Луис Сепульведа

Старик, который читал любовные романы

От автора

В то время как эту книгу читали в Овьедо члены жюри, несколько дней спустя присудившие ей премию имени Тигре Хуана, в нескольких тысячах километров от этого города, за невидимой стеной, отделяющей наш тихий и внешне спокойный мир от царства насилия и жестокости, банда вооруженных убийц, чьи преступления щедро оплачивают другие преступники — из тех, что сами не держат в руках оружия, носят хорошие костюмы и любят выступать якобы от имени прогресса, — лишила жизни одного из самых ревностных и бескорыстных защитников амазонской сельвы и, пожалуй, едва ли не самого выдающегося представителя современного мирового экологического движения. Дорогой друг Чико Мендес! Эта книга уже никогда не попадет в твои руки. Дорогой товарищ, говоривший всегда так мало и делавший так много! Я хочу, чтобы ты знал, что премия имени Тигре Хуана по праву принадлежит тебе, равно как и всем, кто пойдет твоей дорогой — этой общей дорогой для тех, кто выступает в защиту нашего единственного мира, которому нет и не будет замены.

Посвящается моему далекому другу Мигелю Тсенке, представителю племени шуар в муниципалитете города Сумбе в верховьях реки Нангаритцы, большому знатоку и верному защитнику амазонской сельвы.

В один прекрасный вечер, наполненный чарующими рассказами о его прекрасном крае, он поведал мне историю, случившуюся в этом величественном и малоизученном зеленом мире.

Позднее, в других краях, находящихся очень далеко от того экваториального эдема, рассказанная им история была положена в основу этой книги.

Глава первая

Серое, готовое вот-вот пролиться дождем небо, похожее на раздувшееся ослиное брюхо, почти касалось земли нижним краем туч. Влажный липкий ветер гнал вдоль берега реки первые сорванные листья и с какой-то особой неприязнью трепал шеренгу рахитичных банановых деревьев, высаженных перед входом в дом алькальда.

Все немногочисленные обитатели Эль-Идилио и горстка золотоискателей-авантюристов из окрестных джунглей собрались на пристани и ждали, пока подойдет их очередь занять место в переносном стоматологическом кресле доктора Рубикундо Лоачамина, который ввиду ограниченности имевшихся в его распоряжении инструментов и лекарственных средств пытался облегчить страдания своих пациентов весьма своеобразным способом «вербальной анестезии».

— Ну что, больно? — участливо спрашивал он.

Пациенты, вцепившиеся мертвой хваткой в подлокотники кресла, в ответ лишь потели и таращили на мучителя и без того округлившиеся, полные ужаса глаза.

Некоторые изъявляли желание выдернуть из своих ртов руки инквизитора и высказать все, что они думают по поводу таких вопросов, а заодно и по поводу его собственной персоны. Однако все эти попытки мгновенно пресекались опытным в таких делах дантистом, который перехватывал своими сильными лапищами любое опасное движение пациента и пускал в ход резервное оружие — мощный властный голос.

— Сидеть, твою мать! — кричал он. — Сидеть спокойно, кому сказал! Руки, руки убери, урод! Больно ему, понимаешь ли! Ясное дело, что больно! А кто виноват? Ну кто виноват, что тебе сейчас больно? Что, я? Хрен тебе! Правительство! Правительство — вот кто виноват! И заруби себе это на носу. Это правительство виновато в том, что у тебя гнилые зубы. Это, мать его, правительство виновато в том, что тебе сейчас больно!

Получив такую дозу словесного обезболивающего, пациенты смирялись со своей судьбой и, прикрывая глаза или чуть заметно кивая, выражали согласие с высказанной доктором точкой зрения.

Доктор Лоачамин ненавидел правительство. Не только то, которое находилось у власти, а все правительства вообще и каждое в отдельности. Незаконнорожденный сын политэмигранта из Испании, он унаследовал категорическое неприятие всего, что каким бы то ни было образом связывалось в сознании с понятием государственной власти. Впрочем, накричавшись вволю бунтарских лозунгов еще в молодости, на студенческих собраниях, он с тех пор уже и забыл, что именно было причиной так бурно пылавшей в его груди ненависти к государственной системе. Тем не менее, повзрослев, доктор Лоачамин сумел превратить бесполезные анархистские бредни в своего рода доходное дело. Слава противника тирании летела впереди него и вызывала симпатию и доверие у большей части его пациентов, также не испытывавших большой любви к властям.

Помимо традиционного яростного охаивания каждого правительства, приходившего на смену предыдущему, он не упускал возможности хорошенько обматерить и гринго, которые порой забирались в эти глухие уголки страны с нефтяных месторождений у побережья. Американцы действительно не отличались уважением к местным жителям, и доктору порой приходилось чуть не с кулаками бросаться на них, чтобы те перестали бесцеремонно, не спросив ни у кого разрешения, фотографировать его пациентов с разинутыми ртами в момент выдергивания очередного зуба.

В нескольких шагах от трудившегося не покладая рук стоматолога немногочисленный экипаж старой посудины под названием «Сукре» перегружал с пристани на борт гроздья зеленых бананов и мешки с кофе.

Здесь же, на пристани, лежали только что выгруженные ящики с пивом, фронтерой — тростниковой водкой — и солью, а также газовые баллоны.

Погрузка шла к концу, и экипаж был готов отправиться в путь, как только доктор закончит приводить в порядок челюсти своих пациентов. Плавание предстояло неблизкое: сначала по Нангаритце до ее слияния с Саморой, а затем еще четыре дня, не особо напрягая двигатель высокими оборотами, — до речного порта Эль-Дорадо.

«Сукре» — старое ржавое корыто — держалось на плаву и было в состоянии худо-бедно двигаться против течения только благодаря упорству его владельца, капитана, а также механика — все в одном лице, бесконечной работе двух богатырей-матросов, составлявших команду, и необъяснимой воле к жизни, свойственной обычно лишь чахоточным в последней стадии болезни, которую проявлял старый, отработавший все возможные сроки дизельный двигатель. Судно было готово к отплытию, и в следующий раз должно было появиться в Эль-Идилио не раньше, чем закончится очередной сезон дождей, о скором начале которого ежесекундно напоминало набухшее серой дождевой влагой небо.

Доктор Рубикундо Лоачамин приезжал в Эль-Идилио два раза в год — с той же частотой, с которой здесь появлялся почтальон. От последнего местным жителям, впрочем, было куда меньше толку, потому что ни писем, ни какой-либо другой корреспонденции здесь давно никто не получал. Из потертого почтового саквояжа на свет извлекались лишь официальные бумаги, адресованные алькальду, да уже успевшие выцвести от влаги портреты очередных правителей страны и губернаторов, приходивших к власти.

Появление корабля у деревенской пристани означало для местных жителей всего лишь возможность пополнить свои запасы соли, газа, пива и водки. Зубного врача при этом многие ждали с нетерпением. Особенно радовались прибытию доктора те, кто перенес малярию и мучился от нестерпимой боли в оставшихся после болезни зубах. Эти несчастные вздыхали с облегчением, когда им наконец представлялась возможность очистить десны от гнилых осколков и примерить заказанный в прошлую встречу со стоматологом съемный протез — попросту говоря, вставную челюсть. Доктор Лоачамин всегда привозил с собой изрядное количество таких протезов самого разного размера и выкладывал их перед пациентами ровными рядами на алой, цвета кардинальского одеяния, салфетке.

Матеря правительство на чем свет стоит, доктор сноровистыми движениями освобождал челюсти измученных пациентов от последних остатков зубов, а затем, позволив им в знак милости хлебнуть водки, начинал примерку.

— Ну что, давай посмотрим. Как тебе эта?

— Маловата. Давит, и рот не могу закрыть.

— Твою мать, какие мы нежные! Хрен с тобой, попробуй вот эту.

— А эта болтается. Того и гляди вывалится, если чихну.

— А ты следи за собой, на хрен, чтоб не простужался! Ладно, урод, давай, разевай хлебало.

Никому из пациентов и в голову не приходило возмутиться и потребовать более вежливого к себе отношения.

Примерив несколько вставных челюстей и выбрав наконец одну из них, пациент начинал торговаться по поводу цены. Спор порой затягивался надолго, но редко заканчивался значительными уступками со стороны продавца. Тот, кстати, за это время успевал продезинфицировать взятые на примерку, но оставшиеся невостребованными протезы в склянке с крепким раствором хлорки.

Для обитателей поселков и деревень, раскиданных по берегам рек Самора, Якуамби и Нангаритца, переносное зубоврачебное кресло доктора Рубикундо Лоачамина представлялось чем-то вроде сложнейшего медицинского комплекса и едва ли не вершиной технического прогресса в стоматологии.

На самом же деле это кресло с подставкой для ног и белыми эмалированными подлокотниками отслужило свой долгий век где-то в парикмахерской, откуда и было за гроши продано Рубикундо Лоачамину ввиду своей безнадежной моральной устарелости и физической обшарпанности. Прилагалась к креслу и тяжеленная платформа-станина размером примерно метр на метр. Чтобы перетащить все это сооружение с борта «Сукре» на пристань даже по частям, требовались усилия владельца судна, обоих матросов и самого доктора. Тот, кстати, именовал эту территорию площадью в один квадратный метр не иначе как «консультацией».

— Молчать, уроды! Здесь, в консультации, я командую, ясно? И делать будете то, что я вам скажу! Вот когда слезете с кресла, можете называть меня зубодером, коновалом, гландорезом или еще хрен знает кем. Там дело ваше. Я, может, даже посмеюсь вместе с вами и, так уж и быть, сделаю пару глотков за ваше здоровье, если, конечно, вы меня угостите.

Томившиеся в очереди «на прием» слушали все это с самым страдальческим видом. Те, по чьим челюстям уже прошлись зубодерные щипцы, выглядели ничуть не лучше.

Единственные, кто продолжал безмятежно улыбаться в радиусе прямой видимости от «консультации», были сидевшие чуть поодаль на корточках хибаро.

Хибаро — индейцы, ставшие изгоями в собственном племени. Народ шуар изгнал их за то, что они слишком поспешно и необдуманно стали перенимать казавшиеся большинству индейцев дикими и постыдными обычаи «апачей», то есть белых людей.

Индейцы-отщепенцы безропотно приняли это позорное прозвище, данное им еще испанскими конкистадорами, в чьем родном языке слово «хибаро» обозначало тупого, необразованного жителя какой-нибудь дальней деревни.

Разница между настоящим шуар и типичным хибаро была видна невооруженным глазом. Индейцы, продолжавшие жить в сельве, были преисполнены самоуважения и гордости, чего никак нельзя было сказать о жалких оборванцах, собравшихся у пристани Эль-Идилио и униженно дожидавшихся милостыни в виде пары глотков любой жидкости, содержащей спирт.

Хибаро довольно улыбались, сверкая при этом заостренными, сточенными с помощью речной гальки зубами.

— А вы что скалитесь? Какого хрена уставились? — кричал на них стоматолог и, грозно размахивая в воздухе щипцами, предупреждал: — Ничего, ничего, подождите, макаки! Попадетесь и вы ко мне в лапы!

Заметив, что на них обратили внимание, хибаро, не переставая улыбаться, закивали головами и затараторили:

— Хибаро хороший зубы иметь! Хибаро много обезьяний мясо кушать!

Время от времени кто-нибудь из пациентов, не выдержав мучений, испускал пронзительный крик, от которого срывались с деревьев и взлетали в воздух перепуганные птицы, и хватал доктора за руку, державшую орудие пытки; при этом другая ладонь страдальца непроизвольно сжималась на рукояти мачете. Суровый окрик Рубикундо Лоачамина приводил бунтовщика в чувство.

— Веди себя как мужик, ты, козел! Больно ему, видишь ли! Знаю, что больно. Кто виноват? Я тебе, кажется, уже сказал. Так что сиди смирно и не вздумай хвататься за нож. В конце концов, докажи всем, что яйца у тебя промеж ног не просто так подвешены. Мужик ты или баба сопливая?

— Да понимаете, доктор, уж очень ведь больно, — смиренно и смущенно оправдывался секунду назад кипевший гневом пациент. — Вы же у меня не зубы, вы как будто прямо душу вытаскиваете. Дайте я хоть водки хлебну, что ли.

Закончив прием и обслужив последнего больного, доктор Рубикундо Лоачамин тяжело вздохнул. Обтерев со лба пот, он завернул оставшиеся невостребованными вставные челюсти в алую салфетку и стал дезинфицировать свои инструменты. Неожиданно какое-то движение на реке привлекло его внимание. Доктор поднял голову и увидел, что к пристани приближается индейское каноэ.

Одинокий гребец-шуар стоял на корме лодки и изо всех сил орудовал веслом. Подойдя вплотную к пристани, индеец удачно сманеврировал — так, чтобы каноэ пристало точь-в-точь к борту «Сукре».

Хозяин судна перегнулся через борт, и индеец стал что-то говорить ему, отчаянно при этом жестикулируя.

Дантист тем временем успел просушить инструменты и сложить их в кожаный футляр. Затем он небрежно высыпал в реку добрую пригоршню вырванных зубов и ополоснул водой мисочку, в которую их до этого складывал.

Владелец судна и индеец прошли мимо него и, сойдя с пристани, направились к дому алькальда. Капитан в двух словах объяснил врачу, что происходит:

— Доктор, тут такое дело… Боюсь, придется немного подождать. Этот парень говорит, что индейцы везут сюда по реке мертвого гринго.

Это известие никак не могло обрадовать Рубикундо Лоачамина. «Сукре» и так нельзя было назвать комфортабельным транспортным средством. Особенно неудобно на нем было плыть на обратном пути, когда весь корабль был завален зелеными бананами и залежалым, полусгнившим кофе.

Судя по тучам и повисшей в воздухе влаге, дождь мог начаться задолго до того, как судно добралось бы до места назначения. За этот рейс «Сукре» отстал от расписания — хоть и весьма приблизительного, но все же существовавшего — почти на неделю. Виной тому были многочисленные поломки двигателя. Если первый ливень очередного сезона дождей застигнет корабль в пути, то над палубой растянут тент, не доходящий ни до кормы, ни до носа. Под этим обрывком ткани обычно пытались сохранить в относительной сухости груз, а также спрятать от бесконечного дождя пассажиров и экипаж. Теснота получалась такая, что даже речи быть не могло, чтобы подвесить где-нибудь гамак, и спать приходилось прямо на мешках с кофе. Наличие на борту покойника в этих условиях усугубило бы и без того сомнительное удовольствие от путешествия.

Дантист помог погрузить кресло на борт судна, а затем подошел к дальнему краю пристани. Там его ждал Антонио Хосе Боливар Проаньо — крепкий жилистый старик, который, похоже, уже давно перестал обращать внимание на то, как солидно и торжественно звучит его имя.

— Ну что, жив еще, Антонио Хосе Боливар? Пока не помер?

Прежде чем ответить, старик внимательно понюхал у себя под мышками и заявил:

— Похоже, что жив, а если и помер, то совсем недавно. По крайней мере, протухшей мертвечиной от меня пока не воняет. А у вас как с этим делом?

— Зубы-то твои как поживают?

— А что им станется? Вот они — все как на подбор, — сказал старик, засовывая руку в карман, где, завернутая в выцветший носовой платок, лежала вставная челюсть.

— Что же ты ее не носишь, старый ты болван?

— А что? Сейчас вставлю. Я ведь стоял тут себе тихонько — не ел, не говорил. Вещь-то хорошая, чего ее зазря трепать.

Старик вложил себе в рот вставную челюсть, приладил ее поудобнее, цокнул языком, величественно рыгнул и протянул врачу бутылку фронтеры.

— Не откажусь, — заметил дантист. — За сегодняшний день я заслужил глоток-другой.

— И не говорите, доктор. Вы сегодня выдернули двадцать семь более или менее целых зубов, да еще всяких корешков и обломков бог знает сколько. Рекорд, правда, устоял.

— Ты что, каждый раз так ведешь подсчет?

— А как же? Для чего, по-вашему, друзья и нужны? Именно для того, чтобы замечать успехи и достижения друг друга. Ну, и похвалить кого, порадоваться за человека — самое милое дело. Только вот мне кажется, что раньше дела лучше шли. Ну, по крайней мере пока сюда еще приезжали новые поселенцы, довольно молодые. Помните того придурка — ну, того, который на спор заставил вас вырвать ему все зубы?

Доктор Рубикундо Лоачамин на мгновение задумался и, покопавшись в воспоминаниях, воскресил в памяти образ человека, явившегося к нему на прием в совершенно дурацком виде: одет он был как крестьянин из какой-нибудь горной деревни — весь в белом, босой, — но при этом с серебряными шпорами на щиколотках.

Тот человек пришел к дантисту в сопровождении чуть ли не двадцати приятелей. Все они, включая и того, кто возжелал стать пациентом, были порядком навеселе. Это были странствующие золотоискатели. Местные жители называли их пилигримами, совершенно позабыв об истинном значении этого слова, не имевшего абсолютно ничего общего с искателями легкой наживы и приключений на свою — и чужие — голову. Золото значило для них все, и им было неважно, где его искать — на речных отмелях или в карманах и кошельках у своих ближних.

Рухнув в зубоврачебное кресло, золотоискатель уставился на врача пустыми, ничего не выражающими глазами. Рубикундо Лоачамин, повидавший на своем веку всяких пациентов, ровным бесстрастным голосом произнес:

— Я слушаю.

— Все. Слышите, доктор? Я хочу, чтобы вы вырвали мне все зубы — один за другим. Складывать их будете вот сюда, на столик, прямо передо мной.

— Открой рот.

Пациент выполнил требование, и доктор смог убедиться, что помимо нескольких совсем гнилых корней во рту у него оставалось много совершенно здоровых или чуть подпорченных, но еще вполне крепких зубов.

— Эй, да их у тебя тут полон рот! А ведь каждое удаление денег стоит. Рассчитаться-то у тебя есть чем? Здесь набежит немало.

На лице золотоискателя наконец впервые появилось осмысленное выражение.

— Доктор, тут такое дело… — доверительно сообщил он. — Ребята — ну, мои друзья, вон те, которые со мной пришли, — они ведь не верят, что я настоящий мужик, круче их всех. И тут вот… Ну я, это… короче… сказал, что вытерплю, если мне даже все зубы выдернут, и при этом ни стонать, ни хныкать не буду. Ну, а они не поверили. Говорят — ни хрена, ты такого не выдержишь. В общем, я с ними поспорил. Теперь дело за вами. Если я выдержу — половина выигрыша ваша.

— Да ты, дохляк, на втором зубе сломаешься! Нагадишь под себя и к мамочке запросишься! — прокричал один из золотоискателей, и вся пьяная компания поддержала его смехом, свистом и веселыми возгласами.

— Слушай, шел бы ты отсюда. Выпил бы с ребятами, забыл бы об этой дури — они и с зубами тебя за настоящего мужика считать будут. — Доктор попытался отказаться от столь безумного предложения. — Зубы — они, конечно, твои, но я все-таки врач и во всякие дурацкие игры играть не собираюсь.

— Тут, доктор, такое дело… Вы уж меня поймите правильно, но если из-за вас я проиграю спор, мне придется отрезать вам голову вот этой хреновиной.

В глазах пациента блеснул недобрый огонек, а его ладонь тем временем крепко обхватила потертую рукоятку изрядно поработавшего на своем веку мачете. Отступать было некуда, и доктор Лоачамин занялся обеспечением технической стороны спора.

Пациент снова широко раскрыл рот, и стоматолог уже всерьез, профессионально осмотрел его челюсти. Удалить предстояло пятнадцать зубов разной степени сохранности. Выслушав вердикт, пациент выложил на алой салфетке ряд из пятнадцати золотых крупинок — крохотных самородков. Остальные золотоискатели, заключившие пари, выложили вдоль этого ряда свои ставки — за и против. Начиная с пятой позиции, количество золота в этой импровизированной таблице заметно возрастало.

С первыми семью зубами пациент расстался, ни разу не вздрогнув. На пристани и на берегу стояла полная тишина. Все ждали, что будет дальше. В момент удаления восьмого зуба был, по всей видимости, серьезно поврежден какой-то кровеносный сосуд, и рот пациента за несколько секунд заполнился кровью. Золотоискатель не произнес ни слова, но жестом потребовал у доктора сделать перерыв. Несколько раз сплюнув на доски пристани кровавую слюну, он отхлебнул порядочный глоток водки, однако не проронил ни звука. Два-три глубоких вдоха — и, повинуясь властному жесту пациента, доктор Лоачамин продолжил экзекуцию.

Когда дело подошло к концу, пристань Эль-Идилио напоминала двор небольшой деревенской скотобойни. Страшнее всего было смотреть на выигравшего пари золотоискателя. Обливаясь кровью, с изрезанными, искусанными и перекошенными от боли губами, он с видом чемпиона кивнул проигравшим и занялся отсчетом обещанной доктору доли выигрыша.

— Да, вот времена-то были, — сказал доктор Лоачамин и, вздохнув, сделал порядочный глоток фронтеры. Водка словно огнем обожгла ему горло, и он с болезненной гримасой протянул бутылку обратно старику.

— Доктор, ладно вам рожи корчить. Вам ли не знать, что эта штука убивает всех червяков и прочую гадость, которая живет у нас в кишках…

Появление на реке двух каноэ заставило старика замолчать на полуслове.

Две лодки приближались к пристани, и вскоре стало видно, что с борта одной из них к воде свешивается голова белого человека.

Глава вторая

Местный алькальд — единственный в селении государственный служащий и представитель власти, слишком далекой, чтобы вызывать у кого-то страх, — был человеком весьма тучным и при этом постоянно и обильно потел.

Старожилы поселка утверждали, что потеть он начал с того самого момента, как сошел с борта «Сукре» и ступил на пристань Эль-Идилио. С того дня он извел на вытирание пота несметное количество салфеток и носовых платков, успев заработать среди местных жителей прозвище Слизняк.

За спиной у алькальда поговаривали, будто раньше он занимал более приличный пост в одном из крупных городов в горах, но за какую-то провинность был фактически сослан в эту невообразимую глушь на востоке страны.

Помимо того, чтобы потеть, у алькальда было и другое занятие: методичное уничтожение запасов пива. Он опорожнял бутылку за бутылкой, сидя у себя в кабинете и пытаясь делать глотки то пореже, то поменьше, чтобы растянуть удовольствие, потому что понимал: как только запас этой живительной влаги кончится, окружающая действительность покажется ему еще более унылой и безнадежной.

Время от времени удача улыбалась потному толстяку, и с приездом в Эль-Идилио какого-нибудь гринго его внутренняя засуха неожиданно сменялась внеплановым дождичком из виски. В отличие от остальных жителей селения, алькальд не пил завозившуюся сюда на «Сукре» водку. Толстяк утверждал, что от фронтеры у него бывают кошмары, и потому старался не употреблять столь популярный в этих местах напиток из страха перед умственным помешательством.

Когда именно алькальд завел себе сожительницу из индианок хибаро, никто уже и не помнил. Все знали, что Слизняк в пьяном виде частенько поколачивает ее под тем предлогом, что она его якобы заколдовала и приворожила. Поговаривали, что рано или поздно она не выдержит такого обращения и убьет своего мучителя. Время от времени некоторые даже заключали долгосрочные пари на этот счет. Следует отметить и еще одно: со времени своего появления в Эль-Идилио Слизняк умудрился добиться того, что его возненавидели все жители поселка.

Он прибыл в этот богом забытый край, одержимый манией собирать какие-то немыслимые налоги. На самом деле вознамерился он продавать лицензии на охоту и рыбную ловлю на никем не управляемой территории. Другой его бредовой затеей была попытка взимать налог за пользование природными ресурсами с тех, кто приносил из сельвы сырые, требовавшие просушки дрова — ветви деревьев, гораздо более древних, чем все законы государства. В припадке служебного рвения он приказал даже построить в селении тростниковую хижину-камеру, в которой собирался держать местных пьяниц, отказывавшихся платить штраф за нарушение общественного порядка.

Не было в Эль-Идилио человека, который не провожал бы проходившего мимо алькальда презрительным взглядом. Излишняя потливость представителя власти тоже, разумеется, не работала на создание его хоть сколько-нибудь положительного образа.

Предыдущего алькальда в поселке, наоборот, уважали и любили. «Живи и не мешай жить другим» — было его девизом. Именно ему местные жители были обязаны сравнительно регулярным появлением у их пристани корабля с зубным врачом, почтой и многими полезными грузами. К сожалению, тот алькальд недолго продержался на своем посту.

Как-то раз он крепко поговорил с несколькими золотоискателями, и не прошло и двух дней, как его нашли с раскроенным черепом и уже наполовину сожранного муравьями.

Пару лет в Эль-Идилио не было ни одного человека, который обозначил бы присутствие эквадорской государственности в непроходимой сельве, где и сама линия границы проводится весьма условно. Видимо, никто из государственных служащих ни в одной провинции не совершил за это время проступка, в наказание за который его можно было бы перевести в такую дыру.

Каждый понедельник (понедельники вообще были особой страстью, своего рода пунктиком алькальда) весь поселок, презрительно ухмыляясь, наблюдал, как он поднимает национальный флаг на столбе у пристани. Так продолжалось до тех пор, пока во время очередной грозы порыв ветра не сорвал выцветшее полотнище и не унес его неизвестно куда в глубь сельвы. С флагом исчезла куда-то и уверенность в понедельниках, что, впрочем, никого особо не обеспокоило.

И вот алькальд прибыл на пристань. Он провел платком по лицу и шее и, выжав мигом промокшую насквозь тряпку, приказал поднять труп с каноэ на причал.

Погибший был еще достаточно молодым человеком, не старше сорока лет, светлокожим и довольно крепко сложенным.

— Где вы его откопали?

Шуар переглянулись, явно терзаемые сомнениями, стоит ли вообще отвечать на вопросы алькальда.

— Вы что, дикари, по-испански не понимаете? — рявкнул на них алькальд.

Один из индейцев набрался решимости и ответил:

— Выше по течению. Два дня пути отсюда.

— Поверните его так, чтобы я видел рану, — последовал приказ толстяка.

Второй индеец повернул голову трупа, и стало видно, что насекомые уже успели выесть ему правый глаз, тогда как левый еще отражал дневной свет голубой точкой. Рваная рана тянулась по шее покойника от самого подбородка до правого плеча. По ее краям торчали обрывки артерий и сухожилий, а в глубине уже копошились бесцветные черви.

— Все понятно, — заявил алькальд. — Вы его и убили.

Шуар попятились.

— Нет-нет, шуар никого не убивать.

— Не врите! Хватанули его мачете по шее — и дело с концом. Тут и дураку все ясно. — Потный толстяк вытащил из кобуры револьвер и навел его на перепуганных, растерявшихся индейцев.

— Нет, шуар не убивать! — осмелился повторить один из индейцев.

Алькальд заставил его замолчать ударом рукоятки револьвера по голове. По лбу индейца побежала тоненькая струйка крови.

— Вы, козлы, меня за кого держите? — свирепо оскалившись, спросил толстяк. — Нет обезьяны, меня так просто не проведешь! Этого парня убили вы, и никто другой! А теперь — марш за мной! В кабинете мне все расскажете. Главное — сформулируете, за что вы его, беднягу, зарезали. Хотя и с этим все ясно — ограбить хотели, вот и все ваши мотивы. Давайте, дикари, пошевеливайтесь. А вы, капитан, подготовьте судно к транспортировке двух арестантов.

В ответ хозяин «Сукре» лишь пожал плечами.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, но сдается мне, что вы сейчас срете мимо очка. Эта рана нанесена не мачете. — В тишине, повисшей над пристанью, раздался спокойный, негромкий голос Антонио Хосе Боливара.

Алькальд снова зло отжал носовой платок и буркнул в ответ:

— А ты-то откуда знаешь?

— А что тут знать-то? Я что вижу, то и говорю. — Старик подошел вплотную к покойнику, наклонился над ним, еще раз повернул тому голову и пальцами развел края раны. — Видите? Вот здесь мышцы вспороты вдоль волокон. Возле челюсти разрывы очень глубокие, а ближе к плечу остаются только у самой кожи. Вглядитесь-ка: здесь явно не один, а четыре разреза.

— Ну и что за хрень ты мне хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать всего лишь то, что не бывает ножей с четырьмя клинками. Это когти. Этого человека убил ягуар. Взрослый крупный зверь. Вы подойдите сюда и понюхайте.

Алькальд провел платком по затылку и переспросил:

— Нюхать? А что его нюхать? Я и так вижу, что он уже гнить начал.

— А вы все-таки не поленитесь нагнуться и принюхаться. Не бойтесь: мертвецы не кусаются, да и черви, которые их пожирают тоже. Понюхайте его: одежду, волосы.

Преодолевая страх и отвращение, толстяк нагнулся и с почтительного расстояния обнюхал мертвеца, напоминая при этом выискивающую что-то на помойке трусливую собаку.

— Ну что, чем пахнет?

От группы наблюдавших за происходящим отделилось несколько самых любопытных, которые тоже стали принюхиваться к разлагающимся останкам.

— Понятия не имею, — ответил алькальд. — Да и что я тут должен был унюхать? Ну, кровью пахнет, червями…

— Кошачьей мочой воняет, — сообщил один из любопытных.

— Да, — кивнул старик, — только помочился на этого гринго не кот, а кошка. Очень большая кошка.

— Это еще не доказывает, что не они его убили, — заявил алькальд, желая дать всем понять, кто здесь представитель власти.

Впрочем, общее внимание уже переключилось на Антонио Хосе Боливара. Старик еще раз внимательно осмотрел труп и сказал:

— Его убила самка. Самец, скорее всего, остался где-то там, где это случилось. Может быть, этот гринго его даже ранил. Самка убила его и пометила жертву своей мочой, чтобы никто из животных не осмелился тронуть ее добычу, пока она будет разыскивать скрывшегося в сельве самца.

— Это все вилами по воде писано, — вновь подал голос алькальд. — Развесили тут уши! А я уверен, что эти дикари убили его, а затем, чтобы отвести от себя подозрение, облили кошачьей мочой. Алиби, понимаешь ли, хотели себе обеспечить!

Индейцы собирались было что-то возразить, однако направленный прямо на них ствол заставил их промолчать.

— А зачем им, спрашивается, было его убивать? — глядя куда-то в сторону, поинтересовался доктор Лоачамин.

— Как зачем? — переспросил алькальд. — Странный вопрос! Тут, по-моему, все ясно. Убили, чтобы ограбить. А какие для убийства еще могут быть причины? Чтобы заполучить себе чужие шмотки и всякое барахло, эти дикари ни перед чем не остановятся.

Старик при этих словах поморщился, отрицательно покачал головой и посмотрел на дантиста. Тот сразу понял, к чему клонит Антонио Хосе Боливар, и, нагнувшись над мертвецом, стал обшаривать его карманы. Через несколько секунд перед Слизняком на доски пристани легли вещи погибшего.

Наручные часы с браслетом, компас, бумажник с деньгами, бензиновая зажигалка, охотничий нож, серебряная цепочка с кулоном в форме лошадиной головы… Старик сказал несколько слов одному из шуар на его языке, и тот, проворно спрыгнув в каноэ, передал на пристань брезентовый защитного цвета рюкзак.

Рюкзак открыли и извлекли из него, помимо принадлежностей для чистки ружья и пачки патронов, пять крохотных шкурок котят ягуара. Ни один из этих маленьких кусочков пятнистого меха не превышал в длину двадцати — двадцати пяти сантиметров. Шкурки были пересыпаны солью, что не мешало им издавать омерзительную вонь, не такую, впрочем, сильную, как та, что шла от самого мертвеца.

— Ну что ж, ваше превосходительство, по-моему, дело можно смело считать раскрытым, — заметил дантист.

Алькальд, не переставая потеть, переводил взгляд с индейцев на старика, с него на остальных обитателей поселка, затем на дантиста и снова на индейцев. Судя по всему, сказать ему было нечего.

Сами шуар, едва увидев шкурки котят, обменялись между собой несколькими явно тревожными фразами и попрыгали в каноэ.

— Стоять! Куда рванули? Будете стоять здесь, на пристани, пока я вас не отпущу или не придумаю, что еще с вами делать! — заорал Слизняк.

— Отпустите вы их. Им действительно нужно возвращаться к своим. Или вы до сих пор ничего не поняли?

Старик покачал головой, поднял с земли одну из шкурок и швырнул ее алькальду, который не скрывал омерзения.

Не дав толстяку опомниться, старик вновь заговорил, глядя ему прямо в глаза:

— Подумайте сами, ваше превосходительство! За столько лет, проведенных здесь, вы могли бы понять хоть что-то из того, что происходит вокруг. Давайте я вам все растолкую: этот сукин сын перестрелял котят и почти наверняка ранил самца, их папашу. Посмотрите еще раз на небо. Дождь вот-вот начнется и зарядит надолго. Вот и представьте себе эту картину: самка наверняка отправилась на охоту, чтобы хорошенько набить себе брюхо и, не заботясь о пропитании, выкармливать детенышей в логове хотя бы первые две-три недели сезона дождей. Котята, как видите, были еще совсем крошечные. Поэтому самец остался рядом с логовом — охранять детенышей. Так уж у них заведено. Вот в этот-то момент на них и наткнулся наш гринго, черт бы его побрал. И теперь по сельве бродит обезумевшая от горя самка ягуара. Она вышла на охоту — охоту на человека. Ей ведь не составило труда выследить, куда направился гринго от ее логова. Этот несчастный тащил у себя за спиной собственный пропуск на тот свет — шкуры ее грудных детенышей. Одного человека эта тигрица[1] уже убила. Она уже почувствовала вкус человеческой крови. А для дикого зверя все мы на одно лицо. Все мы одинаково пахнем, и любой из нас — душегуб, убийца ее детенышей. Отпустите индейцев, пусть плывут. Им нужно срочно предупредить своих, и не только в их стойбище, но и во всех окрестных. С каждым днем тигрица будет становиться все опаснее. Горе и жажда мести приведут ее к нашим поселкам и стойбищам шуар. Какая же сволочь этот гринго! Вы только посмотрите на шкурки! Они же крохотные, ни на что не годные. Это же нарушение закона — охотиться накануне сезона дождей, да еще с таким ружьем. Видите, какие дыры? Он их чуть не на куски разорвал. Теперь понимаете, как все оборачивается? Вы обвиняете индейцев, а на самом-то деле преступник — он, гринго! Поохотиться ему, видите ли, приспичило! Мало того что не в сезон, так еще и на охраняемых животных! Вас интересует, где же оружие? Могу заверить вас в том, что у шуар его нет. Почему? Да потому что труп они обнаружили на большом расстоянии от того места, где кошка напала на человека. Не верите? Посмотрите на его сапоги. Вот здесь, на голенище: оно как будто изжевано. Это означает, что тигрица долго тащила его через джунгли. Поглядите на такие же следы от зубов вот тут, на куртке, на груди: как она яростно трясла его, умирающего, вымещая на жертве свою ненависть. Гринго, конечно, сам виноват, но такой смерти врагу не пожелаешь.

Посмотрите еще раз на рану: один коготь разорвал этому парню яремную вену. Он, наверное, еще корчился в предсмертных судорогах, а она, держа его своими когтистыми лапами, лакала бьющую из раны кровь. Потом она — умная тварь, ничего не скажешь, — потащила труп на берег реки, к самой воде, чтобы его не сожрали муравьи. Затем пометила добычу — помочилась на нее, и отправилась на поиски раненого самца. Вот тогда-то проплывавшие мимо шуар его и обнаружили. Отпустите их, ваше превосходительство, да еще попросите, чтобы они по дороге предупредили золотоискателей, чьи стоянки им попадутся на берегах реки. Самка ягуара, обезумевшая от горя, страшнее целой банды таких головорезов.

Алькальд, не проронив ни слова, повернулся и пошел к себе в кабинет, чтобы составить рапорт для полицейского участка в Эль-Дорадо.

Воздух с каждой секундой становился все более густым и горячим. Вязкий, влажный, он приклеивался к коже, словно невидимая, неприятная на ощупь пленка. Сельва стихла, и молчание это предвещало ненастье. Набухшее, изнемогавшее от тяжести воды небо вот-вот должно было обрушить на землю целый океан дождя.

Из кабинета алькальда доносилось редкое, неритмичное постукивание пишущей машинки. Двое жителей поселка тем временем сколотили на пристани большой деревянный ящик, в котором предполагалось переправить труп в Эль-Дорадо.

Глядя на серое небо, капитан «Сукре» отчаянно матерился, не забывая при этом помянуть недобрым словом покойника. Он настоял на том, чтобы в ящик насыпали побольше соли и налили немного воды. Этот перенасыщенный раствор должен был служить для трупа консервантом, если не предотвращающим, то по крайней мере замедляющим процесс разложения. Впрочем, владелец судна прекрасно понимал, что от трупного запаха на борту деваться все равно будет некуда.

Вообще-то поступить с покойным полагалось иначе. Согласно дурацким юридическим нормам, любого мертвеца, которого по какой-либо причине нельзя было просто взять да и оставить по-тихому где-нибудь в сельве, следовало вскрыть, вспоров его от шеи до низа живота, выбросить все внутренности и набить тело солью. В таком случае был шанс довезти покойника до места назначения в более или менее презентабельном виде. К сожалению, когда речь шла о чертовых гринго, те же самые правила и распоряжения не допускали «неквалифицированного» вмешательства и требовали доставки трупа соответствующим властям в том виде, в каком он был найден. Так что тесному суденышку предстояло тащить покойника вместе с пожиравшими его изнутри червями. По всей видимости, к месту назначения ему суждено было прибыть в виде омерзительного зловонного мешка с копошащимися личинками.

Старик и зубной врач присели на газовые баллоны и стали смотреть на реку. Время от времени они передавали друг другу бутылку фронтеры, делали по паре глотков и затягивались жесткой сигарой из крепкого, хорошо высушенного табака — такие не гаснут даже на самом влажном воздухе.

— Ну, ты даешь, Антонио Хосе Боливар! — с уважением заявил дантист. — Это ж надо! Ты сумел заставить заткнуться самого алькальда. Я, конечно, понимаю, что ты человек опытный и в сельве чувствуешь себя как дома, но мне и в голову не приходило, что ты просто прирожденный следователь. Хотя, знаешь, дело-то даже не в этом. Ты унизил Слизняка на глазах всего поселка, причем схлопотал он это унижение абсолютно заслуженно. Чует мое сердце — рано или поздно кто-нибудь из хибаро сунет ему копье под ребра.

— Нет. Его жена убьет. Ее он достал еще сильнее, чем всех остальных. Она просто копит злость, но, видимо, Бог наградил ее большим терпением, и чаша эта до сих пор еще не переполнилась. Ну да ничего, я уверен, что ждать осталось недолго.

— После того, как ты сегодня провел следствие, я и не собираюсь спорить с тобой. Тебе виднее. Да, слушай! Из-за этого покойника чуть не забыл: я ведь тебе две книги привез.

У старика загорелись глаза.

— Про любовь?

Дантист утвердительно кивнул. Антонио Хосе Боливар Проаньо читал любовные романы. Книгами его снабжал Рубикундо Лоачамин. Каждый раз, приезжая в Эль-Идилио, доктор привозил с собой нужные книги.

— Грустные? — озабоченно спросил старик.

— Слезами обольешься, — заверил его доктор.

— Про настоящую любовь? Ну, чтоб всем сердцем?

— Про самую настоящую. Про такую, какой и на свете никогда не было.

— А они там — ну, которые в книге, — мучаются, переживают?

— А то как же! Я, пока читал, сам измучился, — со скупым мужским вздохом ответил дантист.

На самом деле доктор Рубикундо Лоачамин не читал любовных романов: ни этих двух, ни вообще каких бы то ни было.

Когда старик впервые попросил его о такой любезности — привезти что-нибудь почитать, ясно и четко указав при этом свои предпочтения: несчастная любовь, страдания, испытания и счастливый финал, — врач понял, что выполнить просьбу старика будет не так-то легко.

Он живо представил себе такую сцену: вот входит он в книжный магазин в Гуаякиле и спрашивает: «Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь про любовь. Ну, какой-нибудь печальный романчик, где герои мучаются от несчастной любви, где все окружающие сплошь сволочи, которые только и думают, как бы им помешать, но при этом чтобы все кончалось хорошо». С точки зрения Рубикундо Лоачамина, его непременно подняли бы на смех, приняв за откровенного педика. Решение столь нелегкой задачи пришло к нему совершенно неожиданно — в неожиданное время и в не менее неожиданном месте, а именно в одном из портовых борделей.

Рубикундо Лоачамину нравились негритянки. Во-первых, они в постели не стеснялись говорить такое, от чего вскочил бы на ноги даже нокаутированный боксер. А во-вторых, что было для него не менее важно, занимаясь любовью, они не потели.

Как-то раз, развлекаясь с Хосефиной — красоткой с гладкой и упругой, словно натянутой на барабан кожей, он вдруг заметил на комоде ряд книжных корешков. Оторвавшись от ласк, Рубикундо присмотрелся к этому чуду света. Зрение его не обмануло: пара дюжин разнокалиберных книжечек действительно выстроились в шеренгу по росту на комоде в комнате его подруги и ублажительницы.

— Ты что, книги читаешь? — недоверчиво спросил он.

— Ну да… Понемногу, правда, и не быстро, — ответила женщина.

— И какие же тебе больше всего нравятся?

— Любовные романы, — с томным вздохом призналась Хосефина, засвидетельствовав совпадение своих вкусов с предпочтениями Антонио Хосе Боливара.

Начиная с того дня Хосефине пришлось совмещать уже привычную для нее роль временной компаньонки с новыми для себя обязанностями литературного критика. Каждые полгода она со всей ответственностью проводила отбор двух романов, в которых, по ее мнению, терзания героев были самыми жестокими. Именно эти литературные произведения, получившие столь высокое одобрение, оказывались затем в хижине Антонио Хосе Боливара Проаньо на берегах реки Нангаритцы.

Старик торжественно принял из рук доктора две книги, тщательно рассмотрел обложки и сообщил, что на первый взгляд они ему нравятся.

Тем временем ящик с покойником перенесли с пристани на палубу. Общий надзор за несколько необычной погрузочной операцией осуществлял вернувшийся из своего домика алькальд. Заметив зубного врача, он несколько раз выразительно посмотрел в его сторону, а затем подослал одного из жителей поселка с традиционным напоминанием.

— Сеньор алькальд интересовался, не забыли ли вы про налоги, — передало доверенное лицо запрос руководства.

Врач протянул ему заранее приготовленные банкноты, заметив при этом во всеуслышание:

— Да как же он мог такое подумать! Передай сеньору алькальду, что я — законопослушный гражданин.

Посланник вернулся к алькальду и вручил тому деньги. Алькальд пересчитал банкноты, запихнул их в карман и чуть заметным кивком, сопровождавшимся неопределенным жестом руки, дал понять, что подношение принято.

— Мне он тоже, кстати, страшно надоел, — сообщил старик, обращаясь к зубному врачу. — Совсем свихнулся на своих налогах. Только и думает, как бы с кого сорвать хоть какой-нибудь куш.

— Кровососы, — кивнув, согласился Рубикундо Лоачамин. — Как еще их и назвать-то? Любое правительство только тем и живет, что пьет кровь и вытягивает последние жилы из своих граждан. Ну да ладно — как они к нам, так и мы к ним. Да и что с них взять? Одно слово — сволочи.

Некоторое время старик и врач молча смотрели на зеленовато-бурую реку — мутную, неторопливо текущую куда-то вдаль, к океану, вечность.

— Я смотрю, как-то ты призадумался, Антонио Хосе Боливар, — нарушил молчание врач. — Что-то случилось? Давай, выкладывай.

— Ну, случилось не случилось… В общем, не нравится мне все это дело. Чует мое сердце — Слизняк решил устроить охоту. Соберет несколько человек и двинет в сельву. Самое поганое то, что меня он потащит с собой обязательно. А мне это не по душе. Вы же видели ту рану. Красиво завалили этого гринго — с одного удара. Зверь крупный, сильный, у него когти на лапах, считай, сантиметров по пять будут. А ведь животное остается животным. Никакое горе не заставит его потерять осторожность. К тому же дожди начинаются. Выследить эту кошку не будет никакой возможности. В сезон дождей в сельве следы исчезают прямо на глазах. Охотиться в это время трудно не только людям, но и хищникам, а голод, как вы понимаете, только добавляет дикому зверю упорства и хитрости.

— Ну так откажись. Скажи, что не можешь участвовать в охоте. Что, мол, стар ты уже для таких приключений.

— Не скажите! Мне даже иногда приходит мысль: не жениться ли еще раз? Если надумаю, попрошу вас стать моим посаженным отцом.

— Между нами, Антонио Хосе Боливар, сколько тебе лет?

— Да уж хватает. По бумагам вроде как чуть за шестьдесят, но если принять во внимание, что эти самые бумаги родители получили на меня, когда я уже вовсю ходил, то выходит, что мне вроде как под семьдесят.

Звон корабельной рынды, возвещавший о скором отплытии, заставил старика и доктора попрощаться. Старик простоял на пристани до тех пор, пока «Сукре» не скрылся из виду за изгибом речного русла. Затем, решив, что на сегодня разговоров с кем бы то ни было с него хватит, он вынул изо рта вставную челюсть, завернул ее в носовой платок и, прижимая к груди книги, направился к своему домику.

Глава третья

Читать Антонио Хосе Боливар Проаньо умел. Писать — нет. Максимум, на что хватало его каллиграфических умений, — это нацарапать как курица лапой свою собственную подпись на какой-нибудь официальной бумаге. Обычно это требовалось на всяких-разных очередных выборах, но поскольку случались они все-таки не очень часто, и главное, нерегулярно, навыки письма у Антонио Хосе Боливара, прямо скажем, не развивались и не совершенствовались.

Читал он тоже не слишком свободно. Глядя в книгу, он произносил читаемый текст вполголоса по слогам, словно пробуя на вкус каждое слово. Почти к каждому из них он возвращался, чтобы произнести его со второго-третьего раза одним махом. Затем, собрав слова воедино, он проделывал ту же операцию с целым предложением. Таким образом, шаг за шагом, строчка за строчкой, он постигал мысли и чувства, вложенные автором в текст какого-нибудь очередного литературного шедевра.

Когда старику попадалась особенно удачная, на его взгляд, фраза, а то и целый абзац, он многократно повторял этот фрагмент текста, чтобы в очередной раз убедиться в том, насколько же, оказывается, может быть прекрасен человеческий язык.

Читал он при помощи лупы. Этот предмет был вторым в списке наиболее дорогих для Антонио Хосе Боливара вещей. На первом месте была вставная челюсть.

Жил старик в хижине с единственной комнатой площадью примерно метров десять. На этом пространстве он без особых трудов разместил немногочисленные предметы обстановки, имевшиеся в его распоряжении: джутовый гамак, сундук, служивший также подставкой для примуса, и необычно высокий стол. Несколько лет назад, впервые почувствовав боль в спине, он понял — годы берут свое, и решил, что сидеть в его возрасте следует как можно реже и меньше. Тогда-то он и соорудил этот высоченный стол, за которым стоя ел и стоя же читал свои любовные романы.

От непогоды хижину защищала соломенная крыша. В той стене, что была обращена к реке, имелось небольшое окно. Поближе к нему старик и поставил стол на высоких ножках.

Прямо у входа в хижину висело старое, протертое до дыр полотенце. Тут же в коробочке лежал непременный кусок мыла, обновлявшийся каждые полгода. Мыло у него всегда водилось хорошее — настоящее, распространявшее въедливый запах животного жира. Оно одинаково хорошо отстирывало грязь с одежды, отмывало тарелки и сковородки, промывало волосы и смывало грязь с тела.

На стене, в ногах гамака, висел портрет молодой пары, исполненный кистью какого-то безвестного деревенского художника.

Изображенный на картине мужчина — не кто иной, как Антонио Хосе Боливар Проаньо — был одет в строгий синий костюм с белой рубашкой. Присутствовавший на картине галстук в полосочку на самом деле был лишь плодом творческой фантазии художника. У настоящего Антонио Хосе Боливара галстука никогда в жизни не было.

Женщина — Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало — была изображена на картине в той одежде, которую действительно носила в жизни. Это платье по-прежнему хранилось если не как вещь в сундуке, то по крайней мере как образ в одном из дальних уголков памяти, где черным роем вьются мрачные, безжалостные слепни одиночества.

Синяя кружевная мантилья придавала дополнительное достоинство лицу женщины, позволяя при этом видеть ее роскошные черные волосы, которые, разделенные на прямой пробор, ниспадали ей на плечи. В ушах у женщины были серьги в виде крупных позолоченных колец, а шею украшали несколько нитей таких же позолоченных бус. На груди платье женщины было богато вышито фамильным узором рода Отавало. Тонкие губы изогнулись в легкой улыбке.

Они познакомились еще детьми, в Сан-Луисе — небольшом поселке в горах, у подножия вулкана Имбабура. Им было по тринадцать лет, когда родители, не особо интересуясь мнением детей, устроили их помолвку. А через два года состоялось большое торжество, в котором они-то как раз не принимали особого участия, изрядно напуганные тем, что по окончании этого веселья им предстоит считаться взрослыми самостоятельными людьми. Это их волновало куда больше, чем то, что все вокруг стали называть их мужем и женой.

Первые три года не то дети, не то супруги прожили в доме отца Долорес. Очень пожилой и давно овдовевший, он пообещал оформить завещание в пользу молодых в обмен на пожизненную о себе заботу и усердные молитвы — как за его здравие, так и по всем подобающим поводам.

Когда старик умер, молодым супругам еще не исполнилось и девятнадцати лет. В наследство им достался жалкий клочок земли, обрабатывая который, было совершенно невозможно прокормить семью. Небольшое стадо, также перешедшее к ним, пришлось продать, чтобы покрыть расходы на похороны и поминки.

Время шло. Антонио Хосе Боливар работал на своей земле и нанимался батраком к соседям, на участках которых, больших по размерам, требовались рабочие руки. Семья жила едва сводя концы с концами. Единственное, в чем у них не было недостатка, так это в злобных слухах и бесконечных пересудах соседей. Молодому мужу дела до них было мало, но они страшно отравляли жизнь несчастной Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало.

Молодая женщина никак не могла забеременеть. Каждый месяц с ужасающей пунктуальностью ее организм выдавал соответствующее тому подтверждение, и с каждым месяцем она все сильнее чувствовала, как соседи и знакомые отторгают ее, выдавливая за рамки своего круга.

— Родилась она такой, что детей у нее не будет. Плохо это, не по-божески, — судачили между собой старухи.

— А я видела ее, когда у нее первые месячные были, — подхватывала разговор одна из женщин. — Так у нее в крови головастики были — все сплошь мертвые, — уверяла она, сама веря в то, что говорит. — В общем, мертвая она изнутри.

— Нет в ней жизни, и детей у нее не будет, — делали вывод остальные. — И зачем, спрашивается, нужна такая женщина?

Антонио Хосе Боливар Проаньо как мог пытался утешить жену. Они исходили все окрестности — от одного целителя к другому, перепробовав все травы, снадобья и заклинания, каждое из которых, по уверениям лекарей, являлось лучшим, единственно верным средством от бесплодия.

Все было напрасно. Месяц за месяцем жена Антонио Хосе Боливара уединялась в укромном уголке их дома, чтобы в очередной раз получить постыдное подтверждение своей неполноценности.

Решение уехать из родных мест было принято после того, как глава семьи получил взбесившее его предложение. «Может быть, дело-то в тебе, — сказали ему. — Отправь-ка ты ее на ярмарку одну». В общем, ему предложили отвезти жену на июньскую ярмарку, заставить ее принять участие в карнавале и общей на все село пьянке, которую односельчане устраивали незамедлительно после окончания праздничной проповеди. Из года в год повторявшийся ритуал июньских праздников в Сан-Луисе состоял в том, что стоило священнику выйти за двери церкви, как прихожане доставали принесенные с собой бутылки с тростниковой водкой и домашним — все из того же тростника — самогоном. Веселье продолжалось прямо в храме до тех пор, пока повалившиеся на пол прихожане не сплетались в полумраке в порыве плотской страсти со случайно оказавшимися рядом партнерами или партнершами.

Антонио Хосе Боливар Проаньо отверг саму вероятность того, чтобы считаться отцом ребенка, зачатого на греховном карнавале неизвестно от кого.

С другой стороны, к отъезду молодых подтолкнули известия о том, что правительство разработало план заселения амазонской сельвы. Власти обещали большие земельные наделы и техническую помощь тем, кто согласится переехать в эти негостеприимные края. Помимо тяжелого климата и отсутствия какой бы то ни было цивилизации, жизнь в этих районах осложнялась еще и тем, что их принадлежность к Эквадору в те годы активно оспаривало Перу. Впрочем, молодых это не испугало. На семейном совете они решили, что хуже их жизнь вряд ли станет, а перемена климата, вполне возможно, положительно скажется на здоровье супруги, исцелив ее от бесплодия.

Незадолго до ярмарки они собрали то немногое, что могли взять с собой, заперли дом и отправились в путь.

Чтобы добраться до речного порта в Эльдорадо, им потребовалось две недели. Часть пути они проделали в автобусе, часть в кузове грузовика, немалую долю прошли пешком. По дороге им пришлось побывать в городах со странными обычаями, таких, например, как Самора и Лоха, где индейцы из племени сарагуру из поколения в поколение носят лишь черную одежду в знак вечного траура и скорби по Атауальпе.[2]

Оставшаяся часть пути заняла еще неделю. На этот раз им пришлось плыть в каноэ. С непривычки их обоих чуть не разбил паралич от недостатка движения. Наконец за очередным — неизвестно каким по счету — изгибом реки лодка ткнулась носом в берег. Единственной постройкой, встретившей переселенцев, был большой ангар из оцинкованной жести, в котором размещались администрация, склад семян и инструментов, а также — на первое время — и сами прибывшие в эту глушь поселенцы. Это и был Эль-Идилио.

Вновь прибывшим без всяких проволочек выдали большую бумагу со множеством разных печатей внушительного вида, гласившую, что предъявители сего документа являются не бродягами и самозванцами, а участниками государственной программы по заселению отдаленных территорий. Им выделили участок земли — два гектара дикой сельвы, а также пару мачете, несколько лопат, несколько мешочков семян, изрядно подпорченных жуком-долгоносиком, а кроме того, твердо пообещали полную техническую поддержку со стороны государства. Что это такое и в чем оно должно было выражаться, так никто никогда и не узнал.

Новые поселенцы на скорую руку, как могли, соорудили какое-то подобие дома и принялись за расчистку от леса склона ближайшего холма. Работая целый день от рассвета до заката, они могли выкорчевать одно большое дерево, срубить вокруг него кусты в радиусе нескольких метров и расчистить этот клочок от лиан. Уже на следующее утро лес почти полностью залечивал нанесенную ему накануне рану. Лианы затягивали проплешины, словно соревнуясь с людьми, словно подгоняемые жаждой мести, словно желая наказать незваных пришельцев.

К началу первого сезона дождей у переселенцев закончились запасы продуктов. Что делать дальше, не знал никто. У некоторых колонистов было свое оружие — старые, быстро ржавеющие во влажном климате ружья. Беда состояла в том, что звери, обитавшие в этих джунглях, оказались проворными и на редкость хитрыми. Даже рыба в реке, казалось, от души веселилась: то и дело показываясь на поверхности и плескаясь в заводях, она никак не хотела попадаться ни в самодельные сети, ни на удочку.

Оторванные от всего мира дождями, казавшимися им стихийным бедствием — едва ли не всемирным потопом, — переселенцы жили впроголодь в своих лачугах с протекающими крышами в ожидании чуда. Работать в такую погоду было абсолютно невозможно, и им только и оставалось, что смотреть целыми днями на набухшую от дождевой воды реку, уносившую вниз по течению стволы огромных деревьев и вздувшиеся трупы животных.

Люди тоже начали умирать. Одних смерть настигала в виде неизвестных плодов, оказавшихся ядовитыми; кого-то валили с ног лихорадка и другие, невиданные в горах болезни; некоторые навеки сгинули в пасти огромных удавов, которые, напав на жертву, сначала душили ее, затем все теми же стальными мышцами ломали грудную клетку и подолгу, порой по несколько часов заглатывали тело, чтобы впоследствии в течение долгих недель переваривать эту неожиданную, но тем не менее питательную добычу.

Поселенцы чувствовали себя потерянными в этой бесплодной борьбе с дождями, так и норовившими разрушить их жилища и оставить людей без крова, и с москитами, которые полчищами накидывались на них, облепляя с ног до головы, напиваясь кровью, оставляя под кожей свои личинки, которые в скором времени начинали пробираться наружу, к свету, превращая человеческое тело в сплошную гноящуюся рану. Многие поселенцы стали жертвами голодающих в сезон дождей хищников, спускавшихся с холмов поближе к реке и оглашавших окрестности поселка ужасающим рычанием. Спасение пришло совершенно неожиданно и в столь же неожиданной форме. В один прекрасный день в лес рядом с Эль-Идилио явились полуодетые люди с раскрашенными лицами и разноцветными украшениями в волосах и на руках.

Это были индейцы шуар. Насмотревшись на страдания переселенцев, они сжалились над ними и пришли протянуть незнакомцам руку помощи.

Колонисты научились у индейцев искусству охоты и рыбной ловли, научились строить жилища, способные противостоять натиску стихии в сезон дождей, отличать съедобные плоды от ядовитых. А самое главное — они научились у шуар искусству сосуществования с сельвой.

Когда сезон дождей закончился, индейцы помогли поселенцам расчистить несколько участков на склонах холмов, не забыв предупредить о том, что все это бесполезно. Выслушав советы индейцев, поселенцы все же поступили по-своему. Первые семена легли в землю, отвоеванную у джунглей. Очень скоро стало понятно, что индейцы были абсолютно правы. Местная почва оказалась совершенно неплодородной. Дожди промывали ее до такой степени, что не привыкшие к подобным условиям растения погибали, не успев отцвести, — либо от недостатка питательных веществ, либо пожираемые полчищами насекомых.

С наступлением очередного сезона дождей первый же ливень смыл в реку те немногие всходы, что поселенцы сумели сохранить в непрестанной борьбе с надвигавшимися на поля со всех сторон джунглями.

Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало не выдержала таких тягот и на второй год скончалась в бреду и горячке от малярии.

Антонио Хосе Боливар Проаньо понял, что в свой поселок в горах он никогда не вернется. Бедняки готовы великодушно простить человеку все — все, кроме неудачи в попытке вырваться из нищеты.

Он понял, что должен остаться. Остаться и жить, не имея ничего, кроме воспоминаний. Ему хотелось отомстить этой проклятой земле, этому зеленому аду, который разбил его мечты и украл у него любовь — единственную ценность в его небогатой жизни. Все его мечты сводились теперь к одному и тому же кошмарному видению: он страстно, всей душой желал увидеть, как гигантский лесной пожар превращает амазонскую сельву в выжженную пустыню.

Бессильный в своей ненависти, он вдруг неожиданно для себя осознал, что совершенно не знает сельву — не знает настолько, что даже не может ее по-настоящему ненавидеть. Он стал охотиться вместе с племенем шуар и постепенно освоил язык индейцев. Вместе с ними он охотился на тапиров, агути, капибар, ксаино — маленьких кабанов с вкуснейшим мясом, на обезьян, птиц и пресмыкающихся. Он научился пользоваться духовым ружьем и оценил по достоинству это оружие, незаменимое на охоте, а также приноровился к копью, с помощью которого очень удобно добывать рыбу.

Общаясь с индейцами, он отбросил предрассудки крестьянина-католика. Он ходил всегда почти голым и старался как можно меньше общаться с новыми поселенцами, которые в свою очередь не слишком жаловали его, считая сумасшедшим.

Антонио Хосе Боливар Проаньо никогда не задумывался над смыслом слова «свобода», но, живя в сельве, без каких бы то ни было ограничений пользовался ею в свое удовольствие. Первое время он еще пытался оживить в себе планы мести окружающему зеленому миру, но постепенно настолько освоился в нем и прочувствовал его прелести, что забыл о своих обидах, да и практически обо всей своей прошлой жизни. Соблазны дикого, свободного мира, лишенного всяких границ и деления на хозяев и слуг, богатых и бедных, победили в нем жителя цивилизованного общества.

Он ел, когда хотел есть, а не тогда, когда предоставлялась возможность. Ел то, что ему хотелось, а не то, на что хватило денег. Он мог выбирать любые, самые вкусные фрукты, мог отказаться от аппетитной рыбины только потому, что та из-за своей лени стала бы слишком легкой для него добычей. Порой, не без труда выследив в джунглях какое-нибудь животное, он опускал уже наведенное духовое ружье и уходил прочь лишь потому, что его аппетит вдруг закапризничал и потребовал вместо мяса какой-либо вегетарианской пищи.

Когда наступала ночь, он, если ему хотелось побыть одному, устраивался на ночлег где-нибудь на берегу реки, под перевернутой лодкой. Если же ему хотелось общаться, он шел к ближайшему стойбищу индейцев.

Шуар всегда с радостью принимали его. Если он приходил с пустыми руками, они делились с ним пищей. Если приносил с собой какую-то добычу, она тут же шла в общий котел. Поужинав, вся компания садилась вокруг вечного источника света — костра из трех толстых веток, — и начинался вечерний разговор. Индейцы с удовольствием затягивались сигарами Антонио Хосе Боливара и начинали расспрашивать его обо всем подряд.

— Скажи: вот какие мы? — спрашивали они его.

— Вы-то? Красивые, как стадо обезьян. Говорливые, как пьяные попугаи. А уж кричать начнете — так сущие черти!

Эти метафоры вызывали у индейцев просто бурю восторга. Они от души хохотали и громко пукали от удовольствия.

— А там, откуда ты, — как там?

— Там-то? Холодно. Ночами и по утрам бывает очень зябко. Нужно носить пончо — длинные и теплые, из шерсти. И, конечно, сомбреро.

— Вот-вот, потому-то вы такие и вонючие. Вы когда какаете, пачкаете свои пончо.

— Нет, хотя… иногда и такое бывает. Но вообще-то дело в другом. Просто, когда холодно, мы не купаемся так, как вы здесь — сколько угодно и когда угодно.

— А обезьяны там, у вас — они тоже в пончо ходят?

— В горах нет обезьян. Там и тапиров нет. Люди там почти не охотятся.

— А что же вы тогда едите?

— Да что придется — картошку, кукурузу. Иногда — обычно по праздникам — всем достается по куску свинины. Ну, или, например, курицы. А еще… да, на ярмарке можно купить кролика или агути. Но это если денег хватит.

— А что же вы тогда целыми днями делаете, если не охотитесь?

— Работаем. Начинаем работать с рассветом и не разгибаем спины до вечера, до самых сумерек.

— Какие же вы глупые. Дураки, да и только! — приговаривали индейцы.

Прошло пять лет такой жизни, и Антонио Хосе Боливар понял, что никогда не уедет из этих мест. Окончательно убедило его в правильности принятого решения тайное послание судьбы, начертанное на его запястье двумя ядовитыми клыками.

Общаясь с индейцами, он научился пробираться по сельве бесшумно, ступая всей ступней, прислушиваясь к каждому шороху, всегда с мачете наготове. Не выпускать оружие из рук ни на мгновение было одним из главных правил выживания в джунглях. И вот однажды, уверовав в собственный опыт, он совершил непростительную ошибку. Воткнув мачете в землю, чтобы поудобнее перехватить висевшую за плечом плетеную корзину с фруктами, он через пару секунд привычным движением обхватил рукоятку ножа. В тот же миг запястье пронзила боль, и Антонио Хосе Боливар увидел ядовитую змею, которую шуар называли словом «крест». Уползая, та оставляла на земле цепочку крестообразных отметин. За этот характерный след пресмыкающееся и получило у индейцев свое имя.

Он бросился за ней; взмахнул мачете, сжатым в укушенной, уже немеющей руке, и с одного удара отсек змее голову. Кровь, смешанная с ядом, брызнула ему в лицо.

Чувствуя, как силы покидают его, он на ощупь нашел в траве отрубленную змеиную голову и, сжав ее в ладони, пошатываясь и спотыкаясь, пошел по направлению к ближайшему стойбищу шуар.

Увидев, как он неверной походкой приближается к лагерю, индейцы вышли ему навстречу. Они поняли, что дело плохо. Говорить он уже не мог. Язык, конечности, да и все его тело уже распухли, словно накачанные изнутри ядовитой жидкостью, вызывающей воспаление во всем организме. Едва успев показать индейцам сжатую в ладони голову укусившей его змеи, он потерял сознание.

Очнулся он лишь спустя несколько дней. Опухоль на теле чуть спала, равно как и жар, мучивший его все это время. Впрочем, ощущение внутреннего пожара сменилось изматывающим ознобом.

Немалых трудов стоило колдуну из племени шуар поставить его на ноги. Много дней прошло, прежде чем он вновь ощутил себя в силах добывать себе пищу.

Отвары и настои каких-то трав вывели яд из его организма. Растирание холодным пеплом и сон в остывших костровых ямах сняли жар, озноб и избавили его от кошмарных видений. Диета из обезьяньих мозгов, печени и почек помогла ему встать на ноги через три недели.

Во время всего периода лечения ему не разрешали и на несколько шагов отходить от стойбища. Каждое утро после очередной ночи, проведенной в золе и пепле, женщины племени дочиста отмывали водой и пучками какой-то травы все его тело.

— Внутри у тебя все еще слишком много яда, — говорили ему индейцы. — Нужно, чтобы он вышел из тебя почти весь. Остаться должна только самая малость — та, что будет защищать тебя, если вдруг ядовитая змея когда-нибудь снова укусит.

Его почти насильно пичкали сочными фруктами, кислыми травяными отварами и всевозможными горячими и холодными напитками, отчего он бесконечно мочился, выводя таким образом из организма остатки яда.

Поняв, что здоровье их чужеземного приятеля явно идет на поправку, шуар совершили обряд приношения даров спасенному. Антонио Хосе Боливар получил новое духовое ружье, большую связку заготовленных для него дротиков, нитку бус из речного жемчуга и налобную повязку, украшенную яркими перьями тукана. Уважительно похлопав его по рукам, плечам и ногам, индейцы объяснили, что своим спасением он обязан не их заботам или искусству колдуна, а — ни много ни мало — капризу в настроении кого-то из бесчисленных мелких божеств, которые частенько оказываются рядом с людьми в виде самого обыкновенного жука или светлячка. Впрочем, если игривым божествам захочется поморочить людям голову, они легко принимают обличье звезды или солнечного зайчика. Влекомые этим ложным светом, люди порой подолгу блуждают в сельве, полагая, что вот-вот выйдут на поляну или на берег реки.

Не переставая читать спасенному какие-то торжественные заклинания, индейцы разрисовали все его тело разноцветными пятнами, символизирующими раскраску гигантского питона. Затем его попросили исполнить с мужчинами племени ритуальный танец.

Антонио Хосе Боливар Проаньо оказался одним из немногих счастливчиков, которым удалось выжить после укуса «креста», и такое событие следовало отметить большим праздником, посвященным змеиному божеству.

Под конец праздника он впервые выпил несколько глотков натемы — сладкого галлюциногенного напитка, который индейцы готовят, долго отваривая на медленном огне корень яуаски. После этого он не то во сне, не то наяву увидел себя неотъемлемой частью этого зеленого, вечно меняющегося и столь же неизменного мира. Он был будто еще одним слоем шелухи на луковице невиданного по красоте растения. Он ощутил себя одним из шуар. Он думал, чувствовал и действовал, как рожденный в сельве индеец. Он увидел себя идущим по джунглям в почетном облачении лучшего охотника племени. Он шел по следу зверя, и зверь этот не был обычным животным, на которых охотятся люди, живущие в амазонской сельве. Не было у этого зверя ни формы, ни размера, ни запаха, ни тени. Самый чуткий нос не мог учуять его, и самый зоркий глаз не помогал найти в джунглях его след. Единственное, что точно было у этого таинственного зверя, — то, что видел сам идущий по его следу охотник, — это два сверкающих оранжевым огнем глаза.

Антонио Хосе Боливар Проаньо расценил это видение как приказ высших сил — оставаться там, куда его забросила судьба. Так он и поступил.

Вскоре у него появился друг — индеец из самого далекого клана народа шуар. Звали его Нушиньо. Родился и вырос он в таких далеких краях, что даже не мог описать дорогу туда по привычным для шуар, обитавших на берегах Нангаритцы, ориентирам. Их мир заканчивался в том направлении притоками реки Гран-Мараньон, а судя по описаниям пришельца, путь оттуда до его родных мест был еще ой как не близок. Нушиньо появился у стойбища на берегу Нангаритцы, спустившись на полузатопленном каноэ вниз по течению. Он был без сознания и почти истек кровью. В его спине зияла воспалившаяся рана от пули. Это был результат знакомства Нушиньо с перуанскими солдатами, совершавшими очередную попытку освоения диких земель.

Шуар из клана шумби вылечили его, и, когда он встал на ноги, разрешили остаться в их стойбище, ибо это допускалось древними обычаями, когда речь шла о дальнем родственнике по крови. Шуар, как и многие другие индейские народы, верили, что каждое племя происходит целиком от одного предка.

Антонио Хосе Боливар Проаньо подружился с Нушиньо, если, конечно, можно назвать дружбой эти отношения двух охотников-одиночек, принадлежавших к двум абсолютно разным народам. Нушиньо был невероятно сильным и ловким. Широкий в плечах и узкий в бедрах, он умел плавать и нырять на зависть даже самим речным дельфинам. Но самое главное заключалось в том, что у него всегда было хорошее настроение.

Индейцы знали, что Нушиньо и Антонио Хосе Боливар часто охотятся вместе. Выследив какого-либо крупного зверя, опознав по помету, в каком состоянии он находится, друзья разделялись, и, в то время как Антонио Хосе Боливар оставался где-нибудь у звериной тропы или на опушке на краю лесной прогалины, Нушиньо, сделав большой крюк, гнал намеченную жертву прямо на него, под несущие неминуемую смерть отравленные дротики.

Время от времени они продавали часть добычи — обычно одного или двух кабанов — переселенцам. Полученные от этого деньги имели для них лишь вещественную стоимость. Им было важно только, хватит ли этих монет и бумажек на новый мачете или на мешочек с солью.

В те дни, когда Антонио Хосе Боливар не охотился вместе с Нушиньо, он в одиночку выслеживал ядовитых змей.

Зная излюбленные места обитания этих тварей, он научился подкрадываться к ним вплотную, помогая себе при этом характерным свистом на высокой ноте. Этот звук сбивал змей с толку. Наконец, оказавшись с рептилией один на один, он начинал водить перед нею рукой, имитируя движения другой змеи — растревоженной и готовящейся к нападению. Сделав два-три безрезультатных броска в его сторону, змея вскоре не то чтобы успокаивалась, но скорее поддавалась гипнотическому воздействию ритмично мелькавшего перед ней раздражителя. Через некоторое время ее голова начинала неотрывно следовать за раскачивающейся перед ней ладонью. Тем временем в действие вступала вторая рука человека. Этот момент был самым рискованным и ответственным. Молниеносным движением Антонио Хосе Боливар хватал змею за шею — так, чтобы та не могла дотянуться до его пальцев ядовитыми зубами. Если все получалось, как было задумано, то дальнейшее было лишь делом техники. Скопившийся в надзубных железах яд изливался в подставленный человеком крохотный калебас. Проткнув зубами натянутый на горлышко сосуда кусок ткани или кожи, змея отдавала долго копившуюся в ней злую силу.

«Выдоенная» змея разжимала кольца, которыми обвивала руки охотника, и повисала плетью, словно осознав, что дальнейшая борьба бесполезна и, оставшись без своего главного оружия, она оказывается лишь легкой добычей противника. Получив от рептилии то, что ему было нужно, Антонио Хосе Боливар с омерзением забрасывал змею в чашу леса, куда-нибудь подальше от тропы.

За яд хорошо платили. Каждые полгода в поселок приезжал представитель какой-то лаборатории, где делали противозмеиную сыворотку. Он-то и скупал у Антонио Хосе Боливара его калебасы с отравой и оставлял взамен специально приготовленные для будущей охоты стеклянные флакончики с резиновой крышкой.

Несколько раз случалось так, что змея оказывалась проворнее Антонио Хосе Боливара или более сообразительной, чем он рассчитывал. Впрочем, это уже было неважно. Он знал, что последует за ядовитым укусом. Сначала его тело распухнет, став похожим на туловище жабы, затем опухоль спадет, и он проваляется в бреду и горячке несколько дней. А потом… потом все пройдет без следа. Первую, так дорого обошедшуюся и едва не стоившую жизни прививку ему сделали одним из самых сильных ядов. Каждый последующий укус ядовитой змеи лишь укреплял его иммунитет. Антонио Хосе Боливару нравилось наблюдать за изумленным выражением лиц поселенцев, когда он, словно невзначай, показывал им свои запястья и предплечья, во многих местах отмеченные характерными шрамами.

Жизнь в сельве дала ему не только прививку от змеиного яда. Его тело приобрело кошачью гибкость и с годами становилось лишь сильнее. О сельве, ее чудесах и опасностях он знал столько же, сколько любой индеец из племени шуар. Он выслеживал добычу так же, как любой из шуар. Он плавал и нырял так же, как любой из шуар. В общем, он был как бы одним из них, но в то же время он так и не стал одним из них.

Он был чужим, и по этой причине индейцы иногда просили его на какое-то время покинуть их племя. И дело было не в недоверии или отсутствии симпатии. Наоборот, он им очень нравился, и больше всего в нем нравилось то, что он был чужим. Индейцы объяснили Антонио Хосе Боливару, что им нравится встречать его, знать, что он где-то рядом, общаться с ним… При этом ничуть не меньше им нравились то чувство грусти, которое они испытывали в его отсутствие, та печаль, которая находила на них, когда не было возможности просто взять и поговорить с ним. Тем сильнее был всплеск радости, когда они, словно дети, встречали его вновь.

Шло время. Сезоны дождей сменялись периодами хорошей погоды. Постепенно, год за годом, он познавал обычаи и ритуалы индейского народа. Ему позволялось присутствовать и даже участвовать в ежедневном поклонении высушенным на солнце черепам врагов — тех, что пали в честном бою как храбрые воины. Вместе с индейцами он читал нараспев их не то гимны, не то молитвы, в которых они возносили хвалу павшим врагам за то, что от тех к ним переходит их сила и воля, а кроме того, выражали надежду на долгий мир без войн и междоусобиц.

Он даже был приглашен принять участие в обряде прощания. Когда старейшины племени решали, что настал их час «уходить», в стойбище устраивали большой праздник.

Старейшинам подносили все ту же натему, но приготовленную по особому рецепту — с добавлением нескольких трав, которые считались очень ядовитыми. Под ритмичное чтение обрядовых заклинаний и под воздействием галлюциногенного отвара перед уходящими раскрывались двери в будущие жизни, в которых уже все было предначертано богами. Антонио Хосе Боливар помогал индейцам переносить неподвижные, начинающие остывать тела уходящих старейшин в шалаш, построенный в самой чаще сельвы. Там вместе с другими посвященными он обмазывал их сладчайшим медом с пальм чонда.

На следующий день, продолжая твердить заклинания, он шел с другими индейцами к шалашу, где исполнялся обряд приветствия новых жизней, в которые вступили ушедшие старейшины. Им предстояло принять облик рыб, бабочек, хранящих тайную мудрость зверей или вольных птиц. Соплеменникам же оставалось лишь собрать в шалаше белые, дочиста обглоданные безжалостными челюстями хищных муравьев кости.

Пока Антонио Хосе Боливар Проаньо жил среди народа шуар, ему не были нужны книги о любви для того, чтобы познать ее.

Так как он не был одним из них, у него не могло быть жен из племени шуар. Но поскольку он был как бы одним из них, гостеприимное племя шуар всегда предоставляло ему на сезон дождей одну из своих женщин. В этом поступке индейцев не было ни капли снисходительности — скорее наоборот, они были горды тем, что могли оказать другу такую услугу. Вместе с женщиной ему выделялась и одна из хижин — по его просьбе на некотором удалении от стойбища.

Предназначенная ему женщина затягивала долгую, почти нескончаемую песню и уводила его на берег реки. Там она мыла его и натирала ему все тело благоухающими лепестками диких цветов. Затем они вдвоем возвращались в хижину, где женщина ложилась на циновку, расставляя чуть согнутые в коленях ноги. На телах, слившихся в порыве любви, дрожали отблески тлеющих в очаге углей. При этом все время, что мужчина проводил с женщиной, та продолжала негромко, почти не сбиваясь с ритма, напевать древнюю любовную песню, в которой говорилось о красоте тел влюбленных и о чистой радости наслаждения, многократно усиленного звуками песни любви.

Это была самая чистая любовь — любовь, целью которой является только она сама и ничего более. Не было в этой любви места ни жажде обладания, ни ревности.

— Никто не в силах захватить и присвоить себе раскат грома. Никто не может отобрать небеса у другого человека. Никто не может забрать небо с собой при расставании.

Так однажды Нушиньо объяснил другу, на чем строятся отношения мужчины и женщины у народа шуар. Сидя где-нибудь на берегу неспешно текущей Нангаритцы, можно было подумать, что время забыло об этом уголке амазонских джунглей. Но птицы, прилетавшие с запада, уже знали, что происходит в той стороне. Огромные машины вгрызались в толщу сельвы, нанося ей страшные раны и вырывая из нее целые куски.

Индейцам шуар тоже пришлось ускорить ритм своей жизни. Они уже не могли позволить себе провести три года на одном месте, с тем чтобы потом спокойно и неторопливо уйти, дав природе возможность восстановить силы после долгого сосуществования с человеком. Теперь, не успевал сезон дождей смениться ясной погодой, как племя собирало свои жилища и кости предков и уходило все дальше в джунгли, стараясь как можно дольше откладывать встречу с чужаками, объявившимися на берегах Нангаритцы.

В Эль-Идилио с каждым днем прибывало все больше новых переселенцев. Теперь они ехали в эту глушь, поверив басням властей о программе быстрого развития во вновь осваиваемых районах скотоводства и деревообработки. С увеличением количества жителей в поселке неизбежно появилась лавка, а в ней алкоголь — просто как товар, лишенный всякой ауры сакральности. Ритуал потребления спиртного исчез, и за короткое время самые слабые, быстро привыкшие к хмельному дурману люди спились. Но, пожалуй, самым страшным для здешних мест стало, подобное чуме, нашествие золотоискателей. Это отребье без каких бы то ни было представлений о морали и чести стекалось сюда со всех концов страны с единственной целью — обогатиться, и как можно быстрее.

Шуар уходили все дальше на восток, пытаясь найти убежище в непроходимой сельве.

В один прекрасный день Антонио Хосе Боливар обнаружил, что постарел — постарел настолько, что промахнулся, стреляя из духового ружья. Настал и его час уходить, понял он.

Он решил обосноваться в Эль-Идилио, построить себе дом и жить так, как жили другие переселенцы. Он знал, что никогда не сможет заранее определить час своей смерти, а уж тем более приблизить его, подмешав в на тему ядовитого отвара. Содрогался он и от одной мысли о том, что его тело, пусть даже мертвое, дочиста сожрут полчища муравьев. В общем, уход по ритуалу шуар представлялся ему в весьма невеселом свете.

Да, он был как бы одним из них, но он все же так и не стал одним из них. Может быть, поэтому ему был настолько не по душе предначертанный любому из шуар исход.

Как-то раз, занятый постройкой надежного, прочного каноэ, он вдруг услышал — нет, не раскат грома, а его подобие, сотворенное человеком. Звук донесся со стороны одного из притоков реки, дав Антонио Хосе Боливару знак, что ему действительно пора поторопиться с уходом.

Он со всех ног бросился бежать в ту сторону, откуда раздался взрыв, и вскоре наткнулся на стоявших на берегу нескольких индейцев. Храбрые охотники шуар плакали как дети. Сквозь слезы они показали ему на плававшую в заводи оглушенную взрывом динамита рыбу и на группу незнакомцев, стоявших у самой воды с ружьями в руках.

Антонио Хосе Боливар сразу понял, в чем дело. Пятеро искателей приключений и золота решили проделать часть пути по сельве не пешком, а вплавь, на плоту или лодке. Для этого они взорвали запруду, перегораживавшую протоку. За многие годы существования дамбы рыбы привыкли приплывать в эту спокойную заводь на нерест.

Все произошло очень быстро. Белые, опасаясь, что вскоре индейцев станет больше, выстрелили залпом из всех стволов. Двое шуар рухнули на землю, а чужеземцы кинулись бежать к месту переправы.

Он понял, что белые обречены. Рассвирепев, индейцы бросились в погоню. Босые, привычные к ходьбе по заболоченной почве, они быстро настигали своих обидчиков. Те, перебираясь вброд через протоку, еще больше замедлили шаг и стали удобными мишенями для отравленных дротиков. Лишь одному из чужаков удалось добраться до противоположного берега, где он тотчас же скрылся из виду за густыми кустами.

Тогда Антонио Хосе Боливар вернулся к двум шуар, оставшимся лежать на земле. Один из них был мертв. Выстрел почти в упор до неузнаваемости изуродовал его лицо. Другой же умирал прямо на руках Антонио Хосе Боливара, раненный в грудь. На руках у Антонио Хосе Боливара Проаньо умирал его друг — почти что брат — Нушиньо.

— Нехорошо все получилось, — прошептал Нушиньо искривленными от боли губами. — Не подобает мужчине так уходить. Душа моя не успокоится, а будет метаться по темному лесу, подобно слепой птице, пока не наткнется грудью на какую-нибудь сухую ветку. Друг, помоги мне уйти правильно.

Шуар окружили Антонио Хосе Боливара и умирающего у него на руках Нушиньо. Он знал, как ведут себя белые, и знал обычаи народа шуар. Слабый, едва слышный шепот Нушиньо подсказал ему, что настало время отдать долг тем людям, что спасли его от неминуемой гибели после укуса змеи.

Расплатиться по долгам считается святой обязанностью у любого народа. Не сказав ни слова, Антонио Хосе Боливар поднял духовое ружье и, перебравшись через реку, впервые в жизни отправился на охоту за человеком.

Выследить беглеца не составило большого труда. Перепуганный золотоискатель несся через прибрежные заросли напролом, оставляя следы, которые не было нужды отыскивать — они сами бросались в глаза. Не прошло и нескольких минут, как Антонио Хосе Боливар настиг чужака, замершего от ужаса в шаге от спящего удава.

— Зачем вы это сделали? Зачем стреляли?

Незнакомец навел на него ружье и, дрожа от страха, спросил:

— Где они? Где эти хибаро?

— На том берегу. Они не будут тебя преследовать.

Вздохнув с облегчением, золотоискатель опустил оружие, и Антонио Хосе Боливар воспользовался моментом, чтобы выстрелить из духового ружья.

Он промахнулся. Золотоискатель сумел увернуться от отравленного дротика, и Антонио Хосе Боливару не оставалось другого выхода, как сойтись с ним врукопашную.

Незнакомец был человеком сильным и опытным в драках, но в ходе борьбы Антонио Хосе Боливару удалось вырвать ружье у него из рук.

Никогда раньше ему еще не доводилось держать в руках огнестрельное оружие, но, увидев, как золотоискатель потянулся рукой за мачете, он интуитивно нашел на ружье то место, на которое нужно было нажимать пальцем, чтобы выстрелить. В следующую секунду испуганные резким громоподобным звуком птицы заметались над кронами деревьев.

Сам удивившись грохоту и мощи выстрела, Антонио Хосе Боливар подошел к незнакомцу. Двойной, из обоих стволов заряд картечи разворотил тому весь живот. Человек корчился на земле от дикой боли. Не обращая внимания на его стоны, Антонио Хосе Боливар перехватил его ремнем под мышки и потащил за собой к реке. Примерно на середине переправы он понял, что тащит труп.

На противоположном берегу его ждали индейцы шуар. Они поспешили к нему, помогли выйти из воды, но, увидев изуродованное картечью тело золотоискателя, зашлись в рыданиях, причину которых Антонио Хосе Боливар сумел понять не сразу.

Они оплакивали не незнакомца, поднявшего руку на их соплеменника. Нет, они скорбели по Нушиньо и по нему самому — по Антонио Хосе Боливару Проаньо.

Он не был одним из них — он был как бы одним из них. Это значило, что он должен был убить противника не чем иным, как только отравленным дротиком, дав тому перед этим продемонстрировать свою доблесть в честном поединке. Тогда в его теле, парализованном ядом кураре, сохранились бы смелость и мужество, которыми он обладал при жизни. Погибший с достоинством противник сохранял достойное выражение на уже мертвом лице. Отсеченную голову неприятеля с зашитыми веками, носом и ртом — чтобы мужество не покинуло ее через эти не охраняемые теперь душой отверстия, — полагалось выставлять в центре стойбища на шесте и лишь через несколько дней предавать своего рода погребению в муравейнике. В дальнейшем поклоняться следовало уже одному только черепу, храня в памяти образ достойно ушедшего из этого мира противника.

Какой же был смысл отрезать и сохранять вот эту голову — голову человека, лицо которого исказила перед смертью гримаса страха и невыносимой боли? От такого трофея победитель и сам мог стать лишь слабее духом и телом.

Нушиньо по вине Антонио Хосе Боливара остался не отомщенным. Душе его друга было суждено долго метаться в темном лесу, словно ослепшему и обезумевшему попугаю, натыкаться на деревья и души других усопших, которые, потревоженные, будут обрушивать на нее свой гнев и проклятия. Душа Нушиньо будет долго беспокоить сон отдыхающих удавов, превращая их из безобидных, почти неподвижных созданий в озлобленных, жаждущих отомстить людям тварей. Его душа будет неожиданным вскриком пугать уже выслеженных и, казалось бы, обреченных животных, оставляя самых искусных охотников племени без добычи. Много бед принесет народу шуар неуспокоенная душа неправильно ушедшего из жизни соплеменника.

Антонио Хосе Боливар Проаньо опозорил себя как воин и обрек таким образом на вечные страдания душу своего единственного друга.

Не переставая лить слезы, индейцы отдали ему лучшее каноэ. Продолжая плакать, они обняли его, дали в дорогу еды и все так же со слезами на глазах сказали, что с этого дня не считают его как бы одним из них. Он мог по-прежнему жить и охотиться на землях племени шуар, мог даже приходить к их стойбищам, но права оставаться с ними у него больше не было.

Все так же обливаясь слезами, шуар оттолкнули каноэ от берега и тотчас же стерли с прибрежного песка следы того, кто был как бы одним из них.

Глава четвертая

Путь по реке до Эль-Идилио занял у него пять дней. За то время, что он не был в поселке, тот сильно изменился. Два десятка домов выстроились в ряд вдоль реки, образуя своего рода улицу. Главным на этой улице-набережной был дом, превосходивший остальные по размеру, над входом в который была прибита выкрашенная желтой краской доска с надписью «Администрация».

Появилась в поселке и дощатая пристань, которую Антонио Хосе Боливар обогнул на своем каноэ и проплыл чуть дальше вниз по течению. Выбрав место почти наугад, он направил каноэ к берегу и, поднявшись по склону холма на безопасное расстояние от воды, стал расчищать участок под дом.

Поначалу жители поселка сторонились его. Для них он был дикарем, пришедшим из джунглей, но, в отличие от индейцев, вооруженным ружьем — «ремингтоном» четырнадцатого калибра. Это было оружие, которое досталось ему в качестве трофея от того единственного убитого им за всю жизнь человека, с которым он расправился так неправильно и неудачно. Впрочем, весьма скоро односельчане поняли, какую пользу можно извлечь из такого соседства.

И поселенцы, и не признававшие никаких правил и законов золотоискатели совершали в джунглях дорого обходившиеся им ошибки. Делали они это не задумываясь, скорее по привычке относиться к дикой природе как к тому, чем цивилизованному человеку надлежит повелевать. Сельва таких ошибок не прощала. В результате она мстила своим обидчикам, то обрушивая на них полчища насекомых, то превращая обычно безобидных зверей в опаснейших кровожадных тварей.

Так, например, отчаянно стремясь отвоевать у леса хотя бы несколько квадратных метров земли для посевов, поселенцы могли обойти какой-нибудь особо трудный для раскорчевывания участок, на котором мирно спал, переваривая добычу, гигантский удав. Проснувшись и проголодавшись, змея стремилась снова вернуться в бескрайнюю чашу, а попутно, пробираясь через расчищенное поле, обнаруживала легкую добычу — беспечного осла или мула, который, в отличие от коренных обитателей сельвы, не привык ждать нападения в любую минуту. Другой распространенной ошибкой поселенцев была охота на мелких кабанов, в изобилии водившихся в этих местах, в их брачный период. В эту пору некрупные и обычно абсолютно безобидные животные, если их потревожить, превращаются в свирепых чудовищ.

Помимо местных жителей, постепенно привыкавших все же не воевать, а сосуществовать с сельвой, в Эль-Идилио стали время от времени появляться приезжавшие с нефтяных разработок гринго. Они прибывали на берега Нангаритцы шумными компаниями с таким количеством оружия, что хватило бы на целый армейский батальон. В джунгли эти люди уходили с твердым намерением стрелять по всему, что движется. Особым «почетом» пользовались у них несчастные ягуары. Гринго истребляли этих представителей семейства кошачьих, не щадя ни беременных самок, ни котят. По окончании охоты, прежде чем уехать, они с довольными улыбками фотографировались на фоне экзотического пейзажа с десятками продырявленных пятнистых шкур.

Гринго уезжали, а шкуры оставались гнить на берегу до тех пор, пока кто-нибудь, не выдержав распространяемой ими вони, не сбрасывал их, как какой-то мусор, в реку. Остававшиеся в живых ягуары старались расквитаться с людьми, потроша домашнюю скотину в таких количествах, что поселенцам становилось ясно: делается это вовсе не от голода.

Антонио Хосе Боливар как мог пытался удержать односельчан от самых безумных поступков. Тем не менее поселенцы все с большим рвением вели наступление на сельву, создавая вокруг себя высшее творение цивилизованного человека: безжизненную пустыню.

Животные не смогли оказать человеку серьезного сопротивления. Те, кто выжил, стали гораздо осторожнее. Следом за народом шуар и другими амазонскими племенами начался невиданный исход животных и птиц на восток, в пока еще глухие дебри амазонской сельвы.

Антонио Хосе Боливар Проаньо обнаружил, что у него вдруг появилось огромное количество свободного времени. О том, что он умеет читать, он вспомнил — или даже лучшиe сказать, заново узнал, — когда у него стали сильно болеть зубы.

Ими он занялся, когда постоянная боль вконец замучила его, а дыхание сравнялось по зловонию с помойной ямой.

Не раз и не два он наблюдал за работой доктора Рубикундо Лоачамина. Глядя на то, как мучаются его пациенты, старик и представить себе не мог, что когда-нибудь сам по доброй воле сядет в это пыточное кресло. Впрочем, когда боль стала просто невыносимой, ему не осталось ничего другого, как обратиться за помощью в «консультацию».

— Доктор, — обратился он к Рубикундо Лоачамину, — если говорить коротко, то осталось их у меня совсем немного. Те, которые уж слишком сильно меня доставали и к тому же шатались, я вырвал сам. С остальными — не получается. Давайте поступим так: вы выдерете то, что осталось, а потом мы с вами обсудим цену одной пары из тех штуковин, которые так ловко заменяют людям их собственные зубы.

В тот самый раз вместе с зубным врачом с борта «Сукре» на пристань Эль-Идилио сошли двое каких-то чиновников. Они стали устраиваться за столом под навесом у входа в дом алькальда, и все жители поселка поначалу приняли их за сборщиков какого-то очередного налога.

Алькальду пришлось приложить все свои не слишком выдающиеся способности к убеждению, чтобы чуть ли не силком притащить недоверчивых обитателей поселка к представителям власти. Как выяснилось, эти унылого вида чиновники прибыли в Эль-Идилио для того, чтобы выяснить, чего не хватает уважаемым жителям селения и каковы их самые сокровенные чаяния. Поводом для такой заботы об обитателях затерянного в сельве поселка, разумеется, были какие-то не то очередные, не то внеочередные президентские выборы, которые должны были состояться примерно месяц спустя. Среди прочих к чиновникам подошел и Антонио Хосе Боливар Проаньо.

— Читать умеешь? — спросили его.

— Я-то?… Наверное… да не помню уже.

— Сейчас выясним. Вот, смотри: что здесь написано?

Антонио Хосе Боливар, не доверяя ни представителям власти, ни самому себе, осторожно поднес к глазам протянутый ему лист бумаги. К его собственному изумлению, он оказался в состоянии разобрать и воспроизвести вслух напечатанные на листе загадочные знаки.

— Гос-по-дин канди… канди-дат…

— Вот видишь! Оказывается, ты грамотный. Можешь сам прочитать. Не хочешь — мы тебе объясним. У тебя есть право голоса.

— Право чего?

— Голоса. Право участвовать в прямом, всеобщем и тайном голосовании. Соображаешь? Ты можешь демократическим путем выбрать одного из трех кандидатов, которые претендуют на высший государственный пост в стране. Уразумел?

— Ни черта не понял. Ни единого слова. А во сколько мне, кстати, обойдется это право?

— В смысле? Ты о деньгах? Ну ты, старик, даешь! Это бесплатно. На то оно и право.

— И за кого я должен голосовать?

— Да за кого хочешь. Но если ты человек ответственный, то лучше голосовать за того, за кого нужно — за его превосходительство сеньора кандидата от народа.

Антонио Хосе Боливар принял участие в демократическом волеизъявлении, поставив галочку напротив фамилии указанного ему кандидата. За то, что он согласился воспользоваться своим неотъемлемым правом, ему вручили бутылку фронтеры.

Но даже это приятное событие не слишком взволновало его. Его мысли были заняты другим.

Он умеет читать! Это открытие было, пожалуй, самым важным и значимым за всю его жизнь. Оказывается, он умеет читать! Оказывается, у него есть отличное противоядие против все ближе подкатывающейся волны страшной отравы — старческого безделья. Итак, он умеет читать. Вопрос только в том, что читать-то ему, оказывается, нечего.

Скрепя сердце, алькальд согласился выдать ему на время несколько старых газет, которые хранились у него в кабинете в качестве неоспоримого доказательства его самой что ни на есть прямой связи с центральной властью. Впрочем, Антонио Хосе Боливар не был потрясен периодическими изданиями. По правде говоря, они показались ему абсолютно неинтересными.

Публикация выдержек из речей, произнесенных в Конгрессе, в которых почтенный депутат Букарам заверял присутствующих в зале заседаний в том, что другой почтенный депутат является козлом, каких свет не видывал; статья, посвященная описанию того, как некий Артемио Мателуна двадцатью ударами ножа зарезал своего ближайшего друга, не испытав при этом ни малейших угрызений совести; или заметка о том, как группа особо активных болельщиков команды «Манта» едва не кастрировала чем-то не угодившего им судью прямо на стадионе, — эти факты и события не показались ему достаточно значимыми, чтобы растрачивать на них столь драгоценный, нежданно-негаданно обретенный дар — умение читать. Все это происходило где-то далеко, в другом мире и предназначалось для обитателей того мира. Никаких ссылок и объяснений к статьям, которые могли бы сделать их более понятными и потому интересными обитателю заброшенного в сельве поселка, разумеется, в газетах не было.

Как-то раз вместе с газовыми баллонами и коробками с пивом «Сукре» доставил в поселок унылого священника, направленного в этот медвежий угол для того, чтобы окрестить родившихся у переселенцев детей и покончить с грехом не освященного Церковью сожительства, именовавшегося светскими властями гражданским браком. Святой отец провел в Эль-Идилио три дня, и за это время ни одна живая душа не озаботилась тем, чтобы проводить его в дома поселенцев даже в самом поселке, не говоря уже об отдаленных фермах. В конце концов, осознав, что ему вряд ли удастся преодолеть столь безразличное отношение паствы к церковным обрядам, священник окончательно впал в грех уныния и, устроившись поудобнее на пристани, стал ждать, когда же корабль заберет его из этого забытого Богом места. Чтобы как-то убить долгие часы вынужденного безделья, он достал из дорожного чемодана какую-то старую книгу и добросовестно пытался читать ее до тех пор, пока сонливость не взяла верх над духовно-интеллектуальным порывом.

Книга в руках священника дразнила Антонио Хосе Боливара, как красная тряпка быка. Впрочем, в отличие от тупого животного, он терпеливо ждал того момента, когда пальцы задремавшего служителя разожмутся и книга упадет на мешок с кофе.

Книга оказалась жизнеописанием святого Франциска. Антонио Хосе Боливар стал судорожно, поторапливая сам себя, просматривать ее. При этом его не покидало ощущение, что он у кого-то что-то ворует.

Изрядно напрягаясь, он складывал слог к слогу, и по мере того, как слогов и слов скапливалось все больше, ему для облегчения понимания текста приходилось все чаще прибегать к повторению прочитанного вслух, хотя бы вполголоса.

Через некоторое время священник проснулся и, увидев Антонио Хосе Боливара, уткнувшегося в книгу, улыбнулся, как если бы ему самому рассказали веселую историю или показали смешную картинку.

— Интересно? — спросил он.

— Я прошу прощения, святой отец. Я не стал бы брать книгу без вашего разрешения, но поскольку вы задремали, я решил, что будет лучше не будить вас, а просто почитать ее, сидя здесь, рядом с вами.

— Я спрашиваю: тебе интересно? — повторил свой вопрос священник.

— Тут, похоже, много написано про животных, — робко ответил Антонио Хосе Боливар.

— Франциск Ассизский любил животных. Любил, как и должно любить всех тварей Божьих.

— Я тоже их люблю — по-своему. А вы знакомы с этим святым Франциском?

— Нет. Бог не даровал мне этой радости. Святой Франциск умер очень много лет назад. То есть я хотел сказать: закончил свою земную жизнь и обрел жизнь вечную — там, гораздо ближе к Создателю, чем мы.

— А вы откуда знаете?

— Я же читал эту книгу. Она одна из моих любимых.

Священник произнес эти слова с какой-то особой интонацией, явно смакуя их и давая собеседнику понять свое превосходство. Антонио Хосе Боливар впервые за много лет почувствовал, как в глубине души его начинает грызть зависть к другому человеку.

— А вы много книг прочитали?

— Да уж немало! Раньше, когда я был помоложе и глаза мои не так уставали от чтения, я проглатывал всякую книгу, попадавшую мне в руки.

— А что, во всех книгах рассказывают про святых?

— Нет. Книг на самом деле миллионы и миллионы. Они написаны на самых разных языках, и говорится в них ну просто обо всем, даже о том, о чем, по моему глубокому разумению, человеку ни знать, ни задумываться не следует.

Антонио Хосе Боливар мысленно не одобрил такой избирательный подход, грозящий, того и гляди, самой настоящей цензурой. Впрочем, противоречить священнику он не решился и так и остался стоять перед ним, глядя на ухоженные белые руки святого отца, лежавшие на темной обложке жизнеописания святого Франциска Ассизского.

— А о чем они — эти другие книги?

— Я же тебе сказал — обо всем. Есть книги, в которых описываются приключения, есть научные, есть биографии выдающихся людей и описания их подвигов, есть много книг по технике. А есть книги про любовь…

Последнее замечание священника показалось Антонио Хосе Боливару интересным. Источником его теоретических познаний о любви были по большей части песни. В особенности запомнились ему куплеты Хулито Харамильо, чей голос частенько доносился сквозь треск помех из старенького транзисторного радиоприемника, имевшегося в поселке. Судя по этим куплетам, любовь больше всего походила на неожиданный и весьма болезненный укус слепня, но при этом оставалась такой привлекательной штукой, что, охотясь за ней, люди забывали обо всем на свете.

— А какие они — книги про любовь?

— Боюсь, в этом я буду тебе не лучшим советчиком. Книг о любви я почти не читал. Ну, так, может быть, одну или две.

— Да это неважно. Все равно, расскажите мне, какие они, что в них написано?

— Ну, обычно это история двух людей, которые встречаются, знакомятся, влюбляются друг в друга, а затем борются с теми трудностями и препятствиями, которые мешают им обрести свое счастье.

Сигнал с борта «Сукре» возвестил о скором отплытии. Антонио Хосе Боливар не осмелился попросить у священника оставить ему книгу до следующего приезда. Зато от этой встречи у него осталось еще более окрепшее и оформившееся желание что-то читать.

Весь тот сезон дождей он провел в терзаниях и мучительных сожалениях по поводу совершенно бездарным образом не используемого умения читать. Впервые в жизни он попал в когтистые лапы страшного безжалостного зверя — одиночества. Эта тварь была хитрее, чем любая другая. Вцепившись в жертву, она никак не желала ослабить своей мертвой хватки. Дело дошло даже до того, что Антонио Хосе Боливар стал подолгу говорить сам с собой, чтобы хотя бы представить себе, будто он не один и кто-то слушает его речи.

Ему срочно нужно было что-то читать — это он понял абсолютно точно. Не менее очевидным было и то, что для этого ему придется выбираться за пределы Эль-Идилио. Ехать, может быть, далеко и не пришлось бы. Вполне возможно, что в том же самом Эль-Дорадо найдется кто-нибудь, у кого есть книги. Антонио Хосе Боливар Проаньо ломал себе голову над тем, как добраться до этих книг, как получить разрешение на то, чтобы читать их в свое удовольствие.

Когда дожди наконец прекратились, а сельву заполнили молодые, родившиеся за время сезона дождей звери, Антонио Хосе Боливар вышел из дома и, вооруженный ружьем, крепкой веревкой и должным образом наточенным мачете, скрылся в зеленой чаще.

Две недели он пропадал в джунглях, как раз в тех местах, где селятся столь ценимые белыми людьми животные.

Добравшись туда, где в изобилии водятся обезьяны, он, не тратя лишних усилий, приготовил дюжину простых ловушек, которыми в свое время его научили пользоваться индейцы шуар. Каждая ловушка представляла собой небольшую выдолбленную тыкву с отверстием, в которое с трудом пролезала обезьянья лапа, с одной стороны, и с крохотной дырочкой с другой. Через дырочку была пропущена веревка. Выскользнуть из тыквы ей не давал большой плотный узел. Другой конец веревки привязывался к стволу какого-нибудь дерева. Довершала столь простую, но эффективную конструкцию горсть речных камешков, засыпанная внутрь тыквы. За всеми приготовлениями Антонио Хосе Боливара с деревьев внимательно наблюдала целая стая обезьян. Будучи животными любопытными, они едва дождались, пока он отошел на безопасное расстояние, и спустились посмотреть, что же за такие интересные штуковины он им оставил. Звук перекатывавшихся в тыквах камешков привел обезьян в восторг. Многие из них тотчас же сунули лапы в отверстия и попытались вытащить камни наружу. Понять, что сжатая в кулак лапа не пролезет там, где с трудом проходит раскрытая ладонь, у обезьян ума не хватало. Они отчаянно кричали и трясли тыквами, пытаясь сбросить их с лап, но жадность не позволяла им разжать кулак и обрести таким образом свободу.

Расставив ловушки на обезьян, охотник поискал в окрестностях самую высокую папайю. Этот подвид известного фруктового дерева даже назывался по-особому — «обезьяньей папайей». Таким названием он был обязан своей высоте. Пожалуй, только обезьяны и могли свободно лакомиться плодами этой папайи, известными своей особой сладостью и сочностью.

Антонио Хосе Боливар долго тряс ствол одного из таких высоких деревьев и наконец получил в свое распоряжение две упавшие с ветвей папайи. С этими источающими сладостный аромат плодами он и направился туда, где, как он помнил, в изобилии водились самые разные попугаи и туканы.

Положив обе папайи в рюкзак, он двинулся в путь, выбирая места, где заросли были не слишком густыми и где меньше была вероятность встретиться с животными, не требующимися на этой охоте.

Так, пробираясь от поляны к поляне и от прогалины к прогалине, он добрался до памятного ему места, где в воздухе стоял чуть пьянящий медовый запах — так много здесь было гнезд диких пчел. Вся трава и кусты тут были забрызганы пометом попугаев. Не успел человек шагнуть под кроны деревьев, как в радиусе многих сотен метров наступила почти полная тишина. Прошло несколько часов, прежде чем птицы попривыкли к присутствию незнакомца в этой части леса, куда не ступала нога человека.

Из прутьев и лиан Антонио Хосе Боливар соорудил две клетки с плотной непромокаемой крышей. Когда они были готовы, он принялся за поиски побегов яуаски.

Раздобыв все необходимое, он раздавил обе папайи, немного растер сочную мякоть и смешал ее с соком корней яуаски, которые выкопал из-под земли, орудуя мачете. Затем Антонио Хосе Боливар присел покурить, давая возможность благоухающей смеси хорошенько перемешаться и забродить. Попробовав получившееся зелье на вкус, он остался доволен. Вязкая жижа была сладкой, ароматной и обладала каким-то особым пьянящим и манящим привкусом. Антонио Хосе Боливар Проаньо был удовлетворен сделанным и позволил себе удалиться к ближайшему ручью, на берегу которого и остался ночевать, наловив себе на ужин рыбы.

На следующий день он направился обратно к своим ловушкам, чтобы выяснить, была ли охота удачной.

В обезьяньей роще он обнаружил дюжину попавшихся на своей жадности обезьян. Животные были измучены попытками освободиться, и ему не составило особого труда посадить в одну из клеток три пары обезьянок — из тех, что выглядели помоложе и пободрее. Остальных животных он отпустил на волю.

Затем он направился к столь любимой попугаями пчелиной поляне. Там его глазам предстало весьма необычное зрелище: множество попугаев, туканов и других птиц, отведав коварной пьянящей приманки, заснули прямо на траве или попадали на землю после того, как погрузились в сон на ближайших деревьях. Некоторые птицы бродили между кустами, то и дело натыкаясь на ветки или на таких же, как они, ничего не понимающих собратьев, некоторые пытались взлететь, медленно и неуклюже взмахивая крыльями.

В клетку были отправлены пара гуакамайо золотистого и синего цвета и два попугайчика шапуль, причем совсем молодые, почти птенцы. Эти попугаи очень ценились у покупателей, потому что считалось, будто они учатся говорить быстрее и лучше других птиц. С остальными пернатыми Антонио Хосе Боливар попрощался, пожелав им скорейшего пробуждения. Многолетний опыт охоты подсказывал ему, что это пьяное сонное царство просуществует на поляне дня Два, а затем птицы протрезвеют и вернутся к нормальной жизни без каких-либо тяжелых последствий.

Загрузив живые трофеи в рюкзак, Антонио Хосе Боливар Проаньо вернулся в Эль-Идилио и, дождавшись, пока экипаж «Сукре» закончит погрузку, подошел к хозяину корабля.

— Тут такое дело, — сказал он капитану. — Мне нужно съездить в Эль-Дорадо. Денег у меня нет, но вы меня давно знаете. Возьмете меня на судно — и я заплачу вам по прибытии, как только продам зверушек.

Хозяин «Сукре» заглянул в клетки и, почесав изрядно отросшую щетину на подбородке, ответил:

— Если выделите мне одного из попугайчиков, то считайте, что билету вас в кармане. Я давненько обещал сыну такую птичку.

— Тогда я предлагаю вам взять сразу пару. Если вы, конечно, согласитесь, я бы с удовольствием рассчитался и за обратную дорогу. По правде говоря, эти попугайчики — очень общительные птицы, и брать их лучше парами. Оставшись в одиночестве, они могут заскучать и даже умереть от тоски.

Во время плаванья старик с удовольствием болтал с доктором Рубикундо Лоачамином. По ходу дела он сообщил дантисту о цели своей поездки. Тот слушал с чуть снисходительной улыбкой, но при этом с неподдельным интересом.

— Ну, старик, ты даешь! — разведя руками, усмехнулся Рубикундо Лоачамин. — Что ж ты мне сразу не сказал, что тебе нужны книжки? Уж как-нибудь в Гуаякиле я бы тебе раздобыл пару-тройку книжечек.

— Очень вам признателен, сеньор доктор. Вот пойму, какие книги мне по душе, — и непременно воспользуюсь вашим предложением.

Эль-Дорадо вряд ли можно было назвать большим городом даже при всем желании. В нем было от силы чуть больше сотни домов, в основном выстроившихся вдоль реки, а значимость этого центра цивилизации определялась наличием полицейского участка, пары административных учреждений, церкви и государственной школы, не слишком переполненной учениками. Впрочем, для Антонио Хосе Боливара, который чуть не сорок лет прожил в сельве, не выбираясь из нее дальше поселка Эль-Идилио, эта поездка была как бы возвращением в когда-то знакомый ему большой мир.

Зубной врач представил Антонио Хосе Боливара Проаньо единственному человеку, который мог бы помочь ему в столь необычном деле, а именно — школьной учительнице. Более того: он договорился, чтобы старику разрешили пожить при школе в обмен на кое-какую хозяйственную и методическую (составление гербария) помощь.

Как только старик закончил свои дела, то есть продал привезенных из сельвы обезьянок и попугаев, учительница показала ему свою библиотеку.

Увидев столько книг, собранных в одном месте, старик чуть не задохнулся. В распоряжении учительницы было, наверное, с полсотни томов, аккуратно расставленных на полках дощатого шкафа. Антонио Хосе Боливар Проаньо с замиранием сердца погрузился в приятнейшее дело — освоение этого богатства. Для ускорения и облегчения процесса им была приобретена новенькая лупа.

На формирование и оттачивание читательского вкуса у него ушло пять месяцев. За это время в его душу не раз закрадывались сомнения, но после долгих размышлений он находил ответы на все свои вопросы и вновь обретал твердость духа.

Хорошенько проштудировав тексты по геометрии, он вдруг испытал сильнейшие сомнения в том, стоило ли вообще когда-то учиться читать и затем, уже на старости лет, вновь обретать этот мистический дар. Из всех освоенных текстов на эту тему в его памяти случайно отложилась одна-единственная фраза, которую он впоследствии неоднократно повторял в минуты уныния и самого плохого настроения. Звучало это потрясающее в своей бессмысленности умозаключение примерно так: «Гипотенуза является стороной прямоугольного треугольника, противоположной его прямому углу». Впоследствии эта фраза не раз ставила в тупик обитателей Эль-Идилио. Они воспринимали ее либо как бессмысленную скороговорку, либо — в глубине души — как своего рода заклинание, взывающее к неким потусторонним и скорее всего очень темным силам.

Исторические книги показались ему не чем иным, как собранием не имеющих никакого отношения к реальности сказок, целью которых является откровенное введение читателей в заблуждение. Ну как, спрашивается, как такое возможно, чтобы вот эти болезненно-бледные не то мужчины, не то мальчики в перчатках по локоть и клоунских балаганных штанах в обтяжку могли участвовать в войнах и сражениях? Да что там участвовать! Судя по книгам, эти доходяги еще и одерживали победы над своими противниками. Антонио Хосе Боливару Проаньо было достаточно один раз взглянуть на их портреты, на которых те были запечатлены на ветру, с картинно развевающимися уложенными и ухоженными кудрями, чтобы понять, что эти ребята и мухи не обидят — если не по доброте душевной, то уж точно по причине физической немощи. В общем, эпизоды из отечественной и мировой истории были довольно быстро исключены из круга его читательских предпочтений.

Эдмондо де Амичис со своим «Сердцем»[3] отнял у старика немалую часть времени, проведенного в Эль-Дорадо. Вот это была книга так книга! Она просто сама шла в руки, прилипала к ним и заставляла штудировать себя до покраснения глаз, до слез, делавших дальнейшее чтение невозможным. Впрочем, в своих живописаниях автор несколько переусердствовал, за что и навлек на себя праведный гнев Антонио Хосе Боливара Проаньо. Перевернув очередную страницу, тот отложил книгу и мысленно решил про себя, что таких страданий человеческая душа и тело вынести не могут. Надо было быть настоящей скотиной, чтобы наслаждаться, заставляя жестоко страдать несчастного парнишку. В общем, так и не узнав, чем закончились злоключения маленького Ломбардо, он продолжил систематическое изучение оказавшегося в его распоряжении хранилища человеческой мысли и вскоре нашел именно то, что ему было нужно.

Романы Флоренс Баркли[4] были насыщены, нашпигованы, пропитаны любовью. Герои ее книг страдали и любили друг друга, причем намешивали этот коктейль из страданий и возвышенных чувств в такой изящной пропорции, что не раз и не два зависавшая над страницей лупа окроплялась слезами растроганного до глубины души старика.

Учительница, хотя и не одобрившая его выбор, все же пошла навстречу старику и позволила ему забрать эти книги с собой в Эль-Идилио, чтобы дома, в спокойной обстановке, перечитать их от корки до корки чуть ли не сто раз. Так начался новый период в жизни старика. Теперь он долгие часы проводил стоя за высоким столом и поглощая страницу за страницей привозимые ему дважды в год Рубикундо Лоачамином романы. Книги торжественно, как священные тексты, возлежали на столе у самого окна, дожидаясь, пока Антонио Хосе Боливар Проаньо покончит с мелкими повседневными делами и в очередной раз приступит к столь любимому им чтению. Это занятие отвлекало ум старика от копания в обрывках воспоминаний о собственном прошлом, которые с возрастом становились все более беспорядочными и болезненными. Память Антонио Хосе Боливара Проаньо оставалась открытой для свежих впечатлений, и он с удовольствием заполнял ее черпаемыми из книг образами и историями о чувствах, вечных, как само время.

Глава пятая

Как только начало смеркаться, над Эль-Идилио разверзлись хляби небесные. Дождь полил с такой силой, что сквозь стену воды не видно было ладони вытянутой руки. Старик забрался в гамак, рассчитывая, что монотонный гул падающей, всепроникающей воды убаюкает его и в этот вечер он уснет скорее, чем обычно.

Антонио Хосе Боливар Проаньо спал мало — не больше пяти часов ночью и еще часа полтора-два днем, во время сиесты. Ему этого вполне хватало. Остальное время он с удовольствием уделял чтению привезенных романов. При этом не меньше времени, чем самое чтение, занимали у него размышления над переживаниями героев и превратностями их судеб, а также попытки представить себе те места, где происходили описываемые в романах события.

Читая о таких городах, как Париж, Лондон или Женева, он был вынужден собирать в кулак все свое воображение, чтобы хоть как-то представить их себе. В большом городе ему за всю жизнь довелось побывать всего один раз. Об этом центре цивилизации — Ибарре — у него сохранились весьма смутные воспоминания: мощеные улицы, ровные квадраты из почти одинаковых, выкрашенных в белый цвет домов, да еще разве что центральная площадь, по которой в тени высокого собора прогуливаются взад-вперед какие-то люди.

Эти неясные воспоминания были, пожалуй, единственным связующим звеном между ним и большим миром, где в основном происходило действие романов. Читая о неожиданных поворотах в судьбах героев, то и дело оказывавшихся в далеких городах с красивыми, торжественно звучащими названиями, таких как Прага или Барселона, он был вынужден признаться самому себе в том, что Ибарра, судя по всему, не принадлежала к числу тех населенных пунктов, в которых есть место большой и красивой любви.

В юности, на пути из горного поселка в амазонские дебри они с Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало проехали два других города — Лоху и Самору. Впрочем, в обоих этих городах они задержались очень ненадолго, и теперь Антонио Хосе Боливар вряд ли смог бы сказать со всей определенностью, возможно ли горение настоящей любви на их территории.

Но больше всего ему нравилось представлять себе снег — думать о том, какой он, да и вообще что это такое.

Еще ребенком он видел снег издалека: белое покрывало, неровное, словно сшитое из множества ягнячьих шкур, опоясывало склоны вулкана Имбабура. Познакомиться с этим природным явлением ближе старику не довелось, и порой он воспринимал поведение героев книг как немыслимую дерзость: ведь если верить тому, что написано, то они запросто могли ходить по редчайшей красоты ковру, явно нарушая его целостность и даже не задумываясь, что он просто-напросто может испачкаться.

В те дни, когда дождя не было, старик вылезал из гамака еще затемно и спускался к реке, чтобы помыться. Затем он готовил себе еду — сразу на несколько дней: немалое количество риса, большую миску нарезанных ломтями и обжаренных зеленых бананов и куски обезьяньего мяса, если, конечно, этот деликатес оказывался в его распоряжении.

Переселенцы не слишком высоко ценили обезьянье мясо. Они никак не могли взять в толк, что это жесткое и непривычно пахнущее мясо всеядного и самого высокоразвитого из животных куда богаче протеинами, чем плоть выкормленных одной растительной пищей и совершенно бестолковых свиней и коров. Было у обезьяньего мяса и другое достоинство: для того чтобы прожевать плотный, порой похожий на подметку кусок, человеку — особенно тому, кто не располагал полным набором здоровых, годных к службе зубов, — приходилось подолгу жевать его. Это быстрее давало ощущение утоления голода, а организм получал ровно столько пищи, сколько ему было необходимо, не перегружая при этом попусту желудок и всю пищеварительную систему.

Запивалась еда чашкой крепкого кофе. Зерна Антонио Хосе Боливар обжаривал сам на большой чугунной сковороде. Сам же он их и молол при помощи двух подходящих по форме камней. Сладость кофе придавали несколько осколков большой сахарной головы, а крепость его повышалась за счет некоторого количества добавляемой в чашку фронтеры.

В сезон дождей ночи тянулись дольше, и старик валялся в гамаке до тех пор, пока голод или желание облегчить мочевой пузырь не заставляли его вылезти из постели.

Одним из немногих преимуществ сезона дождей являлось то, что в это время года можно было не заботиться о завтраке. Достаточно было спуститься к реке, нырнуть, перевернуть на дне несколько камней, покопаться в иле — и в распоряжение Антонио Хосе Боливара поступала дюжина вкуснейших раков.

В то утро все шло как обычно. Старик разделся, обвязал себя вокруг пояса веревкой, конец которой крепко привязал к одной из опор пристани. Это делалось на тот случай, если внезапно ускорившееся течение станет сносить его от берега. Не меньшую опасность могло представлять и столкновение с каким-нибудь тяжелым бревном, из тех, что река в это время года в изобилии несет в своих мутных водах. Наконец, зайдя в воду по грудь, старик глубоко вдохнул и нырнул.

Вода была совершенно непрозрачной, но это не помешало опытному ныряльщику сдвинуть с места несколько камней и ловко взрыть руками ил под ними. Потревоженные раки сами вцеплялись ему в пальцы клешнями. Антонио Хосе Боливару оставалось только потерпеть, пока их соберется достаточное количество.

На берег он выбрался с целой грудой отчаянно извивающихся раков.

Отцепляя их одного за другим от своих пальцев и перебрасывая пленников в припасенный мешок, Антонио Хосе Боливар вдруг услышал какие-то крики.

— Каноэ! Там каноэ! — доносилось со стороны поселка.

Старик напряг зрение, пытаясь разглядеть сквозь пелену дождя приближающуюся лодку. Это оказалось абсолютно безнадежным делом. Капли падали на речную гладь с такой частотой, что даже крути от них не успевали разбегаться по поверхности воды.

Кто бы это мог быть? В такой ливень, в самый разгар сезона дождей отправиться в путешествие по реке мог только безумец.

Крики по-прежнему не стихали, и вскоре старик смог разглядеть сквозь завесу дождя силуэты нескольких человек, сбегавших по берегу к пристани.

Антонио Хосе Боливар оделся, оставил мешок с раками у входа в дом, накрыв пленников в целях лучшей сохранности тяжелой глиняной миской, и, набросив на плечи полиэтиленовый дождевик, пошел в ту сторону, откуда доносились голоса.

На место происшествия он прибыл одновременно с алькальдом. Толстяк явился на берег голый по пояс, укрываясь от ливня под огромным черным зонтом. Несмотря на такую защиту, все его тело сочилось собственной влагой.

— Какого черта? Что здесь происходит? — прокричал алькальд, обращаясь к тем, кто уже собрался на берегу.

Вместо ответа ему показали на лодку, уткнувшуюся в берег чуть выше пристани по течению. Такие подобия индейских каноэ делали на скорую руку золотоискатели. Изготовленные без должного умения и усердия, эти суденышки с трудом держались на плаву. Вот и это было наполовину заполнено водой. Не затонуло оно только потому, что было сделано из не успевшего промокнуть насквозь дерева. В лодке лежал покойник. У него было разорвано горло, а руки сплошь покрыты глубокими царапинами. На одной кисти — той, что свешивалась за борт, — пальцы уже были объедены рыбами. Кроме того, у трупа не было глаз. Скальные чайки, небольшие, но невероятно сильные, красного цвета птицы — единственные из пернатых обитателей сельвы, способные летать в разгар сезона дождей, — позаботились о том, чтобы навсегда лишить лицо покойника какого бы то ни было выражения.

Алькальд распорядился, чтобы труп вытащили на пристань. Опознали покойного довольно быстро — по зубам.

Это был Наполеон Салинас — золотоискатель, побывавший накануне на приеме у доктора Рубикундо Лоачамина. Салинас был одним из тех немногих, кто настаивал не на удалении сгнивших зубов, а на заделывании зиявших в них дыр золотыми самородками. За последнее время его рот превратился в настоящую золотую россыпь. И вот теперь на лице покойника в буквальном смысле слова сверкала улыбка. Впрочем, на собравшихся эта ухмылка судьбы не произвела особо сильного впечатления.

Алькальд покрутил головой и, найдя взглядом старика, спросил:

— Ну и?… Что скажешь? Опять та кошка?

Антонио Хосе Боливар Проаньо наклонился над покойником. Мыслями при этом он был далеко — у своего дома, где остались в мешке раки, придавленные миской. Внимательно осмотрев рану на шее трупа, он перевел взгляд на изодранные руки и, разогнувшись, утвердительно кивнул.

— Ну и черт с ним! Одним больше, одним меньше… Рано или поздно все там будем. А этим ребятам вообще на тот свет прямая дорога, — заметил алькальд.

По-своему потный толстяк был прав. Во время сезона дождей золотоискатели сидели в своих плохо построенных и протекающих хижинах, дожидаясь, пока ливень хоть ненадолго стихнет. Впрочем, эти перерывы в бесконечных дождях были недолгими. Скорее их можно было считать коротким отдыхом, который давали себе тучи, перед тем как разразиться еще более сильным ливнем.

Золотоискатели слишком буквально понимали старую присказку насчет того, что время — деньги: они пытались работать в любых условиях и использовали для этого каждую минуту, когда стихал дождь. Если же погода не давала им такой возможности, они днями напролет резались в карты, при этом всячески обманывая друг друга. Ставки росли, обоснованные и необоснованные подозрения в шулерстве возникали все чаще, и не было ничего удивительного в том, что по окончании сезона дождей кое-кто из золотоискателей оказывался в списке без вести пропавших. Стали ли эти несчастные жертвой резко поднявшейся воды, заблудились ли в сельве или были выброшены в чащу уже мертвыми после очередной ссоры — этого не было суждено узнать никому.

Иногда мимо пристани Эль-Идилио по реке проплывали вздувшиеся, посиневшие трупы — сами по себе или застрявшие в ветвях уносимых течением деревьев. Если кто-то и успевал заметить их с берега, то вся реакция колонистов ограничивалась обсуждением того, кем именно мог быть очередной погибший. О том, чтобы бросить лассо и подтащить дерево к берегу, а затем предать покойника земле, речи как-то не заходило.

Голова Наполеона Салинаса свесилась набок, открыв для обозрения уже знакомую собравшимся чудовищную рану. От погибшего в лапах самки ягуара гринго его отличали только израненные, исцарапанные руки — признак того, что этот человек, в отличие от предыдущего, отчаянно боролся, пытаясь спасти свою жизнь.

Алькальд вывернул карманы на одежде трупа. В его руках оказались выцветшее и истертое удостоверение личности, несколько монет, полупустая сигаретная пачка и маленький кожаный мешочек. Открыв мешочек, толстяк высыпал на ладонь горстку мелких золотых самородков, каждый размером с рисовое зернышко. Алькальд сосчитал золотые песчинки. Их оказалось чуть большиe двадцати. Затем он снова обратил взгляд на старика и с видом понимающего человека спросил:

— Ну что, эксперт? Что думаешь по этому поводу?

— Полагаю, то же самое, что и вы, ваше превосходительство. Он отправился в дорогу довольно поздно, к тому же здорово пьяным. Ливень застал его в пути, и наш несчастный парень поскорее навострил весла к берегу, чтобы подыскать подходящее место для ночной стоянки. Там-то на него и напала наша знакомая. Опыт жизни в сельве и привычка ждать нападения в любой момент сыграли свою роль. Весь изодранный и со смертельной раной, он все же отбился от кошки и даже сумел добраться до каноэ и оттолкнуть его от берега. Он рассчитывал, что успеет доплыть вниз по течению сюда, к поселку. Но, увы, рана оказалась слишком глубокой, и он истек кровью раньше, чем лодку принесло к нашей излучине.

— Ну что ж, рад, что на этот раз мы сошлись во мнениях, — кивнув, заметил алькальд.

Затем толстяк сунул стоявшему рядом колонисту зонтик и, освободив руки, раздал собравшимся на пристани золотые крупинки, стараясь, чтобы всем досталось примерно поровну. Потом снова взял зонтик и, зная, что никто не будет против такого решения, пинком скинул труп с пристани в реку. Упав с причала, тело на миг погрузилось в воду целиком, а когда оно вновь показалось на поверхности, его уже никто не увидел — настолько плотной была висевшая над рекой пелена дождя.

Решив, что вопрос исчерпан, алькальд развернулся и, величественным жестом поправив зонтик, направился к своему дому. Сделав несколько шагов, он обратил внимание на то, что его примеру никто не последовал. Оглянувшись, он увидел, что все поселенцы по-прежнему стоят на берегу у пристани и напряженно смотрят на старика. Настроение алькальда мгновенно испортилось. В его душу стали закрадываться смутные, весьма неприятные подозрения.

— Ну, что столпились-то? — спросил он. — Все, представление окончено. Чего вы еще ждете?

Люди по-прежнему молча и весьма выразительно смотрели на старика. Это молчание красноречивее любых слов требовало от того завести неприятный разговор с алькальдом.

— Ваше превосходительство, — набрав в легкие побольше воздуха, обратился он к толстяку, — тут вот какое дело… Вы представьте себе: человек отплыл от нашей пристани вверх по течению. Ночь застает его в пути. Спрашивается: к какому берегу он пристанет, чтобы переночевать?

— Естественно, к нашему. Так ведь безопаснее, — с уверенностью в голосе ответил алькальд.

— Вот видите, ваше превосходительство. Вы и сами так думаете. Ночевать путник будет на нашем берегу. Так все поступают, в любую погоду. Просто на всякий случай: ну, вдруг что-то случится с лодкой — унесет ее, или еще что, — тогда у человека всегда остается возможность добраться до поселка пешком, прокладывая себе путь через сельву при помощи мачете. Уверен, что точно так же рассуждал и покойный Салинас.

— Ну и что? Тебе-то какая разница?

— Большая, ваше превосходительство. Если вы немного напряжете мозги, то непременно придете к выводу о том, что ягуар-людоед тоже находится на нашей стороне реки. Или вы думаете, что этот зверь полезет в реку в такую погоду?

Услышав это, стоящие вокруг люди начали перешептываться и бросать выразительные взгляды на алькальда. В этих взглядах он прочел даже не просьбу, а требование сказать что-либо определенное по этому поводу. Должна же быть от власти хоть какая-то польза.

Алькальд воспринял это требовательное молчание едва ли не как мятеж против власти и себя лично как ее представителя. Тем не менее понимая, что находится в меньшинстве, и кроме того внутренне соглашаясь с тем, что к кому же, как не к нему, жителям поселка следует обращаться в сложных ситуациях, он демонстративно почесал в затылке, делая вид, что обдумывает решение, и даже переложил зонтик из руки в руку, чтобы принять более подобающую для серьезных раздумий позу. Дождь тем временем полил еще сильнее, и полиэтиленовые накидки с капюшонами прилипли к телам собравшихся, словно вторая кожа.

— Зверь, между прочим, довольно далеко отсюда, — глубокомысленно изрек алькальд. — Вы что, забыли, в каком виде принесло покойника? Птицы успели выклевать ему глаза, да и рыбы своего не упустили. За час так труп не изуродуешь. Да что там за час — на это и трех, даже пяти часов мало будет. Так что опасаться нам нечего. А вы, я смотрю, уже готовы в штаны наложить?

— Так-то оно так, ваше превосходительство, — со вздохом заметил старик. — С одной стороны, вы рассуждаете правильно, но позволю себе заметить, что покойник не был обглодан до костей и даже не успел провонять.

Больше Антонио Хосе Боливар не произнес ни слова. Не стал он дожидаться и замечаний или возражений алькальда. Развернувшись кругом, он направился к своему домику, размышляя над тем, съесть ли ему раков вареными или запечь их в глубокой сковороде под крышкой.

На пороге дома он обернулся и сквозь пелену дождя увидел на пристани одинокую грузную фигуру под большим черным зонтом. Жители поселка разошлись по домам, предоставив алькальду думать над тем, как быть дальше. Так он и остался стоять, словно огромный темный гриб, проросший под дождем прямо сквозь доски причала.

Глава шестая

Вкусно позавтракав не успевшими разбежаться раками, старик аккуратно вынул вставную челюсть и, тщательно почистив ее, завернул в чистый платок. Затем он прибрал на столе, выбросил в окно крошки и объедки, открыл бутылку фронтеры и, не утруждая себя долгим выбором, взялся за ту из двух привезенных зубным врачом книг, что оказалась ближе.

Дождь не только отрезал поселок от остального мира, но и сделал практически невозможным общение даже между ближайшими соседями. Это обстоятельство было только на руку Антонио Хосе Боливару. Начинающийся день обещал подарить ему не нарушаемое никем уединение.

Начинался роман неплохо.

«Поль сладострастно целовал ее, в то время как гондольер, соучастник любовных приключений своего приятеля, делал вид, что глядит куда-то в другую сторону. Гондола, где на мягких подушках обосновалась целующаяся пара, неспешно скользила по безмятежной глади венецианских каналов».

Он прочитал этот абзац трижды, каждый раз вслух.

Знать бы еще, что это за хреновина такая — гондола.

Они, значит, могут скользить по каналам. Стало быть, речь идет о каноэ или каких-то других лодках. Что же касается Поля, то, ясное дело, речь идет не о самом достойном человеке. Ну чего стоит одно только то, что он «сладострастно» целует девушку в присутствии приятеля, который к тому же уже охарактеризован автором как «соучастник». В хорошем деле нужны помощники, а не соучастники, здраво рассудил Антонио Хосе Боливар Проаньо.

Начало книги ему понравилось.

Он посчитал очень верным художественным приемом то, что автор с самого начала четко определяет положительных и, главное, отрицательных героев. Таким образом читатель в лице Антонио Хосе Боливара избегал излишних усложнений в восприятии текста и не тратился попусту на незаслуженные симпатии к злодеям и проходимцам.

Кстати, как там говорилось о поцелуях? «Поль… целовал ее…» А, вот: «…сладострастно». Интересно, черт возьми, сладострастно — это как?

Он стал вспоминать, как в былые годы целовал Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало. Случалось это нечасто. Кто его знает, может быть, в один из этих редких моментов он и поцеловал ее именно так — сладострастно, как это привычно делал Поль из романа. Другое дело, что Антонио Хосе Боливар по молодости и неопытности мог не знать, что целует жену именно так. Впрочем, особо долго перебирать в памяти эти редкие поцелуи ему не пришлось. Обычно на подобные предложения со стороны супруги следовал взрыв хохота либо же — в зависимости от настроения — напоминание о том, что всякого рода излишние плотские удовольствия есть не что иное, как тяжкий грех.

Сладострастно целоваться. Целоваться. Антонио Хосе Боливар вдруг сделал для себя открытие: оказывается, целовался он в жизни очень мало, да и то только со своей женой. Среди индейцев, с которыми он провел большую часть жизни, поцелуи не только не были распространены, но даже вообще сколько-нибудь известны.

Нежность шуар выражали по-другому. Мужчины и женщины ласкали тела друг друга, и при этом им не было дела до того, присутствует при этом кто-либо еще или нет. Но Антонио Хосе Боливар ни разу в жизни не видел, чтобы кто-то из них поцеловал возлюбленного. Не целовались они и в минуты любви. Женщины предпочитали садиться на мужчину сверху, аргументируя свой выбор тем, что в таком положении они больше чувствовали любовь и, кроме того, в таком положении им было удобнее исполнять предписанные традицией ритмичные речитативы, которые к тому же разносились вокруг на гораздо большее расстояние, обеспечивая влюбленным некоторое уединение.

В общем, индейцы шуар не целовались. Никогда.

Старик вспомнил, как однажды на его глазах один золотоискатель, воспылав желанием, потащил за собой женщину-хибаро. Та, совсем спившаяся, ошивалась вокруг этих искателей приключений, предлагая себя белым людям буквально за глоток водки. Любой, кто хотел, мог затащить ее куда-нибудь в угол и овладеть ею. Бедняга, сознание которой было окончательно разрушено алкоголем, просто не отдавала себе отчета в том, что с ней делают. Вот и на этот раз мужчина вытащил ее за собой из дома и повалил на посыпанную песком площадку прямо перед входом. Навалившись на нее всем телом, он вдруг наткнулся губами на ее губы и впился в них неосознанным жадным поцелуем.

Несчастная женщина отреагировала на это, как дикий зверь, неожиданно оказавшийся в руках человека. Извернувшись всем телом, она сумела сбросить с себя мужчину, увернулась от удара увесистого кулака, швырнула в глаза обидчику горсть песка и отбежала к ближайшим кустам, где ее несколько раз непритворно вырвало.

Если это и называется сладострастным поцелуем, рассудил Антонио Хосе Боливар, то получается, что этот Поль из книги — просто форменная скотина.

До часа сиесты старик успел прочитать около четырех страниц книги и поразмыслить над ними. Больше всего ему не нравилось то, что он никак не мог представить себе эту Венецию. Все, что он до того читал о других больших городах, никак не увязывалось с образом Венеции, родившимся у него по прочтении первых страниц нового романа.

Судя по всему, улицы Венеции были залиты водой во время сезона дождей. Дожди уже кончились, но вода еще не спала, и несчастным жителям города приходилось передвигаться по нему на гондолах.

Гондолы. Было в этом слове что-то особенное. Антонио Хосе Боливар Проаньо настолько поддался его очарованию, что стал всерьез рассматривать возможность назвать свое каноэ гондолой. «Гондола с реки Нангаритца» — таким должно было быть полное наименование его скромного плавсредства.

За этими размышлениями его одолела обычная для двух часов пополудни сонливость, и он с удовольствием вздремнул в гамаке, рассеянно улыбаясь во сне уморительной картине: жители Венеции раскрывают двери и, позабыв о потопе, падают в воду, сделав первый же шаг за порог.

Подкрепившись после отдыха очередной дюжиной раков, Антонио Хосе Боливар вознамерился посвятить оставшуюся часть дня чтению и как раз собирался приступить к этому приятному занятию, когда до его слуха донесся какой-то шум и крики, заставившие его высунуть голову в окно под дождь.

Он увидел, что по небольшой поляне между поселком и начинающимися зарослями сельвы мечется прихрамывающая лошадь. По всей видимости, обезумевшее от боли и страха животное прискакало к поселку по тропе, уводившей в глубь джунглей. Заинтересованный случившимся Антонио Хосе Боливар Проаньо набросил на плечи полиэтиленовый дождевик и вышел из дома.

Взмыленная и окровавленная лошадь не желала никого подпускать к себе. Людям потребовалось немало усилий хотя бы на то, чтобы окружить ее со всех сторон. К тому времени как старик подошел к месту происшествия, загонщики как раз начали стягивать кольцо вокруг измученного, лягающегося животного. Уворачиваясь от копыт, некоторые из загонщиков падали на землю и были теперь перемазаны в грязи с ног до головы. Наконец кто-то сумел удачно бросить лассо, и общими усилиями при помощи веревок животное было повалено на землю и крепко связано.

Бока лошади были исполосованы глубокими царапинами, а на шее от головы до самой груди зияла рваная рана.

Алькальд также явился на шум — на этот раз без зонтика. Посмотрев на лошадь и поняв, что у нее нет никаких шансов выжить, он достал револьвер и с общего молчаливого согласия одним выстрелом прекратил мучения несчастного животного. Получив пулю в голову, кобыла судорожно дернула всеми четырьмя ногами и затихла навсегда.

Воцарилось молчание, которое нарушил один из загонщиков.

— Это лошадь Миранды Алказельцера, — сказал он.

Остальные согласно кивнули.

Миранда, один из переселенцев, в свое время основал ферму в семи километрах от Эль-Идилио. Когда стало ясно, что обороняться от наступающей сельвы и обрабатывать отвоеванные у леса клочки земли в одиночку невозможно, он сдался, но возвращаться в поселок не стал. Последние годы он перебивался тем, что открыл в своем доме что-то вроде магазина с очень бедным — включавшим только самое необходимое — ассортиментом. Золотоискатели, не хотевшие порой тратить липшее время на то, чтобы добираться до поселка, предпочитали закупать у него водку, сигареты, соль и «Алказельцер». Отсюда и пошло такое странное прозвище.

Лошадь была оседлана, и из этого следовало логичное предположение, что где-то должен быть и всадник.

Алькальд оповестил всех о том, что на следующее утро поисковая группа выходит в направлении фактории Миранды. Кроме того, он назначил двух человек для выполнения абсолютно безотлагательной работы: разделки туши мертвого животного. Омываемые дождем мачете привычно вонзались в лошадиное мясо. Перепачканные кровью, они вновь взлетали вверх, и ливень мгновенно смывал красную жидкость с клинков. В очередной раз мачете втыкались в лошадиную тушу без капли крови или клочка шерсти на лезвиях.

Разделанную на куски тушу перенесли к навесу у входа в резиденцию алькальда, и там толстяк разделил мясо на всех присутствующих.

— Эй, старик! Тебе какой кусок? — спросил алькальд.

Антонио Хосе Боливар ответил, что хотел бы получить лишь кусок печенки. Радости от внезапно свалившегося на него лакомства он не испытывал, понимая, что демонстрация алькальдом широты натуры означает для него только одно: толстяк намерен назначить его в завтрашнюю поисковую группу.

Он направился к дому, держа в руках кусок еще теплой лошадиной печенки. Следом за ним к реке потащили голову и другие невостребованные части туши. Уже темнело, и сквозь шум дождя был слышен лай собак, устроивших свару за потроха и куски шкуры, оставшиеся на том месте, где разделывали лошадь. Старик начал жарить печень, предварительно сдобрив ее розмарином, и при этом не переставая ругался по поводу событий, нарушивших его покой. Сосредоточиться на книге он уже не мог, ибо из головы у него не выходил образ алькальда в роли начальника намечавшейся на завтра экспедиции. Весь поселок знал, что у алькальда на старика зуб. Их давнее скрытое противостояние только усилилось, после того как Антонио Хосе Боливар выставил толстяка полным идиотом, убедительно доказав едва ли не при всех жителях поселка, что индейцы не убивали того чертова гринго.

Вечно потеющий толстяк мог устроить старику серьезные неприятности, это было ясно.

Настроение у Антонио Хосе Боливара вконец испортилось. Он мрачно засунул в рот вставную челюсть и без удовольствия стал пережевывать куски жесткой печенки. Он много раз слышал, что прожитые годы приумножают человеческую мудрость. Оставалось только ждать и верить, что эта мудрость наконец придет и принесет с собой то, что ему нужно: оставаться до конца дней в своем уме, быть способным управлять плаванием по морю воспоминаний и не попадаться в ловушки, которые память частенько расставляет перед человеком на исходе его дней.

По всей видимости, настоящая мудрость, равно как и старость, еще не завладели Антонио Хосе Боливаром полностью, ибо он в очередной раз попал в ловушку воспоминаний и, погрузившись в них с головой, перестал замечать, что происходит вокруг, включая монотонное бормотание ливня.

Прошло уже несколько лет с того утра, как к пристани Эль-Идилио причалила лодка, такая большая, каких Антонио Хосе Боливар никогда прежде не видел. Это была плоскодонка с мотором. На ее просторных скамьях могли с комфортом разместиться восемь человек, причем попарно, а не в затылок друг другу, как на узких индейских каноэ.

На том шикарном судне в Эль-Идилио прибыли четверо американцев. С собой они привезли огромное количество фотоаппаратов, массу продуктов и еще множество различных предметов абсолютно непонятного для жителей поселка назначения. Гости несколько дней поили алькальда привезенным с собой виски, не забывая, впрочем, и о том, чтобы вовремя приложиться к благородному напитку самим. В общем, в один прекрасный день толстяк, еле державшийся на ногах, появился в сопровождении американцев на пороге домика Антонио Хосе Боливара. Он представил гостям старика как лучшего знатока амазонской сельвы.

От толстяка страшно разило перегаром, особенно когда он наклонялся к Антонио Хосе Боливару и, хлопая того по плечу, называл его своим лучшим другом и надежным помощником. Гринго тем временем стали фотографировать Антонио Хосе Боливара, а заодно и все, что попадалось в объективы их камер.

Не спросив разрешения, американцы вошли в домик, и один из них, довольно рассмеявшись, стал настаивать на том, чтобы хозяин продал ему портрет, где Антонио Хосе Боливар Проаньо был изображен вместе со своей супругой Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало. У гринго даже хватило наглости снять портрет со стены и запихнуть его в рюкзак, оставив взамен на столе ворох разнокалиберных банкнот.

Старику стоило немалых усилий дождаться момента, пока веселье чуть стихнет, и вставить в разговор пару слов, давно вертевшихся у него на языке.

— Скажите этому сукину сыну, — обратился он к алькальду, — что, если он не повесит картину на место, я влеплю ему в брюхо заряд картечи из обоих стволов. Надеюсь, вам не составит труда убедить их, что ружье я всегда держу заряженным.

Незваные гости неплохо понимали по-испански и не нуждались в том, чтобы потный толстяк посвятил их в детали намерений Антонио Хосе Боливара. Тем не менее алькальд попытался разрешить конфликт дипломатически и обратился к гостям с просьбой проявить понимание. Он стал рассказывать американцам о том, что в этих краях воспоминания о прошлом — дело святое и любые предметы, связанные с былыми временами, приобретают значение едва ли не семейных святынь. Он просил гостей не воспринимать слова старика слишком буквально и клялся что все эквадорцы, а он в особенности, души не чают в американцах и что если тем захочется увезти с собой какие-нибудь сувениры, то он лично с превеликим удовольствием озаботится этим и раздобудет им все самое ценное и интересное. Как только портрет занял свое прежнее место на стене, старик недвусмысленно дал понять гостям при помощи ружья, что не желает видеть их в своем доме, а кроме того, рекомендовал им не только не входить внутрь, но и вообще держаться от его одинокой хижины подальше.

Не успели гринго отойти на несколько шагов, как алькальд чуть ли не с кулаками набросился на Антонио Хосе Боливара.

— Старый пень! Придурок! Я из-за тебя такие деньги потеряю! — орал он. — Да что я — мы оба останемся без денег, а ведь они сами плывут к нам в руки. Ну что ты на них окрысился? Он же вернул тебе портрет. Чего тебе еще нужно?

— Я хочу, чтобы они ушли отсюда. Мне не нужны деньги от тех, кто не уважает чужого жилища.

Алькальд хотел было что-то возразить, но тут увидел, что американцы с презрительным выражением на лицах уже направились к поселку. Вне себя от ярости он набросился на старика:

— Думаешь, ты их выгнал, да? Ну уж нет, старый козел! Это я тебя выгоню отсюда!

— Я, между прочим, у себя дома, ваше превосходительство.

— Да неужели? А ты никогда не задавал себе вопроса, кому принадлежит земля, на которой ты построил свою чертову развалюху?

Этот вопрос действительно поставил Антонио Хосе Боливара в тупик. Когда-то у него была бумага, в которой указывалось, что он является владельцем двух гектаров земли. Впрочем, тот участок находился в нескольких километрах от поселка вверх по течению реки.

— Так ведь… ничья она, эта земля… нет у нее хозяина.

Алькальд торжествующе расхохотался.

— А вот и ошибаешься! Вся земля вдоль реки по обоим берегам, от края воды и на сто метров в глубь сельвы принадлежит не кому иному, как государству. А здесь — позволю себе напомнить, если ты вдруг забыл, — государство — это я. Так что мы с тобой еще поговорим. То, что у меня из-за тебя сорвалось выгодное дело, я запомню надолго. Учти, я не из тех, кто легко забывает, а уж тем более прощает обиды.

Старик едва сдерживался, чтобы не нажать на курок и не разрядить ружье в толстое брюхо алькальда. Он даже представил себе, как картечь впивается в жирное тело и выходит через спину, прихватив с собой внутренности.

Потный толстяк, по всей видимости, почувствовал по блеску глаз Антонио Хосе Боливара всю меру грозящей ему опасности. Решив, что поквитаться со старым упрямцем он еще успеет, алькальд предпочел ретироваться и бросился чуть ли не галопом догонять американцев.

На следующий день широкая лодка отчалила от пристани с увеличившимся на двух человек экипажем. К четверым американцам добавились один из поселенцев и индеец-хибаро, которых алькальд не менее живописно, чем старика накануне, расписал гостям как больших знатоков сельвы.

Антонио Хосе Боливар Проаньо ждал появления алькальда на пороге своего дома с ружьем наготове.

В тот день толстяк так и не показался. Вместо него к Антонио Хосе Боливару пришел в гости Онесен Сальмудио — восьмидесятилетний старик родом из Вилкабамбы. Они не были близкими друзьями, но испытывали друг к другу симпатию, хотя бы потому, что в некотором роде были земляками: оба приехали в джунгли из прибрежных гор.

— Привет, старина. Что тут у тебя случилось? — завел разговор Онесен Сальмудио.

— Да вроде ничего, старина. А что у меня могло случиться?

— Да ладно тебе, не темни. Слизняк ведь и ко мне приходил. Просил, чтобы я проводил этих гринго в джунгли. Привязался ко мне как не знаю кто — веди их, говорит, и все тут. Едва втолковал я ему, что проводник из меня уже никакой. В мои-то годы я и по поселку с трудом хожу, куда уж мне в сельву соваться. А Слизняк — его как подменили: так и крутился вокруг меня, все повторял, что гостям моя помощь будет очень кстати, что они будут просто счастливы нанять меня проводником… Тем более, оказывается, у меня еще и имя такое же, как у гринго.

— Подожди, подожди, это-то ты с чего взял?

— Да это не я, это они придумали. Не то гринго, не то сам Слизняк. Оказывается, Онесен — это имя одного их святого. Они даже пишут его на своих монетках. Никогда не видел? Имя Онесен пишется в два слова, только они его по-своему произносят и еще букву «т» в конце прибавляют. Вот и получается «Оне сент».[5] Так что я теперь еще и святой, получается.

— Знаешь, чует мое сердце, — мрачно сказал Антонио Хосе Боливар, — ты пришел не за тем, чтобы рассказывать, как гринго читают и пишут твое имя.

— Это ты правильно заметил, земляк. Пришел я совсем не за этим. Хочу предупредить тебя: Слизняк затаил на тебя большую обиду. Я краем уха слышал, как он просил гринго, чтобы те, когда вернутся в Эль-Дорадо, сказали комиссару, чтобы тот прислал в помощь Слизняку пару полицейских покрепче. Мне так кажется, что он замыслил сломать твой дом и оставить тебя без крыши над головой.

— У меня патронов на всех хватит, — грозно заявил Антонио Хосе Боливар Проаньо, убедив при этом в своей непобедимости скорее собеседника, чем самого себя.

Несколько ночей после этого разговора он провел не смыкая глаз.

Однако то, что случилось неделю спустя, исцелило его от бессонницы. В тот день к пристани Эль-Идилио снова причалила столь поразившая всех широкая плоскодонная лодка с мощным мотором. Впрочем, второе ее появление в поселке мало напоминало первый лихой приезд американцев в Эль-Идилио. Лодка ткнулась носом в столбы пристани, и ее пассажиры даже не удосужились выгрузить свои вещи на берег. На борту лодки оказалось лишь трое американцев. Прямо с пристани они разбежались в разные стороны, стремясь как можно скорее разыскать алькальда.

Очень скоро к дому Антонио Хосе Боливара Проаньо подошел вечно потеющий толстяк и обратился к нему в примирительном и даже несколько просительном тоне:

— Слушай, старик, давай поговорим спокойно. В конце концов, мы же свои люди. То, что я тебе сказал, — это чистая правда. Я имею в виду, что твой дом построен на государственной земле и у тебя нет никаких прав жить здесь. Больше того: я должен был бы арестовать тебя за незаконный захват земли. Но мы ведь, в конце концов, старые друзья, и я вовсе не хочу тебе неприятностей. А раз так, то, как говорится, рука руку моет и обе задницу подтирают. Так что давай помогать друг другу.

— И чего вы от меня хотите?

— Ну, во-первых, чтобы ты меня выслушал. Я тебе расскажу, что случилось с гринго. Буквально на второй ночевке от них сбежал тот хибаро, которого я дал им в проводники. С собой он прихватил пару бутылок виски. Да что я тебе говорю — ты лучше меня знаешь этих дикарей! Воруют все, что плохо лежит, а уж перед такой штукой, как спиртное, им точно не устоять. Ну да ладно: сбежал — и черт с ним. Да и тот, что из наших, ну, второй проводник, сказал, что справится и без индейца. Сами-то гринго хотели забраться подальше в сельву, чтобы пофотографировать шуар. Никак в толку возьму: ну что они нашли в этих индейцах? Подумаешь, дикари раскрашенные! Ну ладно, дело-то не в этом. Получилось так, что наш парень без проблем довел их до самого подножия хребта Якуамби. А там, как они говорят, на них напали обезьяны. Честно говоря, я сам до конца не разобрался, что за чушь они городят. Ты бы видел, в каком они состоянии! Орут, трясутся, говорят все наперебой. Они утверждают, что обезьяны убили проводника и одного из их группы. Я-то в это и поверить не могу. Где это видано, чтобы такая мелюзга была опасной для человека! Ну, стащат что-нибудь, ну, швырнут в тебя чем-то, но чтобы нападать и уж тем более убивать людей — не понимаю! К тому же, если бы даже обезьяны настолько и взбесились, то ведь их одним ударом дюжину уложить можно! Нет, убей Бог, не могу в это поверить. По мне, так это скорее всего были какие-нибудь хибаро, а обезьянья стая где-то поблизости на деревьях сидела и разоралась, когда люди их своей возней потревожили. Ты-то что скажешь?

— Ваше превосходительство, вы не хуже меня знаете, что шуар всегда стараются избегать каких бы то ни было проблем с властями. Им это ни к чему. Так что я заранее уверен — ни одного стойбища этого племени наши гринго не нашли. Более того: если они ничего не путают и проводник действительно довел их до хребта Якуамби, то могу вас уверить, что шуар там давно не живут. Уже несколько лет как они перебрались из тех мест еще дальше в глубь сельвы. А то, что обезьяны могут нападать на людей, — это правда. Они, конечно, звери маленькие и не слишком сильные. Но не забывайте, какими огромными стаями они живут. Так что маленькие — не маленькие, а если нападут целой стаей, то могут быть очень опасными. Несколько сот обезьянок и лошадь разорвут на куски в мгновенье ока.

— Ничего не понимаю! — развел руками алькальд. — Гринго ведь не на охоту собирались. Ничего плохого они обезьянам не сделали. У них и оружия-то с собой не было.

— Сельва — такое место… — со вздохом сказал старик. — Это ведь целый мир, о котором вы, ваше превосходительство, многого не знаете. Я-то там пожил, так что кое в чем научился разбираться. Вы вот послушайте меня: знаете, как поступают шуар, когда им нужно попасть на территорию, где издавна хозяйничают обезьяны? Первым делом они оставляют в укромном месте все украшения, снимают с себя все, что могло бы привлечь обезьян, вызвать у них любопытство. Даже клинки мачете они хорошенько замазывают пеплом, чтобы те не блестели на солнце. Вот и подумайте: у наших гринго были фотоаппараты, часы, серебряные цепочки, ремни с блестящими пряжками, ножи в разукрашенных чехлах и прочие побрякушки. Все это просто не могло не вызвать у обезьян самого жгучего любопытства. Я бывал в тех местах и знаю, как ведут себя эти огромные стаи. Горе тому, кто придет на их территорию, забыв снять с себя или спрятать какую-то вещь, которая может привлечь их внимание. Правда, шанс на спасение есть: если одна из обезьян заинтересуется чем-то, что у вас есть при себе, и спустится с дереза посмотреть, что же это такое, единственный верный шаг — отдать то, что ей понравилось. Если же человек начнет сопротивляться, то обиженная обезьянка тотчас же поднимает дикий визг. И уже через несколько секунд на того несчастного, кто осмелился проявить жадность, будто с неба свалятся сотни, тысячи этих маленьких волосатых демонов.

Алькальд выслушал старика молча, лишь изредка вытирая пот большим носовым платком.

— Объясняешь ты все гладко, — сказал он наконец. — И как тебе не поверить, если ты на самом деле лучше всех знаешь джунгли и умеешь выживать в них. Но не забывай — и ты виноват в том, что случилось. Почему? Да потому, что ты отказался поработать проводником и показать гринго те места, которые они хотели увидеть. А ведь я тебе опять напомню: они даже не собирались охотиться. Пошел бы ты с ними — и ничего бы не случилось. А у них, между прочим, было рекомендательное письмо от самого губернатора. Так что влип я в это дело — дальше некуда. Неприятностей у меня будет столько, что легче прямо здесь застрелиться. Ты уж давай, помоги мне выбраться из той ямы, в которую я угодил и по твоей вине.

— Гринго меня не послушались бы, — заметил старик. — Они ведь всегда все знают лучше других. Но сейчас не в этом дело. Вы мне так и не сказали, что вам от меня нужно на этот раз.

Алькальд вынул из кармана плоскую бутылку виски и предложил старику глотнуть. Антонио Хосе Боливар согласился только ради того, чтобы узнать, что это за штука такая — виски. Впрочем, мысленно он тотчас же осудил себя за собственное обезьянье любопытство, победившее достоинство.

— Гринго хотят, чтобы кто-то добрался до того места, где погиб их товарищ, и привез его останки. Клянусь, они готовы заплатить за это хорошие деньги, и ты — единственный, кто способен это сделать.

— Хорошо. Я согласен. Только денег мне никаких не нужно. Я в ваши дела влезать не намерен. Давайте договоримся так: я привожу сюда то, что осталось от мертвого гринго, а вы оставляете меня в покое с моим домом.

— Согласен, конечно согласен! Я всегда знал, что с нормальным человеком можно обо всем договориться.

Антонио Хосе Боливару не составило большого труда добраться до того места, где американцы останавливались на первую ночевку. Прорубая с помощью мачете тропу напрямик через казавшиеся непроходимыми джунгли, он добрался вскоре до подножия хребта Якуамби, где в сельве росло немало деревьев, дававших вкусные сочные плоды. Старик давно знал, что эта территория испокон веку поделена между несколькими огромными обезьяньими стаями. Долго искать следы трагедии ему не пришлось. Убегая, американцы побросали на своем пути столько самых разных вещей, что он просто шел от одного предмета к другому и вскоре набрел на останки несчастных погибших.

Сначала он увидел то, что осталось от проводника. Его голый череп он узнал по абсолютно беззубым челюстям. В нескольких метрах от него лежал американец. Муравьи безупречно сделали свое дело, оставив от человека лишь голый скелет, белый, словно из гипса. К тому времени, как Антонио Хосе Боливар обнаружил останки, муравьи как раз завершали начатое дело, отделяя от головы волосок за волоском и перетаскивая их к муравейнику, словно малюсенькие дровосеки, несущие на плечах огромные бревна.

Стараясь не совершать резких движений, старик присел на землю рядом со скелетом и закурил. Некоторое время он наблюдал за работой насекомых, не обращавших на его присутствие никакого внимания. Услышав над головой какой-то шум, он посмотрел туда, откуда тот доносился, и не смог удержаться от смеха: крохотная обезьянка, еще почти детеныш, сорвалась с одной из верхних веток дерева под тяжестью свисавшего у нее с глеи фотоаппарата на ремне. Пролетев несколько метров, обезьянка наконец уцепилась за какой-то сук. Отпустить явно украденное у кого-то из старших сокровище она так и не решилась, предпочитая сорваться и упасть на землю, но не расставаться с такой ценностью.

Сигара догорела. Взяв в руки мачете, старик помог муравьям, отделив остававшиеся на голове мертвеца волосы от черепа. Затем он сложил кости в мешок и забросил его за спину. Из всех вещей погибшего он смог обнаружить только ремень с металлической пряжкой. По всей видимости, обезьяны просто не сумели справиться с застежкой, а к тому времени, когда по милости муравьев от человека остался лишь один скелет, уже забыли, что где-то там на земле осталась такая интересная штуковина.

Антонио Хосе Боливар без приключений вернулся в Эль-Идилио и отдал останки американцам вместе с тем самым ремнем. Алькальд сдержал слово и оставил его в покое. Старик понимал, что этот покой он должен сохранить во что бы то ни стало. Сил у него оставалось все меньше; построить новый дом было бы для него теперь слишком тяжелой задачей. А здесь, имея крышу над головой, он мог тратить все свободное время на то, чтобы смотреть на реку и, стоя перед высоким столом, неторопливо читать ставшие неотъемлемой частью его жизни книги о любви. И вот опять этот покой оказался под угрозой. И угрожал ему не только алькальд, который явно собирался заставить Антонио Хосе Боливара участвовать в завтрашней экспедиции, но и острые когти и зубы кровожадной кошки, спрятавшейся где-то в дебрях сельвы.

Глава седьмая

Назначенные в поисковую партию люди стали собираться с первыми проблесками угадывавшейся где-то за тучами зари. Они подходили один за другим, скорее по привычке, чем по необходимости перепрыгивая через лужи: все были босиком и в штанах, закатанных почти до колен.

Алькальд приказал жене подать всем кофе и жареные бананы. Сам же тем временем раздал патроны. На каждого вышло по три двойных заряда. Кроме того, алькальд расщедрился на пачку сигарет, коробок спичек и даже бутылку фронтеры для каждого.

— Вы только не забывайте, что все это казенное. Когда вернемся, напишете мне расписки.

Люди молча ели и с удовольствием вливали в себя первые согревающие глотки.

Антонио Хосе Боливар Проаньо стоял чуть в стороне от остальных и так и не притронулся к еде.

Позавтракал он еще затемно, потому что прекрасно знал, какие неудобства испытывает человек, выходящий на охоту на полный желудок. Охотник всегда должен быть немного голоден, потому что голод как ничто другое обостряет чувства. Старик использовал свободное время на то, чтобы в очередной раз пройтись точилом по и так уже, казалось бы, безупречному лезвию мачете.

— Ваше превосходительство, у вас есть какой-нибудь план? — спросил один из охотников.

— Сначала дойдем до фермы Миранды, а там… там видно будет.

Толстяк явно не был большим стратегом. Зарядив свой «смит-вессон», прозванный жителями «умиротворителем», он напялил на себя плащ-палатку из прорезиненной ткани. Эта хламида сразу же сделала его похожим на огромный бесформенный мешок.

Никто из четверых присутствовавших при этом человек не произнес ни слова. Все злорадствовали про себя, глядя на то, как пот ручьем льется с алькальда, словно вода из проржавевшего крана. «Ну ничего, Слизняк, мы еще посмотрим, — думал про себя каждый. — Вот увидишь, как оно все обернется: оглянуться не успеешь, как сваришься в своем плаще, будто в кастрюле. Сопреешь изнутри».

За исключением алькальда все собравшиеся на охоту пришли босиком. Тульи их широкополых соломенных сомбреро были проложены целлофановыми пакетами. В поясных мешочках из прорезиненной ткани были надежно спрятаны от дождя сигареты, спички и патроны. Незаряженные ружья висели за спиной.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — сжалившись не столько над алькальдом, сколько над собой и остальными, заметил один из охотников, — но, по-моему, резиновые сапоги будут вам только мешать.

Толстяк сделал вид, что не слышит, и отдал приказ отправляться в дорогу.

Они прошли мимо последнего дома поселка и через несколько шагов оказались в непроходимой чаще. В лесу лило не так сильно, но падавшие на землю капли были куда более крупными. Дождь не мог пробиться сквозь плотную зеленую крышу, вода скапливалась на листьях, и, когда ветка прогибалась под ее тяжестью, вся масса проливалась вниз, на землю, успев пропитаться лесными ароматами.

Они медленно ступали по грязи, продираясь сквозь молодую поросль, почти полностью поглотившую проложенную некогда тропу.

Чтобы ускорить продвижение вперед, было решено упорядочить колонну. Впереди шли двое охотников, прорубавших тропу при помощи мачете. За ними пыхтя следовал алькальд, промокший изнутри и снаружи. Замыкали колонну еще двое, на чью долю выпадали отдельные ветки и побеги, пропущенные теми, кто шел в авангарде.

Антонио Хосе Боливар по общему согласию был поставлен в замыкающую пару, чтобы у него осталось больше сил к тому моменту, когда в них возникнет особая необходимость.

— А ну-ка зарядите ружья. В этой чаще нужно быть готовым ко всему, — приказал алькальд.

— Это еще зачем? — в один голос переспросили удивленные охотники. — Куда лучше, если патроны останутся сухими.

— Молчать! — рявкнул на них алькальд. — Я здесь командую!

— Как прикажете, ваше превосходительство. В конце концов, нам-то что — патроны все равно казенные.

Все четверо послушно сделали вид, что заряжают ружья.

За первые пять часов экспедиция прошла едва ли больше километра. Время на марше терялось в основном из-за дурацких сапог толстяка. Он то и дело проваливался в жидкую вязкую грязь, и порой казалось, что уже никакая сила не сможет вытащить из трясины его ноги. Вместо того чтобы спокойно, не делая лишних движений, попытаться выбраться на твердую почву, потный увалень начинал истерически дергаться во все стороны, отчего грязь засасывала его еще глубже. Усилиями одного, а то и двух охотников его удавалось перетащить туда, где было посуше, но через несколько шагов все повторялось сначала. Не успевали спасатели перевести дух, как алькальд снова увязал по самые колени.

В конце концов толстяк потерял один сапог. Выдернувшаяся из него нога, белая и чистенькая, на мгновение повисла над грязью, но в следующую секунду, чтобы не потерять равновесия, алькальд опустил на нее добрую половину своего немалого веса, и ступня очутилась в жиже, поглотившей сапог.

Старик и его напарник помогли алькальду выбраться из лужи.

— Сапог! Сапог там остался! Достаньте мне его! — приказал он.

— Вам же говорили, что сапоги будут только мешать. Его уже не найдешь. Честное слово, вам же будет легче, если вы пойдете как мы — стараясь ступать на упавшие ветки и торчащие из грязи корни. Босиком идти куда как удобнее и к тому же быстрее.

Понимая, что приказами он ничего не добьется, алькальд нагнулся над лужей и попытался вычерпать грязную жижу ладонями. Само собой, из этой затеи ничего не вышло. Сколько бы грязи он ни вычерпывал, она тотчас же стекала обратно, делая его работу абсолютно бессмысленной.

— На вашем месте я бы не стал так делать, — заметил один из охотников. — Кто его знает, какие твари спят себе спокойно там, в грязи, и обрадуются ли они, что их так бесцеремонно побеспокоили.

— И то верно! Взять, например, тех же скорпионов. На время дождей они зарываются поглубже в землю и стараются переждать непогоду. Не хотел бы я оказаться на месте того, кто нарушит покой скорпиона, характер-то у них тяжелый. — Эти слова, не то угрожая, не то предупреждая, произнес старик.

Потный толстяк с ненавистью посмотрел на своих спутников.

— Вы что, меня здесь за идиота держите? Думаете, я буду слушать ваши сказки? Хотите, чтобы я поверил этой чуши и пошел по лесу босиком, наподобие тех дикарей, которым вы подражаете?

— Вовсе нет, ваше превосходительство. Вы пока уберите руки из ямы и подождите немного.

Сказав это, старик одним ударом мачете срезал ближайшую ветку, очистил ее от листьев и сделал несколько зарубок, превратив ветку в некое подобие гарпуна. Затем он пару раз ткнул тонким концом палки в грязь примерно в том месте, где остался свалившийся с ноги сапог алькальда. Выдернув импровизированный гарпун с прилипшими к нему комками мокрой земли, Антонио Хосе Боливар провел по палочке острием мачете. Что-то живое метнулось прочь от металлического лезвия, и на землю упал перепачканный грязью скорпион. Ни влага, ни налипшая на его тело и лапки земля не могли заставить его опустить гордо поднятый хвост, вооруженный смертоносным жалом.

— Вот видите, — самым спокойным голосом произнес старик. — А если учесть, что вы все время потеете, то лучшей солененькой приманки для этих замечательных созданий и придумать трудно.

Алькальд ничего не ответил. Ошалело глядя на скорпиона, который изо всех сил разгребал под собою грязь, чтобы вновь обрести покой до того времени, когда все вокруг опять высохнет, толстяк машинально достал револьвер и с ходу выпустил все шесть пуль в ядовитую тварь. Потом, все так же не глядя ни на кого из своих спутников, он снял второй сапог и забросил его подальше в чащу.

Когда толстяк остался наконец без обуви, дело пошло веселей. Впрочем, очень много времени экспедиция теряла на подъемах. Все забирались в горку без особых проблем и останавливались, наблюдая сверху, как толстяк, встав на четвереньки, карабкается на пару шагов вверх, чтобы затем скатиться шага на четыре назад.

— Ваше превосходительно, наступайте на всю ногу. Ставьте ступню крепче, как мы, и шаг делайте пошире. Это только кажется, что так тяжелее. На самом деле вам же легче будет. Делайте шаг всем телом. А то вы семените, как монашка, которая проходит мимо казармы. Давайте, шире шаг! Шевелите ногами не от колена, а от самой задницы.

Толстяк с ненавистью глядел на советчиков, но, плюнув на гордость, честно пытался следовать их рекомендациям. К сожалению, грузное тело вновь и вновь подводило его. В итоге дело заканчивалось тем, что четверо охотников выстраивались цепочкой вдоль склона и, поочередно подтягивая к себе алькальда, затаскивали его наверх.

Спуски же, напротив, преодолевались быстро и достаточно легко. Путь вниз алькальд проделывал на собственной заднице, на спине или даже на животе. До подножия очередного холма он добирался первым, перепачканный с ног до головы грязью и облепленный листьями и обрывками лиан.

К середине дня небо затянули еще более плотные, налитые водой тучи. Впрочем, самих туч сквозь зеленый полог видно не было, и о появлении их на небе можно было судить лишь по неожиданно сгустившимся сумеркам. Пробираться сквозь сельву на ощупь становилось слишком тяжело и опасно.

— Дальше не пройти, — задыхаясь, сказал алькальд. — Ни черта не видно.

— Очень здравая мысль, — поддержал потного толстяка Антонио Хосе Боливар.

— Значит, остаемся здесь.

— Давайте сделаем так, ваше превосходительство: вы с остальными побудете здесь, а я поищу более безопасное место. Вы не беспокойтесь, я быстро. Ребята, а вы пока покурите, чтобы мне было проще найти вас по запаху дыма. — С этими словами старик отдал одному из охотников свое ружье и через секунду скрылся в непроходимых зарослях.

Охотники закурили, пряча сигареты от дождя в кулак.

Старик довольно быстро набрел на подходящее для ночлега ровное место. Он промерил прогалину шагами вдоль и поперек и несколько раз ткнул острием мачете в землю. Опыт не обманул старика: плотно переплетенные корни густой травы образовали на поляне нечто вроде живого матраса, пропускавшего воду сквозь себя и не превращавшегося при этом в хлюпающую грязь. Сориентировавшись по запаху табака, он вернулся к своим спутникам и сообщил им, что нашел подходящее для ночлега место.

Выйдя на прогалину, охотники быстро застелили ее свежесрубленными листьями диких бананов. Все с радостью уселись на эту импровизированную циновку и сделали по несколько вполне заслуженных глотков фронтеры.

— Жаль, что костер в такой сырости не разжечь, — пожаловался алькальд. — Побольше бы огня — и мы могли бы чувствовать себя в полной безопасности.

— Пожалуй, так, без костра, спокойней будет, — заметил один из охотников.

— Не нравится мне все это. Терпеть не могу темноту. В конце концов, всем известно, что дикие звери боятся огня, и даже дикари защищаются от них, разжигая костры, — не унимался алькальд.

— Ваше превосходительство, поймите — мы сейчас в безопасном месте. Зверя нам, конечно, не разглядеть, даже если он ходит где-то поблизости, но ведь и тигрица нас не увидит. Если же мы разожжем костер, то сделаем ей большой подарок: нас будет видно издалека, не говоря уже о том, что по запаху дыма она отыщет нас за много километров, а мы ее и в упор не разглядим, потому что огонь будет не столько освещать все вокруг, сколько слепить нам глаза. Вы, ваше превосходительство, успокойтесь и постарайтесь поспать. Да и всем нам вздремнуть не помешает. Да, и самое главное: давайте будем молчать. От нас не должно исходить ни одного лишнего звука.

Охотники последовали совету старика и, наскоро посовещавшись, распределили очередность дежурства. Сам Антонио Хосе Боливар вызвался нести караул первым и разбудить своего сменщика. Усталость от долгой и мучительной дороги быстро сделала свое дело: путники мгновенно уснули, сидя спина к спине. Руки обнимали согнутые в коленях ноги, а лица прикрывали поля сомбреро. Монотонный шум дождя заглушал тихое дыхание спящих.

Антонио Хосе Боливар остался сидеть, прислонившись спиной к стволу дерева. Время от времени он ласково поглаживал клинок мачете и внимательно прислушивался к звукам, раздающимся в ночной сельве. Повторяющиеся то и дело всплески говорили о близости речной протоки или сильно разлившегося ручья. В сезон дождей стекавшая с деревьев и кустов вода несла с собой огромное количество смытых по пути насекомых, и у речных рыб начинался праздник. Они наедались до отвала и от восторга даже выпрыгивали из воды.

Антонио Хосе Боливар вспомнил, как впервые увидел настоящую речную рыбу. Это случилось очень давно, в те далекие годы, когда он сам не был еще знатоком сельвы, а всего лишь делал первые шаги в новом для себя мире.

Как-то раз, проведя целый день на охоте, он почувствовал, что у него чешется от пота и пыли все тело. Выйдя на берег какого-то ручья, он разделся, чтобы окунуться и смыть с себя грязь. Судьбе было угодно, чтобы с другого берега ручья его заметил индеец шуар. Увидев, что белый человек собирается совершить безрассудный поступок, он предостерегающе крикнул.

— Не вздумай нырять! Опасно.

— Пираньи?

Шуар покачал головой. Впрочем, Антонио Хосе Боливар уже знал, что пираньи предпочитают тихие глубокие заводи и никогда не заходят в бурливые ручьи. На человека они нападают, только если действительно голодны или же если их раззадоривает запах попавшей в воду крови. С пираньями у него никогда никаких трудностей не возникало, и он даже перестал считать их за серьезную опасность. От шуар он узнал, что достаточно натереть тело соком каучукового дерева, чтобы отпугнуть стаю даже сильно проголодавшихся пираний. Сок этот, конечно, тоже не подарок. Он омерзительно пахнет и сильно жжется, а кроме того, стягивает кожу, будто желая напрочь содрать ее с тела. Впрочем, все неприятные ощущения мгновенно исчезают, стоит окунуться в воду. При этом можно быть уверенным, что ни одна пиранья в округе не подплывет к тебе близко, потому что запах каучука ей еще противнее, чем тебе.

— Это хуже чем пираньи, — пояснил шуар и показал рукой на воду.

Присмотревпшсь внимательней, Антонио Хосе Боливар заметил, как у самой поверхности стремительно движется крупное, вытянутое в длину больше чем на метр, темное пятно.

— Это что еще за тварь? — спросил оторопевший Антонио Хосе Боливар.

— Сом гуакамайо.

Огромная рыбина. Впоследствии Антонио Хосе Боливару не раз доводилось ловить сомов под два метра в длину. Весили они больше семидесяти килограммов. Опасность сомов гуакамайо по иронии судьбы заключалась не в какой-либо особой агрессивности, а наоборот, в их смертоносном для человека дружелюбии. Заметив оказавшегося в воде человека, сом подплывает к нему, чтобы поиграть, и так неистово машет хвостом, что с легкостью может перебить ему позвоночник.

Антонио Хосе Боливар Проаньо сидел и слушал, как плещется в невидимом ручье какая-то крупная рыба. Вполне возможно, что это и был очередной сом гуакамайо, объевшийся термитами, шмелями, вымытыми из норок водой личинками других насекомых, креветками, сверчками, пауками, а то и мелкими змейками, теми, что умеют мгновенно сжиматься в тугую пружину и в прыжке расправлять свои кольца. За эту ловкость и скорость их называли «летающими змеями».

Неожиданно из темноты до старика донесся шорох. Антонио Хосе Боливар не задумываясь назвал бы его на языке шуар «живым звуком». Как учили его индейцы, «днем есть человек и есть сельва; ночью человек сам становится сельвой».

Звук повторился. Старик вздохнул с облегчением.

К нему подошел, неслышно ступая, другой охотник, до смены которого оставался еще почти час. Он потянулся до хруста в костях, затем подсел к старику и едва слышно прошептал:

— Я вроде как выспался. Иди садись на мое место. Считай, что я его для тебя лично нагрел и подсушил собственной задницей.

Старик покачал головой. Охотник повторил свое предложение:

— Иди поспи. Вдвоем караулить нет смысла.

— Да я не устал, — так же шепотом ответил Антонио Хосе Боливар. — Пойду спать, когда светать начнет.

— Вроде как в воде что-то плещется? — спросил охотник, кивнув головой в ту сторону, откуда доносился плеск.

Антонио Хосе Боливар порадовался слуху и вниманию своего напарника. Он уже собрался было рассказать ему об опаснейшем обитателе проток и ручьев соме гуакамайо и других рыбах, как вдруг донесшийся откуда-то из темноты новый звук заставил обоих замолчать.

— Ты слышал?

— Спокойно. Сидим тихо и слушаем.

— Что это было, как ты думаешь?

— Не знаю. Но явно что-то тяжелое. Иди и разбуди остальных. Только аккуратно, по очереди, чтобы они, проснувшись, не шумели.

Не успел охотник подняться и сделать шаг по направлению к товарищам, как прямо в глаза ему ударил луч серебристого света, пронзивший заросли, усеянные сверкающими каплями, которые многократно усиливали его ослепляющий эффект.

Как выяснилось в следующую секунду, виноват во всем был алькальд. Встревоженный шумом, он встал, зажег фонарик и пошел по направлению к старику и его сменщику.

— Погасите фонарь, — строго, но не повышая голоса, приказал Антонио Хосе Боливар.

— Это еще с какой стати? Вокруг нас шляется какая-то тварь, и я хочу знать, какая именно, — ответил алькальд, судорожно водя фонарем из стороны в сторону и нервно подергивая при этом курок револьвера.

— Я же сказал: немедленно выключите эту гадость. — Не дожидаясь дальнейших возражений, старик вырвал фонарик из рук алькальда и швырнул его о землю.

— Да как ты смеешь?!

Гневные слова толстяка потонули в шуме множества одновременно захлопавших крыльев, и в следующую секунду на охотников обрушился целый водопад мерзко пахнущего помета.

— Вот уж спасибо так спасибо, ваше превосходительство, — сказал один из охотников. — Нет бы посидеть спокойно и разобраться, что к чему! А теперь придется сваливать с этой полянки, пока на запах свежего дерьма не набежали муравьи. Как-то не хочется обсуждать с ними, кто больше имеет прав на эту вонючую мерзость — мы или они.

Алькальд растерялся и не знал, что делать. Он молча опустился на колени, нашарил в траве фонарик и поспешил вслед за своими спутниками, покидавшими место ночевки. Охотники сквозь зубы, чтобы не слишком раздражать толстяка, ругали алькальда последними словами, проклиная его самоуверенность, неловкость и неумение вести себя в джунглях.

Вскоре они добрались до поляны, на которой и остановились, чтобы дождь смыл со шляп и одежды зловонный помет.

— Так что случилось-то? Что это такое было? — стал спрашивать алькальд, обращаясь ко всем сразу.

— Дерьмо это, вот что. Неужели по запаху не чувствуете?

— Да я понимаю, что дерьмо. Знать бы еще, кто нас так обделал. Там что, над нами стая обезьян ночевала?

В предрассветных сумерках все четче проступали силуэты людей и стена окружавшей поляну сельвы.

— Позвольте вам кое-что объяснить, ваше превосходительство, — сухо обратился к алькальду старик. — Авось когда-нибудь пригодится. Если вам предстоит провести ночь в сельве, то лучше всего выбрать место поближе к стволу сгоревшего или сгнившего дерева. Там всегда ночуют летучие мыши — самые лучшие сторожа во всей сельве. Сон у них куда более чуткий, чем у человека. Тот звук, что потревожил нас, они тем более заметили. Они уже приготовились было взлететь и скрыться в противоположном направлении от того места, откуда донесся этот звук, но тут вы, ваше превосходительство, вспугнули их своим фонарем и криками раньше времени. Если бы не вы, мы бы сейчас точно знали, кто шумел. Атак случилось то, чего и следовало ожидать. Летучие мыши — твари очень впечатлительные. При малейшей опасности они моментально выбрасывают из себя все, что можно, чтобы ничто не сковывало их движений в воздухе. Вот и получилось, что вся стая обделалась со страху прямо нам на головы. Так что приступайте, сеньор алькальд: голову нужно протереть насухо, так, чтобы запаха помета не осталось. А не то москиты вас просто живьем сожрут.

Алькальд последовал общему примеру и стал счищать с себя липкие, омерзительно пахнущие экскременты. К тому времени, когда процедура была окончена, в сельве уже посветлело достаточно, чтобы продолжать движение.

Они шли три часа без остановки, все время на восток. По пути им приходилось переправляться через вздувшиеся от постоянно прибывающей воды ручьи, пересекать овраги, прогалины и поляны, проходя по которым, все запрокидывали головы, подставляя лица свежей дождевой воде. Добравшись до небольшого озера, охотники устроили привал, чтобы отдохнуть и подкрепиться на скорую руку.

Меню составили собранные по пути фрукты, а также раки, которых толстяк отказался есть сырыми. Кутаясь в плотный непромокаемый плащ, он стучал зубами от холода и не переставал сетовать по поводу того, что нельзя разжечь костер.

— Ничего, мы уже близко, — успокоил его один из охотников.

— Если идти напрямую, то совсем близко, — кивнув, заметил старик. — Но надо сделать крюк и обойти ферму с другой стороны. Легче и быстрее было бы, конечно, просто перейти речку вброд и подойти к ферме прямо по тропе. Вот только что-то мне подсказывает, что зверь, которого мы ищем, вовсе не дурак. От этой дикой кошки можно ждать всего, чего угодно. А мне, по правде говоря, совсем не улыбается попасть в засаду, устроенную этой тварью.

Охотники кивнули старику в знак согласия и, запив завтрак несколькими глотками фронтеры, встали, чтобы идти дальше.

В этот момент, не предупредив никого и не объяснив, в чем дело, алькальд стал удаляться в другую сторону Впрочем, далеко он не ушел, и сквозь ближайшие кусты было видно, как он присаживается, чтобы облегчиться. Пихая друг друга локтями, охотники стали обмениваться язвительными замечаниями по адресу своего формального командира.

— Похоже, их превосходительство стесняются показать нам свою попку, — заметил один из них.

— С него станется, он запросто может сесть прямо на муравейник, приняв его за отхожее место.

— Вы, ребята, подождите, чем все это кончится, — подмигнув остальным, сказал третий охотник. — Держу пари, он сейчас поинтересуется, нет ли у нас бумажки, чтобы подтереться.

Охотники развлекались, зло подшучивая над Слизняком, как они всегда называли алькальда в его отсутствие. Неожиданно общий смех был прерван криками перепуганного насмерть толстяка, за которыми последовали шесть револьверных выстрелов. Похоже, алькальд вообще не знал, что такое экономить патроны, и расстреливал за раз целую обойму.

Потный перепуганный толстяк выскочил из-за кустов, придерживая штаны одной рукой и размахивая зажатым в другой револьвером.

— Сюда! Сюда! Быстро! — выпучив глаза, кричал он. — Я ее видел! Она была там! Прямо передо мной! Чуть не набросилась! Ничего-ничего, пару пуль я ей точно влепил. Давайте сюда, живее! Ищите ее, она не могла далеко уйти!

Охотники зарядили ружья и со всех ног бросились в ту сторону, куда показывал алькальд. Заметив кровавый след, при виде которого толстяк пришел в детский восторг, они прошли по нему еще несколько шагов и наткнулись на бьющееся в предсмертных конвульсиях красивое животное с длинной мордочкой. Блестящая рыжая шкурка несчастного зверя была перепачкана грязью и свежей кровью. Животное смотрело на людей широко раскрытыми глазами, из носа-кнопки вырывалось чуть заметное прерывистое дыхание.

— Это же медведь-медоед. Эх, сеньор алькальд, как можно не глядя палить из этой чертовой игрушки? Убить медоеда — дурной знак. Хуже приметы, пожалуй, и не вспомнишь. Это знают все, даже дети. Во всей сельве нет более безобидного зверя.

Охотники покивали головами, соглашаясь со словами старика и сочувствуя несчастному животному. Алькальд молча перезарядил револьвер, так и не решившись сказать ни слова в свое оправдание.

Лишь после полудня они подошли к полустершейся вывеске Алказельцера. Прибитая Мирандой к верхним ветвям одного из деревьев, она служила не столько рекламой, сколько дополнительным ориентиром, облегчавшим поиски магазина редко бывавшим в этих местах золотоискателям. Неподалеку от дерева, к которому была приколочена вывеска, виднелся дом Миранды.

Самого хозяина они нашли в нескольких шагах от входной двери. По всей его спине, от лопаток до поясницы, тянулись два глубоких следа, оставленных гигантскими когтями. В чудовищной зияющей ране на шее виднелись шейные позвонки.

Покойник лежал ничком, все еще продолжая сжимать в мертвой руке мачете.

Не обращая внимания на муравьев, построивших за ночь из веточек и листьев целое архитектурное сооружение для удобства обработки трупа, охотники подтащили покойного к дому. Внутри слабо горела карбидная лампа, по всему помещению распространялся сильный запах горелого жира.

Вскоре источник вони был обнаружен. Осмотрев керосинку, охотники выяснили, что керосин в ее резервуаре выгорел до последней капли, и, уже догорая, примус сжег тканевый фитиль. На горелке стояла сковорода с двумя обуглившимися игуаньими хвостами.

Осмотрев труп, алькальд удивленно пожал плечами:

— Ничего не понимаю. Миранда жил здесь бог знает сколько времени. Человек он бывалый и в трусости никогда замечен не был. И он, судя по всему, впал вдруг в такую панику, что выскочил из дома, даже не потушив керосинку. Почему, спрашивается, он не заперся здесь внутри, заслышав приближение тигрицы? Вон и ружье висит — почему он им не воспользовался? Даже со стены не снял.

Остальные охотники задавали себе те же вопросы.

Алькальд наконец снял с себя плащ-палатку, и несколько литров скопившегося под ней пота тотчас же образовали под его ногами целую лужу. Глядя на покойного, все закурили, выпили фронтеры, а затем один из охотников занялся примусом, а другой, заручившись разрешающим жестом и кивком алькальда, открыл несколько банок консервированных сардин.

— Он парень-то неплохой был, — сказал кто-то из охотников.

— После того как от него жена ушла, он остался один как перст. Так его и забросило в эту глушь, — вспомнил другой.

— Родственники-то у него есть? — спросил алькальд.

— Нет. То есть уже нет. Сюда они приехали вместе с братом, но тот умер от малярии несколько лет назад. Жена сбежала с каким-то фотографом. Я слышал, что она живет где-то в Саморе. Кстати, может быть, хозяин «Сукре» знает, где ее разыскать.

— Я так думаю, что со своего магазинчика он имел какую-никакую прибыль. Интересно, что он делал с этими деньгами? — поинтересовался толстяк.

— Да с какими деньгами, ваше превосходительство? Миранда ведь игрок был. Порой так заигрывался в карты, что просаживал все, оставлял только самый необходимый минимум, чтобы пополнить запасы товара. Тут всегда так, ваше превосходительство. Сельва — она такая. Хочешь не хочешь, она проникает в тебя и подчиняет тебя своим законам. Если у человека нет определенной цели, он так и будет ходить по кругу, раз за разом возвращаясь на одно и то же место.

Выслушав товарища, остальные охотники согласились с ним с чувством какой-то извращенной гордости. В этот момент входная дверь открылась, и прямо с порога Антонио Хосе Боливар Проаньо ошарашил всех неожиданными словами:

— Ребята, там еще один труп.

Все бросились к выходу и вскоре, поливаемые дождем, уже стояли над обнаруженным стариком покойником. Тот лежал на спине со спущенными штанами. Его плечи были исполосованы ягуарьими когтями, а на шее зияла уже до ужаса знакомая охотникам рана. Рядом с трупом торчало воткнутое в землю мачете, которым несчастный так и не успел воспользоваться.

— Я, кажется, понимаю, что здесь произошло, — негромко сказал старик.

Охотники обступили труп, готовые выслушать версию Антонио Хосе Боливара. Судя по пыхтению алькальда, тот судорожно пытался оценить обстановку, чтобы догадаться о том, что старику казалось очевидным.

— Этого человека зовут — точнее, звали — Пласенсио Пуньян. Он и у Миранды-то бывал нечасто, а в поселке совсем не показывался. Похоже, они с Мирандой решили вместе пообедать. Видели там, на сковородке обгоревшие хвосты игуан? Это Пласенсио принес их. Эти твари тут у нас не водятся. Он, наверное, подстрелил их где-то в нескольких днях пути отсюда, ближе к предгорьям. Вы-то, наверное, его не знали. Он был камнеискателем. То есть, понимаете, не золото искал, как большая часть этих сумасшедших, что приезжают в наши края, а драгоценные камни. Говорил, что где-то там, в скрытых сельвой скальных грядах, можно найти изумруды. Помню, он не раз рассказывал про Колумбию и про зеленые камни размером чуть ли не с кулак, которые там добывают. Жалко, что все так получилось. Судя по всему, в какой-то момент он захотел облегчиться и, выйдя из хижины, отошел сюда, в ближайшие кусты. Тут-то тигрица и напала на него — на корточках, без штанов и без мачете — абсолютно беспомощного. Она набросилась вот с этой стороны, спереди. Вонзила бедняге когти в плечи и впилась зубами в глотку, видите — до самых позвонков. Миранда, должно быть, услышал крики Пласенсио, выскочил из дома и увидел самое страшное. Потом он бросился прямиком к лошади, чтобы как можно быстрее покинуть это место. О том, чтобы заскочить хоть на секунду в дом — захватить ружье и выключить керосинку, — он даже подумать не успел. Впрочем, далеко уйти ему тоже не удалось, как мы все уже видели.

Один из охотников приподнял и повернул труп на бок. К спине прилипли остатки экскрементов.

— Ну ладно, — сказал охотник. — Хорошо еще, что парень перед смертью успел сделать то, ради чего выходил из дому.

Труп перевернули и оставили лежать ничком, чтобы безучастный ко всему дождь смыл с покойного следы последнего дела, задуманного и исполненного им при жизни.

Глава восьмая

Оставшуюся часть дня они занимались мертвецами.

Обоих покойников завернули вместе в гамак Миранды, положив лицом друг к другу, чтобы им не так страшно было входить в мир вечности. Как-никак всегда веселее, если с тобой рядом старый знакомый. Затем из старых простыней и одеял был сшит саван, к углам которого привязали четыре тяжелых камня.

Получившийся сверток охотники дотащили до ближайшей глубокой заводи, подняли на руки, посильнее раскачали и по команде алькальда бросили в воду подальше от берега. Мешок с громким всплеском пробил дыру в покрывавшей заводь ряске, увлекая за собой множество растений и пугая многочисленных жаб, дремавших по соседству.

Когда охотники вернулись к дому Миранды, над сельвой уже стали сгущаться сумерки. Алькальд поспешил распределить очередность дежурства.

По его решению, двое охотников должны были бодрствовать, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, через четыре часа их должны были сменить двое других. Сам же алькальд на правах командира решил выспаться до утра.

Они поужинали рисом с жареными бананами. Поев, Антонио Хосе Боливар промыл и почистил свою челюсть. Он уже было завернул ее в носовой платок, как вдруг задумался и, к удивлению спутников, поменял решение: вставные зубы снова заняли свое место во рту старика.

Сказав, что он собирается дежурить в первую смену, Антонио Хосе Боливар дал понять, что намерен оставить в своем распоряжении карбидную лампу.

Его напарник по дежурству с удивлением наблюдал за тем, как старик водил лупой над рядами непонятных значков, выстроившихся на страницах книги — редкой диковины в этих местах.

— Слушай, старик, так, оказывается, люди не врут — ты и вправду читать умеешь?

— Ну да, худо-бедно умею.

— А что сейчас читаешь?

— Роман. Только ты лучше молчи. Когда ты начинаешь говорить, огонек в лампе дергается, и мне становится трудно следить за буквами. Они словно прыгать начинают.

Напарник отодвинулся к дальнему концу стола и продолжил наблюдать за стариком издали. Тем не менее увлеченность, с которой Антонио Хосе Боливар водил лупой по странице, настолько поразила деревенского охотника, что он не мог удержаться от вопросов.

— Ну и про что там, в твоей книге?

— Про любовь.

Услышав такой ответ, напарник подсел поближе.

— Да ты что? Про любовь, говоришь? Это про таких жарких женщин с большой грудью, таких фигуристых?…

Старик резко захлопнул книгу, отчего язычок пламени в лампе затрепетал так сильно, что чуть не погас.

— Нет. Я же сказал тебе, что эта книга про другую любовь, про настоящую. Про такую любовь, от которой страдают, от которой бывает больно.

Охотник был явно разочарован. Он пожал плечами и сел в дальний угол комнаты. Хлебнув водки, он закурил и стал от нечего делать точить мачете, доводя до совершенства лишь слегка затупившийся за время перехода по сельве клинок. Делал он это не столько по необходимости, сколько по привычке, исполняя своего рода ритуал с поплевыванием на точильный камень, рассматриванием лезвия на свет и его проверкой ногтем.

Антонио Хосе Боливар Проаньо продолжал заниматься своим делом. От чтения его не могли отвлечь ни ритмичное чирканье точильного камня, ни шум дождя, барабанившего по крыше. Старик водил лупой по странице и шевелил губами, повторяя чуть слышно прочитанные слова, отчего становился похож на молящегося в церкви усердного прихожанина.

Так, почти в полной тишине, они провели некоторое время. Затем охотник, раздираемый любопытством и не знающий, чем еще заняться, не вылезая из своего угла, попросил:

— Слушай, старик, ты бы читал чуть-чуть громче.

— Ты что, серьезно? Тебе интересно?

— А то нет. Я как-то раз был в Лохе и сходил в кино. Там показывали мексиканский фильм — тоже про любовь. Кому другому я, может быть, и не сказал бы, но тебя-то чего стесняться: я плакал, как девчонка.

— Ну ладно… Только боюсь, что тогда придется читать тебе все с самого начала, чтобы ты сразу понял, кто в книге хороший, а кто плохой.

Антонио Хосе Боливар Проаньо вернулся к первой странице. Он читал ее уже столько раз, что помнил текст наизусть.

«Поль сладострастно целовал ее, в то время как гондольер, соучастник любовных приключений своего приятеля, делал вид, что глядит куда-то в другую сторону. Гондола, на мягких подушках которой обосновалась целующаяся пара, неспешно скользила по безмятежной глади венецианских каналов…»

— Эй, старик, не так быстро, — послышался в комнате еще один голос.

Антонио Хосе Боливар оторвал глаза от книги. Все трое охотников стояли вокруг стола и слушали. Лишь алькальд продолжал мирно похрапывать, устроившись на мешках в дальнем углу.

— Тут есть такие слова, которых я и не слыхал никогда, — признался первый.

— Ты-то сам все понимаешь? — спросил другой охотник.

Антонио Хосе Боливар Проаньо был вынужден пуститься в пространные объяснения, по-своему трактуя встречавшиеся в тексте незнакомые слова, над пониманием смысла которых он бился столько времени.

То, что касалось гондол, гондольеров и, самое главное, сладострастных поцелуев, стало более или менее ясно после двух часов обмена мнениями, сдобренного немалым количеством похабных анекдотов и всплывавших в памяти охотников историй из жизни. Тем не менее таинство существования города, в котором, чтобы передвигаться по улицам, жителям не обойтись без каноэ, так и осталось для слушателей непостижимым.

— Черт его знает, может быть, у них там в Венеции дождь никогда не прекращается?

— Или нет, дождь не у них, а выше в горах, а у них только реки и каналы разливаются.

— Да у них там сырость, наверное, страшнее, чем у нас. Живут в своей Венеции как водяные крысы.

— Нет, ребята, вы только представьте себе: вот сидит человек дома, выпил хорошенько, ну и решил сходить на двор. Открывает он дверь и что же видит? Со всех сторон на него глядят соседи с совершенно рыбьим выражением на рожах.

Охотники смеялись, курили, пили фронтеру и снова шутили. Проснувшийся алькальд недовольно ворочался с боку на бок, а затем, приподнявшись на локте, заявил:

— Да будет вам известно, дурачье деревенское, что Венеция — это город, построенный в лагуне. Находится он в Италии.

— Ну и дела! — воскликнул один из охотников, явно озадаченный таким аргументом в пользу существования плавающего города. Тем не менее сомнения продолжали грызть его, и он ехидно переспросил: — Интересно, а дома — они что, так и плавают там, как плоты?

— Если бы так, то зачем бы им были нужны эти лодки — как их там — гондолы? — возразил другой. — Плавали бы себе прямо в домах, как на кораблях.

Ирония, прозвучавшая в этих словах, заставила алькальда вновь подать голос:

— Ну вы и придурки! Никаких плотов. Это нормальные дома, покрепче ваших будут. Там даже дворцы есть, соборы, замки, мосты, большие площади, где люди гуляют. А все здания просто стоят на каменных фундаментах, вот и все.

В объяснениях алькальда охотники усмотрели самое уязвимое с их точки зрения место.

— А вы-то сами откуда знаете? Вы что, там были? — спросил за всех Антонио Хосе Боливар.

— Нет, но я — человек образованный, в отличие от вас, деревенщин. Потому-то меня сюда и назначили алькальдом — командовать вами, а не слушать всякую чушь, которую вы несете. — Заявление толстяка прозвучало весьма веско, и охотники предпочли вернуться к дискуссии о методах и технологии строительства домов посреди воды.

— Ваше превосходительство, если мы правильно поняли, в этой Венеции даже камни плавают. Наверное, это что-то вроде пемзы. Но ведь, как ни крути, а если построить целый дом из пемзы, то он, во-первых, скоро развалится, а во-вторых, плавать-то все равно не будет. Нет, ваше превосходительство, может быть, вы человек и образованный, но то, что они там под свои дома доски подсовывают, чтобы те плавали, — это уж наверняка.

Алькальд сел и, обхватив голову руками, простонал:

— Ну что же вы за идиоты! Нет, просто кретины какие-то! Думайте, гадайте, делайте что хотите. У вас и так-то мозгов немного было, а сельва последние высосала. Никогда уже вам ничему не научиться. Сам Господь Бог вас из этой дремучей тупости не вытащит. Да, вот еще что: как вы мне надоели со своим идиотским обращением! Услышали, придурки, как зубной врач в шутку назвал меня «ваше превосходительство», и повторяете за ним как попугаи. Слово им понравилось, понимаешь ли, звучит красиво!

— А как же нам вас называть? К судье положено обращаться «ваша честь», к священнику — «святой отец». Ну, и вас же нам нужно как-то называть, ваше превосходительство!

Толстяк собирался было что-то ответить, но жест старика, резко вскинувшего вверх руку, заставил его замолчать. Охотники все поняли в долю секунды. Стоявшие на столе лампа и свечка были мгновенно погашены, руки потянулись к оружию, и в хижине повисла полная тишина.

Снаружи донесся чуть слышный, едва различимый звук — по дождевому лесу двигалось крупное тело. Шаги его были абсолютно беззвучны, но, пробираясь сквозь мокрые заросли, оно задевало за ветви и лианы, и вода, успевшая накопиться на листьях, срывалась и с характерным звуком падала вниз.

Зверь сделал полукруг, обходя дом погибшего Миранды. Алькальд на цыпочках подошел к старику и шепотом спросил:

— Что скажешь? Она?

— Да, — так же тихо, одними губами прошептал в ответ старик. — И она нас учуяла.

Толстяк вдруг резко распрямился и прямо сквозь темноту метнулся к входной двери. Распахнув ее, он вслепую разрядил свой револьвер в непроницаемую тьму.

Охотники зажгли лампу. Они переглянулись и вопросительно посмотрели на алькальда, торопливо перезаряжавшего оружие. Оказывается, тот вовсе не был склонен извиняться или хотя бы спрашивать мнение других участников экспедиции о своем поступке.

— Это все из-за вас, — зло бормотал толстяк, — из-за вас она от меня ушла. Сидели, болтали тут в полный голос. Я же сказал: двое спят, а двое сидят и молча караулят. А вы тут устроили чтение вслух, да еще с обсуждением.

— Сразу видно, что вы, ваше превосходительство, человек образованный, — со вздохом заметил один из охотников. — Зверя мы услышали вовремя — спасибо Антонио Хосе Боливару. И если честно, то все складывалось в нашу пользу. Оставалось только подождать немного. Тигрица еще разок-другой обошла бы вокруг дома, а за это время мы сумели бы определить, в какой именно стороне она находится и на каком расстоянии от нас. А дальше все было бы делом техники — выбрали бы подходящий момент да и выстрелили сразу из всех стволов. Стрельба на слух — дело для всех нас привычное, а учитывая количество зарядов, зверь вряд ли ушел бы от нас.

— Ну да, конечно, вы всегда все наперед знаете! Ладно, посмотрим, может, я в нее и попал, — попытался оправдаться толстяк.

— А вы сходите, посмотрите — может, и найдете в двух шагах от крыльца нашу кошку с пулей прямо между глаз. Что, не хочется? Нам, честно говоря, тоже. Смысла в этом не видим. Теперь уж подождем до утра. Надо ложиться спать, притом всем — дежурный нам больше не потребуется. Да, отдельная просьба к вам, ваше превосходительство: если на вас вдруг осмелится напасть какой-нибудь комар, пожалуйста, не стреляйте в него. Патронов нам ваших не жалко, но уж очень мы все устали и хотим поспать спокойно.

Утром, как только под пологом сельвы рассеялись сумерки, охотники вышли из дома, чтобы обыскать окрестности. Дождь не успел смыть следы зверя, оставшиеся в зарослях в виде примятой травы и порванных кое-где лиан. Нигде на всем пути гигантской кошки вокруг дома на листьях и траве не осталось ни капли крови. Как и следовало ожидать, ни одна из шести пуль, выпущенных алькальдом, не достигла цели. Услышав выстрелы, зверь резко изменил направление движения и стал быстро удаляться в глубь леса. Это охотники определили по следу, уходившему в непроходимую чашу.

Вернувшись в дом, они разожгли примус и сварили себе кофе. Усевшийся во главе стола алькальд почесал в затылке и с видом человека, изрекающего глубокую мудрость, произнес:

— Что мне меньше всего в этом деле нравится, так это то, что ягуар-людоед ошивается всего в каких-то пяти километрах от поселка. Вот скажи мне, старик, сколько времени нужно ягуару, чтобы преодолеть это расстояние?

— Куда меньше, чем нам, ваше превосходительство, — ответил Антонио Хосе Боливар. — У ягуара четыре лапы, он умеет перепрыгивать через лужи и приземляться только на сухие кочки, и кроме того, у него нет резиновых сапог.

Алькальд понимал, что за время экспедиции успел окончательно дискредитировать себя в глазах своих спутников. При этом главным виновником он считал не себя, а язвительного, вечно выставляющего его дураком Антонио Хосе Боливара. Оставаться рядом с ним и дальше было рискованно. Этот старик, чувствовавший себя в сельве как дома, мог надолго ославить алькальда как человека бестолкового, ни на что не годного и, хуже того, трусливого.

Пораскинув мозгами, толстяк нашел удобное для себя решение проблемы. С одной стороны, все выглядело весьма логично, а с другой — он по ходу дела избавлялся от столь рискованного соседства и мог снова почувствовать себя полноценным начальником над менее строптивыми охотниками.

— Знаешь, Антонио Хосе Боливар, вот что я тебе предложу, — обратился алькальд к старику. — Ты человек опытный и в сельве провел больше времени, чем мы все, вместе взятые. Джунгли и их обитателей ты, наверное, понимаешь лучше, чем себя самого. Мы тут тебе только обузой будем. Так что давай сделаем так: ты остаешься здесь, выслеживаешь тигрицу и убиваешь ее. Если все пройдет успешно, я от имени государства плачу тебе пять тысяч сукре. Мешаться и лезть с советами к тебе никто не будет. Поступай так, как считаешь нужным. А мы тем временем двинемся в обратный путь — нужно же кому-то и поселок защищать. Возьмем зверя в клещи: ты будешь охотиться на него здесь, а мы устроим засаду на подходе к Эль-Идилио. Ну, что скажешь? Не забывай: пять тысяч сукре.

Старик молча выслушал алькальда, немигающим взглядом уставившись тому в глаза. На самом деле единственным здравым решением в этой ситуации действительно было возвращение в Эль-Идилио. В этом Антонио Хосе Боливар не мог не согласиться с толстяком. Зверь-людоед в поисках новой жертвы наверняка очень скоро выйдет к поселку, а там, в двух шагах от дома, устроить засаду не составит труда. Какой смысл устраивать облаву на дикую кошку в сельве, где она чувствует себя как дома и где придется играть по ее правилам? Гораздо проще подкараулить ее на подходе к человеческому жилью, когда она окажется в непривычной для себя обстановке, решившись выследить новую жертву.

То, что алькальд хотел от него отделаться, тоже не было секретом для Антонио Хосе Боливара. Своими жесткими и язвительными замечаниями старик ранил его почти животное — как у вожака стаи — самолюбие. Старик не мог не признать, что алькальд нашел даже по-своему остроумный способ избавиться от столь беспокойного и неприятного соседства.

Впрочем, старику не было особого дела до того, что именно лепечет вечно потный толстяк. Не слишком интересовало его и предложенное вознаграждение. Его мысли в эти минуты были заняты другим.

Что-то подсказывало ему, что зверь затаился неподалеку. Он бы ничуть не удивился, узнав, что кошка в этот самый миг наблюдает за ними из ближайших кустов. Ощущая каким-то шестым чувством это враждебное присутствие, Антонио Хосе Боливар не переставал удивляться самому себе: как так могло получиться, что ни одна из жертв ягуара-людоеда не произвела на него сколько-нибудь серьезного впечатления? Ему просто-напросто не было жалко этих погибших. Как знать, может быть, жизнь среди индейцев научила его по-иному смотреть на то, что происходит в мире? В действиях этой самки он видел не бессмысленную злобу и жестокость, а своего рода акт правосудия, осуществление права возмездия по жестокому, но справедливому принципу: «Око за око, зуб за зуб». Тот гринго, что стал первой жертвой, убил ее детенышей, а может, и их отца. Так что право на месть Антонио Хосе Боливар признавал за зверем безоговорочно. С другой стороны, было в поведении тигрицы что-то такое, что подсказывало ему: она не просто охотится на людей, приближаясь к столь опасной добыче все ближе и ближе. Нападение сразу на двоих человек, опытных и долго проживших в сельве, таких как Пласенсио и Миранда, нельзя было назвать легкой и безопасной охотой на беззащитную жертву. Тем более рискованно было приближаться к дому, где остановились на ночлег сразу несколько двуногих созданий, явно пришедших сюда, чтобы отомстить за смерть себе подобных. В общем, Антонио Хосе Боливар не мог отделаться от мысли, что дикая кошка сама ищет свою смерть, пусть и неосознанно, как и подобает зверю.

Что-то подсказывало старику, что убить тигрицу означало бы исполнить некий необходимый акт милосердия. Вот только милосердие это несколько отличалось оттого, что обычно понимается под этим словом людьми, умеющими осознавать свои и чужие ошибки, а порой и прощать их, проявляя милосердие к врагу и даруя ему жизнь. Этот зверь искал смерти, но смерти в открытом поединке, своего рода честной рыцарской дуэли. Такого исхода не мог даровать тигрице ни алькальд, ни даже кто-либо из охотников. Им, не прожившим большую часть жизни в сельве, было не по силам понять те мысли, что кружились в голове у старика.

— Ну как, Антонио Хосе Боливар? — снова спросил его алькальд. — Что скажешь?

— Я согласен. Только вы оставите мне сигары, спички и, пожалуй, еще пару патронов.

Услышав такой ответ, алькальд с облегчением вздохнул и тут же выдал старику все, что тот попросил. Возвращающиеся не стали тратить много времени на сборы и на обсуждение деталей обратного пути. Вскоре они попрощались с Антонио Хосе Боливаром, и тот спокойно занялся укреплением входной двери и окна хижины.

После обеда в сельве начали сгущаться сумерки. При неровном, дрожащем огоньке лампы старик сел за стол и принялся читать свою книгу. При этом слух его ловил каждый звук, доносившийся снаружи.

Старик стал перелистывать уже прочитанные страницы с самого начала книги.

Ему было тяжело признаться самому себе в том, что он оказался не готов к спорам с теми, кто слушал его чтение и объяснения. Повторяя вслух фразу за фразой, он с ужасом ощущал, как из них на глазах уходит с таким трудом обретенный смысл. Его мысли стали метаться от одной темы к другой, и ему никак не удавалось успокоить их и заставить себя сосредоточиться на чем-то определенном. «Ну и дела, — удивился он сам себе и тому, что с ним происходит. — А не боишься ли ты, Антонио Хосе Боливар?» Вспомнив старую пословицу индейцев шуар, гласившую, что проще всего побороть в себе страх, спрятавшись от него, он погасил лампу и лег на кипу мешков, положив заряженное ружье прямо себе на грудь. Оставалось только ждать, пока потревоженные страхом мысли не улягутся, как песок, оседающий на дно реки.

Ну что, Антонио Хосе Боливар, немного успокоился? Давай теперь разберемся. Не в первый раз в жизни ты сходишься лицом к лицу с обезумевшим зверем. Что же тебя так беспокоит? Ожидание? А что — ты хотел бы встретиться с этой дикой кошкой прямо сейчас, хотел бы, чтобы она ворвалась в дом через дверь или окно и наступила бы мгновенная развязка? Но ведь ты прекрасно понимаешь, что этого не будет. Ни одно животное не совершит такой глупости. Ни один зверь не станет штурмовать чужое укрепленное логово. И потом, с чего ты вдруг взял, что тигрица будет охотиться непременно на тебя? Тебе не приходит в голову, что, учитывая весь ее ум и кровавый опыт, она вполне может предпочесть одинокой жертве целую компанию? С ее точки зрения, все вместе они не более опасны, чем каждый по отдельности. Она может пойти по следу и убьет их по одному задолго до того, как они доберутся до Эль-Идилио. Ты ведь знал, что она может поступить именно так. Знал, но не предупредил их. Не сказал: «Не отходите друг от друга дальше чем на шаг. Не спите, даже по очереди. Ночуйте на открытом берегу реки и не смыкайте глаз». Впрочем, ты прекрасно знаешь, что даже в таком случае дикому зверю не составит большого труда улучить момент и одним прыжком настичь жертву. Один удар когтистой лапы — и из разодранной глотки фонтаном бьет кровь. Пока остальные преодолеют страх и растерянность, пока они схватятся за оружие, зверь уже скроется в зарослях и начнет готовиться к новому нападению. Неужели ты думаешь, что тигрица считает тебя за равного? Знаешь, Антонио Хосе Боливар, ты никогда не был излишне тщеславным. Не поддавайся же этому глупому чувству и сейчас. Не забывай: ты ведь не охотник. Ты сам не раз и не два просил других людей не называть тебя этим словом. А ведь большие дикие кошки признают только настоящих охотников: тех, вокруг которых распространяется запах страха. А ты — никакой ты не охотник. Жители Эль-Идилио порой называют тебя Охотником с большой буквы. А ты не устаешь твердить им в ответ, что это не так, что охотники убивают, чтобы преодолеть страх, страх, который точит изнутри их сердце и разум. Сколько раз ты видел, как уходила в сельву группа хорошо вооруженных, азартно принюхивающихся к окрестным зарослям людей. И сколько раз по прошествии нескольких дней или недель они вновь появлялись у пристани с мешками трофеев — шкурами муравьедов, нутрий, питонов, медоедов, ящериц, маленьких диких горных кошек… Но ни разу за все эти годы ты не видел среди их трофеев останков большой дикой кошки вроде той, встречи с которой ты сейчас так ждешь. Ты видел, как эти люди до смерти напивались водкой и виски, сидя на связках добытых во время охоты шкур. Для чего они пили? Да для того, чтобы скрыть страх — страх перед оставшимся невидимым, но несомненно видевшим их противником: противником как минимум равным, а скорее всего превосходящим каждого из них по силе и умению убивать. Лишь презрение этого противника позволило им выбраться живыми из дебрей. Кстати, все, верно, заметили и то, что охотников с каждым годом становится все меньше. Почему? Да потому, что и звери уходят из обжитых белым человеком мест все дальше на восток, перебираясь через непреодолимые хребты и скрываясь на все еще недоступных для людей просторах. Даже последняя анаконда, которую видели в стране, — и та уползла от пытавшихся поймать ее ученых за бразильскую границу. А ведь не так давно, в былые годы, ты охотился на гигантских водяных змей прямо здесь, чуть ли не у самого поселка.

Охота на первую в его жизни анаконду была актом не то возмездия, не то торжества справедливости. Впрочем, чем дольше живешь, тем меньше разницы видишь между этими двумя понятиями. Огромная змея напала на сына одного из поселенцев, когда тот пошел на речку искупаться. Тебе всегда был по душе этот мальчишка. Тело худенького двенадцатилетнего ребенка, в котором анаконда не оставила ни одной целой косточки, стало похоже на кожаный мешок, на три четверти заполненный водой. Что, старик, ты еще не забыл, как это было? Прыгнув в каноэ, ты проследил путь анаконды и увидел ее след на берегу, на небольшой песчаной отмели, где она так любила греться на солнце. Тогда ты оставил на пляже прямо у самой воды несколько мертвых нутрий в качестве приманки и, спрятавшись, стал ждать. В те времена ты был молод, силен и ловок. Tbl прекрасно знал, что тебе понадобится вся твоя сила и ловкость, чтобы не стать очередной жертвой этого грозного водяного божества. Прыжок тебе удался — вот ты уже на песке рядом с огромной змеей. Мачете в руке. Один сильный удар, от которого зависит вся твоя жизнь. Взмах — и голова змеи, отделенная от тела, летит на песок. Прежде чем она касается земли, ты уже отпрыгиваешь в сторону, прячась в прибрежных зарослях от беспорядочных ударов тяжеленного хвоста и от все еще смертоносных объятий обезглавленного змеиного тела. Одиннадцать или двенадцать метров чистой ненависти. Одиннадцать или двенадцать метров оливковой кожи с темными кольцами — кожи, под которой скрываются многие килограммы мышц, готовых убивать и убивать, даже после смерти.

Вторую анаконду ты убил в знак благодарности шаману из племени шуар, спасшему тебе жизнь. Не забыл, Антонио Хосе Боливар? Как и в предыдущий раз, ты разложил приманку на берегу, у самого края воды. Затем залез на высокое дерево и стал ждать, когда речное божество выползет на берег погреться и обнаружит подношение в виде мертвых нутрий. На этот раз в тебе не было ненависти к назначенной в жертву змее. Ты спокойно наблюдал, как она глотает одно за другим тела разложенных на пляже зверьков, постепенно приближаясь к тому месту, откуда тебе будет удобнее всего сделать единственный решающий выстрел из духового ружья. Присматривая за насыщающейся, утратившей бдительность анакондой, ты спокойно готовишься: достаешь дротик, обматываешь наконечник паутиной, обмакиваешь его в яд кураре, вкладываешь в дуло ружья и ждешь, когда анаконда повернется так, чтобы можно было попасть ей в основание черепа.

Дротик угодил именно туда, куда ты хотел его послать. Змея сжалась в пружину, а затем вскинулась, оторвав от земли чуть не три четверти своего тела. Сидя высоко в ветвях дерева, ты увидел почти на уровне своего лица змеиную голову. В упор на тебя смотрели ее оранжевые глаза с вертикальными зрачками. Ненависть к обнаруженному убийце переполнила душу змеи. Рухнув на землю, она собралась с силами, чтобы снова метнуться туда, вверх, где не будет тебе от нее спасения. Вот она снова собирается в пружину, выискивает тебя глазами и, едва приподняв голову, роняет ее на песок. Яд кураре действует быстро.

А затем последовала церемония снятия кожи. Пятнадцать-двадцать шагов вдоль берега с мачете в руке — и на песок вываливается холодное, розоватое змеиное мясо.

Помнишь это, старик? Ты вручил кожу анаконды шаману, и после этого шуар признали тебя пусть не одним из них, но по крайней мере своим, как бы одним из них.

Ягуары — поединки с ними тоже тебе знакомы, вот только котят ты никогда не убивал — ни маленьких ягуаров, ни детенышей других диких кошек. Охотиться можно только на взрослых животных. Так гласит древний закон народа шуар. Ты уже знаешь, что ягуары — животные странные, их поведение непредсказуемо. Они не так сильны, как горные пумы, но, в отличие от своих более крупных собратьев, могут проявлять просто чудеса сообразительности и хитрости.

Индейцы шуар любят повторять: «Если, ты чувствуешь, что охота идет слишком легко, что след зверя сам попадается тебе под ноги, то знай: тот, кого ты наметил себе в жертву, уже смотрит тебе в затылок». Сколько же раз ты имел возможность убедиться в верности этой истины!

Помнишь, как поселенцы упросили тебя и ты отправился на охоту за ягуаром? Этот пятнистый кот стал собирать слишком большую дань в виде коров, мулов и прочей скотины, пасшейся вокруг поселка. Колонисты нашли тебя через индейцев и попросили помочь им. Вот тогда-то ты и получил возможность убедиться в невероятной хитрости и изворотливости больших диких кошек. Пожалуй, раньше у тебя еще не было такой тяжелой и долгой охоты. Сначала зверь позволил тебе засечь его след, затем стал уходить, не слишком отрываясь, уводя тебя к отрогам хребта Кондора. В тех краях джунгли сменяются более низкорослой растительностью — идеальный ландшафт для кошки, умеющей сливаться с землей. Поняв, что попал в заготовленную зверем ловушку, ты попытался уйти обратно в лесную чащу. Ягуар тотчас же отрезал тебе дорогу, показавшись в густой траве на какую-то долю секунды, не дав при этом тебе времени хотя бы присмотреться к нему, не говоря уж о том, чтобы вскинуть ружье. Ты выстрелил два или три раза наугад, однако ни один из этих выстрелов не попал в цель. Только отдышавшись и перезарядив ружье, ты вдруг понял, что большая кошка сознательно изматывала тебя, перед тем как наброситься. Зверь давал тебе понять, что он умеет ждать и даже знает — патронов у тебя осталось всего ничего.

Это была достойная борьба, схватка двух равных противников. Ну что, старик, не забыл, чем все закончилось? Ты спрятался в засаде, причем сделал вид, что ждешь появления противника только с одной стороны. Затем потянулись долгие часы ожидания. Часы обернулись днями. Ты ждал и ждал, практически без движения, лишь изредка хлопая себя по щекам, чтобы прогнать сон. Так прошло три дня. Три дня ты и твой противник терпеливо ждали. Наконец ягуар успокоился и почувствовал себя в безопасности. Он бросился на тебя, как ему казалось, совершенно неожиданно, и тем неожиданнее для него оказалась твоя готовность к нападению. Да, старик, это ты хорошо тогда придумал, и не только придумал, но и осуществил. Три дня пролежать на земле в засаде почти без движения с оружием наготове — на такое способен далеко не каждый, и уж тем более почти никто из тех, кто гордо именует себя охотником.

Почему ты обо всем этом вспомнил? Почему эта тигрица заставила тебя погрузиться в раздумья? Может быть, потому, что вы чем-то с нею похожи? Убив четверых тебе подобных, она наверное знает о людях столько же, сколько ты о ягуарах. Хотя, может быть, ты о ней знаешь меньше, чем она о тебе. Племя шуар практически не охотится на ягуаров. Их мясо несъедобно, а шкуры одного такого животного хватает на то, чтобы изготовить несколько сотен прекрасных украшений, которые служат долгие годы и передаются из поколения в поколение. Шуар. Хотел бы ты, чтобы один из них был сейчас с тобой рядом? Ну конечно, и не просто кто-нибудь, а твой единственный настоящий друг — твой названный брат Нушиньо.

Ну что, дружище, пойдешь со мной на охоту? Индеец наверняка откажется. Плюнув перед тобой на землю много раз, подтверждая таким образом, что говорит истинную правду, он скажет, что ему это неинтересно. Охота — не его дело, особенно такая. Ты охотишься как белый. У тебя есть ружье, и звери, в которых ты из него стреляешь, умирают в мучениях и боли. Когда же в них стреляют из духового ружья, они не мучаются, а просто засыпают, только почему-то очень крепко. Затем Нушиньо объяснит тебе, что народ шуар убивает просто так, без разбора только ленивцев — действительно самых ленивых на свете животных, которые целыми днями неподвижно висят на деревьях. За что же вы их так, дружище? Что плохого вам сделали эти ленивцы? Они ведь и мухи не обидят. Прежде чем ответить, твой названный брат Нушиньо напряжется и постарается погромче пукнуть, чтобы за этим звуком ни один из ленивцев не подслушал его слова. Затем, исполнив этот ритуал, он оглянется вокруг себя и скажет, что давным-давно один вождь из племени шуар вдруг стал совсем другим — злым и кровожадным. Он убивал соплеменников просто так, безо всякой причины. Тогда старейшины приговорили его к смерти. Тьнаупи — так звали кровожадного вождя — увидев, что его окружают, бросился бежать. На ходу он произнес заклинание, которое должно было помочь ему уйти от погони. Все знали, что вождь умеет колдовать, и ждали, что он превратится в какое-нибудь быстроногое животное, догнать которое в сельве будет очень трудно. Он же, наоборот, превратился в медлительного ленивца, мимо которого преследователи пробежали, не обратив на него никакого внимания. С тех пор народ шуар ищет ушедшего от погони Тьнаупи, чтобы исполнить завет старейшин племени, приговоривших его к смерти. А поскольку ленивцы для людей все на одно лицо, то шуар и убивают их всех подряд, как только увидят.

Говорят, что так оно все и было, скажет Нушиньо и, сплюнув в последний раз в подтверждение своих слов, развернется, чтобы уйти. Да, индейцы племени шуар всегда уходят после рассказа, считая, что вопросы порождают ложь.

И откуда все эти мысли? Да ладно тебе, Антонио Хосе Боливар, можешь не притворяться, что тебе не страшно. Конечно страшно, когда воспоминания, как дикие звери, наваливаются на тебя целой стаей, сразу со всех сторон. Так неужели страх уже овладел тобой и ты ничего не можешь сделать, чтобы изгнать его из своей души или хотя бы скрыть на какое-то время от себя и противника? Если это так, то, значит, глаза страха уже впились в тебя своим не знающим жалости взглядом. Они видят тебя насквозь, как ты видишь пробивающийся сквозь щели в соломенной крыше первый свет начинающегося утра.

Выпив несколько чашек крепкого черного кофе, Антонио Хосе Боливар Проаньо стал готовиться к решающей охоте. Для начала он растопил несколько свечей, окунул имевшиеся у него в распоряжении патроны в расплавленный воск и просушил, держа за края гильзы двумя пальцами. Таким образом на каждом патроне оставался тонкий слой воска, и можно было не опасаться, что они промокнут, даже если окажутся в воде — если он, например, уронит их либо вынужден будет перебираться через какую-нибудь речку вплавь или по глубокому броду.

Остатками растопленного воска он тщательно смазал себе лицо, наложив несколько дополнительных слоев на брови. Воск образовал над его глазами что-то вроде водонепроницаемого козырька. Так он значительно уменьшил вероятность попадания в глаза дождевых капель, если со зверем ему доведется встретиться не в чаще леса, а где-нибудь на открытом месте.

Наконец, пройдясь в последний раз точилом по лезвию мачете, он вышел из дому и углубился в лес в поисках следов.

Антонио Хосе Боливар Проаньо начал с того, что отсчитал примерно двести шагов в направлении на восток от дома. В эту сторону уходили следы, оставленные зверем накануне.

Добравшись до намеченной точки, он пошел по дуге на юго-восток, стараясь держаться от дома на одном и том же расстоянии.

Вскоре он наткнулся на то место, где трава оказалась не только примята, но и вдавлена в грязь чем-то тяжелым, но мягким. Здесь, судя по всему, самка затаилась и пролежала некоторое время перед тем, как начать пробираться к дому. Такие пятна придавленной травы попадались ему через каждые несколько сот шагов, а затем ушли в сторону, ближе к склону холма.

Оставив эти давние следы, Антонио Хосе Боливар решил сосредоточиться на поисках более свежих свидетельств пребывания зверя в окрестностях фермы Миранды, Удача ли улыбнулась ему или дал себя знать многолетний опыт, но вскоре он обнаружил под листьями дикого банана на голой земле отпечатки лап. Следы были крупные, с кулак взрослого мужчины. Присмотревшись к ним повнимательнее, старик сумел сделать кое-какие выводы не только о размерах, но и о поведении своего противника.

Тигрица не охотилась. Судя по неровным краям отпечатков ее лап, она вела себя совсем не так, как подобает кошке, выслеживающей добычу. Она дрожала как в лихорадке, стремясь добраться до людей как можно скорее. Нет, это была не охота. Уверенная в себе, снедаемая нетерпением самка ягуара знала, что противник не превосходит ее ни умом, ни умением.

Старик представил себе огромную дикую кошку: гибкое сильное тело, ходящие ходуном от возбужденного дыхания бока, напряженные, чуть прищуренные, словно в презрительной гримасе, глаза, длинный хвост, нервно подергивающийся от предвкушения кровавой потехи.

— Ну что ж, зверюга, как ты двигаешься, я уже понял. Осталось только выяснить, где тебя искать. — С этими словами старик обратился к сельве. Та промолчала, ответив ему лишь шумом дождя.

Расширив радиус поиска, он отошел довольно далеко от центра круга и оказался на небольшой возвышенности. С ее вершины, несмотря на пелену дождя, открывался отличный вид на уже осмотренный им участок леса. Плотная трава, колеблемая легким ветерком и дождем, ходила волнами подобно воде на поверхности большого озера. В такой охоте лучше быть в самой густой непролазной чаще, подумал Антонио Хосе Боливар, вспомнив, как охотился на ягуара в предгорьях хребта Кондора. В лесу, по крайней мере, ты на равных с противником, а здесь любая крупная кошка получает перед тобой огромное преимущество, имея возможность напасть из травы, практически прямо у тебя из-под ног, незаметно подобравшись почти вплотную к тебе. Подумав, Антонио Хосе Боливар решил спустился с холма не по дуге, а напрямую, строго в западном направлении. Он рассчитывал, двигаясь в ту сторону, скоро выйти на берег Якуамби, протекавшей неподалеку от дома погибшего Миранды.

Незадолго до полудня дождь прекратился. Заметив это, старик не на шутку встревожился. Дождь ему сейчас был нужен как никогда. Стоило воде перестать падать с неба, как она тотчас же начинала испаряться, и сельва тонула в поднимающемся от земли густом тумане, в котором человек не видит дальше собственного носа и едва может дышать.

Неожиданно миллионы серебристых иголочек одновременно проткнули зеленый полог крон деревьев. Острые солнечные лучи вонзились в землю. Старик по редкостному невезению оказался прямо под разрывом между тучами, и теперь лес вокруг него радовался редкому клочку синего неба и осветившему все вокруг солнцу. Антонио Хосе Боливар даже протер глаза — так слепил их отраженный миллионами капель солнечный свет. Проклиная все на свете, он стал продираться сквозь бесчисленные радуги туда, где царил ставший уже привычным за время сезона дождей полумрак. Главное было выбраться на безопасное место, прежде чем над лесом поднимется предательская дымка.

Именно в эту минуту он ее и увидел.

Обернувшись на шум падающей с листьев воды, он увидел самку ягуара метрах в пятидесяти от себя.

Зверь шел неспешно, чуть задрав морду и похлестывая себя по бокам хвостом. Старик прикинул, что от кончика этого самого хвоста до носа в тигрице было добрых два метра, и если бы она встала на задние лапы, то оказалась бы выше любой овчарки. Скрывшись на мгновение за кустами, животное почти тотчас же снова показалось ему на глаза. На этот раз зверь двигался уже не на юг, а в обратном направлении — почти строго на север. «Этот трюк я уже знаю», — ухмыльнулся старик и, привстав на цыпочки, прокричал во весь голос:

— Хочешь перехватить меня здесь? Договорились! Я тебя жду. Только поторопись. Боюсь, что если над лесом поднимется туман, то ты в нем тоже ничего не разглядишь. Так что вперед, я жду тебя!

С этими словами Антонио Хосе Боливар Проаньо подошел к ближайшему дереву и, опершись на него спиной, стал ждать. Обрадовавшись перерыву в дожде, в воздух поднялись целые тучи москитов, стараясь найти не защищенные одеждой и воском места на его теле. Они кусали его в губы, веки, в морщины на шее. Крохотные мошки лезли ему в ноздри, в уши, в волосы. Старик быстро засунул в рот сигару, разжевал ее и намазал табачной массой лицо, шею и руки.

К счастью для него, просвет на небе затянули тучи и дождь полил с удвоенной силой. С дождем к Антонио Хосе Боливару вернулось спокойствие. Он стоял под большим деревом, прислушиваясь к шелесту стекавшей по листьям воды, готовый вскинуть ружье в направлении любого постороннего звука.

Тигрица показалась еще несколько раз, двигаясь неизменно в направлении с севера на юг.

Старик спокойно наблюдал за поведением зверя. Он следил за каждым его движением, чтобы понять, в каком месте непроглядной чащи тигрица развернется, чтобы вновь прийти к исходной точке на севере.

— Что ж ты медлишь? — бормотал он себе под нос. — Я ведь уже здесь, я жду тебя. Я по тебе соскучился. Иди ко мне. Я, Антонио Хосе Боливар Проаньо, готов к встрече с тобой. И не думай, что ты сможешь вывести меня из терпения. Чего-чего, а уж терпения мне не занимать. Ты, конечно, зверь необычный, в этом у меня нет никаких сомнений. Я вот только не могу понять, в чем причина такого странного твоего поведения. Или ты тварь слишком умная, или просто донельзя отчаянная. Почему бы тебе не обойти меня по кругу и не сделать ложный выпад, чтобы спровоцировать на выстрел? Почему ты не заманиваешь меня за собой на восток? Не понимаю. Ты идешь с севера на юг, затем пропадаешь из виду, разворачиваешься где-то к западу от меня и снова выходишь в ту же точку, чтобы опять оказаться у меня на виду. За кого ты меня держишь? Думаешь таким образом перекрыть мне путь к реке? Похоже, что так. Значит, я разгадал твой план. Хочешь, чтобы я отступил, ушел в чащу, где за мной будет удобнее охотиться? Нет, подруга, я не такой дурак. А ты, оказывается, вовсе не так умна, как я предполагал.

Иногда он видел тигрицу по несколько секунд кряду и с довольно близкого расстояния. Несколько раз он даже вскидывал ружье, готовясь выстрелить, но каждый раз опускал оружие, чтобы не рисковать попусту. Он знал, что ему нужно уложить зверя с первого раза. Если картечь только ранит тигрицу, то она не даст ему времени перезарядить оружие. К сожалению, старое ружье требовало починки. В последние годы при нажатии на один курок оно стреляло сразу из двух стволов. На обычной охоте Антонио Хосе Боливар расценивал это не как неудобство, а скорее как индивидуальную особенность своего оружия, порой даже полезную. Другое дело — сейчас. Времени на второй выстрел у него уже не будет. Час шел за часом, и когда стало смеркаться, Антонио Хосе Боливар понял, что план зверя состоял вовсе не в том, чтобы оттеснить его в лесную чашу в восточном направлении. Нет, оказывается, он был нужен кошке именно здесь, на этом самом месте. И она, загадав противнику такую загадку, просто дожидалась темноты.

Старик прикинул, что в его распоряжении остается не более часа. Потом сумерки должны были резко смениться темнотой. За это время ему предстояло уйти с казавшегося таким безопасным склона холма и не только добраться до берега реки, но и найти себе место для ночлега.

Он дождался того момента, когда тигрица, закончив очередной проход с севера на юг, развернулась и скрылась в зарослях. Выждав буквально несколько секунд, он со всех ног бросился бежать по направлению к реке.

Попавшийся ему на пути участок, когда-то расчищенный колонистами под поле, позволил старику выиграть немного времени. Кроме того, бежать по открытой местности можно было с ружьем наперевес, а не заброшенным за спину. Антонио Хосе Боливар прикинул, что при определенном везении он доберется до реки раньше, чем кошка обнаружит его исчезновение и раскусит план его побега. Кроме того, он знал, что на берегу, неподалеку находится заброшенный лагерь золотоискателей, где можно будет переночевать.

Услышав шум воды, он возликовал. Река была совсем близко. Ему оставалось лишь спуститься по откосу, поросшему папоротником. Каких-то пятнадцать метров почти ровного склона — и он в сравнительной безопасности, на берегу. Но в этот самый миг самка набросилась на него.

Увидев, что человек — не то противник, не то жертва — куда-то скрылся, самка, должно быть, пустилась в погоню с такой скоростью, что успела поравняться с бегущим стариком и подойти к нему вплотную.

Ягуар в прыжке опустил на плечи Антонио Хосе Боливара передние лапы, и тот, не удержавшись под такой тяжестью, кубарем скатился вниз по прибрежному откосу.

Не переведя дыхания и не оправившись от падения, старик вскочил на ноги и, выхватив из-за пояса мачете, приготовился к последней схватке.

Стоявшая на краю откоса самка хлестала себя хвостом по бокам, но почему-то медлила с решающим прыжком. Взгляд ее был устремлен на человека, маленькие уши ловили каждый шорох, раздававшийся в сельве, но она продолжала неподвижно стоять на месте.

Не понимая, что случилось с диким зверем, старик не стал тратить время, чтобы докопаться до причин такого странного его поведения. Медленно, стараясь не делать резких движений, он стал пробираться к ружью, упавшему в то время, когда он скатывался по откосу. При этом он тихо, одними губами повторял:

— Почему? Почему ты не нападаешь? Что это за игры? Что еще ты задумала?

Он дотянулся до ружья и поднял его. Вот приклад уже приставлен к плечу, мушка застыла перед глазами. На таком расстоянии он не промахнется.

Все это время самка, стоявшая над Антонио Хосе Боливаром, не сводила с него глаз. Вдруг она устало и тоскливо зарычала и легла на брюхо.

Ответом на рык тигрицы был слабый стон, раздавшийся где-то поблизости. Антонио Хосе Боливар все понял и, опустив ружье, пошел на звук. Не прошло и минуты, как старик нашел то, что искал.

Самец оказался меньше самки по размеру и к тому же сильно исхудал. Да что там: если говорить честно, то от него остался лишь скелет, обтянутый кожей. Он лежал, прижавшись спиной к стволу поваленного гниющего дерева. На боку ягуара зияла рана от пули. Зверь едва дышал, и с первого взгляда было видно, что он испытывает страшные мучения.

— Вот, значит, чего ты добивалась, — покачав головой, сказал Антонио Хосе Боливар. Затем, задрав голову, он во весь голос прокричал продолжавшей наблюдать за ним самке: — Чего ты от меня хочешь? Чтобы я добил его? Чтобы он больше не мучился, изводя и тебя своими страданиями?

Жалобно взвыв, самка скрылась за краем откоса.

Старик подошел к умирающему ягуару и погладил его по голове. У зверя едва хватило сил приподнять веко и посмотреть на того, кто пришел избавить его от мучений. Антонио Хосе Боливар аккуратно, не касаясь раны, осмотрел ее и увидел, что несчастное создание заживо сжирают муравьи.

Он приставил оба ствола к груди самца.

— Ты уж извини меня, приятель. Какой же он все-таки сукин сын, этот гринго. Надо же было так испохабить жизнь всем нам.

Он выстрелил.

Старик не видел, что происходило в тот момент с самкой. Не видел ее, но догадывался, как она мучается там, наверху, испытывая боль и горе, вряд ли отличающиеся от тех чувств, что овладевают людьми, теряющими своих близких.

Старик перезарядил ружье и побрел к берегу, не глядя по сторонам и не опасаясь нападения. Пройдя шагов сто, он оглянулся и увидел самку, спускавшуюся по откосу к тому месту, где лежал мертвый самец.

Когда старик добрался наконец до заброшенного лагеря золотоискателей, было уже почти темно. Сквозь полумрак он успел разглядеть, что ливни разрушили сплетенную из тростника хижину. Обеспокоенный, Антонио Хосе Боливар обошел лагерь и, к своей радости, обнаружил неподалеку лежавшее вверх дном на песке каноэ.

Кроме того, в полуобвалившейся хижине он высмотрел мешок с сушеными бананами. Распихав еду по карманам, старик поспешил забраться под каноэ. Галька под лодкой была сухой. Антонио Хосе Боливар с удовольствием потянулся и улегся лицом кверху, чувствуя себя в полном комфорте, а главное, в относительной безопасности.

— А что, старик, нам с тобой еще повезло, — обратился он вслух к самому себе. — Кошка не стала перегрызать тебе глотку, да и скатившись по откосу, ты не слишком пострадал. В наши-то годы такое падение вполне может обернуться переломом, да еще к тому же и не одним. Густые папоротники затормозили падение и сработали как подушка. Вот так-то, Антонио Хосе Боливар.

ружье и мачете он положил по бокам от себя. Под лодкой было достаточно просторно, чтобы встать на корточки и, если понадобится, поменять положение. Каноэ было метров девять в длину, и дно его было сплошь покрыто шрамами от острых камней, через которые ему приходилось переваливаться на речных порогах.

Устроившись, старик съел пригоршню сушеных бананов и не без удовольствия выкурил сигару. Придя в себя после такого дня, он почувствовал, что смертельно устал. Не прошло и нескольких минут, как Антонио Хосе Боливар крепко уснул.

Ему приснился странный сон. Он увидел самого себя как бы со стороны. Все его тело было покрыто переливающимися на солнце пятнами, напоминающими узор на коже питона. Разрисованный таким причудливым образом, он сидел на берегу реки в ожидании галлюциногенного эффекта от выпитой натемы.

Прямо перед ним в воздухе, в листве, на спокойной поверхности воды, в глубине реки шевелилось нечто. Это нечто то и дело принимало самые разные обличья и меняло свою форму так часто, что расслабленные под воздействием колдовского отвара глаза не успевали приспособиться ко все новым образам. Оно становилось то огромным попугаем, то приобретало вид сома гуакамайо, выпрыгивающего из воды и глотающего висящую опасно низко на небе луну. Бухнув обратно в воду, оно вдруг свивалось в несколько могучих колец, переливающихся, как шкура удава, обвившегося вокруг человеческого тела. Это таинственное нечто не имело своей четко очерченной формы. Но чье бы обличье оно ни принимало, его отличительной чертой всегда оставались два янтарных, горящим холодным огнем глаза.

— Это твоя смерть, которая ускользает от тебя, чтобы вернуться и застать тебя врасплох. Если она ведет себя таким образом, это значит, что время твоего ухода еще не настало. Выследи ее, догони и убей, — нашептывал ему колдун-шуар, натирая его лежащее на земле тело холодным серым пеплом.

Тень с горящими глазами заметалась из стороны в сторону. На какой-то миг она отступила, стремительно скрывшись за неясной и в то же время такой отчетливо-близкой линией горизонта. Как только она исчезла, привычный мир вернулся на свое место. Даже яркие, сверкающие, как разноцветные фонарики, птицы защебетали, наполнив пространство своими немудреными песенками о счастье и любви. Но бесформенная тень опять накрыла сельву, представ на этот раз в виде огромной грозовой тучи, пролившейся на землю дождем из сверкающих янтарных глаз. Антонио Хосе Боливар даже во сне ощутил, как его бьет лихорадка, как подгибаются ноги и опускаются руки, как страх парализует тело и душу. Ему хотелось кричать, но крысы страха уже выгрызли ему язык своими острыми зубами. Ему хотелось бежать, но клубки тонких извивающихся змей опутали его ноги. Больше всего на свете он желал добраться до своего дома и, ворвавшись в пространство портрета, на котором он был изображен с Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало, забыть навсегда эту полную жестокости землю. Но янтарные сверкающие глаза все вставали и вставали перед ним, преграждая путь. Вот и сейчас очередная пара сверкающих глаз повисла над ставшим его крохотным домом каноэ. Утлое суденышко зашевелилось, впиваясь бортами в прибрежный песок и гальку под тяжестью все той же бесформенной тени, навалившейся на деревянную оболочку, ставшую для Антонио Хосе Боливара второй кожей.

Задержав усилием воли дыхание, он заставил себя проснуться. Так и есть: сновидение обернулось кошмаром наяву. По дну лодки от носа до кормы прогуливалась гигантская кошка. Каноэ было отполировано водой и речным песком за долгие годы службы, и зверю приходилось впиваться в дерево когтями, чтобы удержаться на полукруглой долбленке. Над самым ухом старика слышалось его беспокойное дыхание.

Журчание воды в реке, шелест дождя и шаги зверя — вот и все, что связывало Антонио Хосе Боливара с внешним миром. Новый поворот в поведении противника заставил старика собраться с мыслями. Кошка уже неоднократно продемонстрировала человеку свой ум, и он, в свою очередь, прекрасно понимал: она вовсе не рассчитывает на то, что он примет вызов и вылезет из укрытия, чтобы сразиться с ней в ночной тьме.

Что же она задумала на этот раз? Может быть, не зря шуар называли запах больших кошек запахом смерти? «Ягуар впитывает в себя запах своих жертв — былых и будущих. Этот запах присущ многим людям, только они до поры до времени об этом даже не подозревают». Сквозь тонкое исцарапанное днище каноэ резко запахло чем-то кислым. Старик все понял.

Обезумевшее животное метило его, как ягуары обычно метят свою добычу. Она уже похоронила его, посчитав своей жертвой еще до того, как он сошелся с ней в последней смертельной схватке.

Потянулись долгие часы напряженного ожидания, пока наконец старик не стал различать контуры своего крохотного и ненадежного убежища.

Все оставалось по-прежнему. Он все так же лежал под старым каноэ, сжимая в руках ружье, а зверь все так же ходил взад-вперед по днищу лодки, и лишь изменяющийся ритм его шагов свидетельствовал о том, что терпение его на исходе.

Под лодкой стало еще светлее. Судя по всему, дело шло к полудню, когда Антонио Хосе Боливар почувствовал, что тигрица спрыгнула с каноэ. В следующую секунду новый, непривычный и явно не предвещающий ничего хорошего звук донесся сбоку. Старик понял, что самка подкапывается под борт лодки, решив таким образом добраться до человека, отказавшегося принять ее вызов.

Старик быстро перебрался в противоположный конец каноэ и сделал это как раз вовремя, чтобы избежать когтей, когда зверь уже просунул лапу под борт и сделал взмах вслепую.

Антонио Хосе Боливар поднял голову, приставил приклад к плечу и выстрелил.

Он успел увидеть кровь, брызнувшую из раненой лапы. В ту же секунду его правую ступню пронзила острая боль. По всей видимости, он ошибся, недостаточно раздвинув ноги при выстреле, и несколько дробинок вонзились ему в пальцы ноги и в подъем.

Они были равны — оба раненые.

Старик услышал, что зверь отходит от лодки. Воспользовавшись мачете как рычагом, он чуть-чуть приподнял один борт и в узенькую щелку разглядел тигрицу, сидевшую на песке метрах в ста от каноэ и зализывавшую рану на лапе.

Тогда Антонио Хосе Боливар перезарядил ружье и одним решительным движением отбросил старое каноэ в сторону.

Встав на ноги, он застонал от боли в раненой ступне. Зверь замер от неожиданности, а затем прильнул к земле, готовясь к прыжку.

— Ну что? Вот я, перед тобой! — крикнул Антонио Хосе Боливар. — Хватит играть в прятки! Давай покончим с этим балаганом раз и навсегда.

Он не узнал своего голоса и, пожалуй, даже не смог бы сказать, прозвучали ли эти слова на испанском или на языке индейцев шуар. В следующий миг кошка пятнистой стрелой бросилась на него, не обращая внимания на раненую лапу.

Старик опустился на одно колено, а зверь, набрав скорость, за пять-шесть шагов до человека оттолкнулся и прыгнул, нацелив на врага когти и зубы. Какая-то неведомая сила заставила Антонио Хосе Боливара дождаться момента, когда тигрица достигнет высшей точки своего прыжка. Он нажал на курок, зверь на мгновение завис в воздухе, потом его тело за долю секунды изогнулось и рухнуло на землю, изрешеченное двойным зарядом.

Антонио Хосе Боливар Проаньо перевел дыхание и медленно встал на ноги. Хромая, он подошел к мертвому зверю и содрогнулся, увидев, насколько изуродовано его тело. Широкая грудь ягуара представляла собой сплошное месиво, а в развороченной спине торчали обрывки внутренностей и сдувшиеся неподвижные легкие.

Самка была даже крупнее, чем ему казалось на расстоянии. Несмотря на худобу, она все равно оставалась прекрасным, грациозным, полным сил зверем, настоящим шедевром, созданным самой природой, творением, которое невозможно воспроизвести ни на словах, ни в красках, ни даже в мыслях.

Не обращая внимания на боль в раненой ноге, старик опустился перед мертвым зверем на колени, погладил шелковую шкуру и заплакал от стыда, от презрения к самому себе. Нет, он не считал себя победителем в этом жестоком поединке.

Слезы и дождь застилали ему глаза, пока Антонио Хосе Боливар тащил мертвого зверя к реке. Несколько шагов от берега — и вот уже быстрое течение подхватило тело ягуара-людоеда и понесло его в глубь сельвы — туда, куда еще не ступала нога белого человека, оскверняющего все вокруг себя. Вода понесет свою ношу все дальше и дальше, до Амазонки, где прекрасную шкуру хищника изорвут в клочья острые зубы порогов, но зато она не станет добычей стервятников.

После этого старик швырнул в воду ружье, и железная тварь, столь ненавистная всем обитателям сельвы, бесславно пошла ко дну.

Антонио Хосе Боливар неторопливо вынул изо рта вставную челюсть, завернул ее в носовой платок и, не переставая проклинать гринго, ставшего виновником трагедии, алькальда, золотоискателей — всех тех, кто своим присутствием оскверняет девственную чистоту так любимой им амазонской сельвы, — ударом мачете срубил толстую ветку и, опираясь на нее, зашагал по направлению к Эль-Идилио, к своей хижине, к своим книгам, в которых говорится о любви — говорится словами столь прекрасными, что они порой заставляют забыть о варварской натуре человека.

Артаторе, Югославия, 1987 — Гамбург, Германия, 1988

Примечания

1

В странах Латинской Америки ягуаров в просторечии часто называют тиграми.

2

Атауальпа (1500–1533), верховный инка, правитель Тауантинсуйу, государства, занимавшего территорию современных Перу, Боливии, Эквадора, севера Чили и северо-запада Аргентины; был казнен испанскими конкистадорами.

3

Повесть для детей «Сердце» итальянского писателя Эдмондо де Амичиса (1846–1908) пользовалась большой популярностью на рубеже XIX и XX веков.

4

Флоренс Баркли (1862–1921), английская писательница, автор сентиментальных романов.

5

Надпись на американской одноцентовой монете «One cent» вполне естественно ассоциируется у героя с его собственным именем, которое по-испански пишется «Onecén».

Content

Луис Сепульведа
Старик, который читал любовные романы

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания