Аравинд Адига

БЕЛЫЙ ТИГР

ОБ АВТОРЕ

Аравинд Адига родился в Мадрасе в 1974 г. Учился в Колумбийском и Оксфордском университетах. Работал корреспондентом журнала «Тайм» в Индии, публиковал статьи в «Файненшиэл Таймс», «Индепендент» и «Санди Таймс». Живет в Мумбаи (Бомбей). «Белый Тигр» — его дебютный роман, ставший в 2008 году настоящей сенсацией. В 2008-м книга получила премию Букер, в 2009-м вошла в число короткий список престижной международной Дублинской Премии. В 2009-м году вышла новая книга Аравинда Адиги — «Между убийствами», роман в новеллах, посвященный все той же теме — страшной и невероятной Индии, что прячется за вывесками «Духовность», «Свобода», «Красота». В 2010 году выйдет третий роман совсем еще молодого Адиги, который в одночасье стал одним из самых значительных писателей в индийской литературе.

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Кому:

Его Превосходительству Вэнь Цзябао

Резиденция Премьер-министра

Пекин

Столица свободолюбивого китайского народа

От кого:

От Белого Тигра

Почитателя

И предпринимателя

Человека с головой на плечах, владельца собственной компании

Проживающего во всемирном Центре Технологий и Аутсорсинга

По адресу:

Первая Очередь «Электроникс Сити» (рядом с магистралью Хосур), Бангалор

Индия

Господин Премьер,

Сэр,

ни вы, ни я не говорим по-английски, а ведь кое о чем иначе как по-английски и не выскажешься. Одному такому выражению я научился от Пинки-мадам, бывшей жены моего бывшего работодателя (ныне покойного) мистера Ашока, и сегодня в 23.32, десять минут тому назад, стоило дикторше Всеиндийского радио сообщить: «Цзябао на следующей неделе прибывает в Бангалор», как это выражение немедля сорвалось у меня с языка.

По правде говоря, я повторяю его всякий раз, когда великие люди вроде вас посещают нашу страну. Только не подумайте, что я недолюбливаю великих людей. По-моему, сэр, я и сам из вашей породы. Просто не могу удержаться, глядя, как наш премьер со своими лощеными подручными прибывают в аэропорт на черных машинах, и творят намасте перед телекамерами, и бубнят, сколь высоки нравственность и духовность Индии. Вот тогда-то и срываются у меня те самые английские слова. Те, что Пинки-мадам, бывшая жена моего бывшего работодателя (ныне покойного) мистера Ашока, произносила в таких случаях.

Значит, на недельке, Ваше Превосходительство, вы заглянете к нам? На Всеиндийское радио в таких вопросах обычно можно положиться.

Шутка, сэр.

Ха!

Потому-то хочу спросить вас напрямик: вы точно прибываете в Бангалор? А то мне надо рассказать вам кое-что важное. Ведь радиодама так и выразилась: «Цель господина Цзябао — узнать правду о Бангалоре».

Меня прямо дрожь проняла. Кому, как не мне, знать правду о Бангалоре?

И еще дикторша добавила: «Господин Цзябао высказал пожелание лично встретиться с индийскими предпринимателями и из их уст услышать, как им удалось добиться успеха».

Тут я недопонял. Сэр, да ведь вы, китайцы, впереди нас по всем статьям, вот разве предпринимателей у вас нет. А у нас есть. Тысячи и тысячи. Особенно в области технологии. Зато нет дорог, питьевой воды, электричества, канализации, общественного транспорта, мы нечистоплотны, недисциплинированны, невежливы и непунктуальны. Предприниматели — то есть мы — создали все эти компании, занимающиеся аутсорсингом, без которых Америке теперь никуда.

И вот вы надеетесь научиться создавать своих, китайских предпринимателей, вы затем и приехали. Какая радость. Огорчает только, что все пойдет по накатанной дорожке, в соответствии с протоколом. Премьер и министр иностранных дел встретят вас в аэропорту с цветочными гирляндами, и деревянными статуэтками Ганди, и брошюрами, набитыми сведениями о прошлом, настоящем и будущем этой страны.

Вот тогда-то английские слова сами сорвались у меня с языка. Ровно в 23.37. Пять минут назад.

Вообще-то я редко ругаюсь. Предпочитаю действовать, стараюсь поспевать за переменами. Я сразу решил надиктовать вам письмо.

Но сперва, сэр, позвольте мне выразить свое восхищение древним китайским народом.

Про вашу историю я прочел в книжке «Увлекательные рассказы об экзотическом Востоке», которую нашел на улице в Старом Дели[1]. Тогда я захаживал по воскресеньям на книжные развалы в старом городе, занимался самообразованием. Рассказы упирали на гонконгских пиратов и золото, но и про историю кое-что было. Из книжки той я узнал, что вы, китайцы, высоко ставите независимость и личную свободу. Британцы собрались поработить вас, сделать своими слугами, а вы дали им отпор. Я восторгаюсь этим, господин Премьер.

Понимаете, я сам был слугой.

Только три страны не подчинились чужеземцам — Китай, Афганистан и Абиссиния.

Из уважения к историческим достижениям китайцев и пребывая в уверенности, что будущее принадлежит желтокожим и смуглокожим, а не нашим прежним хозяевам — белым людям (которые совсем разложились, продались, погрязли в болтовне по сотовым, подсели на наркотики), предлагаю вам правду о Бангалоре, господин Цзябао, притом совершенно бесплатно.

Я расскажу про свою жизнь.

Понимаете, когда вы прибудете в Бангалор и ваша машина тормознет где-нибудь на красный свет, к ней тотчас бросятся мальчишки и примутся стучать в стекло и размахивать у вас перед носом тщательно упакованным в полиэтилен пиратским изданием американской книги, название которой:

Секреты Успешного Бизнеса!

Или

Как Стать Предпринимателем За Семь Дней!

Сэр, не тратьте ваши денежки на американские книги. Они безнадежно устарели. Вчерашний день.

А я — день завтрашний.

Пусть формально мне недостает образования. Скажу прямо: школу я не закончил. Да и книг прочел немного. Ну и что? Зато это были достойные книги. Я наизусть знаю стихи четырех величайших поэтов всех времен: Руми, Мирзы Галиба, Икбала[2]… забыл четвертого. Я — предприниматель-самоучка.

Самый лучший тип предпринимателя.

Когда я расскажу вам, как попал в Бангалор и стал одним из самых успешных (пусть и не самых знаменитых) местных бизнесменов, вы будете знать все о том, как родилось, росло и развивалось предпринимательство в этой стране, устремленной в двадцать первый век.

Век желтокожих и смуглокожих.

Вроде вас и меня.

Господин Цзябао, сейчас чуть за полночь. Самое время, чтобы у меня развязался язык.

Я ведь всю ночь на посту, Ваше Превосходительство. И в офисе у меня тесновато. Каких-то 150 квадратных футов. Ну, правда, над головой у меня люстра, огромная, вся в ограненных стекляшках, совсем как в кино семидесятых. Наверное, такая люстра в таком маленьком помещении у меня одного на весь Бангалор. Вентилятор у меня небольшой и установлен прямо над люстрой, пять лопастей в обрывках паутины беспрерывно дробят свет, воздушный поток раскачивает висюльки, и по комнате мечутся яркие отблески. Получается вроде стробоскопа в дискотеке.

Наверное, у меня одного во всем Бангалоре люстра в офисе на 150 квадратных футов! Только каморка, она и есть каморка. А мне в ней сидеть всю ночь.

Вот оно — проклятие предпринимателя. Без хозяйского догляда в бизнесе никак нельзя.

Я включу вентилятор, пусть свет переливается и играет.

Ничто мне не мешает, сэр. Надеюсь, вам тоже.

Начнем.

Но для затравки вот вам английское выражение, которому я научился от Пинки-мадам, бывшей жены моего бывшего работодателя (ныне покойного) мистера Ашока:

Ну полное блядство.

* * *

В кино я больше не хожу из принципа, но когда ходил, так перед фильмом обязательно либо цифра 786 на черном экране появится — мусульмане считают, это магическое число, знак их Бога, — либо женщина в белом сари, и к ногам ее сыплются золотые монеты. Это богиня Лакшми[3], ей поклоняются индусы.

У людей моей страны есть древний, глубоко почитаемый обычай — прежде чем начать свой рассказ, они обязательно поклонятся Высшим Силам и попросят наставить их на путь истинный.

Пожалуй, Ваше Превосходительство, для начала мне тоже следует поцеловать в задницу какого-нибудь Бога. Не одного, так другого.

Какого именно? Выбор огромен.

Понимаете, у мусульман один Бог.

У христиан три.

У индусов 36 000 000.

Всего получается 36 000 004 бога. Есть кого целовать.

Сейчас многие — не одни только коммунисты, просто люди с головой на плечах, неважно из какой политической партии, — считают, что многовато их как-то. А некоторые и вовсе полагают, что богов нет никаких. Есть только мы и океан мрака вокруг нас. Я не философ и не поэт, истина мне неведома. Одно знаю: все эти боги не слишком перетруждаются — и все равно год за годом побеждают на небесных выборах и куда как вольготно посиживают на своих золотых тронах. Не хочу этим сказать, что совсем их не уважаю, господин Премьер, не подумайте плохого! Просто я живу в стране, где предпринимателю приходится совмещать несовместимое: твердость и гибкость, веру и насмешку, коварство и искренность.

Так что я закрываю глаза, благочестиво складываю щепотками пальцы и молю богов добавить чуть света к моей мрачной истории.

Потерпите, господин Цзябао. Быстро не получится.

А сколько времени понадобилось бы вам, чтобы поцеловать 36 000 004 задницы?

* * *

Готово.

Мои глаза снова открыты.

23.52 — пора бы уж и начать.

Хочу только предупредить еще вот о чем — как Минздрав предупреждает курильщиков на каждой пачке сигарет.

Однажды — я был на своем рабочем месте, за рулем «Хонды Сити» моего хозяина мистера Ашока и его жены Пинки-мадам, — хозяин положил мне руку на плечо и сказал:

— Сверни на обочину и остановись. Он наклонился ко мне поближе — от него пахло лосьоном после бритья, сегодня аромат был нежный, фруктовый — и произнес, как всегда, вежливо:

— Балрам, я спрошу тебя кое о чем, ладно?

— Да, сэр.

Пинки-мадам сидела вместе с ним на заднем сиденье и смотрела на меня — под ее взглядом мне стало не по себе.

— Балрам, — молвил мистер Ашок, — сколько планет на небе?

Я ответил, как мог.

— Балрам, кто был первый премьер-министр Индии?

И еще:

— Балрам, чем отличается индус от мусульманина?

И еще:

— Как называется континент, на котором расположена Индия?

Потом мистер Ашок откинулся назад и спросил у Пинки-мадам:

— Ты слышала, что он ответил?

Он это серьезно?

Сердце у меня забилось быстрее. Так всегда бывало, стоило ей открыть рот.

— Разумеется. Он на самом деле считает, что ответил правильно.

При этих словах она хихикнула, но его лицо в зеркале заднего вида оставалось серьезным.

— Штука в том, что… сколько он там ходил в школу? Два-три года? Значит, какие-то знания у него есть. А вот понимает он мало что. Читать и писать умеет, но не усваивает прочитанное. Этакий полуфабрикат. В этой стране полно людей вроде него, точно тебе говорю. В его руках (он ткнул пальцем в меня) и в руках ему подобных наша парламентская демократия. В этом трагедия Индии.

Он вздохнул.

— Хорошо, Балрам, едем дальше.

В ту ночь, лежа у себя в кровати под сеткой-накомарником, я размышлял над его словами. Он был прав, сэр, — хоть мне и не понравились его слова на мой счет, но он был прав.

«Автобиография человека-полуфабриката» — вот как мне следовало бы назвать историю своей жизни.

Ведь мы все полуфабрикаты — я и многие тысячи моих соотечественников, кому не суждено было закончить школьный курс. Вскройте нам череп, посветите внутрь фонариком — и увидите горы всякой рухляди: разрозненные фразы из учебников истории и математики (уверяю вас, никто так хорошо не помнит учебный материал, как мальчишка, которому не позволили учиться дальше); белиберду про политику, которую читаешь в газетах, пока ждешь в кабинете клиента; треугольники и пирамиды на оберточной бумаге из чайных — когда-то эти листочки были книжками по геометрии; ошметки теленовостей; сплетни; обрывки сообщений Всеиндийского радио; разговоры в общем душе, — короче, все, что вспоминается перед самым сном, что молнией проносится в памяти словно ящерица, вдруг упавшая с потолка на пол. Вся эта дребедень, полусырая, не до конца переваренная полуправда, которая мешается и переплетается с другой невыпеченной полуправдой, и составляет твой образ мыслей, и определяет твой образ жизни.

Из рассказа о моем пути наверх станет ясно, как получается человек-полуфабрикат.

Но, внимание, господин Премьер! Полностью сформировавшиеся личности — те, что проучились двенадцать лет в школе и три года в университете и носят элегантные костюмы, — поступают на работу в компании и всю жизнь выполняют приказы начальства.

А предприниматели появляются на свет из бесформенной, необожженной глины.

* * *

Лучше всего основные сведения обо мне — место рождения, рост, вес, выявленные сексуальные отклонения — представил плакат. Полицейский плакат.

Сознаюсь. Не такой уж я малоизвестный бангалорский предприниматель, каким отрекомендовался. Года три назад — как раз когда я попал в ряды национальной элиты, подавшись в бизнесмены, — плакат с моим портретом украшал собой каждое почтовое отделение, каждую железнодорожную станцию, каждый полицейский участок в этой стране. Очень многие полюбовались тогда моей физиономией и узнали имя. Бумажной копии у меня нет, зато я отсканировал картинку и данные на свой ноутбук, замечательный серебристый «Макинтош», который я заказал онлайн в Сингапуре и который взаправду работает как мечта, — и если вы обождете секундочку, я открою файл и зачитаю вам…

Но сперва два слова о самом плакате. Он попался мне на глаза на вокзале в Хайдарабаде по дороге из Дели в Бангалор — я тогда путешествовал с одним лишь красным портфелем, только очень тяжелым. Целый год плакат хранился у меня в кабинете в ящике вот этого самого письменного стола, господин Цзябао. И в один прекрасный день уборщик перекладывал вещи и чуть было на него не наткнулся. Я не сентиментален, господин Премьер. Сентиментальность — не для предпринимателей. Я уничтожил плакат с легким сердцем — правда, сохранил цифровую копию. Пригласил человека, и тот быстренько научил меня обращаться со сканером — часа этак за два. Мы, индийцы, доки во всем, что касается технологий. А я человек действия, сэр. И вот на экране передо мной текст:

ПРОСИМ О СОДЕЙСТВИИ В РОЗЫСКАХ ПРОПАВШЕГО БЕЗ ВЕСТИ

Настоящим извещаем широкие круги о том, что изображенный на фото человек, Балрам Хальваи, он же МУННА, сын Викрама Хальваи, рикши, разыскивается для дачи показаний. Возраст: 25 лет. Цвет кожи: смуглый. Лицо: овальное. Рост: примерно пять футов четыре дюйма. Телосложение: худощавое, щуплое.

Ну теперь-то, сэр, эти приметы не во всем соответствуют моей внешности. Правда, лицо у меня и сейчас смуглое — и я подумываю об отбеливающих кремах, которые в наши дни любого индийца могут преобразить в «западника», — ну а в остальном мой словесный портрет устарел. Жизнь в Бангалоре полна удовольствий, господин Цзябао, — обильная пища, пиво, ночные клубы, какое уж там «щуплое телосложение»! «Толстяк с большим животом» — этак будет точнее.

Однако начнем, господин Цзябао, ночь коротка.

Перво-наперво объясню, почему у меня двойное имя.

Балрам Хальваи, он же МУННА…

Понимаете, когда я пришел в школу в первый раз, учитель выстроил всех мальчиков в шеренгу и велел по одному подходить к его столу, а сам записывал нас в журнал. Я ему сказал свое имя, он глаза вытаращил.

— Мунна? Такого имени нет! Правильно. Это слово означает «мальчик».

— Но меня только так и зовут, сэр, — говорю. Я не врал. У меня не было имени.

— Как тебя называет мама?

— Она очень болеет, сэр. Лежит в постели да кровью плюет. Не до меня ей.

— А отец?

— Он рикша, сэр. Не до меня ему.

— Бабушка у тебя есть? Тетки? Дядья?

— У них своих дел хватает.

Учитель отвернулся от меня, сплюнул — красная от паана[4] слюна разбрызгалась по полу класса — и облизал губы.

— Значит, мне придется дать тебе имя, так ведь? — Он пригладил волосы.

— Назовем тебя… Рам. Погоди, один Рам в классе уже вроде есть. Пойдет путаница. Нарекаю тебя… Балрам. Знаешь, кто он был такой?

— Нет, сэр.

— Он был на побегушках у бога Кришны. Знаешь, как меня зовут?

— Нет, сэр.

Он рассмеялся:

— Кришна.

Дома я сообщил отцу, что учитель дал мне новое имя. Отец только плечами пожал:

— Если ему хочется, будем называть тебя так. И я стал Балрамом. А со временем у меня появилось и третье имя. Но до этого мы еще дойдем. Как назвать место, где люди не дают своим детям имен? А ведь у него есть название. Как сообщает плакат:

Подозреваемый родился в деревне Лаксмангарх, что в…

Как все порядочные бангалорские истории, мой рассказ начинается далеко от Бангалора. Я родился и вырос во Мраке. Хоть сейчас и живу в Свете. Под Мраком, господин Премьер, я имею в виду вовсе не время суток, не ночь.

Чуть ли не треть страны занимают плодородные земли, там рисовые и пшеничные поля перемежаются прудами, густо заросшими лотосами и водяными лилиями, а в прудах нежатся буйволы и неторопливо жуют эти самые лотосы и лилии. Те, кто живет на этих землях, называют их Мраком. Поймите, Ваше Превосходительство, Индия — это две страны в одной. Страна Света и страна Мрака. Океан несет в Индию свет. На морском побережье другая жизнь. А река несет в Индию мрак — черная река.

О какой черной реке я говорю, какая река несет смерть, чьи берега густо покрывает черный липкий вездесущий ил, что душит, глушит и проглатывает все и вся?

Речь идет о реке Ганг, реке-матушке, священном ведическом потоке, реке просветления, что защищает всех нас, что разрывает цепочки рождений и реинкарнаций. Всюду, где течет Ганг, простираются земли Мрака.

Не верьте официальным лицам. Они все вывернут наизнанку. Премьер-министр будет заговаривать вам зубы насчет Ганга. Дескать, это река Освобождения, и сотни американских туристов каждый год приезжают в Хардвар и Бенарес[5] и фотографируют голых аскетов-садху. Вас еще, пожалуй, будут уговаривать погрузиться в воды реки.

Не вздумайте, господин Цзябао, держитесь подальше от Ганга! В этих водах полно нечистот, гнилой соломы, разложившейся дохлятины. Не говоря уже о семи видах промышленных стоков.

Теперь-то, сэр, я знаю про Ганг все, а когда мне было лет шесть (или семь, или восемь — в моей деревне никто точно не знает своего возраста), меня привезли в святая святых, город Бенарес. Помню, как я спускался к реке по ступенькам, вырубленным в крутом берегу. Я шел в самом хвосте похоронной процессии — а впереди несли мертвое тело моей матери.

Возглавляла шествие Кусум, моя бабушка. Старая проныра! На радостях она всегда так живо потирала руки, словно чистила имбирь. Такая у нее была привычка. Зубов у бабушки не осталось совсем, но это ей было даже к лицу. Улыбка делалась хитрая-хитрая. У нас в доме Кусум была самая главная и держала сыновей и невесток в страхе.

Отец и мой брат Кишан шли за ней, поддерживали спереди носилки из тростника, на которых лежало тело, а следом шагали мои дядья — Мунну, Джайрам, Дивьярам и Умеш, ухватившись за носилки сзади. Тело матери было с головы до пят увернуто в шафранный шелковый покров, засыпано лепестками роз и цветками жасмина. Роскошное одеяние — ей бы такое при жизни. (Похороны были такие пышные, что мне вдруг стало ясно, в какой бедности она жила. Родных как будто совесть мучила.) Мои тетушки — Рабри, Шалини, Малини, Лутту, Джайдеви и Ручи — вертелись вокруг и подгоняли меня. Я шел самым последним, размахивал руками и выкликал нараспев:

— В имени Шивы истина!

Позади остались многочисленные храмы, были вознесены молитвы многочисленным богам — и вот мы на месте, меж красным храмом Ханумана[6] и гимнастическим залом под открытым небом, где три качка толкали ржавые штанги. Реку я унюхал прежде, чем увидел, — откуда-то справа разило гниющей плотью. Я возвысил голос:

— …и только в нем — истина!

Кололи дрова на костер, мелькали топоры, грохот стоял ужасный. Погребальные деревянные мостки нависали над водой, на них аккуратно, с толком, складывали поколотое. Когда мы подошли, уже четыре тела горели на предназначенных для огненного погребения ступенях, спускающихся в воду. Мы стали ждать своей очереди.

Я глядел на реку. Вдалеке белел остров, песок ослепительно сиял на солнце, к острову направлялись лодки, полные людей. Наверное, душа мамы тоже улетела туда, на сверкающую отмель.

Как я сказал, покойница была завернута в переливчатую ткань. Этой же тканью ей закрыли лицо, сверху навалили поленья (на дрова пришлось потратиться), которые совершенно скрыли тело. Наконец священник запалил костер.

— Она пришла в наш дом смирной, тихой девушкой, — проговорила Кусум, заслоняя мне глаза своей грубой, шершавой ладонью. — Уж я бы не потерпела никаких ссор.

Я отпихнул руку бабушки и во все глаза смотрел на маму.

Из-под пылающего покрова выскочила бледная нога, истаивающие пальцы корчились от жара, точно живые, боролись, сопротивлялись. Сердце у меня забилось. Мама старалась дать отпор огню, и, честное слово, нога ее казалась такой же сильной, как у качка со штангой.

Прямо под мостками, на которых полыхал костер, громоздились целые залежи черного ила, перемешанного с ошметками жасминовых венков, лепестками роз, лоскутами атласа, обуглившимися костями; по этому месиву, уткнув в него нос, ползала грязно-белая собака.

Я смотрел на кучу жидкой грязи, на дергающуюся ногу мамы. И вдруг понял.

Жирный ил почти касался ее тела, он уже раскрыл свои пухлые черные объятия. Мама напрягала силы, сражалась, шевелила пальцами, но грязь засасывала ее, поглощала. Мама была сильная женщина, даже после смерти, но куда ей было тягаться с густой плотной трясиной, да тут еще река омывала погребальные ступени и непрерывно поставляла врагу подкрепление. Скоро покойница станет частью черного месива, и грязно-белая собака оближет ее.

И тут я понял, кто настоящий бог Бенареса, — вот этот черный ил Ганга, в котором все живое умирает, разлагается, рождается заново и вновь умирает. И со мной будет то же самое, когда мое мертвое тело принесут сюда. Это замкнутый круг.

Дыхание у меня перехватило.

Впервые в жизни я потерял сознание.

С тех пор я не наведывался на берега Ганга. Пусть уж американские туристы любуются рекой!

…родился в деревне Лаксмангарх, что в провинции Гая.

Знаменитая провинция — на весь мир прославленная. На землях, где я родился, формировалась история вашего народа, господин Цзябао. Разумеется, вы слышали о Бодхгая[7] — селении, где сам великий Будда уселся когда-то под деревом и обрел Просветление, и отсюда пошел буддизм[8] (распространившийся потом по всему миру, включая Китай) — а ведь это почти что мои родные места, каких-то несколько миль от Лаксмангарха!

Интересно, бывал ли Будда в Лаксмангархе. Некоторые говорят, бывал. Я-то считаю, он вихрем пронесся по нашей деревне, вырвался из Мрака и даже ни разу не оглянулся назад.

Возле Лаксмангарха протекает небольшой рукав Ганга, который связывает наше захолустье с внешним миром, сюда каждый понедельник приплывают барки с товаром. Деревня вытянулась вдоль одной улицы, радужный поток нечистот делит ее на две части. По ту сторону потока — рынок, так сказать, торговый центр: три более-менее одинаковые лавчонки торгуют более-менее одинаковыми товарами: сорным лежалым рисом, керосином, печеньем, сигаретами и сахаром-сырцом. В конце рынка конусом возвышается башня, на стенах снаружи намалеваны черные извивающиеся змеи. Это храм. Шафранно-желтое существо, получеловек-полуобезьяна, изображение которого украшает святилище изнутри, — Хануман, слуга бога Рамы, сопричислившийся сонму богов за полнейшую верность и преданность. Достойный пример для всех слуг.

Вот кого нам навязали в боги, господин Цзябао! Понимаете теперь, как тяжело в Индии дается свобода?

Пожалуй, довольно про место. Пора переходить к людям. С гордостью сообщаю вам, Ваше Превосходительство, что Лаксмангарх — типичная индийская благоустроенная деревня с электричеством, водопроводом и действующей телефонной связью и что в рацион питания деревенских детей входит мясо, яйца, овощи и чечевица, в связи с чем рост их и вес (если измерить) вполне соответствуют стандартам, установленным Организацией Объединенных Наций и прочими международными институтами, с которыми наш премьер-министр подписал соглашения и в заседаниях которых регулярно участвует как ни в чем не бывало.

Ха!

Линия электропередач — обесточена.

Водопровод — сломан.

Дети — чересчур худые и малорослые для своего возраста, с огромными головами и блестящими глазами, этот блеск — живой укор правительству Индии.

Вот вам типичная благоустроенная деревня, господин Цзябао. Как-нибудь я приеду в Китай и погляжу, как там благоустроены ваши села.

В нечистотах посреди дороги ковыряются свиньи — на спине иголками торчит слипшаяся сухая щетина, ноги и брюхо перемазаны вонючей черной грязью. На крышах домов мелькают яркие красно-коричневые пятна — то петухи взлетели повыше. Возле моего дома — проходите, прошу, — тоже свиньи и петухи. Если дом еще цел.

Около входа вы видите самого важного члена семейства.

Буйволицу.

Она куда толще любого из нас, да и во всяком доме в деревне скотина упитаннее людей. Целый день женщины потчуют буйволицу свежей травой, ведь для них нет ничего важнее, чем накормить ненаглядную, она — средоточие всех их надежд, сэр. Если буйволица даст хорошие надои, часть молока можно будет продать и заработать денежку. Шкура у нее лоснится, на морде — венозная шишка размером с мальчишеский пенис, из уголка рта ниткой жемчуга тянется слюна, восседает рогатая на огромном троне из навоза. Вот кто в доме хозяйка!

Во дворе вас встретят наши женщины — если только они остались в живых после того, что я натворил. Все они суетятся по хозяйству. Мои тетушки, и двоюродные сестры, и бабушка Кусум. Кто готовит корм для буйволицы, кто просеивает рис, кто ищет паразитов в волосах у родственницы и вершит расправу над попавшимся клещом. Работу то и дело прерывают потасовки, женщины тягают друг друга за волосы, швыряются мисками и плошками, но скоро остывают, просят прощения, целуют руки, прижимают друг другу ладони к щекам. Ночью они спят все вместе кучей, посмотришь со стороны — одно живое существо, этакая многоножка.

Мужчины и мальчишки спят в противоположном углу дома.

Раннее утро. На деревне надрываются петухи. Чья-то рука тормошит меня. Спихиваю с живота ногу братца Кишана, отталкиваю кузена Паппу (его пальцы вцепились мне в волосы) и выбираюсь из груды скованных сном тел.

— Пора, Мунна, — зовет от двери отец.

Тороплюсь вслед за ним. Мы выходим из дома и отвязываем буйволицу. Ей предстоит утреннее омовение — мы ведем ее к пруду у Черного Форта.

Черный Форт — это гигантские каменные развалины на гребне холма, что возвышается над деревней. Кто бывал в других странах, говорили мне, что наш форт ни в чем не уступает похожим местам в Европе и прочих далеких краях. Крепость построили турки, или афганцы, или англичане, или какие иные чужестранцы, что правили Индией много столетий назад.

(Ведь этими землями, Индией то есть, правили сплошь чужестранцы. Сперва мусульмане всем заправляли, потом англичане распоряжались. В 1947 году британцы ушли, но даже дураку ясно, что свободы нам это не принесло.)

Чужеземцы давно покинули Черный Форт, люди там больше не живут, только обезьяны. Ну разве пастух приведет своих коз пощипать травки.

Пруд у подножия холма сверкает в утренних лучах. Из мутной воды торчат валуны — вылитые бегемоты (много лет спустя, уже взрослым человеком, я видел бегемотов в национальном зоопарке в Нью-Дели), только не фыркают. С течением времени стены разрушались и огромные камни скатывались в пруд. На поверхности в блестках солнца плавают лотосы и лилии, буйволица хватает листья зубами и жует, от ее морды по воде клином расходится рябь. Солнце поднимается все выше — над буйволицей, над отцом, надо мной и над всем миром.

Представляете, порой я скучаю по родным местам.

Однако вернемся к плакату.

В последний раз подозреваемого видели в голубой клетчатой полиэстеровой рубашке, оранжевых полиэстеровых штанах, красно-коричневых сандалиях…

Решительно отвергаю красно-коричневые сандалии — вот! В жизни не носил. Только полицейский мог додуматься до такой приметы.

«Голубая клетчатая рубашка, оранжевые штаны» — охотно бы отрекся, да не могу, здесь, к сожалению, все верно. Именно такие шмотки почему-то по душе слугам. А утром того дня, когда напечатали плакат, я был еще слуга. (К вечеру же, как только обрел свободу, сразу переоделся!)

Одна фраза на плакате меня просто бесит — сейчас поясню, чем именно.

Вот она, эта фраза:

…сын Викрама Хальваи, рикши…

Господин Викрам Хальваи, рикша, — спасибо тебе! Ты был бедняк, но честь и достоинство неизменно пребывали с тобой. Если бы не твое воспитание — я бы не сидел сейчас здесь, под этой вот люстрой.

Возвращаясь днем из школы, я специально проходил мимо чайной — только бы увидеть тебя. Центр нашей деревни — вот что такое чайная. Здесь ровно в полдень останавливается автобус из Гая (ну разве опоздает часика на полтора-два), здесь полицейские оставляют свой джип, когда потрошат кого-нибудь из жителей. Перед самым закатом мужчина на велосипеде троекратно объезжает вокруг чайной, громко звоня в колокольчик. К велосипеду приделан лист картона с афишей порнофильма — без кинозала, сэр, традиционная индийская деревня уже не деревня, а так… Киношка на том берегу реки показывает такие фильмы каждый вечер, продолжительность сеанса два с половиной часа, названия вроде «Настоящий мужчина», или «Открываем ее дневник», или «Дядюшка постарался», роли исполняют золотоволосые дамы из Америки или незамужние женщины из Гонконга, — я так предполагаю, господин Премьер, ведь я так ни разу и не сходил с парнями на порнофильм!

Череда повозок выстроилась перед чайной: рикши ждут, когда прибудет автобус с пассажирами.

Рикшам не разрешается занимать пластиковые стулья — это для клиентов, — и они, скрючившись, сидят на корточках вдоль стены воплощением униженности и покорности, столь характерных для слуг в любой части Индии. Отец никогда не садился на корточки, я хорошо это помню. Он всегда стоит прямо — сколько бы ждать ни пришлось. По пояс голый, один-одинешенек, он задумчиво пьет чай.

Трубит автомобиль.

Свиньи и бродячие собаки кидаются врассыпную, чайную накрывает облако пыли, на зубах скрипит песок, несет свиным навозом. Перед заведением тормозит большая машина марки «Амбассадор». Отец отставляет свою чашку и отходит в сторонку.

Дверь «Амбассадора» распахивается, появляется мужчина с блокнотом. Завсегдатаи чайной не прерывают трапезу, прочие — вот вроде моего отца — выстраиваются в шеренгу.

Человек с блокнотом — это не сам Буйвол. Это его помощник.

Второй мужчина — плотный, смуглый, суроволицый, с лысой головой, изрытой оспинами, — остается в машине. В руке у него зажат пистолет.

Это и есть Буйвол.

Он один из богачей Лаксмангарха. Всего богачей четверо, и каждый заработал свое прозвище в соответствии со склонностями. Ведь алчность проявляется по-разному.

Аист — сутулый толстяк с густыми жесткими усами, голова у него заостренная, словно наконечник снаряда; ему принадлежит река, омывающая нашу деревню, он взимает дань за каждую пойманную рыбку, а лодочники платят ему судовой сбор за каждый заход на наш берег.

Братец его прозывается Кабан. Этот молодчик заграбастал все плодородные земли вокруг Лаксмангарха. Хочешь работать на этих землях — сходи, покланяйся в ноги, может, и возьмет в батраки. Если мимо проходят женщины, его машина притормаживает, стекло опускается, и все видят, как Кабан щерится, два кривых клыка, справа и слева, заметно длиннее прочих зубов.

Самая паршивая земля — каменистые склоны у Форта — принадлежит Ворону, ему платят козьи пастухи, чьи стада подъедают его траву. Если пастухам нечем расплатиться, хозяин земли вонзает свой клюв в их зады. За это и прозвали Вороном.

Буйвол из Зверюг самый жадный. Он не побрезговал рикшами и дорогами. Пользуешься дорогами — плати денежку. Работаешь рикшей — поделись доходами. Отдай третью часть от заработанного. И никак не меньше.

Зверюги — все четверо — живут в окруженных высокими стенами усадьбах за околицей Лаксмангарха, так сказать, в квартале богачей. За стенами свои храмы, свои колодцы, свои пруды. В деревню хозяева жизни являются только за деньгами. Кусум хорошо помнит времена, когда дети Четырех Зверюг ездили в город на своих машинах. Но после того, как сына Буйвола похитили наксалиты[9], — вы, наверное, слыхали про них, господин Цзябао, ведь они такие же коммунисты, как и вы, — Четверо Зверюг отправили своих детей подальше — в Дханбад[10] и Дели.

Дети-то укатили, но сами Зверюги никуда не делись. Постепенно они все прибрали к рукам, так что в деревне нечем стало кормиться. И все прочие жители разъехались из Лаксмангарха в поисках пропитания. Каждый год толпа мужчин собиралась у чайной, набивалась в автобусы (люди висели на поручнях, карабкались на крышу), чтобы выбраться в Гая. А там добытчики садились на поезд (тоже переполненный) и ехали в Нью-Дели или в Калькутту — словом, туда, где был какой-то заработок.

За месяц до сезона дождей мужчины возвращались в тех же автобусах из Дханбада, или из Дели, или из Калькутты — исхудавшие, почерневшие, злые, но с деньгами в кармане.

Их ждали женщины.

Женщины затаивались в засаде на самом рубеже, и, как только мужчины оказывались в пределах досягаемости, кидались на них, словно дикие кошки на кусок мяса. Звуки борьбы, стоны и крики оглашали окрестности. Мои дядья держались стойко и заначек не отдавали, а вот отца всякий раз обдирали как липку.

— Собственные бабы для меня страшнее опасностей большого города, — говаривал, отдуваясь, отец, когда его загоняли в угол комнаты.

Деньги отняты — всякий интерес к отцу у домашних потерян. Сначала, мол, накормим буйволицу и только потом — тебя.

Я старался приласкаться к отцу, забирался к нему на спину, гладил по лбу по векам, по носу — пока не добирался до ямочки у основания шеи. Тут мои пальцы замирали — до сих пор эта ямочка кажется мне очень трогательной. У любого человека.

Тело богача вроде хорошо взбитой подушки из лучшего хлопка — белое, мягкое и пустое. Наши тела — о, это совсем другое дело. Выступающий хребет отца походил на узловатую веревку, которой деревенские женщины таскают воду из колодца, ошейником торчали ключицы, рубцы и шрамы, словно от ударов хлыстом, густо покрывали и грудь, и спину, и бедра. История жизни труженика бойким пером была записана на его теле.

Мои дядья и братья тоже гнули спину, надрывались от непосильного труда. Каждый год, едва начинался сезон дождей, они хватались за почерневшие серпы и выходили в поля (если тот или иной хозяин давал работу). Сев, прополка, сбор урожая кукурузы или риса. Отец мог бы ковыряться в земле со всеми прочими: пахать, сеять, собирать урожай, но он избрал себе другую судьбу.

Он не склонил голову.

Вам бы самому полюбоваться на живого рикшу, — впрочем, сомневаюсь, что они есть в Китае, да и в любой другой цивилизованной стране. Рикши не допускаются в богатые районы Дели, чтобы на них не глазели иностранцы. Обязательно посетите Старый Дели или Низамуддин[11], там-то их на дорогах полно. Худющие, как щепки, они с натугой крутят педали, сгибаясь на своем велосипедном седле, а в коляске громоздятся горы плоти: толстый муж, толстая жена (из среднеобеспеченных), толстые сумки с покупками.

Завидев такого изможденного человека, подумайте о моем отце.

Рикша — что-то вроде вьючного животного в человеческом обличье. Отец тоже мог стать таким. Если бы не далеко идущий план.

То есть я.

Однажды он вышел из себя и раскричался дома на женщин. Они пристали к нему, мол, мне пора кончать со школой. Неслыханное дело: отец орал на Кусум:

— Сколько раз я говорил вам, Мунна должен научиться читать и писать!

Кусум даже испугалась. Но только на секундочку.

— Мальчишка примчался из школы сам не свой — я тут ни при чем! — завопила она в ответ. — Он трус и обжора! Отправь его работать в чайную, пусть деньги зарабатывает!

Вокруг нее сгрудились тетки и двоюродные сестры. Я прятался у отца за спиной, а они наперебой рассказывали ему про мою трусость.

Трудно поверить, чтобы деревенский мальчишка боялся ящериц. Ведь вокруг крысы, змеи, обезьяны, мангусты. Вот уж к ним я совершенно равнодушен. Но при виде ящерицы на меня нападает столбняк. Кровь стынет в жилах.

В классе у нас стоял огромный шкаф с вечно приоткрытой дверцей. Никто не знал, для чего он предназначен. Однажды утром дверца заскрипела и из шкафа выпрыгнула ящерица.

Она была ярко-зеленая, будто незрелая гуайява. Длиной не меньше двух футов. Из безгубого рта то и дело высовывался язык.

Другие мальчишки и внимания-то не обратили. Пока кто-то не увидел мое лицо. Тогда одноклассники окружили меня.

Двое заломили мне руки за спину и не давали двинуться. Третий взял ящерицу и неспешно, размеренными шагами стал приближаться ко мне. Чудовище не издавало ни звука, только красный язык метался туда-сюда. Вот сейчас коснется моего лица. Все покатывались со смеху, а у меня речь отнялась. Учитель похрапывал за своим столом. Ящерицу ткнули мне в нос, она раскрыла пасть. Тогда-то я и упал в обморок. Во второй раз в жизни.

С того дня я в школу ни ногой.

Отец не смеялся. Он глубоко вздохнул, приосанился и проревел:

— Пусть Кишан бросает школу, а этот молодец должен учиться дальше. Так и его мать хотела. Она сказала мне как-то…

— При чем тут его мать? — заорала Кусум. — К чему поминать покойницу? Она была не в себе. Мальчишке самое место в чайной, как и Кишану. Вот что я тебе скажу.

На следующий день отец в первый и последний раз отправился в школу вместе со мной. Ранним утром там было пусто. Мы настежь распахнули дверь класса. Зыбкий голубоватый свет наполнил комнату. Учитель наш был большой любитель жевать паан — слюна при этом так и течет — и успел заплевать красным три стены, настоящие обои получились. К полудню он обычно засыпал, и мы воровали у него паан, жевали и сплевывали, подражая учителю — руки по швам, спина чуть склонена, и тем вносили свою лепту в изукрашивание трех стен.

А на четвертой стене — ее учитель пощадил — был намалеван Великий Будда в окружении оленей и белок. У этой стены — притворяясь, что ее нарисовали вместе с прочими животными, — и сидела громадная ящерица.

Но вот она повернула к нам голову, глаза ее блеснули…

— Это и есть твое чудище?

Ящерица завертела головой, но бежать было некуда. Тогда она в ужасе принялась колотиться о стену. Меня тоже охватил страх.

— Не убивай ее, папа, просто выкинь в окно, ладно?

В углу похрапывал учитель, наполняя комнату густым перегаром. Рядом на полу стоял опустевший горшок из-под сивухи.

Отец поднял горшок.

Ящерица кидается наутек — отец вдогонку.

— Не убивай ее, папа, прошу тебя!

Но он будто меня не слышит. Удар по дверце шкафа — и шмыгнувший в укрытие зверь выскакивает обратно. Отец с криками гонится за ним, круша все на своем пути. И вот чудище загнано в угол. Отец наносит удар горшком — посудина разбивается, — потом кулаком, наконец, раздавливает ящерицу ногой.

В нос шибает кислятиной. Отец хватает дохлое страшилище — я отвожу глаза — и кидает за окно.

Он тяжело дышит и садится у стены, где намалеван Великий Будда в окружении животных.

— В глазах других я точно осел, всю жизнь меня ругают, оплевывают, грузят без меры. Хочу, чтобы хоть один мой сын, хоть один, жил не как осел. Чтобы он жил как человек.

Что такое «как человек», он не сказал. Мне долго казалось, что так живет Виджай, кондуктор. Автобус останавливался в Лаксмангархе на полчаса, пассажиры выходили, кондуктор садился за столик и пил чай. Для нас, тех, кто трудился в чайной, он был птица высокого полета, мы с восхищением глазели на его форменную одежду защитного цвета, на серебряный свисток на красном шнурке. Каждая мелочь, казалось, говорила: вот человек, который кое-чего добился.

Родственники его пасли свиней, это самое дно, а он все-таки выбился в люди. Все потому, что умудрился подружиться с политиком. Люди говорили, политик вонзал свой клюв ему в зад. Как бы там ни было, он — первый предприниматель, попавшийся мне на жизненном пути, — своего добился: получил работу и серебряный свисток. Все мальчишки в деревне теряли голову при звуках свистка, и бежали за отправляющимся автобусом, и барабанили по стальным бортам, умоляя взять их с собой в дальние края. Мне хотелось быть похожим на Виджая — форменная одежда, блестящий серебряный свисток с пронзительным тоном, и люди провожают тебя взглядами, и на лицах у них написано: «Важный какой».

Уже два часа ночи, господин Цзябао. Скоро мне придется прерваться, так что давайте-ка посмотрим, что еще полезного сообщит нам плакат…

Опустим несущественные подробности…

…в районе Дхаула Куан города Нью-Дели, в ночь на 2 сентября, поблизости от Центра Международной Торговли «Отель Маурья Шератон»…

Эта гостиница, «Шератон», в Дели самая лучшая. Я-то в ней не был ни разу, а вот мой бывший хозяин, мистер Ашок, частенько пьянствовал здесь допоздна. Вроде как ресторан в цокольном этаже считается очень хорошим. Загляните, если представится случай.

На момент данного инцидента пропавший без вести работал водителем транспортного средства «Хонда Сити», регистрационный № FIR 438/05, P.S. Дхаула Куан, Дели. Предполагается, что у пропавшего с собой портфель с некоторой суммой денег.

Следовало добавить: красный портфель. Без этого дополнения сведения не представляют собой никакой ценности. Неудивительно, что я никому не бросился в глаза.

С некоторой суммой денег. Откройте любую газету в этой стране, сразу наткнетесь на это дерьмо: «Некоторая заинтересованная сторона распускает слухи» или «Некоторые религиозные сообщества выступают против противозачаточных средств». Терпеть не могу.

Семьсот тысяч рупий.

Именно столько наличных находилось в красном портфеле. И поверьте, полиции это было прекрасно известно. Сколько это будет в юанях, не знаю. Одно скажу: хватило бы на то, чтобы купить в Сингапуре десяток серебристых ноутбуков «Макинтош».

И вот еще что. Про школу на плакате нет ни слова — просто позорище. Ведь среди прочих фактов биографии надо же обязательно упомянуть, какое человек получил образование. Примерно так:

…подозреваемый обучался в школе, где в шкафах прятались двухфутовые ящерицы, ярко-зеленые, будто незрелая гуайява…

Если уж индийская деревня такая благоустроенная, то школа — и подавно.

Считается, что в школах предоставляется бесплатное питание — правительственная программа, важная штука, — каждому ученику на обед полагаются три пресные лепешки роти, чечевичная похлебка даал и маринованные овощи. Ни роти, ни даала, ни овощей мы в школе и в глаза-то не видали.

Все деньги на питание спер учитель.

Оправдание у него было такое: ему самому полгода не платили жалованья. В знак протеста он решил пойти по пути непротивления, как учил Ганди. Так что пока не переведут по почте необходимую сумму, он в классе ни шиша делать не будет. При этом с должности он уходить не собирался и ужасно боялся потерять работу, ведь жалованье у госслужащего в Индии пусть и мизерное, но возможности левых доходов очень неплохие. Прибудет, например, грузовик со школьной формой для нас, так нам-то ее даже издали не покажут, зато через неделю форму будут предлагать за деньги в соседней деревне.

Причем никто учителю не ставил всего этого в вину. Коли живешь в вонючем болоте, откуда взяться благовониям? Каждый на его месте поступил бы точно так же. Даже гордились тем, что он умудрялся выйти сухим из воды.

Как-то утром в нашей школе объявился человек в роскошном одеянии. Куда там кондуктору до его синего сафари! Мы столпились в дверях поглазеть на его наряд. В руках у человека была трость, завидев нас, он ею взмахнул. Мы бросились в класс и уткнулись в книги.

Это был школьный инспектор. Нагрянул внезапно с проверкой.

Тростью он тыкал в щели, в заплеванные красным стены, а наш учитель только кланялся, ежился и бормотал: «Виноват, сэр. Виноват, сэр».

— Тряпки нет, стульев нет, формы для мальчиков нет. Сколько ты, мерзавец, украл из школьных сумм?

Инспектор написал на доске четыре предложения и указал тростью на мальчика:

— Прочти.

Ученики поднимались один за другим и тупо моргали.

— Спросите Балрама, сэр, — подобострастно подсказал учитель. — Он самый способный. Он хорошо умеет читает.

Я встал и прочел:

— Мы живем на прославленной земле. Здесь на Великого Будду снизошло Просветление. Река Ганг дает жизнь нашим растениям, нашим животным и нашим людям. Мы благодарим Бога за то, что родились на этой земле.

— Хорошо, — сказал инспектор. — А кто был Великий Будда?

— Человек, который обрел Просветление.

— Бог, который обрел Просветление.

(Ба! Богов-то, оказывается, 36 000 005.)

Инспектор велел мне написать свое имя на доске, потом показал часы и спросил, который час, потом вынул из бумажника маленькую фотографию:

— Кто эта великая личность, чья деятельность чрезвычайно важна для всех нас?

Фото изображало полного человека с седыми волосами ежиком и пухлыми щеками, в ушах у него были массивные золотые серьги, лицо дышало умом и добротой.

— Это сам Великий Социалист! — ответил я.

— Хорошо. А что сказал Великий Социалист в своем послании детям?

Ответ был мне известен — полицейский алыми буквами написал эти слова на стене, окружающей храм.

— «Каждый деревенский мальчик может стать премьер-министром Индии, когда вырастет». Это его послание всем детям этой земли.

Теперь трость инспектора указывала прямо на меня.

— В этой толпе болванов и лоботрясов ты, молодой человек, единственный достойный ученик, умный и искренний. Какой зверь рождается в джунглях один на целое поколение?

Я подумал.

— Белый тигр.

— В этих джунглях ты просто белый тигр. Я напишу в Патну[12] и попрошу назначить тебе стипендию — тебе надо учиться в настоящей школе, подальше отсюда. Только там ты получишь настоящую школьную форму и настоящее образование.

На прощание инспектор подарил мне книгу. Хорошо помню название: «Из жизни Махатмы Ганди: уроки юношам».

Так я стал Белым Тигром. Это мое третье имя. Придет время, и у меня появятся еще четвертое и пятое. Но об этом потом.

Инспектор похвалил меня в присутствии учителя и одноклассников, нарек Белым Тигром, вручил книгу, пообещал стипендию — все это были хорошие новости. Значит, настал черед дурным вестям — для Мрака это железный закон жизни.

Моя двоюродная сестра Рина подцепила себе жениха из соседней деревни. А уж семья невесты должна постараться. Пришлось купить парню новый велосипед, и серебряный браслет, и дать денег, и устроить пышную свадьбу за наш счет. Вы ведь в курсе, господин Цзябао, как мы, индийцы, обожаем наши свадьбы, — да и не мы одни. Брачующиеся из других стран валом валят к нам, хотят отметить торжество по-индийски — пир и веселье всем по душе. Иностранцам есть чему у нас поучиться, точно вам говорю! Вот и у нас из магнитофона неслась музыка из фильмов, танцевали и пили всю ночь. И я наклюкался, и Кишан, и вся наша семья. По-моему, буйволице тоже поднесли. Налили сивухи в корыто.

Прошло два-три дня. Я на занятиях. Смирно сижу на корточках, в руках у меня грифельная доска и мелок, отец привез из Дханбада с заработков. Пишу буквы. Мальчишки вокруг галдят и дерутся. Учитель спит.

В дверях класса появляется Кишан. Делает мне знаки.

— Что случилось? Мы куда?

Кишан помалкивает.

— Мне книжку взять с собой? А мелок?

— Возьми, — говорит. И подталкивает меня к выходу.

Наша семья очень потратилась на свадьбу и приданое. Отец занял денег у Аиста. Надо отдавать должок. Все мои родственники будут работать на Аиста. Это не дело, что я хожу в школу. Либо сам богатей меня приметил, либо его сборщик податей. Хватит мне дурака валять, пора браться за дело.

Кишан привел меня в чайную, сложил ладони и поклонился хозяину. Я тоже поклонился.

— Кто таков? — скосил на меня глаза хозяин. Он сидел под огромным портретом Махатмы Ганди.

«Влип», — мелькнуло у меня.

— Мой брат, — сказал Кишан. — Возьмите его.

Он выволок из глубины чайной мангал, усадил меня перед ним, притащил мешок угля, достал уголек, положил на кирпич, раздавил и высыпал измельченную массу в мангал.

— Сильнее, — сказал он мне, когда пришла моя очередь крошить уголь. — Еще сильнее. Наконец у меня получилось. Кишан поднялся на ноги.

— Мелко-намелко раздавишь каждый уголек из мешка.

Немного погодя подошли двое мальчишек из школы и уставились на меня. Потом к ним присоединилась еще парочка, и еще. Послышалось хихиканье.

— Какой зверь рождается один на целое поколение? — спросил кто-то из мальчишек.

— Угольщик, — ответил ему другой.

Последовал взрыв смеха.

— Не гляди на них, — прошипел Кишан. — Пусть идут своей дорогой.

Сам он не сводил с меня глаз.

— Злишься, что тебя забрали из школы?

Я промолчал.

— Не нравится колоть уголь?

Я ничего не ответил.

Он стиснул самый большой кусок угля:

— Представь себе, что вот это — моя голова. Увидишь, как легко дело пойдет.

Да, ведь его тоже забрали из школы. После свадьбы двоюродной сестры Миры. Закатили пир горой, нечего сказать.

* * *

Работать в чайной. Крошить уголь. Вытирать столы. Экая неудача. Ужас, да?

Качнуть чашу весов в другую сторону, изменить ход событий, обратить дурное в хорошее — вот задача предпринимателя.

Завтра ближе к полуночи, господин Цзябао, я продолжу свой рассказ. Объясню, почему все так здорово получилось с чайной и как она научила меня многому, чего не преподают ни в одной школе. А сейчас мне пора перестать пялиться на люстру и заняться делом. Уже почти три ночи. Бангалор пробуждается. У американцев заканчивается рабочий день (и начинается у меня). Надо торопиться, сейчас парни и девушки из бизнес-центра будут разъезжаться по домам. Тут лучше быть начеку. Тут лучше посидеть на телефоне.

Я не держу сотового по очевидным причинам: радиоволны, как всем нам известно, вредно воздействуют на мозг, ужимают яйца и иссушают семя, — и теперь сижу в кабинете. Вдруг кто-нибудь позвонит, вдруг ЧП какое!

Если ЧП, мне обязательно звонят.

Посмотрим-ка быстренько, что там на меня есть еще…

…лиц, располагающих информацией о местопребывании пропавшего без вести, просят обращаться на вэб-сайт бюро расследований (http://cbi.nic.in), по электронной почте (diccbi@cbi.nic.in), факсу 011-23011334, телефону 011-23014046 (прямой), 011-23015229 и 23015218, добавочный 210, а также непосредственно к нижеподписавшемуся по нижеследующим адресам и телефонам…

DP 3687/05

SHO Дхаула Куан, Нью-Дели

Тел: 26643200, 26645050

К тексту прилагается фотография, смазанная, нечеткая, плохо пропечатавшаяся — видать, в каком-то полицейском подразделении полиграфическое оборудование очень уж древнее. На фото меня было не узнать, даже когда плакат украшал стену вокзала, а уж про изображение на экране компьютера и говорить нечего, расплывчатый контур лица, большие глаза навыкате, щетинистые усы. Подойдет доброй половине мужчин в Индии.

Напоследок, господин Премьер, хочу высказать замечание по поводу недостатков в работе индийской полиции. Наверное, целый фургон ребят в хаки — не меньше, дело-то важное — прибыл в Лаксмангарх разбираться с моим исчезновением. Допросили хозяина чайной, учинили погром у лавочников, пристали к рикшам, взяли за жабры учителя. Он в детстве воровал? А со шлюхами спал? Допрашивать они умеют. Душу вынут. Человека два уж точно «признались» им во всем.

Но самое важное место они точно упустили из виду, слона-то и не приметили.

Не настоящего слона, конечно. Я про Черный Форт.

Сколько раз я просил Кусум отвести меня на вершину холма и показать мне форт изнутри. Ты трус, отвечала она мне, ты помрешь со страху. Где-то среди стен прячется огромная ящерица, самая большая на свете.

Что мне оставалось — только смотреть на крепость издали. Продолговатые бойницы розовели на рассвете и золотились на закате, над бастионами синело небо, по ночам луна освещала полуразрушенные валы, а по стенам с визгом носились обезьяны и поминутно устраивали драки, словно в них вселились души мертвых воинов, которым никак не закончить завязавшуюся некогда схватку.

Мне хотелось к ним.

Икбал, один из четырех лучших поэтов на свете (еще Руми, Мирза Галиб и четвертый, тоже мусульманин, имя которого я забыл), написал: рабы остаются рабами, ибо красота мира от них ускользает.

Это правда — лучше и не скажешь.

Великий был поэт, этот самый Икбал, хоть и мусульманин.

(Кстати, господин Премьер, заметили, что все четыре величайших поэта — мусульмане? Неувязочка выходит. Ведь сегодня в какого мусульманина ни ткни, либо неграмотный, либо дом собирается взорвать. А мусульманки в черных паранджах с головы до пят. Странно, правда? Если разгадаете загадку, черкните мне по электронке.)

Еще ребенком я остро чувствовал прекрасное. Судьба раба была не для меня.

Кусум как-то раз увидела, как я таращусь на форт, — шла за мной от самого дома до пруда. Вечером она сказала отцу:

— Он стоял разинув рот, совсем как его матушка, бывало. Не выйдет из него ничего путного, точно тебе говорю.

Лет в тринадцать я таки решился и отправился в форт один. Перебрался на тот берег, вскарабкался по склону и уже готов был вступить под своды, как огромная черная тень преградила мне дорогу. Я бросился наутек, скатился вниз к пруду… Даже кричать не мог, до того перепугался.

Это была корова, издали я хорошо ее разглядел. Но вернуться уже не хватило духу.

Так я до форта и не добрался, хотя пробовал еще не раз. В решающую минуту нападал страх и я поворачивал обратно.

В двадцать четыре (жил я уже в Дханбаде и работал у мистера Ашока шофером), после долгой отлучки, я приехал на машине в Лаксмангарх, привез хозяина с женой на экскурсию. Эта поездка оказалась для меня очень важной, как-нибудь соберусь и опишу ее подробно. Пока скажу только, что, пока мистер Ашок и Пинки-мадам отдыхали после обеда, я отправился к форту. Переплыл пруд, поднялся по склону и впервые ступил на вожделенную землю. Ничего особенного — осыпавшиеся стены, стая пугливых обезьян, не спускавших с меня глаз. С крепостной стены я бросил взгляд на родную деревню, увидел башню храма, рынок, сверкнула на солнце сточная канава. А вот и мой дом и темное облачко перед ним — буйволица. Самый прекрасный вид на свете.

И тут я совершил мерзость. Неописуемую мерзость. Я откинулся назад, набрал побольше слюны и с размаху плюнул на свою деревню. И еще раз. И еще. А потом спустился по круче, напевая песенку.

Через восемь месяцев я перережу мистеру Ашоку глотку.

ВТОРАЯ НОЧЬ

Кому:

Его Превосходительству Вэнь Цзябао

Который, пожалуй, уже задремал в своей

Резиденции Премьер-министра

В Китае

От кого:

От его полуночного консультанта

По вопросам предпринимательства Белого Тигра

Господин Премьер!

Итак…

На что похож мой смех?

Чем пахнет у меня под мышками?

А правда — сами ведь, наверное, заметили, — что усмешка у меня ну просто сатанинская?

Сэр, о себе я еще много чего могу порассказать. С гордостью заявляю: я не рядовой убийца. Как-никак я убил своего хозяина (второго отца, можно сказать), а также, скорее всего, стал причиной смерти почти всех своих родственников. Этакий виртуальный душегуб.

Однако хорошенького понемножку. Послушали бы, как некоторые бангалорские предприниматели соловьем разливаются насчет себя — «да у моей компании контракт с «Американ Экспресс» да моя компания поставила программное обеспечение лондонскому госпиталю», бла-бла-бла. Терпеть не могу. Просто дурость какая-то, точно вам говорю.

(Если уж вам так приспичило разузнать обо мне побольше, наведайтесь на мой сайт: www.whitetigertechnology-drivers.com. Точно! Вот вам целый URL с подробностями о моем роде деятельности!)

Мне противно очень уж распространяться о себе, сэр. Лучше я расскажу вам о другом человеке, сыгравшем важную роль в моей истории.

О мистере Ашоке.

Моем бывшем.

В памяти всплывает его лицо, глядит на меня из зеркала заднего вида, как бывало. Красивое, глаз не оторвешь. Представьте себе, господин Цзябао, здоровяка шести футов росту, широкоплечего, с могучими ручищами (из хозяев, не из крестьян, сразу видно), впрочем, нежными (ой, вряд ли они были такими уж нежными, когда били по лицу Пинки-мадам), любезного со всеми, даже со слугами и водителем.

Рядом с ним в зеркале другое лицо — Пинки-мадам, его жена. Такая же красивая, как супруг, ну просто богиня из храма Бирла Мандир[13] в Нью-Дели, и замужем за богом. Они сидят рядышком на заднем сиденье и разговаривают, а я везу их куда пожелают, послушно и верно, как бог-обезьяна Хануман своих Хозяина и Хозяйку, Раму и Ситу.

Подумаю о мистере Ашоке, и мне становится грустно. Куда я засунул бумажные салфетки?

Странная штука: убил человека, а вся его жизнь у тебя перед глазами. И никуда не деться. Ты знаешь о нем больше, чем папа с мамой, они-то лелеют его улыбку, а перед тобой маячит мертвое тело. Это ты придал законченность истории его жизни, только ты знаешь, почему сжигают его труп и чего это мертвые пальцы на ногах шевелятся, тщась продлить свой земной срок.

Хоть я его и убил, слова плохого о нем не скажу. Я защищал его доброе имя, когда был ему слугой, и продолжу защищать, когда в определенном смысле стал ему хозяином. Я очень многим ему обязан. Он и Пинки-мадам много переговорили на заднем сиденье о жизни, об Индии, об Америке — хинди ненавязчиво мешался с английским, а я подслушивал. И впитывал сведения о жизни, об Индии и об Америке — и заодно нахватался английских слов. (И порядочно нахватался, только не показываю этого!) Много светлых мыслей я позаимствовал у моего бывшего работодателя и его брата, да и у некоторых прочих моих пассажиров. (Признаюсь, господин Премьер, я не горазд на собственные идеи, зато мигом усваиваю чужие.) Правда, у нас с мистером Ашоком в конце концов возникли некоторые разногласия относительно того, как определяется подоходный налог, но это будет много позже. А пока мы с ним пребывали в наилучших отношениях. Мы ведь только познакомились. Вдали от Дели, в городе Дханбаде.

В Дханбад я приехал после смерти отца. Он был болен давно, но в Лаксмангархе нет больницы, только три закладных камня в фундамент будущего госпиталя. Их заложили три разных политика на трех разных выборах. Когда отец начал харкать кровью, мы с Кишаном перевезли его на лодке через реку. Мы смочили ему губы речной водой, но кровь пошла еще сильнее — уж очень вода была грязная.

Один рикша на том берегу узнал отца и отвез нас в государственную больницу.

На ступеньках огромного облезлого здания лежали три черные козы, из открытой двери несло козьим пометом. Большая часть окон была разбита, из пустых рам одного на нас смотрела кошка.

Вход украшала надпись:

БЕСПЛАТНАЯ МНОГОПРОФИЛЬНАЯ БОЛЬНИЦА

ЛОХИЯ

ОСНОВАНА ВЕЛИКИМ СОЦИАЛИСТОМ

ОН ДЕРЖИТ СВОЕ ОБЕЩАНИЕ

Мы с Кишаном, ступая по козьим «орешкам», созвездиями засыпавшим все подходы, внесли отца внутрь. Врачей ни души. Медбрат, которому мы сунули десять рупий, сказал, что доктор, может быть, появится вечером. Двери в палаты были нараспашку, из коек торчали пружины, орала-рычала кошка.

— Тут небезопасно: эта кошка уже распробовала кровь!

Двое мусульман сидели на расстеленной на полу газете, у одного на ноге была открытая рана. Он пригласил нас: присаживайтесь. Мы опустили отца на газету и стали ждать.

Рядом с нами уселись две девочки. У обеих глаза желтые.

— Это от нее я заразилась желтухой!

— Нет, это ты меня заразила! А теперь мы умрем. Старик с завязанным тряпочкой глазом расположился за девочками.

Мусульмане подстелили еще газет, очередь из больных росла.

— А почему нет доктора, дяденька? — спросил я. — Это ведь единственная больница на всю округу.

— Понимаешь, тут такое дело, — отозвался тот, что постарше. — Есть государственный инспектор, который надзирает за врачами в сельских больницах. Только сейчас эта должность не занята. Она идет у Великого Социалиста с аукциона. Цена на сегодняшний день — четыреста тысяч рупий.

— Ничего себе! — открыл рот я.

— Меньше нельзя. Очень уж доходное место! Представь себе, что я доктор. И вот я раздобыл деньги и со всем почтением передал Великому Социалисту, а тот назначил меня на должность. Приношу клятву на Конституции и удобно располагаюсь в своем кабинете. — Он изобразил, как кладет ноги на стол. — Созываю подчиненных мне врачей, за которыми мне полагается надзирать, открываю учетную книгу и выкрикиваю: «Доктор Рам Пандей!» Он наставил на меня палец.

— Да, сэр! — принял игру я.

Он протянул руку:

— Ну-ка, Рам Пандей, будь любезен, положи вот сюда треть жалованья. Молодец. А за это я тебе сделаю вот что. — Старик сделал пометку в воображаемом гроссбухе. — Можешь забрать оставшиеся две трети оклада, который тебе платит государство. Работай себе спокойно в частном госпитале и забудь про деревенскую больницу. В книге записано, что ты на своем посту. Обрабатываешь мне рану. Лечишь девочек от желтухи.

Пациенты с любопытством слушали. Даже медбратья одобрительно кивали головами. Коррупция и продажность — это ведь всем интересно, ведь так?

Кишан попробовал покормить отца. Пища вытекла обратно вместе с кровью. Темное высохшее тело забилось в конвульсиях, кровь полилась обильнее. Девочки завизжали. Все прочие постарались отодвинуться подальше.

— У него туберкулез, правда? — спросил пожилой мусульманин, обирая мух со своей раны.

— Мы не знаем, сэр. Он все кашлял. Какая у него болезнь, нам неведомо.

— Туберкулез, точно. У рикш очень тяжелая работа. Часто чахоткой болеют. Ничего, может, к вечеру доктор придет.

Врач так и не появился. Часов в шесть, как, вне всяких сомнений, было записано в учетной книге, отец окончательно излечился. Раз и навсегда. Медбратья не отдавали нам тело, пока мы не помыли и не прибрали за покойным. Коза нюхала пятна крови, которые мы еще не оттерли. Медбрат погладил ее и дал морковку.

Через месяц после кремации Кишан женился.

Удачная вышла женитьба. Мы, родственники жениха, ободрали семью невесты как липку. Я и сейчас отчетливо помню, какое приданое мы за ней получили: пять тысяч рупий чистыми новенькими бумажками, и велосипед, и массивное золотое ожерелье для жениха. Прямо слюнки текут.

После свадьбы бабушка Кусум забрала у Кишана деньги, и велосипед, и массивное золотое ожерелье, а самого Кишана (всего две недели брат вонзал клюв в жену) отправила на заработки в Дханбад. И вместе с ним меня. И моего двоюродного брата Дилипа. В Дханбаде для нас троих нашлась работа в чайной. О работе Кишана в чайной в Лаксмангархе хозяин получил прекрасные отзывы.

На наше счастье, он ничего не слышал о том, каково мне там работалось.

Загляните в любую чайную на берегах Ганга, господин Цзябао, и присмотритесь к обслуге — какие-то пауки в человеческом обличье ползают меж столов, лица помятые, одежда жеваная, небритые, нерасторопные. Мужику лет тридцать, или сорок, или пятьдесят, а к нему все обращаются «бой», то есть мальчик. И никуда не денешься, раз уж попал в колею, особенно если выполняешь работу на совесть, старательно, с огоньком, как завещал Ганди.

Я-то бессовестно халтурил, ничуть не старался и делал все спустя рукава. Потому-то чайная и обогатила меня жизненным опытом.

Мне полагалось вытирать столы и крошить уголь — вместо этого я шпионил за каждым клиентом, ловил каждое слово, сказанное посетителями. Так я продолжал самообразование — больше мне нечего сказать в свое оправдание. Я всегда очень полагался на образование, особенно на свое собственное.

Хозяин сидел на своем месте под портретом Ганди, помешивал кипящий на медленном огне сахарный сироп. Уж он-то знал, что у меня на уме! Увидит, как я копошусь у столика или нарочито медленно орудую тряпкой, только бы услышать побольше, заорет: «Ах, каналья!» — вскочит со своего места с мешалкой в руке и этой мешалкой мне по башке. У меня на ушах до сих пор следы от горячих сладких брызг, все думают, это витилиго или иная какая кожная болезнь; целая россыпь розовых пятен на коже головы и шеи — моя особая примета, которую полиция, как и следовало ожидать, совершенно упустила из виду.

В конце концов меня выгнали, и никто в Лаксмангархе на работу меня больше не брал, даже на полевую. На мое счастье, Кишан и Дилип отправились в Дханбад и мне представилась возможность заново начать карьеру паука в человеческом обличье.

Стезя вела меня, будущего предпринимателя, из деревни в город, из Лаксмангарха в Дели через провинциальные города, где только шум, грязь и движение были почти как в мегаполисе, а история, размах и шик отсутствовали начисто. Города-полуфабрикаты, заполненные людьми-полуфабрикатами.

Сразу было ясно: деньги в Дханбаде есть — впервые в жизни я увидел здания целиком из стекла и людей с золотыми зубами. Стеклом и золотом проросли угольные шахты. Вокруг города простирались колоссальные залежи угля — столько нет во всей Индии, да и, наверное, нигде на свете. Шахтеры заходили в нашу чайную, и я всегда обслуживал их по высшему разряду, ибо тут было что послушать.

Они говорили, что шахты тянутся на многие мили за город. В некоторых местах под землей полыхают пожары, густой дым поднимается к небу, и эти пожары никто не может потушить вот уже сто лет!

И этот город, эта чайная, где я вытирал со столов и, навострив уши, жадно слушал, изменили мою жизнь.

— Знаешь, порой мне кажется, зря я подался в шахтеры.

— И что из того? Кем бы мы с тобой могли стать? Политиками?

— Шоферами. Вот кому хорошо платят. В наше время у всех уважающих себя людей своя машина — и знаешь, сколько у них получает шофер? Тысячу семьсот рупий в месяц!

Тряпка выпала у меня из рук. Я бросился к Кишану. Тот чистил изнутри плиту.

После смерти отца моим воспитанием занялся Кишан. Не буду преуменьшать его заслуг в деле формирования меня как личности. Только не было у него предпринимательской жилки. Будь его воля, я бы никогда не выбрался из грязи.

— Ну и что? — говорит. — Бабушка сказала, только чайная. И ничего другого.

Я обошел все окрестные стоянки такси, на коленях молил незнакомых людей, но никто не соглашался поучить меня вождению забесплатно. Научиться крутить баранку стоило триста рупий.

Целых три сотни!

Сегодня в Бангалоре моему предприятию не хватает рабочих рук. Водители приходят — водители уходят. Хорошие специалисты не задерживаются. Порой мне даже приходит на ум дать в газету объявление.

БАНГАЛОРСКОМУ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЮ ТРЕБУЮТСЯ

РАССУДИТЕЛЬНЫЕ ВОДИТЕЛИ НА РАБОТУ

СРОЧНО ОБРАЩАЙТЕСЬ!

ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫЙ КОМПЕНСАЦИОННЫЙ ПАКЕТ!

УРОКИ ЖИЗНИ И ДЕЛОВОЙ ХВАТКИ БЕСПЛАТНО!

Пройдитесь по пабам и барам, везде долдонят одно и то же: не хватает работников в бизнес-центре, не хватает инженеров-программистов, не хватает менеджеров по продажам. В газете объявлений за неделю набирается на двадцать — двадцать пять страниц.

Но во Мраке все по-другому. Там каждое утро десятки тысяч молодых людей читают в чайных газеты, или лежат в тени, мурлыча мотивчик, или сидят у себя в комнате и разговаривают с фотографией киноактрисы. На сегодня у них работы нет. И они знают, что сегодня работы не будет. Они смирились.

Это умники.

Дураки — те собрались на лужайке в центре города и кидаются к каждому подъезжающему грузовику, и умоляюще тянут руки, и кричат:

— Возьмите меня! Возьмите меня!

Все толкаются, пинаются, лезут к машине. Но грузовик заберет шесть-семь человек — прочие останутся ни с чем. Счастливчиков повезут на стройплощадку или на земляные работы.

Еще полчаса. Появляется еще машина. Опять толкотня и драка. История повторяется. На пятый или шестой раз я умудряюсь вырваться вперед и среди первых подбегаю к водителю грузовика. Это сикх в большом голубом тюрбане. В руке у него палка, и взмахом этой палки он осаживает толпу заставляет попятиться.

— Эй, вы! — кричит сикх. — Снимайте рубашки! Посмотрю, какие у кого мускулы! Что за работники из вас получатся!

Он скользит взглядом по моей груди, щупает мускулы, шлепает по заднице, заглядывает в глаза — и бьет меня своей палкой по ногам:

— Очень хилый! Пошел прочь!

— Испытайте меня, сэр, я тощий, но сильный, я буду для вас копать землю, таскать цемент, я…

Следующий удар палкой приходится мне в ухо. Я оседаю на землю. Мое место сразу занимают другие.

Грузовик отъезжает в облаке пыли. Потирая ухо, я гляжу ему вслед.

Надо мной пролетает орел, по земле скользит его тень. У меня льются слезы.

— Белый Тигр! Вот ты где!

Кишан и двоюродный брат Дилип поднимают меня с земли, на лицах у них радостные улыбки.

Замечательная новость! Бабушка разрешила им оплатить мое обучение.

— Только учти вот что, — добавляет Кишан. — Бабушка говорит, ты жутко жадный. Поклянись всеми богами на небе, что не будешь скряжничать, когда разбогатеешь, и не забудешь про нее.

— Клянусь.

— Ухвати себя за горло и жизнью своей поклянись: каждую заработанную рупию ежемесячно буду отправлять бабушке.

Вот и дом, где живут таксисты. Старик в полувоенной форме курит кальян, в чаше горят угольки. Кишан объясняет ему, в чем дело.

— Вы из какой касты? — спрашивает пожилой шофер.

— Хальваи.

— Кондитеры. — Шофер качает головой. — Разве можно парня из вашей касты научить водить машину? — Он показывает мундштуком кальяна на пылающие угольки: — Все равно что изготовить лед из этих вот угольков. Освоить машину, — он шевелит рукой, будто передачу переключает, — это как приручить дикого жеребца, по плечу только юноше из касты воинов. Мусульмане, сикхи, раджпуты[14] — вот бойцы, вот из кого получаются шоферы. А вы, сладкоежки, долго ли продержитесь на четвертой передаче?

Процесс возгонки льда из пламени начался на следующее утро в шесть часов. Триста рупий и премиальные — этой суммы оказалось достаточно. Учебным пособием служило древнее такси. Завозился с переключением передачи — получи подзатыльник. И напутствие:

— Это тебе не чай со сластями подавать!

Час в машине — и два-три часа под машиной: в мои обязанности входило бесплатное техобслуживание всех такси на стоянке, и работа затягивалась допоздна. Из-под автомобиля я выбирался точно свинья из сточной канавы: весь перемазанный, лицо черное, руки лоснятся. Меня будто макнули в Ганг, где вместо воды текло машинное масло, — и вытащили на берег водителем. Я укротил жеребца, продержался на четвертой передаче, освоил рычаг переключения.

— Послушай, — сказал старый шофер, когда я вручал ему обещанные сто рупий премиальных, — выучиться водить — это полдела. Водить ты теперь умеешь. Главное — поставить себя. На дороге будь мужиком. Крутым мужиком. Если кто попробует тебя подрезать, сделай вот так, — он потряс в воздухе сжатым кулаком, — и пару раз пошли по матери. Дорога — это джунгли, усек? Жми на клаксон и рви вперед.

Он хлопнул меня по спине:

— Малый, ты меня удивил — оказался лучше, чем я думал. У меня кое-что припасено для тебя.

Я пошел вслед за ним. Спускались сумерки. Через полчаса совсем стемнело. И тут перед нами словно фейерверк вспыхнул.

Нас обступили ярко освещенные двери и разноцветные окна, и из каждой двери, из каждого окна мне широко улыбалась женщина. С крыш свисали ленты из красной бумаги и серебряной фольги, по обе стороны улицы на лотках подавали чай. Сразу четверо мужчин двинулись к нам. Старик объяснил им, что я сегодня в первый раз, не надо меня подгонять.

— Дайте ему сначала насмотреться всласть. Это ведь так здорово — смотреть!

— Конечно, конечно, — согласились мужчины и отошли в сторону. — Мы того же мнения, пусть порадуется!

Я шагал рядом со старым шофером и пожирал глазами роскошных красавиц, что строили мне глазки из прикрытых решетками окон. Красавицы прямо-таки молили: вонзи в меня клюв!

Старик живо объяснил мне, что к чему. В одном здании выставляли напоказ свои черные блестящие ноги «американки»: короткие юбки, туфли на платформе, розовые сумочки с надписью бисером, девушки поджарые, спортивные — для клиентов, предпочитающих западный тип. Возле другого дома расположились «традиционалистки» — полные, пухлые, в сари; у них свой клиент. В окнах третьего борделя — евнухи, в соседнем доме — подростки.

Между ног женщины мелькнула голова мальчишки — и исчезла.

Ослепительная вспышка: сразу четыре светлокожие непалки в шикарном красном белье зазывно распахивают голубую дверь.

— Их! — закричал я. — Их! Их!

— Ладно, — согласился старик. — Меня тоже всегда тянет на иностранок.

Мы вошли, шофер выбрал себе из четверки одну женщину, я — другую. Мы направились в комнаты, и моя избранница закрыла за нами дверь.

Мой первый раз!

Через полчаса мы с учителем, пьяные и довольные, дотащились до его дома. Я разжег и подал ему кальян, шофер затянулся и выпустил из ноздрей дым.

— Ну что тебе еще? Теперь ты водитель и мужчина — и все благодаря мне.

— Сэр… Мне нужна работа. Не могли бы вы расспросить таксистов, вдруг им кто нужен. На первых порах готов работать бесплатно.

Старый шофер расхохотался и выдохнул дым мне в лицо.

— У меня у самого сорок лет не было постоянной работы, наглец ты этакий. Как, мать твою, я могу раздобыть тебе место? Сгинь с глаз моих!

Наутро я ходил от дома к дому, стучался у ворот и парадных дверей богатых особняков, спрашивал, не нужен ли водитель, на вашу машину, — хороший водитель, опытный.

Ответ был один: нет.

Так работу не найдешь. Надо, чтобы кто-то из домочадцев знал тебя лично. А стучаться в дверь и спрашивать — напрасный труд.

По большей части в Индии простора для предпринимательства никакого, Ваше Превосходительство. Это печальный факт.

Когда я, измученный и мрачный, возвращался вечером домой, Кишан утешал меня:

— Не теряй надежды. Продолжай. Не сегодня завтра повезет.

И я ходил от дома к дому, от ворот к воротам и спрашивал, спрашивал… И получал неизменный отказ. Наконец, недели через две, я набрел на особняк, обнесенный десятифутовой стеной. Каждое окно было забрано решеткой.

Раскосый вальяжный непалец глядел на меня сквозь прутья ворот.

— Чего тебе?

Тон его мне совсем не понравился, но я изобразил широкую улыбку.

— Не нужен ли вам водитель, сэр? У меня стаж четыре года. Мой хозяин недавно умер, и я…

— Пошел на хрен. У нас уже есть шофер. — Непалец вертел в руках связку ключей и скалил зубы.

Сердце у меня упало, и я чуть было не махнул рукой и не отправился восвояси, но тут увидел человека в свободной белой одежде. Человек мерял веранду шагами, погруженный в свои мысли. Клянусь богом — клянусь всеми 36 000 005 богами, — как только я увидел его лицо, сразу понял: «Быть ему моим хозяином».

Он глянул с веранды вниз — и темная сила сплела наши судьбы воедино.

Я знал: он спускается по ступенькам, спешит мне на помощь. Надо только его дождаться, а пока заговорить зубы заразе непальцу.

— Я хороший водитель, сэр. Не курю, не пью, не ворую…

— Пошел на хрен. Не понял, что ли?

— Чту Бога, чту свою семью…

— Да что с тобой такое? Проваливай, сказано!

— Не распускаю сплетен про хозяев, не беру чужого, не сквернословлю…

Дверь дома отворилась. Но это был не человек с веранды — во двор вышел толстый сутулый старик с пышными седыми усами, заостренными на кончиках.

— Что здесь происходит, Рам Бахадур? — спросил он у непальца.

— Попрошайка, сэр. Деньги клянчит.

Я всем телом кинулся на ворота:

— Сэр, я из вашей деревни. Из Лаксмангарха! Что рядом с Черным Фортом! Из вашей деревни!

Это был Аист собственной персоной! Старик скосил на меня глаза, присмотрелся…

— Впусти мальчишку, — помолчав, велел он непальцу.

Фр-р-р!

Как только ворота открылись, я бросился Аисту к ногам. Моей быстроте позавидовал бы бегун-олимпиец. У непальца не было ни малейшей возможности перехватить меня.

Вы бы на меня посмотрели, какое представление я им закатил — стоны, мольбы, рыдания! Можно было подумать, я из касты актеров. Уткнувшись носом в отросшие, грязные, давно не стриженные ногти на ногах Аиста, я напряженно думал: почему он в Дханбаде, а не у себя дома, почему не собирает дань с рыбаков, не портит их дочек?

— Встань, мальчик, — сказал он. Длинные нестриженые ногти царапали мне щеку. Рядом с Аистом стоял мистер Ашок — человек с веранды.

— Ты правда из Лаксмангарха?

— Да, сэр. Я работал в чайной — в той, где висит большой портрет Ганди. Я уголь там крошил. Вы у нас пили чай как-то раз.

— А-а… старая деревня… — Он прикрыл глаза. — А что, люди меня помнят? Я уж три года там не был.

— А как же, сэр, люди говорят: «Отец наш покинул нас, Тхакур Рамдев, лучший из хозяев, уехал, кто нас теперь защитит?»

Аист довольно вздохнул и повернулся к мистеру Ашоку:

— Посмотрим, на что он годен. Мукеша тоже позови. Прокатимся.

Только позже я понял, до чего же мне повезло. Мистер Ашок вернулся из Америки как раз накануне, ему только-только купили машину. А машине нужен водитель. Тут-то я и подвернулся.

В гараже стояли два авто, «Сузуки Марути» (этих белых малюток полно по всей Индии) и «Хонда Сити». «Марути»-то своя в доску, послушная служанка, повернешь ключ зажигания — и делай с ней что хочешь. «Хонда Сити» — побольше, поизбалованнее, своевольная, себе на уме, руль-то у машины с усилителем и двигатель навороченный. Я весь трясусь: если Аист велит мне сесть за руль «Хонды», исход будет для меня плачевный. Только удача оказалась на моей стороне.

Меня посадили в «Сузуки».

Аист и мистер Ашок сели сзади, а смуглый человечек — Мукеш-сэр, другой сын Аиста, — спереди. Он и распоряжался. Охранник-непалец, потемнев лицом, взирал, как я выезжаю со двора и направляюсь в центр Дханбада.

Покатались они со мной полчасика и велели возвращаться.

— Неплохо, — сказал старик, выходя из машины. — Водишь внимательно, уверенно. Повтори, как ты прозываешься?

— Хальваи.

— Хальваи… — Он повернулся к смуглому: — Эта каста, она высшая или низшая?

Вот он, решающий момент, понял я. Все висит на волоске.

* * *

Должен кое-что растолковать насчет каст. В этом вопросе даже сами индусы часто путаются, особенно городские, образованные. Спроси их — ничего толком объяснить не смогут. На самом же деле все довольно просто.

Взять хотя бы меня.

«Хальваи» значит «кондитер»[15].

Это моя каста, мой удел. Услышит человек из Мрака мою фамилию, и ему уже все ясно. Вот почему мы с Кишаном так легко находили работу в чайных. У Хальваи в крови подавать чай со сластями — первое, что приходило в голову хозяину.

Почему же тогда отец был рикшей, а не сласти делал? Почему я в молодые годы крошил уголь и вытирал со столов, а не объедался гулаб джамунами[16] и сладкими булочками? Почему я тощий и смуглый, а не толстый и светлокожий, каким полагается быть сыну кондитера?

Понимаете, в дни своего величия эта страна, тогда самая богатая в мире, была вроде зоопарка. Ухоженного, чистого, прекрасно организованного. Каждый знал свое место. Вот ювелиры. Вот кондитеры. Вот пастухи. Вот хозяева. Прозываешься Хальваи — делай сласти. Прозываешься «пастух» — паси коров. Неприкасаемый — вывози нечистоты. Хозяева были добры к слугам. Женщины носили накидки на головах и с посторонними мужчинами разговаривали, потупив взор.

А потом настало пятнадцатое августа 1947 года, день, когда британцы ушли. И политики из Дели устроили так, что двери всех клеток распахнулись, звери выбрались на волю и набросились друг на друга. Восторжествовал закон джунглей. Преуспели злые и алчные. В расчет принимался только размер брюха. Неважно, кто ты — женщина, мусульманин, неприкасаемый, — главное, поплотнее набить утробу. Отец моего отца был, наверное, настоящим Хальваи, кондитером, но пришла пора вступить в права наследства, и его заведением (не без помощи полиции) завладел представитель другой касты. А моего отца утроба подвела — алчности не хватило воевать за бывшую свою собственность. И он скатился на дно, пошел в рикши. Потому-то я, вопреки своему предназначению, не чистенький, не толстенький и не беленький.

Короче, в старые времена в Индии была тысяча каст и тысяча уделов. А сегодня остались две касты: толстобрюхие и тощие.

И два удела: сожрешь ты — либо сожрут тебя.

* * *

Смуглый — Мукеш-сэр, брат мистера Ашока, — ответа не знал. Говорю же — городским насчет системы каст известно немного. И Аист прямо спросил у меня:

— Так ты из высшей касты или из низшей, мальчик?

Какого ответа он от меня ждет? Поди угадай. А, была не была.

— Из низшей, сэр.

Старик повернулся к Мукеш-сэру:

— Все, кто у нас работает, из высшей. Если один-другой будут из низшей, никто не обидится.

Мукеш-сэр, сощурившись, смотрел на меня. Хитрый, как все хозяева, хоть и несилен в деревенских подходах.

— Пьешь?

— Нет, сэр. В моей касте не пьют.

— Хальваи… — ухмыльнулся мистер Ашок. — Ты правда кондитер? Сможешь для нас готовить, когда не за рулем?

— Конечно, сэр. Я хороший кондитер. Замечательный. Гулаб джамуны, ладду[17], все что пожелаете. Я много лет проработал в чайной.

Мои слова позабавили мистера Ашока. — Только в Индии шофер может приготовить тебе сласти, — сказал он. — Только в Индии. С завтрашнего дня приступаешь к работе.

— Зачем так торопиться? — возразил Мукеш-сэр. — Сперва надо расспросить насчет его семьи. Сколько у него родственников, где живут и так далее. И вот еще что… Сколько ты хочешь за свою работу?

Опять проверочка.

— Нисколько, сэр. Вы же для меня вроде отца с матерью, разве можно требовать деньги с родителей?

— Восемьсот рупий в месяц.

— Ах, нет, сэр, это слишком много. Мне достаточно и половины. Более чем достаточно.

— Если удержишься дольше двух месяцев, будешь получать полторы тысячи.

Сделав вид, что потрясен его щедростью, я согласился.

Мукеш-сэр ел меня глазами. У него оставались сомнения.

— Молодой уж очень. Может, кого постарше возьмем?

Аист покачал головой:

— Бери в слуги молодых, дольше прослужат. Возьмешь сорокалетнего шофера, двадцать лет прошло — и он уже ни на что не годен. Зрение подводит, то да се. А этот паренек проработает тридцать — тридцать пять лет. Зубы на месте, волосы на месте, мальчишка в прекрасной форме.

Он отвернулся и сплюнул, слюна была красная от бетеля.

Мне велели явиться через два дня.

Ведь надо еще связаться с Лаксмагархом. Чтобы доверенный человек расспросил Кусум, поговорил с соседями и отзвонился хозяевам: «Хорошая семья. Ни в чем таком не замешаны. Отец пару лет как умер от туберкулеза. Рикшей работал. Брат тоже в Дханбаде, трудится в чайной. Люди тихие, наксалитам и иным террористам не сочувствуют, не высовываются, не кочуют с места на место. Мы точно знаем, где они проживают».

Это очень важные сведения. Им позарез нужно знать, где в данную минуту находятся мои родственники.

Ведь я вам еще не рассказал, что учинил со своим слугой Буйвол. Этот слуга должен был охранять маленького сына Буйвола, а ребенка похитили наксалиты. Похитили и замучили до смерти. Слуга был из нашей касты. Тоже Хальваи. Мальчишкой я его пару раз видел.

Как слуга ни оправдывался, ни клялся, Буйвол решил, что террористы его подкупили. И нанял четырех молодчиков. Те долго пытали горемыку, а потом прострелили ему голову.

И поделом. С болваном, по недосмотру которого похитили моего сына, я бы тоже так поступил.

Но Буйвол-то был уверен, что слуга продался. И он принялся за семью слуги. Одного брата забили до смерти прямо в поле. С женой брата разобрались сразу трое. Незамужнюю сестру тоже порешили. А их дом запалили с четырех сторон.

Кто пожелает такого для своей семьи, сэр? Каким страшным выродком надо быть, чтобы обречь свою бабушку, и брата, и тетю, и племянников, и племянниц на растерзание?

Аист с сыновьями могли полностью положиться на мою преданность.

Когда я пришел через два дня, охранник-непалец без звука распахнул передо мною дверь. Я добился своего!

Таких хозяев, как мистер Ашок, Мукеш-сэр и Аист, еще поискать. Слуги в доме всегда были сыты. По воскресеньям нам даже подавали особое блюдо — рис с крохотными кусочками курицы. Чтобы у меня, да еще каждое воскресенье, на столе была курица — я такого и представить себе не мог! Королевское угощение, пальчики оближешь! Воды было достаточно — и попить чтобы, и помыться. Я ночевал под крышей. Правда, помещение делил со мной другой водитель, мрачный тип по имени Рам Парсад, он-то спал на прекрасной просторной кровати, а я — на полу. Но уж во всяком случае, не под открытым небом, как мы с Кишаном все время, пока жили в Дханбаде! Комната есть комната! И самое главное, у меня появилось то, что мы, люди из Мрака, ценим превыше всего. Форменная одежда. Френч.

Наутро я в своем наряде повертелся перед банком, там стены стеклянные, — полюбовался на свое отражение. С десяток раз прошелся туда-сюда — парень хоть куда, глаз не отвести!

Мне бы еще серебряный свисток для полноты картины!

Раз в месяц приходил Кишан. Кусум распорядилась, что девяносто рупий в месяц мне можно оставить себе, остальную сумму следует отдавать Кишану, а уж он переправит деньги лично ей, в деревню. Мы встречались с братом у ворот на задах резиденции, я совал ему деньги сквозь черные прутья решетки, мы перебрасывались парой слов. Пока непалец не заорет:

— Хватит уже — работа не ждет! У шофера номер два работа несложная. Если шофер номер один Рам Парсад уехал куда-то с хозяином на «Хонде Сити», а кому-то в доме приспичило отправиться по магазинам, или на шахту, или на вокзал, я сажусь за баранку «Сузуки Марути» и везу куда надо. Если поездок не предвидится, торчу дома и стараюсь приносить пользу.

Это ведь только так говорится, что меня взяли «водителем». Не знаю, как у вас в Китае обязанности поделены между слугами. У нас в Индии — по крайней мере, во Мраке — у богатых нет водителей, поваров, парикмахеров и портных. У них есть слуги, и все.

Это значит, что если я не крутил баранку, то мыл каменные плиты во дворе, заваривал чай, играл с детьми, смахивал шваброй паутину, прогонял со двора забредшую корову. А вот прикасаться к «Хонде» мне было запрещено, за машиной ухаживал лично Рам Парсад. По вечерам он протирал мягкой тряпкой сверкающий салон автомобиля. А я сгорал от зависти.

Что это была за дивная машина! Красивая, современная, со всеми необходимыми усовершенствованиями, облегчающими жизнь, — акустической системой, кожаными сиденьями и большой плевательницей из нержавеющей стали в задней части салона. Какое, наверное, счастье сесть за руль такого сокровища! Не сравнить со старой обшарпанной малышкой «Сузуки», вверенной моим заботам.

Однажды вечером к «Хонде» подошел мистер Ашок и внимательно оглядел машину — вот ведь любопытный. Я наблюдал со стороны.

— А это что такое? — спрашивает. — Вот эта блестящая штуковина сзади?

— Плевательница, сэр.

— Что?

Рам Парсад объяснил. Сверкающий сосуд предназначался для Аиста, который вечно жевал паан. Если сплевывать за окно, забрызгаешь красным бока автомобиля, и он плевал себе под ноги в предназначенную для того посудину, которую шофер мыл и чистил после каждой поездки.

— Гадость какая, — скривился мистер Ашок.

Он еще про что-то спросил, но тут к нам подбежал Рошан, сын Мукеш-сэра, с мячиком и пластмассовой битой.

Рам Парсад сделал мне знак — щелкнул пальцами.

Играть в крикет со всеми представителями молодого поколения в доме (и потихоньку поддаваться) также входило в круг моих должностных обязанностей.

К игре присоединился мистер Ашок — охранял калитку, пока я ненавязчиво подкатывал мячи мальчишке.

— Я Мохаммад Азаруддин[18], капитан Индии! — кричал тот всякий раз, когда выбивал с моей подачи шестерку или четверку.

— Уж лучше Гаваскар[19]. Азаруддин ведь мусульманин, — послышался голос Аиста.

— Отец, ну что за глупости? — отозвался мистер Ашок. — Индус, мусульманин — какая разница?

— Ох уж мне эта молодежь. Нахватались модных идей.

Аист положил руку мне на плечо.

— Похищаю у тебя водителя, Рошан, ты уж прости. Через час верну.

Для шофера номер два Аист изыскал особую работенку. У него болели ноги — что-то такое с венами, — и врач велел ему устраивать ежевечерний сеанс массажа. Усядется хозяин во дворе, погрузит ноги в бадью с теплой водой, а слуга тщательно разотрет их. При этом Аист прикрывает глаза и блаженно постанывает.

Через полчасика он скажет: «Вода остыла», и тогда я извлеку из воды сначала одну его ногу, потом вторую и оттащу бадью в туалет. Вода в бадье черная — в ней плавают мертвые волоски и чешуйки кожи. Налью горячей воды и волоку обратно во двор.

Сейчас мистер Ашок и Мангуст вынесут стулья, усядутся рядом, Рам Парсад притащит бутылку с золотистым напитком, разольет по трем стаканам, добавит кубики льда и подаст каждому. Сыновья подождут, пока отец сделает первый глоток, пробормочет: «Виски… Куда мы без него!» — и начнется беседа. Чем дольше они говорят, тем живее я растираю ему ноги. А говорят они про политику, про уголь и про вашу страну — Китай. Как-то это у них связано — Китай, уголь, политика — и приносит семье доход. Постепенно я понимаю, что эти три фактора определяют и мое благосостояние, я ведь теперь как бы часть семьи. Слова про Китай и уголь смешиваются в моем сознании с ароматом виски, с запахом потных хозяйских ног, с дряблой распаренной кожей, по которой скользят мои пальцы, с легкими тычками в спину, которыми награждают меня мистер Ашок и Мангуст, я все впитываю будто губка, все усваиваю — как и положено предпринимателю.

Тут меня как треснут по голове!

Поднимаю глаза. Вижу занесенный кулак Аиста.

Натыкаюсь на сердитый взгляд.

— Понял, за что? — спрашивает Аист.

— Да, сэр. — На лице у меня широкая улыбка.

— Отлично.

Не проходит и минуты, как опять — шарах по башке!

— Отец, объясни ему, за что. По-моему, он не понял. Малый, не дави так сильно. Мягче. А то отцу не по себе.

— Да, сэр.

— Отец, тебе непременно надо бить слуг?

— Здесь тебе не Америка, сынок. Не задавай таких вопросов.

— Это почему еще?

— Тумаки им только на пользу. Они не против, Ашок. Так уж повелось. А то уважать не будут. Помни об этом.

Пинки-мадам в разговорах не участвовала. Она и из комнаты-то своей не выходила. Вот разве наденет черные очки да сыграет в бадминтон с Рамом Парсадом. И что с ней такое, недоумевал я. С мужем нелады? Может, он в постели не на высоте?

Когда Аист во второй раз скажет «Вода остыла» и сам вынет ноги из бадьи, моя работа окончена.

Выливаю остывшую воду в раковину. Минут десять мою руки, вытираю и опять мою, но ничего не помогает — запах дряблой старой кожи въедается в ладони на весь день.

* * *

Только в одном случае слуга номер один и слуга номер два трудились на пару. Как минимум раз в неделю в один из вечеров часов этак в шесть мы с Рамом Парсадом вместе выходили из дома и направлялись на главную улицу к магазину под вывеской

«ДЖЕКПОТ» — МАГАЗИН АНГЛИЙСКОГО АЛКОГОЛЯ

ЗДЕСЬ ПРОДАЕТСЯ ИНОСТРАННЫЙ АЛКОГОЛЬ ИНДИЙСКОГО ПРОИЗВОДСТВА

Должен объяснить вам, господин Цзябао, что в этой стране мужчины делятся на две категории: любители «английских» напитков и поклонники «индийского» спиртного. Деревенщина вроде меня пьет «индийское»: тодди, арак[20] или сивуху домашнего приготовления. Богатые, ясное дело, предпочитают «английский» алкоголь. Ром, виски, пиво, джин — словом, наследие колонизаторов. (А чисто китайское спиртное есть, господин Премьер? С удовольствием бы попробовал.)

В обязанности шофера номер один входило покупать раз в неделю в «Джекпоте» для Аиста и сыновей самое дорогое виски. Негласный протокол обязывал младшего слугу сопровождать старшего, уж не знаю, с какой целью. Наверное, чтобы старший не сбежал с бутылкой.

Магазин ломится от товара, за прилавком перед полками с разнокалиберными бутылками стоят двое мальчишек-продавцов и не очень-то расторопно обслуживают орущих клиентов.

Сбоку, на белой стене, красным фломастером намалеваны сотни названий. Ассортимент огромен и разделен на пять граф: ПИВО, РОМ, ВИСКИ, ДЖИН, ВОДКА.

«ДЖЕКПОТ» — МАГАЗИН АНГЛИЙСКОГО АЛКОГОЛЯ

ПРАЙС-ЛИСТ

Наше виски

Первоклассное виски

Четверть

Половина

Бутылка

BLACK DOG

-

-

1330

TEACHER’S

-

530

1230

VAT 69

-

-

1210

Виски второго класса

Четверть

Половина

Бутылка

ROYAL CHALLENGE

110

220

390

ROYAL STAG

110

219

380

BAGPIPER

84

200

288

Виски третьего класса

Четверть

Половина

Бутылка

ROYAL CHOICE

64

110

200

WILD HORSE

44

120

200

(Есть виски еще дешевле! Спрашивайте у продавцов!)

Наша водка

Первоклассная водка…

Магазин битком — человек пятьдесят, не меньше, покупатели потрясают в воздухе крупными купюрами и выкрикивают дурными голосами:

Мне «Кингфишер крепкий», один литр!

«Олд Монк», полбутылки!

«Тандерболт»! «Тандерболт»!

Судя по поношенной одежде, вряд ли всю эту роскошь они себе берут. Они, как и мы с Рамом Парсадом, — слуги, их прислали хозяева. После восьми вечера в уик-энд здесь настоящее побоище, да и сейчас мне приходится потолкаться, чтобы пропихнуть Рама Парсада к прилавку. Рам Парсад надрывается:

Черного пса! Бутылку!

«Черный пес»», или «Black Dog», — самое дорогое виски в магазине. Аист с сыновьями пьют только его.

Рам Парсад бережно принимает бутылку, я прокладываю ему обратный путь через толпу — только в эти минуты мы с ним действуем заодно.

По дороге домой Рам Парсад непременно останавливается и вынимает бутылку из картонного футляра. Он говорит, для проверки, не обманули ли его в магазине, но, по-моему, врет. Ему просто приятно подержать в руках стеклянный сосуд, наполненный дорогущим благородным напитком, будто он его себе купил. Налюбовавшись, он прячет бутылку обратно в картонку и шествует домой, а я тащусь следом, и золотистая жидкость так и плещется у меня перед глазами.

Ночью Рам Парсад похрапывает у себя на кровати, а я лежу на полу, подложив под голову руки, гляжу в потолок и думаю о том, какие разные у Аиста сыновья.

Просто день и ночь.

Мукеш-сэр невелик собой, некрасив, смугл и проницателен. Насквозь тебя видит. Домашние прозвали его Мангуст. Он женат уже несколько лет, скромница-жена, родив ему двух сыновей, как и положено, растолстела. Телосложением Мангуст совсем не походит на отца, зато унаследовал отцовский ум и хватку. Устроишь себе секундную передышку — сразу орет:

— Шофер! Что околачиваешься без дела? Помой машину!

— Уже помыл, сэр.

— Тогда бери метлу и подметай двор.

Мистер Ашок телосложение унаследовал от отца — высокий, широкоплечий, осанистый, сразу видно, хозяйский сынок. По вечерам они с женой играли во дворе в бадминтон. Я на нее так и таращился: ведь на ней были брюки! А мне еще не доводилось видеть женщину в брюках — в кино разве что! Ну просто одна из многочисленных американских диковин, вывезенных мистером Ашоком из Нью-Йорка, вроде забавного акцента или фруктового лосьона после бритья.

Как-то раз Рам Парсад и раскосый непалец перемывали косточки хозяевам, а я подслушивал.

— Она ведь из другой касты, слыхал? Она христианка.

— Да ты что!

— Точно!

— И он на ней женился?

— Они поженились в Америке. Стоит нам, индийцам, попасть туда — все, касты побоку, — сказал непалец. — Старик был категорически против. Да и ее родня тоже не очень обрадовалась.

— Так как же они поженились-то?

Непалец уставился на меня:

— Подслушиваешь?

— Нет, сэр!

* * *

Однажды утром в комнату водителей постучали. Я вышел. У двери стояла Пинки-мадам с двумя ракетками в руке.

Одна ракетка предназначалась мне.

Во дворе меж двух столбов была натянута сетка; хозяйка встала по одну сторону, я — по другую. Она ударила по волану, он высоко взлетел и упал к моим ногам.

— Эй! Шевелись! Отбивай!

— Простите, мадам. Приношу свои извинения.

В бадминтон я играл впервые в жизни. Стукнул ракеткой по волану и угодил прямо в сетку.

— Да, толку с тебя никакого. Где другой шофер, как там его?

Рам Парсад был тут как тут. Уж он-то неплохо умел играть.

Я смотрел, как четко он подает, как отбивает удар за ударом, и внутри у меня все кипело.

Существует ли ненависть, сравнимая с ненавистью слуги номер два к слуге номер один?

Да, мы жили в одной комнате, но ни единым словом не перекинулись, ни тебе «Привет, как дела», ни «Как поживает твоя матушка?». Всю ночь от него исходил жар — я знал, что даже во сне он поносит меня последними словами и призывает проклятия на мою голову. Каждое утро он начинал с того, что кланялся картинкам, изображающим шестерых богов, бормотал «Ом, Ом, Ом» и при этом искоса поглядывал на меня, как бы говоря: «А ты чего не молишься? Наксалит, да?»

Однажды вечером я отправился на базар, купил полдюжины самых дешевых фигурок, представлявших Ханумана и Раму, принес домой и поставил у нас в комнате. Богов у нас теперь было поровну, и мы усердно молились своим божествам каждое утро. Охранник-непалец был с Рамом Парсадом не разлей вода. Врывается как-то к нам и бух на пол большой пластиковый таз.

— Собачек любишь, деревенщина?

И зубы скалит.

В доме жили два шпица — Куддли и Пуддли, так их звали. По разумению богатых, их собачкам следует прислуживать, будто людям, и холить, и лелеять, и выгуливать, и даже мыть! Угадайте, кому выпало мыть барбосов? Я становился на колени, и намыливал шавок, и взбивал пену, и как следует промывал им шерсть, и вытирал, и сушил феном. Потом брал псов на поводок и отправлялся на прогулку. Хожу с собаками по двору, а этот наш непальский король сидит где-нибудь в тенечке и орет-распоряжается:

— Не дергай за поводок! Они не тебе чета! Совсем других денег стоят!

Закончу с Куддли и Пуддли, понюхаю руки — дряблой кожей не пахнет! Псиной зато разит.

Как-то раз мистер Ашок зашел ко мне в гости. В нашу, то есть, комнату. В дверях ему пришлось нагнуться: проем был рассчитан на коротышек-слуг, не на здоровяка вроде него. Зашел, принюхался, подозрительно оглядел потолок…

— Какой ужас, — говорит.

А я-то и внимания не обращал на отстающую клочьями краску, на паутину по углам. Если бы не хозяин, так бы и не замечал.

— Что это здесь так воняет? Окна открой.

Он сел на кровать Рама Парсада, пощупал постель. Похоже, твердая. Мою зависть к соседу как рукой сняло.

(И я словно увидел комнату глазами мистера Ашока, коснулся его пальцами постели, втянул в себя воздух его ноздрями. Я уже впитывал в себя своего хозяина!)

Он рассеянно смотрел на меня и одновременно куда-то в сторону, будто был в чем-то виноват.

— Подыщем вам с Рамом Парсадом спальню получше. С отдельными кроватями. Хоть какое-то уединение.

— Прошу вас, не беспокойтесь, сэр. Я и так словно во дворец попал.

У него вроде как полегчало на душе. Он наконец посмотрел на меня:

— Ты ведь из Лаксмангарха, да?

— Да, сэр.

— Я родился в Лаксмангархе. Но меня сразу увезли. Ты тоже там родился?

— Да, сэр. Родился и вырос.

— На что это место похоже? — И добавил, прежде чем я успел ответить: — Должно быть, там красиво.

— Истинный рай, сэр.

Он оглядел меня с головы до ног, как я его в свое время, когда попал в этот дом.

В глазах его сквозило удивление: как это одна и та же земля, солнце, вода могли породить двух представителей рода людского, столь различных между собой?

— Хочу съездить туда сегодня. — Он поднялся с кровати. — Поглядеть на родные места. Ты сядешь за руль.

— Да, сэр!

Домой! Да во френче, да за рулем машины Аиста, да на короткой ноге с его сыном и невесткой!

Я был готов пасть ниц и целовать ему ноги!

Аист собирался было отправиться с нами — с каким триумфом я бы въехал в деревню, — но в последнюю минуту передумал. И вот мистер Ашок, Пинки-мадам и я сели в «Хонду Сити» и отправились в путь, держа курс на Лаксмангарх.

Я вез супругов впервые в жизни — доселе только Раму Парсаду выпадала такая честь. Норовистая, своевольная машина была мне в новинку, и я молил богов, чтобы чего не напортачить.

С полчаса они молчали. Женщина была очень сердита. Я это почувствовал, сам не знаю почему. Температура, что ли, в машине поднимается, если атмосфера напряженная.

— Чего ради мы едем в такую глушь, Ашоки?

Заговорила, наконец!

— Это мои родные места, Пинки. В этой деревне жили мои предки. И я там родился, только отец отправил меня подальше еще мальчишкой — из-за коммунистов-террористов. Я подумал, тебе будет интересно…

— Так когда мы уезжаем? — спросила она ни с того ни с сего. — Когда возвращаемся в Нью-Йорк?

— Я еще не решил. Скоро.

Она помолчала минутку. Ушки у меня были на макушке. Если молодые вернутся в Америку, на кой нужен второй водитель? Со мной-то что тогда будет? Она молчала, но, клянусь, я расслышал, как скрипнули ее зубы.

Мистер Ашок мурлыкал песенку из фильма и не замечал, что творится с женой.

— Полное блядство!

— Ты о чем, Пинки?

— Ты лгал, что мы вернемся в Америку, — ведь так, Ашок? Ты и не собираешься уезжать.

— Не надо при шофере, Пинки. Потом поговорим. Я тебе все объясню.

— Да при чем тут шофер! Он слуга, и только. Опять норовишь от разговора увильнуть…

Сладкий цветочный аромат поплыл по салону, и я уже знал, что она пошевелилась, поправила на себе одежду — ведь это запах ее тела щекотал мне ноздри.

— И зачем нам шофер? Почему бы тебе самому не сесть за руль, не тряхнуть стариной?

— Пинки, это тебе не Нью-Йорк, водить самому машину в Индии… ты посмотри, что творится на дороге! Правил никто не соблюдает, люди перебегают улицу где хотят, чистое безумие!

На проезжую часть перед нами на полной скорости выкатился трактор, изрыгающий плотные клубы черного дыма.

— Эй, он же по встречной едет! О чем этот тракторист думает?!

Встречка, не встречка… Я сам такой. Вроде движение у нас левостороннее, только не припомню, чтобы хоть кто-то принимал это правило близко к сердцу.

— А коптит-то как! Нет, Пинки, если я здесь сяду за руль, свихнусь мигом!

Мы ехали вдоль реки, асфальт кончился, пошли сплошные выбоины и ухабы, мимо проплыли три более-менее одинаковые лавчонки, торгующие более-менее одинаковыми товарами: керосином, благовониями и рисом. Каждый встречный провожал нас взглядом. За машиной бежали дети. Мистер Ашок махал им рукой и призывал Пинки-мадам сделать то же самое.

Внезапно детей как ветром сдуло: мы пересекли границу, за которой начинались усадьбы богатых. Посторонним вход воспрещен.

У ворот владения Аиста нас дожидался слуга; не успели мы остановиться, как он распахнул дверь и коснулся ног мистера Ашока:

— Маленький принц, наконец-то! Заждались мы вас!

На обед к мистеру Ашоку и Пинки-мадам прибыл Кабан — дядя как-никак. Я немедля отправился на кухню и сказал слуге:

— Я так люблю мистера Ашока — позволь мне прислуживать им за столом!

Тот согласился. Впервые я оказался рядом с Кабаном и как следует его рассмотрел. Он постарел, сгорбился, только черные острые зубы и торчащие кривые клыки были все те же. Трапезу им подали в столовой — роскошном помещении, обставленном массивной старинной мебелью. С высокого потолка свисала громадная люстра.

— Какой милый дом, — произнес мистер Ашок. — Здесь все преисполнено великолепия.

— Только не люстра, — возразила Пинки-мадам, — больно уродливая.

— Твой отец обожает люстры, — заговорил Кабан. — Он даже в ванной хотел повесить люстру, ты, наверное, и не знал? Я серьезно!

Слуга расставил по столу тарелки.

— Что-нибудь вегетарианское у вас есть? — спросил мистер Ашок. — Я не ем мяса.

— Землевладелец — и вегетарианец? — показал Кабан кривые зубы. — Так не бывает. Без мяса — какая сила?

— Ради чего убивать животных? В Америке я познакомился с вегетарианцами. По-моему, правда на их стороне.

— Вы, молодежь, вечно подцепите у американцев какую-нибудь дурь. Ты ведь все-таки землевладелец. Это только браминам[21] полагается есть растительную пищу.

После ужина я помыл посуду, помог слуге заварить и подать чай. Долг перед хозяином исполнил, теперь можно и своих проведать. Из Усадьбы я вышел через заднюю дверь.

Родня на меня так и накинулась. Все были здесь.

Обступив «Хонду Сити», они с гордостью глазели на сверкающий автомобиль, не решаясь до него дотронуться.

Кишан поднял руку. Я не видел его месяца три — с той поры, как он уехал из Дханбада и нанялся на полевые работы. Согнувшись в поклоне, я припал к его ногам и замер, ибо знал: стоит мне выпрямиться — и братец мне задаст. Целых два месяца я не присылал денег.

— Вспомнил наконец о родных! — заговорил Кишан. — Ты о нас и думать забыл!

— Прости, братец.

— Что ж ты денег не шлешь? Мы так не договаривались.

— Прости меня. Прости.

Всерьез на меня не злились. Впервые в жизни мне уделили больше внимания, чем буйволице. Ведь я служил у самого Аиста. Старая пройдоха Кусум улыбалась мне, потирала руки и ласково шипела, пытаясь ущипнуть меня за щеку:

— Сколько сладостей я тебе в детстве скормила… ух ты, милашка!

Мой френч произвел на нее сильное впечатление, она даже прикоснуться к нему не решалась.

Клянусь, они чуть ли не на руках понесли меня домой. Соседи высыпали на улицу и не сводили глаз с моего щегольского наряда.

Мне продемонстрировали детей, которых мои родственницы успели нарожать со дня моего отъезда, и заставили чмокнуть всех в лобик. Двоих произвела на свет тетя Лайла. Лила, жена двоюродного брата Папу, родила одного. Народу прибавилось. Потребности выросли. А я, видите ли, не шлю денег.

Кусум стукнула себя по голове кулаком и заголосила, повернувшись в сторону соседей:

— Мой внук нашел себе работу, а я как трудилась, так и тружусь не покладая рук. Тяжела участь старухи!

— Жените его! — заорали в ответ соседи. — Своевольник сразу послушным станет!

— Точно, — будто осенило Кусум. — Так мы и сделаем. — Она ухмыльнулась и потерла руки. — Так и поступим.

Кишану было что мне сказать — сплошь недобрые вести. Во Мраке последнее время стало совсем невмоготу. Правительство Великого Социалиста было, как водится, гнилое и продажное. В войне между наксалитами и землевладельцами кровь лилась ручьем. Маленькие люди вроде нас угодили между молотом и наковальней. Обе стороны, вооруженные до зубов, взялись за дело всерьез: сочувствующих противнику пытали и расстреливали.

— У нас здесь такое творится, ужас, — тяжко вздохнул Кишан. — Мы так рады, что ты вырвался из Мрака и у тебя хороший хозяин. Вон как ты разоделся!

Кишан сильно изменился — похудел, почернел, кожа да кости. Он вдруг стал похож на отца. Моя женитьба не сходила у Кусум с языка. Она лично подала мне ужин.

— Курица, специально для тебя сделала, — подчеркнула старуха, накладывая мне полную тарелку. — Свадьбу сыграем ближе к концу года, ладно? Мы уж тут подыскали для тебя хорошенькую пухлую уточку. Дождемся, пока у нее начнутся месячные, и за дело.

Политое красным соусом мясо дымилось передо мной. Его словно только что вырвали из тела Кишана.

— Еще не время, бабушка, — пробормотал я, глядя на огромный кусок курятины на своей тарелке. — Дай срок.

Она разинула рот:

— То есть как это — не время? Что мы тебе скажем, то и сделаешь. Ты кушай, дорогой. Курицу я только для тебя готовила.

Я сказал:

— Нет.

— Кушай. — Она пододвинула тарелку ближе ко мне.

— Нет. Я больше не ем курятину, бабушка.

Домочадцы все как один уставились на меня.

Бабушка прищурилась:

— Да ты, никак, брамин? Что тебе в голову взбрело? Ешь давай.

— Не буду. — Я так резко оттолкнул тарелку, что она упала на пол и покатилась в угол, оставляя на полу рыжие пятна карри. — И жениться не хочу.

Кусум онемела. Кишан вскочил и попытался меня остановить. Я отпихнул его — он упал — и пошел прочь из родного дома.

Дети увязались было за мной — маленькие замурзанные голодранцы, родственники, которых я не собирался гладить по головам и чьих имен знать не хотел, — но скоро отстали.

Вот позади остались храм, рынок, свиньи, сточная канава. Я вышел к пруду — на другом берегу высился Черный Форт.

Стиснув зубы, я сел у воды. Из головы не шел Кишан, его изможденное тело. Они съедят его заживо, как сожрали отца, сгрызут ему всю середку и бросят на полу государственной больницы умирать от чахотки, выхаркивать остатки крови в ожидании доктора.

Со стороны пруда послышался плеск. Буйволица подняла из воды залепленную цветами голову и уставилась на меня. Стоящая на одной ноге цапля тоже не сводила с меня глаз.

Я поднялся и ступил в пруд, а когда вода дошла мне до горла, поплыл, раздвигая плечом лотосы и водяные лилии, мимо жамкающей цветы и листья буйволицы, мимо мальков и головастиков и скатившихся в воду валунов.

На полуразрушенных стенах мелькали обезьяны. Я начал взбираться вверх по склону.

Вы уже в курсе, как я люблю поэзию, особенно стихи четырех мусульман, признанных величайшими поэтами всех времен. Перу Икбала, одного из четверки, принадлежит замечательное сочинение, где он изображает себя Дьяволом, восставшим против Господа, а недовольный Бог старается застращать непокорного. Мусульмане верят, что Дьявол был некогда подручным Бога, пока не взбунтовался и не ушел на вольные хлеба, и с тех пор между Сатаной и Господом идет война умов. Об этом и пишет Икбал. Наизусть я не помню, но разговор примерно такой.

Бог говорит: Я велик. Я всемогущ. Стань опять моим слугой.

А Дьявол отвечает: Ха!

Лежа под люстрой, я частенько вспоминаю Дьявола, каким его описал Икбал, и сразу на ум приходит крошечный смуглый человечек в мокром френче, карабкающийся по склону к Черному Форту.

Вот человечек замер, поставил ногу на разрушенный временем крепостной вал, его окружили любопытные обезьяны.

Бог с голубых небес простер свою десницу над равниной и явил человечку Лаксмангарх, и узкий приток Ганга, и все, что лежит за рекой, — миллионы таких же деревень, населенные миллиардом жителей. И Бог спросил:

— Разве этот мир не прекрасен? Разве не потрясает своим величием? Быть моим слугой — разве не достойно благодарности?

И я вижу, как смуглый человечек в мокрой тужурке трясется, точно в припадке ярости, и особым образом выражает свою благодарность за то, что Всевышний создал этот мир именно так, а не иначе.

Глядя на черные лопасти вентилятора, дробящие свет, я вижу, как человечек во френче еще и еще раз плюет в Господа.

* * *

Через полчаса я вернулся в усадьбу Аиста. Мистер Ашок и Пинки-мадам уже ждали меня у машины.

— Где тебя носило, шофер? — рявкнула Пинки-мадам. — Тебя не дождешься.

— Прошу прощения, мадам, — заулыбался я. — Приношу свои извинения.

— Не будь такой бессердечной, Пинки. Надо же ему было повидаться с родными. Сама ведь знаешь, как во Мраке сильны семейные узы.

Когда мы отъезжали, Кусум, тетя Лутту и прочие женщины столпились у дороги. В глазах у них стояло изумление — я ведь не извинился за свою выходку. Кусум показала мне кулак.

Я только газу прибавил.

Мы проехали по рыночной площади. Люди-пауки, как положено, копошились в чайной, рядком выстроились рикши, велосипедист с афишей порно-фильма уже раскатывал туда-сюда.

Промелькнули купы деревьев, и кусты, и илистые пруды, из которых торчали головы буйволов, пронеслись мимо луга, буйные густые заросли, рисовые поля, кокосовые пальмы, бананы, мелии, разросшиеся баньяны, длиннорогая скотина. Полуголый мальчишка, оседлавший буйвола, вскинул кверху кулаки и весело крикнул нам что-то, мне так хотелось заорать ему в ответ: «И у меня радость! Я не вернусь сюда!»

— Может, сейчас поговорим, Ашоки?

— Ну хорошо. Понимаешь, Пинки, когда мы ехали сюда, я правда думал, что мы погостим месяца два и вернемся. Я тебя не обманывал. Но… оказалось, в Индии такие перемены. Передо мной открываются такие возможности… не то что в Нью-Йорке.

— Ашоки, ну что за чепуха.

— Нет, это не чепуха. Далеко не чепуха. Все так стремительно меняется, экономика развивается в таком темпе, что лет через десять здесь будет вторая Америка. И потом, Пинки, здесь мы на полном попечении слуг — шоферов, охранников, массажистов. Кто в Америке подаст тебе в постель чай со сластями, как подает нам Рам Бахадур? А ведь он у нас уже тридцать лет, он как член семьи, хоть и слуга. Отец подобрал непальца в Дханбаде, он тогда из дома не выходил без оружия, потому что…

Он вдруг замолк на полуслове.

— Пинки, ты видела?

— Что?

— Ты видела, что сделал наш водитель?

— Нет.

Сердце у меня екнуло. Что это я такое учинил и сам не знаю?

Мистер Ашок наклонился вперед:

— Шофер, ведь ты коснулся пальцем века?

— Да, сэр.

— Видишь, Пинки, мы как раз проехали мимо храма, — мистер Ашок указал на оставшийся позади высокий конус, изрисованный переплетающимися змеями, — и водитель…

Он хлопнул меня по плечу:

— Как тебя зовут?

— Балрам.

— …и Балрам в знак уважения коснулся века. Деревенские такие религиозные. Живущие во Мраке все такие.

Понравилось, значит? Немного погодя я опять поднес ладонь к глазу.

— А сейчас что, шофер? Храмов что-то не видно.

— Э-э-э… мы миновали священное дерево, мадам. Я поклонился ему.

— Ты слышала? Какое благочестие! Как это прекрасно!

Теперь они дружно вертели головами, переводили взгляд с деревьев и храмов на меня и ждали очередного проявления религиозности, а я-то уж старался вовсю, касался век, шеи, ключицы, даже сосков.

За эту дорогу они вполне убедились, что слуга у них очень верующий, — значит, пару очков у Рама Парсада я отнял!

Въезд в Дханбад оказался перекрыт. Поперек дороги стоял грузовик. На нем стояли люди с красными повязками на головах и выкрикивали лозунги.

Поднимемся против богатых! Поддержим Великого Социалиста! Долой землевладельцев!

Подъехали еще грузовики. Там в кузовах тоже стояли люди, повязки были зеленые. Началась перебранка с красными. Дело, похоже, шло к потасовке.

— Что происходит? — встревожилась Пинки-мадам.

— Успокойся, — сказал мистер Ашок. — Выборы не за горами, вот и все.

Чтобы вам стало понятно, из-за чего весь сыр-бор, мне надо рассказать кое-что про демократию, ведь вам, китайцам, знаю, она знакома только понаслышке. Но эту тему я раскрою завтра, Ваше Превосходительство.

Уже 2.44 ночи.

В Бангалоре пробил час извращенцев, наркоманов и предпринимателей!

ЧЕТВЕРТОЕ УТРО

Его Превосходительству…

А ну их, эти формальности и титулы, правда, господин Цзябао?

Мы уже познакомились, будем накоротке. Да и времени на церемонии у нас, боюсь, нет.

Сегодня у нас недолгая беседа, господин Премьер. Я слушал программу по радио про Фиделя Кастро. Он изгнал из своей страны богатых и дал свободу простому народу. Люблю послушать про великих людей. Только не успел я оглянуться, а уже два ночи! Пришлось выключить приемник. Все ради вас — просто так я не стал бы прерываться. Значит, начнем с того, на чем в прошлый раз остановились.

О, демократия!

В хвалебной оде, которую вручил вам на память наш премьер, несомненно, имеется большой раздел о расцвете демократии в Индии. Только представьте себе, целый миллиард народу изъявляет свою волю путем свободного, равного и тайного голосования и тем определяет свое будущее… ну и так далее.

Как я понимаю, у вас, у желтой расы, несмотря на все ваши достижения в вопросах канализации и питьевой воды и на золотые олимпийские медали, демократии как не было, так и нет. Один политик давеча доказывал по телевизору, что в этом-то уж мы, индийцы, вас точно опережаем. Мы не можем похвастаться канализацией, чистой водой и олимпийскими медалями, зато у нас есть демократия.

Если бы мне довелось создавать государство, я бы начал с канализационных труб и только потом занялся демократией и раздачей хвалебных од и фигурок Ганди, но кто ж меня спросит? Убийцу-то?

Я не противник демократии, господин Цзябао. Вовсе нет. Я многим обязан демократии — даже собственным днем рождения. Я тогда еще колол уголь и вытирал столы в чайной в Лаксмангархе. В один прекрасный день старик-хозяин, не поднимаясь со своего места под портретом Ганди, хлопнул в ладоши и велел всем своим работникам бросать дела и бежать бегом в школу.

За учительским столом сидел чиновник с большим блокнотом и черной ручкой и каждому задавал два вопроса.

— Имя?

— Балрам Хальваи.

— Возраст?

— Не знаю.

— Не знаешь своей даты рождения?

— Нет, сэр. Родителям она была ни к чему.

Чиновник поглядел на меня и сказал:

— Тебе восемнадцать. Сегодня тебе исполнилось восемнадцать. Ты просто запамятовал, правда?

Я поклонился:

— Вы правы, сэр. Память меня подвела. Сегодня мой день рождения.

— Вот и молодчина.

Он сделал запись в своем блокноте и велел мне убираться. Так что свой день рождения я получил от правительства.

И уж конечно, мне исполнилось восемнадцать. Как и всем нам, работавшим в чайной. Возраст, дающий право голоса. Приближались выборы, и хозяин всех нас запродал. Толкнул наши отпечатки пальцев — неграмотным полагалось скреплять отпечатком пальца бюллетень для голосования. Об этом говорил какой-то клиент, а я подслушал. Вот вам и тайное голосование — Партия Великого Социалиста хорошо заплатила хозяину за каждого из нас.

К тому времени Великий Социалист уже лет десять как правил Мраком. Символ его партии, две руки, разрывающие оковы, — это, мол, бедняки вырываются из-под ига богатых — был набит черной краской по трафарету в каждом правительственном учреждении на землях Мрака. Некоторые посетители чайной утверждали, что начинал-то Великий Социалист вполне достойно, собирался с коррупцией бороться, но его засосал ил Ганга. Другие говорили, что он с самого начала был прохиндей, но умудрился всем втереть очки, и только сейчас мы увидели его истинное обличье. Как бы там ни было, за власть он держался крепко, не оторвешь, выигрывал выборы за выборами. А вот на одиннадцатый год владычества бразды правления Великого вроде подослабли.

Понимаете, против Великого Социалиста и его министров завели 93 уголовных дела. Судье во Мраке вовсе не легко вынести обвинительный приговор, но в трех случаях это удалось, и целых три министра угодили в каталажку, хоть и остались при своих министерских должностях. Поговаривали, что сам Великий Социалист выкачал из Мрака миллиард рупий и положил в банк в маленькой красивой европейской стране, где полно белых людей и черных денег.

И вот по радио объявили дату выборов, и началась обычная предвыборная лихорадка. В нашей стране три страшные болезни: тиф, холера и предвыборная лихорадка. Самая опасная из них — последняя: забалтываются вопросы, на которые люди так и так не в силах повлиять. Противники Великого Социалиста осмелели — не то что на прошлых выборах. Речи стали произносить. Приедут на автобусе или грузовике с громкоговорителем и заведут свое: да мы его свергнем, да мы вытащим из Мрака и сам Ганг, и всех вас, живущих на его берегах, да мы поведем страну к светлому будущему.

Трескотня в чайной поднялась чрезвычайная. Люди за чашкой без устали обсуждали одно и то же.

А ну как на этот раз у оппозиции все получится и они побьют Великого Социалиста и выиграют выборы? А ну как они собрали достаточно средств, и заплатили полицейским, и скупили отпечатки пальцев в должном количестве? Электорат углубился в дебри выборной технологии — словно евнухи разбирали по косточкам Камасутру.

Как-то утром я видел, как полицейский писал красной краской на стене возле храма лозунг:

ВАМ НУЖНЫ ХОРОШИЕ ДОРОГИ, ЧИСТАЯ ВОДА, ХОРОШИЕ БОЛЬНИЦЫ?

ТОГДА ГОЛОСУЙТЕ ПРОТИВ ВЕЛИКОГО СОЦИАЛИСТА!

Долгие годы между землевладельцами и Великим Социалистом существовала договоренность — все в деревне об этом знали, — а сейчас, похоже, стороны не пришли к согласию. А то с чего бы это Четырем Зверюгам объединяться и создавать собственную партию?

Под лозунгом полицейский начертал:

ВСЕИНДИЙСКИЙ ФРОНТ СОЦИАЛЬНОГО ПРОГРЕССА

(ФРАКЦИЯ ЛЕНИНЦЕВ)

Так именовалась партия землевладельцев. За несколько недель до выборов грузовики без конца раскатывали по грязной улице Лаксмангарха и юнцы кричали с них в мегафоны:

— Дайте отпор богачам!

В одном из грузовиков всегда можно было увидеть Виджая, автобусного кондуктора. Со своей старой работы он ушел и занялся политикой. И преуспел. Из кожи вон лез — с красной повязкой на голове (знак сторонников Великого Социалиста) чуть не каждое утро произносил речи у чайной. А землевладельцы в ответ посылали грузовики со своими сторонниками, и молодые люди вопили: «Дороги! Вода! Больницы! Голосуйте против Великого Социалиста!»

Где-то за неделю до выборов грузовики словно ветром сдуло. Пропали как сторонники, так и противники. В чем тут причина, я подслушал, когда вытирал столики.

Блеф Зверюгам удался. Великий Социалист пошел с ними на сделку.

Историческая встреча состоялась перед чайной. Виджай низко поклонился и коснулся ног Аиста. Разногласия как будто были улажены, и Аист сделался главой Лаксмангархского отделения партии Великого Социалиста, а Виджай — заместителем.

Вот и все. Священник отслужил особую пуджу[22] и вознес благодарственную молитву в честь победы Великого Социалиста; у храма раздали на бумажных тарелочках бириани[23] с бараниной, а вечером всем выдали бесплатную выпивку.

На следующее утро в облаке пыли прибыли полицейские — их джип затормозил на рыночной площади. Старший зачитал нам инструкции.

Все делается для нашего же блага. Враги Великого Социалиста, Хозяева и Зверюги, попытаются украсть результаты выборов у нас, бедняков, отнять власть у нас, бедняков, и вновь надеть на наши руки оковы, которые разбил было Великий Социалист. Мы поняли? — и полиция в клубах пылищи укатила.

— Вот так всегда, — сказал мне вечером отец. — Уже двенадцать выборов прошло на моих глазах: пять общих парламентских, пять по штату и два раза местные, и все двенадцать раз за меня голосовал кто-то другой. Я слышал, в других местах люди голосуют сами за себя, — вот это да!

В день выборов один человек рехнулся.

Такое случается постоянно, на каждых выборах во Мраке.

Толпа рикш окружила своего товарища, невысокого смуглого неприметного человечка. Его пытались переубедить, правда, без особой веры в успех.

Все это рикши уже видели и знали: им его не остановить.

Ведь даже в таком месте, как Лаксмангарх, сквозь тьму то и дело пробивается лучик света. А может, все эти плакаты, и речи, и лозунги на стенах попросту сводят человека с ума. В нем просыпается гражданин демократической Индии, и он желает отдать свой голос. Что и собрался проделать этот рикша, возомнивший себя свободным от Мрака. Сегодня настал его Бенарес[24].

Он направился прямиком к школе, где установили избирательную урну, и прокричал:

— Мне полагается дать отпор богатым? К этому нас призывают?

Когда рикша появился в избирательном пункте, сторонники Великого Социалиста уже записали на доске результат. За Великого Социалиста в Лаксмангархе проголосовал 2341 человек, ни одного голоса против, все единогласно за. Кондуктор Виджай и полицейский, стоя на лестнице, приколачивали к стене транспарант, на котором был изображен символ партии (руки, рвущие оковы) и намалеваны слова:

ЛАКСМАНГАРХ ПОЗДРАВЛЯЕТ

ВЕЛИКОГО СОЦИАЛИСТА С ПОБЕДОЙ!

Увидев рикшу, Виджай сначала уронил молоток и гвозди, а потом и сам транспарант.

— Ты здесь зачем?

— Голосовать пришел. Выборы как-никак!

Что было дальше, сам не видел, хотя вместе со всеми шел за рикшей по пятам. Полицейский прицелился в нас, и толпа бросилась врассыпную. Что сделали с храбрым безумцем, знаю только понаслышке. Подслушал на следующий день.

Виджай и полицейский сбили рикшу с ног и принялись колотить палками. Тот вскочил и кинулся на них. Его снова повалили на землю. Тут роли разделились: Виджай орудовал палкой, а полицейский наступил рикше на лицо. Несчастный уже не сопротивлялся, даже не шевелился, когда его стали бить ногами. Пока не втоптали тело в грязь.

С вашего разрешения, на минуточку вернусь к моему плакату «Разыскивается». Обозвали меня убийцей, ладно. Против фактов не попрешь. Только чья бы корова мычала (это я про полицейских).

Ну полное блядство.

Вот вам на память о визите в Индию. Балрам Хальваи, беглый преступник, чье местонахождение полиции неизвестно… Здорово, да?

Ха!

Уж полиции-то прекрасно известно, где меня искать. На избирательном пункте в день выборов. Округ Гая, деревня Лаксмангарх, школа. С тех пор как мне исполнилось восемнадцать, я не пропустил ни одних выборов, будь то парламентские, местные или какие еще.

Я честно исполняю свой гражданский долг, правда, понятия не имею, как выглядит кабина для голосования изнутри.

* * *

Хотя выборы были на носу, жизнь за высокими стенами дома Аиста в Дханбаде шла своим чередом. Хозяин все так же блаженно вздыхал, когда я растирал ему ноги, все так же наблюдал со стороны за крикетом и бадминтоном, а я все так же тщательно мыл и расчесывал двух шпицев.

И вот однажды знакомое лицо показалось у ворот. Нас пришел проведать Виджай, кондуктор из Лаксмангарха. Герой моих детских лет был экипирован с иголочки: белый френч, на голове белая шапочка того фасона, что носил Неру, восемь пальцев украшены массивными золотыми кольцами.

Не зря подался в политику!

Сам Аист вышел ему навстречу, и поклонился, и сердечно приветствовал — землевладелец поклонился сыну свинопаса! Вот они, плоды демократии!

Через два дня сам Великий Социалист почтил наш дом своим посещением.

Ну и суматоха же поднялась! Мистер Ашок с жасминовым венком дожидался у ворот. Бок о бок с ним замерли Мукеш-сэр и Аист.

Подъехала машина, дверь ее распахнулась… и вот он, светлый лик, знакомый мне с раннего детства по массе предвыборных плакатов, — пухлые щеки, седые волосы ежиком, толстые золотые серьги.

У Виджая на голове сегодня красная повязка, в руке флажок с разорванными оковами.

— Да здравствует Великий Социалист! — выкрикивает он. Государственный деятель сложил руки лодочкой и поклонился сразу всем. Черта, характерная чуть ли не для всех крупных индийских политиков: весь его облик дышал миром и спокойствием. Следуй за ним — и такие же мир и спокойствие снизойдут и на тебя. Вместе с тем видно было: случись что, от этой благостности и следа не останется. И уж тогда ничего хорошего на тебя не снизойдет.

Мистер Ашок повесил венок на шею великому человеку.

— Мой сын, — представил Аист. — Недавно из Америки.

Великий Социалист потрепал мистера Ашока по щеке.

— Отлично. Нам нужны молодые ребята. Пусть возвращаются на родину и превратят Индию в супер-державу.

И они прошли в дом, и все двери и окна закрылись наглухо.

Немного погодя Великий Социалист вышел во двор, за ним старик, Мангуст и мистер Ашок. Венка на шее государственного деятеля не было. Лицо у него раскраснелось.

Я подметал двор, стараясь незаметно подобраться к ним поближе — вдруг подслушаю что? И я таки подобрался, — подобрался, и тут Великий Социалист хлопнул меня по спине:

— Как тебя зовут, сынок?

И добавил:

— Твои работодатели хотят меня ограбить, Балрам. Что скажешь?

Мистер Ашок оторопел. Аист растерянно улыбнулся.

— Полтора миллиона — это много, сэр. Мы были бы рады с вами договориться.

Великий Социалист отмахнулся:

— Вранье. Это вам по средствам. Такая кормушка — уголь забесплатно из государственных шахт. А кто вам ее предоставил? Я. Когда я вас нашел, вы были мелкие деревенские хозяйчики. Я вас привез сюда и облагодетельствовал. Как вы смеете мне перечить? Обратно в деревню захотелось? Я сказал, мать вашу, полтора миллиона, — значит, полтора…

Тут ему пришлось прерваться: он жевал паан, и красная слюна переполнила рот и запузырилась на губах. Великий Социалист повернулся ко мне и изобразил руками нечто круглое. Я стремглав бросился к «Хонде Сити» за плевательницей.

Возвращаюсь со стальной лоханкой. Великий как ни в чем не бывало поворачивается к Мангусту:

— Сынок, подержи-ка.

Тот не шевелится. Великий Социалист принимает у меня сосуд и протягивает Мангусту:

— Держи, сынок.

Мангуст послушно берет.

Великий Социалист сплевывает. Троекратно. У Мангуста трясутся руки, лицо чернеет от омерзения.

— Спасибо, сынок, — утирает губы Великий. Поворачивается ко мне и морщит лоб:

— О чем, бишь, это я?

Так-то, господин Цзябао. Вот вам Великий Социалист с хорошей стороны. Всех наших хозяев унизил — потому-то мы за него и голосуем.

В тот вечер я опять принялся подметать двор и снова подкрался поближе к Аисту с сыновьями. Они сидели на лавке, в руках стаканы с золотистой жидкостью, и разговаривали. Мукеш-сэр как раз закончил свою речь, старик покачал головой:

— Ничего не выйдет, Мукеш. Он нам нужен.

— Говорю тебе, отец. Довольно. Надо обратиться в Дели напрямую. Теперь мы знаем к кому.

— Я согласен с Мукешем, отец. Что за отношение такое — будто мы его рабы!

— Спокойно, Ашок. Ты еще ничего не понимаешь насчет Индии. Позволь нам обсудить это с Мукешем.

Я дважды подмел двор, потом подтянул сетку для бадминтона и все слушал, слушал… Но зоркие глаза непальца не дремали.

— Не топчись зря во дворе. Ступай к себе в комнату и сиди, пока хозяева не позовут. — Слушаюсь.

Рам Бахадур молча смотрел на меня.

— Слушаюсь, сэр.

(Слуги, сэр, обожают, когда другие слуги титулуют их «сэр».)

На следующее утро сушу я феном Куддли и Пуддли. Подходит ко мне Рам Бахадур:

— В Дели бывал?

Я качаю головой.

— Они через неделю уезжают в Дели. Мистер Ашок и Пинки-мадам. Месяца на три. Опускаюсь на корточки и сушу Куддли лапы.

Спрашиваю небрежно:

— Зачем?

Непалец пожимает плечами. Откуда, мол, слуге знать? Но кое-что ему известно.

— С собой берут только одного шофера. Платить будут три тысячи рупий в месяц — вот сколько у них в Дели будет получать шофер.

— Три тысячи рупий! — Фен падает у меня из рук.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Пусть они возьмут меня, сэр? — В моем голосе мольба. — Подскажите им, пусть возьмут меня.

— Они берут Рама Парсада, — кривит губу непалец. — Разве что…

— Что?

Он трет большой палец об указательный. Если я заплачу ему пять тысяч рупий, он шепнет Аисту насчет меня.

— Пять тысяч! Откуда мне взять такие деньги? Я все отдаю семье!

— Отлично. В таком случае, поедет Рам Парсад. А ты, — он показывает на Куддли и Пуддли, — всю оставшуюся жизнь будешь мыть и расчесывать собачонок.

* * *

Просыпаюсь. В носу свербит.

Еще темно.

Где-то за стенами дома горланит петух. Значит, час ранний. Рам Парсад режет в потемках лук. Слышно, как постукивает нож: тук, тук, тук.

Что это он взялся за лук в такую рань?

Поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Но постукивание ножа настойчиво.

Этот человек что-то скрывает.

Просыпаюсь окончательно. Стараюсь привести мысли в порядок.

Рам Парсад последнее время какой-то странный.

Дыхание у него сделалось зловонное. Даже Пинки-мадам пожаловалась. Он внезапно перестал есть с остальными, будь то дома или на стороне. Даже по воскресеньям, когда подавали курицу, отказывался. Дескать, он уже поел, или не голоден, или…

Я следил за ним весь день. Ближе к вечеру, как я и предполагал, он куда-то засобирался.

Повар сказал мне, что каждый вечер в одно и то же время Рам Парсад отлучается со двора.

Вот и сейчас — шасть за ворота.

Срываюсь с места и иду за ним.

В этой части Дханбада мне бывать не доводилось. Рам Парсад попетлял по переулкам, оглянулся несколько раз, словно желая убедиться, что слежки нет, и припустил чуть не бегом.

Домчался до небольшого двухэтажного дома. Окна забраны решетками, у входа вытянулись в линейку черные водопроводные краны. Рам Парсад нагнулся к крану, умылся, прополоскал рот, сплюнул. Снял сандалии. Стена была усеяна квадратными углублениями, в них стояла обувь. Рам Парсад сунул свои сандалии в такую же выемку, вошел и закрыл за собой дверь.

Я хлопнул себя ладонью по лбу. Ох и дурак же я! Ведь сейчас Рамадан! Днем они не едят и не пьют!

Примчавшись домой, я сразу кинулся к непальцу. Он стоял у парадных ворот, ковырял в зубах веточкой мелии — бедняки используют их вместо зубочисток.

— Какое я кино сейчас видел, сэр, — говорю.

— Пошел на хрен.

— Замечательное кино, сэр. Драки. Танцы. Главный герой — мусульманин. Звать Мухаммед Мухаммед.

— Отстань от меня, сопляк. Иди помой машину, если нечем заняться.

— Знаете, что произошло с Мухаммед Мухаммедом в этом кино? Бедный честный мусульманский труженик, он выдал себя за индуса, чтобы устроиться на работу шофером. И назвал себя Рам Парсад.

Веточка упала на землю.

— А как он умудрился провернуть дельце, знаете? Договорился с охранником-непальцем, которому хозяева полностью доверяли. Платил ему, и все было шито-крыто.

Я взял непальца за воротник. В принципе, этого уже было достаточно. Один слуга дал понять другому: я победил. Но уж если торжествовать, так со вкусом, так ведь? И я отвесил ему пощечину.

Дело сделано. Я стал Слугой Номер Один в доме.

Лечу обратно к мечети, чтобы успеть к концу намаза. Успел. Рам Парсад — или Мухаммед, или как там его звали на самом деле — выходит из храма, вынимает сандалии из окошка, отряхивает, надевает и идет себе восвояси. И тут видит меня.

Я подмигиваю ему, и он понимает: его песенка спета.

Слова мои точны и кратки.

С чувством выполненного долга возвращаюсь домой. Из-за черной решетки ворот на меня смотрит непалец. Беру у него связку ключей и кладу себе в карман.

— Подай-ка мне чаю. И печенье. — Тяну его за рубашку. — Свои тряпки отдашь мне. Мои что-то поизносились.

Этой ночью я спал в кровати.

Бывший шофер номер один пришел под утро. Не говоря ни слова, собрал вещи. Все они уместились в небольшом чемоданчике.

Какая жалкая жизнь, подумалось мне. Скрывать свою веру, свое имя — и ради чего? Только чтобы устроиться на работу шофером. Положим, шофер из него был неплохой, уж куда лучше меня. В глубине души мне захотелось прямо сейчас попросить у него прощения и сказать: «Водителем в Дели поедешь ты. Ты не сделал мне ничего плохого. Прости меня, брат».

Я повернулся на другой бок, пукнул и погрузился в сон.

Когда я проснулся, Рама Парсада и след простыл. Картинки и фигурки индусских богов он с собой брать не стал. Я их всех сложил в мешок — вдруг еще пригодятся, мало ли что.

Вечером ко мне зашел непалец, на лице у него играла улыбка, та же фальшивая лакейская улыбка, которую он приклеивал в присутствии Аиста. Он сообщил мне, что, поскольку Рам Парсад без объявления причин внезапно покинул службу, везти мистера Ашока и Пинки-мадам в Дели придется мне. Он лично — и очень настойчиво — рекомендовал меня Аисту.

Я вытянулся на кровати — наконец-то ложе в моем полном распоряжении — и промурлыкал:

— Замечательно. А теперь будь так любезен, смахни паутину с потолка.

Он молча посмотрел на меня — и отправился за щеткой. Я крикнул ему вдогонку:

— Сэр!

С этого дня непалец каждое утро подавал мне горячий чай со сдобным печеньем — на фарфоровой тарелочке.

В воскресенье у ворот особняка появился Кишан, и я сообщил ему новость. Брат не накинулся на меня с упреками за мое поведение тогда в деревне. Мягкосердечный, он едва сдержал слезы. Наконец-то хоть один его родственник вырвется из Мрака!

— Все получается, как сказала мама, — прошептал Кишан. — Она знала, ты пробьешься.

Через два дня я вез мистера Ашока, Мангуста и Пинки-мадам на «Хонде Сити» в Дели. Заблудиться было сложно — всего-то и требовалось, что пристроиться за каким-нибудь автобусом. А их было полно, и народу битком, люди с подножек свисали, на крыши вскарабкивались. Все они направлялись из Мрака в Дели — будто вся страна стронулась с места и ринулась в столицу.

Когда мы обгоняли автобус, мне хотелось смеяться, хотелось опустить окно и крикнуть бедолагам пассажирам: «А вот я еду в Дели на машине — на авто с кондиционером!»

Да они и так читали все это у меня в глазах.

Ближе к полудню мистер Ашок тронул меня за плечо и произнес:

— Я устал.

Сэр, с самого начала я понимал его без слов — точно собака своего хозяина. Мне сразу стало ясно, чего он хочет. Я съехал на обочину и перебрался со своего сиденья на пассажирское слева от водителя, а он пересел на мое место. Наши тела разминулись так близко, что его коротко постриженные волосы царапнули мне щеку, а благоухание его одеколона пощекотало мне ноздри, да и его наверняка коснулся запах пота слуги. И вот он — водитель, а я — пассажир.

Автомобиль тронулся с места.

Мангуст поднял взгляд от газеты:

— Не делай этого, Ашок.

Все-таки он был хозяином старой закалки, Мукеш-сэр. Сразу видел, что не так.

— Ты прав, — согласился мистер Ашок. — Как-то не по себе.

Он остановил машину, перебрался на свое законное место — наши тела опять мимолетно соприкоснулись, — и я снова стал собой.

В Дели мы прибыли поздно ночью.

Еще нет трех, могу еще говорить и говорить. Только лучше прерваться, потому что дальше моя история круто изменится.

А помните, господин Премьер, как мальчишкой вы в первый раз заглянули под капот машины? Какая дивная, загадочная картина вам открылась: путаница разноцветных проводов, хитросплетение шлангов, нагромождение таинственных механизмов в пленке машинного масла, пышущих жаром! Когда я вспоминаю события, развернувшиеся в Нью-Дели, меня охватывает похожее чувство. Если вы спросите меня, как эти события были взаимосвязаны, как одно вытекало из другого, на основании чего я стал думать о моем хозяине так, а не иначе, — я скажу, что и сам не понимаю. Не уверен, будет ли мой рассказ так уж соответствовать действительности. С точной причиной смерти мистера Ашока тоже есть неясности.

Самое время прерваться.

В начале нашей следующей полуночной беседы напомните мне, чтобы сделал поярче свет в люстре. А то рассказ мой становится все сумрачнее.

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

А скажу-ка я пару слов насчет этой вот люстры. Почему бы и нет? Родственников у меня почти не осталось. Только и радости, что люстры.

Одна люстра здесь, в офисе, у меня над головой, а еще две в моей квартире в жилом комплексе «Радж Махал Виллас, вторая очередь». Светильник побольше висит в гостиной, а поменьше — в туалете. Наверное, единственный туалет на весь Бангалор с люстрой!

Деревенский мальчишка-продавец подвесил комплект люстр на ветке баньяна на обочине дороги неподалеку от садов Лалбаг, а я купил все с ходу и заплатил погонщику буйволов, чтобы тот доставил покупку домой. То-то было зрелище, когда мы катили в запряженном быками экипаже по Бангалору: погонщик, я и четыре люстры!

У меня душа радуется, когда гляжу на люстру. Так бы и купил их все! А что? Я свободный человек, что хочу, то и делаю. Да и ящерицы не заведутся. Серьезно, сэр. Ящерицы не любят яркого света и держатся от светильников подальше.

Не понимаю, почему каждый не заведет у себя по несколько люстр. Свободные люди не ценят своей свободы, вот в чем вся штука-то.

Бывает, включу в своей квартире обе люстры сразу, лягу в потоке света — и смех разбирает. Я же в розыске — а тут хрустальные светильники вокруг!

Вот и вся тайна, почему меня до сих пор не нашли. Полиция-то ищет меня во мраке, а я схоронился на свету.

В Бангалоре!

От люстры, только с виду бесполезной, еще и вот какой толк: забудешь что-то, посмотришь на сверкающие стекляшки — и минут через пять все вспомнил.

Вот как сейчас. Я забыл, на чем остановился, а поговорил о люстрах, развлек вас немного — и вспомнил, на чем именно прервал свой рассказ.

Дели — мы приехали в Дели.

Что такое Дели?

Столица нашей великой и славной нации. Местопребывание парламента, Президента, всех министров и премьер-министров. Гордость нашего градостроительства. Выставка достижений Республики.

Так называют этот город они.

Дайте слово шоферу. Он скажет правду.

А правда в том, что Дели — это воплощенное безумие.

Богатые живут в своих кондоминиумах вроде «Дифенс Колони», или «Грейтер Кайлаш», или «Васант Кундж», где все дома снабжены буквами и цифрами, только как-то без складу без ладу. К примеру, в английском алфавите А предшествует В, что известно всем, даже людям вроде меня, кто не в ладах с английским. А в таком поселке для богатых рядом с домом А231 стоит дом F378. Вот однажды мадам велела отвезти ее по адресу «Грейтер Кайлаш» Е231, ну я и еду вдоль линии Е, а тут — раз! — на цифре 200 она обрывается. И дальше следует уже дом S80. Пинки-мадам в крик:

— Говорила же, не надо брать с собой этого безмозглого вахлака!

И вот еще что. У каждой улицы в Дели имеется имя. Ну там Аурангазеб-Роуд, или Хумаюн-Роуд, или проезд Архиепископа Макариоса. Но никто, ни хозяева, ни слуги, ведать не ведают, как называется конкретная улица.

— Где тут тупик Николая Коперника?

Человек, может, всю жизнь прожил в тупике Николая Коперника, но на лице его рисуется изумление, а из разинутого рта вылетает только: «Хаан?»

Или же он деловито отвечает: «Прямо и налево», хотя понятия не имеет, где такая улица.

И все проезды похожи как две капли воды, все вертятся вокруг газончиков, на которых спят, едят, играют в карты люди, и такое кольцо непременно выстреливает вдаль четырьмя улицами, и по какой бы дороге ты ни поехал, попадешь на очередное кольцо, посередине которого на травке опять спят и играют в карты, и перед тобой откроются еще четыре дороги. Попробуй не заблудись.

В Дели тысячи людей живут на обочинах. Они, как и ты, прибыли из Мрака, это видно по их исхудалым телам, грязным лицам, звериным ухваткам, они живут под мостами и эстакадами, жгут костры, ищут друг у друга насекомых в волосах, а мимо проносятся машины. Бездомные — сущее наказание для шоферов, правила дорожного движения для них неписаны, лезут прямо под колеса, перебегают на красный. Чтобы не сбить такого, тормозить приходится резко, и пассажир начинает драть на тебя глотку.

Кто, позвольте спросить, так по-дурацки выстроил город? В чью светлую голову пришла мысль намалевать на доме букву F следом за домом А и цифру 69 после 12? Кто был так поглощен приемами, и выпивкой, и выгуливанием шпицев, что дал улицам названия, которые никто не в состоянии запомнить?

— Опять заблудился, придурок деревенский?

— Он ведь здесь впервые. Не суди строго.

— Почему ты вечно его защищаешь, Ашок?

— Нам что, больше поговорить не о чем? Есть темы поважнее, чем наш шофер.

— Хорошо, давай о важном. Для начала обсудим, что делать с твоей женой и ее истериками.

— А может, лучше начнем с налогов? Стоит мне об этом заговорить, как ты сразу уходишь в сторону. А ведь это чистое безумие, сколько они с нас запрашивают.

— Вопрос политический. Отец старается отмежеваться от Великого Социалиста, вот на нас и насели.

— Связался он с этим проходимцем на свою голову.

— А с кем еще ему было связываться? Во Мраке нет выбора. С подоходным налогом мы уж как-нибудь разберемся, не паникуй. Это Индия, не Америка. Всегда найдется лазейка. У нас есть свой ходок, Раманатан, он все уладит.

— Раманатан твой — подлый и скользкий кретин. Нам нужен новый консультант по налогам. Нам надо обратиться в газеты и рассказать о политиках-вымогателях.

— Послушай, — повысил голос Мангуст, — ты весь пропитался своей Америкой. Даже наш шофер больше знает про Индию, чем ты. Замолчи и слушай меня. Нам позарез нужен ходок. Он сведет нас с министром. Так обделываются дела в Дели.

Мангуст хлопнул меня по плечу:

— Опять заехал не туда? Пока доберешься до дома, двенадцать раз заблудишься?

И вздохнул:

— Зря мы взяли его сюда. Парень безнадежен. Рам Бахадур ошибся на его счет. Ашок!

— А?

— Да оторвись ты от своего телефона! Ты сказал Пинки, что прибыл сюда надолго?

— Кгхм. Да.

— И что сказала королева?

— Не смей ее так называть. Она твоя невестка. Ей понравится в Гургаоне[25] — здесь все как в Америке.

Вот сейчас мистер Ашок мыслил верно. Лет десять назад в Гургаоне ничего не было, кроме буйволов и толстых фермеров-пенджабцев. Теперь это самый шикарный пригород Дели. У «Американ Экспресс», у «Майкрософт», у прочих крупных американских компаний офисы тут. Вдоль главной улицы тянутся торговые центры, и в каждом свое кино! Если Пинки-мадам скучает по Америке, лучше места не найти.

— Вот ведь дубина, — прошипел Мангуст. — Только посмотри, что делает. Опять заблудился.

И по башке меня.

— У фонтана сверни налево, дурак набитый! Ты что, не знаешь дорогу домой?

Виноват, не туда свернул, признаю свою ошибку. Снова мы оказались у магазинов. Бормочу извинения, но голос сзади меня прерывает:

— Ничего страшного, Балрам. Теперь вези нас домой.

— Опять ты его защищаешь.

— Поставь себя на его место, Мукеш. Ему в Дели ой как несладко. Когда я в первый раз попал в Нью-Йорк, мне тоже было не по себе.

Мангуст перешел было на английский, но мистер Ашок ответил на хинди, будто нарочно, чтобы я понял:

— Пинки того же мнения. Это единственное, в чем вы сошлись. Только я против, Мукеш. Мы не возьмем на работу шофера из местных. Кто его знает, что у человека за биография. А этому можно доверять. Он свой.

В зеркале заднего вида я поймал взгляд мистера Ашока. В глазах хозяина сквозило чувство, не положенное ему по рангу.

Жалость.

* * *

— Сколько тебе платят, Мышонок?

— Достаточно. Я доволен.

— Не хочешь говорить, Мышонок? Преданный слуга. Молодчина. Дели нравится?

— Да.

— Ха! Кому ты врешь, мудила? Какое там «нравится»! Да ты в ужасе!

Он положил было руку мне на плечо — я отшатнулся. На почти черном лице ярко розовели губы — следствие кожной болезни, которую медики называют витилиго. В моей стране это болезнь бедняков. Не знаю, откуда она берется, только внезапно кожа из коричневой делается розовой. В девяти случаях из десяти дело ограничивается парой пятен на носу или на щеках, россыпью звездочек на руке, словно ошпарился кипятком, но порой кожа на всем теле меняет цвет. Встретишь такого на улице, подумаешь: «Американец!» А как присмотришься — такой же, как ты, только меченый.

У этого шофера болезнь поразила только губы, больше ничего, — и все равно он смахивал на клоуна из цирка. Взгляну ему в лицо — прямо живот сводит от омерзения. Но он единственный из всех шоферов проявил ко мне симпатию, и я остался стоять рядом.

С десяток шоферов поджидали своих хозяев у дверей крупного магазина. Нам вход туда воспрещен — это уж как водится. Мы стояли кружком у парковки, курили, перебрасывались словами, то и дело на землю летел красный плевок.

Мы с ним были в некотором роде земляки — оба из Мрака, — и Меченый прочел мне краткую лекцию, как вести себя в Дели, чтобы тебя не отправили обратно во Мрак.

— Запомни, Мышонок, самое главное: в Дели только дороги хорошие, а люди сволочи. Полицейские все хапуги, им бы только денег с тебя содрать. Увидят, что не пристегнут, — гони сто рупий. Хозяева наши тоже хороши. Когда отправляются на ночное веселье, нам хоть подыхай. Спишь в машине, холодища, комары жрут заживо. Хорошо еще, если малярийные, проваляешься в бреду пару недель, вот и все, а если подхватишь лихорадку денге, считай, тебе пипец. Часа в два ночи возвращается подвыпивший босс, стучит в окно, будит тебя и пердит потом всю дорогу домой. Холоднее всего в январе. Если заранее знаешь, что шеф на ночь куда-то закатится, возьми плед, чтобы было чем укрыться. И окно не открывай, а то комары налетят. Ждать хозяев с вечеринки — скучища смертная, у нас тут один подождал-подождал, да и рехнулся. Поэтому возьми с собой что-нибудь почитать. Самое милое дело. Он протянул мне журнал в пестрой обложке — женщина в одном белье лежала навзничь на кровати, а над ней угрожающе нависала тень мужчины.

ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК «УБИЙСТВО»

ВСЕГО 4,50

ТОЛЬКО У НАС ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ:

«ХОРОШЕЕ ТЕЛО ЗРЯ НЕ ПРОПАДЕТ»

УБИЙСТВО. ИЗНАСИЛОВАНИЕ. МЕСТЬ.

Не помешает рассказать вам, господин Цзябао, про этот журнальчик, еженедельник «Убийство», наш премьер-министр уж точно и не заикнулся на этот счет. Журнал продают со всех газетных лотков наряду с бульварными романами, он крайне популярен среди слуг — поваров, горничных, нянь, садовников. Ну и среди шоферов. Как только очередной номер, на обложке которого непременно изображена женщина и ее убийца, выходит, какой-нибудь шофер покупает его и пускает по кругу среди прочих водителей.

Не пугайтесь, господин Премьер, смахните капли ледяного пота со своего желтого лба. Ну читают повара и шоферы в Дели еженедельник «Убийство». Но это вовсе не значит, что все они, начитавшись, режут глотки хозяевам. Хотя, может, они и не прочь. Может, миллиард народу лелеет мечту пристрелить босса и прибрать его деньги — а правительство им журнальчик в руки. Всего-то четыре рупии с половиной, и продается на каждом углу. Профилактика преступлений. Понимаете, убийца из журнала уж такой гнусный (ну полный псих, да еще и сексуально озабоченный), что никому и в голову не придет брать с него пример. К тому же его непременно ловит честный благородный трудяга-полицейский (ха!), или злодея заедает совесть, и он вешается на скрученной простыне, сочинив предварительно покаянное письмо матушке либо первому учителю, или же до него добирается брат несчастной жертвы и расправляется по-свойски. Так что не принимайте близко к сердцу, ежели ваш водитель «Убийство» почитывает. Это неопасно. Наоборот.

А вот если шофер берется за Ганди или жизнеописание Будды, тогда жди беды.

Продемонстрировав мне журнальчик, Меченый вбросил его в круг присевших на корточки шоферов словно кость собакам — кто первый схватит. Зевнул. Уставился на меня.

— Чем твой босс зарабатывает на жизнь, Мышонок?

— Не знаю.

— Дурак или прикидываешься? Он откуда?

— Из Дханбада.

— Значит, уголь. А сюда приперся взятки министрам давать. Уголь — грязный бизнес. — Он опять зевнул. — Мне довелось возить мужика, который толкал уголь. Дурной бизнес. Впрочем, мой теперешний босс занимается сталью. Так перед ним любой угольщик — святой человек. А живет твой где? Я сказал.

— И мой там же! Да мы соседи!

И он придвинулся вплотную ко мне — я постарался отстраниться (незаметно, чтобы не вышло грубо).

— Мышонок, а твоему боссу, — он оглянулся и понизил голос, — не нужно чего-нибудь этакого?

— В смысле?

— Иностранное вино он любит? У меня дружок работает шофером в посольстве одного иностранного государства. У него там связи. Знаешь, как люди из посольств наживаются на импортном вине?

Я покачал головой.

— А вот как, Мышонок. Импортное вино в Дели очень дорогое, пошлины там, налоги. Но посольства ничего не платят. И вместо того, чтобы честно все выпивать на своих приемах, торгуют вином на черном рынке. И не только вином. Могу предложить мячики для гольфа. Прямым ходом из консульства США. А может, твоему боссу женщины нужны? Сделаем. И мальчиков предоставим. Если надо.

— Мой хозяин не такой. Он хороший человек.

Розовые губы расплылись в улыбке:

— Все они хорошие.

Меченый принялся насвистывать мелодию из индийского фильма. Один шофер уткнулся в журнал, остальные притихли. Я не сводил глаз с торгового центра.

— У меня к тебе вопрос, — сказал я наконец.

— Валяй, спрашивай. Для тебя, Мышонок, все что угодно.

— Вот здание — его еще называют торговой галереей, — оно все в плакатах с женщинами, ведь это магазин?

— Верно.

— А вот этот дом, — я показал на сверкающую стеклянную громадину слева от нас, — тоже магазин? А почему тогда рекламы не видно? — Это не магазин, Мышонок. Это — офисное здание. Отсюда связываются с Америкой.

— Как это?

— Сам толком не знаю. В таком бизнес-центре работает дочка моего хозяина. Вечером в восемь часов я ее тут высаживаю, в два ночи забираю. Денег куры не клюют — целыми днями по магазинам шляется. — Он наклонился ко мне, изъеденные болезнью губы оказались совсем рядом. — Между нами говоря, по-моему, здесь что-то нечисто. Прикинь, девушки входят в здание поздним вечером, а выходят под утро с кучей денег.

Он подмигнул.

— Что еще интересует, Мышонок? Ты спрашивай, не стесняйся.

— Ты вот что мне скажи…

Я показал на девушку, выходившую из торговой галереи.

— Интересуешься, Мышонок? Понравилась, да?

Я залился краской.

— Скажи мне, вот у таких городских подмышки и ноги тоже волосатые, как у наших деревенских?

* * *

Где-то через полчаса Мукеш-сэр, мистер Ашок и Пинки-мадам выходят из магазина, нагруженные покупками. Бросаюсь хозяевам навстречу, принимаю из их рук пакеты, укладываю в багажник, захлопываю крышку, запрыгиваю за руль «Хонды Сити» и рулю к их новому жилищу, расположенному на тринадцатом этаже огромного многоквартирного здания. Именуется здание «Букингемский Дворец, корпус В». Тот же застройщик воздвиг рядом другую такую же громадину «Букингемский Дворец, корпус А», а чуть поодаль высится «Виндзорский Замок, корпус С». Все они походят друг на друга — новенькие, сверкающие стеклом, кичащиеся своими английскими именами. В «Букингемском Дворце, корпус В» холл большой, красивый, и лифт мигом доставляет нас на тринадцатый этаж.

Лично мне квартира не очень по душе — она со всеми потрохами уместилась бы в кухне дханбадского дома. Мягкие белые диваны, на стене громадное фото в рамке — Куддли и Пуддли. Аист не разрешил нам взять собачек в город, и мистер Ашок очень скучает по ним.

Я-то видеть шавок не мог, даже на фотографии, и по комнате перемещаюсь, потупив взор, — как, кстати, и полагается вышколенному слуге.

— Кинь куда-нибудь пакеты, — говорит мистер Ашок.

— Нет. Положи их у стола. Вот сюда, — поправляет брата Мангуст.

Складываю пакеты, иду на кухню — вдруг надо прибраться. Уборкой, правда, занимается особый слуга, но он неряха и копуша. Да и вообще, как я уже сказал, моим хозяевам нужен не столько шофер, сколько прислужник на все руки, в том числе и по части машины. А приберусь — вернусь в гостиную и подожду у дверей, пока Мукеш-сэр не соизволит сказать:

— Можешь идти. Ровно к восьми утра чтоб был готов как штык. Тут тебе не деревня, ясно?

И я съезжаю на лифте, выхожу из здания и спускаюсь по лестнице в подвал, где находится помещение для слуг.

Уж не знаю, как распланированы здания в вашей стране, господин Цзябао. А вот в Индии в каждом многоквартирном доме, в каждом особняке, в каждой гостинице имеется помещение для слуг, иногда на задах здания, а иногда (как в «Букингемском Дворце, корпус В») в подвале. Там шоферы, повара, уборщики, консьержи отдыхают, спят и ждут, когда их призовут хозяева. Затрещит электрический звонок, вся обслуга кидается к щиту и смотрит, у какого номера мигает красная лампочка, в какую квартиру вызывают слугу.

Спускаюсь, значит, на два пролета, ниже подземной парковки, и вхожу в помещение для слуг.

Стоило мне появиться, грянул хохот, собравшиеся слуги смеялись до упаду, буквально заходились хохотом.

Меченый ржал громче всех. Потешались над моим вопросом про женщин, Меченый разболтал. Мало того. Каждый считал своим долгом подойти ко мне, хорошенько дернуть за волосы, от души хлопнуть по спине, обозвать «деревенским дурачком».

Между слугами не бывает мира и согласия. В слуге живет потребность оскорбить другого слугу. Это у нас в крови, как у немецких овчарок. Только собаки нападают на чужаков, а мы — на своих.

Про себя я решил: никогда больше не стану откровенничать ни с кем в Дели. А уж особенно с другим слугой.

Меня осыпали насмешками весь вечер. Пора ложиться спать (спальня общая), а шпилькам конца-края не видно. Что-то в самом моем облике их задевало. Нос, зубы, выражение лица — не знаю что. Даже мой френч оказался не ко двору. Понимаете, в больших городах шоферы так не одеваются. В своей тужурке ты — ну вылитая обезьяна, сказали мне. Пришлось напялить рубашку и штаны, как у всех. Все равно не отстали, ночь напролет глумились.

Наутро я спросил у уборщика, наводившего порядок в общей спальне:

— А здесь отдельных комнат нет?

— Есть пустое помещение в том конце подвала, но там никто не хочет жить, — отвечает. — Кому нужна камера-одиночка?

Камера и есть. Жуткая. Пол бетонный, на неровной штукатурке следы рук строителей, крошечная хлипкая кровать (даже я на ней с трудом помещался) прикрыта грязно-бурым накомарником…

Ничего, сойдет.

На следующую ночь я отправился спать в одиночку. Подмел пол, четырьмя гвоздями закрепил на стене накомарник и лег. Посреди ночи меня разбудил шорох. Тут-то я понял, почему одиночка пустовала. Вся стена была усыпана тараканами, которые лакомились штукатуркой, — что-то в ее составе, минералы какие-нибудь или известь, пришлось им очень по вкусу. Жующие челюсти издавали постоянное шуршание, а усы дрожали от удовольствия. На накомарнике тоже было полно тараканов, их черные силуэты резко выделялись на белесой сетке. Я раздавил одного, но другие не заметили потери и продолжили восхождение — слепо перли вперед навстречу гибели.

«Наверное, в городе все такие, — с улыбкой подумал я. — Тупые и упрямые».

— Как спалось с тараканами? — спросили меня поутру в очереди в общий туалет.

В общую спальню не вернусь ни за что, решил я. Насекомые насекомыми, зато людей нет, никто надо мной не потешается, сплю как человек. Одно нехорошо: звонков в одиночке не слышно. Хотя с какой стороны посмотреть. Вовремя встать — всего лишь вопрос самодисциплины.

По утрам, отстояв положенное в очередях в общую уборную и в общий душ, я поднимался по лестнице на один пролет, выходил на подземную парковку и направлялся к своей «Хонде Сити». Машину следовало протереть снаружи и изнутри, вставить палочку благовоний в отверстие на фигурке богини Лакшми, приносящей удачу в делах (фигурка была закреплена на приборном щитке и приносила двоякую пользу: запах отпугивал комаров и навевал благочестивые мысли), почистить чудесные мягкие кожаные сиденья, смахнуть пыль с панели, вытрясти кожаные коврики, обтереть три картинки на магнитах, изображавшие богиню-мать Кали[26] (наследие Рама Парсада), и болтавшегося на зеркале заднего вида страшилу с надутыми щеками и высунутым красным языком — его привез из Америки сам мистер Ашок и лично повесил в машине, чтобы приносил счастье. Аисту страшила пришелся очень по душе. Надлежало еще проверить картонную шкатулку с бумажными салфетками у заднего сиденья — впрочем, раззолоченную и покрытую изысканным узором, будто реликвия августейшей семьи, — и убедиться, что салфетки в наличии. У Пинки-мадам они среди расходных материалов первой необходимости — говорит, воздух в Дели очень уж грязный. Смятые использованные бумажки она бросала на пол, и мне следовало их собрать и выкинуть в бак для мусора.

Звонок разносится далеко по стоянке. Голос из динамика объявляет:

— Водитель Балрам. Подогнать машину к парадному входу.

И я сажусь в «Хонду Сити», и еду вверх по пандусу, и выезжаю на солнечный свет. Сегодня я солнца еще не видел.

Братья в шикарных костюмах стоят у входа в здание и мирно беседуют.

Садясь в авто, Мангуст бросает мне:

— Штаб-квартира Партии конгресса[27], Балрам. Мы там недавно были. Надеюсь, ты запомнил дорогу.

Преданно смотрю на мистера Ашока и говорю про себя: «Сегодня я вас не подведу, сэр».

В Дели час пик. Легковушки, мотоциклы, мотороллеры, моторикши, черные такси плотно заполняют дороги. Воздух до того грязный, что мотоциклисты закрывают лица платками, словно грабители банков в кино, — у каждого светофора твою машину окружают люди в черных очках и с масками на лицах, будто чуть не весь город подался сегодня в налетчики.

Дышать через ткань — это не каприз, у жителей столицы есть на то самые серьезные основания. Говорят, здешний воздух отнимает у людей десять лет жизни. Тем, кто раскатывает на хорошем авто, как мы, легче, к их услугам вентиляторы, кондиционеры, фильтры. Сверкая тонированными стеклами, дорогие машины темными яйцами скользят по улицам Дели. То и дело какое-нибудь яйцо вскрывается изнутри, в приоткрытом окне показывается женская рука в золотых браслетах, бросает на дорогу пустую бутылку из-под минералки — и опять ни щелочки на гладкой скорлупе.

Свое темное яйцо я направляю в самое сердце города — по левую сторону виднеются купола Президентского дворца, где вершатся все самые важные дела в стране. Если в воздухе висит дымка, дворца совсем не разглядишь, но сегодня видимость хорошая.

* * *

До штаб-квартиры Партии конгресса я домчал за десять минут. Мимо не проедешь, перед зданием высятся два-три гигантских щита с портретом Сони Ганди[28].

Останавливаю машину, выскакиваю, распахиваю хозяевам дверь.

Мистер Ашок говорит мне:

— Через полчаса вернемся.

Я смущен. В Дханбаде им и в голову не приходило ставить меня в известность, в котором часу их ждать. Разумеется, ни о какой точности речи нет, братья могут заявиться и через два часа, и через три. Но каково — до меня снизошли, назначили время. Видимо, в Дели так полагается.

Группа фермеров подходит к входу, их не пускают, завязывается перепалка, но фермеры скоро сдаются и убираются восвояси. Подъезжает автобус с телевидения, сигналит, его пропускают без звука.

Зеваю. Щелкаю страшилу по красному языку, фигурка раскачивается туда-сюда. Мотаю головой.

Гляжу на огромный плакат с Соней Ганди. Она приветствует меня, подняв руку, — я машу ей в ответ.

Опять зеваю и разваливаюсь на своем сиденье. Магнитные липучки с богиней Кали маячат перед глазами. Вид у темнокожей богини грозный, с кривой-то саблей и связкой черепов. Надо бы повеселее картинку пришлепать. А то очень уж на бабушку похожа.

Часа через два братья выходят. Мукеш-сэр наклоняется ко мне:

— Сейчас в Президентский дворец, Балрам. На вершину холма. Знаешь, где это?

— Да, сэр. Я видел.

В Дели я уже много чего видел — Парламент, Джантар-Мантар[29], Кутуб[30], — но в самом важном месте еще не бывал. Еду к холму Раисина, дорога идет вверх, нас то и дело останавливают охранники, осматривают салон, заглядывают в багажник. И вот я торможу перед огромным, увенчанным куполом зданием, одним из тех, что окружают Президентский дворец.

— Жди в машине, Балрам. Вернемся через тридцать минут.

Первые полчаса боюсь нос высунуть из машины, затем потихоньку приоткрываю дверь, выбираюсь наружу, осматриваюсь. Совсем рядом высятся башни и купола. Совсем рядом — рукой подать — государственные деятели (премьер, президент, министры, высшие чиновники) обсуждают важнейшие вопросы, выносят решения, скрепляют документы печатью. Кто-то предлагает «пятьсот миллионов рупий на строительство плотины», а кто-то другой кипятится: «Отлично, подвергнем Пакистан бомбардировке!»

Мне хочется сорваться с места и завопить: «Балрам тоже здесь! Балрам тоже здесь!»

Но я возвращаюсь в машину в надежде, что не успел ничего нарушить и меня не за что арестовывать.

Уже темнеет, когда братья выходят из правительственного здания. С ними толстый мужчина. Они о чем-то договариваются, братья жмут толстяку руку и прощаются.

Мистер Ашок садится в машину мрачнее тучи.

— Домой, — велит мне Мангуст. — И не вздумай опять заблудиться, ясно?

— Да, сэр.

Едем в молчании, что совсем меня сбивает с толку. Да если бы мне довелось попасть в Президентский дворец, я бы прыгал от радости! Опустил бы стекла и кричал о своем счастье каждому встречному!

Первым подает голос мистер Ашок:

— Погляди-ка.

— А? Куда?

— На этот памятник.

Гляжу украдкой в окно. Мы едем мимо знаменитой бронзовой скульптурной группы (будете в Дели, вам ее обязательно покажут, господин Цзябао) — Махатма Ганди, опираясь на посох, ведет за собой народ Индии из мрака к свету.

Мангуст скашивает глаза.

— А что в нем такого? Я этот памятник уже видел — штука известная.

— Сунули взятку министру — под самым носом у Ганди. Смешно. Ну полное блядство.

— Это слова твоей жены, — говорит Мангуст. — Не люблю, когда ругаются, это противоречит нашим традициям.

Но мистер Ашок весь такой красный… Вне себя, это точно.

— Полное блядство — это наша политическая система. Не устану повторять.

В Индии все непросто, Ашок. Здесь тебе не Америка. Не надо так резко.

* * *

На дороге в Гургаон жуткая пробка. Дернется, поманит надеждой, проедет фут-другой, снова встанет на пять минут. Каждый давит на гудок. Голоса разных транспортных средств мешаются в одно плаксивое мычание — словно теленка отнимают у коровы. Воздух сизый от выхлопных газов, они не поднимаются вверх, не расходятся, а стелются над мостовой, плотным облаком окутывают машины. Некоторые водители чиркают спичками, закуривают, точно им мало дыма вокруг.

Перед нами телега, запряженная буйволом, на ней перевязанный веревкой штабель жестянок из-под машинного масла высотой футов пятнадцать. Бедный буйвол! Тащить такой груз — и дышать такой дрянью!

Моторикша рядом с нами заходится кашлем, нагибается и сплевывает в сторону, три раза кряду. Слюна пятнает нашу «Хонду». Показываю ему кулак. Рикша втягивает голову в плечи и рассыпается в извинениях.

— Прямо торжественная демонстрация искусства плеваться! — Мистер Ашок укоризненно смотрит на провинившегося.

«Подышал бы этой отравой, сам бы плевался не хуже», — мелькает у меня.

Автомобили опять дергаются, проезжают три фута и зажигают стоп-сигналы.

— В Пекине транспортных колец не меньше дюжины. У нас — одно. Конечно, будут пробки. Все делается абы как, через пень-колоду, безо всякого плана. Нам ли тягаться с китайцами?

(Так у вас двенадцать кольцевых автострад, господин Цзябао? Ух ты!)

В свете уличных фонарей тускло мерцает асфальт, в оранжевой полутьме по обе стороны от потока машин копошатся темные фигурки, кто-то ждет автобуса, а кое-кому ехать некуда, они разворачивают свои тюфяки и готовятся отойти ко сну прямо на обочине. Бедняги понаехали в Дели из Мрака, дабы обрести свет, и привезли с собой тьму. Кажется, их сотни и сотни, они роятся вокруг проезжей части, им плевать, что движение встало, они не замечают пробок. Между ними и людьми в машинах нет ничего общего, будто мы живем в двух разных городах — по одному городу перемещаются металлические яйца с кондиционером, а в другом обитают те, у кого ни кола ни двора. В городе, где живу я, мне в машине спокойно и безопасно. Но если бы отец был жив, он бы сидел вот так на обочине, варил себе рис и собирался лечь спать под уличным фонарем, — кое-кто из этих ублюдков прямо вылитый отец. Так что я в определенном смысле с ними, хоть и сижу за рулем.

В пробке мы простояли кучу времени, до своего «Букингемского Дворца, корпус В» добрались не меньше чем через час. Но мучения на этом не закончились.

Выйдя из машины, Мангуст принимается хлопать себя по карманам и с озабоченным видом заявляет:

— Я потерял рупию.

Щелкает пальцами, призывая меня.

— Поищи на полу машины.

Становлюсь на колени. Ищу монетку. Приподнимаю в салоне коврики, по-собачьи вынюхиваю.

Монетки нигде нет.

— Как это нет? Думаешь, если ты в городе, можно безнаказанно воровать? Не выйдет. Отдай рупию.

— Мы только что дали взятку в полмиллиона, Мукеш. А тут одна рупия. Не мучай парня. Прекрати. Давай-ка лучше поднимемся наверх и выпьем по стаканчику.

— Вот так слуги и портятся. Все начинается с одной рупии. Брось свои американские штучки.

Куда монетка запропастилась, для меня по сей день загадка. Пришлось достать свою рупию из кармана рубахи, потихоньку уронить на пол, поднять и передать Мангусту:

— Вот она, сэр. Простите, что так долго искал.

На лице у хозяина детская радость. Он сжимает в руке монетку и сладко цокает языком, будто ему вернули невесть какую драгоценность.

Вхожу вместе с братьями в лифт — вдруг наверху есть для меня работа.

Пинки-мадам на диване, смотрит телевизор.

— Я уже поела, — говорит она, как только мы входим.

Выключает телевизор и удаляется в соседнюю комнату.

Мукеш-сэру обедать не хочется, и мистер Ашок садится за стол в одиночестве. Он просит меня подогреть ему овощи из холодильника, и я иду на кухню.

Оглядываюсь и вижу: глаза у мистера Ашока полны слез.

* * *

Всей картины водителю никогда не увидеть — только ее обрывки, кусочки, отдельные кадры. Стоит хозяевам заговорить о самом главном — и вот вам, пожалуйста. Какой-то балбес на белом джипе гонит по встречке прямо тебе в лоб.

Бросаешь машину влево, ешь глазами балбеса, костеришь его на чем свет стоит (про себя)… но самую суть разговора на заднем сиденье ты пропустил мимо ушей.

Я знал: что-то не клеится, но не подозревал, до чего все плохо. Пока как-то утром мистер Ашок мне не сказал:

— Отвезешь Мукеш-сэра на вокзал.

— Да, сэр.

Его одного?

В шесть я уже ждал у подъезда в полной готовности. На вокзал отправились одни братья. Пинки-мадам не поехала.

Я отнес чемоданы Мангуста в купе, купил ему с лотка досу[31] — его любимое лакомство в поездке, только прежде, чем подать, развернул, выковырял всю картошку и побросал прямо на рельсы. От картошки у Мукеш-сэра живот пучит. Слуга обязан четко знать, что собой представляет пищеварительный тракт хозяина от кончика языка до прямой кишки.

— Погоди-ка, — говорит Мангуст. — У меня для тебя есть распоряжения.

Сажусь на корточки в уголке купе.

— Балрам, здесь тебе не деревня.

— Да, сэр.

— В Дели надо соблюдать закон. За тобой приглядывает полиция.

— Да, сэр.

— Заметил, всюду понатыканы памятники Ганди и Неру? Вместо глаз у них телекамеры. Через них полиция наблюдает за машинами. Полицейским видно все, что ты делаешь, ты понял?

— Да, сэр.

Мангуст хмурится. Думает, что еще сказать.

— Когда ты один в машине, всегда выключай кондиционер.

— Да, сэр.

— Не включай музыку, когда один в машине.

— Да, сэр.

— В конце каждого дня сообщай нам показания одометра, мы должны убедиться, что ты не гонял машину зря.

Мукеш-сэр обращает суровый взгляд на мистера Ашока:

— Братец Ашок, тебя тоже касается. Тебе контролировать шофера, когда меня не будет.

Но мистер Ашок уткнулся в сотовый. Он опускает руку с телефоном и говорит:

— Шофер наш — парень порядочный. Он же из нашей деревни. В Лаксмангархе я видел его родных.

И опять принимается тыкать в кнопки.

— Не надо так. То, что я сказал, очень важно. Это тебе не шуточки, — говорит Мангуст.

Но мистер Ашок пропускает его слова мимо ушей — он целиком поглощен телефоном.

— Одну минуточку. У меня разговор с нью-йоркским приятелем.

Шоферы по-своему делят людей. Некоторым лучше всего подходит «первая скорость» — стронуть дело с места, это они могут, но сразу выдыхаются. Мистер Ашок был во всем «первая скорость» — вот разве к своему сотовому быстро не охладевал.

Глядя на него, я вдруг сделал для себя два удивительных открытия сразу. Во-первых, оказывается, можно «говорить» по мобильнику, если просто жать на кнопки. Даже если человек в Нью-Йорке. До чего все-таки наука дошла!

Во-вторых, я понял, что мистер Ашок, высокий, широкоплечий, красивый мужчина (через несколько минут отзвучит свисток, поезд в Дханбад отправится, и этот мужчина станет моим единственным хозяином), — человек слабый, беспомощный, не от мира сего, начисто лишенный инстинктов, которые настоящие хозяева всасывают с молоком матери.

«В Лаксмангархе мы прозвали бы его Агнец», — мелькает в голове.

— Что скалишься как осел? — одергивает меня Мангуст, и я рассыпаюсь в извинениях.

В тот же день в восемь вечера мистер Ашок передал мне через другого слугу:

— Балрам, через полчаса будь готов. Мы с Пинки-мадам выезжаем в город.

Опоздали они минут на сорок пять.

Клянусь, стоило Мангусту уехать, как юбки сразу стали короче.

Уселась сзади — и полгруди напоказ. Как гляну в зеркало заднего вида, так совестно делается.

Посудите сами, сэр. С одной стороны, я человек молодой и здоровый, так что клюв торчком. А с другой — хозяева тебе вроде отца с матерью, а ты вожделеешь хозяйку.

Совсем не смотреть в зеркало? В аварию попадешь.

Представьте себе, господин Премьер, что вы за рулем, движение плотное. Опускаете стекло — а тут грузовик. И выхлопная труба прямо вам в лицо дымит, дышит жаром.

А теперь пересядьте на место пассажира и осознайте, что такая жаркая труба пыхтит у вас под носом в салоне машины.

Эта труба — я.

Как хозяйка напялит свое коротенькое черное платье — клюв у меня тотчас торчком. Ненавижу себя за это, а поделать ничего не могу. И это платьице ненавижу.

* * *

Под конец месяца поднимаюсь в квартиру. Он сидит на диване в одиночестве под оправленной в рамку фотографией парочки мерзких шавок.

— Сэр?

— А? Что случилось, Балрам?

Месяц прошел.

— И что из этого следует?

— Сэр… мое жалованье.

— Ах да. Три тысячи, верно?

Вытаскивает свой туго набитый банкнота ми кошелек и кладет несколько бумажек на стол. Я хватаю деньги и кланяюсь. Из распоряжений брата мой господин, как видно, не все пропустил мимо ушей, а то с чего бы ему спрашивать:

— Ты ведь часть отправляешь домой, так?

— Всё посылаю, сэр. Оставляю себе только на еду и воду, а остальное — им.

— Отлично, Балрам. Отлично. Семья — дело хорошее.

В тот же день часов в десять вечера захожу на торговую площадку. Она совсем рядом с «Букингемским Дворцом, корпус В», только свернуть за угол. Нужная мне лавка — самая последняя. На вывеске большими черными буквами написано на хинди:

«АКЦИЯ» — МАГАЗИН АНГЛИЙСКОГО АЛКОГОЛЯ

ЗДЕСЬ ПРОДАЕТСЯ ИНОСТРАННЫЙ АЛКОГОЛЬ ИНДИЙСКОГО ПРОИЗВОДСТВА

В магазине — как всегда в таких заведениях по вечерам — целое побоище, люди тянут руки к прилавку, шум стоит невыносимый. Продавцы еле шевелятся, путают, кто что хочет, крика от этого еще больше, дело доходит до драки. Проталкиваюсь через толпу, работаю локтями, раздаю тычки — и вот я у цели.

Протягиваю продавцам деньги и ору:

— Виски! Самое дешевое! Живо! А то кому-то сейчас не поздоровится!

Минут через пятнадцать бутылка наконец у меня. Прячу ее в карман штанов — больше некуда — и возвращаюсь в свой «Корпус В».

* * *

— Балрам. Ты заставляешь себя ждать.

— Прошу прощения, мадам.

— Ты не заболел?

— Нет, мадам. Голова болит немного. Я плохо спал ночью.

— Завари-ка чай. Надеюсь, готовишь ты лучше, чем водишь машину.

— Да, мадам.

— Слышала, ты из семьи Хальваи, прирожденных поваров. Ты знаешь, как готовить традиционный имбирный чай?

— Да, мадам.

— Вот и займись.

— Да, мадам.

Что за чай Пинки-мадам имела в виду, я понятия не имел. Хорошо хоть грудь у нее прикрыта.

Я сполоснул чайник, поставил воду. Она уже почти вскипела, когда кухню наполнил запах духов. Хозяйка появилась на пороге и уставилась на меня.

После вчерашнего виски перед глазами у меня все так и плыло. Все утро я жевал семена аниса, чтобы перебить перегар. А вдруг учует запах спиртного?

Я повернулся к Пинки-мадам спиной и принялся мыть под краном кусок имбиря.

— Ты что вытворяешь? — вдруг взвизгнула она.

— Мою имбирь, мадам.

— Правой рукой. А где твоя левая рука?

— Мадам?

Я посмотрел вниз.

— Прекрати чесать в паху левой рукой!

— Прошу прощения, мадам. Больше не повторится.

Но она только пуще раскричалась:

— Какой ты неопрятный! Только посмотри на себя, на свои зубы! А как ты одеваешься! Зубы все красные от паана, рубашка в красной слюне! Гадость какая! Почему ты жуешь эту дрянь? Да уж, толку с тебя никакого! Только грязь в кухне развел! Убери за собой и проваливай!

Я поклонился, спрятал имбирь в холодильник, выключил чайник и удалился к себе в подвал.

Сел перед общим зеркалом и открыл рот.

Ну и зубы у меня! Красночерные, гнилые. Я прополоскал рот — белее они не стали.

Хозяйка права. Паан, который я жевал долгие годы, как жевал его отец, и Кишан, и Кусум, да и все вокруг, окрасил зубы и разъел десны.

На следующий вечер, когда мистер Ашок и Пинки-мадам подошли к машине, ссора между ними была в самом разгаре. Машина уже отъехала от «Букингемского Дворца, корпус В» и катила по главной магистрали, а они все ссорились.

— В торговую галерею, сэр? — спросил я, воспользовавшись секундным затишьем.

Пинки-мадам издала короткий смешок. Вот уж не ожидал, что мистер Ашок захихикает вслед за ней.

— Не в «гилирею», — говорит. — В галерею. Повтори-ка.

Я повторил. Много раз повторил. Но все равно выходила «гилирея». А они заливались смехом. Потом за руки взялись. Я обрадовался — хоть какая-то польза от меня. От моего унижения.

Они вышли из машины, направились к торговому центру, швейцар приветствовал их, стеклянные двери магазина сами распахнулись и пропустили парочку внутрь.

Я остался на своем месте, так было проще сосредоточиться.

Зажмурился.

Гелерея.

Нет, не так.

Геларея.

И опять не так.

Галарея.

Гулурея.

Галурия.

— Мышонок! Вылезай из машины и иди к нам!

У стоянки торгового центра собрались в кружок водители. Один машет мне номером журнала.

Это Меченый. Приклеиваю подобострастную улыбочку и выхожу. Шоферы хихикают.

— Есть еще вопросы насчет городской жизни? — спрашивает Меченый.

Вся компания помирает со смеху. Отдышавшись, Меченый напускает на себя серьезный вид.

— Ты подумал над тем, что я сказал, сладенький? Хозяину что-нибудь нужно? Дурь? Девочки? Мальчики? Мячики для гольфа — настоящее американское качество, беспошлинный товар?

— Да он еще не созрел, — говорит другой шофер. Он сидит на корточках и, словно мальчик игрушку, крутит на пальце цепочку с ключами от хозяйской машины. — Чистенький, прямо из деревни. Пусть понюхает городской жизни, сам тогда к тебе придет.

Шофер с цепочкой выхватывает у Меченого журнал — разумеется, это еженедельник «Убийство» — и принимается читать вслух. Разговоры смолкают, все придвигаются поближе.

— «Ночью пошел дождь. Вишал лежал в кровати, дыша перегаром, и не сводил глаз с окна. Его соседка как раз вернулась домой и собиралась снять с себя…»

— Глядите-ка! Опять то же самое! — прерывает его Меченый.

Недовольный чтец продолжает, но вся компания уже поднялась на ноги и смотрит в сторону торговой галереи.

Говорят, господин Премьер, в первые дни после открытия торгового центра такое случается частенько. А потом в газетах появляются заголовки вроде «Неужели в магазинах новой Индии нет места для бедных?».

Стеклянные двери послушно разъезжаются в стороны, но путь мужчине преграждает охранник. Он качает головой и движением стека указывает на ноги. У человека на ногах сандалии. И на всех на нас, на шоферах, тоже сандалии. А в большой магазин пускают только в туфлях.

Задержанный так и вскидывается — нет чтобы молчком развернуться и уйти откуда пришел, как на его месте сделали бы девять из десяти:

— Я такой же человек, как они! — возмущается он.

Он орет, и брызжет слюной, и весь трясется. Кто-то из водителей свистит. Подметальщик отставляет метелку в сторону и наблюдает за сценой.

На какую-то секунду мне кажется, что человек в сандалиях сейчас ударит охранника, — но он только машет рукой, резко поворачивается и идет прочь.

— Напористый малый, — говорит кто-то из нашей компании. — Если бы мы все были такие в этой стране, они бы нам ботинки чистили.

Шоферы опять собираются в кружок, садятся на корточки. Чтение возобновляется.

Цепочка с ключами вертится. Сигаретный дым висит в воздухе. Красные плевки шлепаются на землю.

Самое трудное в жизни шофера — праздно ждать долгие часы, пока не появятся хозяева. Можно скоротать время за разговорами и почесыванием в паху. Можно почитать журнал — вот вроде «Убийства». Можно приучить себя — это не хуже йоги, честное слово, — к особому упражнению: сунул палец в нос и отключился на долгие часы (для этой позы стоит придумать особое название, например «асана скучающего водителя»). Можно припрятать в машине бутылку дешевого пойла — многие шоферы спиваются с тоски.

А вот если водитель с толком употребляет свою праздность — думает, — тогда время летит быстро.

По пути домой я приметил в зеркале заднего вида, что на мистере Ашоке тишотка.

Я бы себе такую никогда не купил. Белая, без рисунка, только крошечный знак фирмы на груди. Для себя я бы выбрал что-нибудь яркое, пестрое, в узорах и буквах. Если уж тратить свои деньги, так на достойную вещь.

И вот как-то поздно вечером, когда мистер Ашок и Пинки-мадам угомонились, я отправился на близлежащий рынок. В ярком свете фонарей шла бойкая торговля стеклянными побрякушками, стальными браслетами, игрушками, банданами и брелоками. Я разыскал торговца футболками и заставил показать чуть не весь свой товар. Наконец мне попалась белая тишотка с коротеньким английским словом на груди. Ее я и взял. Еще я приобрел черные туфли.

А свой первый в жизни тюбик зубной пасты я купил у человека, у которого всегда брал паан. И отрава, и противоядие — все в одном месте.

«ШАХТИ» ОТБЕЛИВАЮЩАЯ

С ДРЕВЕСНЫМ УГЛЕМ И ГВОЗДИКОЙОЧИСТИТ ВАШИ ЗУБЫ

ВСЕГО 1,50 ЗА ТЮБИК!

Пока я чистил пальцем зубы, моя левая рука незаметно для меня самого — ну чисто ящерица по стене — подобралась к паху и изготовилась.

Я выждал, пока она не предалась привычному занятию, и со всей силы, до красноты, ущипнул ее правой рукой.

Так-то вот.

Это тебе наказание за непристойное поведение.

Отныне и во веки веков.

Паста образовала у меня во рту густую белую пену — я сплюнул.

Почистил — сплюнул.

Почистил — сплюнул.

Почему отец не отвадил меня скрести в паху? Почему не приучил к зубной пасте? Почему не привил нормальную, не звериную повадку? Почему все бедняки живут в такой гадости и мерзости? Почистил — сплюнул.

Почистил — сплюнул.

Если бы можно было вот так выплюнуть свое прошлое.

* * *

На следующее утро везу я Пинки-мадам в торговую галерею, а у моих обутых в ботинки ног смирно лежит небольшой сверток. Она выходит, хлопает дверью. Выжидаю минут десять и переодеваюсь прямо в машине.

Подхожу к дверям магазина в своей новой белой футболке, вижу охранника… Нет, боязно. Возвращаюсь к «Хонде Сити», сажусь на свое место, трижды щелкаю по носу страшилу, поглаживаю липучки с богиней Кали — пусть принесет мне удачу. Она меня подбадривает, высовывает длинный красный язык.

Так, вторая попытка. На этот раз через дверь с тыльной стороны магазина.

Я уверен, охранник и здесь остановит меня и скажет: «Тебе хода нет», хоть на мне черные ботинки и однотонная футболка, на которой всего одно английское слово. Я уверен, сейчас меня окликнут, схватят и с позором выставят вон.

Я иду по галерее… Вот сейчас, не пройдет и секунды, кто-нибудь крикнет мне вслед: «Эй! Этот человек наемный шофер! Что он здесь делает?» Вон их сколько, охранников в серых френчах, и все ко мне присматриваются. Впервые в жизни я побывал в шкуре преследуемого законом.

Благоуханный, прохладный воздух из кондиционеров, золотистый свет, люди в тишотках и джинсах как-то странно на меня поглядывают… Прозрачный лифт в прозрачной шахте снует вверх-вниз, сверкают стеклянные стены магазинов, с рекламных плакатов улыбаются красавцы и красавицы европейского типа… Если бы другие водители меня сейчас видели!

Выйти для меня ничуть не проще, чем войти, но ни один охранник не заступает мне дорогу, и я спокойно возвращаюсь на стоянку, забираюсь в машину, переодеваюсь в старое цветное тряпье и пристраиваю у ног сверток с футболкой, в каких ходят богатые.

Подбегаю к компании присевших кружком шоферов, но никто даже не заметил моего появления. У них и без меня есть чем заняться. Шофер с ключами на цепочке показывает всем свой сотовый телефон. Прямо под нос сует. Даже подержать дает.

— А жене по нему позвонить можешь?

— Никому по нему нельзя позвонить, дурачина. Связь односторонняя!

— Тогда на что он нужен, если нельзя поговорить с родными?

— А чтобы хозяин мог позвонить и дать указания, куда за ним ехать, откуда забрать. Телефон обязательно должен всегда быть при мне — вот тут.

Он забирает у меня телефон, обтирает рукавом и кладет себе в карман. До сегодняшнего вечера на него смотрели свысока: у его хозяина всего-навсего «Сузуки Марути Зен», крошечная машинка. А теперь он вырос в глазах окружающих, его телефон передают из рук в руки, с восторгом осматривают, вертят, словно обезьяны блестящую побрякушку. В воздухе легкий запах аммиака, это один из водителей мочится неподалеку.

Меченый искоса глядит на меня:

— Мышонок. Похоже, ты хочешь нам что-то сказать.

Я качаю головой.

* * *

Движение с каждым днем все напряженнее. Что ни вечер, машин все больше и больше. А настроение у Пинки-мадам хуже и хуже. Как-то вечером, когда мы вместе с пробкой ползли по Эм-Джи-Роуд к Гургаону, хозяйка совсем вышла из себя.

— Давай вернемся в Америку, Ашоки. Ты только погляди на эту долбаную пробку. Каждый день одно и то же.

— Только не начинай опять. Прошу тебя.

— А почему, собственно? Ты обещал, что пробудем в Дели всего три месяца, оформим документы и сразу уедем. А теперь мне кажется, ты здесь исключительно ради налогов. Ты мне все время врал?

В том, что произошло между ними, он не виноват — я готов где угодно это заявить, хоть в суде. Он был хорошим мужем, непременно старался чем-то ее порадовать. На ее день рожденья, например, велел мне нарядиться махараджей — темные очки, алый тюрбан — и прислуживать им за столом в таком наряде. Подавал я ей, конечно, не обычную домашнюю еду, а эту вонючую дорогущую гадость, которая продается в картонных коробках и по которой все богачи с ума сходят, — пиццу!

Когда я в этаком наряде с поклоном подал ей коробку, она смеялась до слез. А я еще, как велел мистер Ашок, сложил руки лодочкой и замер в ожидании под портретом Куддли и Пуддли.

— Ашок, — сказала она, — только послушай. Балрам, как, говоришь, называется то, что мы едим?

Ловушка, точно. Но что я мог поделать? Ответил как умел. Оба захихикали.

— Повтори, Балрам.

Повторяю. Опять смех.

— Не пиССя, — поправляет она. — А пиЦЦа. Скажи правильно.

— Погоди — ты сама произносишь неправильно. Там «т» в серединке. ПиТЦа.

— Не учи меня английскому, Ашок. Какое еще «т»? Посмотри, что написано на коробке.

И они ели эту вонючую дрянь, а я стоял рядом, стараясь дышать ртом, и ждал, когда закончат.

— Как ужасно он ее нарезал. Он вообще ничего не умеет подать. Неужели он правда из касты поваров? Никогда бы не сказала.

— Ты только что уволила повара, — сказал мистер Ашок. — Пожалей хоть шофера, не прогоняй. Он — честный малый.

Когда они закончили, я занялся посудой: отскреб остатки этой гадости с тарелок и помыл. Из кухонного окна видна была главная дорога Гургаона, сверкающая огнями огромных магазинов. В конце улицы только что открыли новый торговый центр, поток машин вливался в его ворота.

— Пицца, — тихонько шепнул я, ладонью обтер раковину и выключил в кухне свет.

Хозяин и хозяйка удалились в спальню. Из-за закрытой двери раздались крики. Я на цыпочках подкрался поближе и прислушался.

Крики становились все громче, сменились визгом. Послышался звучный шлепок. Мужская плоть соприкоснулась с женской.

«Давно бы так, — подумалось мне. — Взялся наконец за ум, о агнец из рода хозяев».

Я закрыл за собой дверь квартиры, съехал на лифте вниз и прошел в свою комнату. Через полчаса, когда я уже засыпал, примчался чей-то слуга.

— Не слышишь ни хрена! — орет. — Звонок надрывается!

Я натянул штаны, тщательно вымыл руки у общей раковины, поднялся в гараж и подогнал машину к выходу из здания. Мистер Ашок и Пинки-мадам уже ждали.

— Отвези нас в город.

— Да, сэр. А куда в город?

— Куда ты хочешь отправиться, Пинки? Ни слова в ответ.

— На Конот-Плейс[32], Балрам.

— Да, сэр.

Всю дорогу муж и жена молчали. На мне по-прежнему был наряд магараджи. Мистер Ашок поглядывал украдкой на Пинки-мадам.

— Ты права, Пинки, — говорит. Голос такой сиплый. — Я тебя не упрекаю. Прости. Не хотелось тебя вмешивать во все это. Повторяю, в Индии одно нехорошо — эта чертова система, именуемая парламентской демократией. Если бы не она, мы бы уже сравнялись с Китаем…

— Ашок. Прошу тебя. У меня голова раскалывается.

— Прости. Сегодня мы повеселимся от души, и тебе сразу станет легче. Ты же любишь это заведение, «Фрайдис».

На Конот-Плейс он велел мне остановиться у ярко-красной неоновой вывески.

— Жди нас здесь, Балрам. Вернемся через двадцать минут.

Прошел час, я не выходил из машины. Сидел, смотрел на огни Конот-Плейс…

Раз десять пихнул страшилу. Полюбовался на жуткие лики богини Кали с высунутым языком, длинным и красным, и свой тоже высунул. Потом на меня напала зевота.

Давно миновала полночь. Становилось очень холодно.

Музыку бы послушать, да Мангуст запретил.

Я приоткрыл дверь. Запахло едкой горелой кислятиной, это шоферы развели в сторонке костер. Дымное пламя лизало куски полиэтилена.

Богатенькие жители Дели обзаводятся на зиму электрическими или газовыми нагревателями, а кое-кто так даже топит свои камины настоящими дровами. Бездомным или слугам вроде ночных сторожей и шоферов тоже хочется погреться, и в костер идет все, что валяется на земле. Как ни странно, полиэтиленовая пленка, в которую заворачивают фрукты, овощи и книги по бизнесу, горит замечательно и дает много тепла. Если бы еще не едкий дым, от которого через некоторое время начинает тошнить.

Меченый — он подбрасывал в огонь целлофановые пакеты — помахал мне свободной рукой.

— Мышонок, что ты все один. Тоска заест. Иди к нам.

Да, искушение велико, что говорить. Им у костра тепло.

Но я к ним не пойду. В компании рот мой наполнится слюной, и я не выдержу и попрошу угостить пааном.

— Вы полюбуйтесь на зазнайку! Недаром магараджей вырядился!

— Иди сюда, букингемский магараджа!

Подальше, подальше от них, от пламени, от соблазна… Дорожки Конот-Плейс ложатся мне под ноги. Слышно рычание машин, пахнет разрытой землей.

В Дели, куда ни кинь взгляд, стройплощадка. Каркасы для стекляшек торговых центров и офисных зданий растут на глазах, ряды бетонных опор гигантскими наковальнями ложатся под новые мосты и эстакады, кратерами зияют котлованы под новые дома для богатых. Вот и здесь, в самом сердце Конот-Плейс, стройка не стихает ни днем ни ночью. Прожекторы освещают колоссальную яму, в которой гудят механизмы.

Слышал, здесь возводится подземная железная дорога. По размерам яма сравнится разве что с угольными карьерами, которые я видел в Дханбаде. Рядом со мной стоит человек, смотрит, как и я, на стройку, одет хорошо: рубашка, галстук, отглаженные брюки. Обычно такому и в голову не придет заговорить со мной, но его, наверное, смутил мой наряд.

— Через пять лет этот город будет как Дубай, правда?

— Через пять? — В моем голосе презрение. — Через два года!

— Вы только посмотрите на этот желтый кран! Ну и чудище!

Чудище раскорячилось над котлованом, его мощные стальные челюсти хватают, поднимают и выплевывают жидкий грунт. Крошечные человечки с бадейками на головах покорно суетятся вокруг, рубахи на них заскорузли от пота, несмотря на холод.

Иду обратно к машине, сажусь на свое место за рулем. Прочие авто разъехались. Мои хозяева словно провалились. Холод пробирает до костей. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, что ел на ужин.

Курицу с карри. Кусочки сочного темного мяса в чудесном остром соусе. В луже красной подливы.

Вкуснотища.

Меня будит стук в окно. Встряхиваюсь и открываю хозяевам дверь. Они веселы, громко разговаривают, дышат спиртным… Что такое они пили? Запах незнакомый.

Стоит нам чуть отъехать от Конот-Плейс, как они принимаются за дело. Он тискает ее за разные места, гладит по бедрам. А она хихикает. Смотрю на них на секундочку дольше, чем надо. А зеркало отражает мои глаза и выдает меня хозяину.

Смущаюсь, будто мальчишка, который подсматривал в щелочку, чем занимаются родители в спальне. Отворачиваюсь. Вот сейчас меня схватят за воротник, и швырнут на землю, и примутся охаживать ногами — как некогда его отец охаживал рыбаков в Лаксмангархе…

Но этот человек совсем другой — куда лучше своего папаши. Мой взгляд, пойманный в зеркале, пробуждает в нем стыд. Он отстраняется от Пинки-мадам:

— Мы не одни.

Та сразу надувается, отворачивается и замолкает. Минут через пять язык у нее таки развязывается.

— Хочу за руль, — дышит она перегаром прямо мне в ухо. — Пусти меня за руль.

— Нет, Пинки, так нельзя, пусть шофер делает свою работу, мы с тобой выпили…

— Ну что за блядство! В Индии все пьют и садятся за руль. А мне нельзя, да?

— Ну, началось! — подпрыгивает он на своем сиденье. — Как я это ненавижу! Балрам, ни в коем случае не женись.

— Это что, красный? Балрам, зачем остановился? Езжай себе!

— Пинки, красный свет. Ехать нельзя. Балрам, соблюдай правила. Я приказываю.

— Слышал, что я сказала? Поехали! Дави на газ!

Совершенно сбитый с толку, трогаюсь с места, проезжаю футов десять, чуть заезжаю за белую линию и опять торможу. Вроде бы довольны оба. Компромисс достигнут.

— Видела, что он сделал? — лопочет мистер Ашок. — Не такой уж он дурачок.

Таймер рядом со светофором извещает: зеленый загорится через тридцать секунд. Гляжу на таймер в нетерпении — скорее бы! — и прямо у меня под носом вырастает огромный Будда. Нищая девочка — или мальчик, этих нищих детей не разберешь — прижимает к лобовому стеклу гипсовую статуэтку. По ночам делийские нищие не пропустят машину мимо, непременно предложат какой-никакой товар — статуэтку, книгу, коробочку земляники. И что я уставился на этого Будду, сам не пойму. Нервы, наверное.

Смотрю на фигурку лишних полсекунды, не больше, а хозяйка уже тут как тут.

— Балраму понравился Будда, — заявляет.

Мистер Ашок хихикает:

— Ну конечно. Он же знаток искусств и ценитель прекрасного.

Она опускает стекло. Ребенок просовывает статуэтку в машину.

— Покупаешь скульптуру, шофер?

— Нет, мадам. Прошу прощения.

В ее голосе издевка:

— Балрам Хальваи, кондитер, водитель, знаток скульптуры.

— Прошу прощения, мадам.

Чем больше извиняюсь, тем веселее им делается. Наконец на таймере загорается ноль, вспыхивает зеленый. Давлю на газ — поскорее бы смыться отсюда.

Она наклоняется вперед и хватает меня за плечо:

— Останови.

Гляжу на мистера Ашока — молчит.

Останавливаюсь.

Она:

— Выходи из машины, Балрам. Оставляем тебя с Буддой. Магараджа и Будда — теплая компания.

Садится на мое место, запускает двигатель, и машина уезжает. Пьяненький мистер Ашок хихикает и делает мне на прощанье ручкой. Трезвый он бы никогда не позволил ей так обойтись со мной — в этом я убежден. Другие вечно пользовались его добротой. И еще: если бы в авто были только я и он, ничего дурного не случилось бы.

Встречные полосы разделены узеньким сквером. Сажусь под деревом на землю.

Движения никакого — только две машины промчались одна за другой, отблески фар затрепетали на листве, словно огни большого города, отраженные водной гладью. Красиво. И такая красота в Дели на каждом шагу, ходи и смотри. Конечно, если ты свободен и волен делать что заблагорассудится.

Появляется автомобиль, мигает фарами, сигналит. «Хонда Сити» развернулась в неположенном месте и мчится теперь прямо на меня, будто сбить хочет. За рулем Пинки-мадам, она скалит зубы и восторженно подвывает, рядом с ней сидит мистер Ашок с улыбкой во все лицо.

Точно ли он беспокоился за меня — как будто даже морщинка озабоченности прорезалась на его челе — и перехватил баранку, направив машину немного в сторону?

Мне хочется так думать.

Визжат шины, пахнет паленой резиной, «Хонда» останавливается. Бедные мои покрышки!

Пинки-мадам открывает дверь и с ухмылкой высовывается наружу:

— Господин магараджа, ты правда думал, что мы тебя бросили?

— Нет, мадам.

— Ты ведь не сердишься?

— Совсем нет, мадам. — И для убедительности добавляю: — Хозяева ведь как отец с матерью. Разве можно на них сердиться?

Сажусь на заднее сиденье. Машина опять разворачивается где попало и на предельной скорости мчится по проспекту, только красные огни светофоров мелькают. Хозяева визжат, хохочут, пихают друг друга, а я смотрю и помалкиваю.

Внезапно что-то темное бросается прямо под колеса. Удар — нас подбрасывает — что-то хрустит — машина перекатывается через препятствие передними колесами, задними — и катится дальше.

С проезжей части не слышно ни звука. Никто не скулит, не лает. Значит, обошлось без мучений.

Она до того пьяна, что даже на тормоз нажимает не сразу, и мы успеваем проехать двести-триста ярдов до полной остановки. Руки у нее вцепились в руль, рот широко открыт.

— Собака? — спрашивает меня мистер Ашок. — Собака, так ведь?

Я киваю в знак согласия. Хорошенько не разглядеть. В тусклом свете фонарей чернеет на асфальте неподвижный бесформенный ком. Да и далеко.

Ни единой машины вокруг. Ни души.

— Точно, собака, сэр. Кто же еще. Поехали, мадам. Едем скорее домой.

Вцепившиеся в руль пальцы разжимаются, руки медленно обхватывают голову, зажимают уши…

И она срывается на визг:

— Это была не собака! Это была не… Не сговариваясь, мы с мистером Ашоком действуем четко и слаженно. Он обхватывает ее руками, зажимает рот, вытаскивает с водительского сиденья. А я перебираюсь на свое законное место. Хлопает дверь, я включаю зажигание и гоню во весь дух до самого Гургаона.

Поначалу она вроде успокаивается, но когда мы уже подъезжаем, опять впадает в истерику:

— Надо вернуться!

— Не сходи с ума, Пинки. Мы уже почти приехали. Балрам везет нас домой. Все позади.

— Мы сбили кого-то, Ашоки, — шепчет она. — Надо отвезти пострадавшего в больницу.

— Нет.

Она опять широко разевает рот — вот-вот закричит. Мистер Ашок загребает сразу горсть салфеток из шкатулки и одну за другой пихает ей в рот. Она отплевывается. Хозяин срывает у нее с шеи косынку, туго завязывает кляп и придерживает рукой.

Когда он втаскивает ее в квартиру — дверь открываю я, — рот у нее по-прежнему завязан и заткнут.

Приношу ведро воды и мою машину. И бампер мою, и колеса — на них больше всего кровавых ошметков.

По четвертому разу оттираю покрышки, когда появляется хозяин.

— Ну что?

Показываю ему обрывок зеленой ткани, перемазанный в крови, с кусочками прилипшей плоти.

— Дешевая материя, — говорю. — Так бедняки одевают детей.

— Думаешь, ребенок… — Он не договаривает.

— Хоть бы один писк, сэр. А то ведь ни звука. И тело не шевелилось.

— Господи, Балрам, что же нам теперь делать, что делать? Как это дети бегают по Дели одни в час ночи и никто за ними не смотрит?

И тут замечаю, у него глаза вспыхивают.

— Так, значит, наша жертва из бездомных?

— Из тех, кто живет под эстакадами и мостами, сэр. Я так полагаю, сэр.

— Получается, ее не хватятся?

— Скорее всего, нет, сэр. Вы же знаете, какие они, эти люди Мрака, у них по восемь, девять, десять детей, у некоторых и имен-то нет. Родители — даже если они в Дели и все знают — вряд ли побегут в полицию.

Он сжимает мне плечо — точно так же, как давеча тискал плечи Пинки-мадам.

— Ты прав, Балрам. Это ведь с какой стороны посмотреть. Со своей стороны ты совершенно прав. Но пока все не уляжется…

Он прижимает палец к губам. Я киваю:

— Разумеется, сэр. Доброй ночи, вечер-то нелегкий вышел для вас и Пинки-мадам.

Снимаю свой наряд магараджи и ложусь. Я устал как собака — но на губах у меня играет довольная улыбка слуги, оказавшегося на высоте в трудную для хозяев минуту.

Наутро я, как заведено, протер сиденья в машине, смахнул пыль с ликов богини и со страшилы, покурил в салоне благовониями и еще раз помыл колеса — вдруг просмотрел давеча кровь.

Потом вернулся к себе в комнату и принялся ждать. Только вечером один из шоферов передал мне распоряжение явиться наверх в вестибюль.

В вестибюле меня дожидался Мангуст. Как это он успел так быстро примчаться? Наверное, нанял машину и гнал всю ночь. Мангуст встретил меня широкой улыбкой и хлопнул по плечу. Мы поднялись с ним на лифте в квартиру.

Усевшись за стол, Мангуст сказал:

— Присаживайся, Балрам, располагайся поудобнее. Ты же нам как родной.

Душа у меня наполнилась гордостью. Я присел на корточки, на седьмом небе от счастья. Ну-ка, дорогой хозяин, похвали меня еще раз.

Мангуст закурил (никогда не видел его с сигаретой) и, прищурившись, взглянул на меня.

— Главное, чтобы ты пару дней никуда носа не высовывал из «Букингемского Дворца, корпус В», даже в корпус А. И никому ни слова о том, что случилось.

— Да, сэр.

Он затянулся, не сводя с меня глаз. Повторил:

— Ты нам как родной.

— Да, сэр.

— А теперь ступай вниз и жди в помещении для слуг.

— Да, сэр.

Прошел час, и меня снова вызвали наверх.

Рядом с Мангустом за обеденным столом сидел человек в черном костюме, читал какой-то печатный текст, беззвучно шевеля красными, измазанными в паане губами. Мистер Ашок за закрытой стеклянной дверью говорил по телефону, дверь в комнату Пинки-мадам тоже была закрыта. Распоряжался исключительно Мангуст.

— Присаживайся, Балрам. Располагайся.

— Да, сэр.

Опять я сижу на корточках. На редкость неудобная поза.

— Хочешь паана, Балрам? — спросил Мангуст.

— Нет, сэр.

Он улыбнулся:

— Да ты не стесняйся, Балрам. Ты ведь жуешь паан, правда?

И, повернувшись к черному костюму:

— Угостите его, пожалуйста.

Тэт полез в карман, двумя пальцами достал крошечный зеленый сверточек и уронил в мою протянутую ладонь.

— Это тебе, Балрам. Угощайся.

— Да, сэр. С удовольствием. Благодарю. — Значит, к делу, — произнес костюм. Красная слюна пузырилась у него на губах. — Хорошо.

— Судья позаботился обо всем. Если ваш человек исполнит что положено, нам не о чем беспокоиться.

— Мой человек сделает все, что надо, какие могут быть сомнения. Он нам как родной. Он хороший малый.

— Отлично.

Человек в костюме посмотрел на меня:

— Читать умеешь, парень?

— Да, сэр.

— Так читай. — Он протянул листок бумаги.

К СВЕДЕНИЮ ВСЕХ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫХЛИЦ

Я, Балрам Хальваи, сын Викрама Хальваи, место рождения деревня Лаксмангарх, провинция Гая, чистосердечно заявляю о нижеследующем:

В ночь на двадцать третье января сего года я находился за рулем автомобиля, сбившего неустановленное лицо, или лиц, или лиц и неодушевленные предметы, после чего скрылся с места происшествия, не оказав потерпевшей стороне необходимой помощи. При совершении ДТП иных лиц со мной в машине не было, вся вина за случившееся ложится исключительно на меня. Клянусь всевышним, что настоящее заявление сделано мною добровольно безо всякого принуждения.

Подпись или отпечаток пальца.

(Балрам Хальваи)

Заявлено в присутствии свидетелей:

Кусум Хальваи, проживающей в деревне Лаксмангарх, провинция Гая

Чамандаса Вирмы, адвоката, суд первой инстанции, Дели

Ласково улыбаясь мне, Мангуст объяснил:

— Мы уже поставили в известность твоих родных. Говорили с твоей бабушкой — как, запамятовал, ее зовут?

— …

— Не слышу.

— …м.

— Да, да, Кусум. Я ездил в Лаксмангарх — какая ужасная дорога, правда? — и лично с ней объяснился. Ну и женщина.

Он заулыбался еще шире, потер руки, и я понял, что он говорит правду.

— Она передает тебе, что будет гордиться тобой, ты ведь сделаешь все, как надо. И она выступила в качестве свидетеля. Вот ее отпечаток пальца. Осталось подписать документ тебе, Балрам.

— Если неграмотный, просто приложи палец, — вмешался костюм. — Вот так.

И он потыкал большим пальцем в воздух.

— Он грамотный. Бабушка сказала, он первый в семье, кто умеет читать и писать. Сказала, ты всегда был умницей, Балрам.

Я притворился, что перечитываю документ. Бумага тряслась у меня в руках.

То, что я вам здесь описываю, господин Цзябао, случается с делийскими шоферами чуть ли не каждый день. Сэр, не думайте, я не преувеличиваю.

Будете в Дели, перескажите мою историю какому-нибудь добропорядочному жителю столицы, представителю среднего класса, вот, дескать, каких ужасов вам понарассказывал один шофер, вот как его подставил хозяин. Увидите, как добропорядочный сразу побелеет лицом, как запрыгает его кадык, как он отвернется к окну и постарается поскорее сменить тему.

В тюрьмах Дели полно шоферов, отбывающих срок за хозяев. Мы давно уже покинули свои деревни, но мы сами, наши тела, души и задницы по-прежнему принадлежат хозяевам.

Вот вам плоды демократии, самой демократической в мире.

Ну полное блядство.

Станет ли родня шофера протестовать? Да ничего подобного. Им есть чем гордиться, чем хвастаться. Их мальчик Балрам отсиживает за хозяина. Отличный слуга. Верный, как собака.

А судьи? Разве они не видят, что признание сделано под давлением? О, судьи тоже повязаны. За скромную плату они закроют глаза на вопиющие несоответствия. И все довольны.

Кроме самого шофера.

Все на сегодня, господин Премьер. До трех еще есть время, но лучше мне закончить. При одной мысли обо всем этом безобразии меня зло берет. Еще пойду да перережу горло какому-нибудь богатею.

ПЯТАЯ НОЧЬ

Господин Цзябао,

сэр,

прибудете к нам, вам все уши прожужжат, что это мы, индусы, придумали все на свете от Интернета и яиц вкрутую до космических кораблей. А потом явились британцы и нас обокрали.

Чушь какая. Величайшее изобретение, сделанное в Индии за последние десять тысяч лет, — клетка для петухов.

Посетите старый Дели, загляните на куриный рынок за мечетью Джама Масжид[33], полюбуйтесь на сотни белых кур и разноцветных петухов, плотно упиханных в проволочные клетки, посмотрите, как они кудахчут, клюют друг друга, бьются в тесноте, в ужасе гадят, вдохните жуткий запах — вонь трепещущей в страхе плоти. Мальчишка-продавец за деревянным прилавком с улыбкой расхваливает только что разделанный товар, перемазанный в свежей крови, — вот потроха, вот ножки, вот грудки. Петухи в клетке чуют запах крови, видят разъятых на части сотоварищей, знают, сейчас придет их черед, — и безропотно дожидаются своей участи. Не сопротивляются, не рвутся на свободу.

Люди в этой стране тоже в клетках.

Вот по вечерней дороге Нью-Дели катит рикша, крутит педали, на его хлипкий экипаж водружена гигантская кровать или столешница. Каждый день этот рикша доставляет клиентам мебель. Кровать стоит пять-шесть тысяч рупий. Плюс стулья, плюс кофейный столик — всего получится тысяч десять-пятнадцать. А рикша получает в месяц рупий пятьсот. Он разгрузит заказанную мебель, и вы заплатите ему наличными — толстый пук денег перейдет к нему в руки. Эту пачку он спрячет — в карман рубашки или в потайное место на белье, — и вернется к хозяину, и отдаст ему деньги — рупии не возьмет! Это его зарплата за год, за два, но он не позаимствует из этой суммы ни гроша.

Каждый день вокруг вас по улицам Дели едут машины, в салоне никого, только шофер за баранкой, а на заднем сиденье лежит черный портфель. В портфеле миллион, два миллиона рупий, столько денег шоферу во всю жизнь не видать. Возьми он их — и можно уехать в Австралию, в Америку, куда угодно, начать новую жизнь. Можно будет воплотить заветную мечту — останавливаться в пятизвездочных отелях, которые он до сих пор видел только снаружи. Можно будет съездить с семьей в Гоа или в Англию. А он отвозит черный портфель куда велел хозяин. В целости и сохранности. Почему?

Потому что индусы самые честные люди на свете, как уверяет вас красочная премьерская брошюра? Нет. Просто 99,9 % из нас в клетке. Совсем как наши товарищи но несчастью на торжище в старом Дели.

Только не устраивайте шоферу проверку, обронив монетку-другую. Вряд ли сработает. Мала сумма. Денежка перекочует в карман шоферу. Запросто. А вот из миллиона долларов слуга цента не возьмет. Оставьте черный портфель с миллионом в мумбайском такси — водитель тут же передаст находку в полицию, уверяю вас. (Вернет ли вам деньги полиция — это уже другой вопрос, сэр!) В этой стране хозяева не боятся доверять своим слугам алмазы! Каждый вечер поезд увозит из Сурата[34], где крупнейшие в мире предприятия по огранке и шлифовке алмазов, в Мумбаи людей с дипломатами — это слуги торговцев брильянтами, а в дипломате — товар. Почему бы такому слуге не смыться с портфелем, ведь он не Ганди, а такой же человек, как мы с вами? Да потому что он угодил в Клетку.

В Петушиную Клетку, господин Цзябао. А в Китае такая штука есть? Хотя сомневаюсь, сэр. Правда, у вас есть Коммунистическая партия и тайная полиция, людей арестовывают среди ночи, сажают в тюрьму и даже расстреливают. Так я слышал. А у нас в Индии нет компартии. Нет диктатуры. Нет тайной полиции.

Зато есть Клетка.

Никогда еще за всю историю человечества, господин Цзябао, долг меньшинства перед большинством не был таким громадным. Горстка людей — меньше чем 0,1 % населения — до того вышколила остальные 99,9 %, не менее сильных, талантливых и умных, приучила их к такому безусловному раболепству, что дай большинству право свободно распоряжаться собственной жизнью, как они тут же отвергнут твой дар, да тебя же и проклянут.

Приезжайте, посмотрите сами. Каждое утро миллионы людей встают с рассветом, в грязных, переполненных автобусах едут на работу в шикарный хозяйский дом, где за жалкие гроши наводят чистоту, моют посуду, ухаживают за садом, кормят хозяйских детей, растирают хозяйские ноги. Я не испытываю никакой зависти к богачам из Америки или Англии: разве у них есть слуги? Разве они понимают толк в том, что такое благоустроенный быт? Ни бельмеса они в этом не смыслят.

Думающий человек вроде вас, господин Премьер, сразу задаст два вопроса.

Почему Петушиные Клетки безотказно срабатывают? Что удерживает в них людей?

И потом: может ли человек вырваться? Что, если в один прекрасный день шофер сбежит с деньгами хозяина? Какая жизнь его ждет?

Отвечаю на оба вопроса, сэр.

Первое. Человека держит в клетке не что иное, как честь и гордость нашего народа, драгоценный сосуд любви и самопожертвования, коему наверняка отведено достойное место в хвалебной оде, которую вам вручил наш премьер. То есть индийская семья.

Второе. Вырваться на свободу может тот, кто готов отдать свою семью на растерзание. Его близких хозяева будут жестоко преследовать, избивать до смерти, жечь заживо. Разве нормальный человек способен на такое? Только мерзкий выродок.

Какой-нибудь Белый Тигр. Послушайте, сэр, как пробиваются наверх из низов.

* * *

Возвращаюсь к основной теме.

В Нью-Дели, в национальном зоопарке, над клеткой, где сидит белый тигр, висит табличка: «Представь себе, что ты сам в клетке».

Когда я увидел эту надпись, мне даже смешно стало.

Тоже мне задачка. И что тут такого? Представил. Легко.

День-деньской торчал я в своей одиночке, скрючившись под накомарником. Выйти куда-нибудь страшно. Никто не звонит, не велит подогнать машину. Никто мной не интересуется.

Все, жизнь кончена. Я сяду в тюрьму за убийство, которого не совершал. Я трясся от страха, но мне и в голову не пришло сбежать. Или там пойти к судье и рассказать правду. Клетка не пускала.

Каково мне придется в тюрьме? — никак не шло у меня из головы. Как мне вести себя с сокамерниками, сильными, волосатыми, грязными?

Мне вспомнилась история из еженедельника «Убийство»: некто уверял соседей по камере, что у него СПИД, только бы не опустили. Где же этот номер, уж я бы и текст вызубрил, и жесты заучил! Хотя… вдруг меня примут за педика, если скажу про СПИД? Вот уж тогда мерзавцы натешатся вволю.

Положение у меня было безвыходное. Сквозь ячейки сетки я беспомощно глядел на отпечатки ладоней безымянного строителя на штукатурке.

— Мышонок!

На пороге комнаты появился Меченый.

— Твой хозяин уже звонок оборвал.

Я упал на подушку. Меченый подошел к кровати, прислонил к накомарнику свое темное лицо и розовые губы.

— Мышонок, ты заболел? Тиф? Холера? Лихорадка денге?

— Да нет. Я здоров.

— Рад слышать, — осклабился он перед тем, как удалиться.

Наверх я тащился точно приговоренный к смерти на виселицу. Ступенька, еще ступенька, вестибюль, лифт… Вот и тринадцатый этаж.

Дверь открыл Мангуст. Ни тени улыбки на губах, лицо непроницаемое.

— Сколько можно тебя ждать? Отец приехал. Хочет поговорить с тобой.

Сердце у меня забилось. Так Аист здесь? Вот кто спасет меня! Уж от него будет больше проку, чем от двух его сыновей. Он — хозяин старой закваски и сумеет защитить слугу.

Аист развалился на диване, вытянув бледные ноги. Завидев меня, он заулыбался, и я подумал: «Это он потому, что спас меня!»

Оказалось, ничего подобного. Будет он забивать себе голову всякой чепухой вроде моей судьбы. Есть вещи поважнее. Вот, например:

— А-а-а, Балрам. Разотри-ка мне хорошенько ноги. Дорога такая долгая. На поезде пришлось ехать.

Руки у меня ходили ходуном, я слишком сильно пустил горячую воду и забрызгал собственные ноги. Они тоже тряслись — только сейчас заметил, — прямо колени подгибались. И струйка мочи стекала по ляжке.

Я глубоко вдохнул, изобразил радостную улыбку и с тазиком в руках приблизился к Аисту.

— Позвольте ваши ноги, сэр.

— О, — только и сказал он, закрыл глаза и сладко застонал. И чем блаженнее он стонал, тем пуще я старался. Теперь у меня тряслось все тело и сама собою качалась голова.

Мангуст и мистер Ашок сидели у телеэкрана и резались в какую-то компьютерную игру.

Дверь в спальню распахнулась, и на пороге показалась Пинки-мадам. Ненакрашенная, под глазами синяки, лоб весь в морщинах.

Увидев меня, Пинки-мадам оживилась.

— А шофера вы поставили в известность? — спрашивает.

Аист промолчал. Мангуст и мистер Ашок не отрывались от экрана.

— Никто так ничего ему и не сказал? Ну что за блядство! Его же посадить собирались!

— Надо ему сказать, — отреагировал мистер Ашок, а Мангуст бровью не повел.

— Ладно, — процедил он наконец. Мистер Ашок повернулся ко мне:

— У нас есть свой человек в полиции, и он передал, что свидетелей нет. Так что, Балрам, твоя помощь не понадобилась.

У меня гора с плеч свалилась. Тазик под руками вдруг сильно накренился, вода пролилась. Я засуетился. Аист открыл глаза, тюкнул меня по башке и вновь зажмурился.

Пинки-мадам бросилась в свою комнату и захлопнула за собой дверь. (Кто бы мог подумать, господин Цзябао, что изо всей семьи только у нее, у дамочки в короткой юбчонке, пробудится совесть?)

Аист заморгал и проводил ее тяжелым взглядом.

— Совсем рехнулась эта женщина. Хочет разыскать родственников девочки и заплатить им. Чистое безумие. Можно подумать, мы все здесь убийцы.

Он сурово поглядел на мистера Ашока:

— Жену надо держать в узде, сынок. Как мы в деревне.

Опять шлепнул меня по голове:

— Вода остыла.

Еще целых три дня я растирал ему ноги. Однажды утром у Аиста заболел живот, и Мангуст велел отвезти отца в «Макс» — одну из самых знаменитых в Дели частных больниц. Со своего места за рулем я смотрел, как Мангуст и старик входят в сверкающую стеклянную дверь. Туда-сюда сновали доктора в белых халатах. В вестибюле была чистота словно в пятизвездочной гостинице.

Назавтра я отвез Аиста с Мангустом на вокзал. Купил хозяевам лакомств в дорогу, проводил до вагона, подождал, пока поезд тронется, вернулся домой, помыл машину. А потом отправился в ближайший храм Ханумана и вознес благодарственную молитву.

Смертельно усталый, забрался под свой накомарник и провалился в сон.

Проснулся от того, что кто-то в моей комнате зажигал и гасил свет.

Это была Пинки-мадам.

— Собирайся. Отвезешь меня.

— Да, мадам. — Я протер глаза. — Который час?

Она прижала палец к губам.

Я встал, натянул рубашку, сел за руль, подогнал машину к подъезду. В руке хозяйка держала чемодан.

— Куда? — спросил я. Было два часа ночи. Она сказала.

— А сэр?

— Езжай давай.

Я отвез ее в аэропорт. Больше вопросов не задавал. Когда мы прибыли на место, она сунула мне бурый конверт, хлопнула дверью и была такова.

Вот так, Ваше Превосходительство, распался брак моего хозяина.

У других шоферов есть свои приемчики, как продлить хозяевам семейное счастье. Один мне рассказывал, мол, когда ругаются, еду быстро, чтоб поскорее добраться до дома, а когда нежничают, сбавляю скорость. Если орут друг на друга, спрашиваю о какой-нибудь чепухе, если целуются, включаю музыку.

Меня немного мучает совесть, ведь они разошлись, когда я работал у них.

Наутро мистер Ашок вызвал меня в квартиру. Стучу, он хватает меня за ворот и втаскивает в гостиную.

— Почему ты не сказал мне, что она собралась уехать? — Да так вцепился, чуть не задушил. — Почему сразу не разбудил меня?

— Сэр, она сказала… сказала…

Он притиснул меня к балконной решетке, мое тело нависло над пропастью, еще чуть-чуть, и я бы полетел вниз. В ужасе я сжался и толкнул его ногами в грудь — он отлетел к сдвижной балконной двери. Оба мы задыхались.

— Сэр, я не виноват перед вами! — закричал я. — Слыхом не слыхивал, чтобы женщина всерьез бросила мужа! Разве что по телевизору, но чтобы в реальной жизни? Я выполнял, что она велела, вот и все!

На балкон села ворона и каркнула. Мы уставились на нее.

Приступ ярости у хозяина миновал. Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Я бросился вниз, к себе. Сел на кровать и застыл. Досчитал до десяти, убедился, что хозяин за мной не погнался, вытащил из-под кровати бурый конверт и открыл.

Он был набит сотенными банкнотами.

47 бумажек.

4700 рупий.

Я бросил конверт обратно под кровать: кто-то приближался к моей одиночке.

Вошел Меченый, и с ним еще три шофера.

— Выкладывай, Мышонок.

Незваные гости расположились вокруг меня.

— Что выкладывать-то?

— Швейцар проболтался. Шило в мешке не утаишь, Мышонок. Ты ночью уехал куда-то с женщиной, а вернулся один. Она его бросила, да?

— Не понимаю, о чем ты.

— Не темни, Мышонок. У них были нелады, мы в курсе. И ты увозишь ее куда-то ночью. В аэропорт? Она улетела, ведь так? В наше время в какого богатого ни плюнь — расходится с женой. Уж эти мне богачи… — Он покачал головой, презрительно скривил губы, обнажив красные, гнилые, изъеденные пааном десны. — Бог, брак, семья — для них пустой звук.

— Она просто решила подышать свежим воздухом. Прошвырнулись, и я привез ее обратно. Твой швейцар пусть глаза протрет.

— Хранишь тайну, Мышонок. Верный слуга. Таких уж больше нет.

Я прождал все утро — звонок молчал. Я поднялся на тринадцатый этаж и позвонил. Открыл дверь он, глаза красные.

— Что такое?

— Ничего, сэр. Я пришел… чтобы приготовить вам обед.

— В этом нет нужды, — говорит. (Я-то думал, извинится, — ничего подобного.)

— Сэр, вам надо есть. Голодать вредно для здоровья… Прошу вас, сэр.

Он вздохнул и впустил меня.

— Теперь, когда жена сбежала, кто ж о нем позаботится, кроме меня? Это мой долг. Накормить, уложить в постель, проследить, чтоб не похудел.

Я приготовил обед. Подал. Вымыл посуду. С чистой совестью отправился вниз и принялся ждать.

Звонок молчал.

Часов в восемь я опять вызвал лифт. Прислонил ухо к двери квартиры. Прислушался. Тишина. Ни звука.

Я позвонил. Никакого ответа. Я знал, он там. Кому, как не шоферу, знать, где хозяин? Куда он, туда и я.

Дверь была не заперта. Я вошел.

Он лежал с закрытыми глазами на диване под фотографией двух шпицев, на столике красного дерева подле дивана — бутылка.

Я понюхал горлышко. Виски. Чуть на донышке. Я поднес бутылку к губам и допил остатки.

— Сэр, — сказал я.

Ноль внимания. Я принялся его трясти. Отвесил пощечину. Он почмокал, провел языком по губам. Я еще раз шлепнул его по щеке. Хотя он и так уже почти проснулся.

Слуги — они такие, господин Цзябао. Есть у них свои невинные развлечения. Отхлестать бесчувственного хозяина по щекам. Потоптать ногами подушки. Помочиться в горшки с комнатными растениями. Отлупить домашнюю собачку. Что-нибудь в этом духе.

Я отволок тело в спальню, укрыл одеялом, выключил свет и спустился вниз. Сегодня точно никуда не поедем. Схожу-ка я в «Магазин английских спиртных напитков». А то что-то у меня от хозяйского виски жажда разыгралась.

На следующий вечер все повторилось.

На третий день он снова напился. Но сознания не терял.

— Поехали куда-нибудь, — говорит. — Куда хочешь. По магазинам. По гостиницам. Куда угодно.

Мы покружили вокруг отелей и торговых центров Гургаона. Он, нахохлившись, уныло сидел на заднем сиденье. Даже по сотовому ни с кем не говорил.

Когда в жизни хозяина воцаряется хаос, в жизни слуги происходит в точности то же самое.

«Может, ему до смерти надоел Дели? — подумал я. — Может, ему хочется обратно в Дханбад? А что тогда будет со мной?»

У меня скрутило кишки. Я даже испугался, что обгажусь прямо здесь, в машине.

— Остановись, — прохрипел он.

Распахнул дверь, схватился за живот, сложился пополам — и его обильно вырвало на дорогу.

Я вытер ему рот ладонью, помог выйти, похлопал по спине. Мимо нас с ревом проносились машины.

— Вы слишком много выпили, сэр.

— Почему люди пьют, Балрам?

— Не знаю, сэр.

— Ну да, ты ведь из касты трезвенников… Ну так я тебе скажу, Балрам. Люди пьют, потому что им опротивела жизнь. Мне казалось, каста и религия в наше время не имеют значения. Отец сказал мне — не женись на женщине другой веры, на что я ему…

Мистер Ашок резко отвернулся, набычился, но рвоты на сей раз не последовало.

— Порой я не понимаю, Балрам, зачем мы живем. Серьезно, не понимаю…

Сердце у меня екнуло. Как это зачем ты живешь? А вот чтобы платить мне три с половиной тысячи рупий в месяц. Коли помрешь, кто мне заплатит?

— Надо верить в Бога, сэр. Искренне верить. Моя бабушка говорит — поверишь в Бога, тебе улыбнется удача.

— Это правда. Без веры никуда, — всхлипнул он.

— Жил однажды человек, который потерял веру. Знаете, что тогда случилось?

— Что?

— У него буйвол околел.

— Ясно, — засмеялся мистер Ашок.

— Да, сэр, взял и околел. А на следующий день этот человек сказал: моя вера вернулась ко мне, и попросил у Бога прощения. Угадайте, что произошло тогда?

— Буйвол воскрес?

— Точно!

Он опять засмеялся. Я подкинул ему еще историю в том же духе, и он посмеялся еще.

Такие теплые отношения между хозяином и слугой — где это видано? Он был такой беспомощный, такой потерянный, и мне вдруг стало его страшно жалко. Вся обида за то, что он накинулся на меня после побега Пинки-мадам и чуть не убил, прошла. Это Пинки-мадам во всем виновата. Мистер Ашок ни при чем.

Я долго заговаривал ему зубы, пичкал мудрыми деревенскими притчами — половину я слышал от бабушки, другую половину придумал сам на ходу, — а он согласно кивал в ответ. Ну точно сцена из «Бхагавадгиты»[35], когда наш повелитель Кришна — вот вам еще один знаменитый шофер, оставивший след в истории, — тормозит колесницу и делится со своим седоком премудростями насчет жизни и войны. Я пускался в рассуждения, я шутил, я возвышал голос, даже песню спел — только бы мистеру Ашоку стало повеселее.

«Малыш, — думал я, поглаживая хозяина по спине, когда его снова вырвало, — жалкий ты мой».

Приступы рвоты следовали один за другим, я вытирал ему ладонью губы, ворковал на ухо ласковые слова. Сердце мое сжималось от жалости, и я уже не знал, где у меня искреннее чувство, а где хитрый расчет. Да и ни один слуга, коснись его отношений с хозяином, не скажет точно, что идет от души, а что от головы.

И что на переднем плане — ненависть или любовь?

Не все так просто в петушиной клетке, в самом себе поди разберись.

Утром я отправился в придорожный храм у нас в Гургаоне, положил рупию перед двумя местными истуканами и попросил их вернуть Пинки-мадам и чтобы они с мистером Ашоком жили долго и счастливо. И никуда не уезжали из Дели.

* * *

Через неделю приехал из Дханбада Мангуст. Мы с мистером Ашоком встретили его на вокзале.

С его прибытием для меня все изменилось. Теплым отношениям между мной и мистером Ашоком сразу настал конец, золотые денечки близости канули в прошлое.

Снова я был только шофер. Снова мне оставалось только подслушивать.

— Я говорил с ней вчера вечером. В Индию она не вернется. Ее родители только рады. Тут всего один выход.

— Не волнуйся, Ашок. Все идет нормально. Не звони ей больше. Я сам проведу все переговоры из Дханбада. Если ей вдруг понадобятся твои деньги, я мягко намекну насчет ДТП.

— Я расстроен не из-за денег, Мукеш.

— Знаю, знаю.

Мангуст положил руку мистеру Ашоку на плечо — как, бывало, Кишан мне.

Мы проезжали мимо трущоб — длинных рядов палаток, служивших приютом строительным рабочим. Мангуст что-то говорил, но мистер Ашок его не слушал, глядел в окно.

Я посмотрел в ту же сторону. Мимо промелькнула освещенная изнутри палатка: три тени — муж, жена и ребенок — собрались вокруг семейного очага. Семейного — почему-то это особенно чувствовалось. Я понял, что переживает сейчас мистер Ашок.

Он приподнял руку — вот сейчас коснется меня — и обнял Мангуста за плечи.

— В Америке я считал семью обузой, не стану отрицать. Когда вы с отцом уговаривали меня не брать Пинки в жены, так как она из другой касты, я пришел в бешенство, не стану отрицать. Но ведь без семьи мы ничто. Пустое место. Пять ночей рядом со мной не было никого, только шофер. И вот наконец появился ты, близкая душа.

Я поднялся вместе с ними в квартиру, Мангуст велел накормить их, и я приготовил даал, чапати и окру[36], и накрыл на стол, и вымыл потом посуду.

За ужином Мангуст сказал:

— Если тоска заедает, Ашок, попробуй заняться йогой и медитацией. На телевидении есть мастер-класс йоги, каждое утро ведущий программы делает вот так…

Он прикрыл глаза, вдохнул и медленно выдохнул:

— О-о-о-о-о-о-ом.

Когда я, вытирая руки о штаны, вышел из кухни, Мангуст сказал:

— Подожди-ка.

Достал из кармана конверт и, широко улыбаясь, будто награду вручить собирался, помахал им в воздухе:

— Тебе письмо от бабушки.

И взялся вскрывать конверт своим толстым черным пальцем.

— Не извольте беспокоиться, сэр, я умею читать, — говорю.

Только Мангуст уже держал раскрытое письмо перед собой.

— Надо ли тебе читать чужое письмо? — спросил мистер Ашок. — Нехорошо получается.

По-английски спросил. Но я догадался, о чем речь.

И что ему ответил брат, догадался:

— Да он не против. Ему как с гуся вода. Он не понимает, не чувствует, что такое тайна переписки, да и вообще частная жизнь. В деревне у них одно помещение на всех, в нем и спят и трахаются у всех на глазах. Поверь мне, он не против.

И Мангуст повернулся к свету и прочел вслух:

Дорогой внук! Это письмо я попросила написать господина Кришну, учителя. Он тебя вспоминает с любовью, помнит твое детское прозвище: Белый Тигр. Живется нам здесь нелегко. Дожди не выпали. Попроси у хозяина прибавки, скажи, семья в беде. И не забывай высылать домой деньги.

Мангуст поднял глаза от бумажки:

— У всех слуг одна забота. Деньги, деньги, деньги. Им все мало. Одно название, что слуги. Натуральные кровопийцы.

Он продолжил читать:

Твоему брату Кишану я сказала: «Пора пришла» — и он, послушный внук, женился. Тебе я указывать не стану. Ты не такой, как все. Ты вдумчивый и в этом похож на свою мать. С самого детства ты задумывался, встанешь, бывало, у пруда и уставишься, открыв рот, на Черный Форт, днем ли, ночью ли. Так что я не говорю тебе: «Пора пришла», ты сам подумай о радостях семейной жизни. Да и всем твоим близким станет лучше. Ведь когда люди женятся, дожди делаются обильнее. Буйволица как следует откормится и даст больше молока. Это все знают. Мы так гордимся тобой, тем, что ты в городе. Но ты и о нас подумай тоже, не только о себе. Непременно приезжай и отведай моей курицы с карри, а то найдем тебе невесту, и тебя не спросим. Твоя любящая бабушка Кусум.

Мангуст уже собирался было отдать письмо мне, но мистер Ашок выхватил у него листок и перечел.

— Они порой такие трогательные, эти деревенские, — как бы оправдываясь, произнес он.

На следующий день я отвез Мангуста на вокзал, и опять купил ему досу, любимое лакомство, и повыковырял картошку, и побросал на рельсы. Пока я стоял на перроне, хозяин прикончил досу, а мыши внизу на шпалах — картошку.

Вернулся домой, поднялся на лифте на тринадцатый этаж.

Дверь была приоткрыта. Я постучал и вошел.

И сразу крикнул:

— Сэр, да вы что!

Мистер Ашок сидел, погрузив ноги в тазик, и сам себе делал массаж.

— Что же вы мне не сказали! — Я кинулся к тазику. — Сейчас я вам разотру ноги.

— Не надо! — рявкнул он.

— Сэр, это моя обязанность, не ваша! Стыд-то какой! — Я погрузил руки в грязную воду и ухватил его за лодыжку.

— Нет!

Он оттолкнул ногой тазик — вода разлилась по всему полу.

— Сколько же в вас дури, люди! — сказал негромко. И, указывая на дверь, прорычал: — Убирайся! Оставь меня в покое хоть на пять минут! Будь так любезен!

* * *

В тот вечер я отвез его в торговую галерею. Из машины выходить не стал, к компании шоферов не присоединился.

В Гургаоне, куда ни кинь взгляд, стройплощадка; работа не утихает и ночью: горят прожектора, пыль клубится над котлованами, леса карабкаются выше и выше, бледными тенями снуют люди и вьючные животные, надрываясь под тяжестью щебня и кирпичей.

Человек вел по стройке осла, с обеих сторон ярко-красного седла свисали две металлические бадьи, доверху заполненные щебнем. За верховодом семенили два осла поменьше, тоже с нагруженными бадьями. Эти двое шли не так быстро, и крупный осел то и дело останавливался и оборачивался, выказывая что-то очень похожее на родительское беспокойство.

Я сразу понял, что меня тревожило.

Послушаться Кусум? Жениться? Ни за что! Она шантажирует меня, нарочно передала свое письмо через Мангуста. Попробуй, мол, ослушаться, сразу сообщу мистеру Ашоку, что денег не шлешь.

Правда, с другой стороны, у меня будет женщина, — а то уже давно ни с кем ничего, прямо невтерпеж. Стоит вонзить клюв в невинную девчонку лет этак семнадцати-восемнадцати, и все болезни, душевные и физические, как рукой снимет, это всем известно. Потом, за невестой дадут хорошее приданое, уж Кусум постарается. Золото высшей пробы, новенькие банкноты. Кое-что перепадет и мне. У женитьбы есть и хорошая сторона.

А есть и плохая.

Посмотри на осла, сказал я себе. Вот что тебя ждет. И твоих детей. Чему ты их научишь? Таскать грузы для богатых?

Я положил руки на руль и с такой силой сжал пальцы, будто хотел кого-то задушить.

И как это я, непрошеный, кинулся растирать мистеру Ашоку ноги! Никто меня не заставлял. Что это мне в голову взбрело? В чем причина? А в том, что лакей жил во мне с младенчества, его вбивали мне в голову гвоздь за гвоздем, он въелся мне в плоть, отравил кровь, как нечистоты и промышленные стоки отравили воды Ганга.

Из памяти всплыла картина: белые ноги пожирает пламя.

Ни за что!

Я задрал ноги на сиденье, принял позу лотоса и, приговаривая: «Ом», погрузился в медитацию.

Сколько я просидел в машине, опустив веки и скрестив ноги, словно Будда, не знаю. Хихиканье и какой-то скрип заставили меня открыть глаза. Все шоферы столпились вокруг моей машины, какой-то болван поскребся в окно. Кто-то приметил меня в позе лотоса и кликнул других. На меня смотрели как на зверя в зоопарке.

Я мигом спустил ноги с подушки, заулыбался, вышел из машины. Меня встретили тычками, и хлопаньем по плечу и взрывами смеха, а я только смущенно бормотал, потупив взор:

— Ну что вы, в самом деле, телевизор не смотрите? Такое там на каждом шагу. Сами попробуйте.

Петушиная Клетка делает свое дело. Слугам очень не по душе, если кто-то из них пускается на выдумки. Глядишь, еще, чего доброго, изобретателем заделается. Или предпринимателем.

Такова печальная правда, господин Премьер.

Клетка охраняется изнутри.

Прошу прощения, господин Премьер, телефон звонит. Я на минуточку.

* * *

Извините, вынужден прерваться, хотя еще только 1.32. Произошло ЧП — без меня не обойтись. Я вернусь — уж вы поверьте.

ШЕСТОЕ УТРО

Прошу прощения, Ваше Превосходительство, за длительное отсутствие на посту. Сейчас 6.20, меня не было на месте целых пять часов. К сожалению, в технологии моей аутсорсинговой компании произошел сбой, способный нанести ущерб ее репутации.

Весьма серьезный сбой, сэр. В аварии погиб человек. (Не подумайте плохого, лично я тут ни при чем. Но об этом позже.)

Извините, еще минуточку, только включу вентилятор — весь вспотел. С вашего позволения, сяду на пол прямо под струю воздуха и полюбуюсь, как лопасти дробят свет люстры.

Расскажу-ка я вам, как большой город испортил меня — милого деревенского простачка, как превратил хорошего парня в злобного циничного пройдоху, способного на любую подлость.

Хотя сначала дурные перемены настигли мистера Ашока и только вслед за ним — меня. Какой он был чистый безгрешный человек, когда только вернулся из Америки, и как жизнь в Дели развратила его! А куда конь с копытом, туда и рак с клешней, — куда хозяин «Хонды Сити», туда и шофер.

Я-то думал, что знаю мистера Ашока, сэр. Типичное заблуждение слуги.

Стоило брату уехать, как он резко изменился. Напялил черную рубашку, расстегнул верхнюю пуговицу и поменял одеколон.

— В галерею, сэр?

— Да.

— А в какую, сэр? В ту, что ездила мадам? Но мистер Ашок не клюет на наживку.

Набирает номер на своем сотовом и бурчит:

— «Сахара Молл», Балрам.

— Любимое место мадам, сэр.

— Прекрати на каждом шагу поминать мадам.

Мы встали у торгового центра, я вышел из машины и принялся ждать. Чем он там таким занимается? Над входом мигали красные огни, и я догадался: здесь дискотека. К двери тянулась очередь, сплошь молодежь, парни и девушки. Мне не терпелось поглазеть на наряды городских девчонок.

Мистер Ашок скоро вышел — один. Все-таки порядочный человек, вздохнул я с облегчением.

— Домой, сэр?

— Пока нет. Отвези меня в отель «Шератон».

Этим вечером город был какой-то не такой.

Как это я раньше не замечал, сколько размалеванных женщин стоят по обочинам дорог? Как это я раньше не замечал, сколько мужчин притормаживают рядом с ними свои авто и договариваются о цене?

Я зажмурился и покрутил головой.

Что это со мной сегодня?

Ответ нашелся сразу — и смутил меня до глубины души. Пожалуй, мистера Ашока тоже. Я остановился на светофоре. Улицу переходила шикарная девчонка, ее большие груди — прыг-скок — подрагивали под блузкой. Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел в нем глаза мистера Ашока, которые — прыг-скок — жадно следили за ней.

Ага! Попался, голубчик! — мелькнуло у меня.

Ага! Попался, голубчик! — читалось в его веселом взгляде.

Мы с ним застукали друг друга.

Неужто никто не заметил, господин Цзябао, до чего бесстыжим порой бывает автомобильное зеркало? Когда хозяин и шофер встречаются в нем глазами, будто приоткрывается потайная дверь, и они предстают друг перед другом совершенно голые!

Я залился краской. К счастью, зажегся зеленый и я поехал дальше.

Больше не буду смотреть сегодня в зеркало, пообещал я себе. Я понял, почему город нынче какой-то не такой, — у меня клюв был торчком.

Все потому, что мистер Ашок изнемогал от похоти. А в герметично закрытой машине хозяин и шофер слились в одно целое.

Вот и гостиница «Мория Шератон». Пришел конец моим мучениям.

В Дели полно шикарных пятизвездочных гостиниц. По части канализации и транспортных колец в Пекине вы, может, и впереди, но уж по роскошным отелям вам Дели не переплюнуть. «Шератон», «Империал», «Тадж Палас», «Тадж Мансингх», «Оберой», «Интерконтиненталь» — всех и не перечислишь. Бангалорские-то пятизвездочные мне известны куда как хорошо, столько тысяч рупий потрачено на кебабы из курятины, баранины, говядины в их ресторанах и на шлюх всех национальностей в их барах, но делийские пять звезд остались для меня загадкой. То есть бывать-то я там бывал, но никогда не входил через парадный вход. Да и кто бы меня впустил? Толстый швейцар с напомаженными усами и бородой, голову которого украшает смешной красный тюрбан и который мнит себя важной шишкой, потому что с ним любят фотографироваться американские туристы? Да он только пальцем погрозит — и шофера поминай как звали!

Такая уж наша судьбина. Всякий, кому не лень, шофером помыкает.

В каждом пятизвездочном притоне свои строгие правила, где водитель с машиной должен дожидаться хозяина. Бывает, на подземной парковке. Бывает, за отелем. Бывает, перед гостиницей под деревьями. Сидишь и ждешь. Два часа сидишь, и три, и четыре. Зеваешь, маешься от безделья. Пока толстяк в красном тюрбане не прорычит в микрофон:

— Водитель такой-то, подъехать к стеклянной двери. Хозяин ждет. Водитель такой-то, срочно подъехать.

Шоферы, как водится, собрались в кружок неподалеку от стоянки, поигрывают ключами, жуют паан, травят байки, мочатся. Присели на корточки, как обезьяны, и галдят.

Меченый расположился в сторонке, уткнулся в журнал. На обложке свежего выпуска раздетая красавица лежит в кровати, а любовник занес над ней нож.

ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК «УБИЙСТВО»

4,50 ЗА ВЫПУСК

ТОЛЬКО У НАС ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ:

«ОН ВОЗЖЕЛАЛ ЖЕНУ ХОЗЯИНА!»

УБИЙСТВО. ИЗНАСИЛОВАНИЕ. МЕСТЬ

— Подумал над тем, что я сказал, Мышонок? — спрашивает Меченый, не отрываясь от журнала. — Насчет того, как ублажить твоего хозяина? Гашиш, девочки, мячики для гольфа? Фирменные мячики для гольфа прямо из американского консульства?

— Он не такой.

Изъеденные болезнью губы кривятся в улыбке:

— Все такие. Сказать секрет? Моему хозяину нравятся киноактрисы. Притащит такую в отель в Джангпуре, там еще буква «Т» на крыше, и оттрахает.

Он называет имена трех «оттраханных» актрис.

— А днем весь из себя чинный-скромный, никогда и не подумаешь. Один я в курсе. И вот что я тебе скажу — все хозяева одинаковы. Сам убедишься. Присаживайся, почитаем вместе.

В молчании читаем. На третьем рассказике отхожу к деревьям отлить. Меченый присоединяется ко мне.

Две струи орошают ствол.

— У меня к тебе вопрос.

— Опять про городских девчонок?

— Нет. Скажи мне… что бывает со старыми шоферами?

— А?

— Ну, добьюсь я чего-нибудь на старости лет? Хватит мне денег, чтобы купить дом, открыть свое дело?

— Значит, так. Шофера держат, пока ему не стукнет полтинник. Ну пятьдесят пять. Потом садится зрение, и тебя выкидывают. Значит, у тебя в запасе лет тридцать, Мышонок. Если начнешь откладывать прямо сейчас, под старость сможешь купить себе домик где-нибудь в трущобе. Если ты не дурак и у тебя есть левый заработок, хватит и на то, чтобы отдать сына в хорошую школу. Научится английскому, сможет поступить в университет. Это самый лучший вариант Домик в трущобе, сын в колледже.

— А какой самый худший?

— Выпьешь сырой воды — подхватишь тиф. Хозяин ни с того ни с сего тебя уволит. В аварию попадешь. Да мало ли что еще.

Он кладет руку мне на плечо:

— И у меня к тебе вопрос, Мышонок. С тобой все в порядке?

Смотрю на него искоса.

— Все отлично. А почему ты спрашиваешь?

— Разговоры идут. Ты, случаем, не рехнулся? Сидишь в хозяйской машине один, говоришь сам с собой, к нам ни ногой, нос от всех воротишь… Знаешь, что тебе нужно? Женщина. Видел палаточный городок за Галереей? Там бабы как на подбор, пухлые, красивые. Кое-кто из наших раз в неделю пользуется услугами. И тебе не помешает.

ВОДИТЕЛЬ БАЛРАМ! — звучит громогласный призыв из динамика. Это Красный Тюрбан старается, и голос такой торжественный, дальше некуда.

ВОДИТЕЛЬ БАЛРАМ, НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ К ГЛАВНОМУ ВХОДУ! ХОЗЯИН ЖДЕТ!

Мигом застегиваюсь, срываюсь с места и бегу, вытирая мокрые пальцы о штаны.

Подъезжаю к парадному входу. Мистер Ашок прохаживается в обнимку с какой-то девушкой.

Глаза у нее раскосые, кожа желтоватая. Непалка. Не его касты, не его круга. Склонившись над сиденьем — я сам его начищал, — она втягивает носом воздух и запрыгивает на подушку.

Мистер Ашок обнимает девушку за обнаженные плечи. Отвожу взгляд от зеркала.

Никогда не одобрял, чтобы в машине безобразничали, господин Цзябао.

Но по одному тому, как перемешались ароматы духов и одеколона, стало ясно, что творится за моей спиной.

Думал, едем домой, ан нет. Представление продолжается. Катим в киноцентр «Сакет».

Киноцентр огромный, сэр. Десять, не то двенадцать залов. Вход в каждый — 150 рупий с хвостиком. Да-да, сто пятьдесят рупий! И, кроме кино, еще масса заведений, есть где покушать — побаловаться пивом — выпить кофе — потанцевать — снять девушку. Этакий кусочек Америки в Индии.

А рядом, сразу за последним сверкающим огнями кафе, — второй центр. Каждый крупный магазин в Дели на самом деле состоит из двух магазинов — получше и поплоше. Тот, что поплоше, понятное дело, помещается на задах того, что получше.

Его клиенты — слуги. Сразу прохожу во второй торговый центр, иду вдоль выстроившихся в ряд ресторанчиков, чайных, гигантских сковородок, на которых поджаривается хлеб. Здесь питаются те, кто работает в кинозалах, билетеры, уборщики. Здесь ночуют нищие.

Беру чай, вада[37] с картошкой и сажусь под баньяном.

— Брат, дай три рупии, — тянет руку тощая старуха.

— Мать, я не из богатых, иди на ту сторону и проси у них.

— Брат…

— Дай мне поесть! Оставь меня в покое!

Она отходит. Откуда ни возьмись появляется точильщик, вместе со своим колесом с ножным приводом располагается в двух шагах от меня, берет сразу два ножа и принимается за дело. Искры от затачиваемых ножей не долетают до меня совсем чуть-чуть.

— Нашел же место, брат! — говорю я ему. — Не видишь — здесь человек ест?

Он прерывается, тупо моргает, потом опять берется за работу. Будто и не слышал.

Швыряю картошку прямо ему под ноги и плетусь назад.

— Сколько в вас дури, люди!

Нищенка семенит неподалеку от меня. Она одергивает сари, намечает жертву, кто с виду побогаче, набирает в грудь воздуха и начинает свое вечное:

— Подай, сестра. Хоть три рупии. С самого утра ни крошки во рту не было…

Перед торговыми павильонами — словно мандала вокруг священного огня на свадьбе — возвышается целый штабель книг. За книжными бастионами почти не видно хозяина — сидит посередке на стопке журналов и ноги скрестил, ну вылитый священнослужитель. К книгам меня тянет словно магнитом, но жрец сразу охлаждает мой пыл:

— Все книги на английском.

— Да ну?

— Читаешь по-английски?

— А ты сам? — парирую я.

В точку. Тон разговора сразу меняется. То слуга обращался к слуге, а теперь человек беседует с человеком. Торговец оглядывает меня с головы до ног и сообщает со сладкой улыбкой, словно осмотр доставил ему удовольствие:

— Нет.

— А как же ты, не зная английского, торгуешь книгами?

— Зато я знаю, где какая, по обложке. Вот это «Гарри Поттер». Вот Джеймс Хедли Чейз. Это Калиль Джибран, это Адольф Гитлер, это Десмонд Бегли. Вот книга про радости секса. В один прекрасный день мне подсунули «Гарри Поттера», у которого обложка была как у Гитлера. Целую неделю я с ним промучился.

— Я постою рядом, ладно? У меня была как-то книжка. В детстве.

— Ладно. Располагайся.

Он торгует, я бью баклуши. От книг, даже если они на иностранном языке, будто электрические импульсы исходят. Точно вам говорю, Ваше Превосходительство. Типа увидел толпу девушек в облегающих джинсах, и у тебя встал.

Только эти импульсы воздействуют на мозг.

Мысли всякие появляются.

Я задумался о буром конверте, который получил от Пинки-мадам.

4700 рупий.

Странная какая-то сумма. Некруглая. Что-то тут не так. Может, она сперва хотела мне сунуть пять тысяч, а потом жадность одолела — богатые, они ведь жадные, вспомни Мангуста, который потерял в машине рупию, — и три сотни забрала себе.

Нет! Богачи рассуждают не так, болван. Неужели еще не научился?

Десять тысяч она тебе хотела дать, вот что! А потом передумала и выделила только половину. Да и из нее три сотни изъяла — сто, еще сто, еще сто — и оставила себе. Богатые — они такие. За грош удавятся.

Так что она собиралась раскошелиться на целых десять тысяч. А если по-честному, сколько мне причиталось? Раз в десять больше?

— Поднимай выше, раз в сто!

Торговец поворачивается ко мне в своем сложенном из книг колодце:

— Что ты сказал?

— Ничего.

В руках у него газета на хинди. Он кричит мне поверх газетных страниц:

— Эй, а чем ты занимаешься?

Поворачиваю воображаемый руль на сто восемьдесят градусов.

— Как я сам не догадался. Шоферы — умные ребята, столько всего услышишь, сидя за баранкой. Ведь так?

— Другие, может, и подслушивают. Я — нет.

— Конечно, конечно. Ну говорить-то ты, наверное, по-английски умеешь? Научился поди от хозяев?

— Не очень-то. Говорю тебе, я их не слушаю. Как тут научишься?

— А скажи мне, что значит это газетное слово? — И он произносит по слогам: — Кон-фи-ден-ци-аль-ность.

— Оно значит: не лезь не в свое дело.

— Отлично. — Он благодарно улыбается. — Когда родные забрали меня из школы, мы как раз начали проходить английский алфавит.

Так ты человек-полуфабрикат, товарищ по несчастью! Моя каста.

— Эй, — кричит он мне опять, — полистай, если хочешь. — И протягивает журнал для богатых юнцов с американкой на обложке. — Тебе понравится.

Листаю. Он прав: мне понравилось.

— Почем журнальчик? — спрашиваю.

— Шестьдесят рупий. Нет, ты представляешь? Шестьдесят рупий за неновый журнал. А один тип на Кхан-Маркет торгует журналами из Англии по пятьсот восемь рупий за штучку. Подумать только!

Задираю голову и присвистываю.

— С ума сойти, сколько у них денег, — говорю как бы про себя. — А к нам отношение как к животным.

Вроде бы мои слова сильно его задевают. Уставившись на меня, он замирает, потом подбирается к самому краю своего колодца и, прикрываясь газетой, что-то шепчет.

Я приставляю руку к уху:

— Еще раз повтори.

Он озирается и произносит чуть громче:

— Так не может долго продолжаться.

— Почему нет? — Я придвигаюсь поближе.

— А ты слыхал про наксалитов? — еле слышно спрашивает он. — У них есть оружие. У них целая армия. Они день ото дня сильнее.

— Серьезно?

— Почитай газеты. Понимаешь, китайцам на руку, чтобы в Индии вспыхнула гражданская война. Китайское оружие поступает в Калькутту через Бирму и Бангладеш. А повстанцы идут на юг, в Андхра-Прадеш, во Мрак. Придет день, и вся Индия…

Он резким движением разжимает кулаки.

В таком духе мы говорим еще какое-то время, но приятельство между слугами непродолжительно, хозяин кликнул — и дружбе конец. Компания юнцов просит показать им непристойный американский журнал, а тут как раз из бара, слегка пошатываясь, выходит мистер Ашок со своей непалкой. От них пахнет спиртным.

В машине они сперва орут во всю глотку, а потом настает черед ласкам и поцелуям. Подумать только, ведь этот человек женат на другой! Со злости я четыре раза подряд проскочил на красный свет и чуть не врезался в повозку, запряженную неторопливыми буйволами, хорошо, мои пассажиры не заметили.

Резко торможу у нашего подъезда.

— Спокойной ночи, Балрам, — кричит мне мистер Ашок, выходя из машины рука об руку со своей девицей.

— Спокойной ночи, Балрам, — вторит она. Сквозь стеклянную дверь вижу, как они по очереди тычут пальцем в кнопку вызова лифта.

Врываюсь в свою комнату и роюсь под кроватью. Вот он — наряд магараджи, который он мне в свое время всучил, и тюрбан здесь, и темные очки. Напяливаю все это на себя.

Вновь сажусь за руль и качу в город. Безо всякой цели еду от одной торговой галереи к другой. Завидев хорошенькую девушку, жму на сигнал.

Включаю музыку. Запускаю кондиционер.

В конце концов возвращаюсь домой, ставлю машину в гараж, прячу очки в карман и снимаю маскарадный наряд.

Харкаю на сиденья машины и полирую кожу.

* * *

Наутро вызова наверх не последовало. Я поднялся на лифте и замер у дверей квартиры. Меня мучила совесть за то, что вытворял вчера вечером, хотелось даже во всем признаться. Несколько раз тянул я палец к звонку и отдергивал руку.

Через некоторое время из квартиры послышались негромкие голоса. Я прижал ухо к двери и прислушался.

— Но я изменился.

— Перестань все время извиняться.

— Ты меня за один вечер больше порадовала, чем жена за все четыре года брака.

— Когда ты уехал в Нью-Йорк, мне казалось, мы больше не увидимся. И вот мы снова вместе. Это для меня самое главное.

Я хлопнул себя по лбу. Совесть совсем меня заела.

Так она — его старая любовь, балбес, а вовсе не случайная знакомая!

Ну не стал бы мистер Ашок таскаться по шлюхам!

Он хороший человек — куда лучше тебя! В наказание я со всей силы ущипнул себя за левую руку.

И вновь прижался к двери.

В квартире зазвонил телефон.

Помолчав немного, хозяин сказал:

— Вот это Пуддли. А это Куддли. Помнишь их? Возьми трубку, послушай, как лают. Это они чтобы меня порадовать…

Ее голос через минутку:

— Дурные вести? У тебя расстроенный вид.

— Мне надо повидаться с заместителем министра. Терпеть не могу встречаться с чиновниками. Они все такие скользкие. Вообще бизнес, который я веду… нечистый он. Лучше бы мне заняться чем-нибудь другим. Аутсорсингом, например. Только не торговлей углем.

— Так почему ты не сменишь сферу деятельности? Родственники не велят? Как в свое время не велели жениться на мне?

— Все не так просто, Ума. Отец и брат мне худого не желают.

— Так ли уж ты изменился, Ашок? Один звонок из Дханбада — и ты стал совсем как прежде.

— Давай не будем ссориться. Тебя отвезет машина.

— Не надо. С твоим шофером не поеду. Знаю этот тип людей. Деревенщина. Для них любая незамужняя женщина — шлюха. И он, пожалуй, принял меня за непалку из-за моих раскосых глаз. Сам понимаешь, что это значит для него. Сама как-нибудь доберусь.

— Он добрый малый. Он нам как родной.

— Не будь таким доверчивым, Ашок. Все шоферы в Дели тертые калачи. Торгуют наркотиками, поставляют клиентам проституток, чем только не занимаются.

— Только не наш. Он глуп как пробка, но честен.

Он тебя отвезет.

— Не стоит, Ашок. Лучше возьму такси. Я позвоню тебе вечером.

Из-за двери послышались шаги, и я тихонько, на цыпочках, удалился.

Машина ему понадобилась только вечером. Мы ездили от банка к банку, от банкомата к банкомату. Со своего водительского места я видел, как мистер Ашок получает наличные. После четвертого банкомата он произнес:

— Балрам, едем в город. Помнишь большой дом на Ашока-Роуд, ты как-то возил нас туда с Мукеш-сэром?

— Да, сэр. Помню. Его еще охраняли две немецкие овчарки.

— Точно. У тебя хорошая память, Балрам. В зеркале я увидел, как он набирает номер на сотовом. Надо ведь предупредить слугу министра, мол, еду с деньгами. До меня наконец дошло, зачем ему понадобились наличные.

Подъехали к особняку.

— Через двадцать минут вернусь, Балрам.

Взял красный портфель и хлопнул дверью машины.

Из металлической будки на меня бдительно смотрел охранник с винтовкой. За забором бегали две немецкие овчарки, то и дело взлаивая.

Солнце садилось. Городские птицы потянулись в родные гнезда. Дели хоть и мегаполис, господин Премьер, но островки природы в нем встречаются — парки, заповедники, и их пернатые обитатели довольно многочисленны. Через красную стену дома министра перевалил павлин и уселся на крыше будки, вытянув синюю шею и распустив хвост.

Совсем стемнело.

Разгавкались собаки. Ворота открылись. Показался мистер Ашок, а вместе с ним толстяк, тот самый, что как-то выходил вместе с ними из Президентского дворца. Я догадался, что это и есть помощник министра. Поглощенные разговором, они остановились у машины.

Хозяин и толстяк долго трясли друг другу руки, причем мистеру Ашоку явно не терпелось поскорее распрощаться. Только от политика — ну пусть даже от подручного политика — так легко не отделаешься.

Я вышел из машины, сделал вид, что осматриваю колесо, и навострил уши.

— Не волнуйтесь, Ашок. Министр завтра позвонит вашему отцу.

— Спасибо. Моя семья благодарна вам за помощь.

— Какие у вас сейчас планы? — спросил толстяк.

— Никаких. Возвращаюсь домой в Гургаон.

— Молодой человек вроде вас отсиживается по вечерам дома? Время детское. Давайте лучше прошвырнемся.

— А как же ваши выборы? Работы-то, наверное, хватает?

— Выборы? Все схвачено. Нас ждет оглушительная победа. Так выразился сегодня утром министр. В Индии, дорогой друг, выборы — процесс управляемый. Это вам не Америка.

Не обращая внимания на слабые протесты мистера Ашока, он протиснулся в машину. Мы уже тронулись, когда толстяк попросил:

— Ашок, налейте мне виски.

— Как, прямо здесь? Не держу спиртного в машине.

Толстяк сделал удивленное лицо:

— Да неужто? Значит, на весь Дели вы один такой.

Пришлось ехать обратно к особняку. Толстяк скрылся за дверью и вернулся со стаканами и бутылкой. С сопением расположился на заднем сиденье.

— Вот теперь машина в полной боеготовности.

Мистер Ашок подхватил бутылку и собрался уже налить гостю стаканчик. Гость недовольно чмокнул губами.

— Зачем же самому стараться, дурачок. А шофер на что?

Я сразу же повернулся и обратился в бармена.

— Одаренный у вас водитель, — изрек толстяк. — Кое-кто и подать-то прилично не умеет.

— Никогда не подумаешь, что он из касты трезвенников, ведь правда?

Я завинтил на бутылке пробку и приткнул рядом с коробкой передач. За моей спиной звякнули стаканы и два голоса сказали в унисон:

— Ваше здоровье!

— Поехали, — велел помощник министра. — В «Шератон», шофер. У них в цокольном этаже очень приличный ресторан, Ашок. Тихо, спокойно. Посидим на славу.

Я повернул ключ зажигания. Темное яйцо «Хонды Сити» понеслось по улицам Нью-Дели мимо зданий из стекла и бетона.

— Моя машина — моя крепость. Что это вы так себя ограничивали?

— В Америке все равно бы ничего не вышло — там у тебя нет шофера.

— Вот в чем вся прелесть жизни в Дели, дорогой вы мой! — Толстяк хлопнул хозяина по бедру, отхлебнул из стаканчика и спросил: — Как у вас обстоят дела, Ашок?

— В настоящее время занимаемся торговлей углем. Думают, сейчас можно подняться только на технологиях, СМИ насчет угля — молчок. В Китае бешеный спрос на уголь, цены непрерывно растут. На угле миллионы сколачивают, на кого ни посмотри.

— Конечно, конечно. — Толстяк опять отхлебнул. — Китай рулит. Только я не про бизнес спросил, дорогой вы мой.

— А про что?

Толстяк улыбнулся.

— Как дела лично у вас? Кто вам обслуживает, — он показал куда-то вниз, — это самое место?

— С женой я не живу. Подали на развод.

— Прискорбно слышать. Брак — штука достойная. Все в этой стране сыплется. Куда ни ткни.

Он глотнул еще.

— Скажите мне, Ашок, как по-вашему, будет гражданская война?

— Да вы что!

— Четыре дня назад я присутствовал на суде в Газиабаде[38]. Судья издал распоряжение, а члены суда отказались его исполнять. Более того. Они вышли из себя, стащили судью с кресла и прямо в зале суда побили. Газеты не написали об инциденте ни слова, но я-то видел все своими глазами. Если люди перестанут уважать закон, какое будущее ждет нашу страну?

Что-то холодное коснулось моего плеча. Это толстун тыкал в меня стаканом.

— Налей еще, шофер.

— Да, сэр.

Видели когда-нибудь такой фокус, Ваше Превосходительство? Одной рукой ведешь машину, другой берешь бутылку, тянешься назад и на полном ходу наполняешь стакан. И ведь ни капли не пролил! Вот какими способностями должен обладать индийский шофер! Тут тебе и быстрая реакция, и способность видеть в темноте, и бесконечное терпение! А к этому прибавьте еще искусство бармена!

— Желаете еще, сэр?

Я мельком глянул на подручного министра, на его тройной подбородок — перевел взгляд на дорогу, чтобы ненароком кого не сбить, — и опять повернулся к толстяку.

— Налей лучше своему хозяину.

— Я много не пью. Мне хватит.

— Да бросьте, Ашок. Я настаиваю. Малый, ну-ка, налей хозяину.

Пришлось опять демонстрировать ловкость рук.

После второй порции толстяк вытер губы и как-то успокоился.

— У вас в Америке много было женщин? Я имею в виду американок?

— Нет.

— Нет? То есть как?

— Я был верен Пинки — моей жене. Никогда ей не изменял.

— Ну надо же. Хранил верность. Бывает же такое. Неудивительно, что дело закончилось разводом. И вы никогда не спали с белой женщиной?

— Я уже сказал.

— О господи. Почему за рубеж вечно попадают индийцы, которым заграница ни к чему? А не отказались бы? С европейкой?

— Сейчас?

— Вот сию минуту. Сама она из России. Ну вылитая американская актриса (он назвал имя). Не угодно ли?

— Шлюха?

Толстяк ухмыльнулся:

— Подруга. Прелестница. Так как?

— Нет. Спасибо. Я сейчас встречаюсь со старой знакомой…

Толстяк достал сотовый и натыкал номер. Телефонная подсветка голубыми бликами заиграла у него на лице.

— Она сейчас у себя. Едем к ней. Говорю же, прелестница. Американская артистка, ни дать ни взять. Тридцать тысяч у вас с собой найдется?

— Нет. Послушайте. Я встречаюсь с женщиной и не желаю…

— Ничего, я заплачу. Потом отдадите. Просто вложите недостающую сумму в конверт для министра.

Он подмигнул, наклонился ко мне и принялся объяснять, куда ехать. Я не отрываясь глядел в зеркало на мистера Ашока.

Шлюха? Это же товар для голодранцев вроде меня. А вы птица высокого полета. Неужто опуститесь до шлюхи?

Сказать бы ему все это в открытую. Но кто я такой? Шоферюга.

Я слушал, что мне говорил толстый. Мистер Ашок молчал, только прихлебывал из стаканчика свое виски, точно мальчишка содовую. Может, думал, это шутка, а может, ему неудобно было перед толстяком. Откажешься, еще обидится.

Я готов защищать честь хозяина до гробовой доски. Это они его совратили.

Толстяк велел мне ехать в Грейтер Кайлаш — еще один жилой комплекс в Дели, где селятся люди с достатком. Дорогу он мне показал, только все тыкал стаканом в шею. Дом смахивал на небольшой дворец, даже мраморные колонны были. По кучам мусора у самого забора было видно: здесь богатые живут.

Толстяк распахнул дверь и припал к телефону. Минут через пять дверь захлопнулась. С заднего сиденья повеяло такими крепкими духами, что на меня чих напал.

— В Джангпуру, шофер. Поехали. И прекрати чихать.

— Прошу прощения, сэр.

Толстяк улыбнулся и повернулся к сидящей рядом с ним девушке:

— Пожалуйста, поговори с моим другом Ашоком на хинди.

Я нашарил в зеркале отражение девушки.

И вправду актриса. Притом популярная. Не раз видел на афишах, вот только не знал, как зовут. Когда я уже переехал в Бангалор и освоил Интернет — всего за два сеанса, представляете! — то нашел в Google фотографии и имя.

Ким Бейсингер.

И толстяк называл это имя. Не соврал — ну точно Ким Бейсингер села к нам в машину! Высокая, красивая, а волосы какие потрясающие, золотые, пушистые, вот словно с рекламы шампуня!

— Как поживаете, Ашок? — произнесла она на хинди без единой ошибки и взяла мистера Ашока за руку.

Помощник министра хихикнул:

— Как далеко пошла Индия, а? Иностранка говорит на хинди.

Шлепнул ее по бедру:

— Твой хинди стал куда лучше, милая. Мистер Ашок через ее плечо наклонился к толстяку:

— Она русская?

— Спроси у нее, Ашок, не у меня. Не стесняйся. Здесь все свои.

— Я украинка, — сказала она на хинди. — Я украинская студентка в Индии.

Надо бы запомнить, мелькнуло у меня. Украина. Вот куда я отправлюсь, дайте только срок!

— Ашок, — ухмыльнулся толстяк, — ты погладь ее по волосам. Да не бойся. Она не кусается. Скажи мистеру Ашоку что-нибудь на хинди, прелесть моя. А то он тебя боится.

— Ты такой красивый, — сказала она. — Не бойся меня.

— Шофер, — толстяк опять ткнул в меня стаканом, — Джангпура уже близко?

— Да, сэр.

— За Масжид-Роуд увидишь гостиницу с большой светящейся буквой «Т» на крыше. Вези нас туда.

Я домчал их на место за десять минут — с таким опознавательным знаком не промахнешься.

Толстяк и златовласка подошли к стойке портье, менеджер их тепло приветствовал. Мистер Ашок плелся за ними, вертя по сторонам головой, будто скверный мальчишка, задумавший пакость.

Я ему верю — в Америке он и не думал изменять жене.

Прошло полчаса. Я сидел в машине, изо всех сил вцепившись в руль. Я готов был грызть баранку зубами.

Надежда меня не оставляла. Вот сейчас он выбежит из гостиницы совершенно голый и с криком «Одумался! В последнюю минуту одумался! Спасен! Поехали отсюда скорее!» вскочит в машину.

Где-то через час мистер Ашок — усталый и опустошенный — вышел из гостиницы один.

— Встреча завершена, Балрам. — Он закинул назад голову. — Домой.

На какую-то секунду рука моя замерла на ключе зажигания.

— Балрам, домой, я сказал!

— Да, сэр.

Когда мы вернулись в Гургаон, он направился к лифту, а я посидел в машине минут пять… и поехал в Джангпуру, прямиком к гостинице с буквой «Т» на крыше.

Пристроился в сторонке и уставился на вход. Жду, вдруг она выйдет.

Рядом со мной остановил свой экипаж рикша, маленький, тощий, небритый, смертельно усталый. Обтер лицо и ноги тряпкой и завалился спать прямо на земле. На его таратайке красовалась реклама:

ВАМ ДОСАЖДАЕТ ИЗБЫТОЧНЫЙ ВЕС? ПОЗВОНИТЕ ДЖИММИ СИНГХУ В ГИМНАСТИЧЕСКИЙ ЗАЛ «МЕТРО»:

9811789289

С плаката улыбался мускулистый красавец-американец. Рикша похрапывал.

В гостинице меня, как видно, приметили — в дверях вырос полицейский, посмотрел на машину и зашагал вниз по ступенькам.

Я завел мотор и покатил обратно в Гургаон.

По Бангалору я тоже нередко езжу по ночам, и ничего, никаких особых эмоций. Но тогда, в Дели, со мной творилось что-то непостижимое. Во мне будто что-то пылало — и казалось, город тоже охвачен изнутри пламенем.

На душе у меня было горько. И город в оранжевом свете уличных фонарей тоже был весь пропитан горечью.

Скажи мне про гражданскую войну, просил я.

И Дели говорил про гражданскую войну.

Вот на разделительном островке посреди дороги, вокруг перевернутой цветочной вазы, расселись трое мусульман и с открытыми ртами внимают пожилому человеку в белой чалме, а тот говорит и говорит, подняв палец, — похоже, проповедует. Мимо светящимся потоком несутся машины, за шумом не слышно голоса, — а он пророчествует в центре огромного города, и никто, кроме трех апостолов, не слышит его. Он провозглашает мятеж, а перед ним его генералы. И цветочная ваза — своеобразный символ.

Скажи мне про кровь на улицах, просил я.

И Дели говорил про кровь на улицах.

Вот в тусклом свете фонарей на перекрестках, возле храмов, под деревьями, вокруг уличных скамеек собираются люди, и спорят, и произносят речи, и читают друг другу вслух, в руках у них газеты, журналы, священные книги, манифесты Коммунистической партии. Что они так жарко обсуждают?

Конец света, не иначе. А что еще?

И если взаправду вспыхнет бунт, просил я, обещай мне, что первым расправятся с ним — с жирным толстошеим мерзавцем.

Сидящий на обочине нищий, почти голый, покрытый коростой грязи, с копной спутанных нечесаных волос, повернулся и поглядел мне в глаза:

Обещаю.

В забор вокруг «Букингемского Дворца, корпус В», в качестве средства против грабителей вмурованы осколки цветного стекла. В свете фар моей машины они засверкали, обратив стену в переливающееся всеми цветами радуги чудище.

Увидев, что я вернулся один, швейцар вытаращился на меня. Придется заплатить. А то уже второй раз попадаюсь ему на глаза один в машине.

На парковке я пробрался на заднее место и провел рукой по коже сиденья. Три раза по всей длине подушки. И нашел, что искал.

И поднес к свету.

Это был длинный золотой волос!

Он до сих пор лежит у меня в ящике стола.

ШЕСТАЯ НОЧЬ

Богатые и бедные мечтают совсем о разном, правда ведь?

Бедняки грезят о том, как бы наесться досыта и хоть с виду походить на богатых. А о чем фантазируют богатые?

О том, как бы сбросить вес и уподобиться беднякам.

Каждый вечер огороженная территория вокруг «Букингемского дворца, корпус В» превращается в спортивную площадку. Жирные, пузатые мужчины и еще более жирные и пузатые женщины с обширными пятнами пота под мышками выходят на вечерний «моцион».

Понимаете, у нас в Дели богатые засиживаются за столом допоздна, едят и пьют неумеренно много и замечательно быстро толстеют. Вот и «совершают моцион», чтобы сбросить вес. Мне говорили, в других странах богатые занимаются бегом. А у нас прогуливаются.

Куда нормальный человек отправится прогуляться? Уж конечно на природу — к реке, в парк, на опушку леса.

Но градостроительный гений, спроектировавший для богатых эту часть Гургаона, не предусмотрел ни парков, ни лужаек, ни спортплощадок — только жилые башни, гостиницы и торговые центры. Нет, тротуары, ясное дело, есть, но богатые брезгуют фланировать по дорожкам, которыми ходят бедные. Так что гуляют они исключительно по огороженной территории вокруг дома, в котором живут.

А на прогулке потеешь, так ведь? Тебе нужно полотенце, нужна вода. И пока тучные ходят кругами вокруг жилого корпуса, их тощие слуги караулят хозяев, вооруженные минералкой и свежими полотенцами. Круг совершен, хозяин подходит к слуге, делает глоток из бутылки, вытирает пот, сует бутылку и полотенце обратно шоферу и заходит на второй круг.

Меченый с бутылкой и пропитанным хозяйским потом полотенцем занимал позицию на трассе. Каждые несколько минут он поворачивался ко мне и вращал глазами — у его босса, сталеторговца, вдруг выросла на лысой голове густая черная шевелюра. В Англию за париком ездил, бешеные деньги заплатил. В обезьяньем кружке шоферов тема парика горячо обсуждалась. Кое-кто даже предложил Меченому десять рупий, если резко затормозит или на скорости наедет на ухаб и парик с головы хозяина свалится.

Каждый вечер обезьяний кружок перемывал косточки хозяевам, только про развод не заговаривали. Я бы им показал развод. Никому не позволю лезть в семейные тайны мистера Ашока.

С полотенцем на плече и минералкой в руках я стоял всего в нескольких футах от Меченого.

Мистер Ашок завершал свой третий круг — я уже чувствовал запах его пота. Он допил минералку, утерся и повесил полотенце обратно мне на плечо.

— Я закончил, Балрам. Отнесешь вещи наверх, хорошо?

— Да, сэр.

Я проводил его глазами до подъезда. На прогулки он выходил раза два в неделю, что, конечно, не могло компенсировать его ночные вылазки — из-под белой футболки отчетливо выпирало брюхо. В те дни все в нем мне было противно.

Я сделал Меченому знак — опустил большой палец вниз. Он понял.

В темноте парковки я ждал его минут десять. Наконец до меня донесся запах пота торговца сталью, потом послышались шаги и появился Меченый. Я подозвал его поближе к своей «Хонде Сити» — ныне единственному месту на земле, где я чувствовал себя в безопасности.

— Что тебе, Мышонок? Журнальчик дать?

— Да нет. Я насчет другого.

Я присел на корточки, поскреб пальцем покрышку своей машины. Он присел рядом.

Я показал ему запястье, вокруг него обвивался тонкий волосяной браслет — мой талисман. Меченый наклонился поближе, пощупал его, понюхал.

— Никаких проблем. — Он подмигнул. — Говорил же я: твоему хозяину скоро станет одиноко.

— Не надо о нем! — Я схватил его за глотку.

— Спятил? Так и задушить недолго. — Он стряхнул мою руку.

Я опять поскреб протектор.

— Сколько это будет стоить?

— Высшая категория или низшая? Невинная или нет? Цены разные.

— Неважно. Главное, чтобы волосы были золотые — как на рекламе шампуня.

— Самая дешевая — десять-двенадцать тысяч.

— Это много. Четыре семьсот — больше он не даст.

— Шесть пятьсот, Мышонок. Меньше никак. Белая кожа нынче в цене.

— Ладно.

— Когда предоставить, Мышонок?

— Я скажу когда. Скоро. И я еще вот о чем хотел разузнать.

Я наклонился поближе к колесу и для храбрости вдохнул поглубже запах резины.

— Как шофер может надувать хозяина? Какие есть способы?

* * *

Господин Цзябао, в каждой завернутой в целлофан книжке по бизнесу имеются так называемые «заметки на полях». Думаю, в моем рассказе о пути современного предпринимателя они тоже будут не лишние. Да и вам веселее станет.

* * *

КАК ПРЕДПРИИМЧИВОМУ ШОФЕРУ ИЗЫСКАТЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ ДОХОДА?

1. Незаметно для хозяина сливать бензин из бака и продавать.

2. Когда придет время ремонтировать машину, отогнать ее доверенному механику. Тот завысит цену, а ты получишь откат. Вот список мастерских, где всегда можно договориться:

• «Лаки Миканикс» в Ладо Серай, близ Кутуба.

• «АрВи Рипейрс» в Грейтер Кайлаше, вторая очередь.

• «Нилофар Миканикс» в Ди-Эл-Эф, первая очередь, в Гургаоне.

3. Изучить привычки хозяина, разобраться, насколько тот любит порядок. Если хозяин аккуратностью не отличается, постараться использовать эту черту с выгодой для себя, например толкнуть бутлегерам оставленные в машине пустые бутылки из-под иностранного спиртного. В особой цене бутылки из-под виски «Джонни Уокер», черная этикетка».

4. Приобретя определенный опыт и сноровку, можно рискнуть и начать возить левых пассажиров — «бомбить». Особенно много клиентов на участке дороги от Гургаона до Дели: молодые люди засиживаются у своих девушек, и им не на чем вернуться в город. Если предприимчивый водитель уверен, что хозяин его не поймает и что на дороге ему не попадется никто из хозяйских приятелей, он может с выгодой для себя использовать свое свободное время.

* * *

По ночам я лежал под своим накомарником, не погасив лампочку, и глядел, как тараканы ползают по сетке, как трясутся их усы, — точно так же ходили ходуном и мои нервы. Я до того ушел в себя, что не в силах был встать и смахнуть насекомых. Таракан плюхнулся на сетку прямо у меня над головой, а я и ухом не повел.

Мне следовало потребовать с них денег, когда меня пытались упечь в тюрьму за наезд, которого я не совершал. Сумму, которой хватило бы, чтобы поиметь двадцать белокожих девушек!

Таракан внезапно взлетел в воздух. Его место на сетке тут же занял другой.

Двадцать?

Сотню. Две сотни. Три сотни, тысячу, десять тысяч золотоволосых шлюх. Да и то было бы мало.

За следующие две недели я с головой ушел в недостойные махинации. Мухлевал вовсю. Сливал и продавал бензин, получил от механика липовый счет на техобслуживание, трижды подвозил левых пассажиров.

Самое поразительное заключалось в том, что каждый раз, получая наличность, я чувствовал вовсе не стыд. Знаете, что я чувствовал?

Ярость.

Чем больше я у хозяина воровал, тем отчетливее понимал, как он обворовал меня.

Если вернуться к аналогии, которую я уже как-то использовал, то я отращивал себе брюхо, чтобы меня наконец начали принимать всерьез.

И вот как-то в воскресенье, когда мистер Ашок сказал, что сегодня вечером я ему не понадоблюсь, я засадил для храбрости два стаканчика виски и отправился к Меченому. Он сидел на своей кровати в общей спальне, играл в карты с другими шоферами. На стене над ним висел плакат с портретом очередной киноактрисы, «оттраханной» хозяином, — плакаты регулярно менялись.

— Можете говорить все что угодно, только я в одном уверен: эти выборы люди правительства проиграют.

Тут Меченый увидел меня.

— О, кто пожаловал! Какая честь! Гуру-йог удостоил нас визитом! Милости просим, досточтимый сэр!

Мне улыбнулись. Я осклабился в ответ.

— А мы тут выборы обсуждаем, Мышонок. Здесь тебе не Мрак, результаты не подделывают. Сам-то пойдешь голосовать?

Я поманил Меченого пальцем.

— Зайди попозже, Мышонок. У нас интересный разговор.

Я помахал бурым конвертом у него перед носом. Меченый тут же отшвырнул карты.

Мы прошли на стоянку к моей «Хонде Сити». Меченый пересчитал деньги.

— Отлично, Мышонок. Вся сумма на месте. А где твой хозяин? Сам его повезешь?

— Я сам себе хозяин!

С минуту он не мог взять в толк, что я сказал. А потом раззявил рот — и кинулся меня обнимать.

— Мышонок! Ну ты молоток!

Он ведь прибыл из Мрака, как и я, и сейчас преисполнился гордости за собрата, который к чему-то в этой жизни стремится.

На хозяйской «Тойоте» он отвез меня в гостиницу и по пути расписал, как «бомбит», когда босса нет поблизости.

Гостиница находилась неподалеку от комплекса «Саут Икстеншн», вторая очередь, настоящего средоточия магазинов. Меченый закрыл машину, ободряюще ухмыльнулся и вместе со мной подошел к стойке портье. Человек в белой рубашке и галстуке-бабочке, листавший толстую книгу для регистрации, заложил страницу пальцем и поднял на нас глаза. Меченый перегнулся через стойку и зашептал что-то ему на ухо.

Человек в белой рубашке покачал головой:

— Золотоволосую женщину — для него?

И наклонился ко мне поближе, как бы желая получше меня рассмотреть.

— Для него?

Меченый улыбнулся.

— Слушай, богатые в Дели уже заграбастали себе всех златовласок, кто у них следующий на очереди? Зеленоволосые прямиком с Луны? Пора и рабочим поразвлечься с белыми бабами. Этот малый — будущее твоего бизнеса, обслужи по высшему разряду.

Менеджер замялся, потом захлопнул свой гроссбух и протянул руку будто за подаянием:

— Пятьсот рупий сверх таксы. Надбавка за пролетарское происхождение.

— У меня столько нет!

— Гони пятьсот рупий — или разговор окончен. Я сунул ему последние триста рупий. Он принял, поправил бабочку и зашагал вверх по лестнице.

Меченый хлопнул меня по плечу:

— Удачи тебе, Мышонок, ты уж там постарайся за всех нас.

Я бросился вслед за менеджером. Номер 114 А.

Галстук-бабочка стоял, прижав ухо к двери.

— Анастасия? — негромко спросил он. Постучал и опять припал ухом к двери.

— Анастасия, ты тут? И распахнул дверь.

Люстра, окно, зеленая кровать. На кровати сидит девушка с золотыми волосами.

Я вздохнул. Ну ни капельки не похожа на Ким Бейсингер. В подметки ей не годится.

Именно тогда я особо остро почувствовал, что все лучшее достается богатым, а мы довольствуемся объедками с барского стола.

Менеджер раскрыл обе ладони, повертел у меня перед лицом. Повторил жест.

Десять и десять пальцев будет двадцать. У меня двадцать минут.

Потом он показал, как стучит в дверь кулаком. Нога в блестящем черном ботинке изобразила пинок под зад.

— Усек?

— Да.

Дверь захлопнулась. Женщина с золотыми волосами так и сидела, отвернувшись.

Я только набрался смелости и сел с ней рядом, как в дверь забарабанили.

— Постучу — сеанс окончен. Усек?

— Хорошо!

Я пододвинулся поближе к женщине. Она не шелохнулась. Я коснулся ее волос, легонько потянул за локон, чтобы она повернулась ко мне лицом. Вид у нее был усталый, истасканный, под глазами синяки, словно от побоев.

Она широко улыбнулась хорошо знакомой мне улыбкой — так слуга растягивает губы, глядя на хозяина.

— Как тебя зовут? — спрашивает. И эта тоже говорила на хинди! Женские языковые курсы для отъезжающих в Индию у них на Украине открыли, что ли?

— Мунна.

Она усмехнулась:

— Вот уж неправда. Просто «мальчик», и все?

— Точно. Родные называли меня только так.

Она засмеялась — смех у нее был высокий, серебристый, — качнула своими золотыми волосами… Сердце у меня колотилось как безумное.

— Знаешь, когда я была маленькая, меня называли просто «девочка». То есть на моем языке это слово значит «девочка». Забавно, правда?

— Ух ты. — Я задрал ноги на кровать.

Она принялась расписывать, как ее в этой гостинице донимают комары и какой мерзавец этот менеджер, я кивал в ответ. Какое-то время мы вели беседу в таком духе, потом она вдруг сказала: «Ты такой симпатичный и милый» — и погладила меня по голове. Тут я вскочил на ноги и вскричал:

— Как ты попала сюда, сестра? Как тебя занесла в этот притон разврата? Прочь из этого гиблого места — не надо страшиться злого менеджера, отныне ты пребудешь под моей защитой! Я буду тебе братом, я, Балрам Хальваи!

Когда в Индии снимут про меня фильм, то вложат мне в уста именно эти слова. А в жизни…

— Целых семь тысяч за эти двадцать минут. Семь тысяч! Время не ждет.

Вот что я сказал на самом деле.

Взгромождаюсь на нее, одной рукой прижимаю ее закинутые за голову руки к постели. Вот сейчас, еще немного, и мой клюв вонзится в нее… Свободной рукой провожу по золотым волосам.

И кричу. Я не кричал бы громче, даже если бы увидел ящерицу!

— Что случилось, Мунна? — спрашивает она.

Спрыгиваю с кровати и отвешиваю ей пощечину. Ну и здоровы же визжать эти иностранки, если приспичит!

Менеджер тут как тут — у двери подслушивал, не иначе.

— Это! — выдыхаю я, тыча в волосы девушки. — Они вовсе не золотые!

Корни-то черные! Она крашеная! Он пожимает плечами:

— А ты чего ждал за шесть тысяч рупий? Натуральный товар стоит тысяч сорок-пятьдесят.

Хватаю его всей пятерней за лицо:

— Верни мои деньги!

Женщина у меня за спиной верещит еще пронзительнее — и я оборачиваюсь. Это ошибка. Не надо было отпускать менеджера.

Минут через десять меня, в крови и ссадинах, выкидывают на улицу и двери за мной закрываются.

Меченый не стал меня дожидаться, домой я вернулся на автобусе. Только и осталось, что в затылке чесать! Семь тысяч рупий — просто плакать хотелось. Ты хоть знаешь, сколько буйволиц можно было купить на эти деньги? Пальцы бабушки выкручивали мне уши.

Добравшись наконец до «Букингемского Дворца» — автобус час простоял в пробке, — я промыл свои раны над общей раковиной, раз десять сплюнул и — пошло оно все к черту — почесал в паху. Не стал противиться искушению.

Доковылял до своей одиночки, распахнул дверь и застыл.

Под накомарником кто-то сидел! Чья-то тень скрючилась в позе лотоса.

— Не волнуйся, Балрам. Я знаю, где ты был.

Голос мужской — я вздохнул с облегчением. Это не бабушка!

Мистер Ашок приподнял краешек сетки и с лукавой улыбкой взглянул на меня:

— Я в курсе, чем ты занимался.

— Сэр?

— Я тебя неоднократно вызывал, но ты не являлся. И я сам решил спуститься. Но мне прекрасно известно, чем ты занимался… мне все рассказал водитель с розовыми губами.

Душа у меня ушла в пятки. Я упер взгляд в пол.

— Он сказал, ты в храме. Молишься за мое здоровье.

— Да, сэр. — Меня прошиб пот. — Это точно, сэр.

— Иди под сетку, — мягко сказал он.

Я сел рядом с ним и накрылся накомарником. Хозяин не сводил глаз с тараканов.

— В какой дыре ты живешь, Балрам. Я и не знал.

Извини.

— Ничего страшного, сэр. Я привык.

— Я дам тебе денег, Балрам. Завтра же подыщешь себе помещение получше. Договорились?

Он взял меня за руку:

— Что это за красные пятна у тебя на ладони? Похоже на следы от щипков.

— Нет, сэр, это не щипки. Это… кожная болезнь. Видите — вот здесь, на ушах, тоже пятна.

Он наклонился поближе — аромат его одеколона пощекотал мне ноздри, — загнул мне ухо и внимательно посмотрел.

— Ну и ну. А я и не замечал. Постоянно сижу у тебя за спиной и никогда…

— Это очень распространенная болезнь, сэр. Особенно среди бедняков.

— Неужто? Не обращал внимания. А ты лечишься?

— Нет, сэр. Болезни бедняков не лечатся. У отца был туберкулез, он и свел его в могилу.

— На дворе двадцать первый век, Балрам. Все болезни излечимы. Сходишь к врачу. Счет я оплачу.

— Да, сэр. Отвезти вас куда-нибудь в город?

Он беззвучно пошевелил губами. Открыл рот. Закрыл. Наконец сказал:

— Я живу какой-то неправильной жизнью, Балрам. Сам это сознаю, только духу не хватает в корне все изменить. Я трус, Балрам.

— Не надо так думать, сэр. И прошу вас, пойдемте лучше наверх. Здесь не место для человека вроде вас.

— Я позволяю, чтобы мной помыкали. Не могу настоять на своем, никогда не мог. Я…

Голова его поникла, все тело как-то обмякло.

— Вы должны что-то поесть, сэр. У вас усталый вид.

Он улыбнулся — доверчиво, как ребенок.

— Ты всегда думаешь обо мне, Балрам. Да, я и вправду хочу есть. Только ни в какой ресторан я не поеду. Я сыт по горло ресторанами. Отведи меня туда, где ты сам ешь, Балрам.

— Сэр?

— Мне осточертела пища, которую я поглощаю, Балрам. Мне осточертела жизнь, которую я веду. Мы, богатые, совсем сбились с пути. Мне хочется побыть простым человеком. Вот вроде тебя, Балрам.

— Да, сэр.

Мы вышли на улицу и отправились прямиком в чайную, что через дорогу от нашего дома.

— Заказывай, Балрам. Самую простую пищу. Я заказал окру, цветную капусту, редиску, шпинат и даал. Хватило бы на целую семью. Он ел с жадностью.

— Великолепно! И всего двадцать пять рупий! Счастливчики вы, бедняки!

Напоследок я велел подать ему ласси[39]. Он отхлебнул и расплылся в улыбке:

— А мне нравится ваша еда!

Я улыбнулся и подумал: а мне нравится ваша.

* * *

— Адвокат говорит, документы на развод скоро вступят в законную силу.

— Хорошо.

— Не пора ли начать искать?

— Другого адвоката?

— Нет, другую девушку.

— Об этом пока рано говорить, Мукеш. Прошло всего три месяца с ее бегства.

Из Дханбада снова прибыл Мангуст. Мы с мистером Ашоком встретили его на вокзале, и теперь я вез их домой.

— Ну хорошо, хорошо. Не все сразу. Но ты должен снова жениться. Если останешься один, люди перестанут тебя уважать. Перестанут уважать нас. Так уж повелось в нашем обществе. Послушайся меня. Ты уже раз меня не послушался, женился на женщине не из нашей касты и не нашей веры. Даже от приданого отказался, как мы с отцом тебя ни умоляли. На этот раз мы подберем тебе девушку.

Конечно, я не слышал, как мистер Ашок скрипнул зубами. Только он точно скрипнул.

— Какой-то ты переутомившийся, — сказал Мангуст. — О женитьбе потом поговорим. А пока держи.

Он передал брату красный портфель, с которым приехал из Дханбада.

Мистер Ашок щелкнул замком и заглянул внутрь, но Мангуст мигом захлопнул крышку.

— Рехнулся, что ли? Нашел где открывать, в машине! Это для Мукешана. Для толстяка-помощника. Ты ведь с ним уже знаком?

— Знаком, — дернул плечом мистер Ашок. — А разве мы еще не расплатились с мерзавцами?

— Министру мало. Выборы на носу. А раз выборы, приходится раскошеливаться. Обычно мы платим обеим сторонам, но на этот раз правительство уверено в победе. Оппозиция в полном раздрае. Так что на этот раз выкатываем денежки только правительству. На первую встречу пойдем вместе, но сумма значительная, и второй, а может, и третий платеж тебе придется вносить одному. Да еще парочку чиновников надо подмазать. Понял меня?

— Я в Дели только тем и занимаюсь, что взятки раздаю. Принял сумму, передал. За этим я и приехал в Индию?

— Не ехидничай. И помни, портфель пусть возвращают. Вещь хорошая, в Италии сделано. Обойдутся без лишних подарков. Понял меня? О черт. Ну что за блядство с этими пробками.

— Балрам, поставь опять Стинга. Лучшая музыка для пробок.

— Шофер знает, кто такой Стинг?

— Конечно, он знает мои любимые диски. Балрам, покажи нам диск Стинга. Вот видишь, он знает Стинга!

Я вставил диск в проигрыватель.

Прошло минут десять — мы не сдвинулись ни на дюйм. Стинга сменил Эминем, Эминема — Эниа. В таких длинных пробках дорога превращается в рынок на скорую руку: откуда-то набегают торговцы с корзинами апельсинов, с клубникой в пластиковых коробках, с газетами, книгами на английском… Оживляются и нищие. Вот один с отнятыми ниже колена ногами уселся на плечи другого, жуткая парочка ковыляет от машины к машине — верхний стонет и причитает, а нижний молча скребется в окно.

Недолго думая, я опустил стекло и протянул безногому рупию, тот схватил монетку и благодарно помахал мне рукой. Я тут же поднял стекло, герметизировал автомобиль-яйцо. Разговор на заднем сиденье моментально прервался.

— Какого хрена ты себе позволяешь? Кто тебе приказал?

— Прошу прощения, сэр.

— Какого черта ты нищему рупию дал? Что за придурок! Выключи музыку.

На них в тот вечер словно что-то нашло. То всегда говорили на смеси хинди и английского, а то вдруг перешли на чистый хинди. Специально для меня, что ли?

— Разве мы не жертвуем каждый год на храм? — кипятился старший. — Разве мы не жертвуем каждый год онкологическому институту? Разве я не купил у школьника благотворительную карту?

— Я тут недавно говорил с бухгалтером, так он заявил: «Сэр, на вашем счету нет денег. Совсем нет». Ты знаешь, какие налоги в этой стране? — подхватил младший. — Налоговикам волю дай, все отнимут. На еду не останется.

Вот тут-то я и понял, до чего же они похожи. Как говорится, от одного корня.

Когда мы наконец тронулись, из зеркала на меня неотрывно глядели внимательные глаза Мангуста. Какая-то нехорошая искорка в них мелькала. У «Букингемского Дворца, корпус В» Мангуст сказал:

— Поднимись наверх, Балрам.

— Да, сэр.

В лифте мы стояли с ним бок о бок. Открыв дверь квартиры, он указал мне на пол:

— Устраивайся поудобнее.

Я присел на корточки под фото Куддли и Пуддли, свесил руки меж колен. Мангуст уселся на стул, подпер рукой подбородок и уставился на меня.

Лоб его перерезали морщины. Я буквально видел, как в голове его зреет какая-то мысль.

Он встал со стула, приблизился ко мне, опустился на одно колено и принюхался.

— От тебя несет анисом.

— Да, сэр.

— Семена аниса жуют, чтобы перебить запах спиртного. Ты пил?

— Нет, сэр. Я из касты трезвенников.

Он наклонился ближе, втянул носом воздух.

Я задержал дыхание, надул живот, поднатужился и со всей силы рыгнул прямо ему в лицо.

Мангуст скривился от омерзения, вскочил на ноги и отступил на два шага.

— Балрам! Что ты себе позволяешь?

— Прошу прощения, сэр.

— Убирайся прочь!

За дверью меня прошиб холодный пот.

На следующий день я отвез братьев в Нью-Дели к дому какого-то министра или чиновника, красный портфель был при них; потом на обед в гостиницу, дав указания персоналу ресторана обойтись без картошки; затем доставил Мукеш-сэра на вокзал.

Он ел свое любимое дорожное лакомство, а я стоял перед ним на перроне и выслушивал привычный набор распоряжений и запретов: кондиционером не пользоваться, музыку не включать, бензин не сливать и т. д. Когда поезд скрылся из виду, я прямо на вокзале пустился в пляс, хлопая в ладоши. Два беспризорника, глядя на меня, принялись отбивать ритм и со смехом затянули песню из нового фильма. Какое-то время мы танцевали вместе. Наутро поднимаюсь в квартиру. Мистер Ашок покопался, подхватил красный портфель и собрался было выходить, как зазвонил телефон.

— Позвольте я отнесу портфель вниз, — сказал я. — Подожду вас в машине.

Он в нерешительности замялся — и сунул мне портфель:

— Буду через минуту.

Я тихонько прикрыл дверь квартиры, подошел к лифту, нажал кнопку. Ноша моя весила немало — руку оттягивала.

Лифт проехал четвертый этаж.

Я повернулся и полюбовался открывающимся с балкона тринадцатого этажа видом — неоновые вывески магазинов не гасли даже днем. На прошлой неделе заработал новый торговый центр, а поодаль уже возводили еще один. Город рос.

Лифт быстро поднимался. Он был уже на одиннадцатом этаже.

Я сорвался с места, кинулся к выходу на пожарную лестницу, пинком распахнул дверь, запрыгал вниз по ступенькам… Через два пролета остановился и открыл портфель.

Деньги. На темной лестнице сразу стало как-то светлее.

Когда через двадцать пять минут мистер Ашок, лелея свой сотовый, вышел из подъезда, красный портфель дожидался его на заднем сиденье. Я вертел в руках серебристый диск.

— Поставить Стинга, сэр?

Всю дорогу я мучался, стараясь не смотреть на портфель. Не получалось. Ну словно сзади сидела Пинки-мадам в короткой юбочке.

У светофора я глянул в зеркало заднего вида и увидел свои густые усы и подбородок. Я чуть повернул зеркало, и теперь в нем отражались изящно изогнутые густые брови, благородно очерченный низкий лоб, горящие огнем черные глаза. Хищные глаза крупной кошки, припавшей к ветке и изготовившейся к прыжку.

Посмотреть — не значит украсть, Боярам.

Я только головой покачал.

А если бы даже ты и украл, разве это настоящая кража?

Как это? — спросил я у твари в зеркале.

Да ведь мистер Ашок платит массе политиков в Дели. Все ради того, чтобы ему сократили налоги. А на кого в конечном счете налоги расходуются? На простых людей — на тебя, Балрам!

— Что такое, Балрам? Ты что-то сказал?

Я постучал по зеркалу. Глаза пропали.

— Да парень перед нами совсем не умеет водить, сэр. У меня само вырвалось.

— Держи себя в руках, Балрам. Ты-то сам хороший водитель, что тебе за дело до неумех.

Город знал мою тайну. Однажды утром Президентский дворец пропал из виду, такой густой смог окутал его. Казалось, правительство тоже куда-то пропало. Плотная пелена, которая скрыла президента, премьера, прочих министров и чиновников, шепнула мне:

Они ничего не увидят, уж я постараюсь.

Когда я проезжал мимо красной стены Парламента, часовой у бронзового памятника повернулся ко мне, и в его глазах я прочел:

Чего ради я тебе буду мешать? Я бы и сам так поступил, если бы выпал случай.

Мимо прошла женщина с пластиковой сумкой, полной крупных темных плодов, по-видимому гранатов, — лучи фар отчетливо их высветили, — и каждый плод шептал:

Ты ведь уже проделал все, что надо. В сердце своем ты уже все совершил.

Пятно света скользнуло по тротуару, и очертания гранатов пропали.

Даже дорога — гладкая и ровная делийская дорога, лучше которой нет во всей Индии, — знала мою тайну.

Как-то у светофора шофер притормозившей рядом машины опустил стекло и смачно сплюнул; окрашенный красным пааном плевок крошечной живой лужицей растекся по асфальту, а секунду спустя рядом шлепнулся другой. Я смотрел на две красные блямбы. И тут — удивительное дело! — между плевками возник спор.

Тот, что слева, казалась, говорил:

А тот, что справа, возражал:

Отец хотел, чтобы ты был честным человеком.

Отец хотел, чтобы ты был человеком.

Мистер Ашок не награждает тебя тычками и неплюет на тебя, как седоки на отца.

По милости мистера Ашока ты бы угодил в тюрьму вместо его жены, когда она задавила до смерти человека.

Мистер Ашок хорошо тебе платит, 4000 рупий в месяц. Он повысил тебе жалованье, хотя ты даже не просил об этом.

Это жалкие гроши для большого города. Ты что- то отложил? Ни хрена.

Помнишь, как Буйвол расправился с семьей слуги? Если ты сбежишь, мистер Ашок обратится к Аисту и тот разделается с твоими родными.

Одно то, что твои родные у него на крючке, выводит тебя из себя.

Я отвел глаза от красных плевков и посмотрел в зеркало, в самом центре которого краснел портфель — словно обнаженное сердце «Хонды Сити». В тот день я отвез мистера Ашока в отель «Империал».

— Буду через двадцать минут, — сказал он. На стоянку я не поехал. Отправился на железнодорожный вокзал, находившийся недалеко от отеля, в Пахар Ганж.

На земле лежали люди. Собаки рылись в отбросах. Несло гнилью.

Так вот, значит, как это будет, сказал я себе.

И вот передо мной расписание.

Бенарес

Джамму

Амритсар

Мумбаи

Ранчи

Куда я отправлюсь, если явлюсь сюда с красным портфелем в руке?

В потемках мигали огоньки, переливались разными цветами вертящиеся колеса. Вот он, ответ на мой вопрос?

На индийских вокзалах вам сразу бросятся в глаза разукрашенные тумбы с торчащими рычагами, утыканные красными лампочками. Их полно на каждой станции. Это автоматы «узнай свой вес и судьбу».

Работают они так. Отставляете багаж в сторонку. Становитесь на приступочку. Бросаете в щель монетку в одну рупию.

Машина оживает, втягивает в себя рычаги, клацает, зажигает на полную катушку все свои огни. Звучит удар колокола, и у вас в руках оказывается картонная карточка, желтая или зеленая. Яркие огни гаснут, звон стихает. На карточке начертана ваша судьба и вес в килограммах.

На автомат клюют либо дети богатых, либо вполне взрослые бедняки, на всю жизнь так и оставшиеся детьми.

Точно полоумный, я стоял в полумраке вокзала и глаз не мог оторвать от автоматов. Я насчитал их шесть штук только на одной платформе — лампочки мигали, колеса калейдоскопа крутились, зеленый цвет сменялся желтым, золотые отблески вспыхивали и гасли.

Я взгромоздился на ступеньку автомата, не пожалел рупии, машина проглотила монетку, позвенела, посверкала огнями и выдала свое предсказание:

ЛУННА СКЕЙЛС

НЬЮ-ДЕЛИ 110 055

ВАШ ВЕС

59

УВАЖАЙ ЗАКОН — ВОТ ПЕРВАЯ ЗАПОВЕДЬ БОГОВ

Я отшвырнул картонку с предсказанием и рассмеялся.

Даже здесь тебя пытаются облапошить. Даже вокзальный автомат таит в себе западню для бедняка. Петушиная Клетка и сюда добралась. Еще один шаг — и ты на свободе, поезд умчит тебя к новой жизни, но Петушиная Клетка не отпустит, тревожный звоночек сработает безотказно.

Он громко задребезжит, и калейдоскоп бешено завертится, и ярко вспыхнут красные огни! Тревога! Петух сбежал из клетки! Но уже протянута рука, и беглец схвачен за шею и водворен на свое законное место.

Я поднял с земли предсказание, прочел еще раз.

Сердце у меня, казалось, сейчас выскочит из груди. Я сел на бетон перрона.

Хорошо подумай, Балрам. Вспомни, что учинил Буйвол с родными своего слуги.

Надо мной захлопали крылья. На балках вокзала плотными рядами сидели голуби, две птицы слетели вниз и неторопливо, будто в замедленной съемке, кружили у меня над головой, прижав к груди лапки с торчащими розовыми коготками.

Неподалеку на бетонном полу мирно похрапывала женщина, ее красивая пышная грудь распирала тесную блузку. За пазухой у женщины была припрятана одна рупия, сквозь ярко-зеленую ткань отчетливо просвечивали цвет банкноты и цифра номинала. Багажа при женщине не имелось никакого, скорее всего, в этой бумажке заключалось все ее богатство. А ей и горя мало, лежит себе на перроне у стены и сладко спит, и ничто в этом мире ее не заботит.

Почему я так не могу?

Позади послышалось утробное рычание, я обернулся. На перроне вертелась черная собака. На левой задней лапе, у самого хвоста, розовела открытая рана, собака силилась до нее дотянуться, но тщетно, и несчастное животное, скаля зубы, с монотонной бестолковостью крутилось на месте.

Я перевел взгляд на спящую женщину — на ее вздымающуюся грудь. Пес за спиной рычал все громче.

В воскресенье я отпросился у мистера Ашока, сказав, что пойду в храм, и отправился в город. На автобусе доехал до Кутуба, взял такси-джип — и прямым ходом на Джи-Би-Роуд.

Это, господин Премьер, знаменитый делийский «квартал красных фонарей» (это они так по-английски его называют).

Какой-нибудь час здесь разгонит мою тоску, развеет черные мысли. Когда удерживаешь семя в нижнем теле, это пагубно влияет на циркуляцию жидкостей в теле верхнем. Вам любой деревенский подтвердит. Это факт.

Было только пять часов вечера, до темноты далеко, но женщины ждали меня, как и любого другого мужчину, во сколько бы он ни заявился.

Мне доводилось бывать на таких улицах — я уже говорил об этом, — но на этот раз все было как-то не так. У меня над головой за забранными решетками окнами борделей шушукались и хихикали женщины, а я глаз на них не мог поднять.

Возле одного борделя сидел торговец пааном, вынимал из миски с водой зеленые листья, ножом намазывал на них пряности, поодаль другой мужчина кипятил на шипящем голубом пламени газовой плитки молоко.

— Что с тобой? Посмотри на женщин. — Сутенер, коротышка с длинным прыщавым носом, схватил меня за запястье. — Тебе, похоже, иностранки по вкусу. Так возьми непальскую девочку. Красотки, правда? Только глянь на них, сынок!

Он цапнул меня за подбородок — наверное, принял за новичка — и рывком задрал мне голову. Вот они, непалки, светлокожие красавицы с раскосыми глазами, перед которыми не устоять ни одному индийцу. Резким движением головы освобождаюсь от руки сутенера.

— Бери любую! Бери всех! Не мужик, что ли?

При других обстоятельствах похоть уже завладела бы мной и я с кровожадным ревом ворвался бы в бордель.

Но порой лучшее, что есть в человеке, воплощает живущий в нем зверь. Ниже пояса у меня ничего не шелохнулось.

Они словно попугаи в клетке. Одна скотина трахает другую.

— Жуй паан — поднимает! — закричал торговец, размахивая своим товаром. Капли воды полетели мне прямо в лицо.

— Пей молоко — тоже поднимает! — вторил ему сморщенный человечек с газовой плиткой. Перекипевшее молоко текло через край — человечек будто нарочно помешивал в кастрюльке ложкой, и молоко поднималось, и пенилось, и яростно шипело.

В ярости я кинулся на торговца пааном, спихнул его с табурета, рассыпав листья и опрокинув миску с водой. Кулак мой врезался в лицо торговца. Сверху донесся визг. И тут же на меня набросились сутенеры; лягаясь и нанося удары направо-налево, я вырвался и понесся прочь. Джи-Би-Роуд — это Старый Дели, про который тоже следует сказать пару слов. Запомните, господин Премьер, Дели — столица двух государств сразу, двух Индий. Здесь соединяются Мрак и Свет. Гургаон, где жил мистер Ашок, светлый, современный район, — одна ипостась столицы, а старый город — совсем другая. В древней части полно такого, о чем новые районы успели забыть, — рикши, каменные строения, мусульмане. По воскресеньям (надо только пробиться сквозь вечную толпу мимо чудаков, что толстой ржавой проволокой чистят уши другим чудакам; мимо торговцев рыбками — товар плавает в зеленой бутылке с морской водой; мимо барахолки одежной и барахолки обувной) на Дария Ганж открываются знаменитые книжные развалы.

Наверное, вы слыхали про это торжище, сэр, одно из чудес света. Десятки тысяч затасканных, замусоленных, почерневших книг по всем предметам (техника, медицина, искусство любви, философия, образование, география и прочее) выложены прямо на мостовой от самых Ворот Дели до Красного Форта[40]. Некоторые книги такие старые, что рассыпаются в руках, некоторые до дыр изъедены червями и мокрицами, некоторые вспучены, словно их достали со дна колодца, некоторые обуглились по краям, — но все это неважно, ведь книга в любом виде — книга! Большинство лавок в это время закрыто, но обжорки работают, ржавые лопасти вентиляторов лениво вертятся, и кухонный чад мешается с запахом ветхих страниц. Легкий ветерок нежен, словно крылья бабочки.

Я бродил по книжным рядам и втягивал этот запах — все равно что глоток чистого кислорода после затхлой вони борделя.

Покупатели стояли плотной толпой, яростно торговались с книгопродавцами, и я влился в густой поток любителей чтения. Копался в книгах, гладил их, читал слова и листал, листал, листал, покуда торговец не выходил из себя:

— Берешь или нет? Тут тебе не читальный зал!

— Не подошла, — откладывал я книгу, переходил к следующему продавцу и снова листал, листал, листал… И так до самого вечера я бродил от лотка к лотку, не потратив ни рупии, но перелистав целую гору книг.

Некоторые были на урду — языке мусульман, ну точно ворона наступила в чернила и прогулялась по бумаге: сплошь черточки, точки, загогулины.

Один продавец, старик-мусульманин с длинной белой бородой и морщинистым темным лицом в крупной испарине — ну точь-в-точь лист бегонии после дождя, спросил меня:

— Ты читаешь на урду?

— А ты читаешь на урду? — ответил я вопросом на вопрос.

Он раскрыл книгу, откашлялся и прочел:

— Все эти годы ты искал ключ. Ты понял? — Продавец, наморщив лоб, посмотрел на меня.

— Да, дяденька мусульманин.

— Замолкни, враль. И слушай. — Он еще раз откашлялся. — Все эти годы ты искал ключ, а дверь оказалась незаперта.

Он захлопнул книгу

— Это называется поэзия. А теперь проваливай.

— Прошу тебя, дядя, — взмолился я. — Я сын рикши, неотесанная деревенщина из Мрака. Расскажи мне про поэзию. Кто сочинил эти стихи?

Он недовольно покачал головой, но я засыпал его льстивыми словами: да какая у вас белая борода, да какая гладкая кожа (ха!), да какой благородный профиль и высокий лоб, сразу видно, что вы не какой-нибудь там свинопас, но настоящий мусульманин, прибывший на ковре-самолете прямо из Мекки… Ворчание сменилось довольным воркованием. Он прочел мне еще стихи — и еще, и даже вкратце рассказал подлинную историю поэзии, открытую лишь мудрецам, господин Премьер. Берусь утверждать, и в моих словах нет ничего нового, что история человечества за последние десять тысяч лет — это война умов между бедными и богатыми. От начала времен противника всячески пытаются обмануть. Бедные преуспели в мелочах — помочиться в горшок с цветком, отлупить собачку и все такое, — но общая победа осталась за богатыми. Поэтому-то в один прекрасный день мудрецы из сострадания к бедным оставили им в своей поэзии знаки и символы, это только на первый взгляд там описаны розы, прелестницы и прочие такие вещи, но на деле затронуты тайны, позволяющие беднейшему из бедных завершить десятитысячелетнюю войну на выгодных для себя условиях. Четверо величайших поэтов всех времен из числа таких мудрецов — это Руми, Мирза Галиб, Икбал… четвертого я забыл.

(Кто же этот четвертый? Хоть убейте, не могу вспомнить. Если знаете, черкните по электронной почте.)

— Дядя, у меня к тебе еще вопрос.

— Кто я тебе, учитель? Отстань от меня со своими вопросами!

— Это последний, обещаю. Скажи, а при помощи поэзии можно исчезнуть?

— Ты говоришь о черной магии? Да, можно. Об этом написано в книгах. Можешь купить такую.

— Нет, исчезнуть, но не так…

Книготорговец сощурился. Его высокий смуглый лоб был весь в крупных каплях пота.

Я улыбнулся ему:

— Ладно, забудь.

А себе я пообещал никогда больше не заговаривать с этим стариком. Слишком уж он проницательный.

От книжной пыли у меня уже слезились глаза. Я повернул к автобусной остановке, что у Ворот Дели. Во рту появился мерзкий привкус — тоже, наверное, от книжной трухи. И не надо мне было так долго возиться со старыми книгами: всякие странные мысли полезли в голову, и не по себе сделалось.

Вместо автобусов я вышел к каменным нагромождениям Старого Дели. Я и представления не имел, где нахожусь. Улицы пустели, затихали. Я огляделся. Кто-то сидел на складных стульях и курил, кто-то спал прямо на земле; над домами порхали воздушные змеи. Порыв ветра дохнул мне в лицо смрадом буйволиного навоза.

Каждый знает: где-то в Старом Дели есть квартал мясников, но мало кто видел его своими глазами. Это одно из чудес старого города — в открытых стойлах под навесами по колено в навозе стоят, понурив головы, огромные буйволы, отгоняют хвостами мух. Я жадно втягивал в себя аромат их тел и испражнений, прямо надышаться не мог! Знакомый с детства запах вытеснял из легких мерзкий городской воздух, и я позабыл все свои печали.

По мостовой загремели деревянные колеса. На дороге показалась большая повозка, запряженная одиноким буйволом. Погонщика не было в помине — скотина сама знала, куда везти. Повозка протарахтела мимо меня, на ней пирамидой громоздились буйволиные головы. Точнее, черепа с почти содранной кожей — только у самых ноздрей, как некий опознавательный знак, оставался жалкий лоскут — и с пустыми глазницами.

А живой буйвол деловито переставлял ноги, направляясь со своим смертным грузом в хорошо известное ему место.

Я пошел рядом с ним, не в силах глаз отвести от ободранных ликов смерти. Мы миновали стойла, я поглядел на упитанных живых буйволов и снова уставился на черепа. И тут — клянусь, Ваше Превосходительство! — буйвол в упряжке повернул ко мне морду и голосом, похожим на отцовский, прошептал:

Брата Кишана забили до смерти. Рад?

Когда снится кошмар и уже чувствуешь, что вот-вот проснешься, все равно страшно.

А буйвол шептал дальше:

Тетушку Лутту изнасиловали и забили до смерти. Рад? Бабушку Кусум затоптали ногами. Рад?

Буйвол в упор посмотрел на меня.

Позор! — чуть слышно произнес он и прибавил шагу.

Мне на мгновение померещилось, что на повозке лежат головы моих родных.

* * *

На следующее утро мистер Ашок сел в машину с улыбкой на губах. Красный портфель находился при нем.

Я посмотрел на страшилу и судорожно сглотнул.

— Сэр…

— Что такое, Балрам?

— Сэр, я давно собирался вам сказать… Я готов был во всем признаться хозяину, клянусь… если бы он сказал мне доброе слово… если бы мягко коснулся моего плеча.

Но он не смотрел на меня. Он тыкал пальцем в кнопки сотового.

Тык, тык, тык.

За рулем у тебя безумец, замысливший кровавый грабеж, сидит в каких-то десяти дюймах, а ты и ухом не ведешь. Ни тени подозрения. До чего вы, люди, слепы. Болтаете по сотовому с американцами, с которыми вас разделяют тысячи миль, и даже не пытаетесь представить себе, что творится в душе того, кому вы доверили баранку вашей машины!

Что такое, Балрам?

А вот это самое, сэр: я хочу раскроить вам череп!

Он подался вперед, почти коснулся губами моего уха — я чуть не растаял — и зашептал:

— Я все понимаю, Балрам.

Я закрыл глаза, язык едва ворочался во рту.

— Понимаете, сэр?

— Ты намерен жениться.

— …

— Балрам. Тебе ведь нужны деньги, так?

— Нет, сэр. Такой необходимости нет.

— Подожди, Балрам. Только достану бумажник. Ты — достойный член семьи, Балрам. Ты еще ни разу не попросил прибавки — не то что другие водители. Ты такой несовременный. Мне это по душе. Мы возьмем на себя все твои свадебные расходы. Вот, Балрам, возьми…

Он вытащил бумажку в тысячу рупий, сунул обратно в бумажник, вынул банкноту в пятьсот рупий, сунул обратно, наконец, извлек сотенную.

И вручил мне.

— Свадьбу, наверное, сыграете в Лаксмангархе?

— …

— Как знать, может, и я прибуду. Мне нравится это местечко. Поднимусь на гору, осмотрю форт. Сколько времени прошло с нашей поездки? Полгода?

— Больше. — Я прикинул на пальцах. — Восемь месяцев.

Он пошевелил губами.

— Да, ты прав.

Я сложил банкноту и спрятал в нагрудный карман.

— Спасибо, сэр.

И повернул ключ зажигания.

Ранним утром я вышел из «Букингемского Дворца, корпус В» на главную улицу. Хотя здание было совсем новое, канализация уже подтекала, и на земле сразу за забором темнело мокрое пятно. Сейчас на нем спали три бродячих пса. Настало лето, и даже ночью было очень жарко. Я посмотрел на собак: они явно наслаждались прохладой, впитывали ее всем телом.

Потом сунул палец в лужу черной, вонючей воды. Точно, прохладная.

Одна собака пробудилась, зевнула, увидела меня и оскалилась. Вскочила. За ней последовали две другие псины. Собаки зарычали, принялись скрести землю, скалиться — явно давали понять, чтобы я убирался из их владений.

С бродяжками я связываться не стал, двинулся дальше, к магазинам. Они еще не открылись. Сел прямо на тротуар.

Куда бы податься.

И тут я заметил темные ямки на бетоне.

Следы лап.

Какое-то животное пробежало когда-то по еще не затвердевшему покрытию.

Я пошел по следам. Расстояние между ямками стало больше: зверь перешел на рысь. Я прибавил шагу.

Следы огибали торговые галереи, направляясь к задам магазинов, а дальше… а дальше бетонная дорожка оборвалась и следы пропали.

Завернув за угол, я резко остановился. В пяти футах от меня на корточках сидел мужчина, за ним еще и еще — длинной и ровной шеренгой. Они испражнялись.

Я попал в трущобы.

Мне рассказывали про это место. Палаточный городок возвели для рабочих, что строили жилые комплексы и магазины. Все они приехали из какой-то деревни во Мраке и не любили, чтобы к ним заглядывали посторонние, ну разве что под покровом ночной темноты по делу. Справляющие нужду образовали что-то вроде оборонительного редута, уж к ним-то ни один уважающий себя человек не сунется. Ветер разносил окрест вонь свежего дерьма.

Впрочем, оборона была местами не слишком плотная. Через такую брешь я и проник на территорию.

Скромно жили строители домов для богатых — скопище выцветших, некогда голубых брезентовых шатров, разделенных на кварталы ручейками нечистот, — в Лаксмангархе и то лучше. По битому стеклу и строительному мусору я прошел на край участка, где ручейки вливались в черный неторопливый пузырящийся поток промышленных стоков. Двое детишек плескались в грязной воде.

Сотенная бумажка порхнула в черную реку. Дети изумленно замерли и тут же бросились ловить ее. Одному повезло больше, и тотчас завязалась потасовка.

Я вернулся обратно и присоединился к защитникам трущобного городка, благо местечко освободилось. Присел среди испражняющихся и ухмыльнулся.

Некоторые смущенно отвели глаза, значит, что-то человеческое в них еще осталось. Некоторые глядели совершенно равнодушно, словно давно потеряли всякий стыд. А один малый, тощий, смуглый до черноты, так даже радостно оскалил зубы: глядите, мол, какой я молодец.

Не поднимаясь с корточек, я подобрался поближе к нему и улыбнулся как можно шире.

Он расхохотался — я следом, — и скоро все оправляющиеся зашлись в дружном хохоте.

— Мы возьмем на себя все твои свадебные расходы, — крикнул я.

— Мы возьмем на себя все твои свадебные расходы, — прокричал в ответ смуглый.

— Мы даже трахнем за тебя твою жену, Балрам!

— Мы даже трахнем за тебя твою жену, Балрам!

На смуглого напал такой смех, что он упал на живот, выставив свою испятнанную задницу в испятнанное небо.

Домой я вернулся, когда начали открываться торговые галереи, умылся над общей раковиной, тщательно отскреб руки, заглянул на парковку, помахал для пробы тяжелым гаечным ключом и забрал его к себе в комнату.

У моей кровати стоял какой-то мальчик, в зубах у него был зажат конверт, обе руки подтягивали штаны. Мальчишка обернулся на скрип двери, конверт упал на пол. В следующий миг гаечный ключ вывалился у меня из пальцев.

— Меня прислали. Я ехал на автобусе, на поезде, расспрашивал людей. И вот я у вас. — Он сощурился. — Мне сказали, вы будете заботиться обо мне и обучите на шофера.

— Да кто ты такой, чтоб тебя?

— Дхарам. Четвертый сын вашей тетушки Лутту. Мы с вами виделись, когда вы приезжали в Лаксмангарх. На мне еще была красная рубашка. Вы взяли меня на руки и поцеловали вот сюда.

Он показал на свою макушку, поднял с пола конверт и протянул мне.

Дорогой внук.

Как давно мы не виделись и как давно ты не присылал нам денег — целых одиннадцать месяцев и два дня. Город испортил тебе душу, ты сделался злой, себялюбивый и тщеславный. Я знала, что так и будет, что из тебя, такого дерзкого и нерадивого мальчишки, толку не выйдет. Только отвернешься, как ты уже разинув рот пялишься на себя в зеркало, и хоть трава не расти. Твоя мать была такая же, ты весь в нее, не в своего доброго отца. Пока мы кротко сносили твои выходки, но настал конец терпению. Ты не один живешь на этом свете, пора вспомнить и о родных. Немедля высылай деньги. А не вышлешь, скажем твоему хозяину, что ты все спускаешь на выпивку и шлюх. И еще мы решили женить тебя. Попробуй только не приехать — отправим девушку к тебе в город. Все это я говорю любя, а не для того, чтобы напугать тебя. Я ведь тебе бабушка. В детстве ты уж так меня любил, особенно как набью тебе рот сластями. Присматривай за Дхарамом как за собственным сыном, это твой семейный долг… Береги себя и помни, что я готовлю для тебя вкусную курицу. Отправлю по почте вместе с письмом, которое напишу твоему хозяину. Твоя любящая бабушка.

Я аккуратно сложил письмо, спрятал в карман и со всей силы ударил мальчишку. Он упал на кровать, оборвал накомарник.

— Поднимайся, — прохрипел я. — Сейчас ударю тебя еще раз.

Я занес было над ним гаечный ключ, сжал покрепче — и швырнул на пол.

Скула у Дхарама наливалась синевой, разбитая губа кровоточила, но он молчал.

Я опустился рядом с ним на сорванный накомарник и, не сводя с племянника глаз, отхлебнул виски из бутылки.

Честно говоря, мальчишка явился куда как кстати. Еще чуть-чуть — и я убил бы своего хозяина (и получил бы пожизненное).

Вечером я сообщил мистеру Ашоку, что семейство прислало мне помощника, он будет мыть и чистить машину. Мистер Ашок не вышел из себя и не стал, как большинство хозяев на его месте, орать, что ему теперь придется кормить еще одного слугу, а сказал только:

— Смышленый парень. На тебя похож. А что у него с лицом?

— Расскажи-ка, — повернулся я к Дхараму. Он моргнул. Подумал.

— Из автобуса выпал.

И правда — умница.

— Впредь будь поосторожней, — сказал мистер Ашок. — Отлично. Ну вот, Балрам, настал конец твоей одинокой жизни.

Дхарам оказался парнем тихим. Он ни о чем меня не просил, спал на полу где сказано и не лез не в свое дело. Меня мучила совесть за то, как я его встретил, и я решил сводить его в чайную.

— Детей в школе учит тот же учитель, что и раньше, Дхарам? Господин Кришна?

— Да, дядя.

— И по-прежнему ворует деньги на школьную форму и на еду?

— Да, дядя.

— Достойный человек.

— Я ходил к нему на уроки пять лет, пока бабушка Кусум не сказала: довольно.

— А ну-ка поглядим, чему тебя научили за пять лет. Знаешь таблицу умножения на восемь?

— Да, дядя.

— Слушаю тебя.

— Восемью один — восемь.

— Это просто, давай дальше.

— Восемью два — шестнадцать.

— Погоди. — Я посчитал на пальцах. — Порядок. Дальше.

— Закажи-ка и мне чаю. — За наш столик присел Меченый. Улыбнулся мальчику.

— Сам закажи.

Меченый поджал губы.

— Я могу с тобой поговорить, мой герой-пролетарий?

Дхарам смотрел на нас во все глаза, так что пришлось объяснить:

— Этот паренек из моей деревни. Он мой родственник. Сейчас я разговариваю с ним. Давай дальше, Дхарам.

— Восемью три — двадцать четыре.

— Мне дела нет, родственник он тебе или кто, — сказал Меченый. — Закажи мне чаю, герой-пролетарий.

Он повертел пятерней у меня перед носом: гони пятьсот рупий.

— У меня ни гроша.

— Восемью четыре — тридцать два. Он чиркнул себе по горлу ладонью: а то твой хозяин все узнает. Спросил у мальчика:

— Как тебя зовут?

— Дхарам.

— Красивое имя. Знаешь, что оно значит?

— Да, сэр.

— А твой дядя знает?

— Замолчи, — оборвал его я.

В это время в чайной всегда наводят чистоту. Паук в человеческом обличье приволок мокрую тряпку и принялся возить ею по полу, орудуя то ногой, то рукой. Перед тряпкой образовалась лужа совершенно черной воды. Даже мыши, казалось, бросились наутек. А посетители и в ус не дули, когда мерзкие брызги долетали до них. И вот полная мусора лужа докатилась до меня, в жиже плавали объедки, пластиковые обертки, использованные автобусные билеты, луковая шелуха, кориандровая стружка, и посреди всего этого великолепия драгоценным камнем сверкало и переливалось блестками отражение голой электрической лампочки.

Вода уже почти подступила к моим ногам, и голос внутри меня проговорил: Какая черная. А душа у тебя еще чернее, Мунна.

Ночью Дхарама разбудил пронзительный вопль. Мальчик испуганно отдернул накомарник.

— Дядя, что случилось?

— Включи свет, дубина! Включи свет!

Дхарам щелкнул выключателем и вытаращил на меня глаза. Меня словно парализовало под сеткой, я не мог даже пошевелиться. Жирный гадкий серый геккон, как видно, сполз со стены и сидел сейчас на моей кровати.

Дхарам ухмыльнулся.

— Мне не до шуток, тупица! Сними его с моей кровати!

Мальчик смахнул ящерицу на пол и с силой припечатал ногой.

— А теперь выброси! Убери эту падаль с глаз долой! Выкинь подальше на улицу!

В глазах у Дхарама читалось изумление. Надо же, дядя взрослый мужчина — и боится ящериц!

Вот и славно, подумал я, когда мальчик выключил свет. Никто и не заподозрит, что слюнтяй способен замыслить такое.

Но улыбка тотчас сползла с моего лица.

А что такое ты задумал?

Я облился потом. Отпечатки рук на белой штукатурке завертелись перед глазами.

Через равные промежутки времени до меня долетал стук — это ночной сторож обходил территорию, опираясь на свою колотушку[41]. Когда стук пропадал вдали, становилось совершенно тихо, только насекомые шуршали. Еще одна душная, липкая ночь. Наверное, даже тараканы покрылись потом. Временами просто нечем было дышать.

Убедившись, что заснуть никак не удается, я принялся повторять:

Все эти годы я искал ключ,

дверь оказалась незаперта.

С этим я и заснул.

* * *

Мне бы заметить, сколько набитых по трафарету рук, что разрывают оковы, вдруг объявилось по всему городу, мне бы прислушаться к лозунгам, которые выкрикивали с грузовиков молодые люди с красными повязками на головах… Но я был слишком занят собой, и важные политические события, происходившие в стране, прошли мимо меня.

Минуло два дня. Я вез мистера Ашока с мисс Умой в сады Лоди[42], последние дни они не разлучалась. Их роман цвел буйным цветом. Нос мой успел привыкнуть к запаху ее духов, и чих больше не нападал.

— Так ты все еще бездействуешь, Ашок?

История повторяется?

— Все не так просто, Ума. Мы с Мукешем уже повздорили из-за тебя. Я буду стоять на своем, дай только срок. Мне ведь еще предстоит развод — Балрам, зачем ты включил музыку так громко?

— А мне нравится погромче. Так романтично. Это он чтобы мне угодить.

— Все получится, поверь мне. Дело за… Балрам, какого черта, сделай потише! Ох уж мне эти деревенские со своей дурью!

— А я тебе о чем говорю, Ашок…

Она понизила голос.

Я уловил английские слова «шофер», «сменить» и «местный».

А ты не думал сменить шофера на местного?

Он пробормотал что-то в ответ.

Я не расслышал ни слова. Да и не стремился. Мне бы только посмотреть ему в глаза в зеркале заднего вида. Как мужчина мужчине. Но он старательно отводил взгляд.

Ей-богу, я заскрипел зубами. Так, значит, не я замыслил дурное против него, а он против меня? Богатый вечно опередит тебя на шаг, ведь правда?

Ну уж нет. Он на шаг, а я его — на два.

На обочине уличный торговец продавал черные мотоциклетные шлемы. Словно отрубленные головы, их обернули пластиком и сложили пирамидой.

У самых садов дорога оказалась перекрыта, юнцы кричали со стоящих поперек улицы грузовиков:

— Да здравствует Великий Социалист! Да здравствуют голоса индийских бедняков!

— Что происходит, черт побери?

— Ты не смотрел сегодня новости, Ашок? Они победили на выборах!

— Мать твою так! Балрам, выруби, на хрен, Энию и включи приемник.

Из динамиков раздался голос Великого Социалиста. Он давал интервью.

— Выборы показали, что нельзя сбрасывать со счетов мнение беднейшей части населения. Мрак заговорил. Голос угнетенных будет услышан. В кранах нет воды, а что предлагают нам взамен деятели из Дели? Сотовые телефоны. Ими жажду не утолишь. Каждое утро женщины с ведрами отправляются в дальний путь…

— Вы намерены занять пост премьер-министра Индии?

— Не задавайте мне таких вопросов. Я ничего не добиваюсь для себя лично. Я — за бедных и обездоленных.

— Разумеется, сэр…

— Позвольте мне закончить. Вот что я скажу напоследок. Я горячо желаю, чтобы каждый деревенский мальчик в Индии мог стать премьер-министром. Вернемся к женщинам с ведрами…

Как утверждало радио, правящая партия проиграла выборы. К власти пришла новая коалиция. В нее входила партия Великого Социалиста. За нее проголосовала масса народу, в основном обитатели Мрака. Возвращаясь в Гургаон, мы видели толпы сторонников победившей партии, заполонившие город. Правила дорожного движения были писаны не про них, они ездили где хотели, свистели вслед хорошеньким (на их вкус) женщинам и всячески выражали свою радость. Чернь захватила город.

Мистер Ашок целый день не вызывал меня. Спустился вниз только вечером и велел ехать в отель «Империал». В машине не выпускал из рук сотовый, кричал в него:

— Мы в полном говне, Ума! Вот за что я ненавижу свой бизнес. Нами помыкают эти…

— Не ори на меня, Мукеш! Это ведь ты уверял, что исход выборов предрешен. Ты, ты! А теперь нам с налогами полная жопа!

— Хорошо, я займусь этим. Беру это на себя, отец! У меня с ним встреча в «Империале»!

У отеля мистер Ашок вылез из машины, все так же прижимая к уху телефон. Вернулся он через сорок две минуты в сопровождении двух мужчин. Наклонился ко мне:

— Поступаешь в их полное распоряжение, Балрам. Я возьму такси. Закончите — сразу домой.

— Да, сэр.

Двое по очереди похлопали мистера Ашока по спине, он поклонился, сам открыл им дверцу. Политики, не иначе, вон как расстилается. Мужчины сели в машину. У меня екнуло сердце. Один — тот, что справа, — был мне знаком. Виджай, герой моих детских лет, сын свинопаса, бывший автобусный кондуктор, ныне политический деятель из Лаксмангарха. Он снова сменил обличье — теперь на нем был шикарный костюм бизнесмена и галстук.

Виджай велел отвезти их на Ашока-Роуд, повернулся к спутнику и произнес:

— Ублюдок все-таки предоставил мне свою машину.

Тот фыркнул, опустил стекло и сплюнул на дорогу.

— Уважение должен нам оказывать, разве не так? Виджай самодовольно хихикнул и громко спросил меня:

— Сынок, в машине есть что выпить?

— Да, сэр.

— Покажи-ка.

Я достал из бардачка бутылку и протянул ему.

— Приличное пойло. «Джонни Уокер, черная этикетка». И стаканчики найдутся, сынок?

— Да, сэр.

— Лед?

— Нет, сэр.

— Ну ничего. Обойдемся безо льда. Налей-ка нам, сынок.

Я снял правую руку с руля и налил. Они вцепились в стаканчики и принялись пить виски большими глотками, будто сок.

— Если с этим будет какая заминка, сразу сообщи мне. Пришлю ребят, уж они с ним поговорят.

— Все пройдет без сучка без задоринки, не волнуйся. Его отец всегда в конце концов раскошеливался. Мальчик, правда, жил в Америке, где ему засрали мозги. Никуда не денется, заплатит.

— Сколько?

— Семьсот тысяч. Мы бы и на пяти сотнях сошлись, но ублюдок начал сразу с шестисот — вот ведь обалдуй, — ну я и говорю: семьсот, и он соглашается. А не заплатите, говорю, конец всем льготам с угольком и налогами. И ты, и твой брат, и отец без штанов останетесь. Он сразу вспотел, и я понял: дело выгорело.

— А ты уверен? После разговора с ребятами богатые шелковыми делаются. До того приятно посмотреть, даже встает.

— Не гони волну. Он не один, на других оттянешься. А с этим все будет путем. Сказал, в понедельник привезет. Встречаемся в «Шератоне». Там отличный ресторан в цокольном этаже. Тихо, спокойно. Удобное место.

— Чудесно. Ужин за его счет.

— Само собой. Куриные кебабы там — пальчики оближешь.

Приятель Виджая прополоскал рот виски, проглотил, рыгнул и цыкнул зубом.

— А знаешь, что самое замечательное в этих выборах?

— Что?

— Мы продвинулись на юг. У нас теперь плацдарм в Бангалоре. Сам ведь знаешь, за ними будущее.

— За югом будущее? Чушь.

— Ну почему же? Каждое третье новое офисное здание возводится в Бангалоре. Это и есть наше будущее.

— Пошли они все на хрен. Ни одному слову не верю. Юг — это сплошные тамилы[43]. А знаешь, кто такие тамилы? Черножопые. Мы — сыны ариев, которые завоевали Индию. Мы сделали их своими рабами. А теперь они нас поучают. Черномазые.

— Сынок, — Виджай подался вперед, — плесни еще.

За вечер они выхлестали всю бутылку.

К трем часам ночи я вернулся в Гургаон. Сердце у меня колотилось. Почему-то хотелось еще немножко побыть с машиной. Я помыл ее и протер. Три раза кряду. Бутылка из-под «Джонни Уокера» валялась на полу салона. Даже пустая она представляла собой ценность на черном рынке. Я поднял ее и направился к общей спальне.

Ради такого куша, как пустая бутылка из-под дорогого виски, Меченого можно и разбудить, авось не обидится.

На ходу я крутил бутылку в руке — даже пустая она весила немало.

Крутил быстрее и быстрее.

И невольно замедлял шаг.

Все эти годы я искал ключ…

Звон разбитого стекла наполнил парковку, проник в вестибюль и эхом разнесся по всему зданию, всколыхнув даже тринадцатый этаж.

Я выждал пару минут.

Никого.

Я поднял с пола бутылку с отбитым донышком, поднес к свету, пощупал острую, как бритва, кромку.

Удобная штука.

Ногами я сгреб осколки в кучку, собрал их один за другим и отнес в мусорное ведро. Принес веник и тщательно подмел. Опустился на колени и внимательно осмотрел пол, проверил, не осталось ли где стеклянного крошева. Громко провозгласил:

А дверь оказалась незаперта.

Дхарам спал на полу, тараканы ползали у него по голове. Я разбудил его и велел:

— Лезь под накомарник.

Он сонно заполз под сетку. Я поцеловал его в лоб и лег на полу. Ладонь у меня была в крови, три крупные капли краснели на коже божьими коровками. Словно младенец я сунул кулак в рот и заснул.

В воскресенье утром мистеру Ашоку ехать никуда было не надо. Я вымыл посуду, протер полки холодильника и обратился с просьбой:

— Не отпустите меня в первой половине дня, сэр?

— Чем собираешься заняться? — Хозяин отложил газету. — Ты никогда еще не просил отпустить тебя на все утро.

А ты никогда не спрашивал, что я намерен делать, отпускал без разговоров. Это все мисс Ума, не иначе.

— Хочу погулять с мальчиком, сэр, сводить его в зоопарк. Думаю, ему будет интересно посмотреть на зверей.

Он улыбнулся:

— Ты прекрасный семьянин, Балрам. Сходите, я не против.

И он опять взялся за газету, только глаза его как-то хитро сверкнули.

Мы вышли из корпуса В, я велел Дхараму подождать, вернулся и принялся тайком наблюдать за подъездом. Через полчаса в вестибюль спустился мистер Ашок. К нему подскочил темнокожий человечек, с виду слуга, они побеседовали, и человечек откланялся. Похоже, они обо всем договорились.

Дхарам послушно ждал меня.

— В путь!

Мы с мальчиком сели на автобус до Старого Форта, у подножия которого находится Национальный зоопарк. Всю дорогу моя ладонь лежала у Дхарама на макушке — и не потому, что у меня внезапно разыгралась нежность, просто на весу рука у меня дрожала, словно потерянный ящерицей хвост.

Первый удар нанесу я. У меня все готово. Все пойдет как по маслу… Но мне было страшно. Я ведь не из храбрецов.

Автобус был набит битком, я стоял и обливался потом, забыл уже, что такое общественный транспорт летом. На светофоре рядом остановился «Мерседес» с поднятыми стеклами — кондиционер включен, — шофер уставился на переполненный автобус и осклабился, показав окрашенные красным зубы.

К кассам зоопарка тянулась длинная очередь. Ну, родители с детьми, это само собой. А вот большое число любовных парочек меня поразило. Держатся за руки, хихикают, награждают друг друга тычками, строят глазки, будто зоопарк — самое место для свиданий.

В наши дни, господин Премьер, тысячи иностранцев едут в Индию за знанием особого рода, за нирваной, просветлением. Они направляются в Гималаи, в Бенарес, в Бодхгая, изучают йогу, курят гашиш, пристают к аскетам-садху.

Ха!

Напрасный труд. Сокровенное знание поджидает их не на берегах Ганга и не в далеких монастырях, а в Национальном зоопарке, что в самом сердце Нью-Дели.

На пальмах посреди искусственного озера мы с Дхарамом видели златоклювых аистов. Когда они взлетали с веток и выхватывали из зеленоватых вод рыбу, крылья их отливали розовым. За пальмами виднелись живописные развалины Старого Форта.

Великий поэт Икбал был прав. Если чувствуешь красоту мира, ты уже не раб. Пропади пропадом наксалиты со всем своим китайским оружием. Научи каждого бедняка рисовать — и богатым в Индии придет конец.

Я особо показал Дхараму плавные линии форта, очертания бойниц на фоне голубого неба, древние стены, ярко освещенные солнцем. Полчаса мы ходили от клетки к клетке. Лев и львица, как и положено городской супружеской чете, сторонились друг друга и не общались. Гиппопотам лежал себе неподвижно в огромном пруду полном жидкой грязи. Дхарам хотел было, по примеру некоторых других, бросить в гиганта камешек, вдруг пошевелится, но я запретил. Бегемоту чужда суета, такой уж он уродился.

Пусть звери живут как звери, а люди как люди. Вот вам вся моя философия в одной фразе.

— Нам пора, — сказал я Дхараму.

— Еще пять минут, дядя, — взмолился он.

— Хорошо, пять минут

Мы подошли к обширной выгородке. За высокими прутьями из бамбука по участку взад-вперед расхаживал тигр.

И не какой-нибудь завалящий.

Такой зверь рождается в джунглях один на целое поколение. Редчайший экземпляр.

Белый тигр.

Узкие черные и широкие белые полосы мелькали передо мной в просветах между прутьями словно прерывистые кадры старого кино. Тигр двигался из конца в конец выгородки, туда-сюда, туда-сюда, размеренным монотонным шагом, как загипнотизированный.

Да он и вправду гипнотизировал сам себя этой своей однообразной поступью, иначе как бедняге выдержать за решеткой.

Зверь за прутьями вдруг застыл, будто сбросив с себя заклятие, и повернул голову ко мне. Глаза наши встретились, совсем как глаза хозяина и шофера в зеркале заднего вида.

И тут тигр внезапно пропал.

По спине у меня пробежала мелкая дрожь. Колени затряслись, тело сделалось легким. Какая-то женщина крикнула:

— Эй, смотрите! Сейчас грохнется в обморок!

— Какой еще обморок… Что вы! — хотел ответить я, но у меня вдруг поехала нога, я поскользнулся на ровном месте. Под землей заскребли когти, впились мне в плоть и потащили во тьму.

Теперь-то мне понятно, зачем сюда ходят влюбленные и награждают друг друга тумаками и щипками, — вот последнее, что мелькнуло у меня в голове.

Вечером у себя в комнате я положил на пол перед Дхарамом листок почтовой бумаги и ручку

— Хочу посмотреть, как хорошо ты пишешь письма. Напиши бабушке, что сегодня случилось в зоопарке.

Неторопливым ровным почерком он написал про гиппопотама, шимпанзе и болотного оленя-барасингу.

— Про тигра тоже расскажи.

Он, капельку помедлив, добавил: «А еще мы видели белого тигра в клетке».

— Расскажи ей все, Дхарам.

Мальчик покосился на меня и вывел: «Дядя Балрам упал без чувств у клетки с тигром».

— Погоди — я продиктую, а ты запишешь.

Он записывал за мной минут десять, до того торопился, что даже перестал вытирать ручку о волосы и перемазал пальцы в черной пасте. Закончив писать под диктовку, он зачитал текст вслух, а я проверил, все ли он передал верно и не наделал ли ошибок.

Я позвал людей на помощь, и мы уложили дядю под баньяном. Ему плеснули в лицо водой, потормошили, и он очнулся. Люди говорили: твой дядя бредит, прощается со своей бабушкой. Наверное, ему кажется, он умирает. Глаза у дяди были открыты. «Тебе плохо, дядюшка? — спросил я. — Зачем ты прощаешься с бабушкой?» Он взял меня за руку и сказал: «Прости. Прости. Прости». Я спросил: «За что прости?» А он сказал: «Бабушка, я больше не могу жить в клетке. Прости меня». Потом мы сели на автобус, вернулись в Гургаон и пообедали в чайной. Было очень жарко, и мы здорово вспотели. Вот и все, что сегодня случилось.

— Можешь дописать, что хочешь, завтра отправишь, но не раньше, чем я уеду на машине. Ясно?

* * *

Все утро моросил мелкий навязчивый дождик, шум воды был отчетливо слышен в моей клетушке. Поднявшись, я сразу отправился к машине. Вставил в держатель палочку благовоний. Протер сиденья. Протер лики богини. Щелкнул страшилу по высунутому языку. Положил рядом с водительским сиденьем небольшой сверток и запер дверцу на ключ.

Потом отошел на два шага от «Хонды Сити», сложил руки и низко поклонился машине.

Решил побыть немного с Дхарамом. По-моему, мальчик скучал, я сделал ему бумажный кораблик, и мы с ним устроили регату в сточном желобе за забором.

После обеда мы с Дхарамом вернулись в свою комнату.

Я положил руки ему на плечи, тихонько повернул затылком к себе и бросил на пол монетку.

— Нагнись и подними.

Он послушно нагнулся. Я не спускал с него глаз. Дхарам расчесывал волосы на прямой пробор, как и мистер Ашок. Белая полоска упиралась в округлую беззащитную макушку.

— Выпрямись.

Я повернул его лицом к себе и опять бросил на пол монетку.

— Нагнись еще раз.

Опять передо мной круглое темечко.

— А теперь сядь в уголке и оберегай мой покой.

Забравшись под накомарник, я скрестил ноги, уперся руками в колени, зажмурился и сделал вдох.

Не знаю, сколько я просидел в позе Будды. Какой-то слуга крикнул из-за двери, что меня вызывают. Я открыл глаза. Дхарам послушно сидел в углу и смотрел на меня.

— Подойди сюда, — сказал я. Обнял его, прижал к себе, сунул ему в карман десять рупий. Глядишь, пригодится.

— Опаздываешь, Балрам! Звонок прямо надрывается!

Я прошел к машине, вставил ключ, запустил двигатель. Мистер Ашок стоял у подъезда с зонтиком и сотовым телефоном. Не переставая говорить в трубку, он сел в машину и захлопнул дверцу.

— До сих пор не верится. У народа Индии была возможность поставить у власти сильную, эффективную правящую партию. Вместо этого проголосовали за банду грязных проходимцев. Мы не заслуживаем… — Он отнял трубку от уха, распорядился: — Сначала в город, Балрам, я скажу куда, — и вернулся к разговору.

Дорогая была мокрая и грязная. Я ехал медленно.

— Мы не заслуживаем парламентской демократии, отец. Из-за нее нам в жизни не угнаться за Китаем. Первая остановка — у хорошо знакомого банка. К банкомату хозяин направился, прихватив красный портфель. Еще банкомат, и еще. Портфель лег на заднее сиденье изрядно потяжелевшим — я всем телом ощутил возросший вес, будто сидел не за рулем японской машины, а крутил педали допотопной повозки, как мой отец-рикша.

Семьсот тысяч рупий.

Этих денег хватит на дом. На мотоцикл. На лавчонку вроде тех, что в Лаксмангархе. На новую жизнь.

Мои семьсот тысяч рупий.

— Теперь в «Шератон», Балрам.

— Да, сэр.

Я повернул ключ. Завел мотор. Включил передачу. Мы тронулись с места.

— Поставь Стинга, Балрам. Только негромко.

— Да, сэр.

Я поставил диск. Послышался голос Стинга. Машина прибавила ходу. Немного погодя мы проехали мимо знаменитого бронзового памятника — Ганди ведет своих сторонников из мрака к свету.

За памятником дорога опустела. По-прежнему моросил дождь. Еще немного — и мы подъедем к «Шератону», самому роскошному отелю в столице, где останавливаются главы государств и правительств вроде вас, господин Премьер. Правда, Дели — город контрастов, и сейчас вокруг нас простирались лишь свалки да пустыри.

В зеркало я видел: мистер Ашок поглощен телефоном. От сотового исходил голубой свет и падал хозяину на лицо. Не отрывая глаз от кнопок, мистер Ашок спросил:

— Что-то случилось, Балрам? Почему мы остановились?

Я коснулся липучек с ликами богини Кали — пусть принесет мне удачу — и открыл бардачок. Разбитая бутылка с острыми краями была на месте.

— Что-то с колесом, сэр. Я сейчас посмотрю. Одну минуточку, сэр.

Дверь открылась сама собой, клянусь, я даже не успел прикоснуться к ней.

Я шагнул из машины и угодил прямо в грязь. По черному месиву, раскисшему от дождя, пробрался к левому заднему колесу, присел. Сбоку за дорогой темнели кусты, за ними тянулась пустошь.

На дороге ни души. Все сошлось как нарочно.

Темно, только внутри машины светился сотовый. Я постучал в окно костяшкой пальца. Мистер Ашок повернулся ко мне, но стекло опускать не стал.

— Неприятность, сэр, — выдавил я.

Подождал немного. Он сидел сиднем. По-прежнему игрался со своим мобильником: тыкал в кнопки. Наверное, посылал сообщение мисс Уме.

Я прижался лицом к мокрому стеклу, растянул губы в улыбке.

Он отложил телефон. Я постучал в окно кулаком. С недовольным видом он все же опустил стекло. Стал слышен мягкий голос Стинга.

— В чем дело, Балрам?

— Выйдите, пожалуйста, сэр. Неприятность.

— Какая еще неприятность?

Его тело не желало шевелиться. Оно обо всем догадалось — это глупый разум не в силах был сложить два и два.

— Колесо, сэр. Без вас не обойтись. Оно застряло.

Вспыхнули фары, к нам приближался автомобиль. Сердце у меня екнуло. Но чужая машина пронеслась в туче брызг мимо.

Он положил руку на дверь, собираясь выйти, но инстинкт снова его удержал.

— Дождь, Балрам. Может, лучше вызвать техпомощь?

Поежившись, он подался в глубь салона.

— Не стоит, сэр. Уж вы мне поверьте. Выходите.

Он еще отодвинулся — его тело явно сторонилось меня. Сейчас он от меня ускользнет. И хотя мне чертовски не хотелось так обходиться с ним — то есть выступить в его глазах в роли слуги, шантажирующего хозяина (даже на те две-три минуты, что ему осталось жить), — пришлось сказать:

— С этим колесом не все гладко с того дня, как мы ездили в гостиницу в Джангпуре. Он наконец-то оторвал взгляд от мобильника.

— В гостиницу с большой буквой «Т» на крыше. Помните, сэр? С той самой ночи машина… барахлит.

Он открыл рот и сразу закрыл. Вид у него был озадаченный. Что это, грязный намек? Или у меня не было на уме ничего дурного? Не дать ему времени на раздумья.

— Выходите, пожалуйста, сэр.

Он отложил сотовый и послушно выбрался на дорогу. Мобильник посветил секунду-другую в темном нутре машины и погас.

— Перейдите на мою сторону, сэр. Негодное колесо — вот оно.

Он обошел машину вокруг.

— Осторожно, сэр, — здесь разбитая бутылка. (На проезжей части валяется столько мусора, какие могли возникнуть подозрения.) Я ее сейчас отброшу в сторонку. Вы только поглядите на эту покрышку.

Хозяин присел на корточки. Я склонился над ним, спрятав руку с бутылкой за спину. Подо мной темнел шар головы с белой полоской пробора, разделительной линией, рассекающей тщательно уложенные волосы и обрывающейся на макушке. На самом темечке.

Темный шар шевельнулся; хозяин, щурясь от дождя, заливавшего ему глаза, повернулся ко мне лицом:

— Покрышка как покрышка…

Я замер на месте, точно школьник, которого поймал на проказе учитель. Он все понял своим хозяйским умом. Сейчас поднимется и даст мне в морду.

Но какой толк в выигранном сражении, если даже не сознаешь, что идет война?

— Хотя тебе, конечно, виднее, Балрам. Посмотрю получше.

Снова передо мной замаячил темный овал с белой полоской, обрывающейся на макушке.

— В том-то и дело, что не в порядке, сэр. Давно пора было поменять.

— Хорошо, Балрам. — Он наклонился к самому колесу. — И все-таки нам лучше…

Я ударил его бутылочным горлышком. Стекло оказалось прочнее кости. Я ударил три раза, точно в темя, стекло проникло до самого мозга. Бутылка из-под «Джонни Уокера» хорошая, крепкая, недаром за нее даже за пустую столько дают.

Ошеломленное тело осело в грязь. Послышалось шипение, словно из пробитой покрышки, — это воздух выходил изо рта.

Бутылка чуть не выскользнула у меня из трясущихся пальцев — пришлось перехватить ее левой рукой. Задыхаясь, я тоже осел в черную жижу. Шипящее тело встало на четвереньки и поползло по кругу, будто стараясь нащупать во мраке защитника.

Почему я не оставил его как есть, не заткнул глотку, не оттащил в кусты, недвижимого, потерявшего сознание? Пока бы его нашли, я был бы уже далеко. Хороший вопрос. Долгие ночи я размышлял над ним, сидя под люстрой у себя в кабинете.

Во-первых, это было бы глупо с моей стороны. В любую минуту он мог очнуться, избавиться от кляпа и вызвать полицию.

А во-вторых, все равно его родня разделалась бы с моей семьей, так что это была моя месть. Авансом.

Второй ответ мне больше по душе.

Я наступил на ползающее передо мной тело, распластал его по грязному асфальту. Опустился на колени, чтобы было удобнее. Повернул тело лицом к себе. Уперся коленом ему в грудь. Расстегнул воротник и ощупал шею.

Когда я еще в Лаксмангархе мальчишкой ласкался к отцу, мне страшно нравилась ямочка у основания шеи меж выступающих жил и сосудов. Я упирался кулаком в эту ямку и чувствовал, что отец в моей власти: вот нажму посильнее — и у него прервется дыхание.

Я вжал осколок в ямку на шее — и тут сын Аиста поднял веки и его кровь залила мне глаза. Я ослеп. Я обрел свободу.

Не успел я проморгаться, как с мистером Ашоком все было кончено. Кровь струей выплескивалась из горла — словно у обезглавленного мусульманами петуха.

От чахотки умираешь куда дольше и в куда больших муках, уверяю вас.

Я оттащил тело в кусты, ополоснул в луже руки и лицо, достал из свертка у своего сиденья белую без рисунка майку с одним-единственным английским словом и переоделся. Взял из золоченой коробки салфетки, тщательно вытерся. Отцепил с торпедо картинки с ликом богини и ссыпал на мистера Ашока — так, на всякий случай. Вдруг помогут его душе на небе.

Повернул ключ зажигания, нажал на газ — и моя прекрасная «Хонда Сити», вернейшая моя сообщница, отправилась в свою последнюю поездку. Рука моя потянулась было выключить Стинга — и замерла на полпути.

Теперь я могу слушать музыку сколько влезет.

Ровно через сорок три минуты передо мной замелькали огоньки и завертелись разноцветные колесики вокзального автомата-предсказателя. Я стоял и думал: «Может, вернуться за Дхарамом?»

Ведь полиция точно арестует его как сообщника. Мальчика посадят в тюрьму, а что делают дикари-сокамерники с юнцами вроде него, объяснять не надо, сэр.

Но если я сейчас отправлюсь в Гургаон, то потеряю слишком много времени, кто-нибудь может наткнуться на тело, и тогда добыча — я покрепче сжал портфель — достанется не мне.

Я в нерешительности присел на бетонный пол. Слева от меня раздался писк. Пластиковая корзинка качалась, будто живая, из нее показалось улыбающееся смуглое личико крошечного мальчика. Справа и слева от корзинки расположились двое чумазых бездомных, мужчина и женщина, их усталые глаза смотрели в никуда. А ребенок радовался жизни, шлепал ручками по луже, брызгал водой на прохожих.

— Потише, малыш, — укорил я его. Он весело взвизгнул и плеснул на меня. Я поднял руку. Мальчишка юркнул в глубь своей корзинки, она вся затряслась.

Я нашарил в кармане монетку в одну рупию, уверился, что именно в одну, и пустил по полу в направлении малыша.

Затем вздохнул, встал и, кляня себя, зашагал прочь от вокзала.

Сегодня, Дхарам, тебе посчастливилось.

СЕДЬМАЯ НОЧЬ

Вам хорошо слышно, господин Цзябао? Нарочно сделал погромче.

Сегодня министр здравоохранения объявил о своих планах по борьбе с малярией в Бангалоре. К концу года с малярией должно быть покончено. Городским чиновникам дано указание работать без выходных, дабы эта болезнь безвозвратно канула в прошлое. На искоренение малярии ассигновано сорок пять миллионов рупий.

Первый вице-премьер объявил сегодня о планах борьбы с голодом в Бангалоре. С голодом должно быть покончено за шесть месяцев. К концу года ни одного голодающего ребенка в городе не останется. Ради достижения этой цели все чиновники выступят единым фронтом. На искоренение голода выделено пятьсот миллионов рупий.

По словам министра финансов, в бюджете выделена специальная статья расходов на внедрение высоких технологий в деревенский быт…

Такими вот новостями Всеиндийское радио пичкает нас ночь за ночью, а завтра с рассветом это еще и в газетах появится. Люди проглотят и не поперхнутся. Потрясающе, да?

Но хватит про радио. Выключу-ка я приемник. Посмотрю на люстру для вдохновения.

Вэнь!

Дружище!

Сегодня я закончу свое повествование. Утром за йогой — да, я просыпаюсь в одиннадцать, и сразу за часовые упражнения — мне пришло на ум, что рассказывать-то осталось всего ничего. От преступника в розыске до одного из столпов бангалорского общества рукой подать.

Кстати, о йоге. Берусь утверждать, что для предпринимателя очень недурно начинать свой день с физических и дыхательных упражнений и медитации. Уж и не знаю, как бы я без йоги справился со стрессами, от которых в моем долбаном бизнесе никуда не денешься. Предлагаю включить йогу в число обязательных предметов в китайских школах.

Однако, к делу.

В бегах человек жив не страхом единым, в жизни скрывающегося от полиции тоже есть свои маленькие радости.

Я составил в голове план, как попаду в Бангалор, еще когда подметал осколки бутылки на парковке. Прямой поезд отпадал категорически. Попадешься на глаза кому не надо, и полиции мигом станет известно, где тебя искать. Надо петлять, пересаживаться с поезда на поезд, путать следы.

Конечно, Дхарам был обузой. В одной руке тяжеленный красный портфель, в другую вцепился мальчик. Я разбудил его, вытащил из-под накомарника и сказал, что у меня отпуск и мы едем на юг. Но от своего плана я не отступил: мы двигались к Бангалору зигзагами.

Третий день поездки. Хайдарабад[44]. Не выпуская из рук красный портфель, стою в очереди в вокзальной чайной — успею выпить чашечку до отхода поезда. Дхарама я оставил в купе стеречь наши места. На потолке сидит геккон — поглядываю на него с опаской, хоть бы смылся куда-нибудь, пока не подошла моя очередь.

Геккон кидается влево, замирает на мгновение на большом бумажном листе, наклеенном на стену, и пропадает из виду.

Это не просто лист бумаги — полицейский плакат! Мой полицейский плакат, уже прибывший в Хайдарабад. Смотрю на него с гордой улыбкой.

Улыбка моя длится всего секунду, господин Цзябао. В Индии все делается через пень-колоду, и рядом с моим портретом пришлепан другой плакат — о двух кашмирских террористах, разыскиваемых за взрыв в каком-то людном месте.

Можно подумать, я тоже террорист. Полная дурь.

Чувствую на себе чей-то взгляд. Какой-то парень, заложив руки за спину, поглядывает то на меня, то на плакат. Меня пробирает дрожь. Стараюсь отодвинуться от плаката, но уже поздно. Парень подбирается поближе ко мне, хватает за руку и всматривается в лицо.

Спрашивает:

— А что там написано? На этом плакате?

— Сам прочти.

— Не могу.

И тут до меня доходит, в чем дело, что ему нужно. Он смущен, но что безграмотному остается, как не обратиться за помощью к умеющему читать. По выговору мне становится ясно, что парень, как и я, из Мрака.

— Это люди, которые разыскиваются на этой неделе, — объясняю я. — Вот эти двое — террористы из Кашмира.

— А что они натворили?

— Школу взорвали. Убили восемь человек детей.

— А усатый? — Он стучит согнутым пальцем по моей фотографии.

— Этот малый их поймал.

— Как это ему удалось?

Делаю вид, что читаю текст, наклоняюсь поближе к плакатам и шевелю губами.

— Тут сказано, что усатый — шофер. Эти два кашмирца сели к нему в машину.

— И что?

— Шофер сделал вид, что не догадывается, кто они, и принялся возить по Дели. Потом остановил машину на темном участке дороги, разбил бутылку и перерезал им глотки. Вот так.

Чиркаю пальцем по фото террористов.

— Ух ты. А что это была за бутылка?

— Из-под английского спиртного. Очень крепкая.

— Знаю. Каждую пятницу покупал такую для хозяина. Называлась «Смир-фон».

— «Смир-нофф», — поправляю я, но он не слышит. Внимание его приковано к плакату.

Ни с того ни с сего он кладет мне руку на плечо:

— Знаешь, на кого похож парень на плакате?

— На кого?

Он ухмыляется:

— На меня.

Перевожу взгляд с него на фото.

— А ведь правда. — И я хлопаю его по спине.

Говорю вам, лицо с плаката подошло бы доброй половине мужчин в Индии.

Мне стыдно перед этим безграмотным бедолагой — тут же вспомнился отец, и над ним, наверное, вот так же насмехались и издевались грамотные седоки, — и, чтобы хоть как-то загладить вину, угощаю парня чаем, прежде чем вернуться в вагон.

* * *

Сэр,

Я не политик и не парламентарий. Убить человека для меня не шутка. Четыре недели в Бангалоре понадобились мне, чтобы привести в порядок нервы.

Все эти четыре недели я делал одно и то же: уходил из гостиницы в восемь утра (под залог в пять тысяч рупий я снял номер в маленьком обшарпанном привокзальном отеле) с набитым деньгами портфелем в руке — ну как оставишь такую сумму в номере? — и возвращался только к обеду.

Ели мы вместе с Дхарамом. Какое развлечение он находил себе по утрам, не ведаю, но настроение у него было неизменно превосходное. Впервые в жизни у него были настоящие каникулы. Глядя на его веселое лицо, я сам радовался.

Обед стоил четыре рупии за тарелку. На юге еда недешевая. И странная: мелко покромсанные овощи, залитые водянистым соусом карри. После обеда я шел в наш номер и спал. К четырем часам спускался, заказывал печенье «Парле Милк» и чай, я ведь еще не знал, как надо пить кофе.

А кофе мне не терпелось попробовать. Понимаете, бедняки на севере страны пьют чай, а на юге — кофе. Так уж повелось, уж не знаю, по чьему распоряжению. Поначалу я лишь наслаждался дивным ароматом местного напитка. Но при этом я до смерти боялся осрамиться. Ведь прежде чем заказывать кофе, надо понять, как его пьют. Весь этот этикет и ритуалы. Кофе здесь подавался в чашках, поставленных в бокал без ручки вроде пиалы с плоскими стенками, наверное, надо было понемножку переливать его в пиалу и пить уже оттуда. Но как переливать — может, всю чашку сразу? — и как пить, большими глотками или мелкими, я понятия не имел. Поэтому просто наблюдал.

Неделю я присматривался к людям вокруг и понял, что единого для всех правила нет. Кто сразу переливал весь кофе из чашки, кто вообще пиалой не пользовался, каждый гнул свое.

«Наверное, все они не местные, — сказал я себе. — И пьют кофе в первый раз в жизни».

Бангалор притягивает людей. Здесь полно чужаков. Никто никого не знает.

Целых четыре недели я бил баклуши. Да, признаю, меня терзали сомнения. Может, мне стоило отправиться в Мумбаи? Правда, место уж очень заметное, сразу придет на ум полицейским, ведь в кино злодей после убийства непременно перебирается в Мумбаи, — но все-таки?

Или лучше было поехать в Калькутту?

Как-то утром Дхарам сказал:

— Дядя, ты такой расстроенный. Давай погуляем.

Мы прошли через заросший сорняками парк, где на скамейках лежали пьяные, и на широкой улице за парком наткнулись на здание, крышу которого украшал огромный золоченый лев.

— Что это за дом, дядя?

— Не знаю, Дхарам. Наверное, местная администрация.

Подо львом на фронтоне было начертано:

РАБОТА ПРАВИТЕЛЬСТВА — РАБОТА БОГА

— Ты улыбаешься, дядя.

— Точно, Дхарам. Улыбаюсь. Мы с тобой хорошо устроимся в Бангалоре. — И я подмигнул мальчику.

Я съехал из гостиницы, снял квартиру и занялся жизненными наблюдениями.

Я старался расслышать голос Бангалора, как в свое время голос Дели.

Потолкался на Эм-Джи-Роуд. Сел под навес кафе «Кофе Дэй», вооружился ручкой и бумагой и принялся записывать, о чем говорят люди вокруг.

Я за две с половиной минуты закончил эту компьютерную программу.

Сегодня один американский бизнесмен предложил за мою компанию четыреста тысяч долларов, а я сказал: «Этого слишком мало!»

Хьюлетт-Паккард круче Ай-Би-Эм?

Все в этом городе, казалось, сводилось к одному слову.

Аутсорсинг. Привлечение внешних ресурсов. То есть тебе звонят из Америки, а ты тут в Индии выполняешь заказ. И речь может идти о чем угодно: недвижимость, медицина, секс, энергетика. Мне надо было тем или иным образом войти в систему.

На следующий день я сел на моторикшу и отправился в «Электроникс-Сити». Нашел раскидистый баньян у обочины и устроился под ним. Я сидел под деревом и наблюдал, как до самого вечера к зданиям съезжаются внедорожники и как после трех ночи они разъезжаются.

И понял: вот за что мне надо ухватиться.

Позвольте, я объясню, Ваше Превосходительство. Понимаете, бангалорские мужчины и женщины живут точно звери в лесу. Днем спят, а ночью трудятся. До двух, до трех, до четырех часов. Хозяева у них в Америке, в другом часовом поясе, на другом полушарии. И для всех этих ребят и девчонок — особенно для девчонок — большая закавыка, как поздним вечером добраться до работы, а в три часа ночи — домой. Автобусы ночью в Бангалоре не ходят, метро, в отличие от Мумбаи, нет. Да и небезопасно девушкам разъезжать по ночам в автобусах и электричках. Мужчины в Бангалоре, откровенно говоря, зверюги просто.

Вот поле деятельности для предпринимателей.

Дня через два я отправился к дилеру, торгующему «Тойотами», и мягко так сказал:

— Хочу водить машину

Дилер озадаченно уставился на меня.

Я сам своим словам изумился. Слуга — он всегда слуга, инстинкт никуда не денется, он сидит у тебя глубоко внутри, дрожью пробегает по хребту. (Вот буду принимать вас у себя, господин Премьер, приглашу сесть и — как знать! — возьму да и разотру вам ноги.)

Я изо всей силы ущипнул себя за левую руку, улыбнулся и сказал:

— Хочу взять машину в аренду

* * *

Последняя часть моей удивительной истории, сэр, о том, как от предпринимательства в теории я перешел к предпринимательству на практике. И это оказалось очень непросто.

Один за другим я обзвонил офисы всех компаний, что занимаются в Бангалоре аутсорсингом. Не требуются ли вам услуги такси, чтобы доставлять сотрудников вечером на работу? И не требуются ли вам услуги такси, чтобы поздно ночью развозить сотрудников по домам?

И вы, конечно, понимаете, что мне отвечали.

Одна дама мне любезно объяснила:

— Вы опоздали. Все бангалорские компании уже обеспечены услугами такси в ночные часы. Мне очень жаль.

Вот ведь незадача. В свое время в Дханбаде мне тоже все отказывали. Я приуныл. Целый день провалялся в постели.

«Что предпринял бы мистер Ашок?» — спросил я себя.

И тут меня осенило. Я же не одинок — у меня полно сторонников! Просто тысячи!

Вы еще насмотритесь на моих друзей, когда приедете в Бангалор, — толстые, пузатые, они поигрывают дубинками на Бригейд-Роуд, цепляются к уличным торговцам, вымогают мзду.

Я говорю о полицейских.

На следующий день я взял с собой переводчика — вы знаете, по-моему, люди на севере и на юге Индии говорят на разных языках — и с красным портфелем в руке отправился в ближайший полицейский участок. Напустив на себя важность, я помахал перед носом у полицейских портфелем, раздал направо-налево свежеотпечатанные визитки и напросился на прием к большому начальнику, к инспектору. Портфель сделал свое дело, меня допустили в кабинет.

Начальник сидел за огромным письменным столом, побрякушки на мундире сияли, на лбу краснели отметины религиозного благочестия. Стены кабинета украшали четыре картины, на трех изображались боги. Портрет Ганди висел в самом углу.

«Повезло», — подумал я, увидев Ганди. С широченной улыбкой и многократным намаете я вручил инспектору красный портфель. Тот осторожно открыл его.

Я сказал через переводчика:

— Сэр, примите скромный залог моей к вам благодарности.

Удивительное дело. Стоит человеку увидеть наличность, как он сразу начинает понимать твой язык.

— Благодарности за что? — спросил полицейский на хинди, одним глазом глядя на содержимое портфеля.

— За все добро, что вы мне окажете, сэр.

Он пересчитал деньги — десять тысяч рупий, — выслушал мои пожелания и попросил удвоить сумму. Я прибавил немного, и он остался доволен. И знаете что, господин Премьер, плакат «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» висел на стене, тот самый, с моим нечетким фото.

Через два дня я позвонил даме из интернет-компании, что отклонила мои услуги, и выслушал потрясающую историю. Они остались без ночного такси. Как выяснила полиция, у большинства водителей обслуживающей фирмы не было прав.

— О, мне так жаль, мадам, — сказал я. — Примите мои соболезнования. А вместе с ними и услуги моей компании. Такси-сервис «Белый Тигр».

— А у вас все шоферы с правами?

— Разумеется, мадам. Вы можете позвонить в полицию и проверить.

Она так и сделала. И перезвонила мне. Полиция явно замолвила за меня словечко. Вот тогда-то моему делу, как принято говорить, был дан старт.

Поначалу я и сам посидел за баранкой, но как только мои водители поднабрались опыта, перебрался в кабинет. Знаете, на самом деле крутить руль — это все-таки не мое. Чесать языком мне куда больше по душе. Бизнес разросся очень быстро. Теперь в компании шестнадцать водителей, которые работают посменно, и двадцать шесть машин. В этой стране с начальным капиталом в пару сотен тысяч рупий горы можно свернуть — если, конечно, потрудиться. Мое недвижимое имущество плюс банковские счета теперь составляют сумму, в пятнадцать раз превышающую ту, что я позаимствовал у мистера Ашока. Загляните на мой сайт. Прочтите мой рекламный слоган: «Мы везем технологии вперед». Полюбуйтесь на автопарк: двадцать шесть новеньких сверкающих «Тойот» с кондиционерами. Все они арендованы известнейшими технологическими компаниями. Если вам понравились мои паркетники, если вы хотите, чтобы парней и девушек из вашего бизнес-центра развозили по домам со вкусом, просто щелкните мышкой на кнопке

СВЯЖИСЬ С АШОКОМ ШАРМОЙ ПРЯМО СЕЙЧАС!

Да, Ашок! Теперь меня так зовут. Ашок Шарма, североиндийский предприниматель, осевший в Бангалоре.

Если бы вы присели со мной под вот этой большой люстрой, я бы раскрыл вам тайны своего бизнеса, показал свой серебристый ноутбук «Макинтош», продемонстрировал фото моих внедорожников, моих шоферов, моих гаражей, моих механиков и моих проплаченных полицейских.

И все это принадлежит мне, Мунне, рожденному быть кондитером!

А еще вы увидите фото моих ребят, всех шестнадцати. Когда-то я был шофер у хозяина, а теперь сам хозяин шоферам. Я к ним отношусь не как к слугам, не бью, не запугиваю, не насмехаюсь. С одной стороны, не оскорбляю, а с другой — не говорю, что они мне «как родные». Они мои наемные работники, а я их босс, вот и все. Мы подписываем и соблюдаем договор. И этим все сказано. Если они будут подражать мне — говорить, как я, одеваться, как я, соблюдать порядок, как я, — они далеко пойдут. Если не будут, так шоферами и останутся. Выбор за ними. Но никакого панибратства, никакого кофе в моем кабинете, никаких задушевных бесед. Закончил работу — до свидания. У Белого Тигра нет друзей-приятелей. Очень уж небезопасно.

Хоть я далеко пошел, мне не хочется терять связь с тем, что, собственно, и дало мне настоящее образование.

С дорогами и обочинами.

По вечерам или с утра пораньше я часто гуляю по Бангалору и слушаю, что говорят на улицах.

Однажды вечером человек десять носильщиков собрались у стены вокзала и что-то обсуждали вполголоса. Местные, они говорили на своем странном языке. Всех слов я не разобрал, но общий смысл был понятен. Так уж повелось в этом городе, приезжие оказались побойчее (понаехали тут), а коренные жители остались с носом.

Носильщики обсуждали что-то написанное на стене. Мне стало любопытно, но из-за их спин я ничего не мог разглядеть. Пришлось прикрикнуть на них, пригрозить вызвать полицию, если не разойдутся, только тогда они расступились и дали мне подойти поближе.

Передо мной предстало набитое черной краской по трафарету изображение двух рук, разрывающих оковы.

ВЕЛИКИЙ СОЦИАЛИСТ ПРИБЫВАЕТ В БАНГАЛОР

И две недели спустя он действительно прибыл. Выступил в рамках предвыборной кампании с пламенной речью на митинге, все про кровь, и пламя, и борьбу с богатыми. А еще про то, что лет через десять беднякам не хватит питьевой воды из-за грядущего потепления. Я стоял в задних рядах и слушал. Ему бешено аплодировали. В этом городе много злобы, точно вам говорю.

По всему Бангалору, как и по всей Индии, перешептываются, шушукаются, судачат о восстании. Люди читают по ночам при свете уличного фонаря, собираются в кучки, и спорят, и указывают на небо. Неужто в один прекрасный день они объединятся, вспыхнет бунт и сметет Петушиную Клетку?

Ха!

Раз в сто лет происходит революция, которая несет свободу беднякам. Я прочел об этом на книжной странице, в которую мне в чайной завернули самосу[45]. Но знаете, только четыре человека за всю историю совершили настоящие революции, которые освободили рабов и уничтожили хозяев.

Александр Великий.

Авраам Линкольн в Америке.

Мао в вашей стране.

Четвертого я забыл. Может быть, Гитлер, не могу вспомнить. Только не думаю, что к этой четверке в обозримом будущем присоединится пятый.

Революция в Индии?

Нет, сэр, этого не случится. Люди ждут, что придет кто-то — из джунглей, с гор, из Китая, из Пакистана — и освободит их. Но такого никогда не случится. Каждый сам творит свою революцию.

Книга революции у тебя в потаенном уголке брюха, молодой индиец. Извергни и прочти!

Но ты торчишь перед цветным телевизором и смотришь крикет и рекламу шампуня.

Кстати, о рекламе шампуня, господин Премьер, признаюсь, от золотых волос меня теперь прямо тошнит. Думаю, у этих златовласок со здоровьем непорядок, это точно. Не верю я телевидению и рекламным плакатам, которыми обвешан весь Бангалор. Мой опыт в пятизвездочных отелях подсказывает мне совсем другое. (Верно, господин Цзябао, я больше не хожу в кварталы красных фонарей. Не дело покупать женщин, живущих в клетках точно звери. У девушек в отелях есть хоть какая-то свобода.)

Так вот, по моему опыту, лучше индийских девушек никого нет.

(Хотя, правду сказать, господин Цзябао, для меня они все-таки вторые. А первые… Когда молоденькая непалка сверкает на тебя глазами из-под складного верха коляски моторикши, просто дрожь пробирает.)

Насмотрелся я на златовласых чужеземок и чужеземцев — их в Бангалоре все больше — и пришел к убеждению, что белые люди сходят со сцены. Какие-то они изнуренные, хилые. Даже приличного живота ни у кого нет. Осуждаю я президента Америки, взял и узаконил в своей стране мужеложство, и мужчины теперь женятся друг на дружке, а не на женщинах. По радио говорили. Так белые мужчины скоро вымрут. А еще белые люди слишком уж любят сотовые телефоны, а ведь мобильники разрушают мозг. Известный факт. Мобильники вызывают рак мозга и снижают потенцию, их японцы специально придумали, чтобы у белого человека усохли мозги и яйца одновременно. Об этом говорили как-то вечером на автобусной остановке. А я-то так гордился своей «Нокией», похвалялся ею перед девушками из бизнес-центра, в которых не прочь был вонзить клюв! Все, теперь сотовый выкинул, и позвонить мне можно только по стационарной линии. Для бизнеса неудобно, что и говорить, но собственный мозг, сэр, важнее: у думающего человека ничего больше нет в этом мире.

Окончательный упадок белого человека наступит еще при моей жизни. Правда, есть еще чернокожие и краснокожие, но на них у меня надежды мало. Вот вам мое предсказание: через двадцать лет миром будем править исключительно мы, люди с желтой и смуглой кожей, рука об руку.

И да хранит Господь всех прочих.

* * *

И вот теперь пришла пора поведать вам, что именно две ночи тому назад заставило меня прервать свой рассказ.

К тому же это позволит мне наглядно показать разницу между Бангалором и Лаксмангархом. Не подумайте только, господин Цзябао, что население Бангалора отличается какой-то особо высокой нравственностью и моральным духом. Этот город полон тхагов[46] и политиканов. Но если ты хочешь быть добродетельным, у тебя есть такая возможность. А в Лаксмангархе выбора нет. Вот чем отличается та Индия от этой: наличием выбора.

Я сидел в кабинете и рассказывал вам историю своей жизни, когда зазвонил мой стационарный телефон. Из трубки послышался голос Мохаммеда Асифа:

— Сэр, у нас беда.

На этом месте я и прервался.

— Что за беда? — Я знал, сегодня смена Мохаммеда Асифа, и приготовился к худшему.

Помолчав немного, он сказал:

— Я вез домой девушек из бизнес-центра, и мы сбили мальчика на велосипеде. До смерти, сэр.

— Немедля звони в полицию.

— Но, сэр, это я виноват. Я его сбил.

— Именно поэтому вызывай полицию.

Когда я прибыл, полиция уже была на месте. «Тойота» стояла на обочине, девушки сидели в машине.

Окровавленное тело мальчика лежало на земле. Рядом валялся искореженный велосипед.

Мохаммед Асиф, понурившись, переминался с ноги на ногу, качал головой. С другой стороны дороги на него орал какой-то человек — судя по перекошенному лицу, он явно имел отношение к покойному.

По дороге, размахивая жезлом, прохаживался полицейский. Увидев меня, он кивнул. Мы хорошо знали друг друга.

— Это брат погибшего мальчика, — шепнул полицейский. — Он вне себя от ярости. Я не смог его успокоить.

Я тряхнул Мохаммеда Асифа, чтобы вывести его из прострации:

— Бери мою машину и отвези женщин домой.

— Позвольте моему парню уехать, — это я полицейскому, — ему надо развезти клиентов. Все вопросы можно решить со мной.

— Как вы смеете его отпускать? — крикнул брат жертвы.

— Послушай, сынок, — сказал я. — Я владелец транспорта. Разбирайся со мной, не с шофером. Он выполнял мои распоряжения, ехал на высокой скорости. Кровь на моих руках, он ни при чем. Девушкам надо домой. Давай поедем в полицейский участок — я в твоем полном распоряжении. А они пусть уезжают.

Полицейский мне подыграл:

— Он дело говорит, сынок. Надо зарегистрировать ДТП.

Как парень ни кипятился, вышло по-моему. Пока я заговаривал ему зубы и взывал к разуму и порядочности, Мохаммед Асиф с девушками перебрались в мою машину и уехали. Первым делом следовало отвезти пассажирок. Я подписал контракт с их компанией — а я всегда выполняю все, что подписал.

А мы с братом погибшего мальчика отправились в участок. Полицейские, что дежурили в ночную смену, подали мне кофе. Парню кофе не предложили. Пока я пил, он не сводил с меня свирепого взгляда, — казалось, сейчас на куски разорвет.

— Заместитель комиссара будет через пять минут, — сообщил один из полицейских.

— Он зарегистрирует происшествие? — осведомился парень. — А то никто и не чешется. Я отхлебнул кофе.

«Подмазывать» заместителя комиссара мне приходилось частенько. В свое время именно при его содействии я убрал с дороги конкурента. Дрянь человек, одни поборы на уме. Настоящая сволочь.

Однако моя сволочь.

При его появлении я приободрился. Надо же, ночью примчался в участок, и все ради меня. Воровской кодекс чести, так сказать.

Он оценил положение совершенно верно. Со мной ни слова, сразу к братцу:

— Что вам угодно?

— Хочу подать заявление. Хочу, чтобы преступление было зарегистрировано.

— Какое преступление?

— Гибель брата. Его сбила машина вот этого человека, — он пальцем ткнул в меня.

Полицейский чин посмотрел на часы:

— Господи, как поздно. Скоро пять. Почему бы тебе не отправиться домой? Ступай себе домой, а мы забудем, что ты тут буйствовал. Мы тебя отпускаем.

— А что будет с ним? Разве его не посадят?

Заместитель комиссара сплел пальцы. Вздохнул.

— Видишь ли, во время ДТП на велосипеде твоего брата не горели габаритные огни. Он нарушил правила. А если копнуть, так еще много чего обнаружится. Уж я тебе обещаю.

Парень в изумлении вытаращил глаза.

— Мой брат погиб. Этот человек — убийца. Что здесь происходит, черт возьми?

— Послушай, ступай домой. Прими ванну. Помолись Богу. Ложись спать. Придешь завтра. Тогда и поговорим про заявление, ладно?

До парня наконец дошло, зачем я притащил его в участок, он наконец понял, в какую ловушку угодил. Он и полицейских-то, поди, видел только в кино.

Бедняга.

— Это возмутительно! Завтра я приведу адвоката!

Предоставлю документы! Приведу полицию!

На губах заместителя комиссара, не лишенного, как видно, чувства юмора, заиграла улыбка.

— Ну разумеется. Приводи полицию.

Выкрикивая угрозы, парень удалился.

— Завтра поменяем номера, — проговорил заместитель комиссара. — Скажем, что лицо, совершившее наезд, скрылось с места происшествия. Машину подменим. У нас для этого всегда битые авто под рукой. Вам очень повезло, что велосипедиста сбили.

Я кивнул в знак согласия.

Происшествия с велосипедами полиция даже регистрировать не обязана. Смертельные случаи с мотоциклистами — да, обязана. А если бы по моей вине погибли люди в автомобиле, меня бы посадили без разговоров.

— А если он обратится в прессу?

Заместитель комиссара похлопал себя по брюху:

— Все писаки у меня вот где.

Я не полез за конвертом. Всему свое время. Сейчас полагалось улыбаться, показывать белые, тщательно вычищенные зубы, благодарить, прихлебывать горячий кофе, которым угостил меня хозяин кабинета, полагалось поговорить с ним о его сыновьях — оба учатся в Америке и, когда вернутся в Индию, собираются открыть в Бангалоре свою интернет-компанию; полагалось проявить участие, выказать одобрение. Со стены на нас смотрела богиня Лакшми — ее изображение украшало календарь, — в руках у нее был горшок, из которого в реку процветания сыпались золотые монеты. А над ней висел портрет ухмыляющегося Махатмы Ганди — вот уж бог из богов.

А вот через неделю я наведаюсь с конвертом, и тогда хозяин уже не будет со мной так любезен. Он у меня на глазах пересчитает деньги и осведомится:

«Всего-то? А вы знаете, сколько дерет американский колледж? Видели бы, какие счета я получаю каждый месяц по «Американ Экспресс»!» И попросит еще конверт. А потом еще. И еще. В Индии, господин Цзябао, от этого «еще» никуда не денешься. Полиции платишь и платишь, и конца-краю этому не видно. Да, я жалуюсь, но между жалобами на полицию богача и бедняка колоссальная разница.

Несопоставимая.

На следующий день, сэр, я вызвал к себе в кабинет Мохаммеда Асифа. На нем лица не было от стыда —

дополнительный разнос не понадобился.

К тому же вины на нем не было. И на мне тоже. Наши аутсорсинговые компании до того скаредничают, что вынуждают обслуживающие их такси работать по сверхплотному ночному графику и, как следствие, гонять на запредельных скоростях. Рано или поздно угодишь в аварию, не убережешься. Не я один такой, все таксопарки в городе сталкиваются с этим.

— Не расстраивайся так, Асиф, — сказал я убитому горем шоферу.

Я начал уважать мусульман, сэр. Они, может, и не самые светлые головы (за исключением четырех известных вам поэтов), но ребята по большей части работящие и честные. Если бы еще кое-кто из них не устраивал взрывов в поездах каждый год. Увольнять Асифа мне было не за что.

Зато я приказал ему разузнать, где жил погибший мальчик.

Мохаммед Асиф недоуменно уставился на меня:

— А зачем, сэр? Его родителей нам бояться нечего. Прошу вас, не делайте этого.

Но я его заставил. Он узнал адрес и сообщил мне. Я достал из сейфа нужную сумму новенькими хрустящими сотнями, положил в бурый конверт, сел в машину и поехал к родственникам погибшего. Дверь мне открыла мать. Спросила, что мне нужно.

— Я владелец транспортной компании, — ответил я.

Какой именно, уточнять не пришлось.

Мне подали кофе, чашка стояла в металлической пиале. У жителей юга Индии изысканные манеры, ничего не скажешь.

Я, как положено, перелил кофе в пиалу и пил уже из нее.

На стене висело фото в жасминовом венке. Я в молчании допил кофе и выложил на стол бурый конверт.

В комнату вошел немолодой человек и замер, уставившись на меня.

— Во-первых, хочу выразить вам свои глубочайшие соболезнования по поводу безвременной кончины сына. Мне хорошо, очень хорошо знакома боль, когда теряешь близкого человека. Во-вторых, вся вина лежит на мне. Водитель ни при чем. Из полиции меня отпустили, мы ведь живем по законам джунглей. Но я признаю свою ответственность. Прошу у вас прощения.

Я указал на конверт:

— Здесь двадцать пять тысяч рупий. Передаю их вам по своей доброй воле, не по обязанности. Вы меня поняли?

Женщина не двинулась с места. Зато старик-отец не сводил с денег глаз.

— По крайней мере у вас хватило мужества прийти к нам, — прохрипел он.

— Я хочу помочь вашему второму сыну. Он смелый юноша. Не побоялся полиции. Готов взять его на работу водителем, если пожелает. В мою компанию, на мою машину.

Женщина обхватила ладонями лицо и затрясла головой. Слезы хлынули у нее из глаз. Понятное дело, материнское горе. Наверное, она возлагала на сына надежды, как некогда моя мать на меня. Но отец оказался посговорчивее, мужчины в таких делах скорее подчиняются голосу разума.

Я поблагодарил за кофе, с почтением поклонился безутешной матери и распрощался. Мохаммед Асиф ждал в моем кабинете. Увидев меня, он неодобрительно покачал головой:

— К чему все это? Такая куча денег.

Что, если это ошибка, мелькнуло у меня. И Мохаммед Асиф расскажет шоферам, что я испугался старой женщины, и они перестанут уважать меня, начнут мухлевать. Такие мысли заставляют меня нервничать. Не стоило выказывать слабость перед работниками. Мне-то известно, к чему это может привести.

Только я все равно не буду таким, как Кабан, Буйвол и Ворон. То, что они творили — и наверное, до сих пор творят — в Лаксмангархе, совсем не по мне.

Я ведь выбрался в Свет.

* * *

Как обычно развиваются события во всяких там еженедельниках «Убийство» или в индийских фильмах? Бедняк убил богача. Ладно. И забрал деньги. Ладно. И тут к убийце в кошмарных снах является жертва, тычет в него окровавленным пальцем и завывает: уби-и-ийца, уби-и-ийца.

В реальной жизни так не бывает. Уж вы мне поверьте. Это одна из причин, почему я перестал ходить на индийские фильмы.

Только раз ко мне ночью наведалась бабушка верхом на буйволице. Один-единственный раз.

Настоящие кошмары совсем другие. Во сне я мечусь в постели, страдая от того, что струсил, и мистер Ашок забрал деньги, и я по-прежнему живу в Дели в слугах… Вот тут-то я и просыпаюсь.

И испарина быстро высыхает. А сердце перестает колотиться. Я убил его! Убил!

Месяца через три после приезда в Бангалор я отправился в храм и помолился за всех: за Кусум, за Кишана, за всех своих дядюшек и тетушек, двоюродных братьев и сестриц, племянников и племянниц. Помолился даже за буйволицу. Я ведь не знаю, кто жив, а кто нет. А потом сказал Кишану, и Кусум, и всем своим родственникам:

— А теперь оставьте меня в покое.

И они послушались, сэр.

Однажды я прочел в газете: «Семья из 17 человек убита в одной деревне на севере Индии». У меня екнуло сердце — из семнадцати? Нет, это не мои. Не может быть. Это просто одна из тех коротеньких страшилок, которыми нас каждое утро пичкают газеты, — они даже название деревни не сообщили. Написали, где-то во Мраке, неподалеку от Гая. Я перечитал заметку еще раз. И еще. Целых семнадцать жертв… Многовато. Нас столько не наберется. Я с облегчением вздохнул. Вот разве у кого-то из родственников родились еще дети…

Газету я скомкал и выкинул. И на несколько месяцев вообще бросил читать газеты. Так спокойнее.

Понимаете, с ними ведь вот что могло случиться. Либо Аист убил их всех, либо только некоторых, а остальных велел избить до полусмерти. А если они каким-то чудом — скажем, вмешалась полиция — спаслись, от презрения соседей никуда не денешься. Родственник-преступник — несмываемое пятно на репутации семьи. И их вынудили убраться из деревни — в Дели, в Калькутту, в Мумбаи — и поселиться где-нибудь под мостом, без всякой надежды на будущее, и просить подаяние. Такая судьба немногим лучше смерти.

Что вы сказали, господин Цзябао? Я — бесчувственный монстр?

Вот вам история, сэр, которую я подслушал на вокзале или прочел на упаковке воздушной кукурузы — не помню. В один прекрасный день лукавый брамин, желая посмеяться над Буддой, спросил его:

— Кем ты сам себя считаешь, Богом или человеком?

Будда улыбнулся и ответил:

— Ни тем ни другим. Я просто пробудился, когда все прочие еще спят.

Такой же ответ я дам вам, господин Цзябао. Вы спрашиваете:

— Человек ты или демон?

Ни тот ни другой, сэр. Я пробудился, когда все прочие еще спят, вот и вся разница между нами.

Я должен вообще выбросить их из головы. Моих, то есть, родственников.

Дхарам ведь выбросил.

Он давно обо всем догадался. Поначалу я ему сказал, что мы едем в отпуск, на отдых. Месяца на два ему хватило, а потом… Нет, он, само собой, помалкивает, но что-то такое мелькает порой в его глазах.

Он знает.

Мы ужинаем вдвоем, сидим за столом друг против друга, по большей части молчим. После трапезы я ставлю перед ним стакан молока. Два дня назад допивает он молоко, и я спрашиваю:

— Ты вспоминаешь маму?

Ни слова в ответ.

— А папу?

Мальчик улыбается:

— Можно еще молока, дядя?

Я встаю. Он добавляет:

— И мороженого.

— Мороженое только по воскресеньям, Дхарам.

— Нет. Хочу сегодня.

И опять улыбается.

Он все понял, говорю вам. Маленький вымогатель. Будет молчать, пока я его кормлю. Если я попаду в тюрьму, кто купит ему мороженое, да и молоко? Вот такой у него, наверное, ход мысли. У нового поколения никаких моральных устоев, говорю вам.

В Бангалоре он ходит в хорошую школу — английскую. У него теперь произношение как у отпрыска из богатой семьи. Он может выговорить «пицца», как выговаривал мистер Ашок. (И за что он так любит эту гадость?) С гордостью смотрю, как он на бумаге умножает и делит в столбик. Этому меня никто никогда не учил.

Знаю, придет день — и Дхарам, мальчик, который пьет мое молоко и ест мое мороженое, спросит меня:

— Ты что, не мог спасти жизнь моей маме? Написал бы ей заранее, она бы успела спрятаться.

Придется мне держать ответ — или убить племянника. Но у меня есть парочка лет в запасе. Когда еще он спросит. А пока мы ужинаем вместе, я и Дхарам, последний мой родственник.

Осталось упомянуть еще только об одном человеке.

Моем бывшем хозяине.

Мне кажется, не стоит молиться за него богам, и без того молитвы за его душу щедро оплачены родственниками и возносятся по всему Гангу. Что собой представляют в глазах 36 000 004 богов жалкие молитвы бедняка перед молитвами богачей?

Но я часто думаю о нем и — хотите верьте, хотите нет — скучаю по нему. Он не заслужил своей участи, бедняга.

Лучше бы я перерезал глотку Мукеш-сэру, честное слово.

* * *

Считаю, Ваше Превосходительство, что за прошедшие семь ночей индо-китайские отношения здорово продвинулись вперед. Хинди-Чини Бхаи Бхаи[47], как говорится. О предпринимательстве я изложил вам все, что нужно: какая поддержка ему оказывается, как оно преодолевает трудности, как настойчиво стремится к цели, как процветает.

Сэр, хотя мой рассказ окончен и я раскрыл вам все свои тайны, на прощанье, с вашего разрешения, хочу сказать вам еще вот что.

(Этому приемчику я научился у Великого Социалиста. Когда слушатели уже зевают, он выдает свое: «И вот что хочу сказать вам на прощанье» — и говорит еще битых два часа. Ха!)

Когда я сворачиваю с магистрали Хосур к Первой Очереди «Электроникс Сити» и проезжаю мимо всех этих General Electric, Dell, Siemens, обосновавшихся в Бангалоре, то прихожу в восторг. А сколько еще зданий строится. Всюду стройплощадки. Всюду горы вывороченной земли. Всюду штабеля кирпичей. Город накрыло пеленой. Дым, смог, цементная пыль. Когда пелена спадет, каким будет Бангалор?

Может, он превратится в жуткую дыру: трущобы, нечистоты, шикарные магазины, транспортные пробки. А может, станет вполне пристойным городом, где люди живут как люди, а звери как звери, новым Бангалором для новой Индии. И в этом новом Бангалоре будет частичка и моего труда.

А разве не так? Разве я не живой пример перемен, меняющих облик этой страны? Разве моя борьба не увенчалась успехом? Ведь я все сделал, только бы не повторить ошибок отца, не слиться с черным илом Ганга, поглотившим бесчисленные тела. Да, спору нет, убивать нехорошо. Насчет этого сомнений быть не может. Убийство омрачило мне душу, заляпало руки грязью, никакой отбеливающий крем не поможет.

Но разве заметные фигуры вроде нашего премьер-министра так уж безгрешны? (А сами-то вы, господин Цзябао, положа руку на сердце, никого не порешили, пока карабкались наверх?) Самым массовым убийцам ставят памятники у Парламента в Дели — только мне слава ни к чему У меня скромные запросы: выбиться в люди и жить по-человечески. А для этого шагать по трупам не надо, убил раз — и хватит.

Какие у меня планы на будущее? Вопрос так и вертится у вас на языке, я-то чувствую.

Отвечу так. Еду сегодня по Джи-Би-Роуд, где у нас сосредоточены самые шикарные магазины и офисы самых знаменитых американских компаний, и вижу, как у здания Yahoo! водружают новый лозунг:

НАСКОЛЬКО ТЫ ВЕЛИК, ПО-ТВОЕМУ?

Бросаю руль и широко расставляю руки — у слона член и то короче.

— Вот насколько, так вашу мать-то!

Пока мне нравится основанный мною самим бизнес — нравится вот эта люстра, и серебристый ноутбук, и двадцать шесть машин марки «Тойота Кволис», — но, честно говоря, в один прекрасный день он мне, наверное, надоест. Я ведь человек первой скорости, господин Цзябао, для меня главное — стронуть дело с места, а потом я к нему охладеваю. Настанет день — и я продам дело другому болвану-предпринимателю, сменю сферу деятельности. Думаю заняться недвижимостью. Меня всегда заботил завтрашний день, пусть другие пекутся о дне сегодняшнем.

А завтра Бангалор наводнят люди со всего мира. На пути в аэропорт посмотрите по сторонам, посчитайте, сколько вдоль шоссе возводится коробок из стекла и бетона. Взгляните на названия американских компаний — заказчиков строительства. И когда все эти американцы прибудут к нам, как вы думаете, где они будут спать? На обочине дороги?

Ха!

Осматриваю квартиры на продажу и прикидываю: а сколько мне за нее заплатит американец в 2010 году? Если место, с моей точки зрения, удачное, сразу вношу задаток. За недвижимостью в Бангалоре будущее, господин Цзябао. Сделайте решительный шаг вслед за мной — готов посодействовать.

Только есть у меня предчувствие, что даже недвижимость не заинтересует меня надолго. Пожалуй, три-четыре года поторгую квартирами и переключу скорость. Заработаю побольше денег и открою школу — с преподаванием на английском — для бангалорских детей из бедных семей. Школу, в которой не будут забивать ученикам голову молитвами и побасенками о Боге. Школу, которая воспитает Белых Тигров, будущих хозяев Бангалора, хозяев жизни! А я буду вожаком. Ох и покажу я тогда заместителю комиссара, что почем! Посажу мерзавца на велосипед и велю Асифу сбить его на своей «Тойоте».

Хотя все это может обернуться пустыми мечтами.

Понимаете, порой мне кажется, меня никогда не поймают. Ведь Петушиной Клетке самой нужно, чтобы люди вроде меня время от времени вырывались на свободу, а хозяева вроде мистера Ашока — при всех своих достоинствах, он все-таки был ненастоящий хозяин — уступали им дорогу, уходили в тень. Пусть родня мистера Ашока назначает за мою голову награду хоть в миллион долларов — я все равно уже переметнулся на другую сторону. Таких, как я, в Индии не сажают. Посмотрю в такие минуты на люстру — и хочется вытянуть руки кверху и ликующе завопить, да так, чтобы мой голос проник в телефоны центра обработки звонков и долетел до Америки:

Я добился своего! Я вырвался из Клетки!

Но другой раз стоит кому-нибудь на улице произнести «Балрам», как я у всех на виду невольно оборачиваюсь и потом не могу отделаться от мысли:

Я себя выдал.

И все старые страхи возвращаются. Все-таки тебя могут разыскать, хоть завали полицию конвертами. В Индии если что началось, то никогда не кончится, как говаривал мистер Ашок. В один прекрасный день некто в форме ткнет в тебя пальцем:

— Этот человек — убийца.

Но даже если все мои люстры упадут и разобьются, если меня поймают, и посадят в кутузку, и будут насиловать ночь за ночью, если даже отправят вверх по деревянным ступенькам на свидание с палачом, я все равно пребуду в уверенности, что поступил правильно, перерезав хозяину глотку.

Игра стоила свеч в любом случае — я узнал, что такое свобода. Хоть на день, хоть на час, хоть на минуту.

Пожалуй, мне пора завести детей, господин Премьер.

Ха!

Ваш навеки

Ашок Шарма,

Белый Тигр

Из Бангалора

Примечания

1

Старый Дели находится к северу от Нью-Дели, который англичане построили для себя. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Мевляна Джалаледдин Мухаммед Руми, известный обычно как Руми или Мевляна (1207–1273), — выдающийся персидский поэт-суфий, автор поэмы «Масневи», состоящей из двустиший. Мирза Асадулла-хан Галиб (1797–1869), индийский поэт, писал на языках фарси и урду. Аллама Мухаммад Икбал (1877–1938) — поэт, философ и общественный деятель Британской Индии, мыслитель, считающийся духовным отцом Пакистана, провозвестником создания этой страны.

3

Лакшми — традиционно считается богиней счастья, богатства и красоты. Вишну и Лакшми олицетворяют основные начала и стихии бытия. Лакшми сопровождает Вишну во всех его аватарах, воплощаясь в Ситу — супругу Рамы и т. д. Ассоциируется с лотосом, так как в мифах о ее рождении она появляется с лотосом в руках или сидящая на нем.

4

Паан, или бетель, — жевательная смесь, возбуждающая нервную систему, из листьев перца бетель, орехов, кусочков фруктов и извести.

5

Хардвар — важнейший туристический центр штата Уттаркханд, одно из четырех мест проведения всеиндийского фестиваля Кумбха мела. В окрестностях Хардвара располагается ряд священных для индуистов храмов. В 25 км от Хардвара находится Ришикеш, считающийся столицей йоги. Бенарес (Варанаси) — главный город одноименной области в Северо-Западной Индии, имеющий для индусов такое же значение, как Ватикан для католиков, самый священный город индуизма и средоточие браминской учености.

6

Хануман (имеющий разбитую челюсть — санскрит) — бог-обезьяна, сын бога ветра Ваю-Маруты и обезьяны Анджаны.

7

Бодхгая («Место пробуждения возле Гаи» — санскрит) — небольшой город в индийском штате Бихар, одна из главных буддийских святынь. Это место, где Будда достиг Просветления, медитируя под сенью баньяна. Под деревом, по преданию, позже находился «трон Будды». Рядом с этим местом возведен храмовый комплекс, строительство которого началось во II в. до н. э.

8

В соответствии с буддийской традицией, около 500 г. до н. э. принц Гаутама Сиддхартха странствующим монахом достиг берегов реки Пхалгу около города Гая. Проведя в медитациях семь недель, на 49-й день он достиг Просветления и познал истинный порядок вещей, после чего отправился проповедовать по миру.

9

Наксалиты — вооруженные коммунистические повстанцы, отстаивают самобытную версию маоизма, в 1976 г. отмежевавшись от смены курса политики КНР. Действуют наксалиты в восточных штатах Индии, на их долю приходится половина совершаемых в Индии терактов, за последние 20 лет от их рук погибло около 6 тыс. человек. Считают себя «защитниками бедных слоев населения» и борются с «помещиками, эксплуатирующими труд крестьян», враждебно относятся и к представителям индуистского и католического духовенства.

10

Дханбад — угольная столица Индии, промышленный и шахтерский город с богатыми угольными бассейнами, входит в список 100 самых быстроразвивающихся городов.

11

Средневековый район Дели, место упокоения Хазрата Низамуддина, четвертого святого из ордена Чишти, шейха Низамуддина Аулия (1236–1325).

12

Полуторамиллионный город в северной части Индии, порт на реке Ганг, административный центр штата Бихар. Одно из старейших непрерывно обитаемых поселений в мире. Современная Патна расположена на южном берегу Ганга.

13

Один из самых красивых храмов Нью-Дели Бирла Мандир был возведен в честь богини Лакшми семьей известных промышленников Бирла.

14

Раджпуты — военно-феодальная каста-сословие в средневековой Индии, группа каст высокого статуса в современной Индии. Раджпуты до сих пор составляют многочисленный слой среди землевладельцев Северной Индии.

15

А также «продавец сладостей», фамилия явно происходит от арабского «халва»

16

Гулаб джамун (джам пал) — популярная индийская сладость, жареные молочные шарики в сладком сиропе, приправленном кардамоном и розовой водой или шафраном.

17

Сладкие шарики из гороховой муки.

18

Мохаммад Азаруддин (р. 1963) — знаменитый индийский игрок в крикет, являющийся самым популярным видом спорта в Индии; в 1990-х был капитаном индийской сборной.

19

Сунил Гаваскар — известнейший индийский игрок в крикет.

20

Тодди — пальмовая водка. Арак (арака) — рисовая или кокосовая водка.

21

Брахман (или брамин) — член высшей касты индуистского общества, существующей во всех штатах Индии. Брамины составляют около 2–5 % населения.

22

Различного рода ритуалы в буддизме и индуизме. В более узком смысле — приношение индуистским божествам.

23

Блюдо из риса с курицей, или бараниной, или креветками, с многочисленными специями.

24

Имеется в виду Бенаресская проповедь, первая речь Будды, которую он произнес после того, как достиг Полного Просветления, в ней сформулированы основные принципы буддизма.

25

Гургаон — современный пригород Дели, где сосредоточены офисы крупнейших мировых корпораций, торговые центры и институты. У Гургаона есть официальный девиз — «Здесь сбываются мечты».

26

Кали — одно из имен почитаемой в индуизме Великой Богини (Махадеви), олицетворения созидательных и разрушительных сил природы, жены бога Шивы и его женской ипостаси. Почитается как в образе благожелательной к людям богини, так и в грозном, устрашающем обличье. Культ Кали особенно распространен в Восточной Индии.

27

Индийский национальный конгресс (Партия конгресса) — самая большая партия в Индии; старейшая политическая организация в Индии, основана в 1885 году.

28

Итальянка Соня Ганди (р. 9 декабря 1946) — вдова бывшего премьер-министра Индии Раджива Ганди, после его смерти ставшая лидером Индийского национального конгресса.

29

Обсерватория Джантар-Мантар — одна из пяти астрономических обсерваторий, построенных аджей Джаи Сингхом I в 1725 г. В ее облике доминируют огромные солнечные часы, известные как «король циферблатов». В обсерватории можно наблюдать движение Солнца, Луны и планет.

Здесь выставлены старинные инструменты, с помощью которых раньше отслеживали путь небесных тел и предсказывали затмения.

30

Кутуб Минар — гигантский минарет высотой 72 метра, который был построен в XII веке и находится на территории Южного Дели. Минарет и прилегающий комплекс мечетей и мавзолеев — древнейшие образцы индо-исламской архитектуры.

31

Южноиндийское блюдо, тонкие блины из рисовой и чечевичной муки, с начинкой из картофельного пюре со специями.

32

Площадь в центре Нью-Дели, торговый и офисный центр, где расположен комплекс зданий, выстроенных в виде подковы.

33

Джама Масжид — самая большая мечеть в Индии, стоит через дорогу от Красного Форта, построена в 1656 г. Шахаджаханом. Около 20 тысяч человек могут здесь молиться одновременно.

34

Город на западе Индии в штате Гуджарат, морской порт в устье реки Тапти, в 23 км от Аравийского моря.

35

«Бхагавадгита» («Песнь Бога») — памятник древнеиндийской литературы на санскрите, часть «Махабхараты», один из священных текстов индуизма, в котором представлена основная суть индуистской философии. Считается, что «Бхагавадгита» является практическим руководством как в духовной, так и в материальной сферах жизни. Часто «Бхагавадгиту» характеризуют как один из самых уважаемых и ценимых духовных и философских текстов не только традиции индуизма, но и религиозно-философской традиции всего мира.

36

Даал — соус или похлебка из гороха или чечевицы со специями. Чапати — пресная лепешка, печеная на сковороде или в печи тандури без масла, используется как замена ложки. Окра — стручковое растение, его тушат, запекают, фаршируют, маринуют, готовят с мясом

37

Пончики из нутовой муки.

38

Город в Северной Индии, штат Уттар-Прадеш

39

Взбитая простокваша со льдом и кардамоном.

40

Знаменитый форт Лал Кила построен в начале XVII в. при могольском правителе Шах-Джахане. Еще этот форт называют Красным — из-за цвета песчаника его огромных стен, которые достигают одиннадцати метров в высоту и двух километров по периметру.

41

В Индии до сих пор сторожа ходят с колотушкой, которой «отбивают время».

42

Обширные сады вдоль Лоди-роуд, разбитые вокруг усыпальниц Мохаммада Шаха, Сикандара Лоди и др., названы в честь Патанской династии Лоди.

43

Тамилы — народ в Южной Азии. Живут в Индии (в основном в штате Тамил-Наду), Шри-Ланке (претендуют на отторжение от острова государства Тамил Илам), а также в Малайзии, Бирме, Сингапуре, Австралии и Океании. По вероисповеданию большинство тамилов — индуисты, часть — мусульмане.

44

Хайдарабад — город в Южной Индии, административный центр штата Андхра-Прадеш.

45

Самоса — закуска, жаренная в кипящем масле. Чаще всего — полоски теста или конвертики с картошкой.

46

Тхаги (тхуги) — средневековые индийские разбойники, грабившие и убивавшие во имя служения Кали, богине смерти и разрушения. Сейчас в Индии так называют бандитов и убийц.

47

«Индийцы и китайцы — братья» (хинди) — лозунг индийско-китайской дружбы 50—60-х годов.

Content

Аравинд Адига
БЕЛЫЙ ТИГР

ОБ АВТОРЕ

ПЕРВАЯ НОЧЬ

ВТОРАЯ НОЧЬ

ЧЕТВЕРТОЕ УТРО

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

ПЯТАЯ НОЧЬ

ШЕСТОЕ УТРО

ШЕСТАЯ НОЧЬ

СЕДЬМАЯ НОЧЬ

Примечания