, можно утверждать с полным основанием, что он не соучастник Симгая и наконечник вернул в музей наверняка не он… Вы знаете, друзья, — все это по-настоящему любопытно!

— Но что же все-таки нам делать? — опять спросил Янка.

— Ждать, ждать и еще раз ждать.

Сколько после этого прошло времени, никто не знал. Даже Сергей Петрович начал было подумывать о том, не подойти ли к собору поближе.

В ту самую минуту, когда он решил предложить это разведчикам, из морозной темноты вышел Симгай. Он шел необычно для него легко и быстро, чуть прикасаясь к земле, почти на каждом шагу озираясь, и вообще совсем не походил на неуклюжего пьяницу, каким его знали разведчики. Симгай подошел к тележке, быстро повернул ее и укатил в темноту, из которой только что появился. Все это совершилось настолько стремительно, что когда Симгай скрылся, Генка даже протер глаза — не померещилось ли?

— Ну, теперь — внимание! — торжественно сказал Сергей Петрович. — Через несколько минут Симгай вернется вместе с тележкой, и тогда… тогда… А ведь я и сам не знаю, что будет тогда! Задержать Симгая мы не имеем права.

— Как не имеем? — дружно возмутились Янка и Генка.

— А так и не имеем, — спокойно ответил Сергей Петрович. — На каком основании? В чем мы его можем обвинить?

— В том, что он по ночам магистров из земли выкапывает! — выпалил Янка.

А Генка добавил:

— Правильно! Мы скажем: «Отдай магистра, он не твой, он — исторический!»

— Т-с-с, — внезапно зашипел Янка, у которого слуховой аппарат, очевидно, был устроен более совершенно, чем у Сергея Петровича и Генки. — Идет! Слышите?

Все трое повернулись и стали напряженно всматриваться в темноту. Из темноты показался Симгай.

Он медленно двигался, с трудом катя перед собой тележку. На тележке стоял гроб. Когда Симгай приблизился, вступив в освещенный круг на мостовой, оказалось, что это не гроб, а большой, схваченный деревянными обручами, дорожный сундук с полукруглой крышкой.

Сергей Петрович и оба друга отпрянули назад. Затаились в подворотне, чтобы Симгай их не заметил, когда будет проходить мимо. Но он не свернул в их сторону, а покатил тележку прямо по той улочке, где находилось отделение милиции. Прижимаясь к стенам домов, наблюдатели двинулись следом.

Симгай катил тележку, держась середины пустынной, слабо освещенной улицы. Временами он что-то бормотал себе под нос. Слов не было слышно.

— Что же дальше? — не утерпев, шепнул Генка Сергею Петровичу, когда они прошли за Симгаем целый квартал.

— Т-с-с! Не торопись.

Тележка Симгая поравнялась с освещенным подъездом отделения милиции. Из двери вышел высокий франтоватый милиционер, остановился на крыльце, вынул папиросу, спички и закурил. Огонек осветил его молодое лицо.

— Товарищи, приближается решительный момент! — торжественно сказал Сергей Петрович. — Неумолимая судьба приняла обличье этого красивого милиционера и готовится протянуть нам руку помощи.

Произнеся эту патетическую фразу, молодой ученый с некоторым смущением подумал: «Черт возьми, я сам, кажется, становлюсь мальчишкой! Не хватает еще того, чтобы я кинулся Симгаю наперерез и загородил ему дорогу».

В ту же минуту он с удивлением заметил, что ноги несут его вперед. В несколько прыжков настигнув Симгая, Сергей Петрович встал на его пути, широко расставил руки и закричал срывающимся голосом:

— Стой!

К Симгаю подбежали Генка с Янкой.

— Стойте, вам приказывают! — крикнул Янка, уверенно кладя руку на борт тележки.

Симгай остановился. Он сразу узнал своих преследователей, но, как видно, еще не разобрался до конца, в чем дело. Возможно, он даже подумал, что его принимают за кого-то другого.

Заинтересованный этой сценой, милиционер не спеша сошел с крыльца. Попыхивая папиросой, приблизился к тележке.

— В чем дело, гражда́не? — напирая на букву «а», спросил блюститель порядка.

— Спросите их, в чем дело, — испуганно ответил Симгай. — Я тележечник из артели «Экспресс», везу груз по назначению, а они вот пристали.

— Товарищ милиционер, я прошу задержать этого гражданина для выяснения, — потребовал Сергей Петрович.

Он побледнел от волнения и энергично размахивал руками, как болельщик во время футбольного матча. Юные разведчики с восторгом взирали на своего руководителя.

Видя, что милиционер медлит, Сергей Петрович повторил еще решительнее:

— Задержите его! У нас есть подозрения относительно груза.

— В этом сундуке лежит мертвый человек! — воскликнул Генка, жестом трагического актера указывая на сундук. — Пусть Симгай… то есть пусть возчик объяснит, куда он собирается доставить груз.

При упоминании о мертвом человеке Симгай насторожился. Его преследователи знают, оказывается, гораздо больше, чем можно было подумать вначале.

Поэтому он решил ни о чем не разговаривать, а поскорее вырваться из неприятного окружения, используя временный нейтралитет милиции.

Резко оттолкнув Янку на тротуар, отчего парень чуть не упал, Симгай направил тележку прямо на Сергея Петровича и зло прохрипел:

— Уйди с дороги, а то сшибу!

Сергею Петровичу пришлось посторониться, иначе Симгай сбил бы его с ног. Воспользовавшись открывшейся возможностью, преследуемый решительно двинулся вперед. Еще немного, и он ускользнет от возмездия!

Генка кинулся к милиционеру, вцепился в рукав шинели и забормотал умоляюще:

— Не отпускайте его, товарищ милиционер! Задержите его! Выясните, куда он везет труп?

Вторичное упоминание о мертвеце произвело на милиционера соответствующее впечатление.

— Э, постойте-ка! — крикнул он Симгаю. — О каком-таком трупе идет речь?

— Откуда я знаю? Никакого трупа нет. Они с ума сошли, — останавливаясь, ответил Симгай. — Я работаю в артели «Экспресс», везу груз по адресу… Вот, запертый по всей форме, глядите!

Милиционер подошел, поглядел. На сундуке, сбоку, висел огромный массивный замок. Вид замка почему-то подействовал на милиционера успокаивающе. Он уже поднял руку, чтобы жестом разрешить Симгаю беспрепятственно двигаться дальше, но в это время Янка кинулся к сундуку, провел рукой по боковой стенке и протянул ладонь прямо к лицу милиционера. Ладонь была испачкана в глине.

— А разве в таком виде сундуки по городу возят? Он его из тайника выкопал! Только что! Хотите, я даже место могу показать…

Выпачканная в свежей глине рука Янки оказалась аргументом более убедительным, нежели замок. Милиционеру надоели разговоры, и он решительно приказал, загребая воздух рукой:

— Прошу всех пройти в отделение! Там разберемся.

Генка с Янкой шумно обрадовались.

— Тише, тише, — пробовал успокоить юных разведчиков Сергей Петрович, не замечая, однако, что он сам кричит и жестикулирует не меньше, чем они.

Симгай, видя все это, слегка растерялся, но никакого выхода не было, и он зло буркнул:

— Пошли!

В комнате дежурного было тихо и тепло. Возле двери на лавочке мирно беседовали милиционер и два рослых дружинника. Дежурный, широколицый старшина милиции, сидел за столом, отделенным от остальной комнаты сосновой некрашеной перегородкой.

В раскрытую дверь вместе с морозным паром ввалилась группа странных посетителей: красноносый пожилой возчик из артели «Экспресс», два запыхавшихся школьника, интеллигентный молодой человек в очках и милиционер Семенов, который только что покинул дежурку.

Привыкший ко всяким неожиданностям, дежурный довольно равнодушно спросил, обращаясь к милиционеру:

— В чем дело, товарищ Семенов?

— Этого возчика, — Семенов показал на Симгая, — задержали возле отделения вот эти граждане. — Тут он сделал неопределенный жест, скользнув рукой мимо ребят и остановившись на Сергее Петровиче, так что «гражданами» оказался Сергей Петрович в единственном числе. — Говорят, что он в сундуке везет человеческий труп.

— Человеческий труп? — насторожился старшина. — А где же сундук?

— Там, у двери… На тележке.

— Давайте его сюда!

Рослые дружинники соскочили с лавки, бросились на улицу и в один миг втащили в дежурку тяжелый темно-коричневый Симгаевский сундук. С грохотом поставили его посреди комнаты. Дежурный степенно вышел из-за своей загородки, не спеша приблизился к сундуку, обошел вокруг, нагнулся, зачем-то потрогал замок, потянул за ручку кверху:

— Тяжелый, чертяка…

— Еле на тележку поднял, — угодливо залопотал Симгай. — А теперь через них задержка вышла… Заказчик сердиться будет.

Угодливо лопоча, Симгай в то же время быстрыми колючими взглядами изучал каждое из новых лиц, стараясь угадать, в ком из этих людей можно будет найти сочувствие.

— Значит, вы утверждаете, что в этом сундуке находится тело потерпевшего? — не обращая внимания на объяснения Симгая, обратился старшина к Сергею Петровичу. Генку с Янкой он вообще не заметил.

— Я не берусь утверждать, что это именно потерпевший, — ответил Сергей Петрович.

Он первым из трех преследователей успел овладеть собой и теперь старался говорить спокойно и по возможности убедительно. Если заявить, что в сундуке лежит магистр, который жил в Риге шесть веков назад, то дежурный наверняка сочтет такое заявление бредом сумасшедшего. Поэтому он решил начать исподволь.

— Все обстоятельства, связанные с находкой сундука, очень подозрительны, — внушительно произнес Сергей Петрович. — Что таится внутри, мы сейчас узнаем… А теперь — прошу вскрыть.

— Нет, я не позволю вскрывать! — замахал своими длинными руками Симгай. — А потом мне перед хозяином оправдываться? Предлагаю составить акт. Если внутри не окажется никакого трупа, пусть этот гражданин, — он показал на Сергея Петровича, — будет привлечен к ответственности за клевету!

Видя, что возчик действует так решительно, дежурный обратился к Сергею Петровичу:

— Вы продолжаете настаивать на вскрытии?

— Продолжаю, — твердо заявил Сергей Петрович. — Вот мой документ. Я работник исторического музея. Запишите в протокол все необходимые данные… И быстрее открывайте сундук!

Никем не тревожимый, Янка со стороны все время наблюдал за Симгаем. Когда Сергей Петрович заявил, что согласен отвечать, если в сундуке не окажется никаких человеческих останков, Янка заметил, что глаза Симгая ехидно блеснули. Но делать было нечего, отступать поздно. Надо вскрыть этот проклятый загадочный ящик.

— Ключи у вас есть? — спросил у Симгая дежурный.

— Откуда у «экспресса» могут быть ключи? — глупо усмехнувшись, ответил Симгай. — Если мы будем все чужие сундуки открывать, тогда нашу артель разогнать следует.

Генка, который все время вертелся возле сундука, подошел к замку, потянул его, и вдруг массивный замок легко открылся.

— Глядите, глядите! — завопил обрадованный Генка. — Он не заперт, он только так, для виду, висит!

Дежурный вопросительно взглянул на Симгая, который сразу смутился и заюлил.

— Я сейчас вам все объясню, все, как есть… — торопливо заговорил Симгай. — Это точно, что сундук из земли выкопан… Это мой сундук… Вещички в нем мои лежат… Когда, значит, немцы к нам в город пришли, я закопал, чтобы не ограбили, а когда они ушли, я его и выкопал…

— Врет! — крикнул Янка — Не верьте ему! После войны уже сколько времени прошло.

Тут дежурный впервые заинтересовался личностью Симгая.

— А ну, предъявите документы, папаша, — решительно потребовал он. Симгай, суетясь, сунул руку за пазуху, залез в бездонные недра своего фантастического одеяния, медленно извлек потрепанный паспорт и протянул дежурному. Тот раскрыл, прочитал. Паспорт был в полном порядке.

— Значит, говоришь, свое барахлишко от немцев прятал? — уже значительно мягче сказал дежурный.

— Во-во, именно, кровное свое барахлишко, — заискивающе закивал головой Симгай. — А эти, — он опять злобно взглянул на Сергея Петровича, — встретили на улице и кричат: «Отдавай сундук!» Да как же я отдам, когда там, можно сказать, единственное мое имущество!

Симгай чуть не плакал. Во всяком случае, он уже размазывал что-то по лицу грязным рукавом.

— А я продолжаю настаивать, чтобы он открыл сундук, — твердо сказал Сергей Петрович, которого Симгаевские причитания нимало не тронули.

— Там лежит труп, — упрямо твердил Янка.

Дежурный начал сердиться.

— Труп, труп… А вы-то кто этому трупу будете?

— Никто! — смело ответил Генка. — Но мы требуем справедливости.

— Тем более, что сундук не заперт, — добавил Сергей Петрович.

Симгай переводил рыскающий взгляд то на одного, то на другого из находившихся в комнате людей. Все казались очень заинтересованными. И Симгай решился. Он положил свою узловатую лапу на руку дежурного, мягко, но властно отодвинул его в сторону, подошел к сундуку и сказал нарочно медленно, чтобы все хорошо расслышали:

— Еще раз заявляю, что в этом сундуке нет никаких людей, ни мертвых, ни живых… А теперь открывайте!

И опять отошел в сторону, приняв самый безразличный вид.

Дежурный присел возле сундука на корточки, вынул замок и открыл крышку.

В следующую секунду все отшатнулись в ужасе.

В сундуке послышался стон.

И вдруг оттуда начала медленно подниматься какая-то фигура, замотанная в тряпки.

— Магистр воскрес! — опомнившись первым, заорал Янка.

Фигура продолжала подниматься. Теперь уже можно было рассмотреть тряпье, в которое она была завернута с головой: полосатая шелковая рубашка, мохнатое вафельное полотенце, черный фрак, клетчатый шерстяной плед…

Дежурный отскочил в сторону, выхватил револьвер и громко скомандовал:

— Руки вверх!

— Не стреляйте, дяденька, это я! — вдруг пропищала фигура плаксивым мальчишеским голосом. — Я сейчас все расскажу, только размотаюсь…

Вафельное полотенце, сорочки, жилетки полетели в разные стороны. Из-под тряпья показалась голова поразительно знакомого цвета.

— Рыжий! — не веря своим глазам, воскликнул Янка.

— Рыжий! — эхом повторил Генка.

Дежурный старшина, увидев, что в сундуке вместо трупа оказался живой мальчишка, спрятал револьвер и сурово посмотрел на Симгая.

— Это что за шуточки? — грозно спросил дежурный.

Тем временем Витька Тарасюк, — а это действительно был он, — окончательно освободившись от тряпок, вылез из сундука и сел на краю во всей красе, — уже не испуганно, а гордо поглядывая вокруг. Дружинники прыснули со смеху.

Симгай, успевший прийти в себя от первого изумления, схватил дежурного за руку и завопил:

— Товарищ начальник, это — из ихней компании, арестуйте его!

— Не из какой я не из компании, — отрезал Витька. — Я сам по себе.

— Как это «сам по себе»? — сурово спросил дежурный.

Этот рыжий мальчишка был несомненно нарушителем. Зачем он залез в чужой сундук?

— Мне надо было оправдаться, — продолжал горячо объяснять Витька Тарасюк. — Когда иностранец ни за что ни про что забрал меня в милицию, я рассердился и дал слово, что отомщу Янке с Генкой…

— Это им, — пояснил дежурному Сергей Петрович, указывая на друзей.

— Я стал за ними следить, пришел в музей и случайно подглядел, как вот этот дяденька — его зовут Симгаем — наконечник на копье надевал. Он, конечно, меня не заметил… Тогда я решил начать следить и за Симгаем… Так, на всякий случай… Узнал, где он живет, несколько дней наблюдал, когда он дежурил на стоянке, а сегодня пришел к собору и увидел, как Симгай сундук выкапывает. Он выкопал сундук, сломал замок, заглянул в середину, потом пошел за тележкой. Мне тоже захотелось посмотреть, что в сундуке лежит, я подошел, а в это время Симгай уже с тележкой идет. Мне бежать было некуда, вот я в сундук и спрятался, — неожиданно плаксиво закончил Рыжий.

Сергей Петрович вдруг улыбнулся. Этот рыжий сыщик-одиночка начал ему нравиться. Храбрый индивидуалист! Не побоялся один следить за Симгаем и успешно справился с этим трудным делом.

— А в сундуке полно разных дорогих вещей, — вдруг неожиданно добавил Витька. — Портсигары, часы, какие-то цепочки… Я сам щупал.

— У-у, шпион несчастный! — прошипел Янка. — Уже успел пощупать.

— И вовсе я не шпион, — отверг оскорбление Витька, — а разведчик.

В течение всего рассказа Рыжего Симгай собирался с мыслями.

Неожиданное появление Рыжего разрядило обстановку. Теперь ни о каком трупе, конечно, не могло быть и речи. Преследователи оказались в смешном положении. Этим надо было немедленно воспользоваться. Настаивать на привлечении Сергея Петровича к ответственности за клевету — сейчас не время… Пусть сундук постоит в милиции. Он отсюда никуда не денется. А там… а там будет все в порядке!

Симгай с придурковатым видом взглянул на дежурного и сказал:

— Обидели, ох, обидели старика!.. Ну, а теперь мне можно идти? Сундук-то сейчас вернете или как?

Дежурный не знал, что ответить.

— А чем ты докажешь, папаша, что это вещи твои? — наконец спросил он.

— У меня свидетели есть, — вдруг живо ответил Симгай. — Мои соседи. Они все могут подтвердить.

— Врет он! — сорвался с места Янка. — Никаких соседей у него нет. Он живет в отдельной хибарке.

— Не верьте ему! — присоединился к другу Генка.

— Знаешь что, папаша, — примирительно сказал дежурный. — Мы сундук сейчас опечатаем, пусть он постоит у нас, а ты приведи свидетелей, и тогда получишь все свои вещи в целости-сохранности.

— Ну, ладно, будь по-вашему, раз по-другому нельзя, — сразу же согласился Симгай. Нахлобучил на уши шапку и направился к двери.

— А вы, товарищи, можете быть свободны, — обратился дежурный к Сергею Петровичу. — С вами все.

Генка растерянно разинул рот. Как? Симгай оказался победителем? Таинственная история так и останется нераскрытой? У великого разведчика защекотало в носу, он готов был зареветь, как девчонка.

— Нет, товарищ дежурный, еще не все! — звонко крикнул сзади Янка. Растолкав дружинников, он пробился вперед и оказался между дежурным и Симгаем.

— Эх, вы! А еще милиция, — укоризненно проговорил Янка. — Знаете, кому вы поверили? Вот кому!

Янка неожиданно дернул Симгая за усы. Они остались у Янки в руке.

Эффект был потрясающий!

В первую секунду Симгай прикрыл было верхнюю губу своей широкой лапой, но тут же угрюмо опустил голову.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

У СЛЕДОВАТЕЛЯ

Вся эта скандальная история кончилась тем, что Симгая задержали для выяснения, а Сергея Петровича с извинениями проводили до дверей, — пусть идет домой и ждет повестку. Янке с Генкой даже не сказали спасибо. На них не обратили почти никакого внимания. На Рыжего — тоже.

Дни летели за днями, а повестки не было. Незаметно подошел Новый год. В январе начались каникулы.

Гордо потрясая полугодовыми отметками, Генка сказал другу:

— Мы теперь с чистой совестью можем погрузиться в пучину удовольствий и бездну развлечений.

— Законное дело! — согласился Янка и добавил с некоторым удивлением: — Чудеса! У нас ни одной тройки, а ведь мы столько раз отвлекались от уроков из-за этого Симгая!

— Зато, когда не отвлекались, то старались учиться в сто раз лучше, чем обычно. Так всегда бывает… Это называется «повышенное чувство личной ответственности».

— Оказывается, оно у нас есть, — с удовлетворением отметил Янка.

Однако папа-терапевт, с присущей взрослым людям самоуверенностью, отнес Генкины школьные успехи на счет собственной непогрешимой системы воспитания.

И подарил Генке два билета в цирк на дневное представление.

Генка пригласил Янку, и когда наступил этот день, они пошли.

Чтобы попасть в цирк, ребятам предстояло пройти по главной улице, мимо почты. Погода была солнечная, веселая. Из подъезда почты на улицу выливался шумный человеческий поток. Янка подумал и предложил:

— Давай с автомата позвоним Сергею Петровичу! А то на сердце у меня что-то кошки скребут.

— Ужасно бессовестные кошки, — удивился Генка. — Ведь мы только вчера у него были.

Однако спорить не стал, лишь деловито осведомился, имеется ли у Янки с собой монета, необходимая для осуществления внесенного предложения. Оба добросовестно принялись рыться в карманах, извлекая оттуда на глазах изумленных прохожих самые неожиданные предметы: пуговицы, марки, сломанные перья, кусочки янтаря и даже портрет киноартиста Кадочникова. Наконец Янка нашел пятнадцатикопеечную монету, и друзья, терпеливо дождавшись очереди, втиснулись в маленькую будку телефона-автомата.

Янка как в воду глядел, когда предложил позвонить в музей. К телефону пригласили Сергея Петровича, и он обрадовал:

— Сегодня получил повестку. В двенадцать вызывают к следователю. Говорите скорее, а то я уже опаздываю.

— А мы? Что будет с нами? — грустно пропели в трубку Генка с Янкой.

— А вы завтра утром придете в музей, и я вам все расскажу.

Ну разве после этого можно было спокойно смотреть цирковую программу? В самый напряженный момент, когда под барабанную дробь воздушный акробат готовился совершить мертвую петлю, Янка спросил шепотом:

— Неужели нас следователь не вызовет?

— Должен бы, — неуверенно ответил Генка.

— Что должен?

— Вызвать.

— А почему у тебя такое грустное лицо?

— Так просто… А у тебя?

— И у меня так просто.

Утром друзья примчались в музей раньше Сергея Петровича. Новый сторож их уже знал и поэтому пропустил беспрепятственно. Решили от нечего делать зайти еще раз на выставку рыцарских времен. У входа в знакомый зал, как всегда, стояла строгая Янкина мама.

— Бедные рыцари, — сказала она. — Вам даже в каникулы нет покоя.

Мама уже знала всю историю с Симгаевским сундуком.

— Мы ждем Сергея Петровича, — ответил Янка, — и пока его нет, походим по выставке.

Они вошли в зал, медленно направились вдоль стен, разглядывая выставленные экспонаты, потоптались возле копья Черного Принца. Оно висело на своем месте, под защитой железного латника, по-прежнему таинственное и непонятное. Тускло поблескивал знаменитый наконечник. На него как-то даже не хотелось смотреть, — уж очень грубый, прозаический финал оказался у всей этой романтической истории с похищением…

Сергей Петрович неслышно подкрался сзади и обнял друзей.

— Потрясающая новость! — радостно сообщил он. Глаза его озорно блестели за очками.

— Симгай оказался шпионом? — быстро предположил Генка.

— Нет, Симгай оказался незначительным, мелким человечком, воришкой, который хотел присвоить чужие вещи… Его, наверно, даже скоро выпустят… Дело в другом!

— В чем же? — не унимался Генка.

— Дело в том, что… А впрочем, следователь приглашает вас к себе и там вы все узнаете. Я только что от него.

Трудно вообразить, как обрадовались Генка с Янкой.

— Что я тебе говорил! — кричал Генка.

— А я тебе что говорил! — в тон ему вопил Янка.

Можно было подумать, что следователь просто дрожит от нетерпения, не ест, не пьет, ожидая столь важных свидетелей.

А что? И правда! Следователь встретил друзей очень радушно. Весело улыбнулся, когда они вместе с Сергеем Петровичем появились в кабинете, пододвинул им два стула, себе взял третий и сел рядом. Сергею Петровичу пришлось занять хозяйское место. Получилось очень забавно — как будто следователь, Генка и Янка пришли к Сергею Петровичу на допрос.

Следователя звали Август Иванович. Он сам сообщил об этом ребятам, после того как узнал их имена. У него было болезненное, землистое лицо, светлые, мягкие, как у ребенка, волосы и веселые мальчишеские глаза. На письменном столе, рядом с деловыми бумагами, Август Иванович держал бутылочку с аптекарским ярлычком. Возле нее лежала ложечка. Время от времени следователь наливал ложечку лекарства, пил и каждый раз морщился.

Янка, который болел очень редко и терпеть не мог лекарств, спросил, зачем пить эту горечь. Август Иванович молча погладил Янку по голове и улыбнулся. А Сергей Петрович сказал:

— Август Иванович недавно вышел из больницы. Его на оперативной работе бандиты ранили в живот.

Друзья очень живо заинтересовались обстоятельствами этого дела. Генка захотел немедленно узнать, в масках ли были преступники. Если да, то в каких, — атласных или нет?

Прозаического Янку больше интересовал вопрос, пойманы ли бандиты и сколько им дали?

Выслушав ребят, следователь мягко ответил:

— Об этом я расскажу вам в другой раз. А сейчас поговорим о копье Черного Принца. Только подождем еще одного свидетеля. Он должен прийти с минуты на минуту.

Еще один свидетель? Генка с Янкой переглянулись. У них мелькнуло смутное подозрение. К сожалению, оно оправдалось. В дверь кто-то постучал довольно бесцеремонно. Август Иванович разрешил войти, и в кабинет ввалился Рыжий. Он был причесан и выглядел непривычно благообразно. Янка с Генкой, вообще говоря, понимали, что Рыжий имеет такое же, как и они, право присутствовать здесь. Но никто не мог заставить их общаться с ним. И оба друга при появлении Рыжего нарочно отвернулись в сторону — пусть он не задается очень много и не пытается вступать в разговор.

— А вот и третий свидетель, Витя Тарасюк, — любезно сказал Август Иванович, делая вид, что не замечает надутых лиц Янки и Генки. — Вы с ним знакомы, кажется?

— Они в одном классе учатся, — ответил за друзей Сергей Петрович, чувствуя, что от них самих ответа не дождешься. — Проходи, Витя, садись сюда.

Генка уголком глаза с возмущением заметил, что Сергей Петрович придвигает Рыжему стул. И тот занял предложенное место как ни в чем не бывало.

Поведение Витьки еще больше возмутило Генку. «Расселся, будто на именинах, будто он здесь самый главный». По законам, вычитанным в романах Александра Дюма, надо было встать и заявить Рыжему решительно: «Один из нас должен немедленно покинуть эту комнату!»

Генка уже разинул было рот, чтобы произнести сакраментальную фразу, но вовремя опомнился. «Этот тип наверняка скажет: — Ну, что же, уходи ты!»

Тогда Генка решил ограничиться презрительной усмешкой. Он скрестил свой взгляд с Витькиным, но глупый Рыжий не понял, сколько убийственного яда таится в Генкиной усмешке, и, вместо того чтобы побледнеть от ужаса, высунул язык.

Генка отвернулся.

— Ну, а теперь, ребята, — начал Август Иванович, — скажите, известно ли вам, кто такой гражданин Сирмгайле, или, как вы его зовете, Симгай?

— Тележечник, — быстро сказал Янка, боясь, чтобы Рыжий его не опередил.

— Пьяница, — безапелляционно заявил Генка.

Август Иванович кивал головой в знак согласия, но молчал, видимо ожидая более полной характеристики. Тогда Рыжий степенно добавил:

— Он ворюга.

— И драчун! — проговорил Янка, вспомнив, как Симгай толкнул его на тротуар.

— Верно, ребята! Все верно, — сказал наконец Август Иванович. — Он и тележечник, и пьяница, и ворюга, и драчун… и ко всему этому — человек, имеющий университетское образование.

— Симгай? — с недоверием воскликнули друзья.

— Да. Еще до войны он окончил Гейдельбергский университет в Германии и получил звание магистра истории. Приехал сюда, в свой родной город, собирался писать научный трактат о местных памятниках средневековья… Но потом начал пить и постепенно опустился. Перед войной существовал тем, что продавал богатым туристам исторические реликвии… настоящие и поддельные. То есть стал просто-напросто мелким мошенником.

Когда Ригу заняли гитлеровцы, Симгай нашел богатую клиентуру среди приезжих офицеров, которые хотели вывезти из нашей страны наиболее ценные вещи, в том числе и памятники старины. Мародерам нужен был опытный консультант. Тут и пригодился университетский диплом Симгая. Один из офицеров представил Симгая крупному эсэсовцу, штурмбаннфюреру Пфальцу. Этот Пфальц не только расстреливал и вешал, он еще и сочинял. Он писал «научное исследование», целью которого было доказать, что самая древняя культура — германская. Симгай угождал эсэсовцу, чем мог. Доставал различные документы и старинные вещи. Те, которые были выгодными, Пфальц описывал в своем «труде», невыгодные — уничтожал… Так попало к эсэсовцу и копье Черного Принца. Симгай приволок его из какой-то разрушенной «муйжи» — баронской усадьбы. Имелись веские основания утверждать, что это копье действительно принадлежало Черному Принцу. Симгай разнюхал, что владелец «муйжи» купил копье еще до войны у одного английского аристократа за большие деньги. Аристократ же этот вел свою родословную от одного из Плантагенетов, то есть от родственника Черного Принца. И копье оказалось для эсэсовца очень ценным приобретением.

— Почему? — спросил Генка.

— А вот почему. На чашке копья имеется инкрустированная латинская надпись: «Петр-ключарь поможет мне в бою».

— Мы ее читали, — небрежно заметил Янка.

— Вот как? — оживился Август Иванович, а Сергей Петрович слегка улыбнулся. — Значит, вы должны были обратить внимание на некоторое несоответствие в тексте…

Янка не ожидал такого оборота дела и смутился.

— Я… я… ничего сомнительного не заметил, — пробурчал он. — Должен признаться, что по части чтения древних текстов у меня опыта маловато…

— Ну, конечно… Тебя до безумия увлекает поздний Ренессанс, — язвительно ввернул Генка.

Его разозлила развязность, с какой Янка позволил себе судить о малознакомых вещах… А может быть, Генка завидовал? Кто его знает!

— Жаль, что ты не заметил, — сказал Август Иванович. — Дело в том, что слово «Петр» там написано «Пе́тер», а не «Пе́тро», как положено по-латыни. А мы знаем, что Петер — это немецкое написание имени Петр… Используя ошибку оружейника, делавшего надпись, эсэсовец мог утверждать, что Плантагенеты — всего-навсего бедные родственники германских рыцарей… Вот как!

Однако наступление советских войск помешало гитлеровцу дописать свое «исследование». Пришлось удирать из Риги в срочном порядке. Тут было не до копья! Эсэсовец едва успел сложить награбленные вещи и документы в сундук. Увезти сундук с собой уже не было возможности: из порта уходили последние пароходы. Тогда Пфальц, очевидно надеясь, что либо он сам, либо кто-нибудь другой из его доверенных лиц еще вернется в наш город, спрятал куда-то этот сундук. Симгай, который терся возле Пфальца, видел, как сундук увозили из квартиры. Он знал, что в нем ценности, и спросил Пфальца: «А если вещи пропадут?» Пфальц самодовольно ответил: «Не пропадут. Их стережет Черный Принц…» А незадолго перед этим Симгай подсмотрел, что его шеф что-то выцарапывает на наконечнике копья… Тогда Симгай не обратил на это внимания. Но позже, когда эсэсовец, видно, поняв, что вернуться не удастся, крикнул Симгаю из машины: «Уничтожь копье Черного Принца!», Симгай догадался, что это копье может пригодиться. Он тут же хотел помчаться на бывшую квартиру эсэсовца, но на улицах шла стрельба. А утром в Ригу вступили советские войска.

Симгай удрал в деревню, отсиделся там, пока все успокоилось, потом вернулся и пошел на бывшую квартиру эсэсовца. Там уже жил инженер Индриксон… Все остальное вам известно. Надеюсь, вы догадались, что упоминание о спящем магистре было нужно Пфальцу для того, чтобы непосвященный не смог найти сундук, даже если случайно прочел бы надпись на наконечнике?

— Но зачем Симгаю понадобились фальшивые усы? — спросил Янка.

— А разве они не ввели вас в заблуждение? — с мягкой улыбкой ответил вопросом на вопрос следователь.

— Чуть было не ввели, — вздохнул Генка.

Янка почувствовал, что рассказ следователя приближается к концу, и спросил с сожалением:

— Это все?

— Не совсем, — ответил Август Иванович. — Выследив Симгая и задержав его, вы помогли вернуть государству похищенный клад, общая стоимость которого равна примерно ста тысячам рублей. По закону вам на четверых за это причитается значительная сумма, которую вы можете израсходовать по своему усмотрению.

— На четверых? — недовольно воскликнул Янка.

— А как же! — удивился Август Иванович. — Витя Тарасюк — четвертый. Он принимал очень большое участие в разоблачении Симгая.

— А что он про Янкиного отца говорил, вы знаете? — обиженно спросил Генка.

— Слышал, — ответил Август Иванович. — Это очень нехорошо! Но, я думаю, что сегодня Витя извинится перед Янкой. Правда, Витя?

Рыжий надулся, как индюк, и ничего не ответил.

— Нужно иметь большое мужество, чтобы признаться в своей ошибке, — продолжал следователь. — Не каждый способен сделать это сразу… Скверно, что Витя поверил плохому… Его бабка сказала, что отец Янки живет в Америке, и он сразу подхватил эту версию.

Рыжий запыхтел, надулся еще больше и вдруг выпалил:

— Это вовсе не моя бабка, а чужая… Она одна в трех комнатах жила, а когда ее уплотнили, начала про всех сочинять… И про Янкиного отца тоже.

— А ты и обрадовался! — сердито сверкнув глазами, прорычал Генка. — Рыжее трепло!

— Гена, веди себя прилично, — остановил Генку следователь. — Витя поступил очень плохо, он и сам понимает… Но в Янкиной трагедии главное — не это. Главное — вся неизвестность, окружавшая имя его отца.

— Интересно, а откуда о существовании Янкиного отца узнала эта ехидная бабка? — не унимался Генка. — Почему внимание бабки привлек именно партизанский командир Янсон?

При этих словах Генка устремил на Рыжего свой знаменитый «стальной» взгляд, от которого цепенели кошки.

Хотя Рыжий и не был кошкой, но взгляд подействовал и на него. Заерзав на стуле, Рыжий признался:

— Это она от меня узнала… Я один раз ей сказал… что в нашем классе есть мальчишка, у которого… отец на войне пропал… Она и придумала: раз в убитых нет, значит он в Америке… А потом, когда Янка с Генкой меня лупить начали, я и сказал им…

— Врет он, — перебил Генка, — мы его не били, мы его только воспитывали. Чтобы он к девчонкам не приставал…

— Выясняется, что вся история с Америкой — сплетня, — сказал следователь. — И как только ты мог поверить этой сплетне, Янка?

— Я никогда не верил! — горячо возразил Янка. — Но мне нечего было сказать Рыжему… Ведь я совсем ничего не знал насчет отца… Эх, если б удалось узнать о нем хоть что-нибудь… — горько вздохнув, закончил Янка.

— Да, да, — согласился следователь и посмотрел на Сергея Петровича.

— А теперь, Янка, слушай дальше, — сказал молчавший до сих пор Сергей Петрович. — Иди ко мне!

Янка, недоумевая, встал, обошел вокруг стола, приблизился к Сергею Петровичу. Тот, одной рукой обняв мальчика, другой раскрыл темную картонную папку, лежавшую перед ним, и сказал:

— Эта папка с документами эсэсовца тоже была найдена в Симгаевском сундуке… Возьми себя в руки, друг мой! Будь мужественным и посмотри сюда.

С этими словами Сергей Петрович вынул из папки пачку больших отглянцованных любительских фотографий и протянул одну из них Янке. Янка взглянул и закричал на всю комнату:

— Папа! Папочка!

Да, на фотографии был изображен Янкин отец. Он стоял босиком на снегу, возле дерева. Руки его были связаны за спиной. Гимнастерка распахнулась, обнажив грудь. Комсоставская фуражка была сбита на затылок.

Рядом стоял голенастый, похожий на болотную птицу, гитлеровец в длинной шинели с меховым воротником и целился в Янкиного отца из парабеллума.

А Янкин отец смотрел прямо в ненавистное лицо врага и улыбался. Улыбка его была такой же открытой, гордой и чистой, как на том портрете, что висел дома, над кроватью Янкиной матери.

Это был незабываемый момент в жизни Янки. Янка очень часто думал о своем отце, а иногда ему казалось, что они даже еще увидятся. Но не так думал он увидеться со своим отцом. Янка никогда, даже ни на один миг не представлял себе, что его отец может жить где-то в Америке. Жить, совершенно позабыв о нем, о Янке… Нет, если он был жив, то где-то здесь, в одном из советских городов, которых так много и которые все такие большие, что не сразу из них выберешься, чтобы найти дорогу к своему городу, к своей семье… Но встретиться с отцом вот так…

— Папа! Папочка! — повторил Янка. — Где он? Что с ним?

Вместо ответа Сергей Петрович достал из пачки вторую фотографию. Янкин отец лежал на снегу, лицом вниз. Вокруг головы расплылось темное пятно. Гитлеровец стоял, опустив пистолет.

— Вот здесь — полное описание боевых действий партизанского отряда, которым командовал твой отец, — быстро проговорил Сергей Петрович, чтобы Янка не успел заплакать, и вынул из папки пачку бумаг, исписанных мелкими немецкими буквами. — Сами гитлеровцы педантично написали о том, сколько бед причинил им отряд Янсона…

Твой отец сражался, как герой, и умер, как герой!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

СЫН ГЕРОЯ

Так было восстановлено доброе и славное имя командира партизанского отряда Яна Янсона, причем в восстановлении этого доброго и славного имени принял немалое участие сын героя, Янка. Завидная доля для сына, тем более если ему всего четырнадцать лет!

В немецкой папке, которую нашли в Симгаевском сундуке, было не только описание боевых действий партизанского отряда Янсона. Здесь же лежали рапорты командира карательной экспедиции, в которых подробно описывался весь ход операции по окружению и уничтожению партизанского отряда. Командир отряда с горсткой храбрецов принял на себя удар карателей.

Партизанский отряд ушел из ловушки. Заслон погиб. Раненый командир был взят в плен.

На желтой, выцветшей от времени и длительного лежания в земле бумажной кальке какой-то служака-гитлеровец нарисовал схематическую карту местности, на которой развернулись боевые действия: тщательно вычерченные стрелы показывали направление охвата горстки советских партизан, ценою своих жизней спасших отряд.

В западной части населенного пункта Вецлаук, возле которого был пленен командир Янсон, стоял маленький крестик, обведенный кружком. Комментарий к карте разъяснял, что здесь же командир Янсон был расстрелян.

По просьбе Сергея Петровича следователь все материалы, связанные с боевыми действиями партизанского отряда Яна Янсона, направил военкому республики. На могиле героя было решено установить памятник.

В одно морозное и солнечное воскресенье к Янкиному дому подкатила «волга». Янкина мать не пошла в этот день на работу. Она надела новое пальто, повязала голову черным платком и, взяв Янку за руку, как маленького, вывела из дому.

В машине, рядом с шофером, сидел Сергей Петрович. За ним торчала Генкина голова. Генка обрадовался, увидев Янку, но из машины не вылез, а только постучал по стеклу. Он занял удобное место и боялся, что может его лишиться.

Сергей Петрович уступил Янкиной маме свое место рядом с шофером, а сам перебрался к друзьям.

— Поехали! — скомандовал Янка, которому не терпелось тронуться в путь. Но мама сказала:

— Не торопись.

А Сергей Петрович добавил:

— С нами поедет еще один делегат из вашей школы.

Янке польстило, что на могилу его отца поедет делегат из их школы, и он сразу успокоился, готовый терпеливо ждать делегата.

Делегат внезапно выбежал из-за угла. Это была Таня.

Она несла небольшой ярко-зеленый венок из молодых елочек, перевитый алыми шелковыми лентами.

Не успела Таня подойти к машине, как из-за угла показалась сначала голова Рыжего, а затем и он сам. Рыжий неуверенно приближался к машине и почему-то держал руки за спиной, словно прогуливающийся франт. Но походка у этого франта была очень неуверенной. По мере приближения к машине, он все больше замедлял шаг и остановился метрах в пяти от нее. Дальше идти не решался.

Но Сергей Петрович, еще когда подсаживал Таню, уже заметил Рыжего и теперь ободряюще крикнул ему:

— Витя, что же ты отстал? Иди скорей!

Витька подошел к машине. Янка так и не понял, является ли он тоже школьным делегатом или пришел сам по себе. На всякий случай, когда этот незваный гость влез в машину, они с Генкой отвернулись.

Оказывается, Рыжий прятал за спиной красивую пушистую сосновую ветку с тремя коричневыми шишками, которые блестели, как лакированные. Он протянул ветку Янкиной маме и с трудом выдавил:

— Вот… Это — от меня.

Мама улыбнулась, взяла ветку и ласково похлопала Витьку Тарасюка по плечу. Потом повернулась к Янке.

— Вы все еще не помирились, ежики? А ну-ка, миритесь при мне!

— Пусть сперва он попросит прощения… — не глядя на Рыжего, ответил Янка. — А то, подумаешь, сломал где-то метлу и задается…

— Это вовсе не метла, — живо возразил Витька. — Это я в парк ездил, сам на сосну лазил, чуть не сорвался…

— «На сосну лазил, чуть не сорвался», — передразнил молчавший до этой минуты Генка. — Так тебе и позволили в парке на деревья лазить!

Витька хотел что-то ответить, но в это время машина тронулась, он дернулся и чуть не прикусил язык. Сергей Петрович с улыбкой смотрел на ребят. Лично он к Рыжему не питал никакой ненависти.

Хутор Вецлаук находился в двадцати километрах от города. К нему вело новое асфальтированное шоссе, свободное от снега, похожее на широкую черно-синюю ленту. Десятки таких лент вились теперь по республике во всех направлениях, начинаясь от самого берега Балтийского моря.

«Волга» летела быстро. Встречные машины вежливо уступали ей дорогу, как бы понимая, что Янка и его мать едут по очень-очень важному делу. В другое время Янка бы наслаждался быстрой ездой, любовался каждым поворотом дороги, открывающим простые суровые пейзажи родной земли, прыгал бы на сидении, торопя шофера. Но сейчас он сидел молча и грустно смотрел вперед. Его друзья, понимая состояние Янки, тоже сидели молча.

Возле могилы Янкиного отца уже собралось много народа. Сюда приехали представители воинской части, в которой служил Янкин отец до того, как ушел в партизаны; теперь эта часть была гвардейской. Собрались у могилы партизанского командира и жители окрестных селений, которые помнили и любили Янсона, хотя во время войны и не знали его настоящего имени, потому что суровые законы партизанского быта велят скрывать командиру свое настоящее имя даже от друзей, чтобы случайно не узнал этого имени враг.

Был здесь и республиканский военком, уже хорошо знакомый ребятам. Он командовал сегодняшним торжественным церемониалом. Увидев машину, которую сразу узнал, полковник быстрыми шагами поспешил навстречу и сам открыл дверцу; подал руку Янкиной маме, вежливо поздоровался с Сергеем Петровичем и приветливо кивнул Генке с Янкой, как старым друзьям. Генка со злорадством отметил, что с Рыжим полковник не поздоровался. Это могло быть оттого, что они просто не были знакомы, но Генка был уверен, что военком презирает Рыжего заодно с ними.

Гости и друзья, сгрудившиеся было вокруг машины, расступились, и полковник, держа Янкину маму под руку, торжественно повел ее туда, где должна была происходить заключительная часть сегодняшнего события.

Пройдя несколько шагов, полковник вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Седой командир много видел в своей жизни и радости и горя, но сегодня он особенно волновался.

Так они прошли еще несколько метров: военком с Янкиной мамой — во главе шествия, за ними, чуть поодаль, Янка с Генкой, а потом уже все остальные. Там, среди гостей, шла и Таня. А где был Витька Тарасюк, друзья не интересовались. Наверное, тоже где-нибудь рядом.

Но вот полковник, замедлив шаг, пропустил вперед Янкину маму, а сам подождал Янку. Положил ему на плечо руку. Так они и шли некоторое время: впереди Янкина мама, а за ней республиканский военком с ее сыном.

Янке было очень приятно ощущать на своем плече руку полковника. Вот так же, наверно, обнял бы Янку и отец, если б он был жив.

— Видишь, как все вышло, Янка… — задумчиво сказал полковник и добавил: — А ты молодец!

Янка молчал. Они прошли еще несколько шагов и полковник опять сказал:

— Ты — сын героя!.. А это очень ответственная человеческая должность… Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Янка совсем тихо.

За белым домиком, стоявшим на самом краю хутора, росла стройная береза с белоснежным стволом. У березы высился полированный гранитный обелиск, увенчанный пятиконечной звездой. На глянце обелиска были вырублены слова:

«Ян Андреевич Янсон. Командир партизанского отряда. Расстрелян гитлеровцами 22/XII-43 года. Вечная слава герою!»

Немного в стороне от обелиска стоял взвод музыкантов. Медные трубы блестели на солнце. Когда Янка и его мать подошли к обелиску, оркестр заиграл торжественно-траурный марш. Янкина мать остановилась, широким движением руки откинула назад черный платок и, слегка наклонив голову, устремила взгляд куда-то вперед. Русые ее волосы, обычно гладко причесанные, слегка распушились на ветру, лицо было румяным от мороза, губы чуть приоткрыты, глаза смотрели грустно, но смело. И все удивились, какая у Янки замечательно красивая мать!

А Янка смотрел прямо перед собой. Он видел надпись на обелиске, алую пятиконечную звезду, он видел продолжение дороги, по которой они сюда пришли.

Дорога уходила вдаль, вилась между холмами, пряталась в полях, сворачивала в леса, потом снова выходила на равнину. Янкин отец дошел по ней до того места, где теперь стоял гранитный обелиск.

Дальше по этой славной жизненной дороге предстояло идти сыну.

Янка смотрел и думал. Он пытался восстановить в памяти картину того, как все это здесь было в тот страшный день, но у него ничего не получалось. Слишком праздничным и торжественным выглядело сегодня окружающее, и никак не вязалась эта обстановка с Янкиными мыслями.

Янка почувствовал, что сзади кто-то робко притронулся к его плечу. Резко обернулся. Этого еще не хватало — Рыжий!

Вид у Витьки был смущенный и даже приниженный. Он смотрел на Янку умоляюще. Когда Рыжий заговорил, Янка просто не поверил своим ушам.

— Янка, ты уж прости меня, — сказал Витька. — Я не знал, что твой отец — герой…

Янка промолчал, ничего не ответив, но и не отворачиваясь от Рыжего. Заметив, что Янка его все же слушает, Витька продолжал более смело:

— Если кто теперь про твоего отца хоть одно плохое слово скажет, я сам первый этому брехуну шею намылю!

— Ну, ладно уж… — сдаваясь, процедил Янка.

Окончательно обрадованный Витька залпом выпалил последнюю фразу:

— А вы меня к себе примете? Ты и Генка? Примете, а?

— Это кого еще к нам принимать? — раздался сзади сердитый Генкин голос. — Янка, я вижу, ты окончательно потерял бдительность. Ты унизился до разговора с Рыжим?

— Знаешь, Генка, — нерешительно промямлил Янка. — Рыжий признался… то есть Витька признал свою вину…

Генка испытующе посмотрел на Рыжего, потом на Янку и моментально оценил обстановку.

— Хорошо, — сказал Генка после небольшой паузы. — Мы примем тебя в благородную среду рыцарей Красного Галстука… Только знаешь кем? Оруженосцем! Ты согласен?

Рыжий ничего не ответил. Но по его сверкающим глазам можно было легко догадаться, что он согласен стать даже оруженосцем.

Content

Копье Черного Принца

ГЛАВА ПЕРВАЯ РЫЦАРСТВО КАК МАГНИТ

ГЛАВА ВТОРАЯ СТРАННЫЙ ИНОСТРАНЕЦ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПЕРСТ СУДЬБЫ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ

ГЛАВА ПЯТАЯ ЧТО СКАЗАЛ ВОЕНКОМ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ПОЛЬЗА МУЗЕЙНЫХ ЗАПИСЕЙ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ЕЩЕ ОДИН ВИЗИТ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ РАЗГОВОР В КАБИНЕТЕ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ДОМИК НА ОКРАИНЕ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ГОСПОДИН ВЕРХОВНЫЙ МАГИСТР

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ СОБОР СВЯТОГО ПЕТРА

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ У СЛЕДОВАТЕЛЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ СЫН ГЕРОЯ