Валерия Пустовая

Ода радости

© Пустовая В., 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Вместо предисловия

Что тут скажешь?

Дочери теряют, матери обретают.

Это в порядке вещей.

Разве дочь – не та, что однажды потеряет мать?

И разве мать – не та, что без конца обретает, родив?

Это – нормально. И, в конце концов, это хорошо, если так, если не наоборот.

И если не разом, в один и тот же, и прекороткий, как видится теперь, отрезок времени пришлось и потерять, и обрести.

Впрочем, и такое бывает. Что же тут необычного? А я и не собираюсь рассказывать вам что-то необычное. Я не верю в случайности, фарт, проклятия, ловушки судьбы. Хотя и у меня не хватит сил сказать, что все вышло так, как надо.

Нет, мне не надо – так. Не было надо, чтобы долгожданный ребенок от наконец полюбившегося мужчины родился в тот год, когда мамина участь стала явной, скорой и неотвратимой.

Но так случилось, что жизнь моя повернула разом на зиму и лето, будто разбежалась двумя солнцами.

Эта книга тоже и росла, и никла. Она о самом драгоценном – и горестном.

В ней много мелочей, но нет случайностей.

В ней два солнца, но жизнь одна.

Я хочу рассказать вам не об утрате и даре, не о горе и счастье.

А о том, как не сумела их разделить.

И это тоже – нормально. И это – хорошо.

Одна

В свете точки

Сегодня, когда моей бабушке в Киргизии исполнилось девяносто лет, а ее дочь шестидесяти шести лет похоронили на подмосковном кладбище рядом с ее же сыном, нашедшим вечный покой девять лет назад, я думаю о времени. О том, что в романах-то я люблю такой поворот: время истекает, и пересыхает роман, и пуст исток событий. Это момент, когда в книге кончается ресурс действия. Герои еще трепыхаются, еще надеются вывернуться и подогреть интригу, перетоптаться и выскочить в новую главу жизни, но автор торопит кульминацию и развязку. Это пора, когда возможности перерождаются в рок, намерения – в судьбу, догадки – в знание, с которым маяться в эпилоге и далее везде. Это созревание невысказанных желаний, это разлитие вскрытой крови, это опадание плодов, вспревших от приливов надежд и печалей.

Наше последнее с мамой лето в Киргизии я торопилась перелистнуть. Со всеми его привычными радостями – базары-горы, кафешки-барашки, арыки-алычи – все это не менялось из года в год и тем пленяло, но и держало в плену: ведь и в жизни моей ничего не менялось. И про последнее мое лето с мамой на отдыхе я не запомнила ничего особенно хорошего, потому что все хорошее было как всегда. А вот моя тревога осела в памяти, как самый дурной поступок.

Я хотела оказаться с мамой в Москве, и на новых условиях. Взрослой дочерью, встречающей ее пирогом и внуком, приведшей в дом мужчину, на которого мы с ней можем наконец положиться. Маме домой был куплен кухонный диван, такой удобный, что режет, как вспомнишь о ее страданиях, когда с него уже почти не вставала.

Я уехала из Киргизии, а она осталась. На первый свой полный год у бабушки, в изнанке спелого лета, в Венеции зимой. Слышала я, есть в Киргизии такая долина смерти, куда не стоит соваться в морозы, иначе застрянешь и пропадешь. Я никогда не видела этого места, но сегодня, думая о маме в зимней Азии, я представляю себе этот заснеженный капкан за окнами уютной двухкомнатной квартиры в кирпичном доме, в хорошем районе у парка, с видом на набережную сухого арыка, с вечной новогодней елочкой в углу и гирляндами старых родственных открыток по стенам под портретами дедушки и дедушки Ленина. Когда бабушка – впервые за много десятилетий – позвала маму остаться и позаботиться о ней, мама попала в ловушку. Она провела год в стране своего детства, где когда-то был союзный рай, а сегодня платят мукой и консервами за голоса на выборах, торгуют никому не нужными русскими книжками на барахолке вдоль заброшенной железной дороги и выстаивают первые маленькие очереди за фастфудом. В домах спилены батареи: за отопление запрошено столько, что проще сдать на металлолом. Бабушка боится ставить обогреватель: розетки изношены, чинить некому; при мне когда-то вызывали электрика – пришли три матерых пьяных киргиза и толком ничего не сделали. Холода стоят российские, и до апреля не прибывает тепла. По стране прокатывается волна бытовых пожаров. Мама кипятит воду на единственной плитке, переодевается дома в пальто и сапоги и занимается самолечением в холодной воде.

Я страшно боялась, что к ней там вернется старое заболевание бронхов, но обошлось. Мама страшно не хотела бросать выгодную подработку няней – у знакомых, да в центре города, с неполной неделей, но обошлось. Ее подопечная уехала на родину папы, во Францию. Мы радовались такому удачному совпадению: теперь маму ничего в Москве не связывает, нет повода для метаний, Бог так славно все устроил.

Когда вышло так, как хотел, тебе это кажется преисполненным смысла: в мире появляется логика – твоя собственная, но ты приписываешь ее высшей силе. Когда все так, как хотел, ты хвалишь себя за то, что живешь в ладу с Провидением. Не вываливаешься и не торчишь, не вопиешь, не ропщешь.

Потом один из врачей, туманно обосновывая отказ в операции, скажет ей: «Вы слишком долго где-то ходили…» Ясно где: мама целый год ухаживала за бабушкой, не нуждавшейся в уходе, отвоевывала у нее право полистать интернет и поспать днем, когда сморит, помыть пол и выбросить старые тряпки – бабушке, как и мне, хотелось пожить с мамой на своих условиях. Как бы то ни было, мама отдала дочернему долгу год, и разве это не достойно награды?

Потом я открою ее переписку со старым другом и прочту: «Выбора у меня нет». И вспомню, как жаль ей было застрять в чужой уже стране, когда в Москве так много недосмотрено, недоделано. Ей не хотелось проживать еще сильные свои годы там, где даже в библиотеку не запишешься: требуют оставить в залог местную ID-карту, а главное развлечение – базаровать. Весь год мы с мамой развлекались: обсуждали вытачки и оборки, длину и цвета, и она никогда не называла цвет правильно – так, как я бы его назвала, и было много смешной путаницы, и мешок в обратную дорогу рос, а мама, по привычке своей экономить, еще раздумывала, брать ли до аэропорта в соседнем городе такси, но я уговорила, и когда она переступила порог и я увидела, кто привез мне огромный тяжелый мешок замечательных, недорогих, теплых, нужных вещей, в которых я теперь что ни день, – …

«Мама должна быть мягкой», – всегда шутила я. И гордилась, что мама моя кругла, и забывала юные ее фотографии, где высокая грудь и талия, какой у меня не будет вовек. Теперь я помню только на ее опавшем лице большие круглые глаза – доверчивые и удивленные, как у заблудившегося в ночи ежика.

Выбора нет, считала мама, и я вслед за ней. Я люблю ситуации, когда выбора не остается и не надо мучительно выбирать, потому что единственно правильное дано. И только теперь задумалась, откуда берется такая определенность решения. Если нет выбора, значит, есть глубокое и скорое внутренне согласие на то, что дано. Даже долг оставляет выбор: должен ли ты – сам ведь и решаешь. И мама решила, что должна.

Хотя никого из других моих знакомых женщин ее возраста нельзя было бы подписать на год жизни в таких условиях. Их внутренний компас стрельнул бы, отворачивая. Но мамина чуткость к себе сломалась давно.

«Была цветущая женщина, а теперь посмотри – как из концлагеря», – сетовала она, а я рада была узнать, что она все-таки считала себя цветущей, хотя отвергала маркие белые пуховики, жалела кожаное пальто, ленилась подкрашиваться, не терпела гладить. Больная, она вдруг стала на некоторое время стройно выглядеть и изящно одеваться, пила из чашечки с блюдцем, как, призналась, всю жизнь мечтала и не пила, покупать телепрограмму в журнале «7 дней» и удивляться себе, почему экономила на нем раньше.

И зачем я сетую на год в Киргизии, прошедший без диагностики и лечения, если знаю, что, будь даже мама в Москве, мне ох и не сразу удалось бы уговорить ее пойти к врачу.

Фантазии о том, как бы вы провели свои последние дни, утешают только молодых и здоровых. Мне тоже грезился Неаполь или Прага с мамой, но стало бы у нее сил до ванны дойти.

Не покупайте, говорит, больше такое здоровенное средство для посуды. Лежу, целыми днями только его и вижу.

Наше время начало пересыхать весной, когда я, отойдя немного из-под сени старого замкового парка в Шотландии, узнала от коллеги по Скайпу о том, что журнал, где я проработала больше десяти лет, лишится дома и едва сводит концы с концами. В тот же день в Фейсбуке прочла, что умер долго боровшийся с болезнью муж писательницы Анны Старобинец.

Я хотела изменить себя, но чтобы мир вокруг ждал меня прежним, как брошенная в обед детская. Как будто время течет не для всех. И снова думала, как хорошо устроил Господь: вот ведь и выигранный по конкурсу отдых в Шотландии перед, пугали, материнской страдой. Я оплатила курс у психолога, чтобы никакие зацепки в прошлом не помешали мне всей полнотой сердца принять накатывающее счастье.

И я была счастлива, да. Все эти полгода с мамой в Москве, от 15 июля, когда ее встретил в Домодедове мой муж, до 25 января, когда я увидела последнее, рефлекторное движение ее рта, я жила счастливо, как во сне о том, что сбылось заветное: в доме есть мужчина, чтобы опереться, и сын – радоваться, и мама – показывать мои достижения и видеть, как она ими довольна. Горю тесно в наших счастливых, до краев наполненных заботами днях, оно затаилось, замылилось сериалом «Коломбо», заелось овсянкой и курочкой, сомлело в груде стираных маленьких одежд, уснуло под свет улыбок. Эти полгода мы жили как обычно – я прочитала в интернете, что это вернее всего. Мама сердилась на мужа, сидевшего в смартфоне во время еды, я возмущалась ею, откинувшей мои волосы от лица ребенка, муж терял терпение оттого, что ему не позволяют самому решить, когда мыть посуду. Она запрещала мне носить слинг и ехать с ребенком на вещевой рынок, я отбирала у нее копченую колбасу. Мы обсуждали литературные новости, посмеивались над сценаристами британского сериала, принимающими нас за дураков, удивлялись иным вопросам к батюшке на канале «Спас». В наш самый последний вечер дома мы сплетничали про номинации НацБеста, хотя впору было схватить ее за мизинец и сидеть, лбом вжавшись и повторяя: «Мама, мамочка», но так мы уже провели день до того.

Днями было сухо и тепло, и только во сне – два раза помню достоверно – я рыдала от горя, в голос, до встряски в груди.

Я просила у нее прощения, а она отвечала: «Да ну, сколько и я по молодости глупостей делала, вот, скажем, когда эту квартиру дали, не хотела в ванной ручку к стене прикручивать – зачем мне, думала, я и так, – а теперь без нее ни залезть, ни вылезти».

Я обозналась в кульминации. Весь этот год, пока мама жила у бабушки, я восходила, охотясь за шотландскими овцами и тенями в своем прошлом, не к материнскому свету, а к сиротской мгле. Кто-то свыше знал, для чего на самом деле скоплены были мои телесные и душевные силы. Кто-то свыше знал, зачем именно сейчас у меня родился сын.

Он был с нами с первых минут горя, когда я с ним на руках поднялась на второй этаж диагностического центра «Инвитро» и узнала, что отныне держу в руках две жизни, нуждающиеся во мне почти с равной интенсивностью. Я гуглила пестушки-потешки и проценты выживаемости. Мы волновались, как на гонках, оставляя его одного для безболезненных, но нудных процедур, которые маме приходится выполнять через день. Раз в автобусе мы с мамой заспорили о квотах на лечение и в нервах едва не упустили коляску на выходе. Мы прятали от него шотландский плед, редкостно яркой расцветки, которую я для мамы едва разыскала: он любил общипывать его, и мы боялись, что наестся шерсти.

«Пойду посмотрю на Буличку и тогда усну спокойно», – бывало, говаривала она, прозывая внука в честь слова «забульбулькал», тут же ею самой для него и придуманного. С тех пор имя Булка приходит мне на язык куда скорее, чем его настоящее.

Он показал себя большим другом. Работал переключателем: прогонял холодную враждебность диспансеров, развеивал страх перед новыми симптомами ухудшения, тянул на себя мысли. Широко улыбался ей и не замечал, как она изменилась, и у нее отлегало от сердца: что, ты меня не боишься? Хватал за руку, в которую она приучила его утыкаться, чтобы заснуть, а теперь только и могла, что протянуть навстречу. Я до последнего подкладывала его к ней на диван, и она говорила слабо, но уверенно: «Не бойся, не упущу» – и держала хоть ногой.

На простыне с романтичным принтом в лодочках, выданной сестрой-хозяйкой, он провел с нами в хосписе полтора дня. На последних ее минутах крепко спал, а затем сразу проснулся и – привычно, но тут так вовремя – заныл.

«Я теперь надеюсь, что буду смотреть на вас оттуда. На Люличека – пауза – и на Люлечку», – сказала она, перешивая еще одно имя внуку из моего старого, домашнего, и я, отвернувшись, заплакала: она надеялась, что приедет на пару месяцев подлечиться и укатит обратно к бабушке, она надеялась, что не станет инвалидом, она надеялась, что вылечат, – в стольких своих надеждах она обманулась, так трудно поверить, что хоть этой суждено оправдаться.

Я не могу спокойно слушать детскую песню «Сюрприз». Каждый новый день приносит нам новую напасть, тело сбоит то там, то тут, круг возможностей сужается, скачущая кривая желаний вытягивается в лежанку. В декабре, когда окончательно решено, что новой химии ей не выдержать, мама впервые просит: «Господи, дай хоть пожить». Но уже подступает неделя, отнявшая у нас завтра. Все эти месяцы мы откладывали прощальные разговоры, перебивая печаль хлопотами о том, что под носом, и вот когда мама, велев перебрать две коробки своих лекарств, наконец готова – «завтра все позаписываем, поговорим…» – наутро оказывается, что грудь ей заложило одышкой. «Так много воздуха, а мне не хватает, Господи, дай хоть подышать». А когда я, накануне протоптавшись до вечера в палате и дома толком собравшись, чтоб засесть еще на день, примчалась в хоспис к врачебному обходу, мама уже была без сознания.

Никто не знает, как окончит жизнь, но потом кажется, что можно было и догадаться. Бог ревнив, говорят, и бьет туда, где теснее привязан к миру. Я смотрела, как у мамы отбирают ее последнее утешение – потрапезничать весело, понабрать вкусностей, поделиться лучшим на столе. Вот они, наши гастрономические вехи к прощанию.

Пирог с вишней, с которым я бегу к ней из лавки «Караваев» и плачу, потому что он не то, что может ей помочь, но то, что я могу для нее сделать. Креветки на гриле в новой районной кафешке, где мама успела напоследок посидеть в зеркалах и светском общении. Сервелат «татарский», купленный в мордовской лавке, которого она откусила колесико, поприветствовав: «Я так соскучилась». Натуральные малиновые конфеты, которые принесла ей, чтоб хоть немного подсластить унылую диету, она схватила радостно, но вскоре выпустила, пожалившись: косточка там, говорит, внутри, такая колючая. Четыре сырника, на которых маме пришлось дожидаться нас до самого вечера: мы ушли за покупками, думая, что она сама возьмет себе что-нибудь из холодильника, но сил встать и погреть не хватило, и вечером она сказала с обидой отлученного от груди малыша: «Уйду от вас, вы меня не кормите!» Селедочный торт под Новый год, для которого она, собрав силы, встала и почистила вареные овощи и иваси, а я от усталости и спешки выбросила банку с рассолом прямо в мусорное ведро, и пакет протек, и игровой мат ребенка забрызган, и в ванну он не помещается, и я выношу торбу с грязным бельем и со зла толкаю дверь ногой – и попадаю в стеклянную вставку, и сижу под разбитой дверью, рыдая, что вот маме как будто сегодня лучше, что она хотела мне помочь, а я опять по своей глупости и нетерпению все испортила. Протеиновые бутылочки с ванилью для питания ослабленных, которые мама называла «моя мишка» и говорила: «моя любимая пришла» – с такой нежностью, что я всякий раз обманывалась: про меня? Краб камчатский и лимонад, которых вдруг запросила в свой последний день дома, – лимонад едва пригубила и деликатес, едва клюнув, отодвинула: «Не хватало еще крабом блевать». В хосписе она скажет: «Как у вас вкусно готовят», хотя речь пойдет о протертых макаронах и котлете, и предложит мне: «Попробуй!» – как всегда предлагает самое вкусное. Я кормлю ее с ложки, будто ребенка прикормом. Она спросит, что это, и скажет задумчиво: «Ну да, это по мне, а то я на лошадь уже пересела…» – я не сразу пойму, что в виду она имеет конскую колбасу, которая от тоски по обильной и острой еде ей даже приснилась.

Это была ее, видимо, последняя шутка. Впрочем, нет: последней придется признать тот факт, что ушла она в Татьянин день. Мы часто прикалывались над тем, что в жизни ее, что ни знакомство, всюду встречают Татьяны.

Это был и день восьмидесятилетнего юбилея Высоцкого, чьи песни в кустарном еще, слепом издании мой отец подарил маме и подписал: «Жене, которая, как и ее кумир, не ищет в жизни легких путей».

Я знаю, как важно мне полюбить легкие пути. Суметь понежиться, положиться, помедлить, отказать, оставить себе – все то, чему не считала нужным учиться она. Но на неделе, когда повторное КТ показало, что химия не подействовала, я впрягаюсь в коляску с малышом и продуктами и в ответ на предложение мужа помочь кричу: «Нетяжело!» – и тащу что есть силы, и чувствую сиротскую эту смелость: вот-вот мне просто не останется для кого себя пожалеть.

Иногда мама отворачивалась от внука: где-то услышала, что пожилым и больным не надо смотреть на маленьких. «Какая чушь!» – говорила я, тем более уверенно, что знала: такая, как она, точно от ребенка не заберет. Когда в московской больнице умирал ее брат, приехавший к нам попытать позднего нового счастья, мама держала его за руку и говорила: «Хочешь – возьми всё!» Брат в поздние свои годы был доморощенным экстрасенсом и, вероятно, понял, что она про энергию.

«Это как колодец, из которого черпают и не вливают», – выскажет психолог свое мнение о заболевании моей мамы. Я тоже черпала, я пила из него при всякой возможности, я приникала к ней, а кто у меня еще был? Она огорчалась, только если отданное ею не шло впрок.

Крестный путь, я чувствую это как крестный путь. Она вернулась домой, чтобы пройти его до конца. Сквозь вопли: «Сдохни меня!», обращенные к Богу, в чьей власти оборвать страшное до срока, через унижение немощью и нечистотой, через измену тела, шатнувшегося под тяжестью беды, и бичевание словом: «Кто только мордой меня не возил», как скажет о медицинских работниках. А главное, через несправедливость – незаслуженность, невольность горя. «Не пожила ни там, ни здесь, никому не помогла… Так с хорошими людьми не поступают». И, как я ни убеждаю ее, что Божий суд свершается не в дачах и здоровых зубах, обильных потомках и заграничных выездах, она верит, что оставлена.

Вся история ее болезни уместилась для меня в один-единственный образ: когда-то я провожала ее к бабушке, и купленные для нее московские конфеты перевесили в багаже, и маме пришлось подхватить полные конфет, рвущиеся пакеты и, трепеща, что окрикнут и не пропустят, пройти на паспортный контроль. Она движется прочь от меня одиноким испуганным ежиком, она обременена тяжелой своей недальновидностью, она надеется, что проскочит, она боится, но тащит запасенное, она идет доверчиво и неприкрыто: ей просто некуда деваться.

Когда она ехала с консультации в диспансере, в метро у кого-то заиграла киргизская песня. И мама заплакала. То, что ожидало ее в родном доме, было так страшно и не нужно ей, что она готова была сей же час уехать на года к своевольной матери и неотапливаемой зиме, лишь бы уехать здоровой.

Но выбора у нее теперь точно не было.

Дальним знакомым в Москве мама велела сказать, что уехала в Киргизию. Дальним знакомым в Джалал-Абаде бабушка велела сказать, что мама осталась лечиться в Москве.

Обе эти версии я поддерживаю. Иначе с чего бы к моему сердцу прилило столько света, покоя и утешения, когда она отошла? «Ну умница, отмучилась!» – прошептала я ей, от души поздравляя и плача, потому что в расставании – как я читала где-то в детстве – большую долю печали принимает на себя остающийся.

В горе утешают только горькие книги. Одна история из книги Анны Старобинец «Посмотри на него» навела меня на светлейшую мысль. Речь шла об обреченном еще в утробе ребенке, рожденном, чтобы счастливо и полно прожить на руках у матери всего день. По сравнению с этим днем шестьдесят шесть лет – какая это богатая, долгая, разнообразная жизнь! Моя мама родилась в Баку, выросла в Азии, училась в Сибири, работала в Москве. Она танцевала и плавала на байдарках. Она делала мостик до сорока. Она была одним из первых советских программистов и работала в Госплане, и я играла там, не подозревая, в пелевинского принца. Она одна вырастила дочь, но всю жизнь у нее отбою не было от поклонников. Она побывала в Италии и Париже. Она ходила со мной на «Дебют», Пушкинскую премию, новогодние вечера «Октября» и, однажды, на «Русский Букер». Она любила персики и булочки, колбасу и пиво. Она шила себе платья и делала химическую завивку. Она работала честно и любила делить по справедливости. Она подавала на опохмел и никогда не била детей.

…Когда я впервые внесла сына в храм, я проговорила: «Смотри: тепло, красиво, Бог…» – и сама испугалась сорвавшейся глупости: кто же Бога на последнее место ставит? Но потом поняла: так сработал закон первого познания. Сначала грудь – потом мать, сначала купанье – потом дом, сначала игра – потом навык.

Сначала вместе – потом семья.

Бог начинается там, где тепло и красиво, иначе остается абстракцией.

Семья начинается там, где тепло и спокойно, иначе это толкучка случайных людей.

В слишком скоро – и это моя главная сейчас боль – минувшие полгода абстракция семьи наполнилась для меня новым смыслом.

Семья – это те, к кому возвращаешься, чтобы пережить свое одиночество.

Когда в один из самых тяжелых дней у меня ни минуты не было для ребенка и к вечеру он, устав быть золотым и незаметным, заголосил наконец, я склонилась над ним, обнимая и приговаривая: «Неужели ты думаешь, что мы тебя бросили? Ты ведь наш родной человек. В тебе ведь жива моя мама».

Нас двое уже, в ком ты, моя мама, жива.

29 января 2018

Ода радости

Последний раз со мной это случилось так давно, что будто с кем другим: мультяшная вспышка, над которой впору поржать, а ты поливаешь слезами широкое кукурузное поле, по которому носится эта – не вспомнить, зачем затесалась в сюжет, но остался след образа, как имя синдрома, – рыжая хрень. Синдром рыжей хрени – так как-то я обозначила потом для себя эту неуместную силовую реакцию бессознательного, прорвавшуюся в кинозале чувством непоправимого, заброшенного в кукурузу одиночества маленького сгустка жизни, по сценарию, кажется, забытого своими родителями-инопланетянами – такими же рыжими сгустками – и вынужденного теперь искать дорогу домой через мир мультяшных опасностей.

И вот сегодня, на «Головоломке», которой не один благодарный зритель уже прописал многозначность и место в мировом кинематографе, снова подпустило. «Головоломка», разбивающая сознание на пять чувств, десять островов и тысячи упакованных в стеллажи катышей-воспоминаний, учит психологической оптимизации. Предлагает принять линейку эмоционального набора: зовет пожалеть печаль. Наглядно показывая, как запрет на отрицательные эмоции приводит к перегоранию личности. Как круг игнора, куда выталкивают голубую печаль, засасывает в себя и спортивно не унывающую, солнечную радость.

Олицетворения эмоций, покрашенные в опознаваемые цвета: зеленый – тошнит, красный – бодаться – должны в пяти образах, как на пяти пальцах, донести до нас мысль о нашей по меньшей мере пятигранности. Разнотонности личности, неделимой на допустимые и недопустимые спектры цвета. Апология печали – это апология полноты. И к финалу мультика – в диалогах желтого и голубого, которые все меньше смешат, – яснее становится односторонность, даже одиозность прыгающей радости, которая напрасно тянула команду на себя.

Дайте нам быть печальными, позвольте нам быть неустроенными, не тащите в счастье – мотив, укоренившийся в культуре в контру общественным утопиям прошедшего века, доказательство сложносочиненности персонажа, показатель эволюции. Апология печали – апология человечности. Радуются только простейшие, радуются дураки.

Сиреневенькие люди на стремительных тучках – точь-в-точь как голубая печаль из мульта – уносятся от желтого приободряющего мельтешения, чтобы спокойно с собой поноситься.

А мельтешащая желтая хрень, изрядно уже всклокоченная и подуставшая, продолжает натужно выдумывать слова ободрения.

И это надсадное мельтешение, порядком утомляющее толстеньких, на мягких носочках, от печали как раз ничуть не сбавляющих в весе и неустающих людей, напомнило мне одного человека – не черту, а целиком, всю.

«Ты можешь пойти дальше нее», – сказала мне как-то университетская подруга, когда я поделилась с ней, что наконец, после унылой подростковой поры, когда самые близкие сильнее всего теснят, наконец научилась ценить свою маму.

Не как ресурс, а как человека.

Перегорание радости, не умеющей допустить печаль, до последнего не верящей, что где-то не нарыла желтую свою, сияющую сторону, не запустила мячик вскачь, – такое в мультиках не показывают, но в жизни бывает. Видела я эту радость, сидящую в свитере недавно умершего брата, с которым они вместе жгли волка резинового и покоряли первое советское отделение программистов в Томском университете, с которым жили в разных углах империи, но вот довелось – через десятки лет встретились: у одной семья из двух человек, у другого недорассосавшаяся надежда переменить жизнь и подозрение на цирроз.

В «Головоломке» есть это упущение – сквозь ладную схему психологической гармонии просвечивает жизненная правда: такие вот, желтые и встрепанные, – всегда почему-то в единственном числе на пятерых. Один двигатель при четырех тормозах, один рывок на четыре предохранителя.

И мы с моим дядей, да, были в ту пору сиреневыми людьми печали, и, когда не ругались на почве женских (я в двадцать с гаком наконец пережила первую несчастную любовь) и мужских (он в возрасте деда развелся) комплексов, уживались молча и мирно, сопечалуясь каждый себе и не пытаясь растормошить, развеять печаль другого.

И только досадовали на гудок паровоза, прущего на всех парах к новой идее, выкатывающего желтые катыши нехитрых, простецких – дурацких радостей: мама накладывала шестнадцать пельменей, звала в пирожковую лавку в Абрамцево, ставила дядин любимый фильм, который дядя нежно прозвал «призрак, само, оперА».

Ты можешь, да, пойти дальше матери – ведь каждый из нас рождается, чтобы отработать, как материал, для следующего, кто потратит себя чуть более с умом.

Но я не могу пойти дальше, пока не дойду до нее – до радости этой смиренной, до готовности ее смести сиреневые пятна сложности с лица и рвануться к простецкому: вкусному, горячему, обильному – такому, чтобы хватило на пятерых.

Бодриться – мамино слово – такой есть дар. Не унывать. Не сиреневеть. Не трогать катыши золотых воспоминаний руками печали.

Свою печаль приняв как дар – умею вслушаться, вплакаться, вжиться, – я хочу сегодня пожалеть радость.

Раздающую себя на пять частей.

Радующуюся за всех, пока другие лелеют свой сложный непонятый цвет.

В конце концов – и тут мультик не врет против творения, – все начиналось с радости.

Пока не раздробилось на цвета, не обросло кнопками на пульте, пока не забыло золотой чистоты, которой сияет сама сила жизни.

15 июля 2015

Земля кочками

На девять дней подарок – нарочно не придумаешь: звонит из поликлиники хирург, которого 8 января, почти месяц назад, вызывали на дом швы снять. «Выполнен, – говорит, – вызов на дом». Нет, говорю, не выполнен, вы так и не пришли. Я, говорит, не пришел, потому что до вас у меня вон сколько еще вызовов. «Ну так, – говорю без ехидства, – помолитесь за нее». И он говорит без раскаяния: «Царство Небесное».

Система, при которой надо месяц собирать анализы, чтобы лечь в больницу, занимать очередь на талон и брать направление на назначение, раздражает даже врачей. Но система объясняет не все и включает в себя не всех.

«Не вы первая, не вы последняя», – дословно говорит мне охранник – и это не в родильном отделении, где фолк и магия еще уместны ввиду чудопроизводства жизни, а в хирургии, и сказано не о жизни и смерти, а о клеенчатом кресле-каталке, на котором надо вывезти неходячего человека за территорию больницы и каталку вернуть. Ночь снежна, таксист на ломаном русском клянется, что подъехал. Это хорошая больница, каталок много, а в прошлой, плохой, мы с санитаром за кресло поспорили: «А мне что делать?» – «А мне?» – но в плохой пофигисты-охранники пустили машину прямо к выкату из отделения, поэтому я и теперь, как ездовая с выучкой, жму на пластмассовые ручки, и мы, уверенные, что выйдем прямо к открытым дверцам такси, выкатываемся с мамой в степь.

Так кажется, что степь кругом, хотя это просто заснеженные задворки больницы, до бетонного горизонта белым-бело – приехали.

«Вы бы хоть спросили, если не знаете». Сердитый охранник разворачивает меня на сто восемьдесят градусов и тут-то сообщает, что такси подъедет дальше и вправо, но право слишком далеко, и я на полпути бросаю кресло, похожее на недосклеенную картонную коробку, в которой съехала набок, будто за своей съехавшей на снежных кочках косынкой, моя любимая кукла с тонкими руками, бросаю и бегу назад, к серым воротам, успевшим опуститься за нашими спинами, в теплый просторный холл хорошей больницы, чтобы переспросить, правильно ли поняла. Тут он и сказал свою некрасовскую фразу.

Направо оказывается КПП, где охранник уточняет для таксиста адрес, велит нам переждать в тепле и выражает уверенность, что машину бы пропустили. Возвращая каталку, я довожу до сведения охранника в больнице разночтения в адресе и правилах. Но в ответ слышу другую попевку: сама виновата. А зачем вы побежали, вот не побежали бы – и приехала бы машина.

Вывалянная в архаике, как в перьях, я вспоминаю, что и в плохой больнице охранник был тоже как из сказки – обиженный Емеля. «Я, – говорил знакомой, не приглушая голос в чумазой гудящей проходной, – почему здесь работаю? Сослали! Да чё, чё? Там опаздывал все время, вот и сослали».

Но эта жертва слишком строгого режима лично вышла из отделения, чтобы подогнать нашего таксиста поближе и подсказать нам, как пересесть в машину.

Зато врач, принявший нас по «Скорой» в приемном отделении плохой больницы, был поначалу куда внимательнее к своим выпискам, выдернутым со злом из-под маминых ног на каталке, так что и делиться ими не захотел. «На словах объясните», – благословил он нас обратиться к районному хирургу, чтоб сняли швы. Вызванная терапевт, в свою очередь уважая свои выписки, потребовала подтвердить необходимость хирурга документально. Бросив грудного ребенка на грустного мужа, я понеслась в плохую больницу, где мне выдали выписку без единого извинения, зато с примечанием: когда я пожаловалась, что хирург велел передать поликлинике результаты хирургического вмешательства на словах, оказавшаяся в приемной доктор с подчеркнутым снисхождением к моей отсталости предположила, что «может быть, он сказал вам зайти за выпиской завтра?». В ответ я тоже сделала смелое предположение о том, что в их приемном покое, видать, понабрали стажеров. «Все сотрудники больницы – квалифицированные врачи», – авторитетно заверила меня доктор, и я уже не стала рассказывать, что молодой хирург не знал, как подступиться к операции, и мерил и рвал одну за другой перчатки, пока санитарка не заругалась и не явился лысый врач постарше и поопытнее, который и сделал что нужно. Не стала, как не заставила себя зайти в кабинет хирурга с вопросом, почему он так с нами поступил, – удовольствие сомнительное, когда получаешь его только на словах и не можешь зафиксировать документально, со словом-печатью от мамы, которая метко прозвала молодого квалифицированного врача «Таракан».

«Вы, я вижу, не в себе», – сказал маме как-то на приеме врач, записавший в листе осмотра с ходу, не взглянув: «кожа розовая». И на просьбу выдать результаты анализа вскрикнул: «Зачем вам? Для коллекции?!» Хирург, напротив, заглянула – и прямо в душу: «А вы что, думали, на вашу опухоль тут сразу набросятся?»

«Только не тяните», – говорили маме, выдавая лист назначений, исполнить которые в поликлинике реально было через полмесяца или месяц.

«Как схожу в поликлинику, – сокрушалась она, – прихожу с разбитым сердцем».

Наша поликлиника глушит жалобы, как ватное поле, в нашей поликлинике пять рабочих мест отыграно у терминала ЭМИАС, и на УЗИ записывают ручкой в тетрадочку и велят прийти завтра пораньше, талонов нет. «Я была вторая, и передо мной к этому специалисту не брали», – возражает мама. Что ж, отвечают ей, талонов нет, приходите завтра пораньше. Наша терапевт за направление к специалисту удавится, а когда поднажали, готова положить маму в больницу общего профиля – первую, где попадется свободная койка. Но и талон, и направления маме удается добыть при помощи заведующей терапевтическим отделением, молодой женщины, у которой от этого самого умер отец, а в кабинете у нее, говорит мама с верой в людей, иконы. Потом я напомню заведующей о ее помощи маме как о долге, и она снова пособит и скажет мне: «Окружите маму теплом и заботой», и я пойму, что это значит, но распереживаюсь от другого: меня вывел из равновесия ее редкий здесь понимающий тон.

Хирург по вызову не пришел, да, зато невролог сама предложила заочно заполнить форму на инвалидность и мимоходом сделала мне замечание, что я от волнения неловко держу ребенка.

Дежурная врач с разбавленными серебром красными ногтями жалуется, что потратила на нас больше положенных десяти минут, но ее сутулый сменщик лично поднимается к заведующей и без очереди уточняет для нас информацию о процедуре выписки лекарств.

«Вы без звонка больше не приходите», – сурово выговаривают маме в диспансере, куда она явилась по назначению главного химика через двадцать один день. Главный химик легко дает направление, но в канцелярии считают, что мест нет. И никогда не звонят и не берут трубку. «Видите? – вопрошают грозно, отворачиваясь от мамы к завалам медицинских карт. – У нас сколько работы, а вы нам работать мешаете». В следующий раз наученная товарками мама на консультации сует главному пятитысячную, и он помечает карту специальным листочком, и маму кладут без звонка – и без возражений.

Зато швы на дому нам снимает зашедший для профосмотра с папочкой для бумаг и без единого инструмента врач из хосписа.

У порога хосписа № 5 в Царицыне я впервые понимаю слово «бороться», которое устойчиво сочетается у нас с самым пугающим недугом. Канун Нового года, у крылечка синий олень и снеговик в шляпе, внутри сад комнатных растений, кот под вазой с мандаринами и клетка с шиншиллой по имени Бенджамин. За окном розовая кормушка для птиц, на столе синяя скатерка. Посетителей пускают круглосуточно, сроки госпитализации не ограничивают. Высоченные врачи нянчат мне ребенка и доносят сумки до такси. Психолог лично приносит чай в чашке из ординаторской.

«Сердце ущип», – любила говорить мама, и в хосписе щиплет сердце от милоты и ласки. Этот элизиум кажется наградой за труды, компенсацией за пережитые унижения. Борьба осталась за порогом, борьба там, в диспансерах, для сильных – для живых. Здесь – приют для странников, пакующих вещи.

Это жизнь борется с нами, как вода с плакучей ветвью, прорывает нас, как травяной заслон. У жизни вечное лето, а мы прем на износ через снежное поле, пока не догадаемся сесть и поехать.

Не стоило маме так огорчаться, что не звонят из диспансера: был праздник Покрова Богородицы, и я вытащила маму в храм, и там она дала волю слезам обиды, а не покаяния; это был последний день, когда она еще надеялась, что будет по-честному, так, как должно быть и никогда не бывает. Не стоило ей тогда идти на исповедь к самому молодому и неопытному священнику – мама сказала, что к старым были такие очереди, ей стало неудобно, но что мог сказать ей этот юноша, кроме «почаще ходите в храм, а то вы не чувствуете себя частью Церкви»? Не стоило впоследствии, едва удерживаясь на ногах, дожидаться своей очереди в процедурную на кровь, хотя пациенты пободрее ломились не спросясь. Не стоило чувствовать себя хуже всех, которой и в том, что всем положено, хотят отказать, когда на консилиуме смурной бестактный врач спросил ее, как девочку на экзамене: «Вы лечиться-то хотите?»

Не стоило, правду сказать, и мне тогда с упорством декабристки толкать каталку с мамой до КПП, следовало отвергнуть саму возможность так с нами обойтись – и заставить побегать охранника.

Очереди и обиды, снег кочками. И вот ее отпевает тот самый, молодой священник, не знающий, что невольно пополнил ряд несправедливостей, валившихся на маму хлопьями.

Но он отпевает ее – и это тоже подарок, какой нарочно не придумаешь, потому что это люди ошибаются и вредят, а жизнь справедлива и любит завершать гештальты.

Жизнь борется с нами, пока не примем ее сторону. Когда-то маме приснился мелочный тягостный сон: про очередь и обиду, про обсчет на кассе в какой-то смурной столовке, и она говорила кассирше из глубины сердца: «Вы знаете, я так не хочу жить, мне так надоело жить!» Просьбу «пожить» я наконец услышала от нее накануне Нового года, за месяц до ее ухода. А за неделю до – она лежала и слушала море.

Был у мамы «красненький» – планшет в обложке женской расцветки, она оставила его у бабушки, думая, что скоро вернется и продолжит скайпиться с дочерью. Теперь у нее «серенький» – кислородный концентратор, который она сначала, боясь довериться новшеству, запрещает арендовать, а после тихонько гладит: он баюкает ее, в булькающей дистиллированной воде растворяя будто бы говор людей и шум моря.

Снег кочками, и снег пухом. Когда-то мама тоже перла меня через зиму. Тащила, да упала, поскользнувшись. Лежит, и небо над ней не Аустерлица, а московской окраины, и о прозрении ее роман не напишут, и так хорошо, что можно залежаться и не вставать.

С замерших санок пискнули. «Жива, жива», – отозвалась мама, будто проснувшись и вспомнив, что правда жива, что снега впереди еще поле непаханое и поле предстоит перейти. На санках деликатно замолчали, дожидаясь, когда поднимется и попрет.

Не стоило мне отговаривать маму кататься на коньках в ее последнюю зиму, когда она под видом няни проникла с подопечной на малышовый каток в парке Горького и, уцепившись за пингвина не по росту, сначала упала, конечно, а потом…

Не стоило, да, но она и не слушала, и поехала, и от души накаталась.

Мы прем через снег, но жизнь не замерзает. Накануне девятого дня у меня пушистый четверг. Кого ни встретили, все на удачу: нарядный парень, попросивший подержать его ручную сумку, пока он дотолкал мне детскую коляску из перехода, любезный мигрант, шугнувший меня рупором из-под дома, где с крыши ссыпали снег, и сказавший спокойно: «не торопитесь», когда я все-таки попросилась срезать с угла дома обход, и случайная бабка, державшая моего ребенка, пока мимо проходивший дед, выкинув недокуренную сигарету, вправлял на место люльку, только что вылетевшую из коляски вместе с ребенком, когда я штурмовала снежную обочину, скрываясь от машин, тоже руливших по дворам. Ребенок всплакнул всего ничего, и мы оба пошли посидеть в чайную для студентов, и к чаю с ситечком нам погрели сладкую вафлю, и я впервые чувствую, что отдыхаю, и раздумываю, кому же верить.

Как жаль, что люди, встреченные нами в тот день, не работают в медицине. Как хорошо, что теперь я знаю: и они рядом с нами живут.

4 февраля 2018

Исповедь утенка

Главное – вовремя выйти из подъезда с коляской, инсайт ждет. Сегодня – в виде двух немолодых женщин, одна другую спрашивает: чё, мол, не выходишь? «А я же с щенком сижу, – хвалится другая. – Мои купили мопса. Он один не остается. Вот я и сижу».

Как много материнского в этом «мои», и бабушка – закоренелая в материнстве: сколько бы их ни народилось и сколько бы им всем ни стукнуло, они все, от щенка до главы, хочется представить, семейства – не сами по себе, а «мои», и с ними ей, как с щенком, сидеть и сидеть, глаз да глаз, а то отчудят, как обычно: вот, например, мопса купят.

С мамой до конца и чувствуешь себя как мопс. И в последние месяцы срываешься по первому зову, как щенок на прогулку, в сокровенной глубине души радуясь тому, что можешь ей воздать.

Университетская подруга приобщила меня к трудам психолога Берта Хеллингера, мастера семейных расстановок, который писал, в частности, что дети могут воздать родителям за многолетний труд воспитания, только посвятив себя своим детям. По месту отправления родительские дары – пресловутые бессонные ночи, якорное терпение, когда тебя штормит, принимающие объятия и поглаживающие разговоры, наряды и вкусности, подстроенные праздники и будние хлопоты – не возвращаются. Полученная энергия передается вперед, в будущее, она ведь и потрачена была, чтобы дать импульс новому, и в мехи ветхие не потечет.

Я хотела написать пост о чувстве вины, неизбежном перед ушедшими, говорят мне подруги сейчас, да и, пока мама жива, накрывавшем так, что его самого приходилось стыдиться – и дышалось трудно.

Я хотела запустить с самой собой флешмоб огрешек и грехов. От юности до последних дней.

От плетеной корзины, куда мы когда-то ссыпали репчатый лук и которую так удобно было подпнуть в сердцах, чтоб отлетело и отлегло, до асимметрично сплетенной косы, которую мама убрала от лица кормящегося внука, а я взвилась, будто мне волосы выдернули, – много дней спустя в автобусе чья-то незнакомая рука точно так же поправит мне косу, пока я неловко вожусь с раскричавшимся ребенком, и я вспомню мамин жест, как апостол Петр – предупреждение Учителя, что предаст.

От первого серьезного конфликта вокруг впервые назревшего ухода из дома – в юности, конечно, хотелось пожить отдельно, ну хоть попробовать и доказать себе и ей, ну, например, что смогу наготовить парню поднос замороженных голубцов – он после размолвки так и не доест, и выбросит, – и только за тридцать пришло чувство теплоты от того, что вот рядом моя единственная родная на ближайшие тысячи километров душа, – до одной из последних нелепых ссор, когда она не пустит меня с ребенком на рынок, а я не смогу поехать без ее разрешения – так и не научилась делать то, что она не одобряет, и поздно было учиться, и, когда она так же резко скажет про слинг: «Если в слинге, то я с вами не пойду», я так же выйду из равновесия, но снова выберу ее, и вот я вернулась и высказала ей – уж вернулась, так промолчала бы, – что надоели мне эти прогулки пенсионерские по одному и тому же маршруту, а через некоторое время она перестала выходить из дому, и заданные маршруты кончились, и я вспоминала, как в тот навсегда памятный теперь день, едва сдерживая перезрелый свой подростковый гнев, говорила ребенку: «Смотри, бабушка кормит уток», – и оправдываю себя хоть тем, что пыталась сдержаться, и горюю, что воспоминание, как бабушка кормит уток, подсинено печалью, как в мультике «Головоломка», но тоном куда исчерней.

Священник скажет: это по-детски. Коллега и подруга скажет: это зарубка на память. Хорошее забывается, зато плохое врезается, как в камень. Я смутно помню первую неделю после объявления диагноза – она была полна нежности и невиданной бережности друг к другу, и как удачно, что муж уехал на рок-фестиваль и не мог разделить, убавив концентрацию, ни наше горе, ни наше единение. Надо ли говорить, что полгода мы не удержались на этой высоте и скоро опять зажили, как среднестатистические мать и дочь. Не помню даже, тогда ли мама впервые за жизнь сказала мне: «Ну что ж ты, детка» – когда я в суете и растерянности грохнула одну из баночек с только что купленным аптечным маслом. Я ждала справедливого попрека, а услышала только любовь. Не помню, да, зато отчетливо в памяти, что буквально за час-полтора до рокового известия, перевернувшего нас – да не перепахавшего, а будто подбросившего на месте и кинувшего, где были, какими были, только смятенными, смятыми судьбой, – так вот, незадолго до этого момента я опять сердилась на нее в мыслях своих. Я не хотела заходить в диагностический центр, да и не думала, что пустят с коляской, – она похлопотала о разрешении и позвала внутрь. И да, хорошо помню, что я, пролезая с коляской в приемную, думала о том, что вот опять все не так, как решила я, а надо было о том, что ей просто тяжело было выходить ко мне и она позаботилась о нас обеих. Но это я поняла куда позже, когда ее болезнь стала явной для меня не только в заключении диагноста.

Однажды она подначила и улыбнулась, а я надела забрало суровости, не разобрав, что она шутит по-доброму, а недавно подруга написала, что помнит ее деликатную улыбку, и я спросила себя, замечала ли раньше, что, да, она деликатна и беззащитна? Для меня это срыв шаблона – как ее вдруг девчоночьи прыжки по бетонным блокам в лопуховой глухомани района, – помню, как резко одернула вдруг, перепугавшись за нее, как может бояться за мать только малолетка.

Был когда-то совсем смешной случай: в телефоне квакнуло, и мама сказала, услышав: «Блям!» – но мне показалось, она опять говорит: прямо, мол, сядь прямо. Сохранилась детская открытка, в которой я обещаю ей чистить нос и есть морковь с творогом. Это был семейный стеб, но жаль теперь, что открытка не отразила других ее свойств, потому что бдительная забота не главное, почему я ценила мамино общество.

Читавшая Берта Хеллингера, я все равно мечтала воздать ей – упокоить почетно на диване, сделать приглашенной к чаю куклой в моем игрушечном домике, где я наконец азартно вожусь с румяным пупсом и высоким Кеном. И ее замечания, и попытку переустроить мой домик встречала в штыки – расстраивалась, что ей, против ожидания, неуютно. И только однажды, чувствуя, как подкатывает детское раздражение оттого, что ей опять виднее, что кому и как делать, вдруг вся перевстряхнулась внутренне и просветлела: это же к ней сейчас вернулись силы, это же ей лучше, вот она и принялась за обычное мамское, заботливое, доминантное. Она высказывала с дивана мне и зятю, она никогда не заискивала и никому не боялась говорить и теперь говорила храбро, надеясь, что я поняла: «Правильно я вас поругала, да? А то бы вы…» – ну вот да, именно, завели бы мопса.

Даже в хосписе она подскажет мне, как лучше поступить с единственной для питья соломинкой, и я признаю наконец: «Друг мой, скажу – мы так часто называли друг друга, – друг мой, ты страшно умен, – и добавлю: а я так глуп», имея в виду не соломинку эту, а всю нашу общую жизнь, обрывающуюся, как доска в океан.

После очередного примирения и моего безутешного раскаяния мама скажет: «Ты думала, я конь. А я давно уже не конь». Она открыла мне глаза, но я все равно вижу другое: маму на коне, как на одной из точных иллюстраций в книге малышовых стихов Маши Рупасовой, где «мамин человечек» едет с мамой на красном коне.

Мама-рыцарь, мама-герой, мама может – и как же она не конь?

Она пришкандыбала в детскую поликлинику раньше меня с коляской – ребенок призахлебнулся, и она настояла, чтобы срочно его к дежурному врачу. Она подсунула загодя купленную в «Ашане» и сначала принципиально отвергнутую мною соску – я тогда тряслась за грудное вскармливание и читала, что подделка оригиналу конкурент, а мама смеялась: что же он, соску от груди не отличит? – подсунула в поликлинике, когда голосил, и спасла нас от бегства, а ребенка от срыва и сказала: «Что, будешь мамочку слушать? Мамочка полезная?» Она так хорошо понимала малыша – говорила: «Что, ты кричал, а тебе ничего не дали?» – и поясняла, когда он впервые был замечен за хватанием и жеванием ноги: «Ножки мелькают, их так много – приходится ловить!» – и подсказывала: «Он сообщил тебе, что хочет на ручки». – «Как?!» – «Ну, забульбулькал!» – и выгораживала передо мной, потрясающей отяжеленным подгузником: «Ну что ты, он чист, как голубь!» – и умилялась: «О, щечку мнет улыбка», – и насмешничала, когда я сетовала, что он втянул мою грудь, как соломинку: «Он сделал из тебя соломинку – сделает и лапоть», – и велела приглушить свет, чтоб убаюкать, и убаюкивала, и тогда говорила с чувством выполненного долга: «Клиент готов».

Я так жадно стремилась доказать ей что-то, и сегодня сказанное ею мимоходом: «Мне нравится, как ты относишься к ребенку» – придает уверенности настолько, что понимаю: она теперь такой и останется для меня – последней инстанцией, где правда.

Мать невидимо говорит с каждым из нас, считают психологи: перемещается в осторожничающую, чуть что охающую и, когда страшно, прикрикивающую часть сознания. В своем внутреннем голосе, прислушавшись, можно легко различить ее заботливые покрякивания.

Мама не конь, конечно, а большая утка. Это мой психолог навела меня на этот образ, вдруг утоливший все мои терзания. «Понимаете, – сказала она, – вы как в сказке про гадкого утенка. Утенку этому гадко самому от себя – вот в чем дело. Ему кажется, он такой неловкий, длинный, неприглаженный, все портит. А маме-утке что – это же ее утенок, ну да, длинноватый, ну да, пригладить бы его, но он – ее и потому ей безусловно нравится».

И тут вдруг до меня что-то дошло про маму-утку. Я должна была понимать, что она слабеет, что она уходит, что не время топорщиться длинношее и унывать неприглаженно, но я до конца не могла себе представить, что она не утка. Не моя большая утка.

Мама для меня до конца была конем и большой уткой, вот в чем дело. Я до последнего была уверена в ее, как говорит Людмила Петрановская, доминантной заботе.

И пусть я в том возрасте, когда забота тяготит, а доминантность не привязывает, а отторгает, и пусть мы были смешны и печальны в наших тесных, из детства еще ролях – сейчас мне приятно вспомнить маму той, кому можно было дать отпор. Не послушаться ее твердой решимости. Или принять помощь и почувствовать, как вместе славно и скоро плывется в утином нашем пруду.

Мы твои, мама, да, мы твои утята и мопсы. Сидеть бы тебе с нами еще и сидеть.

9 февраля 2018

Потрать с толком

Благодаря телеграм-каналу Жанны Галиевой Pop/Art, выложившей ссылку на публикацию «Афиши» о лучших новых российских мультфильмах, посмотрела «Два трамвая» Светланы Адриановой. Мамонтенок-наоборот: там малыш хватает маму за хвостик, а здесь маму заботливо берут на прицеп. История про два трамвая – маму и сына – для меня вроде басни Толстого: про то, что сначала оберегают нас – потом оберегаем мы. Или заповеди семейных психологов: как заботиться, этому ребенку неоткуда научиться, кроме как от родителей, так что каждый к старости встретится с отражением своей давно забытой возни с вроде бы ничего не понимавшим и зла не помнившим грудничком.

Самый страшный и достоверный момент в фильме, где юный трамвай подпрыгивает на рельсах и отрастил усы, – это когда он возвращается в депо, как на родную кухню в однушке, и смотрит, смотрит по углам, и вертит фарами – шарит повсюду, где еще есть следы мамы, но нет ее, и он катится прочь, и звенит, и зовет, как звенела и звала его в детстве она, а вокруг те же пассажиры, та же дама с младенцем в окошке, те же птицы и дворник берется за свой повседневный труд – все как обычно, мир не дрогнул, рельсы не пошли волнами, и ураганом не смело все остановки на свете, а для него кончено.

Но еще страшнее, чем этот момент в мультике, который все же выходит на утешительный финал, – дежурная, сомневаюсь, что выстраданная рассудительным автором обзора мультфильмов, мораль: «Многие родители вполне обоснованно не находят нужным говорить с детьми о старости и смерти. Однако это вещи, которые рано или поздно потребуют объяснения. Чтобы не придавать подобной теме излишнего драматизма, можно показать им этот мультик. Учитывая, что все дети до определенного возраста эгоцентричны, осознание того, что в жизни все не вечно, поможет им постичь простую, но важную истину: нужно ценить то, что имеешь, и тех, кто рядом».

Ценить то, что имеешь. Самый главный упрек себе – что не ценил, ценил недостаточно, не понимал, упустил, недоответил, недоотдал, недосказал, недообнял.

Корила себя и я. А потом – после разговоров с подругами и психологом и особенно после вчерашнего, в ночи, мультика, включенного за спиной кормящегося сына и в обход собственного страха, что щас вот правда посмотрю – и толкнет: как нужно, нужно было ценить! – потом поняла.

Излишнего драматизма, конечно, не станем придавать, будем сразу растить из детей невротиков.

Невинная история двух трамваев – о здоровой заботе, о природном энергообмене, о цикличной смене возрастов, о кругообороте силы и немощи, в котором сама жизнь.

Ценить – значит расти при маме и толкать ее трамвайным своим рожком в бок. Ценить – значит звенеть призывно и бросаться вытаскивать маленького трамвайчика из ямы. Ценить – это когда тебя тащат из ямы, куда ты упал, заигравшись, схватить заботливо свалившуюся вместе с тобой игрушку.

Ценить – это шалить и сбегать, ценить – это вымотаться и взгрустнуть.

Ценить – это быть рядом день за днем, как будется. Жить как живется.

И никогда не вкладывать, чтобы в старости получить дивиденды.

И никогда не слушаться, чтобы только потом не пожалеть.

Ценить – не дрожать. Ценить – не тревожиться. Ценить – не представлять, как потеряешь и заплачешь, потому что это и значит, что несовершен боящийся в любви.

Есть деньги – трать. Есть мама – отстаивай свою независимость. Есть сын – попроси его почитать, пока допишешь. Есть муж – напомни, что обещал заехать в «Леруа».

Люби их в полную силу и верь, что они не сломаются.

Люби и верь, что они живы.

Цени, что живут.

И живи в ответ.

Потому что все люди, пока живут, эгоцентричны.

И плачут, когда теряют, о себе. О том, как же они – теперь.

И только когда решатся любить, зная, что потеряют, тогда-то ценят с сияющими дольше жизни лицами, самоотверженно ценят любимых.

15 февраля 2018

Вместо встречи

А вот почему я верю в бессмертие души – потому же, почему верю вообще. Моя религиозная вера сильна, как вера знахарки в травы, но тем и слаба: я верю, потому что знаю, что это – работает. Знаю, что от Бога не укроешься, что после исповеди легче, что от Причастия свет пробивает на много дней вперед, как луч пробивает окно, пока сама не задернешь пыльным, не замылишь скользким, не укроешься в прежнее, темное, сырое. А души – души умерших снятся живыми.

К сороковому дню я загадала, хотя загад не бывает богат. Но дважды, с двумя другими ушедшими людьми, у меня – сработало, поэтому я верила, что и мама не подведет. Сорок дней после смерти надо читать молитвы – Псалтирь не пошла, и я выбрала акафист за единоумершего. В текстах молитв уже все сказано за нас и лучше нас, и я, как в первый раз, взволнована образами акафиста, особенно вот этим: «он(а) уснул(а) с надеждою, подобно Нилу-реке перед холодной зимой». Моя мама уснула, моя мама «села в лодку и уплыла», как писала Марта Кетро в коротком эссе о сне, пробивающем границы и защиты выросшей дочери воплем тоски и детского отчаяния с берега, откуда будто бы, не спросясь, себе на уме, со своим скрытым умыслом, мама уплывает в лодке к большому кораблю, чтобы уплыть на нем еще дальше.

Уснула, не более, или уехала, куда не дозвониться, – так я и чувствую это с самого начала, и даже неудобно стало от внезапного звонка подруги, отметившей, что у меня веселый голос. Горя нет, пока мама есть, а она у меня перестала быть в доступе, но не перестала быть. Так чувствую, да, пока кто-нибудь или что-нибудь со стороны не обналичит факт отсутствия. Сосед мглистым утром нагнал меня, увязшую с коляской в снегу, так что не уклониться от вопроса в лоб: «Что ж ты не сказала, что мамка умерла?» – не вильнув, ответила, что не хотела говорить. Неведение других – тоже форма бессмертия. Я думала, он обидится, я спешила на литургию, к автобусу, а он на работу, к машине, и над межевым сугробом мы расстались, и я покатила в слезах, оттого что он тронул меня своей большой рукой главы семейства, а я схватила эту руку обеими своими руками, когда он сказал: «Ты, это, не расстраивайся. Мамка у тебя была хорошая».

Кончается зеленый иранский чай, который она привезла из Средней Азии. Выбросила сыр фетаксу, который она просила купить, но не полюбила. Уходят рулоны бумаги по семь рублей, купленные ею для процедур.

Куплено первое платье без ее совета и непременной при ней примерки с цыганочкой и смехом. Расставлены крупы и макароны на полках так, как она требовала расставить при ней, но руки не доходили. Сделаны вылазки в гости, куда бы она не пустила по морозу да с малышом, а самим малышом – первые ползки.

А что за это время произошло с ней?

Акафист – способ достучаться в дверь без замка. На сороковой день или немного позже ко мне в снах приходили два человека, о которых читала молитвы. Совсем не старый еще коллега по работе и дядя, мамин брат, недотянувший до пенсии. Оба ушли, можно сказать, от разбитого сердца: от чувства, что жизнь их перестала любить.

Сон лечит – это еще одно мое верное знание. Во сне сокровенный ум нащупывает тропы спасения и утешения. Недаром так долго ко мне в снах приходили те, с кем наяву дело закончилось травматичным разрывом. Помню самый показательный терапевтический сериал – про мужчину, с которым я впервые пережила отвержение. В первой серии мы ехали в вагоне метро, спинами друг другу, и мне было мучительно от этого вывернутого наизнанку объятия. Во второй я ехала в автобусе мимо скучных высотных домов и знала: в одном из них живет он, и мне было спокойней от тройной заслонки окон, стен и расстояния, защищавших меня от источника душевной боли. В завершающей серии сезона мой герой возлежал и наконец пытался меня обнять, а я посидела рядом, попрочувствовала его неубедительные попытки, а затем, вдруг подумав: «Зачем мне это?» – поднялась и ушла прочь. Проснувшись, я поняла, что излечилась.

Сон лечит, но тогда и люди во сне только фигуры терапии, проекции личной травмы. Как ни приятно мне было думать, что вот я во сне выговорила тому, кто давил, или обласкана тем, кто бросил, – мне хватало здравого смысла понять, что видимое исправление контакта случилось только на моем конце провода, а дальше все равно – обрыв, и току между нами не протечь.

Однажды в детстве, когда на очередное лето меня отправили к бабушке в Киргизию, мама пришла ко мне во сне, помню, такая немного не своя мама-дама, в большой шляпе. И обещала – по моей настоятельной, упертой просьбе, – обещала сниться каждую ночь. Этот урок я запомнила на всю жизнь: она обещала сниться каждую ночь – и не пришла уже на следующую. Не надо сходить с ума: моя мама не знает, что обещало мне мое грустное воображение. Сон сбывается, пока снится.

Но сны, о которых я думаю теперь уже сороковой день, другие. Они по пробуждении оставляют чувство, что контакт состоялся.

Умерший коллега по работе не приснился – явился мне на темной зимней улице, и путаное плутание сна привело нас в храм, куда он вошел с трепетной радостью и свечек прикупил; его святая радость запомнилась, как новое, никогда не бывалое при жизни. Мой дядя явился в гробу, как бы на собственном отпевании: мы с мамой читаем над ним «Отче наш», и он с тугой, через усилие, может быть, пробивающее незримую мембрану между «там» и «тут», дикцией вдруг подхватывает слова и молится вместе с нами. Потом мне снится, что я радостно спешу домой мимо десятилетиями знакомых перекрестков и магазинов, потому что знаю: дядя жив, он вернулся, у нас будет второй шанс зажить вместе – не ругаясь, не захлебываясь в печали, не кляня судьбу. Эта вторая часть – мой разговор с собой, это я себя лечу сослагательной мечтой. Но начало сна – нет, оно не про меня и не только для меня. Я верю, что это встреча, контакт.

В обоих случаях я просыпалась с уверенным знанием, что смерти нет, что оба ушедших живы и что сон означает: им там, по убогим молитвам нашим и бесконечной Божьей милости, наконец хорошо.

«Я посылала тебе флюиды, а ты не пришла» – одна из самых пронзительных фраз мамы, запомнившихся мне из нашего последнего, страдного полугодия. Взрослый же человек, и мобильную связь уже изобрели, да и спит за стенкой, рукой подать, но она лежит, тревожная от позывов болезни и мыслей, не спит и не смеет прийти, а вместо этого по-детски уповает на силу желания: если как следует позвать, прилетит вдруг волшебник.

Мой акафист о ней – не флюиды, однако, а стук. Страшный глухой стук в стену, который услышала однажды к ночи, и лениво удивилась, и сонно осталась в постели, а это мама достукивалась через стену – звала уже не как ребенок, а как подросток, отчаявшийся ждать чудесного вертолета. По-взрослому вызванивать меня она научится в самые последние дни, когда мы обе почти перестанем спать, и я научусь взмывать по первой трели – не столько даже от страха за нее, сколько страха перед ней: я знала, что бываю ленивой и неловкой, и боялась нерасторопностью ее подвести.

Вот и в эти сорок дней, бывало, я ее подводила. Пропускала дни, потом дочитывала круг акафиста повторно, задним числом и не всерьез, тоже как-то по-детски фантазировала, что вдруг моя молитва о ней как вода в песке, как трава в камне, как свет в трюме: я прочитала, что с девятого по сороковой день душа томится в аду, и видела ад как пространный и необжитой каменный город, где маме уютно и тепло, только когда я ее поминаю.

И однако я с грехом пополам, то слёзней, то рассеянней, на прогулке или над кашей для прикорма, в автобусе до рынка или дома у окна, обняв недовольно булькающего ребенка, молилась и надеялась на чудо сорокового дня. На сон-встречу.

Эти сорок дней она восполняет – исполняет обещание давнего, забытого лета: снится едва ли не каждую ночь.

Первые ночи я не вижу ее во сне, просто чувствую, это чувство очень легкого, лишенного веса и силы, до прозрачности спокойного присутствия. С этим невесомым присутствием я странствую по местам, наутро убеждающим меня, что побывала на подступах к иному миру.

Кукурузное поле до горизонта. Большая чадная кухня, куда нас смывает грязной пеной по шаткой лесенке. Институт наций – «там» открыли для нас такой, специально на одну нашу ночь, – с изящной и чистой посудной лавкой; в институте особенно ценно, что я в процессе учебы собиралась в экспедицию в Азербайджан, а моя мама по факту родилась в Баку.

Невесомое, неслышимое присутствие тоже для меня убедительнее любых явок: мама еще не родилась «туда», как бы недоразвоплотилась, ее не засекают радары ни этой, ни той жизни.

Я уже не говорю про застолья во сне – и банки с медом по антресолям, и покойного дядю, пришедшего, как я понимаю даже во сне, помянуть маму за тризной.

Был еще странный сон без нее, а с подругой и приятельницей, с которыми мы пересекали реку, заворачивали за гору и ныряли, торопясь, потому что за нами топала целая экскурсия, в горную пещеру – ход в иной мир. В том мире дышали водой, скользя по-над речкой, и на горной фабрике высились выработанные горки цветного, как карандаши, графита. Я искала синий и повторяла: «Кобальт, кобальт» – потом прочла в интернете, что у названия этого элемента мистические корни.

Впервые после ухода мама является мне молодой и кудрявой, в поезде, но я даже во сне понимаю, что это ненастоящее: еще не проснувшись, отчетливо осознаю, что она, такая, всего лишь мое воспоминание.

Ряд снов сигналят о фантомной боли. Мама смотрит на меня доверчиво и кругло, и я внушаю ей, что вот ей сейчас явно лучше, и пусть только попробует съесть что-нибудь опять не то, и ей правда лучше, и она послушно заверяет меня, что ни за что, она будет себя беречь.

Пару раз она приходит к нам в кровать, как при жизни приходила полежать, пока муж на работе. В одном сне нас прерывает звонок в дверь – я собираюсь пойти открыть, но мама говорит: «Я открою», и я во сне раздумываю спокойно, что это наверняка звонят соседи и как же они удивятся, ведь они думают, что мама умерла. В другом я просыпаюсь, губами реально договаривая возмущенное: «Мама, ну ты как Лёша прям!» – а это она во сне, как муж часто наяву, тревожила внука за ручки и ножки, и я сердилась, как можно его из баловства будить.

Были сны, запускавшие жизнь задним числом, – как тогда, с дядей. Мама словно опять жива и вот в декабре возвращается из поездки в свою любимую Италию, где побывала всего раз и, думали, будет шанс побывать еще. Возвращается и грустит: я, говорит, хотела, как Касатик ходил, в горы. Касатиком их бабушка звала маминого брата, моего дядю. Во сне она чувствует себя хорошо, но я знаю, что это декабрь, а значит, впереди финальный марафон января, и снова этот ужас с перекрытым дыханием и прочее, и умирание, и я в страхе, что теперь придется все равно пройти это во второй раз. В другом сне я обнимаю ее, опять круглую, как до болезни, и говорю: «Ты жива, тебе дали вторую жизнь», мы ссоримся, я луплю ее белым батоном и думаю, что опять ведь потом пожалею о ссорах, но думаю, несмотря на срыв, спокойно: радость сильнее страха.

Самая страшная мысль о тех, кто ушел: им безразлично наше, оставленное. Это главное, что меня никогда не устраивало и в идее переселения душ. Связь рвется, и ты, самый для нее главный и близкий, становишься тенью минувшего, фигурой прижизненной терапии, одним из условий поставленного над ней и, так или иначе, завершенного эксперимента.

Покойные снятся предупредить – в нашей семье в этом убеждались не раз. Но они являются предупредить – и ничего не предотвращают.

В детстве, давним летом в Киргизии, у меня был вещий сон, настоящий: кладбищенская гора (там хоронят в горах и на горе, потому что больше и негде: все, что не город и не кишлак, обычно – горы), медведи с магазинными каталками и, главное, покойный дед – молодой, с волной в волосах, с яркими зелено-желтыми глазами, пьет со мной чай, как у нас бывало при его жизни, из стакана с подстаканником, с большим отрезом хлеба под сливочным маслом. Осенью того же года я едва не умерла: угодила в больницу с серьезным сбоем крови.

В минувшем году к маме в Киргизию явилась моя крестная – и ее тезка: вошла будто в комнату джалал-абадской квартиры и обратилась прямо, но не к маме, а к бабушке. «Чего, – сказала грозно, – не собираешься?» Время поджимало, и крестная торопила бабушку, но почему же в мамином сне? Являлся когда-то и брат, мой дядя, и мама спрашивала у него, тоже прямее некуда: «Ну как там у вас?» – брат отвечал уклончиво: «Увидишь». Уже зная о болезни, мама во сне пообещала своему отцу, моему покойному деду, собрать смертное – облачение в последний путь, – чем ужасно его рассмешила.

Накануне годовщины смерти своей бабушки – а моей пра-, мама ночью искала ключи от квартиры тоже давно покойной ее сестры и не нашла. Наутро сказала: «Еще поживу», – потому что вспомнила, как те же слова произнесла моя пра-, поведав, как она со своим, тогда уже покойным отцом, а моим прапрадедом, пошла во сне в лес да на полпути воротилась.

В акафисте есть фантастически обнадеживающие слова о «союзе любви между мертвыми и живыми» и просьба Богу во дни наших, живых еще бед принять ходатайство о нас – от наших ушедших.

Подруга сказала мне, что в лице моей мамы наша семья обрела своего рода ангела-хранителя.

Это было бы в мамином духе. Мама так усердно старалась хранить, так подробно пеклась, так браво бросалась на защиту, так горячо переживала – так болела нами. Опека – земная страсть, попытка скомковать в ладони и удержать сыплющийся сквозь пальцы прах.

Как-то раз другая моя подруга одной фразой вылечила меня от этой страсти. «А почему ты думаешь, – спросила она, – что она без тебя пропадет? Разве Бог о ней не позаботится?»

Предки являются предупредить, но ничего не предотвращают, потому что наши беды для них – всего лишь вехи на уготованном пути, который ведет так или иначе, но в одну сторону. У жизни просто нет другого направления пути. Предкам не страшно за нас, потому что они уже знают тайну.

Так, тоже одной фразой, утешила меня эта подруга: «Представь, мама твоя уже знает тайну».

И крестная моя знала, когда приходила маму предупредить. И не сказала попросту: «Встань, возьми постель твою и беги к врачу». Там, где знают тайну, не считают, что стоит сбегать от неизбежного.

Зачем сбегать – если маме в болезни приснился, и дважды, город золотой? А пока была здорова, снились только вторженцы, злые собаки и карабканье по скользкой горе.

Накануне тридцать девятого дня мне снится очередной сон с мамой. Которая выглядит как никогда неубедительно и которой я выговариваю, наутро понимая, что говорила с собой. «Я знаю, кто ты, – сказала я ей, – ты не привидение и не дух, нет, ты – образ».

Образ. Открытка из прошлого.

Я исцелилась от многих сожалений о последних моих с мамой минутах, днях, годах, когда поняла, что жалею о несложившемся образе. О картонной, глянцевой заслонке, на которой бы высветилось вспышкой и остановилось мгновение, вобравшее напоследок все самое лучшее, что было у нас и между нами.

Но самое лучшее рассыпано по жизни комками и пятнами, самое лучшее забывает принарядиться и встать красиво, самое лучшее быстрее всего распыляется, если пытаться его сжать в горсти.

И когда я в надежде на последний парадный фотоснимок памяти приглашу в гости двух оставшихся в живых из близких подруг мамы, мне покажется, что мы поминаем не ее, кого все так хорошо знали, и горячо уважали, и любили смеясь, а ветхого Скруджа, чьи обноски перебирают чужие руки.

Не дождавшись, когда разговор за столом наконец вырулит на тропу почета, я попросила их рассказать о маме. Одна мамина подруга с незажившей обидой вспомнила, как я однажды испортила им с мамой песню, сказав, что ну сейчас опять орать будут под выпивку. Другая мамина подруга с приятностью вспомнила, как при помощи моей мамы сшила себе юбку для первого выезда за границу.

Открыток из прошлого не будет. Прошлое не при параде.

Днями, пока не решилась отдать, я поглаживала, проходя мимо вешалки, ее серебристое пальто-пуховик в болоньевых рюшах, и каждый раз чувствовала: нет, это не она. Пальто – это уже не она. В нашем ветхом мире ей нечего больше делать.

Так почему же я жду, что в снах явится ко мне мама, а не образ ее?

Я верю, что город золотой маме не снился – явился. Это был ее сон-встреча. Город, говорила, золотой, красивый, с куполами и так много стилей: будто и готика, и что-то русское, и он как живой – и будто макет, и золотой – но не резкий, а светлый.

У жизни просто нет другого направления пути. Лети к светлому городу, мама, не оглядывайся.

Бог о нас позаботится.

5 марта 2018

В какой руке

После многих репортажей и роликов о трагедии в Кемерове прочла стихотворение Дмитрия Данилова «Аргентина» и странно как-то утешилась. Не фантазией про Аргентину, а вот этим образом небесного собора, где решается, кому на этот раз стать случайной жертвой зла, которое ведь не только в проводке и халатности, но вообще встроено в мир, где мы не для счастья, а если даже счастливы, то горе наше в том, чтобы покинуть его вдруг такими счастливыми.

Бог, который до нас и после нас, от которого можно родиться в мир и умереть обратно, – почему это все-таки меня утешает? Я до сих пор часто тихо кричу на Него: «Зачем, ну какого хрена Ты это сделал?» – кричу из-за одной не слишком молодой и все-таки пожившей женщины, моей матери. А тут столько людей, обещавших расти и жить и, может, немного сдвинуть мир в сторону света. Отгоняю нелепую, как полет умершей души над Аргентиной, фантазию о том, что Богу понадобились хорошие няни для этих детей и он забрал несколько добрых бабушек к сроку, в том числе и маму мою.

Я всегда верила, что Бог от всего худшего убережет. И когда ушла мама, впервые почувствовала, что ли, другую руку Бога. Которой нам однажды будто заслоняют глаза, и мы хватаем спички, спицу, нож, билет в один конец, и ангел наш молчит вместе с животной интуицией, потому что пришел этот срок, решенный от века на небесном соборе.

Меня не радует это, но странно утешает: в другой руке Бога я чувствую другую заботу. Давно замечено, что раньше всего забирают лучших. Он забирает лучших – в лучший мир. Потому что в мире с плохой проводкой и халатными блюстителями им нечего делать.

А халатные, жадные, малодушные, лукавые люди остаются жить, и это только кажется несправедливым. Потому что по странной для нас, небесной логике это им, взрослым и заскорузлым, и нам, растерянным и маловерным, еще расти и расти – и, может, немного сдвинуться к свету до того, как к нему принудительно заберут.

Небо сильнее мира, потому что небо вечно.

Небо нас переживет и примет.

В горе я думаю о том, какое вообще невозможное чудо – моменты счастья в этом мире, для счастья не приспособленном.

В одном репортаже прочла характерное замечание репортера: мужчина, потерявший на пожаре жену, сестру и детей, говорит о них в настоящем времени.

Настоящее время счастья никогда не длится вечно.

Но как счастливы люди, которым на годы позволяют об этом забыть.

27 марта 2018

Как попасть в чудесный сад

Фейсбук не напомнит, потому что год назад некогда было выложить, да и мама считала, что это не повод светиться, хотя шло еще время, когда дни как вспышки, и тело припоминает чувство, будто по нему прокатилась лавовая волна, и я горячая, как гора, родившая мокрую мышь, и меня внутренне шатает от затихающей памяти о сотрясении, и хочется еще вспыхивать недрами и светиться нутром наружу, и вываливать из себя любую рядовую подробность дня с новорожденным, тем более если это праздник Преображения, на который выпало младенца Сампсона, как записали в свидетельстве от храма, окрестить.

Креститься пускают начиная с сорокового дня после родов, и я побежала, едва дождавшись срока, хотя мама недоумевала: куда тороплюсь? Вот подрастет, успеется, и неужели придется такого маленького окунать с головой? Жизнь ее увязала в чем-то тоже тяжелом, густом, накатывающем неотвратимо, как лава, только очень холодном, и ей казалось, что для праздника не пора. Время и сроки – вспоминая сейчас всю эту историю поворота нашего семейного солнца с лета на зиму, я особенно остро ощущаю засевший с самого начала вопрос о том, когда же пора. Говорят, дети никогда не рождаются вовремя: сколько ни планируй, все равно застанут врасплох и сломают заведенный ход жизни. Человеку вроде меня, которому порой сложно сделать самый пустячный выбор: пойти ли сперва на рынок или поспим и поубираем, а может, забить на все и в парк на весь день, – было бы трудно определить самый подходящий момент для зачатия, и, хотя я предприняла попытки повлиять на решение своей и ребенка судьбы, все же у меня осталось чувство, что прорывы в этой игре совершались с чужой, невидимой подачи, словно кто-то другой, в отличие от меня, знал, что время поджимает, и речь не о том, чтобы выбрать самый подходящий момент, потому что выбирать не из чего: этот момент – последний.

Так вышло с датой крещения: суббота Преображения оказалась последней крестильной субботой в расписании батюшки, которому я внутренне адресовалась как духовному отцу, – и, в силу доставучей плотской мечтательности, отцу и вполне земному, представимому на малолитражной нашей кухне, в малогабаритной нашей семье, с его небольшим ростом, будто израстившимся в невидимую энергетическую вертикаль, с его тугими, основательными жестами, заземляющими цветочную легкость молитвенных поклонов, и полевой сладостью здравого смысла, от которой веяло светом и свежестью в душной моей голове. «Бог тебя услышал, ты родила? – сказал он мне в ответ на мои судорожные припоминания упущенных выше грехов. – Родила, замуж вышла? Все, нормальная баба», – и отпустил будто не грехи, а женскую мою уязвленность, которой промучилась с детства до тридцати. Тем августом отец Евгений собирался надолго уезжать и велел, если он нам нужен, явиться в ближайшую субботу и за оставшиеся дни недели позарез найти крестного, потому что на него уже навешали крестников, как замочков на мост, а столько и по именам не запомнить, а также посоветовал захватить с собой минимум шесть пеленок, – все это он говорит на бегу прочь из храма и в дверях, оборачиваясь, повторяет: «Минимум!»

Отец Евгений готовится уезжать, а мама готовится лечь в больницу на профилактическую операцию, которую можно считать подготовкой к лечению, которое никак не начнется, потому что вот только еще все анализы для госпитализации собрали, слава «Инвитро», а то бы до осени воз и ныне там. И эта крестильная суббота для мамы – тоже своего рода последняя, когда она еще может формально ощущать себя не вляпавшейся в лечение, не ввязавшей свой организм в вынужденные метаморфозы. Она еще нормальная, как все, и даже немного прикинутая, так что отец Евгений, когда мама вступает в крестильный ход со свечами, делает ей смягченное иронией замечание: «Вот какие бабушки у нас пошли, модные, в храм пришли в джинсах», и она отвечает, как человек, поймавший повод хоть полслова сказать об удерживаемой в сердце и не умещающейся в голове беде: «Я болею» – и в этих джинсах дохаживает последнее свое лето, и, как назло, впервые за долгие годы выглядит постройневшей и оттого элегантной, но на предложение надеть наконец, к примеру, годами откладываемый бежевый костюм с юбкой раздраженно отмахивается: теперь ей особенно не до того, чтобы нарядиться.

Отец Евгений объявляет, что крестит по древнему обычаю, с полным погружением в воду, и просит мам не переживать, будто батюшка их младенца топит. Мама с досадой шепчет мне, что вот напрасно я бегала за отцом Евгением, хуже и представить нельзя для ребенка, чем это полное погружение, и я не первый раз чувствую, как в вопросах, выходящих за пределы пожрать и поржать в тонкие, невкусимые сферы, мы с ней по-разному переживаем тяготение земным. Полное погружение – вот для чего я бегала за отцом Евгением, по себе зная, что уж он не делает скидок, и в ответ на признание о наконец закрутившемся романе: «Вы, наверное, меня не допустите к Причастию?» – скажет без колебаний: «А сама как думаешь?» – оставляя меня не перед захлопнутыми вратами церковных уложений, а наедине с собственной совестью, и, отказав, не отталкивая, а даже вдруг притягивая этой строгой и сухой, отеческой заботой, когда боишься не его, а себя в его глазах, маленьких, будто прицельно прищуренных, перед которыми не бывает страшно – только почему-то заранее стыдно, так что любишь ты его, конечно, и ждешь больше других священников в районном приходе, но всегда чувствуешь охлаждающее стыд облегчение, если исповедовать вышел другой. Полное погружение грядет в храме постарее и потеснее, с деревянными полами и хорошей слышимостью, потому что звуку просто некуда больше деться, как и моей свекрови, упавшей в обморок от духоты и вышедшей погулять да так и прогулявшей и обряд, и застолье в кафе, как персонаж, просидевший за сценой акт без своих реплик: наша крестильная суббота была не про нее, потому что у нее еще было время, а мы разыгрывали наш последний шанс. Полное погружение окунало с головой в катакомбную скученность заговорщиков против Рима Третьего с Третьим транспортным кольцом, и дальше, в инициационную купель, словно мы все проглочены деревянным китом и, кроме сбежавшей из-под власти обряда свекрови, не переживем прежними нашей прощальной крестильной субботы.

Отец Евгений досадует не меньше моей мамы, одергивая женщину с верещащим младенцем: «Вы мать? Почему не можете успокоить ребенка?» И велит запереть двери храма от опоздавших гостей. По кругу матерей прокатываются суета и чинность, а я в горячке гордости, когда именно мой ребенок наконец молчит и я ловлю обрывки сложной на слух молитвы, читаемой в начале обряда специально для рожениц, освящаемых после сорокадневного отдаления от храма, – или стыда, когда именно мой ребенок один вопит и я сама отлучаю себя от круга отмаливаемых матерей. На помощь волшебным образом являются помощники: наш крестный, молодой режиссер Федор Ермошин, сияющий на фото почище новоиспеченного отца и обучивший меня искусному укачиванию младенца – разом в противонаправленных плоскостях, и поэт Елена Лапшина, с утра отстоявшая праздничную службу в храме на другом конце Москвы с юной племянницей и с ней же добравшейся до нашей южной окраины, и опоздавшей, конечно, и все же пролезшей в двери за миг до того, как их по слову батюшки бросились запирать, и нашедшей для меня маму, которую я потеряла из вида и горевала, что она покинула действо вслед за свекровью, из солидарности с ней или протеста против архаичного батюшки, и тем самым стерла этот памятный день из семейного календаря, ведь в ту субботу я крестила сына ради нее, но мама присела, устав, на узкой деревянной скамье в углу храма и вернулась, когда началось главное и, отвопив свое, младенцы попадали в руки батюшки, со знанием дела зажимавшие им ротик и носик перед полным погружением, от которого крещаемый Сампсон и не пикнул, хотя крестный Феодор потом засвидетельствовал, что чихнул.

И Господи, прости, как у меня хватало сил тогда гордиться – и за гордой радостью не замечать то, что очевидно мне теперь: как жалки мы в высшей точке покоя на перевале перемен, – и сыном, проявившим такую завидную выдержку, и крестным, мало того что интеллектуалом с горячим воображением, так еще и сам снимает кино, да и просто добрый человек, как говорит о нем Лапшина, и мужем, в одиночку перенесшим на руках крошку сына через дорогу, словно через Иордан, и Леной, которая достояла с нами, считай, вторую службу, и мамой, которая так слаба и унывает, что отказывалась идти, и вообще была против этой спешной затеи, но вот пришла, и добыла до конца, и дошла с нами в недавно открытое первое приличное районное кафе, где она еще посидит со мной и Леной в сентябре, когда у обеих дни рождения подряд: будет еще будто прежняя, здоровая, хлопотливая, проходить мимо, в руках деликатесы с рынка, и увидит нас через стеклянные двери, и, как часто в жизни, застесняется постучаться, и замнется у дверей, и все же позвонит мне, и с удовольствием, которое больше не повторится для нее никогда, как никогда не случится больше для нее этого приятного, ввиду безмятежной потребительской суеты, ланча в городском кафе, – с удовольствием, о котором еще будут силы приятно вспоминать, когда кончится время заглядывать в кафе, ходить на рынки и вообще выходить из дома, – скушала креветок на гриле, таких нежных, что все порывалась эту последнюю в своей жизни порцию нам с Леной уступить.

Что, если бы тогда, в этот последний день, когда судьба подыгрывала маминой страсти к красивой, радостной и вкусной жизни, которую мама на моих глазах никогда не вела, что, если бы она переступила в себе, как через многое личное и желанное ранее, этот импульс зайти и присоединиться к нам, что, если бы упустила этот последний шанс побыть в потоке обыкновенной жизни без последних сроков, отложила бы, как многие наши последние и так и не состоявшиеся разговоры, на потом? Когда я хожу, как мама в тот день, с покупками мимо нашего Buddy bar, я вздрагиваю, как над открыточными видами Италии, куда мама в свое время заглянула так же, как в кафе: вдруг и стесняясь, словно не чувствуя себя вправе зайти, – в год, когда понемногу угасал ее брат и я едва уговорила ее все-таки не откладывать многолетнюю мечту на потом.

Когда пишут, что нет никакого потом, это ведь не значит, что потом не будет Италии, кафе, крещения и не пикнувшего в купели новорожденного. Все это будет, и, может быть, не по разу, но только не будет тебя, такого, которому захочется к ним заглянуть. Обидней всего натыкаться на маленькую приоткрытую дверку в чудесный сад, когда ты такая большая Алиса, что и головы туда не протолкнешь. Но глупо и подбегать то и дело к этой двери, когда она заперта, а ты слишком мала, чтобы дотянуться до ключа от нее. Таких подходов к дверке можно сделать, как отжиманий, три цикла по десять, и не дождаться единственного момента, когда дверь в сад распахнута и ты – Алиса, которая верит и потому вмещается в эту сказку.

Вот почему лениво созревающий август два года назад, когда я подыскивала ключ к три десятилетия запертой от меня двери, а точнее, к молчаливому, сдержанному, будто все время на замке, молодому человеку, которому собиралась предложить перейти к прямому возделыванию сада, памятуя из какой-то популярной памятки, что мужчина предлагает руку и сердце, зато женщина предлагает детей, – это время, когда я то и дело откладывала решающий разговор на потом, цепляясь взглядом, как за повод, за любую проезжающую коляску, и тут же в любой слишком близко подсевшей к нам парочке находя повод увильнуть, этот август мне вспоминается теперь с грозным призвуком стрелок, подбирающихся к душераздирающей метке выставленного не мною наперед будильника. Предложение руки и сердца я успею получить в самый последний момент – на краю второго триместра беременности, – и в такой своеобразной форме, что я еще подумаю, как можно о таком рассказать собственному ребенку и не завалить ему вход в сказку любви камнями иронии и абсурда. Куда больше волнует меня мой путаный, оттянутый и растянутый спич, будто вывернутый правильными словами наизнанку, так что вместо того, что должно быть сказано, – петли пауз, а речь торчит оборванными нитками, и возникает не провязываемая логикой связь между сказанными подряд: «Почему бы нам не зачать кого-нибудь?» – и: «Мы так редко видимся». Я сижу на скамейке в парке, скрестив ноги по-турецки под воздушной юбкой, предполагающей разве что изящную встречу щиколоток в поставленных рядком нарядных туфельках, и боюсь взглянуть на мужчину, перед которым только что страшно себя уронила. «Быстрей! – сказала. – Займем эту скамейку, а то вон женщина с коляской сядет», и он одернул меня, доказав этим, что готов оберегать и ставить выше своих интересы женщины с ребенком, и не подозревая еще, ради чего я так спешу уединиться с ним на отдельной скамье. Но, кажется, это он теперь чувствует себя неловко, и я никогда не забуду самое смешное выражение его рта, скривившегося на сторону в показном смущении, словно он давно и сам ждал этого вопроса от меня и зажимается теперь только для вида, когда на мое бестолково связанное предложение «зачать кого-нибудь» он ответил ничуть не более по делу: «Кого, например?»

Потом, в больнице на сохранении, я буду вспоминать и этот день, и все другие наши недомолвки и размолвки, в паузах между которыми провязывалось наше всегда молчаливое, от сходного у обоих чувства, что не вправе заговорить и зайти, взаимопонимание. Вспомню в самую унылую бессонную ночь и вдруг вся погорячею и вспыхну августовским светом убеждения, что все у нас было правильно и в свой срок.

Потом же, получив подтверждение о гранте на месяц писательского ретрита в Шотландии, я приду в отчаяние оттого, что не подождала с решающими разговорами до этого известия, и теперь вынуждена рисковать или беременностью, или редкой и ценной поездкой.

Потом, когда – и снова в последний возможный для путешествия беременной месяц – я перелечу с пересадкой во Франкфурте все свои тревоги – до сих пор смешит и трогает мамин совет: «обними его перед взлетом, чтобы он не боялся», которому я с охотой последовала и, обняв себя за уже постукивающий изнутри живот, обнаружу, что это лучший способ немедленно успокоить и убаюкать до сладкого беспамятства саму себя, – потом я с остервенением человека, знающего, что из открывающегося для него чудесного сада назад двери не будет, страшно запарюсь о не слишком удачной сочетаемости нас с ребенком по зодиакальному и особенно восточному гороскопам и удивлюсь, как плотно Бог закрыл мне глаза на тот факт, что зачинать «кого, например» стоило, конечно, годом позже, в царство моей Собаки, и боже мой, вот о чем точно стыдно рассказывать отцу Евгению, который сумел в свое время спасти меня от куда более серьезного и опасного душевного беспокойства.

А потом меня накроет холодным, липким страхом от мысли, что я могла в самом деле отложить решающий разговор на год, который моя мама, если следовать восточному отсчету календаря, уже не застала. Как не застала бы и того, кто стал в переворотный, по прогнозам, год Петуха нашим главным утешением и единственной радостью.

Бог закрыл мне глаза и повел за руку через низкие двери, узкие мосты, колючие розы. Во всем, что касается моего входа в чудесный сад, я чувствую ведущую руку Бога, на которой часы указывают для всего самое правильное время.

И поэтому не удивляюсь, как нельзя удивиться тому, что только и должно было произойти, мистической разметке сроков на пути моего сына ко мне. Я знаю, что он пришел вовремя, потому что убедилась: время его рождения выбирала не я. Не по моему хотению я впервые почувствовала, как он толкнулся ровно за семь месяцев до его крещения, в праздник Крещения – я ехала в метро на торжество в честь сайта Годлитературы в редакции «Российской газеты», в нарядном белом пуховике, в котором вдруг для меня не стало места: я рванула одну застежку, другую и почувствовала, будто изнутри тихо плеснула в меня прозрачным и легким плавником некрупная рыбка. И не по моему плану день рождения сына совпал с ничем не обоснованными ожиданиями моей мамы, которой вдруг пришло в голову, как симпатично пятое число июля и которой судьба будто решила сделать прощальный подарок, пойдя навстречу ее не самой главной прихоти. И не по своей воле я, через месяц после ухода мамы, в ночь накануне Великого поста, в первую неделю которого не могу удержаться не то что от мяса – от тортов, текущих, как в присказке, медом и кремом будто мимо моего рта, которым я пробовала утолить другую жажду, – вижу сон про Самсона, тогда еще даже не получившего свой первый мясной прикорм, как он заявляет, что с этого дня он не будет есть мяса, – неужели напоминает о подступающем священном сроке воздержания? И разве могла я предугадать, что имя уже безымянно записанному в медицинскую карту ребенку мы наконец выберем именно на восьмой день, когда, как я прочту в памятке о крещении, читается молитва о наречении имени? Или что именины Сампсона, в полном согласии с правилами, следуют через пять дней после его дня рождения, – 10 июля, в день памяти святого целителя Сампсона Странноприимца, про которого я считаю, что это в его честь мы назвали сына, потому что предание о нем мне кажется куда счастливей мифа о библейском богатыре?

На перевале от лета к зиме, от радости к горю, от крещения к полному преображению всей жизни судьбоносным знаком кажется все что угодно: даже коричневая полевая крыса, вломившаяся к нам в номер в пансионате под Звенигородом в первое же утро форума молодых писателей, протопавшая по руке страшно, как от страшного сна, закричавшей Лены Лапшиной и ставшая для меня символом ворвавшейся и благословляющей природы, потому что именно в этот день я не вытерплю и сделаю наконец прихваченный с собой тест на беременность, оказавшийся положительным.

Убедившись, что Самсон родился точно вовремя, могу ли я убедить себя, что так же вовремя, ни раньше ни позже, моя мама ушла? Или я верю только той руке Бога, которая ведет меня в чудесный садик, куда я давно мечтала попасть, и вырываюсь, стоит мне понять, что раскрывающаяся передо мной дверь ведет в неведомое и страшное?

Пора – это не значит, что к лучшему. Подходящий момент – не значит самый счастливый.

Этот день крещения в последнюю доступную субботу младенца, родившегося в последний дожитый моей мамой год, показал мне, что вовремя – и значит во благо.

Но что благо вмещает куда больше, чем просто счастье, каким бы огромным ни казалось мне мое счастье в маленьком чудесном саду.

По указанному в свидетельстве о крещении полному имени я найду в интернете страничку и фото отца Евгения и рассмотрю внимательно всех его одиннадцать детей. На исповеди в Родительскую субботу мне покажется, что священническая досада в нем пересиливает отеческую любовь, когда он, помолчав в ответ на спешно прочитанный мной по вкривь и вкруг дописанным листочкам перечень грехов, сразит меня, как мастер дзен, указанием на грех незамеченный и совершаемый прямо сейчас, перед его глазами. «Вы думаете, это нормально? В этом так мало веры», – скажет он, указывая на мои перечни, смятые и отложенные прямо на Евангелие. Я почувствовала, будто оскорбила любящего отца, и, как всякий уличенный ребенок, надулась и долго не могла успокоиться. Неужели можно преступать что угодно, кроме того, что важно лично ему, и все мои грехи на бумажках – ничто перед весом их самих, брошенных будто ему в лицо?

Не по моему хотению, но с той поры отца Евгения на службах я больше не видела. Его место занял отец Михаил, еще больше отеческий, добрый – и тем-то отчетливо не отец. Как ангела, который сам не творит, а только исполняет вышнюю волю, отца Михаила, кажется, нельзя ни задеть, ни огорчить, и, сколько бы я ни зачитала ему грехов, он найдет, что похвалить: например, мой добросовестный задел на духовную работу и сознательное отношение к своим проступкам.

Теперь на службе я надеюсь увидеть отца Михаила и чувствую, как, еще только выходя исповедовать, он изгоняет страх.

Я люблю его, как благословляющую руку. Но тот, кто благословил, отпускает с миром.

Ко дню крещения Самсона меня привела цепочка благословений, думала я. Но теперь чувствую: вела рука другая, взявшаяся за меня твердо и не отпуская, чтобы не оступилась и мимо не прошла.

19 августа 2018

«Чуда не случилось»

Сегодня около полудня не стало Владимира Данихнова, молодого писателя, отца двух несовершеннолетних детей – младшая в этом году пошла в первый класс, а старший, насколько знаю, уже сам программирует, – фантаста с цепким реалистическим знанием людей, финалиста «Русского Букера» и «Дебюта», автора таких книг, как «Чужое», «Девочка и мертвецы», «Колыбельная», «Тварь размером с колесо обозрения», прозы, которую можно назвать сновидческими триллерами, или изнаночными притчами, или призрачным бытописанием, прозы о том, как сквозь тяготу дней прорывается сияющий ужас небытия и как бороться с этой брешью в мире, в своем чувстве жизни, в художественной ткани, в судьбе. Его жена Яна сражалась за его жизнь до конца, и два сражения они у судьбы выиграли. Он жил и работал в Ростове-на-Дону, а ушел в Петербурге, где проходил сложное современное лечение, при помощи многих друзей и коллег и сторонних людей, включившихся в борьбу на стороне жизни. Потому что последний враг, смерть, объединяет против себя всех, кто дышит и чувствует. Последние его дни были так тяжелы и столько вместили страдания, что, если честно, все, что приходит в голову теперь, это – что человек отмучился. Я помню в себе это чувство света и тишины, когда окончен мамин путь страданий. Светом прямо накрывает, укутывает, и наступает чувство, как на праздник Покрова Богородицы. Что, если возможен беспробойный щит против боли, ужаса и смерти, то вот этот щит сейчас отгородил человека навсегда. Что ушедший теперь неуязвим. Больше ничего плохого с ним не случится.

Сегодня, так совпало, еще и день рождения моей мамы, которая прожила в два раза дольше Владимира. Но пострадала от той же «твари» – спасибо ему за это слово, которое пугает в его документальном романе, но в жизни позволяет переименовать реальный страх во что-то такое фантастическое, немного будто рисованное, как на брошенных детских рисунках и в детских кошмарах, какие он описывает столь мастерски. Утром мы были с сыном в церкви и время от времени выпадали из службы в кусочек романа Данихнова: на детскую площадку у храма с поломанными, залитыми дождевой водой, заброшенными машинками, ведерками, формочками.

Тлен вещей, истекающий срок службы, время на донышке – от всего этого есть один только щит, но он прикрывает навсегда. Он не покидает, да, – прибирает. Зовет и призывает.

Яна просила не писать ничего с тэгом «Данихнов» и не оставлять заметок на его странице. То, что я скажу, я говорю не ей. А себе и нам, кто пока не прикрыт и рыпается, чувствует и дышит.

Я думаю о том, как расходится наше благочинное верование с сияющим ужасом веры. Вот есть такой парень: не пьет, дети, любовь, крепкий брак, самореализация, творческие поиски, ипотека, мужские бродилки, игры, размышления, политическая позиция. Если бы все это имело ценность в глазах Господа такую, какую мы приписываем. Если бы Богу нужны были от нас эти крепкие браки, эти уютно устроенные дома, эти развитые дети, эти любимые жены и мужья, эти творческие метания и упоения, эта жизнь тишком изо дня в день, эта радость и грусть. Если бы он придавал значение скрепам, буквально, скрепляющим нас. Если бы он соединял здесь, на земле, чтобы здесь, на земле, и строить. Если бы он сотворил нас для этого мира.

Но вот эта история – она же про другое. Как и много, бесчисленно много подобных историй. Не тварь из кошмаров – так твари на танках, тварь рулетка, тварь винтовка, тварь воровка, тварь судьба. До сих пор помню – и не помню, откуда именно, – заключительные слова одного из персонажей Шекспира о том, что влюбленным в мире не суждено быть счастливо вместе. Потому что, даже если между ними все уладится, «война, болезнь иль смерть» всегда грозят любви.

Это не про влюбленных, это про влюбленных в жизнь, привязанных к миру, в котором даже если как в раю – все равно готовься к изгнанию.

Сообщая о рецидиве болезни своего мужа писателя Гарроса, Анна Старобинец написала фразу, очень простую, но помню ее, будто афоризм: «чуда не случилось». Каюсь, эта мысль приходит мне в голову теперь каждый раз, когда сталкиваюсь с плохими новостями. Чуда не случилось – это конвертик живым, остающимся, напоминалка о том, как устроена жизнь. Чуда не случилось – значит, ты не ошибся, да, не только твой близкий, но и близкие других людей, и близкие близких, и дальние – все видят то же, что и ты. Вы все в одной картинке мира, катящегося от начала к концу, и не наоборот.

Это о всемогуществе, скажет мне психолог, когда я признаюсь ей в этих темных мыслях, в ревнивом отслеживании чуда, которое не случилось. Вы поняли, что и они не всемогущи. Всемогущество, скажет, детское чувство. И вы даже говорите об этом детским голосом.

Яна писала о том, что все верили, будто она может его спасти. Действительно ли это так? Действительно ли верили, возлагали надежду, а значит, непосильный груз всемогущества? Про спасение в высшем смысле – спасение души – говорится, что человекам это невозможно, но возможно Богу.

Раз от разу я думаю, почему нам позволена передышка. Почему дважды Владимира спасли, отбили, а на третий вдруг резко, в считаные дни, до которых он еще писал в Фейсбуке с планами на лечение и просьбой поддержать еще деньгами, – вдруг отобрали надежду. Почему дали написать книги, родить детей, полюбить прекрасную, добрую, отважную женщину, вырасти, родиться?

Яна в порыве отчаяния написала, что все было зря, они потратили жизнь на ерунду. А для меня, как и многих других, это все невозможное чудо.

Мы не всемогущи, но Бог дает нам возможность почувствовать энергию творения, спасения, победы, силы, свободы, потому что иначе здесь, на земле, нам не дано было бы Ему причаститься.

Это наша здесь Тайная вечеря, единение перед сокрушительной разлукой, прообраз вечного пира, куда нет пути другого, чем через яму и гору, хлябь и крест.

Я не хочу об этом думать. Я хочу, чтобы Бог заповедал мне счастье, и долголетие, и крепкий брак, и многочадие, и плоды вдохновения.

Но Он ни слова об этом не говорит и не ставит передо мной никаких целей здесь, на земле, никаких целей, только путь, про который Он говорит, что Он и есть этот путь.

Когда всё путём, кажется, что ты на верном пути, а это только полоса разгона.

Он хочет, чтоб мы шли. И это все, что надо знать о здешнем счастье.

Чуда не случилось, случилась жизнь. В свете общей судьбы вещей, о которой так царапко и едко писал Владимир, это, конечно, немало. Чуда не дано, но остались отблески жизни. Любовь, дети, книги.

В своем документальном романе Владимир Данихнов написал про манящий и страшный стук будущего. Теперь мне кажется, он вот об этом. О том, что человек не может не бояться неизбежно уготованного ему будущего – и не может не идти к нему.

Детским голосом я говорю себе, что Владимир и Яна не были всемогущи. Они не совершили чуда.

Они просто шли. И жили разом в настоящем, где у них было все, что мы ценим и чего годами добиваемся в жизни, – и в будущем, которое проливает сияющий свет на то, что на самом деле ценно.

Если случается на земле чудо, то оно в том, как люди любят, и пишут, и рождают, и думают, и спорят, несмотря на будущее всех вещей.

И бывают счастливы, как навсегда, как будто уже под щитом, как будто дошли и впущены на брачный пир.

Владимир писал о людях, съеденных страхом, – теперь я вижу это отчетливо. О тех, кто боялся впустить счастье. О тех, кто зажал в себе жизнь, замуровался и думал, что пересидит.

Его романы не учат, как быть счастливым. Но показывают, как смешно быть несчастным.

Потому что, уж если зажил – жизнь не зажимай. Если встал – иди. Если не можешь совершить чудо – рожай, пиши, люби, думай.

Он об этом для меня, он и его Яна.

О том, как много может невсемогущий.

17 сентября 2018

Утро утраты

В благодарственном акафисте «Слава Богу за все» есть слова, которые вдруг зацепили меня, как вообще теперь цепляет, удерживает, словно схватывает за колени и, снизу заглядывая в глаза, просит внимания все, что связано с образом ребенка. «Когда я в детстве первый раз сознательно призвал Тебя, Ты исполнил мою молитву, и душу осенил благоговейный покой. Тогда я понял, что Ты благ и блаженны прибегающие к Тебе. Я стал призывать Тебя снова и снова и ныне зову», – прочитала я будто другими глазами и, не успев одернуть себя, подумала, что это ведь теория привязанности в действии.

Недаром пишут, что над неофитами часто разливается благодать, дармовая, как радуга над родным двором с мокрыми после дождя качелями. Человек впервые тянется к Богу чуйкой выживания: там – тепло, там – свет, там – ждут и примут. Мою маму страшно раздражали героические песни про маму, у нее были свои на это причины, но я теперь по-новому поняла, чем они смешат и смущают: любовь к маме переслащена святостью, слишком одухотворена, а чувство это животное, простое. Постепенно человек учится отличать и призывать ту, которая с загадочным поначалу постоянством является, чтоб взять на себя всеобъемлющие его, не перевесившего пока самый мелкий арбуз, тревогу и боль. «Призывать» – этому слову научил меня муж, и оно вполне выражает тягу ребенка к матери: в компьютерных играх, сказал, так говорят про телепортируемых по требованию магических персонажей. Человек впервые призывает мать, когда плохо, чтобы стало хорошо. И это вполне выражает его отношения с Богом.

Зимним утром этого года, когда я через силу вывалюсь с ребенком гулять и впервые после ухода мамы почувствую привкус мира и тепла в белом колючем воздухе, я вышлю Господу свою искреннюю благодарность. Скажу: «Слава Тебе», порадуюсь миг, и миг еще полюбуюсь своей смиренной радостью, и вдруг взорвусь отчаянными ругательствами: обнаружу, как только что, в двух шагах от дома от меня с концами ушел нестарый еще телефон с кучей несохраненных фоток, хорошо, что хоть заметки муж накануне успел поставить на синхронизацию.

Я оплакиваю телефон истошней, чем родную мать, кому я еще при жизни, на кременьком с розовеньким диванчике, который был куплен для нее и вдруг осел с ней на дно, как корабль, и оброс, как ракушками, пачками обезболивающих, разжижающих кровь и травящих новообразования, кому я возразила, что ни за что не надену черное, когда она пыталась отложить кусок немаркого гипюрчика на свои проводы. Я оплакиваю телефон, потому что он утрачен с концами и факт его отсутствия особенно заметен на светлом пустом снегу вокруг дома, где, кажется, в этот солнечный день иголки не утаишь, не то что смартфон-лопату в черной обложке. Тогда как с утратой другой, поглавнее, все не так ясно.

Зачем черный гипюр, если человек ушел туда, куда шел? В день ее смерти меня накрывает светлым чувством удовлетворения и покоя: она добралась. В благодарственном акафисте «Слава Богу за все» главный мотив – представление мира земного как всего лишь предчувствия, слабой проекции, преддверия мира небесного. Акафист прославлял бы здешний мир с почти языческим упоением, если бы не давал понять, что видимый свет – только отблеск. Чувственная метафора высшей радости. Погремушечки в колыбели тому, кто еще только готовится начать учиться собирать настоящие сокровища.

Но зачем тогда они – эти «благоухающий воздух», и «золото лучей», и «сладкие плоды и душистый мед», и «небо Твое, сияющее звездами», и «высота музыкальных красот», и, прости Господи, «огненные языки вдохновения», которые, как ни прочту эти слова, обдают меня жаром не благодарности, а самоупоения?

«Мне все испортили», – убито сказала мама, подводя итог отблескам своей жизни.

Говорят, что, когда уходят родители, наконец взрослеешь. Моей маме не выпал шанс повзрослеть, и я одна теперь разбираюсь с тем, что было в нас самого детского. Нашей детской верой в Бога, которая, показал опыт, не более чем привязанность. В свете маминой смерти нарушенная привязанность и обида на Того, Кто не явился, когда Его призывали.

«Мне все испортили» – это значит, что жизнь ее недотянула до сказки, в которой той, кто вел себя хорошо, был в целом добр и не совался, как ворчит садовник у Толкина, в дела мудрых, в конце посчастливится. Тут еще не очевидный акцент на том, что посчастливится именно в конце, так как основной прогон сказки – это полоса несправедливостей, испытаний и трудов, которые и должна уравновесить, увенчать итоговая награда, иначе в чем смысл? Бог в глазах мамы сыграл не по правилам, а это значит одно из двух: кто-то из них плохой.

Развилка вспугнутого до бешеной пены ума, которой не избежала не то что мама – а, например, христианский писатель и проповедник Клайв Льюис, в чьей книге «Боль утраты» я долго ищу шовчик примирения с Богом. Клайв Льюис ведет дневник после смерти своей горячо любимой жены от онкологического заболевания и, себя не узнавая, вдруг кажется куда знакомей, понятней и ближе мне, чем в его отвлеченных, светлых и приправленных мягким остроумием сказочника богословских эссе. «Мне все испортили», – вот-вот будто скажет и он, с горечью потрясая руками, не удержавшими прошлое счастье, которое он описывает так убедительно, что начинаешь вместе с ним негодовать, зачем было Богу разрушать этот союз, блистающий отблеском нездешней гармонии едва ли не сильнее, чем «золото лучей» и «небо Твое, сияющее звездами»?

Льюис переходит к принятию утраты бесшовно, так что я не успеваю заметить, куда соступить с развилки, чтобы последовать его примеру. Его книга начинается с альтернативы плохих: он ищет в своих отношениях с Богом ошибку, которая бы вполне объяснила его страшное разочарование, страшно сказать, в Нем самом. И вот я никак не уловлю, где именно, на каком ходе все еще сильной, приученной к трудной работе мысли Клайв Льюис переходит от гипотезы, что он до смерти жены будто бы и не знал Бога, к убеждению, что он не знал самого себя. В начале книги он называет Бога космическим садистом, а к финалу обращает риторическое оружие против себя, сравнивая свою веру в Него с карточным домиком, который Бог разрушил вместе с его брачным счастьем, построенным, как признает Льюис, на картонной любви – иначе откуда в его чувстве утраты было бы столько себялюбивых желаний и глупых подмен?

Меня не удивляет ни изящество этого логического выхода из отчаяния, ни, страницами ранее, несдержанный ужас перед одним парнем, по-обывательски собравшимся на могилку – маму навестить. Льюис, кажется, дрожит от отвращения – к тому, что можно здесь, на земле, принять за частичку присутствия ушедшего человека. Я хорошо понимаю его: и у меня к могилке – пустота в сердце, чувство, что пришла не туда, где она теперь. Не понимаю другого. Как мог даже такой искушенный в вопросах веры человек, как Клайв Льюис, забыться в своем счастье и решить, что оно в самом деле может быть целью Бога?

А все мы, все, пока живы, так думаем, и наши приемы по энэлпированию действительности – помни о хорошем, умей рисковать, говори уверенно, расставь приоритеты, иди за любовью, выбери лучшее, стремись к большему – в точности дом на песке, потому что, когда, как обещает Евангелие, «пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот», первое, что не устоит, – это наша вера в счастье как цель бытия.

В утрате впервые по-настоящему настигает догадка, что Бог со мной не заодно. Похоже на кризис трех лет в трогательном описании психолога Петрановской: человек изумляется, как это – мама, и вдруг может хотеть чего-то другого, чем я?

Критик Анна Жучкова, с которой мы уютно выясняли наши разногласия по поводу травматичной книги Анны Старобинец о потере ожидаемого ребенка и вдруг разожгли параллельную дискуссию о реально пережитых нами утратах, сказала мне: «Не держи обиду за маму. Ведь и маме, – предположила она мне в утешение, – болезнь послали как путь сжигания обиды на жизнь».

Это оборотная сторона веры в заботливое устроение нашего счастья как цели Творения. Тот, кто несчастен, всегда немного виноват. Именно в нем ищут причину, объяснение воли Бога, вдруг захотевшего другого, чем мы.

Психолог Маша Мошковская, которую регулярно читаю в Фейсбуке, благодарная за эти бесплатные консультации в блоге от человека, за час терапии которому платят уже тридцать тыщ, написала недавно, что если бы она заболела раком, то пришлось бы признать, что все-таки жизнь она не любила.

Явное противоречие с Клайвом Льюисом, опротестовавшим приговор своей жене тем фактом, что она как никто умела наслаждаться всеми радостями жизни – материальными, интеллектуальными, духовными, – наслаждаться и никогда не заскучать.

Впрочем, выше Льюис обмолвился, что счастье пришло к его любимой слишком поздно, и мы готовы ухватиться за эту наброшенную на счастье тень сожаления, чтобы наковырять под ней корень недуга.

«С хорошими людьми так не поступают», – говорила и моя мама, видя в приговоре проклятье, прижизненное отлучение, и вспоминала, очевидно, по прямой ассоциации с этой главной несправедливостью жизни, все причиненные ей обиды, включая четверки в школе от историка, ревновавшего к ее независимому нраву, и немки, отомстившей за раз только прогулянную мамой олимпиаду. «С ребенком не надо бодаться», – наставляла меня мама, но в нее саму будто норовили упереться лбами все значимые взрослые ее жизни, от ее матери до моего отца, старше мамы на… вот уже забыла, сколько лет, но помню, что вравшего ей про свой возраст.

И когда я пыталась подогнать ей неловкое утешение в стиле брошюр для прихожан, где практические советы по спасению смешаны с расхожей риторикой, мол, испытания не проклятье, а наоборот, способ помочь стать лучше, мама отвечала с искренним удивлением ребенка: «А я от этого лучше не становлюсь».

«Обиду обидой не лечат», – поддержит маму и Лена Лапшина, когда я признаюсь ей в своем изумлении перед тем, как жесток урок Божий, если поверить, что болезнью Он исцелял маму от обиды на жизнь. В моем понимании урок имеет смысл только в свете гарантированной практики. Уроки здесь – чтобы научиться жить здесь.

Вина мертвого – главный щит живых. Горе – стыд перед людьми, это чувствовала и мама, запрещая мне писать в Фейсбуке или говорить знакомым о нашей беде. Здешний мир – для выживших, для счастливых, а горе отъединяет от всего, чем держится у очага узкий человечий круг. В горе ты вытолкнут во тьму внешнюю.

Я помню, как единственный раз за наш первый год меня до злости задело хлопотливое внимание к моему ребенку посторонних женщин – санитарок в хосписе. Меня раздражали их воркования, и советы прикрыть сквозящую дверь, и подложенные под малыша с игрушками чистые цветные простынки, и расспросы, и умиляшки – в то время как я прилагаю усилия к тому, чтобы маме срочно исправили кислородный аппарат, где кончилась вода, умыли пересохший рот и приподняли, как выразилась наша последняя «Скорая», головной конец. Живые о живом – теперь я лучше понимаю их, неосознанно переключающих внимание с той, кому уже ничем не помочь, на того, в кого стоит реально вкладываться. Я и сама чувствую, как переключаюсь, и великий свет прощания, осенивший меня в день ее ухода – так что я чистосердечно признавалась подруге, что вовсе не в отчаянии, и потом боялась, что она сочла меня бесчувственной, – сменился червивым страхом перед внезапной неизбежностью.

Поэт и критик Елена Погорелая утешала меня тем, что матери нас учат умирать. Но я теперь боюсь быть как мама. Боюсь, когда чувствую в себе ее стремительное желание разделаться с очередным отрезком дня и страстную концентрацию на том, что там, за ним, хотя помню, как сама же учила ее, поздно поумнев, не ждать нетерпеливо лета, потому что вместе с осенью, зимой и весной к новому лету минует новый год жизни. Боюсь, когда наваливаю на себя забот и злюсь на них, как на упорно наползающих муравьев, к кому сама забрела в муравейник, хотя помню ее повторяющиеся ночные проекции многозаботливых дней, когда снится, что надо вскарабкаться, отбиться, рассчитаться, вломить первой, от которых я спасала ее, подбегая будить, когда закричит, и мы шутили, что ночью я всегда на дежурстве. Боюсь, когда, споткнувшись посреди самого рядового дня, я вдруг почувствую, как мелкое разочарование – ударилась, пролилось, рассыпалось, убежало – вдруг добивает каплей по макушке, и я восклицаю в сердцах: «Как меня все достало!» – или: «Как я несчастна!» – или, совсем по-маминому: «Сволочь я», – и тут же дергаю Бога за полу домашнего маминого халата, дергаю и прошу: «Нет-нет, не слушай меня, у меня все хорошо, я счастлива, я всем довольна, только не отбирай у меня, не отбирай еще и это, оставь мне их, родных, живых, я учусь, я уже почти умею быть благодарной за все».

«Как часто горькую обиду подавляет смертельный страх», – пишет Льюис, и я чувствую, что мою благодарность Богу я теперь предъявляю, как паспорт с отметкой о регистрации: только отпусти! И со страхом жду, что он еще предъявит в ответ. «Нельзя ругаться, а то Боженька язычок отфигарит», – непечатно и мрачно высмеяла мама свое впечатление, как чересчур много того, за что ей могло вот так прилететь.

Воздаяние – пожалуй, самый далекий от Евангелия этический принцип. О людях, «уже», то есть здесь, при жизни, «получающих награду свою», там сказано с пробирающей до костей угрозой. А о жертвах, к примеру, массовых катастроф – что они не грешнее прочих. Евангелие мотивирует не на добро в десяти заповедях, а на любовь в двух направлениях: к Богу и ближнему, а тот, кто любит, не нуждается в мотивации. «Слава Тебе, положившему великую награду в самоценности добра», – спотыкаюсь я в благодарственном акафисте о слова, которые на язык психологии переводятся как принцип полноты ответственности за любое решение: что делаешь, делай для себя. Однажды я сообщила подруге, что подала в храме, и она усмехнулась: большое одолжение Богу сделала.

Добрые дела – наш амулет от встречи с Богом: мы стараемся доказать, как полезны на этом свете, чтобы избежать увольнения на тот. «Я бы многим помогла», – с нежной мечтой проговорила мама, словно от души протягивая Богу на льготных условиях составленный договор, а потом, недели спустя, разрывая его в отчаянии: «Я никому не помогла», потому что уходила, не проводив мать и не вырастив внука, в междуцарствие ее преклонных и его ранних лет, вынужденно и впервые допустив мысль, что ни матери, ни внуку она в глазах Бога ничего не должна.

Последние годы она жила в страхе, что с матерью там, в Киргизии, за три тысячи километров от нас, случится непоправимое, окончательное, а ее не будет рядом для немедленных действий, и мать будет «валяться», и надо было видеть облегчение, с которым она крестилась в условные дни, отзвонив бабушке, чтобы словить дзен от безразличия, с которым она махнула в хосписе на мою тревогу, что придется с младенцем ехать в Киргизию: да зачем, там же есть еще Джамиля.

Самый бесполезный год своей жизни мама проведет, считая, что выполняет свой долг: в Киргизии с матерью, которая не выходит из дома и все хуже видит, но выжила ведь без дочери, когда пришлось. Я помню, что отпустила маму по внутреннему договору, который и мне Бог не подписал: отпустила по-хорошему, чтобы не отнял силой, потому что не ругай постылого – отнимет Бог милого, говорится в еще одной не подтвержденной Евангелием бытовой мудрости, которой и мама верила, и в тот же год призналась мне, что специально решила меня теперь не слишком любить, дабы не перегружать карму ожиданиями.

Весь свой бесполезный год мама мерзла, изнывала от скуки и мучилась животом, подключаясь к миру, радости и смыслу через планшет, который я насилу уговорила ее взять с собой для связи. Весь год она гладила меня, беременную и счастливую, на экранчике и, пользуясь неограниченным ночным интернетом, смотрела на Ютубе ролики про любимую и только однажды вживую увиденную Италию.

Бог забрал ее, когда она могла быть полезней и счастливей не меньше, чем Льюисова жена, к которой счастье тоже пришло слишком поздно и ненадолго, как будто в примерочную перед закрытием магазина. Мама успела понянчиться с чужой внучкой, к которой нанялась для подработки, и впервые, насмотревшись на наши титановые обручальные кольца, которые я едва уговорила мужа купить и теперь, под стать ему, не ношу, пожелать чего-то для себя. «Хочу, – говорила в планшете, – какое-нибудь кольцо. В молодости, – вспоминала, – я не признавала серьги, а вот кольца носила». Я разволновалась так, будто она потребовала у меня определиться с квартирой для ипотеки, но к осеннему ее дню рождения случился отбой. «Нет, – сказала мама, – меня не порадует, без главного, чего бы я теперь хотела, меня ничего не порадует».

Многие утешали меня, указывая, как милостив Бог, допустивший, чтобы я вышла замуж и успела родить до того, как маму перестанет радовать. А я теперь думаю, не больше ли Его милости в том, что я тщетно пыталась выйти замуж и родить и тридцать пять лет прожила с мамой, несмотря на предупреждения подруг, что пора и квартиру снять, а то никакой личной жизни, – тридцать пять неразлучных лет перед полным обрывом контакта?

«Тебя Бог не любит», – сказала вместо «спасибо» маме едва ходившая соседка, которой мы носили молоко и хлебные батоны, потому что ее единственной племяннице, как она говорила, некогда. Но чем мы меряем Его любовь? Только что не батонами.

В наше последнее лето с мамой я будто репетировала утрату. Я была на пороге перемен и торопилась переступить, смутно чувствуя непонятно кому адресованное досадливое облегчение от надежды, что уж на будущий год я не в том буду положении, чтобы опять, как девочка, ехать на каникулы к бабушке. Я приехала отдыхать с полным колчаном нерастраченных сил, которые вдруг просыпались вхолостую: весь отпуск меня трясло от призраков прошлого и тревоги за будущее. Кульминацией того лета стала ниоткуда, как облако в окно, вплывшая после счастливого вечернего сна в маршрутке из дышащего горными ледниками селения мысль, будто бы у меня будет рак, – и животный хрип сознания, боровшегося с этим всплывшим ужасом до следующего лета, когда я родила малыша в зодиакальный месяц Рака и подумала, что вот так легко отшутилась от непонятных предчувствий. А завязалось в шашлычной с пивом, где я впервые столкнулась с утратой – тоже как будто всплывшей в пивной пене и ударившей маме в голову, обычно не отвлекающуюся от текущих забот. «Бедный, – сказала она ни с того ни с сего, – бедный Касатик».

Это еще один урок от мамы: что чувство вины, как и чувство долга, не дружит с чувством реальности. Мама не должна была мучиться в Киргизии год, как я не должна была подскочить, будто от пивной икоты, когда она размякла от радости встречи и еды и приоткрылась душой.

Знаменитая Гиппенрейтер учит родителей активному слушанию в диалоге с детьми, но даже взрослых, понятных и равных, признания колотятся в нас, как мяч, заскочивший в трубу, и застревают в уме резиновой падалицей. Прошло два года, прежде чем Гиппенрейтер в аудио, терапия и собственные неотступные размышления подсказали мне единственно верный ответ на мамину реплику, которая вытянула бы мяч обратно в веселую летнюю игру.

«Бедный Касатик», – говорит мама, называя своего брата с домашней лаской их бабушки, это прозвище мама закажет выгравировать на его кладбищенском памятнике, и я тщетно буду подбрасывать этот ориентир администратору Ракиток, с которой мы ищем место захоронения, куда через день подселим мою маму и где трава забрала и домашнее имя, и ФИО, и полтора года назад цепко вкопанные мамой в землю тряпичные на проволоке цветы.

И я отвечаю: «Скучаешь по дяде Вене» – без вопроса, как советует Гиппенрейтер, и называя чувство мамы тем словом, какое ко мне самой пришло только через полгода после ее смерти, когда я только и научилась понимать, что могла она чувствовать, когда ушел ее брат.

Вместо этого я, как часто в детстве, блокирую ее приоткрывшуюся ко мне дверь и напираю со своей стороны полным сумбуром чувств об ушедшем дяде, куда включено все, кроме собственно утраты, которую я и в отношении мамы расчувствовала не сразу. Мы вспоминаем самую детскую – а потому неподконтрольную взрослому человеку – боль: про то, как дядя Веня собрался с мужскими силами и, будто заемный отец, отправился с мамой встречать меня из первого и единственного в моей жизни горного похода, оставившего мне большой рюкзак, с которым я моталась в Европу и на форумы молодых писателей в Липки, спальник с пенкой и долгие годы не заживавшую травму. В походе у меня не сложилось общение со спутниками и вообще все пошло против моих ожиданий от компанейской прогулки в лесах – пожалуй, сейчас я бы оценила возможности той поездки, и она прошла бы глаже, но, если бы не обожглась тогда, боюсь, в принципе бы не научилась ценить. И вот меня встречают два человека, которых мне не хватало призвать в походе, чтобы разрулить непонятные трения с насмешливыми спутницами и узнать, как действовать, когда на тебя вот только что, в аэропорту, наорала из-за неразберихи с чемоданами и каталками твоя бывшая одноклассница, с которой мы уютно просидели несколько лет математики и английского, да горный маршрут рассадил. Только став мамой и впервые раздражаясь на того, кто передо мной беззащитен, я глубоко пойму главное утешилово, которое подгоняют психологи обиженным клиентам: люди срываются от бессилия, не бери на свой счет. Тогда же я вываливаюсь из аэропорта окончательно раздавленная, будто горная букашка туристическим рюкзаком, с одним желанием – немедленно уткнуться в маму и поплакать, но при дяде приходится держаться и дергаться, а он тоже не знает, что люди срываются от бессилия, и берет на свой счет, и счет тот подлиннее моего, и вот торжественная встреча родных подмочена, медные трубы хрипят от залившей их грусти.

И надо же было, чтобы именно в это лето мне подвернулись фотографии моих давних спутниц из нового похода в дивной плюшево-зеленой траве алтайского плоскогорья, с подписью моей одноклассницы, на этот раз, видимо, набравшейся в дороге сил для радости: она писала, что здесь, в зеленом раю коней, отчетливо внимает голосу, раздающемуся отовсюду: «Я тебя слышу. И я тебя люблю».

Психолог мне потом скажет, что зависть – лучший контролер уровня счастья, но плохой навигатор: подсказывает, чего сейчас не хватает, но не говорит, куда за этим бежать. На плоскогорье раздавали глас Божий, над плоскогорьем разливалась безусловная Божья любовь, и я несколько дней отпуска посвящаю прениям с мамой, обиженной тем, что я рвусь от лучшего, что она и жизнь мне дают сейчас, к каким-то чужим людям, в какие-то чужие места. Я помню, что на будущее лето собираюсь быть уже не в том положении, чтобы ехать на лето в горы – ни за конями на Алтай, ни хорошо кушать к бабушке. И отчаиваюсь, что место встречи с Богом, который бы меня вот так, в голос, слышал и любил, откладывается на неопределенно долгий срок. И негодую, что все внимание Бога сейчас достается не мне, а людям, в связи с которыми я и мой дядя так глубоко захлебнулись грустью.

Когда через два года в те же дни я снова приеду к бабушке, я больше всего боюсь вернуться к своим сожалениям о том последнем лете с еще здоровой, а скорее всего, неявно больной мамой – и остаться один на один с моей детской виной, завистью и обидой. Но я провела в Киргизии месяц, и меня ни разу не накрыло, и, два года спустя, я без труда и срывов исполнила страстный завет моей матери, хлопотавшей о том, чтобы напитать меня летом силами и здоровьем на рабочий год. Я ходила по узким, засыпанным щебнем улицам, утыкавшимся в самочинно застроенные владельцами частных домов тупики, и мне казалось, что прямо здесь, не отходя от шашлычной с пивом, я слышу голос, раздающий безусловную любовь. И что голос этот – мамин.

В этом году я приехала к бабушке счастливой, но без мамы. А тем летом была там с мамой, но несчастлива.

Мне нравится идея, что ада нет. Что Бог не отсылает душу, а это она сама, отсырев от печали, не может подняться к Нему и в бессрочном скитании в сферах, на разный накал прогретых Его любовью, сушит свои тяжелые и липкие ангельские ризы.

В счастье мне кажется, что я слышу Бога, потому что счастье похоже на Бога. Вездесущее, сияющее во всю широту мира, выбрасывающее протуберанцы силы, чтобы не разорвало от полноты горячего света и слепящего тепла. Почему же я думаю, что специально для меня зажмет любовь Тот, в Чьей природе – беспредельность?

От обиды на мой первый поход и от стыда за наше последнее лето я жалуюсь Богу на сбои связи. Но это Он хлопал в ладоши мне над ухом, чтобы вывести в зону лучшей слышимости. А я не слушаю – я ищу плюшевый рай с конями, потому что знаю только один образ любви: когда Бог, как мама, пожалеет и даст доспать, донежиться и раздумает будить, тихонько прикроет за собою дверь и отрежет от утреннего холодного ветра, и забитого автобуса, и школы, где, не ровен час, высмеют и опять много зададут.

И вот я подбираюсь и, кажется, нащупываю едва заметный шовчик Клайва Льюиса, заделывающего прореху в картине веры. Льюис узнал цену своей вере, когда измерил правдивость и полноту своей любви. А я – своей утраты.

Это только кажется, что горю до нас достучаться быстрее, тогда как за счастьем придется лезть в плоскогорье. Десять встреч по часу мы с психологом Ульяной Чернышевой разбираем мое чувство вины и стыда и так и не доберемся до того, что их вызвало. Виной и стыдом легко завалить любую прореху, и я уютно расчесываю на коленках корочки обид, страхов и споров, вводя утрату в привычку, подселяя ее в однокомнатный наш интерьер, обихаживая место отсутствия цеплючими разляпистыми цветами.

Утрата затирается в быту, как изначальная любовь, баррикадируется пивасиком из холодильника, трусами мужскими, женскими и детскими, грудой посуды в раковине, пылесосом, который мешает, куда ни поставь, наконец, неизменно оживляющим утро, день, вечер и ночь ребенком – о, ребенок безразмерная затычка на месте любого отсутствия, он заменяет общение и секс, утрату и вдохновение, амбиции и смысл жизни.

В книге Анны Старобинец о прерывании беременности на позднем сроке есть интервью с женщиной, образцово переживающей утрату. Она носит черное и заставляет плакать себя каждый день, пока длится отведенный ей для себя и семьи период траура, и я начинаю завидовать ее правильному погружению в медитацию горя, потому что я нарочно не носила черного и плакать ленюсь.

«Разучилась плакать», – жаловалась мама, которая и хотела бы выплакать свое несчастье, да не могла. Теперь я ее понимаю. Плакать не можется, как не находится сил бессонной от муторной тяги в животе ночью встать, и дойти до туалета, и влить в себя теплой соленой воды, и, заранее содрогаясь и давясь, расщекотать пальцами в горле смерч нутра, чтобы вымыло, вымазав лицо и руки, частички пищевого яда, нудящего тело к тревоге.

Так было со мной несколько лет назад в рабочем бараке под новогодней Москвой. Я подключилась ко второй в своей жизни смене православного молодежного сообщества, помогающего реставраторам церквей и монастырей, в надежде найти компанию по душе, и, хотя в эту смену я впервые узнала, как принято у воцерковленных людей справлять Новый год, поработала шпателем в респираторе и увидела труднодоступные деревянные храмы Подмосковья, запомнилась она мне самой долгой, одинокой и никчемной ночью, когда со мной опять случился редкий приступ повторявшегося иногда внутреннего сбоя.

Моя утрата – это беспокойная ночь в теплом бараке, устланном спальниками, через которые так трудно пролезть незаметно, что даже не хочется начинать, но придется, потому что тело как будто взвилось против законов выживания и гонит меня прочь из людского тепла в промерзлый предбанник, где даже не туалеты, а ведра в бетонной нише, и я склоняюсь над поганым ведром, и мокрые пальцы липнут к стальной ручке, когда я несу его еще дальше в ночь и холод, к помойной яме за обледенелыми сугробами, а тело не унимается, и я, каждый раз пробираясь обратно в темное тепло спальника и устраиваясь, как до утра, хорошо знаю, что скоро встану опять и буду вставать до последней капли желчи, от которой накануне меня вело и понуждало злиться на всякую мелочь, а теперь я будто вычищаю эту копоть злости целым полем хрустящего снега, через которое, когда совсем скрутило, я иду под круглой луной к деревянному туалету-сараю возле храма, к которому днем мы носили бревна, обходя сердито лающую собаку, и мне не вспомнить, что так выводило меня из себя накануне, мне лишь бы собака не тронула и внутри утихло. И вот наконец моя ночь крепостью за минус двадцать градусов подходит к утру, и я, не проспав и минуты, вхожу в барачную нашу кухню и не помню ни зла своего, ни мучений от радости, что вижу человека, одного из смены и, кажется, самого высокого. Он читает утреннее молитвенное правило, нам всем сегодня к Причастию, но я прошу его помочь мне, и он вызывается добыть активированного угля, а я успеваю спасти его и дежурных по кухне от синего санитарного света, который они по ошибке включили.

Плакать от утраты можно, только насилу вычистившись, выпустив из себя всю желчь. Горе – стыдно, болезнь – обидно, смерть безобразна, вина прогнила, жалость тягомотна, и только утрата – чистое чувство, легкое, сильное, химически резко прочищающее контакты в голове. Утрата – стерильное чувство отсутствия, и, чтобы добраться до нее, надо выполнить рвоту как работу, вытащив из нутра все то, что забивает пустоту и бродит, пустотой подтравленное. И не смыкать глаз, и шебуршиться, и лезть через весь барак, пока все мирно спят накануне Причастия.

И вся жизнь до утраты – это мирно, тепло и тесно спать накануне. А когда придет час, увидеть вещий сон, с которым к Иосифу Прекрасному не ходи, так он ясен и говорящ, яснее снов виночерпия и хлебодара: в самом начале нашей с мамой последней осени ко мне ночью пришли два грудных младенца, тучный и тощий. Да, один такой здоровый и милый, что не запомнился, а второй, худой, болел и, помню, грудь не брал, как я ни старалась.

Две новости, хорошая и плохая, год чудесного прибавления и непоправимой утраты – о чем тут еще говорить, но сейчас, мне кажется, я вижу в этом сне новый смысл.

И прибавление, и утрата, и возвышение, и казнь, и жизнь, и смерть – это дети, Его дети, равно и одновременно врученные моему попечению.

Нет, в Его любви к нам не видно жалости, в нее не уткнешься поплакать, как в мамино мягкое тепло, обернутое байкой зимнего халата. Он не оставит доспать.

Христос завершает исцеление словом «Иди». Утрата – это когда ничего не остается, кроме как встать и идти и жить вперед и дальше, потому что все, что было, выплеснуто поганым ведром в ледяную яму вещей и отношений, которым от века положен предел меньше века.

Божья любовь не нежит, а нудит. Она не о том, чего бы мне хотелось, а о том, с чем я могу сейчас справиться.

За это трудно почувствовать настоящую, слёзную благодарность. Но легче подтянуться, встать и пойти.

Исцеленным от прошлого, с нуля начавшим жить, до новизны вычищенным человеком.

26 октября 2018

Соломенная нога

Как время лечит, показывают сны. Моя теория работает, и я веду дневник. Весь этот год вечерами я залегаю, как в батискафе, на терапию, а по утрам веду счет улову. Мой жемчуг мелок, мутен. Ум топчется вокруг личного кошмара, и, хотя кошмары тоже добыты и записаны числом три, страшно не то, что чудилось под толщей забытья. Что-то еще шевелится и тянется ко мне в туалете, куда в детстве я боялась заходить, потому что там она прятала «юка» – всего лишь пластмассовое и даже в брюках и при галстуке, как из «Ну погоди», отражение самого зубастого лика зла, какое я тогда могла вообразить, а сейчас была бы рада волку, но шевелится и тянется бесформенное, темное, ветхое, словно сброшенное в углу, как тело с души. Что-то наваливается и душит, и я сквозь тяжелую воду докрикиваюсь до мужа, про которого во сне не забыла, что он рядом, потому что и сон явился душить меня будто в нашу реальную кровать, где спим вповалку втроем, как в берлоге, и где, пока еще ходила, приходила подремать она. Третий кошмар и был про то, что пришла опять подремать, а я во сне не забыла, что она там, откуда не приходят, и сбегаю от нее с ребенком на кухню, где в двери хлипкая щеколда, на которую запиралась, когда в пылу бурной ссоры на всю нашу однушку хотела было наконец побыть одна, а ее это злило, потому что по факту я тут не одна, и нечего хлопать дверью: обвалишь, но сон без препон и хлопка растворяет дверь, и ко мне входят, и мне говорят, мол, чего ты испугалась, не видишь разве, дурочка: все мы живы?

Не это страшно, да, а душит другое, реальное, из жизни, не из сна. Приходит понимание, что оно не лечит, время. Оно и есть то, от чего мне хочется исцелиться. Оно мой главный враг.

На середине дистанции я сдаюсь, и несколько снов с ее участием так и остались незаписанными, потому что не бросилась, как проснусь, к мобильнику, не записала, а потом, в легком и бессвязном забытьи дня, затерлось, забубнилось, забаюкалось. Приелось. Я заказывала терапию, а вы мне тут расковыряли. Я просила встречу, а вы мне про неизбежность расставания.

Это его, времени, неизбежность. Это время – главный герой моих снов. Раз за разом я возвращаюсь в ситуацию ожидания того, что ни изменить, ни перемотать нельзя. Только прожить в ожидании, во времени, в его последовательном и необратимом ходе от начала к концу, в котором, конечно, тоже будет свое начало, но мне там, во сне, оно не светит, не греет, не сдалось. Мои сны – о предчувствии рубежа, когда то, что есть, закончится, и закончится так, как я знаю наперед, и это предзнание мучает во сне так же, как в жизни мучило позднее сокрушение о неведении, невольном уклонении от очевидного, когда каждый раз казалось: еще не конец и даже самый последний вечер в хосписе оставлял парадоксальную надежду – наутро я собралась основательно, как на много дней дежурства, и готовилась с ребенком засесть в палате, не ведая, что вчера был последний вечер, когда она была в сознании, за которым вот и наступил последний день, когда я слышала ее дыхание, однообразно редкое, опадающее, будто под прямым углом к приковавшей ее неизбежной горизонтали, и вдруг сменившееся инерционными хапками воздуха, когда грудь замерла и несколько раз торжественно и под тем же прямым углом опал и воспрял сухой, обмытый ватным тампоном рот. Я жила в неведении о неизбежном, да, и моя подруга считает, что это меня спасало, но потом мне казалось, что многое я сказала и сделала бы иначе или не сказала и не сделала бы, знай я наперед, что вот всего-то и осталось – полдня, месяц, год, пять лет, десять. Каждый прожитый общий день отмечен теперь числом: сколько «до», и в свете числа многие мелочи перетолкованы в преступления. Мои сожаления о последнем лете, годе, новогодье, вечере дома, минутах в хосписе – они, вот поняла, не о том, как это было. А о том, что, как бы ни было, это в последний раз. Неважно, что помимо обратного отсчета этого рубежного «до» было еще не исчислимое в днях, почти бесконечное для меня, наше общее, изначальное «до». В нем было и хорошо, и плохо, в нем мы ругались, как две тетки, которым тесно на одной кухне, и сливались в утробном единении матери и младенца, которое обе так и не переросли, как высшую форму любви. И лета, и вечера наши, и утра, и расставания случались без счета, пока не сказано было: сколько их ни есть, вот вам последнее.

Я так и не знаю, была ли я в палате, когда отзвучал ее последний вдох, я шла от самого выхода во двор через долгий нарядный холл с развесистыми кустами и домиками для попугаев и шиншилл, я несла доставку от «Лабиринта», про которую вот уж забыла в своих кропотливых сборах, я доплатила курьеру за смену точки назначения – отменить почему-то в голову не пришло, – я вообще то и дело отходила: то поносить хнычущего ребенка по засвеченному солнцем и принаряженному после Нового года маленькому парку за окнами, то добыть специально пропитанный ватный тампон, то потребовать срочно починить аппарат искусственного дыхания, в котором вдруг пересохло, и надо было долить воды, и вот отошла за заказом и, пока внесла и пока положила в самый дальний угол палаты, не прислушивалась и не сразу поняла, что не так. А поняв, выбежала снова – искать, требовать, спрашивать – и с наконец добытой медсестрой внеслась обратно, чтобы увидеть последние движения рта, и снова не понять, и переспросить у многозначительно замолчавшего и позже всех поспевшего врача: умерла? – таким удивленным тоном, каким переспрашивают о старой деве, которая неужели наконец вышла замуж, вы подумайте. Я так много делала лишнего – и все же успела на эту символическую последнюю секунду, хотя первый переход: от мамы, вчера сказавшей мне на прощание равнодушно: «как хочешь», когда я пообещала, что снова приду, и зятю: «Леша, спасибо», когда он приехал после работы забрать меня с ребенком, – к маме, возле которой я молюсь и маюсь, чувствуя, что удерживаюсь теперь здесь больше для себя, чем для нее, – этот первый невозвратный поход проделан ею в мое отсутствие. Я столько делала, когда ничего уже не поделать, и успела только потому, что мама не подвела. Ушла вовремя, и мне не пришлось переносить ни доставку из «Лабиринта», ни плановую прививку ребенку, назначенную на завтрашний день.

В моих снах я отбегаю от точки перехода, будто заново оттягивая спущенную тетиву. Цель поражена, стрелять нечем, но я прислушиваюсь к самому напряжению оттяжки. Решительно выключаю музыку, когда моя мама что-то невнятно бубнит, не вставая; «это моя единственная мать, – сердито выговариваю я кому-то, кто будто не дает нам пообщаться, – и я хочу слышать, что она мне говорит». Я заползаю за диван и давлюсь там слезной мольбой: «исцели ее, исцели», и тут же холодным умом, который и во сне бдит, замечаю себе, что Бог, вероятно, ответит на это лишь – раньше, мол, надо было так истово молиться. Тогда я с большей уверенностью прошу о смерти для кого-то там, за пологом, на аппарате искусственного дыхания, в память о ней, которая, я видела, так измучилась, не добирая воздуха.

Время ожидания можно продлить в бесконечность, если переправиться в последний приют неведения о том, что предстоит. Киргизия – запавшая клавиша разлуки. Здесь мама проносила всю мою беременность и, следует полагать, самый легкий год своей болезни. В настройках сна поставлена галочка, что здесь мы не можем быть вместе. Вот маме у бабушки хорошо, она посвежела и моет виноград. Я удивляюсь, что местное активное солнце ей не вредит, и внутренне соглашаюсь отпустить ее сюда хоть навсегда, раз уж ей тут лучше. Я плачу возможностью ее видеть за возможность ее сохранить. А когда я собираюсь поехать сюда вслед за ней, чтобы наконец побыть вместе, она жалуется, что тут море никакое (в Киргизии? Вот уж правда), волны низко, и собирается срочно вернуться домой, оставляя меня в растерянности, что мы опять разминемся.

Самый грозный сон о нашем невпопаде явится за мной в пансионат «Ершово», в семейный домик на две едва отапливаемые комнаты, куда мы заселились всей семьей, чтобы я могла без отрыва от ребенка и в то же время нимало о нем сама не заботясь участвовать в проведении семинаров для молодых писателей. Проснувшись наутро, я не сразу понимаю, что это сон, а поняв, чувствую невероятное облегчение, что в жизни все случилось иначе – жестче, да, но притом и милосердней. Мне приснилась тихая сказка о смерти, которая меня не побеспокоит. Мама побыла со мной в Москве и уехала к бабушке, зная, что это ее путешествие – в один конец. А я давно ей не звонила, все некогда было, и сейчас, набирая, бегу через летние улицы большого города, вокруг снуют, во мне колотится, и я едва заставляю себя дозвониться, потому что сколько можно откладывать, и мне отвечает какая-то из подруг ее джалал-абадского детства, что вот, уже началось, она уходит, сейчас в беспамятстве. Никакое мое реальное чувство вины перед ней не сравнить с тем, как я дернулась в этой ловушке маминой деликатности. Мама ушла тихо, чтобы не потревожить меня. Умерла от обратного соединения молекул – сообщают мне во сне, как медицинское заключение. Я оправдываюсь перед бабушкой, что ну как-то все мелькало, давно не звонила поэтому, но что же мама не вышла на связь сама? Бабушка утешает меня своеобразно: да она, говорит, потеряла интерес к разговорам о твоем золотом муже. И я понимаю, что она имеет в виду: мама убедилась в Москве, что у меня все в порядке, успокоилась и отпустила меня: ей перестало быть волнительно, интересно обо мне.

Я вспоминаю ее только сном оставленное на память ободрение: ты, мол, справишься. Но это я, я хочу ее ободрить, и я накручиваю диск иллюзии, чтобы во сне вообразить, как дозвонилась ей и говорю, скрепляя внутри разбежавшиеся было слезы: давай, друг, у тебя получится, если что – позвони! – и тут же холодным умом понимаю, что так не получится ни в воображении, ни в реале, потому что ведь как я ее тогда, поймав за миг до беспамятства, отпущу от трубки телефонной – в Такое? Нет, не пустила бы, я бы висела и висела на трубе, не в силах после «а» сказать «бе», и помешала бы торжественному финалу ее тихой, достойной, одинокой сказки.

Из летнего города я попадаю в ряды каких-то полок, сквозь которые пробираясь, я перебираю в уме вдруг ввернутый к месту стих: «неужели я настоящий и действительно смерть придет?». К литературе подцепляется история, и я думаю вдруг о страшных смертях, массовых – от газа в камере, например, – и представляю, как эти несчастные скопом раз – и очнулись в волшебной стране, и даже вижу эти места, куда их в момент переселило. Я вижу то, что касается и смерти мамы, которая тоже теперь там, в волшебстве, и меня самой: во сне острое, как никогда наяву, чувство, что в свое время испытание, с которым она вот только что тихо справилась, придется пережить и мне.

Что «ты справишься» – сказано ли это не только о жизни с «золотым мужем», но и об умирании? Я трепещу перед неведомым образом этого порога, к которому идем мы все, и в то же время не до конца верю, что и мне придется его переступать, и я отклоняюсь, и отбредаю, и бесконечно проскальзываю мыслью вдоль этой невероятной черты. И тут же спотыкаюсь о порог времени: вспоминаю будто бы последний разговор с мамой по телефону, когда она вроде и обрадовалась мне, но не удерживала и ничего не просила, и мне потом тягостно было перезванивать, и вот теперь ей уже не позвонишь, она ушла.

Придя наутро в себя, я наконец понимаю, что сон о том, как давно я не читала по ней акафист за единоумершего, а годовщина близко, и, может быть, моего звонка совсем скоро перестанут ждать.

В «Синей птице», которая оказалась одним на нас с мужем любимым спектаклем детства – только он смотрел его в музыкальном театре Сац, а я, скорее всего, во МХАТе на Тверском бульваре, – я с детства заворожена сценой пробуждения бабушки и дедушки в доме, который вдруг проступает в сонной нигдении загробного мира. Весь этот год я представляю маму в подмокшем тупичке большого чужого города, где ей вдруг теплее, сытнее и суше от моих молитв, которые чем рассеяннее я проговариваю, тем скуднее горят ее считаные спички. И в то же время вижу ее как на ретрофотографии с кухонного подоконника – уже опять девочкой с завитыми волосами, которой все больше не до меня.

Сны пытаются синхронизировать то, что навсегда, с тем, что временно.

В ночь на чистый четверг я вижу маму на пути в баню, она взяла с собой мочалку и собирается хорошенько потереться, и я целую ее, понимая, как хрупка теперь ее телесная оболочка, которую проще совсем сбросить, чем подновить.

Мы ломимся в список допущенных на какую-то презентацию и, когда нас наконец пускают, угощаемся shared bread – разделенным хлебом, и наутро я думаю, что речь о преломлении хлеба в Причастие.

Летом, к полугодию со дня смерти, сон приводит меня в зимнюю очередь, к церковной палатке, где на 19 января, Крещение, я набираю мелочью 19 киргизских сомов и прошу записать в поминание «женщину Евгению», как часто уточняю, чтобы не перепутали окончание в родительном падеже – об упокоении кого?

Наконец сон предлагает суррогат продолжения земной жизни: мама является мне толстой, оплывшей и голой – она выходит на улицу и сидит, воплощенный протест против уготованной ей судьбы, – ее забирают в психбольницу, несмотря на мои требования оставить в покое мою мать, и в палате ей отводят койко-место на пару с малышом. Малыш чумаз, нечесан, он такой же отказник судьбы, как она. Мама обнимает его, и так они лежат согревающимся в двойном несчастье калачиком, и во сне я радуюсь, что вот теперь и там у нее будет радость – свой малыш, тамошний внучок, а проснувшись, вновь чувствую, что реальность, пойдя по худшему сценарию, выбрала все-таки не самый страшный.

Это моя оплывшая, голая, обиженная тревога приходит ко мне под личиной дорогого образа, и вот почему однажды я перестаю записывать эти сны: мне тоже становится про себя не волнительно, не интересно. Мое оживление от движущихся картинок памяти вянет, и я уже только по инерции с утра гуглю буквари сонников, потому что сама слишком хорошо считываю, что значат: банка с медом, яма в земле, платье с вульгарно обнаженной под черным кружевом спиной, баклажан и фиолетовая груша, бодро укушенные во сне набирающимся зубов сыном.

Как вдруг, ближе к сроку сорокадневного поминания перед годовщиной смерти, характер снов меняется. Да так, что я в смятении пишу Ирине Богатыревой как дипломированному фольклористу факультета фольклористики РГГУ. Она расщелкивает мой сон, как белочка орешек, оставляя меня над изумрудной грудой народной памяти, которой я не чувствую себя вправе распорядиться: я-то не изучала фольклор и в толк не возьму, кто и зачем говорит со мной на языке такой глубокой архаики, что кажется, она и жива была только в исследовательской пыли библиотек.

Хотя во сне у меня нет сомнений в том, кто со мной. Я вижу ее вдруг иначе: слишком ясно, близко, буднично и живо. Слишком сейчас. Тетива наконец спущена, терапия сработала, враг повержен. Мне снится моя собственная сказка, фольклор на одного.

А к сказке – присказка.

Мне казалось, что смерть – это вечность, обрывающая наше время, когда еще что-то можно было успеть. Но на практике я раз за разом пробегаю умом наше прошлое – бесконечно, как в колесе. Смерть заново ставит время жизни на старт. Весь этот поминальный год мы с мамой встречались в нашем обреченном «до», от которого осталась пустая обертка тоски, – и вот увиделись в нашем «после».

Не сразу я обращу внимание на самые важные детали этой присказки – то там, то сям проклюнувшиеся в тексте сна семена будущего. Вот откуда это чувство его невероятной реальности, будто сброшено зачарованное кольцо: я вижу маму в моем наяву, которое она не застала. Вот полки, недавно вделанные мужем в шкаф, из которого много лет выломано вертящееся зеркало – неужели предназначенное в советском гарнитуре под бар? – не знаю, мы с мамой держали там коробки с цветными нитками и резинками для белья. Вот новенькие и яркие, недавно введенные в оборот двухсотки – в стопочке купюр, которые мама, говорит, скопила для меня, суммой тысяча. Вот я успокаиваю ее, когда она беспокоится, что мы ведь берем у молочника Коли творог и большую сметану, – да нет, говорю, теперь только маленькую, и то если борщ. Вот я понимаю, что она хочет, чтобы я сбегала за пивом, и сообщаю ей, что теперь рядом, в «Дикси», открыли отдел с разливным.

Мы обе взволнованы, и это приятно. Ведь мама вернулась. Здоровая, кудрявая, помолодевшая, вернулась, чтобы жить с нами. Поэтому мы считаем деньги – хватит ли? Поэтому собираемся за пивом – отмечать. Мама пугается: у нее только пенсия, и я успокаиваю ее, что я ведь работаю, и во сне верю в то, что говорю. Все так убедительно, как не верить, и даже вдруг названный ею пароль к зазеркалью я принимаю за особенно точную подробность жизненной правды. Стоя у плиты лицом к кухонному окну, спиной к мойке – исходное положение мамы в каждое хлопотливое утро нашего «до», – она произносит зазеркальное имя какой-то рыбки, когда я спрашиваю ее, а что же купить из закуски. «Этот, как его, – припоминает она, – ламантинш». Мама часто коверкала новые для нее, длинные слова. Говорила, например: «эксбиционизм». Я слышу это кодовое, коверканное слово и смотрю на нее, вернувшуюся, и улыбаюсь: «А я ведь успела забыть, как ты… – и тут же пугаюсь, и поправляю сама себя, – отвыкнуть, как ты перевираешь слова».

Вывернутое слово – пароль входа в сказку, где всё, напротив, так прямо сказано, что к гадалке не ходи – неси сразу фольклористу. Неудивительно, говорит мне писатель и фольклорист Ирина Богатырёва, что все меняется, когда ты переходишь дорогу. Переход – это же символ. Меняется, и правда, а что – сразу и не скажешь. Да и дорога не бог весть какая, перешеечек разворота на отшибе района. Мы встречаемся на автобусной остановке, чтобы пойти к метро, как без счета раз ходили по утрам вдвоем, раздражаясь на копания или суету друг друга, но не в силах прервать томительное удовольствие держаться вместе. Сегодня у нас в планах походить по делам, и как неудачно, что мне жмут мои зимние сапоги. Я осматриваю их и вспоминаю, что муж вот только что купил мне новые длинные, а эти короткие да еще с квадратными носами, которые мне не подходят, – ясно, это ее ботинки, я перепутала и вышла в ее ботинках, на размер меньше. Ну ничего, дотопчусь как-нибудь. Хуже, что она не в настроении. И говорит невнятно, будто во рту мешает что-то вроде карамельки, которую, помню, забрасывала, чтобы забить запах, когда выпьет, и точно: она пила, вот ее бутыль темного пива, открытая. Маму беспокоит, что ехать ей на фестиваль в другой город, а как она поедет? Я помню, что у меня ребенок, и про себя тоскливо отмечаю, что с ней не то что с мужем: будет в дороге срываться из-за будничных пустяков, и все же я приняла решение: предлагаю поехать вместе. Она вяло отказывается, я настаиваю: когда еще я так надолго поеду с тобой? – и снова сама испугана своими словами, не решит ли она, что это намек на ее болезнь, и снова поправляю себя: то есть ну мы так редко выбираемся куда-то вдвоем. Я понуждаю ее идти, у нас ведь планы, я не забыла, наш путь лежит через дорогу в сторону метро. Я перехожу в неположенном, но удобном месте, скашивая, и на той стороне мама приотстает. Я говорю ей от всего сердца: «Я так рада тебе, я так рада тебя видеть», действительно радуясь этой нашей возобновленной привычке ходить парой. Встречный прохожий вдруг обращает мое внимание на нее. Оглянувшись, я вижу, что она босая на одну ногу. Другая нога обута, но странно, во что-то плетеное, типа соломенное. Мама в шубе, зима, и в открытую темную бутыль с пивом я, переходя дорогу, нечаянно зачерпнула снега.

Неправильная – вывернутая, идущая задом наперед, наоборот обутая, необутая нога – признак покойника, – опознает потом Ирина Богатырёва, но уже сейчас, во сне, я замечаю в будничном раскладе сна неуловимую перемену, и снова чувствую потребность сказать маме, и говорю: «Я так тебе рада, я так тебя люблю». Но говорю это уже со смутным предчувствием, что говорю прощаясь, и поэтому-то говорю нарочно, сейчас: приходит понимание, что надо успеть сказать, пока ее у меня опять не забрали. Я словно перерастаю сказочное зазеркалье, а приотставшая мама недвижимо остается там, в нашей сказке о ее возвращении. Но еще до этого, на пути к выходу из сонной норы, я успеваю понять, почувствовать самое поразительное и светлое в этом видении: что мама уже умерла, а значит, это ее возвращение теперь – бесконечно, оно не прервется ничем, потому что смерть, отыграв свою партию, нам больше не угрожает. Я чуть ли не смеюсь от этого счастливого открытия.

Да, а что же, что изменилось-то при переходе? Вот разве тесные чужие ботинки как будто поразносились.

В ночь на годовщину смерти принцип дороги срабатывает куда зрелищней. Многополосное шоссе в центре города, которое я пересекаю, счастливо размахивая плетеным кофтецом из маминой Юности – его только что в старых семейных вещах раскопала бабушка, и я страшно рада находке, и предвкушаю, как сейчас нагоню маму со словами из знаменитой советской комедии: «Вот, батничек достала», – но шоссе слишком многополосное, время светофора на исходе, а я еще посередине и не продвигаюсь; тогда мама, протянув неузнаваемо длинную и сильную руку, вытаскивает меня на ту сторону. Потом, переведя сон на язык суеверий моей стороны мира, я затревожилась, но во сне меня охватила отчетливая радость: это мама пришла мне на помощь, мама сильная, мама поможет всегда. На той стороне мама молода, стройна, в каком-то светлом юбочном костюме со старой студенческой фотографии, которую недавно раскопала в коробке с архивом. На моей стороне она куда больше была похожа на себя, когда шла за трагически молчаливой бабушкой, сердясь на грани срыва, как бывало: мол, мать опять в своем репертуаре, и я, беспокоясь, что нервы доведут ее опять до болезни, упрекаю мягко: «Ты опять прежняя», а проснувшись, удивляюсь, что во сне помню ее уже словно бы другой, перемененной, радостной и только такой принимаю за настоящую.

Зазеркальная радость, проснувшись со мной, вступает в день с отраженным знаком. Я не наслаждаюсь попранием смерти – я гуглю суеверия про обувь мертвых, про их дары, про то, что от них ничего брать нельзя и за ними нельзя следовать – только во сне как удержишься? К полудню за ритуальной кашкой, наполовину размазываемой ребенком по столу, я срываюсь так, как с некоторых пор запретила себе не только говорить – думать о жизни. Я срываюсь, как мама во сне, от какой-то мелочи и кричу, как мне надоело жить – старое присловье в нашей семье из двух человек, не отличавшихся ни сдержанностью в ожиданиях от жизни, ни ленивой бережностью к себе, ни терпеливым упованием на лучшее.

И в третий раз я пугаюсь и хочу решительно поправить себя, но не знаю как, пока не доходит: это не жить я устала, а переживать. Тесные мамины ботинки, и пакет перчаток, который она приносит мне в другой раз аж на стадион, а я мягко отклоняю, мол, ни к чему мне сейчас, и печенка, которую она нажарила по прежнему обыкновению, а я без аппетита, и сам уклад ее жизни, который она в моем сне резюмирует над кучей неразобранных домашних вещей: я, мол, всю жизнь с вещами и тебе предстоит, – а я не спорю, но чувствую, что она не права, я теперь живу в своей семье, с человеком других порядков, и мой способ жить постепенно меняется. Все это – тесные символы прошлого, которое я устала удерживать в себе, единственном свидетеле, которого некому даже поправить, если он заврется.

То, что помнит ее, зажило теперь отраженной, другой судьбой. Неизменно одно – что она моя мать, а я ее дочь, в чем я расписываюсь перед привидевшимся вдруг поклонником ее юности, который недовольно выговаривает мне: ну что за фамилия – Пустовая, и я, внутренне улыбнувшись, хочу напомнить ему, что это фамилия его любимой женщины, а вслух говорю, что поздно, меня уже знают под этим именем, нечего теперь и думать менять.

Судьба – то, что нам не пришлось выбирать. Всю жизнь маму одолевали люди, рожденные под знаком Весов, – дружились, влюблялись, пока не родились у нее, чтобы уж никуда ей от них – от меня – не деться. Всю жизнь маме попадались женщины по имени Татьяна – коллеги и чужие мамы, начальницы. От одной маму рвало на нервной почве, другая задабривала маму подарками в голодное время, чтобы было с кем позастольничать втихую от мужа-араба. Татьяной представилась наша соседка по этажу, которая заглядывала по праздникам, неизменно заказывая маме купить к застолью пельменей, и, по слухам, заболела раньше мамы, а после ее ухода звонила и, как мне тогда казалось, ревниво спрашивала о причине смерти, и соседка по палате при последней госпитализации – мама потом несколько раз звонила ей, пока не поняла, что ничего утешительного ни одна из них другой не в состоянии сообщить. Попадались, пока не выпало ей уйти в их светлые именины, навсегда связав домашний наш анекдот про Таточек с верой в Провидение, забравшее ее в Татьянин день.

В сказке год прошел, как сон пустой, а у меня – слишком даже насыщенный. В декабре я, покрутившись на ярмарке нонфикшн вокруг канапе и писателей, прикупив пяток книг с машинками и бумажный конструктор большой стройки, выхожу из ЦДХ с чувством, что мир перестал быть прозрачным. Небо поплотнело, отсвечивает городским электрическим светом. В голове приятно булькают мысли про готовку, обновку, тусовку. И все, что меня тревожит, – здесь, в моих руках, и ненадолго: вот сумки дотащить и у мужа выпросить еще немного на книги про транспорт, мальчик ведь у нас, любит.

Окончательно я понимаю, что, кажется, выздоровела, когда пару дней подряд парюсь из-за того, что меня в комменте назвал слишком умной популярный психолог. Меня проняло этим – серьезно? Меня опять беспокоит, что обо мне случайно сказал посторонний блогер? Бинго, вау, джекпот! Так вот ты какой, ясный ум неотчаявшегося человека.

Утешение – это как ловить черную моль и увидеть наконец, что она, вылетев на веранду, затерялась розовой бабочкой в кругу летних своих подруг. Привиделось мне и такое в начале этого года терапии сном, и мне было дорого во сне, что эту черную бабочку мы ловили, да не поймали вместе с мужем.

Но когда я пытаюсь рассказать ему глубоко потрясший меня – словно разодравший завесу между «там» и «здесь», повернувший реку времени вспять – сон про маму с соломенной ногой, он даже не пытается слушать: мало ли, говорит, что, рассказать тебе сон сумасшедшего – небось и не такое в нем бывает.

Рассказывать сны – дело неблагодарное, да. На двоих только реальность и счастье. А сон, как горе, не делится.

Как-то раз я слышу с умилением, что муж говорит во сне. Он подбадривает кого-то: давай, дальше, – и поскольку я сама только очнулась от сна про ребенка, то не сомневаюсь: ему снится Самс и он поддерживает его в игре. Не сразу до меня доходит моя логическая ошибка: Самс снился мне, а говорил муж, и значит, обращался он вовсе не к тому, кого видела я.

Сон – событие, но внутренней вселенной. Сон – переход, но незримый. Сон – сказка, но в ней только мне понятный намек.

На исходе года терапии сном мне приснилась недовольная мама, которая просила меня ее отпустить, а заколдованная Киргизия сменилась обетованной Японией, где мама, счастливо смеясь, ловит на морском пляже светящихся белок. В ту же ночь пришли два строгих образа времени – в виде многозубчатых ворот вахты, через которую надо будет успеть вернуться, когда нагуляетесь. Наутро я догадываюсь, что в этот раз мама не приходила – напротив, это мне позволили заглянуть в ее далёко, невообразимое для меня, как никогда не виденная Япония, и требовали свернуть экскурсию к условленному часу.

А под Рождество снились роды. Опустившийся живот, безболезненные схватки, тревога о вызванной акушерке. И мама была там, буднично, едва заметно в общем хлопотливом ожидании.

От сна не слаще, и на Рождество детей у меня не прибыло.

Но к годовщине в Татьянин день прибавилось уверенности.

В том, что в акафисте за единоумершего: «веруем, что недолгой будет разлука наша», – не угрожают и не утешают впустую. А сообщают такую правду, от которой сердце сначала заходится в нетерпении, а потом мурчит умиротворенно.

Сны о встрече – отчаяние ожидания, крик о том, что наша разлука навсегда, и это невыносимо.

Но это единственное, во что я не могу поверить: в разлуку навсегда.

Нет, сны не делятся и не снятся двоим, и моя встреча с мамой во сне – тет-а-тет с моим пониманием смерти.

В котором для меня за год этих встреч открылась главная мотивация к жизни.

Как бы ты ни тосковал по тому, кто ушел, как бы истово ни верил, что недолгой будет разлука, у тебя нет причин торопить вашу встречу.

Потому что там, куда уходят необратимо, нас дождутся наверняка.

Там просто нет меры ни ожиданию, ни отчаянию, ни тоске.

Нет – времени. Доказано во сне.

25 января 2019

А был ли мячик?

До 7 августа улетаю в отпуск – опять на лето к бабушке, как в детстве. Из той поры нашлась самая ранняя любовная фотография: «Это я тебе надоела?.. Это ты мне надоел!» – ответила я тогда другу моему Кольке, и мама до сих пор считает, что лучше мужику не скажешь.

Никогда не скучаю по детству и чувствую, что чем дальше в жизнь, тем ясней и потому счастливей. И все же каждое лето залипаю в стране детства, будто в перине, которую взбивала бабушка, и сама росшая в окружении подушек и думочек, как единственная дочь.

Думочка с вышивкой и пресные сдобнушки – Бабушка, табак и якорь на руке – Дедушка, крапива и деревянная беседка с бабушками – Двор, арык с мутной бурной водой и стадион имени богатыря Курманбека – Город. И Мама, оставшаяся в далекой Москве, во сне обещает сниться каждую ночь и не исполняет обещания.

Недавно у Анны Старобинец прочла набравший популярность пост про то, как отпускать растущую дочь, как не жалеть о мячиках и камушках из моря. У меня пока детей нет, и потому куда больше интересует, как допускать эту маленькую дочь в себе и тех, кто давно расстался с мячиком. Бывает, подкалываю маму вопросом, обо мне ли она мечтала в детстве, и вдруг вижу ее той, еще не подцепленной к крючку многозаботности, живущей до и помимо меня, играющей в свой мячик. И тут же понимаю: да не было ни у нее, ни у меня, ни у кого – мне кажется – в детстве никакого мячика. А была поломанная рука и оставленная скрипка, была несправедливая четверка и отложенная медаль, были слишком ранние походы к зубному врачу и прыжок за окно классной комнаты от домогавшихся мальчишек, была нервно собирающая вещи мать и отец, тосковавший по морю в окружении голубых гор, – были забота и борьба, стыд и смутность, а мячик – мячик катился вперед, за сибирское студенчество и московский угар, за перестройку и голод, за кропотливое детство уже собственной дочери и за общую нашу борьбу, в итоге сближающую пониманием, что если есть семья, то это мы две друг у друга сейчас, что бы там ни сложилось или ни сложилось с кем еще. Мяч катится и поджидает, когда выдастся наконец минутка смиренного и легкого покоя в душе, чтобы взять его в руки, и встретить, и принять себя наконец маленькой, беззаботной, уверенной в том, что вся твоя жизнь – просто детство. В от начала мира больших, дающих, отеческих руках.

21 июля 2016

Манго из Мьянмы

Хотела бы я первым припомнить случай попонятнее стороннему слушателю, а главное, не такой нелепый и не задействующий авторитетных представителей литературы в анекдоте на манер Хармса. Но это факт, что я впервые рассмеялась, подумав о маме с тех пор, как она ушла, однажды вечером на пути от метро «Каширская» к остановке самого старого и когда-то единственного в нашем районе автобуса, которого, когда мы сюда переехали, было не дождаться, и пассажиры там, куда я иду, перекрывали шоссе в знак протеста, а потом долго ехали домой, вминаясь в створки дверей и не давая им схлопнуться внутрь, будто придерживая пытающегося упрыгать из-под них кузнечика. Рассмеялась, вспомнив именно эту историю, которую и историей-то не назовешь, потому что, на счастье мое и всех так и не задействованных в ней авторитетных лиц, она все же не случилась на презентации моей первой книги. История, которая не случилась, началась в просторном и теперь навсегда утраченном кабинете главного редактора журнала «Октябрь», ей же принадлежала удачнейшая идея пригласить лиц, авторитетных в литературной критике, и устроить не просто вечер книги, а настоящую дискуссию о судьбах и трансформациях критики, которую в наше время проводят то и дело, чтобы узнать, как по-разному сейчас понимают и пишут критику, и разойтись, нисколько от этого знания не пострадав.

И вот так совпало, что главный редактор тогда особенно следила за собой и на редколлегии, чувствовалось, отвлеклась на запрещенное. На редколлегии утверждался план презентации, как-то скоро приблизившийся к раскадровке стола. На котором, волей главного редактора, уже появились закуски – легкие и шуршащие от приятной хрусткости. «Можно, – давала себе все больше воли главный редактор, – можно немного купить, совсем немного купить можно и чипсов. С сыром, а лучше, – вдруг решилась, – лучше с беконом». Сказала – и поперебирала в воздухе пальцами. Бекона ей можно было только так, в легкой присыпке к воображаемым чипсам.

Но я запомнила. Я вообще внимательно запоминаю советы, и даже в одном гороскопе прочла, что такие, как я, всегда благодарны за совет, и больше не удивляюсь, что то и дело встречаю авторитетных лиц, которые планируют за меня ключевые моменты моей жизни. Я запомнила про чипсы и рассказала маме. А мама моя тоже человек авторитетный, но рисующий планы в условиях менее просторных, чем наш главный редактор. Чипсы с беконом у мамы немедленно приняли вид прозрачного бокса с лопаткой в районном «Ашане», где можно накопать хоть с беконом, хоть с крабом, хоть мешок. На столе в просторном зале книжного магазина на Покровке, где предстояло провести презентацию, мама дорисовала мешок чипсов и выпивку.

Это потом главный редактор, возможно свернув диету, а также услышав от директора книжного, что в текущем сезоне принято решение банкеты запретить, придет в ужас, услышав про вино или водку, и чипсы тоже отменит. А мы с мамой, сначала обескураженные, проиграем весь план заново и вдруг расхохочемся от нелепой сцены, которой должна была венчаться моя презентация, моя критическая дискуссия, мой торжественный вечер. К столам, на которых водка и силос – мама так и назвала рассыпанный по пластиковым тарелочкам мешок со съестными добавками, – устремляются авторитетные гости и участники дискуссии. Которым героиня вечера, помахивая «Толстой» своей «критикой», такая и говорит: «Что же это вы, Николай Алексеевич, вперед Владимира Ивановича, встаньте-ка сюда, за Ириной Бенционовной, здесь уже очередь к бекону, а водочки вам налить?» Надо учесть, что Николай Алексеевич не кто иной, как заведующий кафедрой литературной критики, профессор Богомолов, из лекции которого на первом курсе я не понимала ни слова и которому на банкете кафедры по случаю защиты моей кандидатской диссертации, млея от невероятного сближения, я предложила положить в тарелочку маринованный грибочек. И услышала то, что запомнила лучше и дороже лекций: «Без подобострастия, пожалуйста». А Владимир Иванович – не кто иной, как критик, прозаик и языковед Новиков, научный руководитель моей диссертации, запомнившийся тоже сказанным впромельк, но на всю жизнь: «Не могу же я беременной вечернице поставить четыре. Поставлю, а она потом неправильно родит. Я ставлю «Отлично». Я гуманист». Про своего учителя в критике Ирину Бенционовну Роднянскую я вообще молчу: то, что я видела ее однажды на Тверском бульваре в голубом летнем платье с рукавами-фонариками, не дает мне права удерживать ее в очереди к силосу, пусть даже в моем и мамы воображении.

И вот я вспоминаю всю эту невидимую миру чушь и этих людей, о чьем особом месте в моем воображении знала только мама, и впервые чувствую, как смеюсь, заливаюсь в голос по дороге на остановку, толкая коляску и вдруг выталкивая себя в неизвестное науке измерение, где я и мама, расставшиеся как нельзя окончательнее, опять заодно и веселимся над только нам понятной, семейной нашей шуткой.

Как критик я никогда не справлюсь с одним, сколько бы книг, своих и чужих, ни презентовала: не разберусь, как передать особенный стиль моей мамы, который и мне-то стал виден, только когда она наконец научилась вбивать «толстым пальцем» (еще один семейный наш мем) сообщения в телефон и я вместо нелепостей типа «газетку кых» – то есть купила мне четверговое приложение «НГ-Экслибрис» в ларьке прессы у Красногвардейской, где на рублей пять дешевле, – стала получать от нее послания, замечательные по краткости, резвости и ехидству. Ее сообщения – задокументированная материнская забота, но и – нетривиальность, неподражательная и ржательная странность, легкая головная бекрень, благодаря которой мама к моим двадцати пяти наконец смогла въехать в специфику моего профессионального и творческого мира и, переводя язык редколлегий на язык завсегдатая «Ашана», метко разгадывать и запросто решать все мои критические и корпоративные затруднения.

Она была первой, с кем я убедилась, что для точного и глубокого понимания вовсе не требуется разделять профессию, опыт и увлечения собеседника.

Требуется другое: совпасть с ним в том, что он предпочитает прятать.

У меня ни с кем не получится больше похохотать, как с мамой, потому что не с кем разделить наш стыд. Эту семейную жалливинку. Бабскую нашу нелепость. Висельный восторг.

Это юмор нелепо устроенных людей, которые верят, что, сколько ни глупи, повезет. Потому ли, что Богу весело с дураками, потому ли, что они верят в финальный отыгрыш добра, а себя считают, сколько ни ругаются, добрыми, потому ли, что они решили, будто судьба забудет про них с их тыквенным домиком и бравым аппетитом, как большой мир забыл о веселых хоббитах.

Моя бабушка сказала о ловкой соседке: она умеет жить. Сказала с признанием – и пренебрежением. В нашей семье немодно уметь жить. Потому что с теми, кто умеет, никогда так глупо не похохочешь.

Те, кто умеет, звонили маме, когда она зависала у бабушки, и звали ее, словно молодую батрачку от госпожи. «Купи персиков, – просила одна бабка, дотащившая до двора слоновьи свои ноги, – купи, а то дочка вечно не то принесет». Пожилая хозяйка сада, который некому обирать, хватаясь за спину, просила маму подвинуть железную лестницу под виноградник. А ловкая соседка позвонила просить за вдову – помыть отошедшего мужа. Заказать омовение в морге, как выяснила моя мама позже, вдове показалось дорого, а соседке мыть – боязно.

И кто здесь выглядит смешней и нелепей – мама за шестьдесят, потащившаяся мыть покойника в кругу молча обступивших и ни шагом не помогающих мужчин, или соседка за семьдесят, которая все еще боится мертвых, зато, подкатив на похоронном автобусе до кладбища, сообразила пробежаться между делом до могилы и своего мужика, а после поминок звонила маме с вопросом: «Чё не пришла угоститься?» Ну и что, что не звали, – тут, в Азии, угощают всех.

Как это работает? Что за музыка запускается в маме, стоило вдове тренькнуть с просьбой забрать теперь мыло и полотенце от покойника, – и пружинку прижать: «Брезгуешь, да?» «Конечно, – сказала мама, – конечно, – сказала она мне, – я тут же сказала: давайте».

Маме следовало отказаться, но та, кто могла бы сказать «нет» вдове с ее ритуальным мылом, не поехала бы и к матери в стылую квартиру без отопления и обогревателя, без возможности остаться на старости в покое.

«Спокойной жизни, – сказала я, – спокойной и размеренной жизни», – сказала я последнему из маминых ухажеров, благополучно женатому мужчине без материальных и жилищных проблем, изумительно готовившему салат с каракатицами, выровнявшему нам на кухне потолок и по сей день высылающему мне редкие поминальные сообщения в ватсапе, – спокойной и размеренной жизни – вот единственное, пожалуй, чего маме действительно не хватило. Сказала – и неожиданно получила утешение. «А, спокойная и размеренная жизнь, – ответил он, – так надоедает».

От этого чужого нам мужчины я ждала меньше всего, но именно он рассказал мне, как чувствовал мамину боль в месяц перед ее уходом – по датам, сказал, могу вспомнить, – и как она потом приходила к нему, и он не боялся, потому что так приходили к нему одна за другой покойные бездетные тетки, оставившие ему свои московские квартиры с котами и библиотеками. И поэтому только от него я готова была принять вообще-то пустой совет – отпустить маму, чтобы она могла спокойно и размеренно отбыть.

С ним, пожалуй, да, с человеком, которого, ввиду их с мамой закадровых отношений, я не могу зазвать на домашние поминальные посиделки, с ним одним я сегодня повспоминала бы маму. С кем же еще? Когда она ушла, первое острое сожаление мое было – не успела, так и не успела записать ее голосом рассказанную историю о нашем семейном прошлом. История записана с ее слов, и есть тетрадка, где начисто перерисовано недолгое наше, но развесистое родовое древо, но я хотела бы проиграть себе эту аудиокнигу, где мама рассказывает о драмах и разочарованиях такой давности, что не болит. Я хотела себе эту сказку о нас ее голосом, но мама, пока болела, хотела говорить о чем угодно, кроме семейного прошлого, и вспоминала просмотренные с утра сериалы, школьные обиды, студенческий угар, ее страх в моей больнице, придурь бесчисленных в молодости ухажеров. Я жалела отчаянно – и только через полгода, съездив по стопам мамы к бабушке, успокоилась.

«Хорошо, – сказала я, – хорошо, – сказала я себе, – хорошо, что мы с мамой успели поговорить о ней самой». Потому что за эти полгода выяснилось: больше о ней поговорить не с кем.

Лучшая подруга мамы, подменявшая маму мне, когда моя когда-то слегла в больницу с кровотечением и едва не истекла жизнью, пока врачи в уже постсоветской больнице оперировали блатных и дожимали взятку, – эта вторая мама моего детства прозвонится однажды с трудом и скажет, что ей чего-то не хватает. Обычно, сказала, я звонила Жене, а тут не хватает – некому, оказалось, теперь позвонить.

Русская авантюристка, у которой мама работала в девяностые и наблюдала, как та дожимала покровителя из Эмиратов до второго и позднего брака, и с которой они как-то раз вызывали рабочих, чтобы добыть мамин паспорт и ключи из свалки, куда их вместе с маминой сумкой выбросил не вовремя вернувшийся домой араб, ревновавший к русской дружбе и пьянке, сказала мне в воркующей своей манере, непререкаемой ни для араба, не готового жениться, ни для мамы, не готовой столько пить, сказала: «Ну уж ты так не убивайся», стоило мне, почуяв общую почву воспоминаний, рассесться плакать.

Мамина одноклассница и подруга детства, с которой я долго обговариваю уютный прием у нее дома с пловом, самсой и молодыми воспоминаниями, зазовет на угощение незнакомую мне татарку Флюру, и мы, пригубив за маму, пустимся обсуждать дела внучек и правнучек, перспективы сыновей, пользу разжеванных виноградных косточек.

Мамина мама, с которой у меня раз только ёкнуло за месяц лета у нее – когда она припомнила, как маме однажды понравился директор совхоза имени Ленина. Я навострилась, готовясь услышать упущенную в маминых беспорядочных воспоминаниях историю, и бабушка подогрела мое внимание, поведав, что мама про директора действительно как-то сказала: «Вот за такого бы… – ах, думаю, неужели замуж? – за такого бы, – продолжила бабушка, – можно голосовать». Оказалось, мы обсуждаем тайную жизнь не мамы, а кандидата в президенты Грудинина.

Я привыкаю не нарываться, не вестись – ни с кем не говорить о маме – и сама вскоре прочно чувствую, что тут и говорить не о чем: мама уехала, бывает, уехала туда, откуда не позвонить, тут нечего обсуждать, ничего не случилось, и вспоминать нет повода.

И страшно бешусь, когда дочь ловкой соседки, которой бабушка, наоборот, сняв блокаду на горе через полгода, наконец рассказала о нашей утрате, – когда она взрывает мою спокойную и размеренную без мамы жизнь потоком соболезнований в чате.

Я не верю соболезнованиям, как не верю горю, которое они разблокируют, – кто просил? Во время десятидневной сессии по следам утраты психолог скажет, разом отпуская мне все мои виноватые, колкие, измызганные, но цепко и бережно удерживаемые сокрушения перед мамой: это чувство утраты, это к вам стучится чувство утраты через ваше обычное чувство вины, потому что другие сигналы вы не привыкли слышать.

А когда не достукивается изнутри, звонят с городского – и я беру трубку в метро между поездами и успеваю провести самый смешной и нелепый диалог в своей жизни, о котором я хотела бы рассказать маме, чтобы похохотать. Через полгода после маминой смерти мне дозвонилась патронажная сестра из поликлиники с вопросом: «Евгения Николаевна сама к нам ходит или под домашним наблюдением?» Я издаю смешной и нелепый подхих, сообщая ей, что Евгения Николаевна полгода назад умерла. И она, взбудораженная новостью, но не растроганная, успевает пролепетать на мой уточняющий вопрос, что она звонит, потому что им «пришли списки». Что за списки, я не успеваю узнать, потому что поезд приходит, трубку вешают и после не берут, а в поликлинике ко мне выходит патронажная сестра другая, и она знать ничего не знает о списках, но предполагает, что могли позвонить, чтобы закрыть страховой полис.

И когда, выслушав от друзей в чате, что это возмутительно, а сама возмущаясь куда меньше тем, что позвонили, и куда больше тем, что – напомнили, я прихожу дорыдывать домой и принимаюсь разгружать душу и шкафчик с книгами по искусству, то неожиданно получаю напоминалку, о какой и не мечтала. Между буклетами из путешествий нахожу тонкую тетрадь, исписанную от руки и забытую здесь на годы. Это моя мама вела заметки в одном из двух своих заграничных выездов, во Франции. В Италии и Франции моя мама была счастлива. В Италии и Франции десять дней моя мама умела жить, и, пока все, сглупив, потащились в Версаль, она, к примеру, спокойно и размеренно обошла центр Парижа. Ее морской обед на Капри, куда ее едва уговорили ехать за дополнительную плату, она вспоминала как апокриф о пире в раю.

Пир на Капри и зима с ноющей утробой и душой. Везука и непруха. Все, что Бог ни делает, к лучшему – и: зачем допустил, Господи?

При татарке Флюре я поддержу застольный разговор о погоде и припомню эту мамину зиму. Какая холодная, скажу, была эта зима. И встречу недоумение: нет, теплая и быстро прошла. Конечно, я перепутала: ведь эта зима была уже не мамина, эта теплая зима уже ее не ждала, а та, год назад, почему именно та зима в Киргизии, где когда-то, мама рассказывала, дети гурьбой наваливались на горстку снега и полоску льда во дворе, истаявших к вечеру, – именно год назад, именно для мамы, аккурат в ее единственный год у бабушки, оказалась такой затяжной и холодной?

Сколько раз мы с ней глупили. Покупали испорченную рыбу, ненужную технику, забывали деньги, не защелкивали дверь, ехали без билета, возвращались по темноте, связывались с незнакомцем, а как-то раз приволокли громоздкое, армейски зеленое пальто с Черкизона и, уже выходя с добычей из домашней станции метро, обнаружили, что одна пуговица разломана, и, горюя и стеная, поволоклись за полтора часа ходу обратно. И нам меняли пальто, и возвращали деньги, и мы сбегали, и выворачивались, и упрашивали, и выигрывали, и находили. Бог миловал, выручал, подфартивал. Жалел.

Доверчивым и спешным шагом человека, привыкшего охотно следовать, куда позовут, потому что раз позовут – не обидят, мама отправилась к бабушке, порадовавшись, что не потеряет в деньгах: девочка, с которой она подрабатывала няней после ухода на пенсию, как раз отбывала на ПМЖ во Францию с папой-французом.

Ни намека, что надо бы задержаться, остаться, свистать всех наверх, полундра, на баке швабра горит – как шутил наш дедушка-моряк, – как ни намека, что у рачительной на работу садоводки, приставшей к маме с железной своей лестницей, были, оказывается, и в Джалал-Абаде знакомые онкологи.

Бог спрятал намеки, чтобы не отвлекать, не сбивать с пути. Катер на Капри уже завелся, и маме с пира в открытое море не соскочить.

Хотя я до последнего верила, что выкрутится. Коллега настроила: «Это жизнь, пусть и с болезнью, но – жизнь», и я длила жизнь, как невозможно долгую паузу перед решительным шагом, и наше последнее путешествие в два конца – туда, в больницу, и обратно, домой, в мамины последние на земле выходные я, по нашему с ней обыкновению заново – со смаком и смехом – вспоминать миновавшие трудности, начала было обсуждать с ней, веселясь, и вдруг была прервана ею в другом тоне, и обмерла не от смеха: ничего смешного, сказала мама, это было – предсмертное. Обмерла на миг – и не поверила и так и запомнила тот субботний вечер: смутно веселым, радостным оттого, что жизнь длится, и мы с мамой, и снова дома, где ей, как жизнь показала, оставаться назначено было четыре неполных дня.

Я начинаю понимать, почему мама любила заунывные, грустные песни. Ей было с кем похохотать, но не с кем поплакать. Чья-то рифмованная грусть на полевой мотивчик давала отмашку на запасный выход печали.

На диске старых, по годам разложенных фотографий я нашла видео, которое нельзя сейчас смотреть. Не потому, что больно, просто, записывая это четыре года назад, за три с половиной года до ее смерти, я сглупила, не приняв во внимание шум в суши-кафе, куда мы отправились отмечать мамин день рождения.

За пятисотку мне немного вытянули звук, и я поняла с грустью, что в мамины признания в тот день я вслушалась не более, чем в шум.

Мы умели праздновать, веселиться после бури, отмечать удачу после риска, мечтать о вкусном и перебирать нарядное. Мы умели посмеяться – и никогда не плакали.

Вместе – нет, не плакали, не умели вместе, слезы нас разлучали, и каждая злилась, если другой плохо, потому что каждой хотелось, чтобы другой было хорошо.

Когда маме было хорошо, она разрешала себе покушать, выпить, потянуться – и попечалиться.

Я вижу это только сейчас, на этом видео, где самые печальные слова не разобрать, зато хорошо слышен мой подкручивающий праздничное напряжение в маме задор. Я с детства не любила, когда она выпивала. Потому что боялась ее расслабленную. Вольную, печальную, равнодушную к тому, как нам накушаться и повеселиться.

На этом видео я так беспокоюсь, не мешаю ли маме веселиться, что не замечаю, как мешаю ей распеча– литься.

До сих пор в воображении я подключаю ее к нашему с ребенком празднику. Тридцать пять лет совместной жизни – достаточный срок, чтобы еще столько же и больше проигрывать показательные диалоги, как из учебника по иностранному языку, зная наперед – вспоминая назад, что мама сейчас ответит. Что ее точно рассмешит, возмутит, удивит, растрогает.

Наша попа рождена сверкать. Ты лучок или все-таки чесночок? Мусор или мама – что мы вынесем, что оставим? Писа хищная, спрячем ее, а то обольет. Вырастет из сына свин, если мать свинёнок. Как много детей, откуда тут столько детей развелось? Пришла хлебная палочка и сказала: кусь тебя! Я несу эту глупость с удовольствием, громко, на публику, уверенная, что поймает и поймет та, которая возражала мне, что зато кашка меня хочет, и стягивала одеяло за уголок, гудя побудно одеяльным, ватным таким тоном: «Прощай, девочка!» – и ложилась со мной спать, сетуя, что прогонят, когда захрапит, и безропотно уходила ночью с подушкой, когда прогоняли, и верила в сиреневую Поспатеньку, которая жила в детской скрипке, пока не продали на Авито, а теперь живет в моих рассказах малышу, и летит, летит сиреневая Поспатенька, и надо тише, а то спугнешь.

А есть ведь глупость непередаваемая, такая, что ни в сказке, ни в блоге не сказать, взять хоть мои домашние прозвища, одно из которых мелькает на видео, воскрешая в памяти второй эпизод, который пробил в моей утрате смеховую брешь: как мама случайно встретила меня, споро несущуюся к переходу на Земляном валу, и схватила, едва на скорости удержав. Крыс несся – и был пойман за хвост, – долго смеялись мы, потому что сам факт, что мама зовет дочку Крысой, давно вошел в обиход и перестал смешить.

Крысой и свинкой, а в мою беременность мама и вовсе зарвалась и вскричала: «Ты, маленькая свинища!» – когда я утекала из-под ее воли на какую-то тусовку.

С этим воплем сорвавшейся с управления любви сравнится только давнее, вошедшее в золотой фонд семейных анекдотов, сказанное из глубины сердца мне, набившей ранним дошкольным утром щеки полезным завтраком, да так, с полными щеками, и дремлющей над тарелкой: «Ешь, проклятый хомяк!»

Что мамина самая частая присказка в отношении меня была: «Ах ты, гадость!» – логически объяснить трудно, зато легко понять, почему я, когда тоже не в силах сдержаться, хватаю ребенка и восклицаю в восторге: «Какая гадость!»

«Я шла и пела песню о Пилецки», – часто говорила мама, торопливо заходя домой с темной холодной улицы после темного рабочего дня. Почему меня так назвала и когда начала звать, уже не разгадать. Зато понятно, почему она про это пела – на мотив советской эстрадной песни про светофор.

Она шла и пела песню обо мне, потому что я была ее свет в домашнем окне, потому что больше петь ей было не о ком, потому что мы одни друг у друга, потому что мы семья из двух человек, и потому, как бы я ее ни огорчала, ни раздражала, ни печалила, ни утекала из-под ее воли, она шла и пела песню о Пилецки, чтобы согреться напоминанием о лучшем в своей жизни.

Так теперь пою и я песни про Самсона. Во всю глотку, не дожидаясь конца материнского рабочего дня, в полном свету домашней радости.

Однажды муж напомнит мне мамину песню, когда вернется после работы ко мне, беременной и хлопочущей на кухне, и скажет про меня с редкой нежностью в голосе: «А я иду, смотрю в окне – ходит». Однажды он напомнит мне и нашу с мамой бесшабашную глупость, когда мы захохочем с ним над грудой годы не пригождающихся вещей на захламленной лоджии. «А этот таз с котятами зачем?» – спросит. «Варенье варить!» – уверенно и по-хозяйски отвечу я. «Понятно, – ответит, уже срываясь на редкую улыбку. – А по сути?» И мы оба хохочем от этой глупости: хранить таз для варенья, зная, что никогда не возьмемся варить.

Полную банку консервов из манго – «Манго из Мьянмы», с надписью на банке: «Люблю жизнь» – я увидела сейчас в магазине восточных товаров, недавно открывшемся в нашем ТЦ.

Увидела, перечла надпись на банке и содрогнулась. Такая точно банка из Мьянмы осталась несъеденной, потому что была куплена маме в ее последний день дома, за три дня до смерти.

Жизнь дурака – несъеденная банка варенья. И хохот от того, что зуб неймет.

Мы прожили вместе тридцать пять лет, и только напоследок я узнала главную, пожалуй, тайну наших отношений. «Ты не знаешь, – сказала мама, содрогаясь, – ты не знаешь, – сказала мне, изливающей какие-то свои неопытные тревоги о младенце, – ты не знаешь, как тяжело это – с больным ребенком».

Вот как, поняла вдруг я. Она всю жизнь помнила и считала меня больным ребенком. А я и забыла о своих больницах в детстве, с роддома до младшей школы.

Как трудно с больным ребенком – да, понимаю: не легче, чем с веселой и сильной мамой.

Так трудно бесшабашным дуракам.

Так трудно им, да, выйти из раз и на всю жизнь взятой роли.

И услышать себя через шум.

Я и сейчас не все дослышала и не уверена, что разобрала правильно.

«Мама: …Я сижу, читаю “S.N.U.F.F.”.

Я (по сценарию дня): А почему ты сидишь с шариками тут?

М. (по сценарию дня): Я с шариками, потому что у меня день рождения. Единственный (…) Ну сколько лет? Ну, правда, не самое многое, что может быть, ну, не самое, середина. Но после этого только хуже и хуже, хуже и хуже…

Я (недовольная отступлением от сценария): Почему хуже-то? Лучше и лучше!

М. (раскручивая свой сюжет): …а душа будет больше и больше, больше… (Внезапно.) И я улечу!

Я (не втыкая в сюжет): Чё у тебя будет больше и больше?

М. (раскрывая глаза): Душа.

Я: А, душа больше, да. (Резко переключая регистр.) А пуз?

М.: Пус?

Я: Пуз.

М.: (никак не переключаясь): Что “пуз”?

Я: Пуз!!

М.: Как “пуз”???

Я (радуясь, что сработало): Пуз!

М.: Ну извините, это матерьяльное, я вам говорю о духовном.

Я (не меняя тона): Ну. Так, расскажите.

М.: Потом я улечу. Так говорят.

Я (продолжая веселиться): А куда?

М.: А, в другое измерение… Это меня очень устраивает, потому что как-то объясняет (…) Хотя… Нет, я не хочу об этом разговаривать, не хочу… Все-таки в этом что-то есть, в этом есть утешение.

Я: Да.

М.: Но не более.

Я (вдруг всерьез): Это правда.

М. (задумчиво): И всё! (Вспоминая сценарий.) Я еще, конечно, еще буду праздновать свой день рождения сегодня.

Я (поспешно возвращаясь к сценарию): Нет, ты еще много лет будешь праздновать! Много, много, много, много, много, много!

М. (снова переключаясь): Я буду идти, идти к своему дню рождения, идти, идти, вот так, хромая, косая, нет, не косая, но не знаю, идти, идти..

Я (тормоша): Не, ну подожди, ты должна же год жить, а не идти к дню рождения. Как бы ты же живешь!

М. (показывая на пальцах): Плоть должна уходить, а душа должна растить.

Я (настойчиво переключая обратно): А не наоборот? Не наоборот, да?

М.: Наоборот – в общем так вот… А потом, когда это (помахивая) дорастет, дорастет, дорастет, ты фьють – и куда-то улетишь. Что-то в этом есть. (Беззаботно.) Да, это правда, я верю. М-да, м-да, м-да. (Переключаясь наконец.) Ох. Уже нам несут ужин, ха-ха. Мы можем взять два шарика потому что. Во-первых, день рождения.

Я (радуясь, что опять сработало): А во‐вторых?

М. (окончательно возвращаясь в роль): А во‐вторых, они халявные. Вот они, наши… Давай потом возьмем и убежим. Мы будем бежать или поедем?

Я (без запинки подхватывая знакомую реплику): Бежать, конечно, ха-ха. Не заплатив. Как мы любим, ха-ха!

М.: Ну не надо. Мы все-таки, ну все-таки… (…) (Мечтательно.) Когда мы придем домой… Я знаешь почему задержалась, потому что я убирала дом. Теперь я хочу есть.

Я (перехватывая реплику): Я тоже хочу есть.

М. (далее как по писаному): Ну и что? Это у меня день рождения, мало ли.

Я: А я, а я приглашена в первых числах.

М.: А ты подалку подарила?

Я: Да. Я сдала деньги за подарок.

М. (показывая): Гы.

Я: Вот за вот этот. Агата укусит сумку, интересно, или нет?

М. (припоминая свои беспокойства): Ну, я ей не дам укусить.

Я (дозволяя в меру расслабиться): Нет, если Агата укусит сумку, значит, хорошая сумка.

М. (прыская от нелепости): Да, мы будем всё так проверять.

Я (припоминая свои беспокойства): Ну, тебе хорошо? У тебя веселый день рождения?

М. (без запинки подхватывая знакомую реплику): Конечно, веселый день рождения.

Я (дожимая сценический эффект): Но без меня ведь не так весело было, правда?

М. (как обычно, целиком в партнере): Конечно нет, конечно нет, потому что мне сегодня утром друг испортил настроение юбками (начиная загибать пальцы для перечисления), потом… Ну и всё.

Я (явно польщенная, что перечень кончился, не начавшись): Хи-хи. Ну и всё, главное. (Кокетничая беспокойствами): А крыс?

М. (кокетничая беспокойствами): А крыс, он тоже хотел испортить настроение, он знаете чем портит настроение, он (…) Это очень тяжело переносить.

Я (доигрывая образ): Но зато он же лоснится!

М. (внося в образ красочку): Да, но не зато, а он еще и лоснится!

Я (признавая, что обыграна): Хи-хи!

М.: …совсем другой оборот, понимаете? Вот такая я несчастная. Мне кажется, нам вся “Якитория” собирает еду. Тогда шары это наши, это бесплатные тогда!

Я: Хи-хи, это главное, да? (Удерживая мизансцену.) С днем рождения, друг! (Забывая, что уже говорила подобное.) Я твой лучший друг, правда?

М.: Да. Пойдем в кабак, зальем желанье.

Я (напоминая пароль): Круп?

М.: Круп…

Я: Круп?

М. (видя, что ничего другого не остается): Круп, ха-ха, сматываемся.

(Конец записи)»

С днем рождения, друг. Вот ты и улетела. Я надеюсь, тебе там немного слышно меня через шум. Шум моих мыслей о том, как слабо я, оказывается, расслышала тебя при жизни.

17 сентября 2018

Репеёк

Такая мистика – в двух словах человеку со стороны и не объяснишь. Когда вселенная вдруг просекла только нам двум понятную шутку. Однажды в центре Питера мама нашла магнитик. Шла-шла и нашла, как герои всех сказок и моих самых детских стихов. Нашла на окне одного из домов, проходя мимо, едва взглянув. Но глаз у нее наметан – недаром воспитанница, к которой маму устроили няней, на прогулках то и дело спрашивала: «Чё нашла?» Нашла магнитик, а на нем крокодилов.

«Крокодиловая ферма» – так и было подписано над мультяшным изображением крокодила в шляпе и с плакатом в лапе, а на плакате, не сразу разглядели сослепу, крокодилица с крокодилёнком.

Весь набор. Ферма. Welcome. «Собери свою крокодиловую ферму» – с этого магнитика, значит, у нас и пошло. И значило: отправляйся ты, мама, к бабушке и жди там меня.

Почему я тоже крокодил, мужу вот так сразу тоже не объяснишь. Почему крокодил бабушка – мне всю жизнь было очевидно, а вот психолог фыркнула: у вас прям какая-то Баба Яга получается.

А вот мама никогда, никогда не была крокодилом. Она только собирала нас – старого и малого, объединенных в этой небезобидной семейной игре каким-то опасным сходством.

К бабушке маму отпускать не хотелось. Не хотелось и ехать к бабушке потом – впервые одной, на правах взрослой женщины, хозяйки фермы, давно решившей порвать со своим крокодильством, да и маме советовавшей чуть что – рви когти, лови на слове, вот сказала она тебе «уезжай» – так уезжай.

Бабушке лучше одной, это я видела яснее мамы. Бабушка давно одна и зажила, когда на ее руках дома умерли сначала ее мать, а потом, через год, муж – говорят, теща его забрала, всё снилась, а нехорошо, чтобы снилась, пока года после похорон не пройдет. Они и при жизни были друг с другом как будто ближе, чем она с дочерью, он с женой. С моей то есть бабушкой.

Бабушке девяносто, в детстве она, единственный ребенок в семье военного и воспитательницы, бывшей крестьянки, готовила устные уроки, возлегая на трех подушках, а теперь уже тридцать лет как живет одна в квартире с гирляндами открыток по стенам и вечной елкой. Открытки с Дальнего Востока и из Москвы стекались в Среднюю Азию, где живет бабушка, словно и в самом деле среднюю, центральную точку, равноудаленную от крайних, по которым жизнь развела ее сына и дочь.

Дети-погодки росли удивительно единодушными. Вместе жгли резинового волка в печке и ждали, пока мать заметит, что они написали ей на книге «блат», и гадали, что будет, но ничего не было: мать не признала в надписи скверного слова. И все же то, что оказались они по разным сторонам от осевшей в географической середине матери, символично. По рассказам мамы, в худшие для них минуты брат кричал матери: «Ну убей меня!» – а сама она яростно шипела: «Ну догони!»

Догони или убей – какая теперь разница, если оба, как будто рождаясь вслед друг за другом обратно, только с перерывом не в год, а в десять, покоятся теперь на одном московском кладбище?

И все же предание не остыло, и образ бабушки был усвоен как наследство, от которого я хочу отказаться. Победить бабушку в себе.

Хотя быть бабушкой выгоднее, это я тоже поняла. Она и сама говорила: я глупая и ленивая, вот и живу долго.

Таких, как она, я не встречаю в московском метро. А таких, как мама, – пожалуйста. Сканирую взглядом старые поколения, облаченные в выводы практической жизни из политических перемен. Блеклые береты, черные мужиковатые брюки, куртки-парки без размера и силуэта. Моя бабушка такого не носит. Она работала со строителями, перемогала болезни на ногах, обмывала двух родных покойников, но на ней нет следов вынужденности, придавленности судьбой. Она носит ветошь – из бережливости, и носит так, что даже мягкие самошитые тапочки на синих ногах с кривыми, как выглянувшие из земли корни, пальцами подчеркивают ее индивидуальность. Бабушку переменами не сломило. Она умеет жить достойно. Для себя. Поэтому неудивительно, что ее дочь зато вечно тянуло на подвиги.

Это правило такое, когда-то поняла я. На семью всегда дается только один человек, живущий вот так, для себя. Интенсивно вбирающий в себя всех других. Другим и приходится быть – другими. Чтобы в коллективном крокодильем зевке не проглотилось солнце. Черному родственнику, как я это называла, всегда выдают в пару белого. Иначе роду не выжить.

Вот почему, очевидно, моя мама – не крокодил. Потому что крокодилы – бабушка и я. Ей просто ничего не оставалось, как играть за хозяина фермы. Пасти опасных. Я подозреваю по маминым рассказам, что и отца моего она нашла такого же – крокодила.

А вот у меня выбор – был. Я сделала его едва за двадцать. Тогда я искала белого – еще говорила: мягкого – родственника себе в мужья, искала, чтобы преломить и насытиться. И вдруг отказалась от добычи.

Дело было не только в том, что позиция крокодила в паре требует изрядных психических трат. Нужно ведь постоянно требовать, обижаться, тянуть, подозревать, испытывать и давить – и при этом лить пресловутые крокодильи слезы, которые напрасно слывут притворными. Крокодил не врет, он в самом деле пропадет без вас, ведь он не умеет иначе жить – не подъедая живое. Его правда обидели, ему от рождения недодали – солнца внутри, поэтому он покушается на ваше.

Дело еще и в том, что мне часто, как в тренинге, встречались проекции выигрышного типажа – начальницы, чужие матери, подруги, коллеги, общение с которыми воскрешало во мне глубоко усвоенные навыки детства. И с этими проекциями, как в детстве с бабушкой, я была какой-то полутвердый крокодил. Меня регулярно подъедали, и я совершенствовалась в навыках ускользания. Умолчания. Неполного присутствия.

Один человек, которого я потом отнесла к крокодильему типу, назвал меня со знанием дела уживальщиком. Хорошо хоть, не облизнулся.

Но родственник белый и мягкий, которого я искала, обещан только настоящей рептилии.

В таких случаях пишут: наверное, надо было, чтобы стало по-настоящему больно… – и мне, наверное, правда было больно, когда я поняла, что не тяну выигрышную родовую роль. Бабушка требовала – и ей подчинялись, обижалась – и перед ней заискивали, пугалась – и ее трепетали. А меня просто бросали, устав.

Захотелось выйти из того, что мне психолог расчертит в популярную схему треугольника. Следите, сказала, вам всегда будет слишком легко в это включиться: агрессор – жертва – защитник. Рабочая лошадь общества, как горделиво называла себя мама, цитируя гороскоп, и два человека творческого склада, которые нуждаются в некотором руководстве, как говорилось в фильме «Покровские ворота», где пищевая цепь, замкнутая в треугольник, насилу порвалась. Два крокодила – и хозяйка фермы, в заботе которой они нуждаются.

Мы словно делили ее между собой – и ею были безопасно разделены. На пути в Киргизию к бабушке я будто снова ребенок, которого ссылают на лето, но уже не так, как в детстве: я не от мамы ехала, а к ней, и мне приятно было вспомнить одну из наших славных шуток на троих. Я посылала ложный сигнал тревоги – и бабушка являлась, чтобы спросить маму с жалостливым упреком: «Что она у тебя плачет?»

Только плачет уже мой ребенок, и я впервые чувствую, каково играется на стороне мамы, от которой на мне теперь домашний халат, шляпа, дамская сумка, накидка на плечи и которая хотя бы вот так снова здесь, со мной – мною.

И бабушкин упрек летит прямо в меня, и игра больше не кажется забавной, и я шиплю едва годовалому сыну, чтобы немедленно умолк и не подставлял меня.

В своем ли я уме? Почему оправдываюсь, будто моя мама прежде, подозревавшая, что все знакомые только и ждут, когда она переедет к бабушке – ухаживать, возвращать долг, класть жизнь, – чувствую, что оправдываюсь, отвечая коллеге на вопрос, чем же там кормится моя одинокая бабушка.

И почему сворачиваю прогулку, торопясь по жаре домой с куском говяжьей печенки, которую бабушка, по словам мамы, особенно любит, хотя ехала с условием самой себе, что меня не втянут еще и в эту игру: в круг обесцененной заботы, в особо расхитительное тягло, вошедшее в семейный анекдот о бабушке, которая однажды заявила маме: «Ты меня котлетами не мучай!»

Мама замучить – могла. Не могла, когда котлеты – себе. И несмотря на мои раз от разу все более убедительные аргументы, чтобы не совалась, не подсовывала, не подкладывала, нарываясь на отказ и, хуже, упрек, что вот опять командует, опять решает, опять делает по-своему – то есть, натурально, заступает на территорию бабушки, которая одна в семье овладела искусством жить не подлаживаясь, – несмотря на продолжительный стаж отвержения, мама продолжала пытаться радовать, словно без чужой этой радости котлета в горло нейдет.

Лучше понимаю я маму, когда сама оказываюсь на кухне с пущенной бесперебойно струйкой холодной воды, стираными тряпками вместо губок для мытья, давно не работающим холодильником, куда прячут крупу от мышей, и одноконфорочной плиткой, которую электрик запретил включать сильнее чем на двойку. И пытаюсь следовать пожеланиям, так же бесперебойно струящимся в слив: подкорми меня, но купи на свой вкус, возьми печенки, но только у другого не бери, свари на мою долю, но ешь сама, оставь мне, сколько решишь, но я лучше хлеба с медом, на меня не ориентируйся, но на меня тоже готовь.

Лучше начинаю я понимать, как устроены эти вечные склоки хозяек на кухне.

– …Буся, ой, а через две минуты печенку выключи.

– Не ходи сюда, я сама доварю.

– Да я прочитала, ее не больше восьми минут варить нужно.

– Я сама, что ли, не сварю? Иди, занимайся ребенком. У тебя лук сырой, ты порезала толсто.

– Ну не знаю теперь, что делать.

– Как что? Его надо доварить!

– Ну доваривай…

– А я и говорю. А ты говоришь, выключай, в интернетах ваших напишут. А надо было резать тонко.

– Да я уже палец обрезала, пока резала! Как уж смогла.

– Не как смогла, а как правильно. Сырой лук! Ты виновата, а не признаешься.

Мама на такое говорила: чего прицепилась? Говорила – мне, потому что это и мой конек: не слезать с чувства, что кто-то тут обманул мои ожидания и теперь виноват, а не признается. Лук надо дожарить, а собеседника дожать.

– Подумаешь, приготовить печень. Ты так долго возишься. Ты столько думаешь о еде!

А вот это уже в мамин огород – сколько таких камешков ей прилетело. Мама постоянно думала о еде. Поэтому с ней хорошо жилось людям, занятым мыслями посерьезнее.

– Думаю, да, ведь надо вечером что-то есть, а в кафе ты нас сейчас не пустишь.

– Так ведь темно.

– Да вон там бабы потемну с колясками гуляют.

– Зачем тебе бабы? Сначала погуляла бы, а потом делала печенку.

– Для тебя же старалась.

– А я тебя об этом просила?

Довод грамотный. Но я тоже не новичок в психологических практиках.

– Ты просто хочешь обесценить мои усилия.

– А Лёше нравится, как ты готовишь? Ты не обижайся, что я сказала, что ты готовить не умеешь.

Еще одна хорошо знакомая фраза. Когда мой муж говорит «не обижайся», он имеет в виду: обижаться нет смысла, ведь я не переменю своего мнения. Другое дело – когда это говорит мне бабушка, а я, обратно, ей, только в детстве. «Не обижайся, – сказала, вспоминаю сейчас, в школьном коридоре, по которому она уводит меня, встретив после уроков, – не обижайся, я маму люблю все-таки больше тебя».

– Ну что ты мешаешь, я бы сама помешала, не помешала бы, что ли?

– О чем мы спорим? Всё, как ты хотела. Ты мешала, я тебе не мешала.

– Ну котлеты кто так готовит? Зачем их парить? С водой! Налила воды и парит.

Тут ко мне сам собой приходит ответ, достойный звенящей тишины взволнованного партера:

– Так меня научила моя покойная мать. Только так она и готовила, я это видела всю жизнь.

«Бабий ужас», – написал бы Николай Гумилев. В самом деле, а то писал про ужас какой-то выдуманный – звездный. А самый морок тут. На кухнях, где женщины – старшая и помоложе – рвут друг у друга деревянную лопатку над сковородой. В раздевалках, где после урока беллиданса танцовщицы хвалятся друг перед другом рукодельным узором из стразов и бисера на поясе, который на конкурсе подчеркнет их женственные бедра в глазах женского жюри. В коллективах, где остался один мужчина и все сотрудницы к исходу рабочего дня стекаются поболтать именно в его кабинет. В студенческой группе, где был на первом курсе один парень, да взял академ по запою. В гуманитарных классах школ, особенно тихих и мирных, когда некого ревниво делить. В семьях, наконец, которые в лице двух человек, мамы и дочки, приходят подать записку в местную церковку, и их спрашивают, ведя на кассе счет именам в списке «О здравии»: «А где же ваши мужчины?» – и они принимаются диктовать «Об упокоении», и их мужчины находятся все как один.

Самый страшный образ личного будущего нарисовал мне в порыве мечты бойфренд моей юности. Как полагается мужчине, он неудержимо искал себя, бросаясь то на торги, то в тренинги, то в самообразование, то на курсы, и вот придумал новое: Германия, он поедет в Германию на стажировку, но это надолго, поэтому сначала надо бы, пожалуй, завести ребенка. Я представляю, как остаюсь тут в Москве с ребенком и его матерью, которая терпеть не может мою, потому что моя уже не первый год против нашего с ним романа. И спрашиваю будто бы единственное, что меня беспокоит: «А ребенок-то? Что мы с ребенком тут будем делать?» И его мать отвечает, подтверждая худшие мои опасения: «Как что? Мы его будем воспитывать!»

Так рваться из дома, где нет мужчин, чтобы попасть в новую женскую кабалу? Только первым летом без мамы у бабушки, слушая ее, как в детстве: будто радио житейского опыта с полным повтором программ, я впервые оценю значение переходящего из года в год воспоминания. Наступает школьная осень, и бабушка приезжает в Москву, чтобы было кому водить меня в школу, накинув не по годам розовый плащ-разлетайку, хорошо видный на отдалении, которое бабушка считала нужным соблюсти, дабы не мешать мне общаться с подружками, все же доподлинно знавшими, почему их от школы до метро преследует розовый плащ. Когда-то мы не ездили к бабушке – не было денег. Это она приезжала каждый год и ездила столько лет к той самой дочери, которой по окончании школы сказала: «Уезжай, мы не уживемся». К взрослой дочери с независимым нравом, про которую я теперь, поняв, еще меньше удивляюсь, что она так и не нашла себе спутника жизни.

Мама считала, что бабушка ненавидит мужчин, – бабушка говорит, что жалеет их. Она не за женщин – она за справедливость, ради которой готова пойти против собственной плоти и крови.

«Эх, Женя, Женя!» – вечная эта бабушкина приговорка особенно звучна, когда безответна. Я подсаживаюсь к ней вечером с недовыскобленной чашей арбуза, приманившись на скудный фитилек одностороннего общения. И слушаю, слушаю нетерпеливо, ожидая, когда наконец разговор свернет на самые драгоценные для меня воспоминания: о маме в детстве, например, о той маме, какой ее может помнить только моя бабушка. Но бабушка-радио крутит то, что мне хочется перемотать. Вот вспомнила уже и первую, студенческих лет, жену сына и двигает гипотезы, почему они разошлись, хотя это сейчас имеет такое же значение, как обидный поцелуй от хулиганистого парня, атаковавшего мою бабушку в незапамятной юности и понесшего потом напраслину, будто она, раз не убила на месте, значит, и до него целовалась.

«Эх, Женя, Женя», – говорит бабушка, памятью уже в скромном джалал-абадском аэропорту, откуда они с дочерью провожают кавалера студенческих лет, теперь осевшего с дочерями и внуками в Израиле. Ну что там еще эта Женя? А не так на него посмотрела, сердито как-то. Бабушке до сих пор перед ним неловко. Вот, говорит мне, Бог-то и ее наказал. Да ладно, говорю я примирительно, еще надеясь повернуть упрямые оглобли неприятного разговора, – ладно, говорю, насильно мил не будешь, да и не поехала бы она с ним потом в Израиль. Тогда бабушка произносит, который раз поражая меня не по годам ясным умом: «Ну, у нее же все равно потом была связь с евреем».

Ах, вот как это называется: связь с евреем. И я – плод этой связи.

Я уношу свою оскудевшую арбузную корку на кухню, сижу там, плачу и едва ли не вслух говорю, горячо переубеждая маму, что сама бы я про тебя никогда, никогда вот так не сказала.

Мы как лиса и журавль – не насытимся чужим утешением. Из бабушкиного горя, как из заколоченного ящика, нет лазеек. Я (упрямо): «И все равно я считаю, она тут, с нами». Бабушка: «Ах, если бы так и было». Я (о подпалине в проводке): «Ну, пусть это будет наша самая большая неприятность». Бабушка: «Самая наша большая неприятность ты знаешь какая». Я пытаюсь показать ей сохранившиеся видео с позапрошлого нашего, последнего общего лета, и бабушка было всмотрелась, но быстро выключилась: нет, говорит, видео – это уже не живое, да и не помню, чтобы мы с ней так смеялись.

До моего приезда бабушка оставляет ворох летних маминых вещей на спинке кровати: «Я ничего не трогала, всё так, как Женя повесила». И я вспоминаю, что в одном из двух бакинских сундуков бабушкой хранится случайная реликвия – трусы сына, видимо забытые во время его единственного вместе с нами джалал-абадского визита. Бабушка показывает, где в то лето приезда спал ее сын. И говорит, что рада хотя бы тому, что они там теперь вместе. «Где, – переспрашиваю для меня очевидное, – на небе?» – «Нет, – отвечает очевидное для нее, – на кладбище».

Когда я в другой раз подсовываю ей небо в утешение – она говорит, что у нее больше нет дочери, а я отвечаю, что дочь есть, но на небе, – она разражается вдруг квинтэссенцией всех материнских плачей, изложенной в самых простых словах, как на пальцах: а я хочу, чтобы я была на небе, а она – здесь.

За это я готова даже простить ей несколько раз проигранное воспоминание о дружественной нашему дому киргизке Джамиле, которой я первой сообщила о смерти мамы, попросив не оставлять бабушку одну, когда она узнает, и которая, по словам бабушки, вбежав в тот день, первым делом упала и положила голову ей на колени.

«А у меня весело, – продолжает крутить свое бабушка, – весело музыка тогда играла. Как Женя умерла, музыку уже не слушаю».

Бабушка горюет слишком наглядно, слишком выразительно, слишком определенно и необратимо для меня, отказавшейся носить траур по смерти, которой, уж раз я взялась в это верить, нет.

Смерть – предательство тела, до которого больше не достучаться уму. Я сворачиваюсь в кислый ком жалости и злости, стоит вспомнить, как мама на химии в диспансере сбегала постираться в туалет от крепких, горластых и вот уж непонятно почему загремевших в одну палату с мамой баб, вдруг учуявших подозрительный запах, – каково это было ей, щепетильно чистоплотной с детства? Каково было ей, уверенной, независимой, наперекор сильной, кричать, отшвыривая ткнувшуюся в нее мочалку в ванной: мне больно, больно! – хотя было больно не сейчас, а заранее, в предчувствии того, что надо опять ехать показываться хирургу, который ткнет, как мочалкой, не поцеремонится.

Я помню такое, и все же сама смерть запомнится другой, невидимой, торжественной, ничуть не жалкой. Канон молебный при разлучении души от тела, прочитанный поручням технично устроенного койко-места в хосписе, потому что мама на голос уже не реагирует. Отпевание в районной церкви в виду ее лица, строгого и прекрасного, будто у монахини, иссушенной постами, а не болезнью. Прилив света от главного утешения, предложенного мне лучшей подругой: представь, сказала она, твоя мама уже знает тайну, которая пока закрыта для всех нас.

Но что, если нет никакой тайны, и апогей утраты – два тела близких людей, потяжелевшие по разлучении с душой, вымытые собственными бабушкиными руками? Бабушка помнит, где спал по приезде ее сын и как, головой к стальной спинке пружинной кровати, отошел на диване ее муж. Дедушку главврач тогда велел забирать из больницы и везти в столицу, во Фрунзе, теперь Бишкек. Но какая-то завша бестактно вмешалась: «Какой Фрунзе? Его теперь до Оша не довезешь». И я, рассказывает бабушка, все поняла. Поняла ясно – и все равно была как в тумане. Не покормила даже, говорит, не знала, кому звонить, что делать. «Скорая» приехала – попрекнули: зачем из больницы забрали? Дети прибыли уже на сорок дней.

Я слушаю это по хоум-радио в ее памятно украшенной комнате, уставясь случайно на китайское, кем-то из детей когда-то завезенное полотенчико с прописным принтом «sweet memory». И в одном вдруг бабушку очень хорошо понимаю. Я такое и сама почувствовала, когда маме в хосписе сразу места не нашлось и на день пришлось задержать ее дома, на арендованном аппарате искусственного дыхания, на долежавшей до своего звездного часа рыжей и плотной, советского производства медицинской утке, на черном тазике, если рвет, который я так и не выбросила, приспособила для черных работ. Почувствовала то же самое, что и бабушка, забирая в джалал-абадский дом мужа, которого уже не довезти до соседнего Оша. Мне стало так спокойно, рассказывает, так хорошо, что он дома. Думала, вот будет он теперь поправляться.

Как случилось, что этим летом для нас с бабушкой сбылась рождественская сказка, и однажды, придя домой, я сделала то, что никогда не собиралась? Проще всего сказать, что меня накрутила та самая, лучшая подруга, которой я расписала одну из наших с бабушкой кухонных стычек, а она в ответ предложила мне подумать, что это все-таки моя бабушка, настоящая, девяносто лет, вот она сидит, говорит, смотрит. Я не помню, чтобы когда-нибудь обнимала ее, а тут обняла и сказала: «Прости, что я обижаюсь» и еще что-то вроде: «Ты мой единственный Бусик». Единственный – вообще аргумент. Каждый раз, когда мы с ребенком дозваниваемся до бабушки не по пульту или плееру, а по-настоящему, и замираем, дожидаясь, пока она прокрутит свою ритуальную радиоотбивку: «Здравствуйте, мои родные, мои дорогие, с любовью обнимаю, целую, храни вас Бог», а потом велит трижды обнять и поцеловать Самсончика, я проникаюсь бесконечной благодарностью ей за то, что она – единственный, последний человек, который молится за нас просто потому, что мы родные. Но эта благодарность – она за себя и от любви к себе.

А есть другая – от нелюбви. Она труднее, тяжелее и не побуждает обнимать. Ее хочется отшвырнуть, как выжженную по черному дереву охотницу Диану, которую бабушка закинула у нас в квартире за шкаф и не помнит в лицо, знает только, что избавилась от чего-то связанного с собой, на себя похожего, что не захотела видеть, потому что, говорит, себя не люблю.

Вот и я не люблю себя – в бабушке, выжженной по черному дереву нашей семейной легенды. И то, что я впервые обняла ее, с кем в детстве мы едва не подрались, не такая уж сенсация в сравнении с тем, как я ее впервые поняла. Почувствовала, что живу по неписаным, никогда не предписанным к исполнению заветам бабушки, признавшейся как-то мельком: всю жизнь, всю жизнь протряслась.

Это она-то? Счастливо выросшая при живых родителях, сама растившая детей при матери, которая вела дом, и муже, который умел работать на совесть? Она, кого еще в детстве слушалась вся семья, и не было в доме съедено ни кусочка от поросенка Борьки, по которому она горевала, и был по ее велению в тот же вечер убит молотком на пустыре верный пес, задравший соседского курёнка? Она, швырнувшая в начальника стулом, а разъяренному соседу, ворвавшемуся в дом с угрозами, что сейчас побьет ее сына, сцепившегося с его сыном во дворе, сказавшая спокойно: «Ну бейте»? Надо ли говорить, что сосед тут же стух. Она, кого священник назвал страшным человеком за то, что она пообещала ни в жизнь не ходить в храм, чтобы не стоять там с кем-нибудь вроде Клёсихи, которая пересажала по доносам людей, а теперь ходит, молится? Она, кто зарекается родиться еще раз, да еще женщиной, да еще выйти замуж, да опять родить детей, да ни за что, пусть лучше я умру совсем?

Она протряслась всю свою долгую, счастливую, вольную, безбедную и в общем беспечальную жизнь – и это не отголоски сейсмоопасной эпохи. Это внутреннее содрогание души, робеющей перед жизнью. «Бодриться» – любимое слово мамы, которое хочется начертать как девиз семьи, прикрывающей норовом слабость. Как хочется мне закинуть подальше за шкаф их нелюбовь к себе – и мамы, боявшейся просить и потому выбивавшейся из сил от напряжения, и бабушки, боявшейся мешать и потому выбивавшей почву из-под любой привязанности.

Я столько твердила маме: «Бабушке, с ее характером, одной и проще, и вольнее», и, когда та обмолвилась вдруг по телефону: «Вот пришлось и одиночество пережить», я почти удивилась, что и для нее оно в испытание. Я столько просила маму поймать бабушку на слове, если она опять скажет: «Мне такая помощница тут не нужна», что впала в ступор, поняв, как часто в юности сама так проверяла мужчину: думала, что любит только тот, кто останется, сколько бы раз ни услышал, что не нужен.

Мы с мамой покатывались со смеху, когда я изображала, как бабушка в моем джалал-абадском детстве велит мне взять мячик и прыгать по набережной: девочка должна прыгать. Прыгать и не грустить над печальным фильмом, за что бабушка сочла нужным меня как-то раз отругать. А это чтобы я взбодрилась – и не походила на нее, про которую все соседи говорили, какой она была раньше неприятный, мрачный ребенок.

Отрешенная – лучше, чем сама бабушка о себе, не скажешь. Отрешенная женщина, выросшая из неприятного ребенка. Отлично помню, как и я в студенческой юности пережила этап, когда усилием воли научила себя улыбаться.

Киргизка из придорожных торговых рядов, угощая Самса бесплатным компотом из урюка, всматривается в меня и вспоминает Софию Ротару. Черный родственник – самый первый в буквальном смысле черный родственник – нашелся всего в трех поколениях от меня. Я думала, это тоже – семейная легенда, незапамятные дни, уж очень похоже на зачин биографии Григория Мелехова, к которому в предки затесалась вывезенная, как трофей, казаком турчанка. Но прапрабабушка Анастасия, про которую в семье говорили: «Всех обчернила», оказалась чистокровной молдаванкой, матерью четверых детей, половина которых были черными, в нее, а половина – светлыми, в русского мужа. И я не слышала о родственнике более белом, мягком, деликатном, терпеливом и мудром, чем ее дочь, черная, длинноносая и чужеземная даже среди темных азиатов прабабушка Елена, дочь которой, моя бабушка, родилась будто во всем ей наперекор, как потом и ее собственная дочь, моя мама, с которой никогда не получалось бабушке ни в чем согласиться.

Кто родственник белый, кто черный – я выступаю за графы классификации, когда смотрю в ватсапе на длинное лицо бабушки с вытянутым носом и круглыми глазами, как у мультяшного ежика, на которого так стала походить в последние годы моя мама.

Только на одном скане с сайта старинных карт мы с мужем отыскали село Макарьево на Волге, откуда родом прадед и прабабка: затоплено в пятидесятые.

Мама говорила, что они попали в Среднюю Азию, когда прадедушку, военного, послали бороться с басмачами. Бабушка говорит, что они сами сбежали подальше от эпицентра революции: ведь прадедушка женился на кулацкой дочке.

Теперь не дознаться до правды. Мою прабабушку от расстрела в селе спас сам Чапаев. Моя прабабушка увидела своего будущего мужа в ведре воды, куда цыганка велела ей уронить кольцо. С кого-то из ее большой семьи, кажется адвоката, писали в местной церкви образ Христа. Кто-то из моих предков выкопал клад – и это положило основание капиталу зажиточного крестьянского рода. На Красной площади со мной для прессы, взяв на руки, сфотографировался Юрий Гагарин, чего быть не может просто хронологически, но некому сделать поправку в моей памяти, будто мама рассказывала именно так.

Однажды вечером я впервые замечаю истрепанную, с облинявшими и оборванными от времени – еще в моем детстве повесили на ручку самой высокой дверцы и с тех пор все дергают, открывая, – круглую подушечку с вышитым портретом Чиполлино и бережно, не дергая, перевернула. «Вене от мамы», – вышито бабушкой сыну, и указан год: конец пятидесятых, значит, еще в Баку, за двенадцать лет до того, как бабушкина семья переселится в Джалал-Абад.

Диану вышвырнули, Чиполлино пообтрепали, скрипки – половинку и целую – вообще продали, да так дешево, что еще после смерти мамы продолжали звонить заинтересованные в выгодном предложении на Авито.

Но когда я вспоминаю одну из многих семейных легенд и говорю сыну, что вот уже летит к нему, летит сиреневая Поспатенька, то неизбежно добавляю про скрипку. Поспатенька жила в детской маминой скрипке, пылившейся на антресолях, пока не продали. И продолжает невидимо там обитать, хотя сейчас на шкафах – стройно уложенные коробки, в одной из которых – две черные папки, куда поместились основные фактические свидетельства о двух жизнях: мамы и ее брата.

Семья – это когда люди сообща наживают бумажки в посмертную папку и от туалетной бумаги втулки.

Но и кое-что еще, запомнившееся мне со слов мамы, которая одна сохранила в памяти, как тетешкала меня моя прабабушка, волжская дочь чистокровной молдаванки, обчернившей нашу семью.

«Тотоник! Нононик! Репеёк!»

В семье каждый другому нононик, потому что репеёк.

Крокодил такой, что вцепится – не оторвать.

22 апреля 2019

Далеко загаданная жизнь

Мама съездила на кладбище заказать памятник покойному брату. Памятники дороги, на них надо еще подкопить, хотя она в итоге выбрала экономный вариант за 50 тысяч.

В окошке заказа ей предложили сэкономить больше и выгравировать заодно с братовой фотографией – ее собственную. Как удобно: один памятник уже установят, а на нем засечки на будущее…

Мама говорит: «Я стою и думаю…» Я: «Ты еще думала?!»

В общем, не стоит, конечно, так далеко загадывать.

2 апреля 2011

Лето в сливовых тонах

Накануне вылета в Киргизию успела впервые удалить зуб мудрости и провести коучинг с молодым автором в рамках проекта Creative writing school. Автор выбрала формат трех занятий, да с бо´льшим числом мы бы до отъезда и не уложились. Еще свежо воспоминание о моей собственной сессии из десяти занятий с психологом Ульяной Чернышевой, которую нашла однажды по самому толковому и цепкому к моей ситуации ответу на сайте свальных жалоб «Все психологи». Помню странное чувство искаженной, неравновесной, призрачной дружбы, возникающей между нами, соприкоснувшимися через Скайп одним пальцем: ее указательным, уверенным и веселым, будто молодой старший брат, к моему согнутому, жалкому и трогательно ищущему, к кому бы прилепиться, мизинчику. Пальцы, а тем более лица анфас оставались за кадром. Помню противно резанувший диссонанс, когда, за полгода до того, как я решусь наконец на длительную терапию, я выйду на связь с воплем о страшном известии: моя мама больна, – утром, когда психолог вся будет сиять свежестью, теплотой и оптимизмом после сеанса йоги. В середине терапии она мне приснится и во сне выговорит мне с профессиональным чувством своих границ: мол, мы об очной встрече не договаривались. Психолог странно зацепится за этот сон и скажет, что вообще-то условия встречи всегда можно обговорить. Во мне тоже ёкнет, и я предложу ей позвать меня на презентацию ее новой книги, куда она спросила разрешения включить и мой опыт утраты. Все мои презентации, ответит она не то с сожалением, не то с профессиональным чувством границ, – для психологов. На последней встрече она заметит, что я сегодня какая-то другая: «будто прощаетесь». А мне и правда скорее хотелось вступить в жизнь без подпорки, оттолкнуться от ее борта и поплыть. Я с удовольствием воображала нас с ней за утренним кофе в кафе, болтающими о чем угодно, кроме вины и утраты, но не верила, что выдержу полный экран ее чувств после того, как десять недель глядела только в позитивно окрашенные пиксели. Я прощалась с ней, как с поманившей возможностью новой дружбы, но знала, что это было бы как задружиться с доброй феей-крестной, прилетающей помочь тебе с фасолью и розами по оплаченным дням.

Все это вспомнила я теперь, оказавшись на противоположном конце провода в образе пальца уверенного и веселого. В коучинге, терапии и исповеди есть одно общее – тайна, и мне здесь можно сказать только о своих чувствах.

Озарения, когда предлагаешь вариант непрозвучавшей сцены, – и вдруг впервые чувствуешь, как втискиваешься в бытие живого, теплого персонажа и на миг видишь фрагмент неясно прописанного мира его глазами, и тут же, будто дух-неудачник, снова вываливаешься из этой теплой, зрячей, чужой жизни в пустое свое небытие.

Азарта, когда с каждым новым занятием автор предлагает все более старые, случайные и крепко забытые им тексты – и чем случайней и стыдней они кажутся автору, тем увлеченней и доверчивей я их читаю.

Удовлетворения, когда от невообразимо далекого от автора и потому сразу показавшегося мне таким претенциозным, скучным и даже преступным сюжета мы переходим к тому, что автор хорошо знает и представляет, и я вдруг реально замечаю, как в разреженном пространстве накрученной для пафоса фантазии включается четкое, предметное, бытовое зрение, и думаю, что да, все же опыт рулит и жизнь не врет.

Теплоты, когда я начинаю привыкать к альтер эго автора в текстах и мне начинает казаться, что у героини есть шанс заслужить читательское сочувствие, и сама не замечаю, как начинаю попинывать и покусывать всех, кто в текстах не так на нее посмотрел.

Чистого вдохновения, когда чемодан не собран, муж накормлен за десять минут и попрошен увести ребенка в холодеюший вечер, впереди сборы, финал чемпионата мира по футболу и бессонная, думаю, ночь в коротком перелете до Оша, и надо следить за временем, и пора закругляться, а я размахиваю руками над исчерканной рукописью, и мы с автором смеемся над ее самыми прямыми высказываниями, и я даю творческую установку на остатки лета и требую отныне непременно все озаглавливать и подписывать.

Как хорошо разглаживать, подчищать и размечать мир в рамках текста. Наверное, такой же кайф, как разгадать и вытряхнуть чужой психологический кейс.

Напрасно я думала, что терапия – неравноценный контакт, напрасно воображала неравнодлинные пальцы.

Уверенный палец рад указать, потому что в указанной точке и для него на миг вспыхивает ответ на загадку вселенной, гармоническое уравнение, блистающий мир.

В этот миг указательный и мизинец равны, потому что оба видят один и тот же сон: что все будет хорошо.

И будет, правда, если мизинец, разобравшись с фасолью и розами, познает самого себя.

Например, что он тоже палец толстый и большой, просто с противоположной стороны.

«Пальчик толстый и большой в сад за сливами пошел», – выучила я недавно стишок для пальчиковой гимнастики с малышом.

В стишке каждому пальчику нашлось дело в соответствии с именем и ростом: «…Указательный с порога / Указал ему дорогу, / Средний пальчик – самый меткий, / Он сбивает сливы с ветки, / Безымянный собирает…»

Чувствую пелевинский дзен, когда дохожу до меньшого.

«А мизинчик-господинчик в землю косточки бросает».

Получается ведь, что в этом стишке самый большой палец знает и умеет меньше всех и остается в самом начале испытания.

А меньшой пожинает плоды и сеет новые сливовые сказки.

В терапии и коучинге нужно пройти этот путь – от большого, сильного, трудового к меньшому, вольному, праздному. От суровой пахоты к прихотливому севу.

От «как надо?» к «чего я хочу?».

Тот, кто плывет без подпорок, выплывает силой желания.

А в самостоятельном плавании ученик и учитель, психолог и клиент равны.

Написала это – и почувствовала, что готова. Плыть одной на родину наших самых детских, от пуза, радостей и ранних воспоминаний, к бабушке, которая теперь прабабушка, без мамы, которая встретит и сразу поведет в столовую с пловом или пивную с шашлыком, которая подготовит, поможет, укажет.

Легко, зримо, художественно представляю, как она встречает нас с малышом в Ошском аэропорту, смеется его помятым от причмокивающего сна щекам, обзывает мою купленную с рук мандуку – физиологичный рюкзак для младенца – коверканным неприличным словом, суетясь, хватается за сумки и называет меня «друг мой», например: «Друг мой! Не сошла ли ты с ума столько переть на себе?» И тащит, тащит сама и торгуется с водителем за десять сомов, уже согласившись на семьсот.

Представляю – и вся яснею, и улыбаюсь внутренне, и тянусь к завтрашнему утру, когда всему этому назначено было бы быть.

Но напрасно я тычу в указанную точку – мой блистающий мир разлит вокруг и заливает меня, так что пальцами не ухватить, – но окунуться с руками и головой можно. Я так зримо и художественно это вижу, потому что опыт рулит, и жизнь не врет, и все наше прожитое встречает меня в Ошском аэропорту и говорит мне: «Друг мой!»

А значит, и последнее наше с мамой лето в Киргизии не было крайним. А значит, я еду не пахать, а разбрасывать сливовые косточки. А значит, мой сын – господинчик сливового сада, который дождался, дожил, доцвел до него.

Там, в Киргизии, где я последний раз видела маму не знающей и сама не знала еще о нашем будущем испытании, я должна буду быть толстой и большой. Но я не хочу ею быть. Большие одиноки. Они остаются в начале пути.

Моя задача – провести этот месяц как праздный и вольный меньшой.

Каюсь, я никогда не умела отдыхать и в паре с мамой влеклась за ней, как в терапию земных радостей. Она все приговаривала, что за две недели там, в Киргизии, можно на весь год напитаться. Она очень хотела меня напитать.

В наше последнее лето там я мало впитывала. В моих мечтах была осень, а на уме зима. Я жила планами на жизнь, подчищала долги и обиды прошлого, нетерпеливо воображала будущее и то и дело вываливалась из сцены лета.

Сегодня я вылетаю с малышом в Киргизию потому, что так надо. Потому что я теперь в семье – толстый и большой, и для меня там есть дело, которого вот уж не было в моих тогдашних планах на будущее.

И поскольку некому будет спросить у меня: малыш и прабабушка в тех возрастах, когда слушают только себя, а муж считает вопросы такого рода баловством и сам себе на них отвечает редко, – спрошу себя я.

«Чего я хочу? – спрошу я. – Чего я хочу от этого не так запланированного, но вот так повернувшего лета?»

Теперь, когда некому тащить меня в отдых, напитывать и воспитывать, когда я вольна отдыхать или маяться, смеяться или терзаться, жить сейчас или мучить себя воспоминаниями, я объявляю себе коучинг лета.

Я ничего не обещаю себе, чтобы не подвести себя. Я не предлагаю себе напитаться, чтобы не обмануть себя в ожиданиях.

Я постараюсь просто плыть, плыть без опор. Как господинчик сливового лета.

14 июля 2018

Мой боюнча

Первый раз на самолете – это, конечно, веха, но ничто не сравнится с переездом вшестером без автокресла в соседний город. Пассажиров расхватывали бы у трапа, если бы туда пускали подзаработать таксистов, ожидающих нашего прилета в сложной перекатной очереди, так что, когда один, как галантный, но нудный кавалер, тихо преследуя, дождался от меня заветного признания: «в Джалал-Абад» и договорился за 600 до подъезда, я вдруг оказалась во власти другого, помутнее, с утомленным красным глазом, которым он смотрел мимо подельников, волоча нашу тележку с багажом и приговаривая как будто между прочим: «ну, 2000 за салон». Я задергалась, как девочка на вечеринке старшеклассников, и меня вернули моему первому встречному. В ожидании трех других пассажиров Самс посылал томные вздохи разноцветным флагам и дереву с листвой, похожей на стружку ковролина, а в машине прыгал на мне, впервые, непристегнутый, увидев в окне что-то кроме неба и срезанных понизу зданий, дергал за рычаг, пытаясь высадить нас из такси на полном ходу, а потом бумкался сонной головой в обшивку, как и я, которая ведь дала себе слово не заснуть по дороге и бдить, куда это нас завезут. На краю бодрствования успели заметить теленка, метнувшегося через дорогу наперерез небибикнувшему авто, а проснувшись, услышали: «Привет, джигит!» И я удивилась, как давно не слышала этого слова из кавказских, вообще-то, анекдотов, и почувствовала, что мы приехали.

Я мечтала, чтобы первый день в Киргизии ошеломил Самса, как, рассказывала мама, меня когда-то: вывалившись из самолета, как птенец из московского инкубатора, я пищала от восторга перед птичкой, кустиком, бабочкой и солнышком. Самсу больше пришлась по душе кровать с настоящим пружинным дном, провисшим так, что нас с ним скатило друг к другу, как в кювет, и прогрело, как в казане, пока я не решилась против воли бабушки приоткрыть ночью балконную дверь. И охвостья новогодней мишуры, за которыми высятся под вечной бабушкиной елкой Дед Мороз и Снегурочка. Хрупкую этажерку, на которую лазил в детстве еще мой дядя, а я и в старшем возрасте не раз могла свалить, дернув за дверь, привязанную к ней на путаный веревочный доводчик, Самс, на нашу удачу, так и не разглядел за ворохом навешанных на нее сумочек.

Бабушке 90, а сколько лет каждому из артефактов этой десятилетиями не менявшейся квартиры, права на которую я приехала оформлять по жиденькой и желтой расписке завещания – в пол-листа, будто квитанция на квартплату, – бабушка сама подсчитывает не сразу: сколько лет гирляндам выцветших открыток по стенам, барельефам с портретами Сталина и Ленина – под Сталиным спала я, под Лениным теперь мы с Самсом, – пружинным кроватям, вывезенным морем и поездом из Баку, навечно скрытому под клеенкой телевизору «Славутич», обломанной фигурке боксера, деревянным, с щербинками и закрашенными гвоздиками, полам. Бакинские сундуки делал дядя Вася Тулаев, – неизменно говорит бабушка, когда мы открываем сундук, куда закатили банку обиходных денег, – но это не дядя, а чужой человек, эвакуированный в Среднюю Азию и проживавший здесь, а потом и в Баку по соседству с нашим прадедушкой, так что и похоронили их рядом, будто близких родственников; имя его падает в загашник никчемных фактов, которые лучше помнишь оттого, что торчат в памяти не при делах. Из стола в своей комнате бабушка просит вынуть неполную банку воды. «Это, – говорит, – дедушка ставил к телевизору, когда вещал этот, забыла фамилию…» – «Чумак? Кашпировский?» – «Да, Кашпировский, и вот смотри, с тех пор сколько воды испарилось». Я смотрю и удивляюсь, что дедушка застал времена, которые я уже помню вживую. На стене в кухне висит бумажная крышка от торта – это моя мама привозила из Томска, где в университете ее обучали в ряду первых советских программистов. Призрак торта висит над двумя конфорками газовой плиты, которых не видно под обломанными фанерками для горячего – а это не просто фанерки, это обломки почтовых ящиков от посылок из Уссурийска, где живет еще вся дедушкина родня: потомки черных галок-сестер из украинской семьи, оказавшейся на Дальнем Востоке по воле Екатерины Второй, переселившей дедушкиных предков из-под Белой Церкви, – черных сестер, у кого дедушка один был беленький желтоглазый брат, в ходе флотской службы отломившийся ломтем на юга – сначала в Баку, где родились моя мама и дядя, а потом в Среднюю Азию, где они выросли.

«Мамины ручки, это все мамины ручки», – показывает бабушка, имея в виду мою маму. От единственного года жизни бабушки с взрослой мамой в доме достывают следы, которым точно не пережить фанерки из Уссурийска: эту соль она сама насыпала в эту баночку, эти брюки она сама развесила на спинке кровати, а вот, смотри, очистки от чеснока, который она сама покупала.

Газовая плита много лет молчит, и Самс не верит своей удаче, когда принимается крутить ручки и дергать дверку духовки, оглядываясь на меня: почему не отгоняю, как дома? Молчит холодильник, куда бабушка прячет крупу от мышей; одна, темно-серая, крупная, проскочит при мне по мусорному ведерочку, подавившемуся выскобленной арбузной попкой. Затоплена ванна, под ней кафельный ледник для овощей. Пересох под потолком бачок с длинной цепью, которую давно не дергают, – сливают голубым ведерочком с плетеной ручкой, набирая из ванны-резервуара. У одного ведра, прослужившего сорок лет, в моих руках переломилась ручка. Зато сияет новым золотом скрытый в туалете и разостланный от бачка по трубе диснеевский медведь – сдутый воздушный шар, каких мама много успела наподбирать после дней независимости Киргизии в двух местных парках. Маша из мультсериала на одном из таких шаров выгорела в зеленоватого тролля, как заметит позже приехавший муж. Но по-прежнему ярко улыбаются и влекут красавицы с нарядных полиэтиленовых пакетов, развешанных по стенам вместе с Сикстинской Мадонной, старыми церковными календарями и серебряными вкладышами из коробок шоколадных конфет. Фантиками от развесных конфет бабушка набила три длинных мешка. Помимо них Самс получает полную банку каштанов, а трости от зонтов находит и сдергивает со спинок кровати сам. Зонтичную ткань с этих тростей – разглаженную, круглую, как заготовка юбки для куклы, – я подкладываю под него вместо непромокаемой пеленки. Прибывший вслед за нами муж получает как новую дедушкину рубашку, а я – возможность впервые увидеть, что ему идет молочно-бежевый цвет.

Зато советские спички бабушка все раздарила, и нечем зажечь свечи на полгода со дня смерти мамы – срок, до которого мне предстояло успеть подать заявления у нотариуса в РФ и Кыргызстане и который выпал – не скажешь даже, что повезло, – на наше с мамой обычное время отпуска здесь, где теперь и спички продают такие, что не горят, – сетует бабушка, – и я вспоминаю, что на этот случай видела от мамы оставшуюся зажигалку. Бабушка больше берегла оставшиеся от мамы бросовые конфетки – одну маленькую, другую длинненькую она, говорит, недавно подложила мне в пиалушку, а я не помню, куда перепрятала, и, когда обеспокоенная бабушка находит пропажу, довольны мы обе: в длинненькой конфетке я узнаю мамину красную зажигалку. Но, как и поддельные спички, она не горит: бабушка успела ее поскрести ножом, попилить и вымочить в воде, чтоб подмягчить к чаю. Наконец я добываю коробок в магазине «Волшебница» на углу, где пекут торты с портретами человека-паука и просто творожные, по триста тридцать сомов за килограмм, а спички, не устает восхищаться бабушка, продали всего за один сом.

Бедная бабушка, в семье известная редким сочетанием мотовства со скаредностью, спускала зарплату на сумочки, едва выдадут, зато могла напугать врача «Скорой» перечислением того, что пришлось доесть, а то совсем бы пропало, – бабушка угощала правнука лучшим, что имела: электрическим светом. «Он должен здесь научиться ходить», – решила бабушка и включала иллюминацию на всем пути следования Самсона из одной комнаты в другую, пока однажды ночью под потолком не лопнуло, не понесло паленым и не потянуло черным дымком из распредкоробки, – слово, как с советской этикетки, я услышу впервые от добрососедской женщины по имени Джамиля, работающей через улицу в горстатистике; от нее бабушка получает домашние яйца, крупы из магазина, видеозвонки в Москву по ватсапу и вот эти лампочки по сто пятьдесят ватт каждая, вкрученные под старые пластмассовые абажуры, а то и вовсе без оных. «Гуляй, рванина», – сказала бы по этому поводу мама, отлично вспомнившая бы, как однажды здесь мы вызвали к искрящей розетке электрика и явились три поддатых киргиза, а также как бездарно прождала она полнедели мастера Кимсанчика, кормленного бабушкой мясом и обещавшего зайти разобраться, да так и не назначившего, когда именно. Мастера здесь ходят по трое или не приходят вообще, – вспоминаю и я, обрывая телефон Жалалабадэнерго, где дали номер диспетчера, а там еще два, но ни один не ответил. Джамиля насобирала нам объявлений с подъезда, и мы напрасно прождали час-другой мастера Мирбека, за которого наконец ответила по сотке жена, объяснив с придушенной любезностью женщины, не лезущей в дела мужа, что Мирбек теперь отдыхает, а нам передал: возьмите плоскогубцы, сами подкрутите. Наконец я со словами «Буся, мы пришли!» ввела в дом мастера, тут же беспокойно переспросившего: «Буся – это не собака?» Русский мастер Вадим прибыл, по местному обычаю, втроем, хотя сам был втрое больше любого из двух своих подручных, почтительно светивших в глубину источника задымления, пока Вадим общипывал старую изоленту, объяснял, что медь с алюминием, как у нас, не дружат, привел бабушке, признавшейся, что ей, старой, уже стыдно выходить, в пример свою девяноста шести лет и вовеки запретил лампочки сильнее сорока ватт.

Зная, как работает здесь скорая электрическая помощь, я готовилась потратить на оформление наследства месяц, но в итоге уложилась в два с половиной незабываемых дня, по итогам которых получила потрепанное инвентаризационное дело с перечеркнутой на обложке фамилией сначала бабушки, потом мамы и вписанной новой моей. Контора государственного нотариуса памятна мне с детства, как джалал-абадская церковь, где меня крестили: от церкви помню только таз на деревянном полу, от конторы – беспредельную скуку с видом на задний двор и деревянный туалет, куда и этим летом уверенно направляется помощница нотариуса в красной блузке. На заднем дворе приятно пахнет подгнившими яблоками, и я последним усилием материнской воли увожу Самса от стройных мусорных мешков, почему-то сочтя их опасней покривившегося пола, который Самс исползает в погоне за испитыми потной очередью и аккуратно брошенными за стул или под зеленую изгородь пластиковыми бутылками. Джамиля настаивает, чтобы я попросилась с ребенком без очереди, но таких тут караван, и смешливая узбечка в платке обтирает пальцами пяточки десятимесячному брату, смеясь над Самсом, из которого я даже не пытаюсь вытряхнуть собранную по конторе пыль. Мы здесь с обеда, да и сам нотариус пришел, не предупреждая, к десяти против указанных в расписании восьми тридцати, и успели уже побывать в домкоме – ухоженной квартире женщины из соседнего с нами дома, двери которой открыты, как в присутственном месте, но занавешены половинками клеенки на магнитном стыке; внутри Самс, ликуя, атакует ее сливочно-белый диван, а женщина портит оба бланка от нотариуса, описываясь то в адресе, то в годе рождения мамы, и отправляет нас к своей начальнице через мост, в настоящую контору, потому что боится потрафить нотариусу, предложившему для скорости дела не вписывать бабушку в справку о проживающих. «Я знаю Мелисбека, но он меня не знает, – объясняет женщина про нотариуса, – а Гульнара депутат, она ему позвонит по-киргизски, а я татарка, языка не знаю…» Женщина в домкоме недавно и не знает мою бабушку, зато показывает тетрадь с вписанной рукой ее предшественницы к нам в квартиру Шубиной Ольгой, которую отродясь не знаем мы. Успев до обозначенного в расписании нотариуса часа закрытия, мы узнаем, что после четырех он принимает только в режиме консультации и гневается на Джамилю, которая слишком громко днем в очереди возмущалась его ускользающим графиком: «Кто она вам, эта женщина? Она меня мучает!» Очередь же как будто и на ночь не делает перерыва: ранним утром следующего дня я занимаю за мужчиной, пришедшим за час до открытия, вместе с женщиной, стоявшей с нами накануне. А сегодня вечером я хватаю забитое городское такси и прошу отвезти меня в ближайшее кафе «Салкын‐2», куда мы любили ходить с мамой, а я теперь не собиралась, чтобы не бередить, но день беготни от ворот в поворот в потном от жары слинг-рюкзаке так вымотал, что не до сантиментов и благодарности мужчине с переднего сиденья, предложившего заплатить таксисту мои десять сом. Я плачу и десять, и двести шестьдесят за самое дорогое блюдо – рулет «Салкын», которое мы с мамой делили на двоих в кафе повышенной комфортности, куда мы нечасто заходили, потому что оно халяль, и значит, пива не нальют. Через две недели нотариус отберет у меня написанное маминой рукой завещание, запутается в свидетельствах о браках и разводе, стребует пять тысяч сом как с иностранки и наконец выдаст свидетельство о наследстве, где укажет мою девичью фамилию «Пуставая». С исправленной распечаткой на обычном белом листе я попаду в госрегистр, где я готовилась, по совету знакомых, давать взятки, но прошла регистрацию в старообразном офисе с кактусами у мониторов в тот же день после обеда.

Рулет «Салкын» напомнит мне о главном подвохе этого места, не замечаемого, пока ездишь сюда в отпуск наедаться, спать и скупать от скуки в вещевых кварталах базара вороха летних недорогих шмоток из Бишкека, Пекина и Турции. Киргизия – место для здоровых. С крепкими зубами и бойким ЖКТ, устойчивых к неизбежно мясной пище и заглатыванию персиков килограммами, а малины ведрами, а также с прочной проводкой, водопроводом, вообще без проблем и живых. Остальным здешняя знойная нега не по нутру, и когда бабушка, у которой каждый день новые планы на жизнь: подкорми, а то я худая, нет, суп я не буду, у меня же хлеб с медом, и каждый день жарь печенку, нет, надоело это мясо, надо же больше фруктов, персики не хочу, а вы ушли – я виноград не нашла, съели ночью вы, что ли, купи помидоры помельче, я засолю, нет, давай покрупнее, и три кило, да что ты возишься с готовкой, ешь в кафе и домой забери, – съедает на ночь полную банку спагетти «по-итальянски» из того же «Салкын‐2» с ощутимо азиатским привкусом поджарки с болгарским перцем и брусочками говядины, но тонко потертым сыром и жалуется, что в этот раз блюдо не такое, как в первый: клейкое, жирное, и из бабушки всю ночь назад лезла эта гадость, – я понимаю, что это не блюдо другое, это бабушка другая, чем нужно, чтобы здешнюю кухню переварить, и вспоминаю, как зряшно мучила себя здесь мама, подозревая у себя несварение и колиты и то пробуя найти завозной кефир, то отказываясь от щипучих помидоров, то сетуя, что из рыбы здесь только копчености и минтай, то срываясь и прикусывая горький перец, который любила до тех пор, пока не узнала, что ни он, ни помидоры, никакая иная пресловуто антиканцерогенная еда не защитили ее от болезни, которую мы, вышло так, проморгали. Это сад земных наслаждений для тех, кто в силах пировать, как один молодой хозяин, собравший родных на плов и шокировавший даже местную, киргизку, мамину одноклассницу, тем, что вылизал кусочками лепешки весь жир за гостями из казана, а потом налил в казан чаю да выпил. Это рай сильных, и ему нечего предложить хромым, увечным, сирым, опечаленным, труждающимся и обремененным.

Вот почему, печальная дочь, я, припадая к источникам памяти о нашем с мамой утробном, неспешном и разморенном отдыхе здесь, во всем чувствую привкус – не горечи, нет, ведь аппетит мой к малине и недорогим платьям от печали не угас, а просто времени. Уже то, что я мечтаю показать сыну и мужу наши с мамой локации памяти, лишает их прежнего обаяния: на все здесь теперь смотрят новые глаза из будущего, не знающего маму, смотрят впервые, не замечая, что вот так, как сейчас, здесь было не всегда.

В первый же день оказывается, что самая прямая дорога от нас к базару – улица имени героя Советского Союза Дуйшенкула Шопокова – перекопана и непроходима для детской коляски: в городе меняют водопровод, ставят счетчики в частные дома. К единственной ашкане, где мы с мамой нашли плов – в ресторанах классом повыше его готовят только по предзаказу и килограммами, – перегородил подступ экскаватор, игровой аналог которого я скоро куплю Самсу на базаре, как и едва ухватываемую его рукой легковушку с глазищами, – мейд ин Узбекистан. На стадионе «Курманбек», где – есть фотография – мама ловила меня, сбегающую хохоча, на старых деревянных трибунах, теперь новые ярко раскрашенные пластмассовые сиденья для болельщиков и новые правила: с топчана под деревьями нас непонятно окрикивает охранник и, не дозвавшись, ковыляет за нами на живую траву футбольного поля, которую моя память не видит без уткнувшегося в зелень водяного шланга. «А я думал, вы киргизка, а вы русская», – прощает он мое непослушание и объясняет, что хозяин (директор? или стадион частный?) установил камеры и следит, чтобы никто не ходил по полю. «Но у нас же мяч, – мягко возражаю я, – настоящий, футбольный, смотрите». А память прокручивает мне гифку по мотивам моего фото на этом поле, тогда черно-белом, с пятнами моей косынки, скрипучего советского тедди, пластмассового пуделя и ненастоящего девчачьего мяча. В парке, куда я тащила дедушку за мороженым в кафе – всегда любила, как я это позже назову маме, «светскую часть» пространства, – выдают напрокат гироскутеры, катают на поезде в виде гусыни с гусятами, мечут дротики в шарики и заманивают плюшевыми медведями с непомерно длинными, будто отвисевшимися на игровых стендах, задними лапами. На моей карте города появляются новые места срочного уединения за десять сом – мама не пускала нас в платные туалеты, считая их обдираловкой, и мы заглядывали в дармовые – при славянской диаспоре, при музыкальной школе, на железнодорожном вокзале, – я с ужасом предвкушаю, как попробую зайти в старый туалет деревенского типа одна с ребенком, но скоро обнаруживаю, что недооценивала свою изобретательность, когда прикармливаю сына грудью над очком, лишь бы он не рвался что-нибудь тут потрогать. Одна из смотрительниц туалета в парке делает нам знак, чтоб не шумели, расплачиваясь: она сидит на траве над уснувшей внучкой. Другая – мамина одноклассница, отличница, а теперь прабабушка – молодая, не чета нашей, – подрабатывает в кафе при туалете и то соглашается, то отказывается брать с меня плату. В холодном магазине, как мы называли его с мамой, иранской кондитерской «Назик», я по инициативе мужа пробую цветастое мороженое и баночную колу, а вот торты с фигурками оленей, рыб и цыплят из крема его, в отличие от мамы, не впечатляют. На знаменитом в Союзе джалал-абадском горном минеральном курорте: источник‐1 для повышенной кислотности, источник‐5 для пониженной, и нам с мамой показаны разные, – меня накрывает возле места съемки два года назад, нашим с ней последним летом здесь, и я опять в желтом платье, тогда же и купленном, ярком и дерзком, – теперь-то кажется, что простецкое и толстит, – у куста крупных желтых цветов, в тон платью, и я оплакиваю эти цветы утраты, сейчас поникшие, пожухлые, едва видные на примятых к земле стеблях. В память о маме я моюсь на балконе голая, как она придумала, водой, нагретой за день солнцем в старой кастрюле и чайнике с привязанными веревкой крышечками, и, не дождавшись мужа, ныряю в коридоры шмоток на базаре вместе с Самсом, который вынес древнее это женское развлечение почти мужественно и был кормлен в углу на размерном ряду обновок в скользком целлофане и уволочен молодой продавщицей за прилавок, так что я впервые испугалась, что потеряла его из виду, и бегал с вешалкой, и рыдал изнемогая, как всякий мужчина возле женщины, которой в магазине барахла поперла рыба, а я вспоминала, как мы с мамой, прочесав не по разу закоулки и этажи вещевого базара, подначивали друг друга перед новым заходом: «Ну, кому мы там еще не выносили мозг?» – и про самые стрёмные наряды говорили, шифруясь, что их точно прикупим на ежегодный предновогодний вечер «Октября».

«У вас, значит, одинаковые характеры – любите долго ходить», – заключает бабушка про нас с Самсом, когда дождалась нас домой после восьмичасовой прогулки, успев уже обзвонить «Скорую» и милицию. Я хмыкаю в душе, вспоминая, как мама смеялась, что бабушке самой «лишь бы гайдакаться», и наконец говорю это бабушке, но она и слова такого не узнаёт. Самс единственный, кто в Киргизии не чувствует нехватки, ему всего здесь вдоволь: он занимает себе индивидуальную комнатку под большим деревянным столом в комнате, он открывает местный автопарк на сундуке дяди Васи Тулаева, он бренчит крышечками, сахарницами, толкушками, пиалушками и косушками, он прыгает с моей подачи на пружинном матрасе, он осторожно трогает цветы и решительно выщипывает у лепешки узорчатую середку, он сбегает из кафе к проезжей части, пока я, с тарелкой пельменей в одной руке, не ловлю его, возмущенно обмякшего, – мама открыла этот прием детского ленивого бунта с племянницей, обмякавшей до неподъемности каждый раз, как ее уносили против воли. Самс в первый же день научается здесь выживать – пить из всего, что течет, и требовать себе все, что я подношу ко рту: полуторалитрушку, стакан, пиалу, рожок, – и скоро, как я, подсаживается на уйрик шарбати – компот из урюка, которым здесь прямо на улице возле частного дома торгуют хозяйки. Самс лезет рукой в фонтан при тенистой шашлычной и ходит потом с голым и мокрым торсом, как фольклорный вэдэвэшник в праздничный день, пока я ищу ему скрученную в рюкзаке запасную футболку. Самс квакающе смеется, разглядев смешную походку кур, пасущихся вдоль дороги, и расслышав писк цыплят на птичьем базаре, куда я, стесняясь, волочу его через день и где нам, будто не признав зевак, начинают уже предлагать утят – постарше и покрупнее. Самс закатывается ночью за пружинный матрац и, застряв между кроватью и стеной, вопит, а к утру сваливается с непривычно высокой кровати на пол. Самс впервые устраивает истерику в отделе игрушек недавно открытого супермаркета «Фрунзе», когда я пытаюсь оттащить его от особенно крупных машинок, зато находит в коробке у магазина сломанный голубой вертолет, растрогав меня тем, что, как я всем сообщу, унаследовал талант моей мамы – та вечно что-то тащила с улицы. Самс покоряет сердца официанток и продавщиц, одна сравнивает его с Юрой ШатУновым, другая дразнит Самсунгом, третья спрашивает, сколько лет моей старшей дочери, и не умеет скрыть изумления, что годовалый малыш – мой первый ребенок, а я вспоминаю, как просила маму не говорить, что мне уже за тридцать, здешним встречным, интересующимся с южной непосредственностью, замужем ли я и есть ли дети. Самс забегает за витрины с ярко раскрашенными тортами в кондитерской «Назик», и я пробую укротить его спешно сорванными со столов салфетницами, как звякалками укрощали дракона в «Гарри Поттере». И да, Самс научился, совсем и бесповоротно научился здесь ходить, хотя в первый день позорно пополз на центральной площади парка с фонтаном, и я чуть не расплакалась от пьяненькой материнской жалости: в Киргизии дети таскают ковры, раскрывают ворота для папиного автомобиля, орошают и метут двор, несут арбуз на одном плече, нянчат грудничков, а мой малыш такой нежный, такой несамостоятельный, такой городской. И вот однажды я чувствую, как он впервые, стоя, отпускает мое платье, пока я фотаю семенящий мимо детский сад – все парами, и каждый держится за край юбки или футболки того, кто впереди, – и отходит от меня, отплывает, отчаливает, улетает в мир, увлекаемый центробежной тягой взросления. И несется теперь, не разбирая дороги и руки для равновесия воздев, будто в древнем солнечном танце. В последний день отпуска на подъеме в Сулейман-гору – открыточную достопримечательность города Ош – Самс отказывается ехать в слинг-рюкзаке и выкручивает руки родителям, придерживающим его на скользких от времени каменных проплешинах на узкой туристической лестнице.

«Как жаль, – говорит бабушка в первый день, глядя на правнука, – как бы она с ним играла», и я выставляю против и своей бессильной жалости к маме, которой не досталось видеть и пережить столько милого, смешного, удивительного с Самсом, набравшим роста и скорости, один-единственный случай из памяти о том, как я рассмешила ее, прыгая вот здесь же, у спинки этой пружинной кровати, с космической скоростью и под гул собственного «е-е-е-е-е», и мама хохочет, а я на миг торможу свою ракету и, оборачиваясь, строго ей говорю: «Пи-истань!» – и я не помню этого, но помню, с каким удовольствием она это всегда вспоминала, и сама чувствую прилив радости от вспышки чужой этой памяти: не о чем жалеть, у моей мамы, слава Богу, был свой малыш и сполна умиления, тревог, восторга и смехоты родительства. «Как жаль», – говорит бабушка вначале, но провожает нас через месяц совсем другими словами, поразившими меня тем, как остро и незабываемо звучат книжные банальности, когда относятся лично к тебе. «У меня великое горе, – сказала она, – и великое счастье. Я говорила Джамиле, что могу умереть в любой день. Но Самсончик все изменил. Моей доченьке Царство Небесное, но думать я теперь буду о Самсончике. Я хочу его снова увидеть. Я хочу жить». Как дико мне теперь вспоминать, что в моих юношеских рассуждениях о том, почему стоит или не стоит заводить ребенка, не было этого главного знания, что дети – это перезапуск жизни во всех точках соприкосновения, и как странно мне теперь, что я боялась ехать с ребенком на родину нашего с мамой детства, боялась встречи с памятью – и вот, вильнув в проулок за все уверенней топающими ножками, сбежала от памяти и вышла к жизни, как на базар, считающий только сегодняшние барыши.

И как неудивительно, что единственным, кто избежал этой перепрошивки памяти, стал мой муж, быстро свянувший от жары, наотрез отказавшийся есть шашлык, стонущий под гнетом арбузов, дынь и малины, которых нельзя купить на одну порцию, и сказавший в итоге: «Все с вашим Джалал-Абадом ясно», а на мой протест пояснивший: «Ну не буду же я тебе врать». В день, когда он особенно задел меня тем, что предложил на очередной вопрос местных: вы туристы? – спровоцированный его узкими бриджами и шляпой в мелкую колючую проволочку и задаваемый не всегда бескорыстно – так, у одного источника нам было предложено за пятьдесят сом воспользоваться японским прибором, указывающим девятнадцать параметров организма: «вес, жир, внутренний жир…» – на этот прилипчивый вопрос отвечать, что он эмигрант из Киргизии в США и вот вернулся на родину с сестрой в поисках «bride» – невесты, я, зло оплакав его предательство, почувствовала, что выплакала свои натужные и, видимо, давящие, как местная жара, попытки втянуть его в зону нашей с мамой памяти, в орбиту радостей земных, в законсервированное и вскрытое для них с Самсоном «наше лето», которым столько хвалилась в уверенности, что у него никогда не выдастся возможности проверить, как тут все хорошо. Я примолкла сначала от обиды, а потом от чувства пустоты и свободы, и на молчаливой нашей дороге между низкорослыми фисташками к курорту мне под длинное платье забрался палочник из семейства привиденьевых насекомых, которого я долго вытряхивала, будто в самом деле колючую деревяшку, и встретились мелкие улитки, застывшие космическими передатчиками на кончиках сухих травяных стеблей. Самсон, вскоре уже сигавший по стульям в советском кафе-юрте с гербами союзных республик на потолке, словно школьник в бездействующем актовом зале, слишком далеко завел меня в утопию перезапущенного детства. Нужен был приезд мужа, чтобы вернуть мне чувство реальности, из которой не бывает ходов сквозь зеркала, шкафы и норы, сундуки и кондитерские, базары и застолья. «Если бы не юридические формальности, ты бы ведь сама не приехала сюда в отпуск», – полуспросил меня муж, и я призналась, что да, ехала сюда, не предвкушая отдых. Но Самсончик все изменил. Я хотела закрыть это лето, зарыть этот сундук, забыть дорогу на этот курорт. И вдруг почувствовала, что могу и хочу здесь жить.

Это жизнь в параллельных временах, когда я мама и сама малыш, когда я на отдыхе и в скорби, когда я перебираю новые платья и воспоминания, когда я, скучая, лезу в сто раз пересмотренный сундук и вся загораюсь новой целью, найдя вдруг негативы джалал-абадских снимков моего с мамой детства. Это мой сон, в который каким-то чудом попали мой сын и муж и в который я сама едва бы поверила теперь, вернувшись в Москву, если бы Самс на отныне близко знакомый голос прабабушки из смартфона не боднул вдруг экран, словно вспомнив, как она научила его бодаться.

Наше с мамой лето не кончилось, как не кончается жизнь. И что бы ни говорил мой скептичный от аскетичности муж, этим нашим летом задело и его. В конце концов, именно с ним я впервые зарулила за джалал-абадский железнодорожный вокзал и нашла удивительный узбекский квартал за большой мечетью и впервые провела день в Оше накануне вылета домой – и удивилась, как все это раньше, с мамой, не пришло нам в голову. Там-то, в Оше, в кафе «Жалал-Абад», выбранном для прикола, он и проговорился, начав рассказывать одну из историй о командировке в штат Юта, который, ввиду гор, на Киргизию очень похож. «Зашли это мы, – говорит, – в США в кафеси…» Так, на киргизский манер, мы теперь называем кафе и после вывески «Узген пивасы» переименовали пиво, хотя не уверены, куда тут ставить ударение.

Живая память та, что у живого на языке. И я воркую над Самсиком по-местному: ты мой борбору, мой болсун, мой боюнча! – и до смешного расстраиваюсь, узнав из гугл-переводчика, что эти яркие, очень идущие бойкому мальчику слова означают всего лишь «центр», «да будет» и канцелярское «согласно».

17 августа 2018

Пара

Послан Богом

Когда приплывает, что желалось, думаешь: это Бог обо мне позаботился.

А Бог между тем заботится, чтобы миновало и отплыло.

Не вздернуло, не потащило, не кинуло, не провернуло.

Не клюнуло носом в мокрую глубину, не залило глаза и рот, не захлебнуло.

Желая, ходишь баржей нагруженной.

Желаемое тащишь, и прешь, и волочёшь, и доталкиваешь.

От Бога уходишь с пустыми руками, разводя ими в легком воздухе и смеясь.

Над собой смеясь нагруженным, напыженным, натруженным, напряженным.

От желаемого отталкиваясь, отмахиваясь руками.

Просыпая горелые крошки страсти.

Сдувая колючую соломку мечты.

В молитвах часто – о том, чтоб сбывалось по вышней воле.

В молитвах часто – о том, чтоб сбывалось правильное, устроенное во благо.

И если твое не сбылось – значит, правильно помолилась.

10 сентября 2015

Король айсбергов

Когда я думаю о воле Божьей, я вспоминаю холодное озеро с лебедями. В Хорватии раннее утро, и я вне себя от тревоги на живописном пустом берегу спокойной воды, без следа поглотившей тихие всплески поплывшей прочь от меня молодой женщины-репортера, с которой мы просыпаемся что ни день на одном лежаке в тесной угловой каморке белой пластмассовой яхты, а теперь вдвоем, она за рулем, я вплотную сзади, держась за сиденье под собой, объезжаем на мопеде один из морских островов. Женщина носит одно и то же мятое платье натурального грязного оттенка на лямках-ниточках и, по-моему, в нем и спит. По утрам рукой прочесывает короткие кудрявые волосы. Объезжая остров, пробует пиво и вино у местных хозяев и на стрёмном повороте горного серпантина от души предлагает мне пересесть на нашем мопеде и попробовать порулить. С этой женщиной мы благополучно откатаем маршрут и даже поспеем на помощь к маме с маленькой дочкой, которые свалятся в кювет и немного ушибутся, хотя уж вот кто не пил. Эта женщина, растрепанная и расслабленная с виду, занимается батутным спортом, родила троих детей и, глупо тревожиться, никуда не делась из холодной воды с лебедями, просто решила пересечь озерцо от берега к берегу и обратно, ей с ее прессом и дыханием это раз плюнуть, вон и голова показалась, и я радуюсь ей, как родной, потому что уже гадала, куда бежать в этом безлюдье, радуюсь и вспоминаю с изумлением, что это от нее моя мама советовала мне держаться подальше.

Сбитая интуиция – это когда не можешь угадать, где твое. В юности по моей маме определяли верное направление: «Женя, куда дальше?» – «Туда», – уверенно показывала она, и ее друзья так же уверенно поворачивали в противоположную сторону. В путешествиях я часто играла с собой в сбитый внутренний компас: не может быть, говорила я себе, чтобы мне надо было повернуть вон туда, нет, ясно же, что предпочтительнее вот здесь, – и поворачивала, чтобы убедиться, что первое интуитивное движение было правильным. С людьми я особенно долго училась не полагаться на свой выбор: всякий, кто казался мне подходящим на роль главного героя моей жизни, до обидного быстро проматывался из фильма. И наоборот, если я реагировала на первые встречи прохладно и не видела причины слишком продолжать, значит, закручивалась история, медленно и подспудно, как многоглавый роман.

Вот и в Хорватии, куда я попала в рамках пресс-тура, единственного в моей жизни не вполне настоящего журналиста, сбитый компас сработал. Мама советовала мне держаться подальше от женщины-репортера, накануне вылета позвонившей с просьбой распечатать ее документы: к пенсии мама начала уставать от навязчивых просьб, в которых и сама не умела отказать, и за мою устойчивость к вымогателям до смерти не была спокойна.

А по прибытии я и сама нашла, с кем мне сблизиться. Увидела его в точке сборки пресс-тура и сразу как будто узнала и поверила, настолько, что сказала сама себе: «Слава тебе, Господи!»

Моя очарованность точным совпадением впервые встреченного в пресс-туре молодого человека с тем образом, какой, я прикинула, примет моя судьба, продлилась недолго. Вскоре я застаю себя на взъезде в природный заповедник отставшей от спутников и плачущей над слетевшей велосипедной цепью, потому что чувствую: мне не проехать здесь, с этим молодым человеком, в заповедное будущее, где он для меня, а я для него. И дело не в том, что он уже, как признался капитану нашей яхты, нашел «perfect girl». А в том, что это признание – звено в сползающей цепи контакта. Он собирается жениться, потому что нашел perfect girl – как будто судьба – это найти лучшее, а не свое. Он с яростью подростка, боящегося, что его примажут к непопулярным сверстникам, одергивает меня, когда я признаюсь капитану, что индийский инглиш русскому понятней на слух. Он ходит хвостом за капитаном, пока разучивает и записывает яхтенные снасти, но недоумевает, чего это мы распереживались о нашем легкомысленном опоздании к прощальному обеду с ним. Он с ревнивой поспешностью забирает мопед для себя и фотографа, чтобы найти на острове лучшие кадры и респондентов, и моя расслабленная соседка, видя, что я остаюсь ни с кем, великодушно берет меня с собой в расследование. С ней же я, обмирая от страха и уже начав задыхаться, обплываю яхту кругом и, забираясь на палубу, слышу от него в свой адрес, что девкам лишь бы поверещать.

Только однажды в моем влюбленном туманном плавании, о котором я ни слова не напишу в отчетном репортаже, я, вытянув наугад руку, попаду и дотронусь до него, как до луны во сне, отломив на память пыльное тусклое слово, которым называлось единственное, что делало нас родными: «грусть», – зашифровал он, играя как-то вечером в ассоциации, и я, секунду подумав, угадаю с первого раза, что он имел в виду: «меланхолия».

Эта грустная тяга к холодному человеку, складывающему свою вечность из слова «perfect», – как я устала от нее, от своей мгновенной настройки на таких напряженных, одергивающих мужчин, у которых общего со мной только беспокойная тоска по совершенству. Как я хочу выплакать ее здесь, на холме в Хорватии, и свою слепоту, в припадке которой благодарила Бога за очередную, выходит, встречу с проекцией своей неутоленной женской страсти к прямой, гордой и равнодушно удаляющейся мужской спине. Я благодарила Его, как будто дело Бога – угадать и подогнать то, что я выписала себе по справочнику блаженств.

Когда я встречу своего теперешнего мужа, я обращусь к Богу не с благодарностью, а мольбой: если это не мое – убери сейчас, я не выдержу нового разочарования.

Потому что Бог забыл – это когда страшно везет в том, что тебе не нужно. Однажды я на спор вышла замуж, а поспорила я с Богом. Сняла себе венец безбрачия активной жизненной позицией. Я устроила себе изумительное платье в золотистых тонах, неповторимый свадебный танец и пир с поросенком в ресторане, проконтролировала, чтобы в первый день мы не разлучались по приметам, которые знала свекровь, певшая в любительском хоре народной песни, и была довольна тем, что мой избранник охотно фоткал меня, научил выключать голову, умел на ходу сплетать сказки про овец и вертеть нетривиальные японские роллы. Я разобрала ему захламленный за много лет балкон, и мы успели много посмотреть в единственном отпуске в Черногории.

Однажды моя мама заехала к нам в гости, и под «Эту замечательную жизнь» на ноутбуке про ангела, доказавшего отчаявшемуся человеку, что он не зря живет на свете, мы с мамой шили и штопали, и, когда она собралась уходить, я заплакала, как в детстве в Морозовской больнице, когда маму поругали, зачем она испугала меня разговором про завтрашнюю операцию, но я вовсе не боялась тогда, я просто не хотела оставаться в казенных стенах без нее. Теперь она уходила от меня, ловко провернувшей свой первый брак, и как будто уносила с собой мой очаг, и тепло, и родство – то чувство семьи, которое я напрасно аккумулировала здесь своей волей.

– Цветы, – сказала мне психолог, – мужчина должен дарить цветы. И всегда, всегда провожать до подъезда!

Психолог забралась с ногами на диван и нервно прикуривала. Я пришла к ней в дом, в глубину динамовских дворов, прорыдав весь вечер над «Ромео и Джульеттой», просмотренной аккурат вслед за тем, как мой теперешний муж – а тогда еще просто приятный юноша с непроницаемой манерой держать себя – сморозил очередную холодность в мой адрес. Шекспировское кино показало: я слишком поспешно решила, что быть вот так, как у них, любимой – детство и каприз. На сайте «Все психологи» мне раскрыли глаза на страсть к эмоционально закрытым партнерам и посоветовали читать Робин Норвуд. На групповой терапии порекомендовали разведать, а считает ли он, что мы вообще в отношениях. И вот рекомендованная приятельницей психолог на «Динамо» выдала мне список признаков мужчины, который мне нужен, когда я зафейлилась назвать свойства того, кто был.

«Без не», – строго оборвала она мою нестройную вереницу перечислений, словно я грубо ошиблась в грамматике. И я вспомнила, что в любви, как в аутотренинге, отрицательные конструкции не работают.

Но как иначе скажешь, если к тридцати от любви только и остались – отрицания: галочки напротив того, что пережито, и прошу не повторять. Вот и мама моя, дождавшись наконец того, кому бы, шутила, отдала меня в хорошие руки – не думая, пока шутила, что отдает с концами, – в предпоследний свой вечер дома, то есть через полгода после притирки в однушке, когда она в спрессованном времени и урезанном пространстве жизни прошла будто мои этапы узнавания моего нового мужа, от удивления к негодованию, от негодования к уважительному теплу, короче, за три дня до смерти выдала грамматически неверное благословение: «Повезло тебе. Незлобивый он. Нетрепливый». И лучше о моем теперешнем муже, избегающем любых определений и вообще хоть сколько-нибудь заинтересованного внимания, не скажешь, так что, кажется, выплесни, назвав, все его «не» – и в чаинках умолчания углядишь наконец его скрывающийся силуэт.

От злобивых и трепливых мы с мамой устали, да, и если ждали еще кого-то к моим тридцати, то такого, чтоб не как раньше, не как обычно, не как всегда. Я и первого своего мужа выбрала таким, чтобы не походил на типичную мою влюбленность. Выбирала не болючего – не холодного, не колючего. И только по получении развода, когда у черного хода ЗАГСа этот теплый человек обнял меня на прощание и выразил нежную надежду на то, что еще свидимся, я поняла, что это был выбор против мужского.

Меня тянуло к сложным и творческим – и вот передо мной простой и круглый человек, так отчетливо напоминавший плюшевого медведя, что и я с ним расслабленная и веселая, как плюшевая овца. Но эта круглота и утешительная мягкость – признаки партнера другого рода. Я искала того, кто не укусит, не бросит, – неужели хотела уткнуться в замужество, как в мать?

Тут и выяснилось, что сложность – вовсе не свойство сложно устроенных натур. Я хотела слияния – и получала партнеров на крючках, надежно цеплявшихся ко мне по любому поводу. Именно с плюшевым мужем я открыла, что умею заговаривать гнев. Когда на девятую угрозу разводом я наконец созрела ответить согласием, мне срочно вызвали фургон и долго не выдавали кровать, купленную на мою новогоднюю премию. За окном была зима, и я полюбила шутить, что муж выгнал меня с вещами на мороз. Я не помню, что плела ему, глядя в это окно, однако помню, как от моих слов гнев порился, оседал, таял, так что фургон удалось передвинуть на вечер, и я навсегда запомнила, как плюшевый муж заблудился в ближайших домах со спинкой наконец пожертвованной кровати, ставшей для меня символом любви наоборот.

И да, он провожал до подъезда, пока ухаживал, всегда провожал и дарил цветы, которые я тоже запомнила как символ. Зеленые розы. Есть такая, оказалось, порода. На языке цветов мужчина, дарящий вам зеленые розы, хочет, думаю я теперь, признаться вам в своей неповторимости. Это цветы, которые мужчина дарит в конечном итоге себе.

Можно очень громко настаивать на себе – и не присутствовать. Можно выйти замуж – и остаться одинокой.

Однажды я вспомню, как вызывала мать, чтобы дотащить баулы от станции до тогдашней плюшевой берлоги, стоило теперешнему мужу со своим обычным хладнокровием сказать: «по Гуглу дойдешь», когда я поделилась, что боюсь не добраться в гости с малышом и грузом. От нервно шныряющих в поисках выхода мыслей-мышей затошнило: я едва не придумала позвать хозяйку дома к метро, чтобы помочь мне, но тут же решительно выбрала такси. Пора и мне научиться настаивать на себе. Пора понять, что не парить – признак сломанного утюга, а не идеальной женщины.

Я хотела сбежать от призрака своего детства, которого узнала недавно в детских иллюстрациях к Маршаку, пока набирала сыну дошкольную библиотеку. Вот он, мой идеал мужчины, в бытовом стихотворении «Хороший день», которое звучит для меня, как сказка. Это стихотворение о хорошем дне с папой, который в моем детстве не задержался ни на один полный день, да и здесь, на картинках Ювеналия Коровина, будто бы отсутствует. Ослепительно сияющая белым лицом, недостижимо рослая фигура в крупно бликующих, отражающих мой ищущий взгляд очках – нет, я не верю, что с такими папами, такими мужчинами бывают хорошие дни, что с ними можно вот так запросто в метро, в зоопарк и домой к маме, что они не растворятся в толпе по дороге и что сквозь отсвечивающие заслонки очков они хоть раз посмотрят на меня.

Холод одиночества, и холод мужчины, не поддающегося отношениям. Сказочная одиссея большинства женщин, с размаху ожиданий налетающих на скалу реальных знакомств. Только в беременность, когда мы с теперешним, а тогда все еще будущим мужем на перекладных трамваях добирались до ближайшего и оголтело дорогого Ленинградского рынка за домашним творогом и железообогащенным мясом – «Беременная должна съедать вот такой стейк говядины каждый день», – говаривала мне врач и показывала кусок размером с роликовый конек, а я рыдалась маме, что мне никогда столько мяса не съесть, – только тогда я начала понемногу осознавать, что значило бы – выносить и растить ребенка одной. Как моя мама, которая, конечно, справилась, но теперь я узнавала, какой ценой. И еще смешнее стало от давнего совета счастливого мужа одной подруги: мол, да родите себе, девочки, мужа, про которого жена рассказывала, что в беременность он завязывал ей шнурки на ботинках.

Шнурки сама – это не просто когда некого попросить завязать, донести, починить, домыть. Это другое состояние сознания, которое начисто забывается, стоит начать жить на двоих. Поэтому так мало действенны советы женатых друзей и замужних подруг. С той стороны не помнится, как там, с этой. Когда-то моя университетская подруга с высоты удачного замужества посоветовала: Лера, не хоти замуж. И недавно я едва удержалась, чтобы не сказать то же другой подруге в поисках.

Не хоти замуж – все равно что сказать: не хоти жить. Только родив и покрутившись за молчаливо и четко справляющимся с моими затруднениями мужем, я поняла цену женскому одиночеству. Не хотеть замуж – значит выбрать путь воина, который всегда настороже. Путь подвига, когда атакуешь один, а противник каждый раз превосходит тебя ровно вдвое. Путь моей мамы, которой всегда казалось проще срочно сделать самой, чем дождаться, пока помогут. Теперь, когда ее нет, мне кажется, что женщина, выбирая одиночество, выбирает смерть.

Я же искала того, кто не бросит, кто будет со мной круглым и теплым, в кого уткнусь, как в мать. Я не могла перенести, что отцы уходят. Что, выбирая мужчину, я выбираю жизнь, а она поворачивается ко мне спиной, унывает от тревоги, устает от претензий, тускнеет от тесноты и наконец сливается через первую же трещину в полу и вот уже бурлит, громокипит и бьет ключом там, где ей вольней, где ей доверяют, где любят ее дерзкой, непредсказуемой, не до конца понятной.

Только так и можно объяснить тот факт, что мужчину своей мечты скорее встретит та, кто согласилась на одиночество. Признала, что жизнью нельзя завладеть. Что ни хитростью, ни компромиссом, ни по договору обмена, ни мытьем, ни катаньем жизнь не дается. Дается – даром. И хотя сегодня столько способов познакомиться, что грех не испробовать, все же главной женской доблестью остается самая архаичная: ждать. Ждать, пока случится то, что может ведь и никогда не случиться. Дар жизни – он даровой, да никому конкретно и не обещанный.

Это как жить, зная ведь, что вроде как все равно умрешь. Женщина, выбирая одиночество, выбирает смерть, говорю я. Но именно поэтому только она и живет, пока другие ждут, изнывают, охотятся, перебирают варианты, гадают, клянчат, клянут и тоскуют, выясняя, что с ними не так. Мою маму доконал путь воина, уверена я, и едва ли не осуждаю ее за то, что выбрала надрываться за двоих и биться до самой смерти. Зато она, кажется, никогда не знала этой липкой тоски по мужчине, притяжения к его уходящей спине, мании опоры, которые столько лет сбивали меня с толку. Я выбирала жизнь – и проигрывала. Хотела быть под защитой – и вынуждена была обороняться. Хотела жить вместе – и обнаруживала, что резко одергиваю мужа, мешающего мне перед сном дослушать аудиокнигу. Хотела делиться лучшими впечатлениями – и резюмировала, что уже одна побывала во всех путешествиях мечты.

К концу жизни мама поменяла приоритеты. Полюбила ложку лопаточкой, которую раньше раздраженно требовала заменить, едва протянешь. И вдруг сказала с дивана, все реже и накороче ее отпускавшего: «Что я себе устроила? Могла ведь и замуж выйти». Это был второй момент ее откровенности, а первый я прошляпила. «Что ты почувствовала, – спросила меня мама, когда я с удовлетворением от пройденной части квеста сообщила ей, что мы с первым мужем заглянули в ЗАГС. – Что ты почувствовала, когда вы подали заявления?» – «Ничего», – прямодушно призналась я, глупо улыбаясь. «Ну и дура», – насупилась мама, и я тут только поняла, что передо мной открыли и снова запечатали наглухо тайную дверцу, о которой я не подозревала. Мама впервые спрашивала меня не как старшая, опекая, а будто робко и чуть заискивая: расскажи, мол, про то, чего мне узнать не довелось? Но я ответила, как ответила, и мама поняла, что со мной, хоть и заполучившей в заявлении жениха, все еще рано говорить на равных.

Не хотеть замуж гораздо проще, замужем побывав. Я встала на путь воина, когда поняла, что семейная жизнь с чужим человеком – это биться за двоих, впрягшись в обоз. С самим моим желанием – замуж – оказалось что-то не то.

Формулу настоящей любви я вывела как-то раз, выходя из окраинного своего метро к аллее с видом на храм-новостройку, который теперь всегда представляется мне, стоит припомнить ту мысль, мгновенное откровение, хотя думала я тогда, выбирая мучительно, вовсе не о любви, а о сомнительном, но амбициозном предложении по работе.

«От этой работы мне не нужно ничего, кроме этой работы», – подумала я и выбрала. Не столько ее, сколько непроницаемо сдержанного мужчину, с которым тогда только начинала крутить неуверенный пунктирный роман.

От этого мужчины мне не нужно ничего, кроме этого мужчины. Вот формула настоящей любви – и идеального замужества. Что почувствовала я, когда мы, теперь уже с этим новым для меня человеком, подали заявление? Ничего, и не потому, что второй раз неволнительно, – неволнительно, как мы помним, и в первый. А потому, что я жду нашей очереди, сидя на столе, и, глубоко беременная, держу справку от врача, чтобы нам не ждать положенный срок на размышления, и чувствую: нас уже повенчали полгода назад, зимой, когда я угодила на сохранение, и мама в мессенджере извелась, представляя, сколько бы гранатов, печеночных паштетов, яблок и соков приперла бы она мне для восстановления кровопотери, но она в Киргизии, а здесь, в Москве, мой все еще неопределенно и не факт, что будущий муж, – единственный во всем городе человек, на кого я могу рассчитывать в смысле денег, лекарств и паштетов.

Я поверила в него не по заявлению, а тогда, рисковой зимой, когда мне столько нужно и ничего нельзя, что, будь я в самом деле одна, это был бы точно выбор между жизнью и смертью для того, кто только планировался жить.

Огонь и вода – стихии мужского и женского – в моей личной вселенной меняют знаки. Огонь трещит, достает, дымит. Огню хочется захватывать и поглощать, он тянется языками, он боится задохнуться в одиночестве. Огонь – женское, а в мужчине я приручаю лед. Космическую даль, полюс покоя. Я готова зайти далеко, как Герда, всякий раз, когда мне кажется, что он не вернется ко мне со своими санками. И как будто истаптываю пару железных башмаков, пока дойду сказать ему что-то наболевшее. А он ни жестом, ни словом не показывает, что хочет быть со мной.

Вот почему, когда звучит фраза, к которой я шла через жизнь, которую мечтала выбить на семейном гербе и клеила на лоб своей мечте, я пропускаю ее мимо ушей. Я на грани скандала, хотя за годы обороны против тех, кого назначала в защитники, приучила себя не давать слабину истерики, хотя бы при них: чтобы не спугнуть окончательно. У нас изобилие планов на выходные, но времени на все не хватает, а тут еще муж, как за ним водится, говорит, что ему все равно, ехать куда-то или нет, и что он еще подумает, идти ли в гости, и вообще, это же ты захотела. Ну да, я вечно хочу за двоих, это карма огня, я рвусь дотянуться всюду, но зачем, если этого человека мне все равно не растопить, и я вспоминаю с надрывом, что он особенно молчалив и сдержан всю неделю, и говорю с вызовом, что вообще-то хотела побыть наконец с ним, а на это как раз времени сейчас не остается, и сперва не слышу, как он рассудительно отвечает: «Ну я-то никуда не денусь».

Он умеет сказать, да. Редко, спокойно и просто сказать, например: «Ну чего ты расстраиваешься?» – чтобы я мгновенно отбушевала, разоружилась и, спешившись, расселась поплакаться ему без спешки: да я, да они, а ты, а вот. И вдруг обнаружила, что мне спокойно и больше не жалко себя.

«Будь мужиком», – говорит он мне на подготовительных курсах для рожениц.

«Да сломать ей нос», – говорит он, когда я вспоминаю, как одна девушка зажала фотки мне для статьи, сославшись на то, что я не слишком церемонно ее попросила.

«Перестань, не то у меня слюнки потекут», – говорит он, когда я, истощенная жестокой диетой перед дорогостоящим анализом, допиваю тошнотный препарат и жалуюсь ему, что он ничего такой, даже сладкий, но все равно на вкус противно, как, знаешь, тусклый апельсин.

«Не шантажируй меня», – говорит он, когда я возмущаюсь, что из-за него, торчащего перед монитором за полночь, и сама не сплю.

«Мое мнение тут ничего не значит, сама решай», – говорит он, когда я на волне посттравматической вины каюсь ему в постыдностях против мамы и спрашиваю, очень ли это страшно. И хотя я надеялась на другой ответ – вроде того, которого добивалась от подруг: мол, это жизнь, все в порядке, не вини себя, – его ответ утешает так же сильно и навсегда. Я понимаю, что мои отношения с мамой никак не влияют на его отношение ко мне.

Точно так он отвечает, когда я спрашиваю, верит ли он в бессмертие души. Мое мнение тут, говорит, ничего не значит.

Я впадаю в отчаяние и гнев, стоит мужчине повернуться ко мне спиной. Но недавно поймала себя на том, как редко смотрю своему мужу в лицо.

Кажется, я боюсь не спины. Я боюсь мужчины.

И в нем – этого нерастопляемого, твердого, холодного и далекого от моего понимания, космически чуждого мне умения не предавать себя ради отношений.

То, чему я не научилась в своей семье с ее типично женской манией близости, с растворением в липком горячем меду нераздельности, утробным теплом любви, которая не дает соскочить с пуповины, теперь я постигаю в семье, созданной нами, как диву давалась психолог, против всех законов родовой сказки. Двум детям из семей без отцов, с волевыми женщинами у кормила вроде бы неоткуда узнать, как сотворяются счастливые семьи.

Наверное, нам помогает полное несовпадение точек уязвимости. Есть разница: до тридцати засыпать с мамой, иногда вызывая ее с подушкой, чтобы понежиться в уюте детства, которого в детстве, может, и не было, а теперь захотелось наверстать – или уходить спать в ящик комода, чтобы побыть наконец одному в доме упертых женщин. Я боюсь, когда отворачиваются, – он напрягается, когда слишком внимательно смотрят. Я терзаюсь, выбирая, куда рвануть, потому что хочется всего не откладывая, – он долго запрягает, потому что по большому счету ни в чем сверх того, что есть, не нуждается. Я придумываю многоступенчатые оправдания – он спокойно прерывает: да скажи просто, что я не захотел.

Я помню, как прилипала к экрану одного колючего человека – открыла какой-то незаконченный вордовский файл и читала не вникая, мне не было интересно, что написано, мне просто хотелось еще побыть с ним, пока он вышел из комнаты. Вернувшись, он резко прикрыл лавочку моего сердечного самоудовлетворения, сказав, что это подсматривание. Тогда я очень обиделась: я не хотела подсматривать, я так понимала влюбленность – как «да» без границ, тотальное соприсутствие.

Сейчас я заглядываю мужу в читалку и ловлю самое для меня любопытное из тысячестраничного «Сегуна»: «– Я тебя люблю, – сказала она. – Я тебя люблю, – сказал он». Допытываюсь: кто же это, кто? Муж, не поднимая глаз: «Не скажу». – «Нет?» – «Нет. Спойлер – самое худшее!»

Я выслушиваю это «нет» и говорю от души то, что ему никогда не понять: «Как же мне с тобой повезло».

Не удача ли, что благодаря мужу я наконец научилась любви к слову «нет»? К такому «нет», какое умеет сказать только он, не дергаясь, не колеблясь, без нажима проводя условную черту. Граница не под током, но мне и в голову не приходит переступить. Наверное, я впервые ясно чувствую, что значит – граница. Это такое «да», которое точно знает, где его ждут. Это «да» отцовское, мужское.

Если подумать, психолог удивлялась напрасно: кому и создавать семью, как не женщине, завороженной слиянием, и мужчине, выставляющем границы. Кто еще выплывет в ее плавком море любви, как не его рефрижератор?

Однажды мне приснился сон про короля айсбергов. У нас на районе, в скромной курточке, пешим ходом, меня от квартиры (точно, что не до) провожал Путин. Провожал ухаживая, помогал искать местный автобус. Сразил меня тем, что, сказал, мой научный руководитель Владимир Иванович Новиков – его отец. Я иду потрясенная невероятной близостью к герою и воображаю, каково же Владимиру Ивановичу быть отцом президента. Потом соображаю: «Ты пошутил?» Герой мило морщится – типа ой, да, только не бейте, шалость удалась. Я раздумываю, что скажет самая шикарная из моих подруг, когда я открою ей тайну своих головокружительных отношений. И трепещу, натурально дурочка с окраины, от догадки, что это он меня заметил в нашу единственную встречу в Ново-Огареве. Проснувшись, я с досадой вспоминаю, что сон про верховного героя мне приснился аккурат после неожиданно долгих, через пушистую голову спящего Самса, и потому особенно для меня дорогих и романтичных рассказов мужа о газовых гигантах Юпитере и Сатурне, о сжатии водорода, о нашем маленьком солнце, которое зато дольше горит, и о городе-телеге на Меркурии, который вечно катится по ускользающей сумеречной зоне, как это остроумно придумано в книге про покорение Марса.

Вспоминаю с досадой на себя, на женскую эту тревогу, которую мой ночной герой персонализировал куда как наглядно, а я – воплотила всей юностью: женщина, боящаяся мужской спины, сам факт, что мужчина еще с ней, воспринимает как повышение своего статуса, а уж если рядом тот, кто вообще редко рядом – всегда на отлете власти, занятости, хандры, – она записывает их считаные мгновения наедине в очки триумфа.

Этот сон о свидании с самым занятым и далеким из российских мужчин стал агонией моего страха льда.

В моем холодном озере с лебедями отразился необыкновенно жаркий и трудный день. Без питья и еды, но с казенной лопатой и банкой серебристой краски мы застряли на кладбище Ракитки, где едва сквозь стыд и высоко проросшую сухую траву я отыскала участок с могилами матери и дяди. Мы красим оградку, и я который раз кляну наше с мамой недоумие, натолкнувшее выбрать модель с бороздками и гранеными витушками. Впрочем, красит скоро уже только он, а потом копает, набрасывает холм, укрепляет крест, пока я стенаю от жары и жажды с земли, где расселась, убаюкав у груди малыша, нахихикавшегося от щекотных травинок между участками.

Слава тем, кто нас бросил. Кто нам не подошел. Кто недоступен, занят и далеко. Кому не до нас. Иначе мне было бы не пробраться к тебе, единственно положительному герою моих снов.

В чем сила, брат? В кладбищенской лопате, в удобных термосах со львом и уточкой, купленных ребенку для каш, в бумажных коробках на антресоли, куда наконец уместился мой архив, в стеллажах на балконе и полочках в шкафу, во всем подкрученном и подклеенном, купленном по списку и выловленном на «Али», в повседневных следах его присутствия, которыми я будто обнята, хотя пересекаемся мы, как и все живущие бок о бок пары, не так уж часто.

Однажды я глупо тороплюсь через дорогу, сердясь на только что переключившийся с зеленого светофор. Сзади слышится беседа двух интеллигентных мужских голосов. «А что, нажать не судьба?» – хмыкает один, разумея кнопку переключения сигнала, которой я не коснулась, рассудив, что теперь долго ждать, пока откликнется. «Зачем, она ведь женщина», – иронически отвечает другой.

Не оборачиваясь, я перехожу дорогу вместе с ними и чувствую, что странно не тронута их насмешкой. Ну да, еще бы, я ведь женщина.

И потому придет мужчина, чтобы вовремя нажать на кнопку для меня.

23 февраля 2019

Полезный глюк

На днях мне подарили маленькую и очень неформальную книжку психолога Адрианы Имж – после чего я окунулась в психосёрфинг по интернету. Очень позабавило, как сама Имж поздравляет себя со своевременной терапией «боли и чувства одиночества», мучивших ее «с 13 до 23» лет, потому что вместо этого хочется поздравить ее с нормальным, вовремя завершенным взрослением. Психотерапия – дело долгое, но ведь бывают случаи, когда зажимы душевной жизни снимаются не профессионально и мгновенно. Так, я надолго благодарна:

– его ключу, которым так и не смогла открыть его же дверь, когда окончательно поняла, что да, ну не сложилось у нас, и правильно;

– случайной встрече со студенческой любовью, когда поняла, что надо же, ведь и раздражает он меня буквально тем же, чем десять лет назад, так что и не показатель, что до сих пор иногда снится;

– незнакомцу в компании, которому впервые не стала представляться как журналист и по его реакции поняла, что критик – не такая уж невыразимо эксцентричная профессия;

– словам «Бог за ней присмотрит», сказанным подругой о другой подруге, которую – да и не только ее – я мгновенно отучилась опекать;

– фразам «Чего выдумывать-то?» и «Каждая девушка достойна заботы и любви», сказанной священниками об очень сложных взаимоотношениях, благодаря чему поняла, что все разумное – просто.

15 июня 2014

Приплыли

Высоких и стройных. Я люблю высоких и стройных. Что ж тут такого, скажете вы? Кто же не любит высоких и стройных?

В том и дело: это я, я не люблю, но велю себе полюбить, похлопывающими движениями втираю аутотренинг.

Классику пишут, чтобы по ней жить. И я определилась со школы: между Безуховым и Болконским я выбираю того, кто помягче. Побольше, потолще, посмешней. Кого никому не надо, а он будет ждать, и единственно почему не женится вот сейчас на ней, тоже на этом этапе романа всеми отвергнутой, – так только от сознания, что он еще пока не «красивейший, умнейший и лучший человек в мире».

Ни пока, ни когда.

Потому что «лучший» тут – не выбор женщины, а самоопределение мужчины. Он выбирает быть лучшим – или моим. Стержень в нем – или он крутится вокруг меня.

Высокий и стройный – внешние признаки самоценности. Мужественность, которой не нужна я, чтобы проявиться. Страшнее всего – влюбиться в того, кто будет лучшим и без меня.

Но нужно решиться на это, если разрешила себе наконец все самое лучшее.

Впрочем, стоит загадать на усы – приходит борода. И когда я велю себе полюбить наконец высоких и стройных, их вдруг является двое в одну ночь.

Глупее же всего то, что мне надо к тому из них, что уже ушел: молча, как все, что он делает, установил палатку на одного и забрался в нее отсыпаться после трехдневной нашей переброски через четыре границы, – и вот мне надо к нему в палатку, и я пытаюсь объяснить свое положение этому, другому.

До сих пор мнимая развилка нашей первой ночи на фестивале под Гамбургом манит и пугает меня обещанием альтернативной истории.

Вот я решаю, что этот знак отвержения с его стороны будет последней каплей – как решала едва ли каждый день подготовки к этой внезапной поездке, в которую сорвалась, будто на свидание вслепую с целой компанией давних друзей едва знакомого мне молодого человека. Отвержением, впрочем, меня, к моим тридцати трем, не удивишь – сыгрывает иное: привычка вестись только на явный интерес. Из всех признаков мужественности меня до сих пор покоряла главным образом настойчивость. Умение хотеть и выбирать. Умение знать, что любишь, к примеру, высоких и стройных, а не какие попадутся.

О степени моей убеждаемости силой чувств исчерпывающе говорят два факта.

Я, к примеру, позволила уговорить себя зайти на празднование дня рождения к парню, с которым я сходила на пару встреч после чатика на сайте знакомств. И если бы речь шла о сексе на третьем свидании, я бы себя не так потом осуждала, но случилось худшее: в домашней обстановке за большим столом с вынутым по случаю сервизным стеклом и специально привезенным печеночным тортом знакомство с семьей человека, в котором я мучительно старалась не замечать все, чем он мне не подходил.

Или, имея за плечами уже защищенную кандидатскую, один многолетний роман и одну поспешную несчастную любовь, я, как девочка с переулочка, разлетаюсь на тысячи обручальных колечек от одной фразы старшего, но бодро ухаживающего коллеги, эвакуирующего нас с вечерней Садовой в собственном джипе. «Ну, ты же понимаешь, – бархатно говорит он, а я всегда ведь с мужчинами, как на уроке, старалась быть особенно понятливой, – ты же понимаешь, что все уже произошло», – говорит проникновенно, и я сижу на переднем сиденье торжественно, и я не смеюсь ему в лицо и не выдвигаю главный свой контраргумент потом, в пересказе лучшим подругам: прикинь, а мы к тому моменту даже еще не целовались.

– Не думала же я, что вы к нему так распахнетесь, – проворчит та, кто нас с ним познакомила, и я впервые заподозрю неладное в этой своей готовности: как не распахнуться, когда меня так откровенно требуют? Так уверенно выбирают, так сильно хотят, что я бросаюсь на призыв, отбросив, как излишества праздной жизни, мысли о том, а чего бы, к примеру, сейчас хотела и что бы предпочла я сама?

И вот этот, другой, передо мной, в эту ночь на только что вспаханной нашими летними шинами немецкой целине, он достаточно откровенен, а поддай – так, пожалуй, и готов.

– В палатку, – объясняю я, – мне нужно в Лёшину палатку, ты не знаешь, случайно, где тут его?

– У него ночуешь? – решает уточнить для верности этот другой, высокий и стройный, гитарист, программер – все, как я загадала, все сошлось, все, можно сказать, без пяти минут опять произошло: по крайней мере в эту ночь он точно заинтересован во мне куда больше, чем тот, за которым я сорвалась, хотя он не звал меня ни на фестиваль вообще, ни к себе в палатку в частности.

У меня все основания поддаться на провокацию и допустить новый кармический круг судьбы, которая сначала вознесет, а потом проедется по живому.

Нужна была не одна несчастная любовь, несколько зряшных свиданий и один заведомо неудачный брак, чтобы я кое-что усвоила и смогла в эту ночь последнего боя с тенью перед шатром любимого, который вырубился после полуночных трудов и водки вкруговую, как дитя, смогла наконец проморгать призыв чужого желания и ответить спокойно и рассудительно.

– Ну да, – говорю, – у меня же нет своей палатки, понимаешь? А он меня согласился приютить.

– Ну, – отвечает он, просекая даже через хмель, что отмаза не железная, – если не найдешь, заглядывай.

Этот, другой, не верит мне, и правильно делает. Уж себе-то я врать не буду: никакого согласия тот, кто ушел, ни на что мне не давал. Честно говоря, мы вообще с ним это не обсуждали. Ни где я буду спать, ни почему я еду. И как, скажите, с ним хоть что-нибудь обсудишь, если, стоило мне впервые заикнуться о фестивале, он попросту промолчал?

То есть нет, буду уж точной до конца: прежде чем промолчать, он сморозил, на мой тогдашний взгляд, несусветную глупость.

Я была в ультракоротком синем, он впервые попытался меня при встрече товарищески обнять, а я от неожиданности увернулась, и вот мы бредем по бутафорски обставленным сходням «Пяти звезд», и перед началом сеанса я успеваю завести разговор о фестивале. Коллега, которая нас с ним познакомила, слила горячую новость: в их компании срочно продают билет на Wacken open air, дорогущий, но приобретаемый сразу по завершении предыдущего фестиваля, а всего их насчитывалось к тому году четверть сотни.

Слила как раз вовремя: автомобильный тур на двадцать шестой Вакен стартует с началом августа, и на этой июльской неделе вся компания – не считая той девушки, что в последний момент соскочила и чей билет теперь повис ВКонтакте горячей новостью, – отправляется в визовый центр Германии оформлять состав экипажей.

Она вовремя, и я вовремя, так что же он не догоняет? Почему смотрит мимо меня, как баран мимо пройденных ворот, и подхватывает тему самым доброжелательным тоном, да не с того конца?

– Кому-нибудь из друзей, – говорит, – хочешь предложить?

Кому-нибудь?

Это билет-то на путешествие в машине под рок и метал и пробирающие до животиков шуточки по рации между водителями, бок о бок с ним, с которым, ну да, не целовались еще, но надо ведь что-то уже решать?

Это мой единственный-то шанс на главное подростковое приключение не лета, какое там, а всей, кажется, жизни, как я объясняю главному редактору, выразившей понятное неудовольствие тем, что я срываюсь без предупреждения и в разгар подготовки номера?

Но и она в глубине души знает, что номера готовятся каждый месяц, а часики тикают, и я не то чтобы завалена приглашениями от больших, веселых, гендерно смешанных компаний уникально провести отпуск. И я выпрашиваю этот внеочередной отпуск, и я покупаю неудобный билет из Гамбурга в Москву, чтобы вперед всей компании вернуться и успеть в запланированный, и давно, ежегодный и поэтому некозырный уже отпуск с мамой у бабушки. И я собираю визовые документы по списку, хоть еще не знаю, что оформлять визу мне придется отдельно, буквально за неделю до выезда, и что я едва не доведу мать до нервного срыва, рассказывая ей в роковую пятницу, решавшую всю мою дальнейшую судьбу, что, представляешь, визу мне, говорят, наконец дали, но не довезли, и я все равно, все равно не успеваю ее получить, и что только благодаря волшебной подсказке девушки из кол-центра, предложившей мне поменять срочную доставку на сверхсрочную, я наконец обрету мой паспорт с пропуском в счастливое женское будущее и буду до пяти утра набивать свой старый и только раз использованный по назначению горный рюкзак, а в шесть уже выдвинусь на противоположный конец Москвы, откуда стартует наш вояж и где, вот уж чего я сейчас точно не подозреваю, незримо запустится отсчет жизни нашего сына, так что домой, ко мне, мы переедем только за триместр до его рождения.

Я готова так, как никогда в жизни, и для меня самой это открытие: ведь я приношу эти жертвы не ради любви. Никакой любви тогда еще не было, одни разговоры, во время которых я то и дело внутренне поздравляю себя с тем, как искусно – все-таки литератор – подбираю новые темы, хотя дело просто в том, что мне куда тягостней, чем ему, дается молчание.

Обсудив с коллегой все нюансы, мы пришли к выводу, что тем лучше: я поеду на фестиваль не за ним, который не зовет, а просто чтобы. Потому что, если за ним – слишком велик шанс скататься зря.

Нет, он не глупил в тот день, когда промолчал, прямо-таки глубоко ушел в себя, в ответ на мое признание, что вообще-то я и сама не прочь с ними поехать. «Если человек не делает то, чего от него хотят, это не значит, что он тормоз», – раскроет мне глаза лучшая подруга. Да и все мои несчастные влюбленности в количестве двух штук разве не научили меня, что если мужчина не звонит – значит, он просто не звонит, и более веской причины не ищи?

Что он не тормоз, я пойму только через год, в ходе куда более откровенного и смурного разбирательства, редкого между нами не потому даже, что нам не о чем поспорить, а потому, что двум интровертам, один из которых боится показаться навязчивым, другой же опасается, что ему навяжут, – двум мечтателям, каждый о своем, трудно так долго тереть языками, чтобы вспыхнуло.

Только через год получу я внятное обоснование его тогдашнему, еще и любезному, как оказалось, молчанию.

– Вакен не для романтики, – с уверенностью, что теперь-то я все пойму и приму, разъяснит мне он, – а для угара.

И когда в то, следующее, лето из палатки на одного, которую на этот раз никто не искал среди ночи, он пришлет мне милую весточку, что, мол, я зато ему снюсь, я не растрогаюсь, а испытаю чувство позадиристей.

Тогда же, на первом нашем и единственном, видимо, Вакене, так что про уникальный отпуск я главному редактору, выходит, не соврала, я дошла до точки кипения и выплеснулась на него, старательно не замечавшего меня всю трехдневную дорогу, пока, видимо, не попривык и в «Бургер Кинге» под Гамбургом не попросил лично меня принести еще салфеток.

Признаюсь, я сорвалась, но я ведь предупредила и даже заранее извинилась. Так и сказала:

– Извини меня за то, что я сейчас сделаю, но мне этого очень хочется.

И да, взяла да сделала: выхватила из-под него плоскую подушечку с символикой фестиваля – с ней-то я, беременная, прижимая к постукивающему животу, слетаю на перекладных в Шотландию, и к тому времени подушки эти сняты будут с производства, а наша окажется фамильной редкостью, – выхватила и обрушила ему на лоб со всей силой неутоленной страсти, какой в себе и не подозревала.

Палатку я нашла сама, да, и нашла там по умолчанию удобно устроенное на надувном матрасе узкое лежбище, на котором, вот дела, я не сомкнула глаз всю эту первую ночь. Мужчина живет просто: наработался и спит, но для женщины эта безобидно спящая фигура за спиной – а женщина, конечно, отвернулась напряженным лицом к выходу, независимой спиной к спутнику – настоящая интрига. На каком основании они так обыденно, тесно, близко и горячо улеглись, недоумевает она, и он последний, от кого она надеется получить ответ.

Газ – тормоз, – читывала я про нюансы мужской психологии в его гороскопе. И после выхлопа подушкой в глазах его мелькает понимание. Ну а по пути к стойкам регистрации ему пришлось газануть: взять наконец за руку, когда я, вслед за остальными вступив в глубокую грязевую топь на том, что должно быть дорогой, и целеустремленно замерев посреди, сверкнула в воздухе всплеснувшимися ручками, как чашечка, отставленная от сервиза.

Надо сказать, что заехали-то мы в чисто поле, в глубину непаханой травы, так что удивления достойны были регулировщицы, размечавшие для автомобильных и палаточных стоянок не поддающийся геометрическому делению кусман земли. Нашу машину в очереди на парковку обгоняла полнеющая за деревьями луна, и сразу, как устроились, мы с другой девушкой отправились на поиски очага цивилизации – санузла, помеченного в нашем секторе красной здоровенной рукой со сложенными «козой» пальцами. Девушка была в розовых кедах и светила мобильником, и мы наступали на последние островки травы. Теперь, к полудню нового дня, наш вчерашний переход кажется мне подвигом – душевые, умывальники и фургоны с бургерами и кофе засосало глубоко в серое месиво, по которому фирменной вакенской походкой – как обутые в гири моряки – шествуют женщины с выполосканными волосами и мужики с белейшими полотенчиками в руках.

The holy Wacken land – междулесье, вытоптанное и вымешанное за дни фестиваля. В прошлом году, говорят, была жара, и теперь участникам раздали маски от пыли. Но полил дождь, завыл ветер, застучала палатка, рухнул белый тонконогий тент, и, отстояв очередь за пропуском-браслетом и другими фестивальными атрибутами, мы ломанулись на местный маркет за резиновыми сапогами. Мне досталась обновка от производителя шин – сапоги ни разу не подвели, разве только налезали с каждым утром все туже, а к вечеру совсем леденели. У кого-то отлетала подошва, чей-то сапог засосало, а один парень из нашей компании нашел замену лопнувшему левому и так и ходил в разных сапогах под красным килтом. В начале фестиваля прибывшие скидывали в бэушную кучу побитые грязью кроссовки – в конце без сожалений оставляли вывалянные в сыром черноземе вездеходы.

Стоя перед сценой под открытым небом, я медленно увязаю, и скоро за спинами и хайрами вижу только потолочную часть с осветительными приборами. Со сцены пыхает и дымит, бычий череп – логотип фестиваля – полыхает огнем, каждую песню сопровождает забойный клипец, и фронтмены носятся по сцене в обтянутых рубашечках, женственно вздрагивая плечиками. Я вспоминаю, как один из наших, практикующий бас-гитарист, сетовал другу на то, как провода ему мешают бегать по сцене. А второй отвечал: «Да че, у меня они шесть метров». Сосредоточиться на музыке не получается, потому что то и дело приходится оборачиваться на плывущего к тебе краудсёрфера – погода и тут подшутила, и многих вознесенных над толпой роняют, отдернув руки от извозюканных сапожищ, но кого-то мне все-таки доводится поддержать под взмокшую поясницу. Я стараюсь ассимилироваться с народом, повизгивая и подергиваясь в нужный момент, но, если честно, дымком угара тянет скорее от людей, заводящихся от собственной тряски и шлягерных, попсоватых рок-ритмов. Между выступлениями раздается фирменный коровий м-мык, и молодые хэдлайнеры как один эпатируют публику рассказами о том, что они променяли школу на метал.

Накрыло только в последний вечер, под классику: «Judas Priest» мы слушали издалека, от кофейной палатки, обозревая море людей и огней, разлившееся по фестивальному полю, и следуя наконец не собственным энергетическим позывам, а музыке. Вот она, чистая романтика, предательство которой я, отставленная от роли главной наперсницы по угару, не смогу простить ему потом.

Справедливости ради скажу, что не так уж много выступлений мы тогда посетили. Мама, обиженная за меня, долго припоминала мои сообщения той недели: я отчитывалась, смешливо похрюкивая, что вот уже вечер, а мы так и не выдвинулись в сторону источника звука. Шляться по маркету, коллекционируя защитные штаны, платья с мордорскими принтами и футболки с силуэтом смерти, и возиться в лагере, составляя из пивных банок новую опору для тента, всем было равно интересно.

«Зиг хайль», – накануне отъезда в московском метро какой-то громадный хрен шепнул мне на ушко и, выходя из вагона, двинул по стеклу поезда. А между тем мама моя волновалась, что я поеду с малознакомой компанией на международный слет металхэдов.

Я тоже волновалась, насмотревшись в интернете, как по деревне Вакен, давшей название рок-фестивалю, разгуливают мужики в стрингах до плеч и стремные девки поливаются из шлангов. Однако к тому моменту, когда я увидела действительно голую металистку, рассекающую по вакенской грязевой топи, я едва ее заметила. Так пестро, разностильно, неподконтрольно было все вокруг, так накручено и вывернуто, что выделиться, привлечь внимание на этом фоне оказалось почти невозможно. На Wacken open air атмосфера карнавала: абсолютно расслабленное пространство, подпертое со всех сторон бюргерской вежливостью. Напившись пива, тут послушно занимают очереди в туалет, сообразуясь со значками «дамен» и «херрен», и скупленное бухло переливают в единственно допущенные охраной пластиковые фляги. Несмотря на доминирование тяжелых мужских энергий, создается ощущение детского свежего утренника. Особенно усиливающееся благодаря тому, что здесь тебе не просто можно, а приходится шлепать по лужам.

Шествуя от палатки в центр сектора к туалетам, между переливчатым рассветом по правую руку и остывающей полной луной по левую, между флагами на палатках и похмельными мужиками, облегчающимися у забора, я думала о том, что все это могло бы и, вероятно, должно было случиться со мной раньше – лет на десять. Но не случилось, потому что тогда я никак не смогла бы оценить этот покой и волю, анонимность и открытость, да и саму внезапность чумовой поездки с незнакомцами, ставшими за дни фестиваля привычными и родными, как гитарный рык по ночам и густая земля Вакена по колено.

Как не породниться, если вот и к одному из наших, только что счастливо отпраздновавшему свадьбу, приступила с откровенными предложениями мимо шедшая испанка. «Что было на Вакене, останется на Вакене», – тоном пророчицы вещает она, а он аккурат без молодой жены, однако ничего, держится. Спутница в розовых кедах доверяет мне тайну моего лишнего билета: соскочила девушка, оставленная молодым человеком ради ее лучшей подруги, сейчас помогающей ему с примеркой камуфляжных штанов на вакенских развалах, а в прошлом году впервые прибывшей на фестиваль пассажиркой на мотоцикле, который пострадавшая, как оказалось, уверенно вела к разрыву. Изменщики недавно поженились, мото-дева одна объехала всю Черногорию, а спутница в розовых кедах развелась и взяла квартиру в ипотеку. Лето пролистывается, добавляя единицу к числу легендарных фестивалей, крутятся грани кубика, клеточки совпадают и снова разбегаются, чтобы счастливо улечься в новой комбинации. Вот и я приехала сюда не за ним, но теперь имею повод удивиться тому, что можно взмолиться, как раджа под лавой золота: довольно! – когда он в замерзшей палатке с крышей, протекшей под забытым на ней мокрым зонтом, не вылезая из спальника и не доставая дальше шеи, трется об меня носом, и на годы вперед запоминаю его, придушенно смеющегося над моей шуткой, утренней и очень невинной, но сказанной вполголоса, как соучастнику преступления, потому что рыжий товарищ прохныкивает наше брезентовое укрытие, волнуясь, что спутник мой еще не готов выдвинуться к автобусу в аэропорт, куда сегодня меня, а значит, и рыжего провожает, и я голосом, полным легчайшей иронии, понятной только тому, кто внутри, бормочу тому, кто снаружи: как же не готов, он готов, вот он уже и свитер задом наперед надел.

Все вывернуто и потому готово, в том и дело. Я ехала не за ним и уезжаю без него, но трудно придумать более угарное начало романтической истории. Я искала не такого, как он, но именно потому глубоко оценила, когда нашла.

В известной книге Робин Норвуд «Женщины, которые любят слишком сильно» есть замечательный, очень летний и неизменно рабочий образ, позволяющий легко проверить себя и свои отношения. Стоит спросить себя: что будет, если в нашей, на двоих, лодке я перестану грести? Отпусти весла – и узнай, чувствует ли лодка вес твоего спутника. Идеальная модель, в нашем случае сработавшая наоборот. Хотя именно книгу Норвуд мне советовали читать, когда я обращалась к случайным психологам за советом, как мне реагировать на вот такого: кто молчит, скрывает, воздерживается, не проявляет, не зовет – не трогает весла.

Холодный партнер, закрытый партнер, эмоционально недоступный – с подачи психологов я испугалась, что ткнулась в старую боль, в третью свою убегающую влюбленность. И только потом вспомнила, что дважды обманывалась, принимая за страсть безудержную молотьбу веслами.

Тот же, кто весла отпустил, дал мне возможность прочувствовать, как я гребу в лодке, да, одна: как бестолково гоняю брызги, как истово пру против течения, как от натуги не вижу берегов.

Нет, конечно, не его я искала.

Я искала того, кто говорит, чтобы самой пореже слышать себя.

Я искала того, кто устроит мне праздник, чтобы не замечать, как меня пугают будни.

Я искала того, кто уверен в нашем будущем, чтобы пойти туда, взяв его крепко за руку и так же крепко зажмурясь.

Я искала того, кто так сильно захочет быть со мной, что не даст мне продыху на догадку, что мне уж лучше одной, чем с ним.

Я искала того, кто возьмет, и погребет, и потащит, чтобы за плеском и суетой не чуять, куда нас несет река.

«Трудная любовь», – скажет мне мама, которая в мессенджере особенно умела пошутить. Я забрасываю ее красненький планшет, бережно вынутый из фирменной коробки там, в джалал-абадской квартире, пока бабушка отвлеклась на ретро-радио и лепешку с медом, – заваливаю торжествующими сообщениями, что вот мы наконец и поженимся. Я недавно вернулась из писательского убежища в Шотландии, в разгаре последний триместр, и весь сеанс, кажется, про первых советских космонавтов меня преколко подпирают изнутри пяточкой.

Нет, это точно не история для парадного семейного альбома, хотя бы потому, что, будь у меня дочь, я не знала бы, как ей рассказать правду, да и не знала бы зачем: зачем ей в ее, скажем, пятнадцать убедиться, как мне в тридцать пять, что и вот это тоже – гм, предложение руки и сердца?

Да и не вся это правда, что он женился на мне из-за скидки в налоговой. Хотя от вертящихся стеклянных дверей в торговый центр и на всем протяжении эскалаторов до этажа с кинозалами мы проговорили именно об этом: о том, что уж если платить за роды, то надо ему, как работающему, чтобы вернули потом из налоговой процент, а значит, нужно же основание, чтобы ему выступить спонсором родов, а следовательно, нужно пожениться.

Он так и сказал: тогда нам нужно пожениться, и я на пролете между бельевыми бутиками, ногтевым сервисом и уже окутывающим нас горячим ароматом попкорна вся опять замерла, как фарфоровая, изогнулась ручками, засверкала боками, но все это внутренне, ведь даме не пристало так радоваться, что ее наконец позвал замуж отец ее планируемого ребенка, и дама отвечает с полнейшим и плавным, как ее круглый живот, достоинством: «Что ж, давай поженимся».

Да, не вся это правда, и мне нужно, чтобы мама, или дочь, или сын, или хоть вы сейчас дослушали меня до конца, потому что, если бы в деле замешана была только налоговая, мне бы, пожалуй, и самой не захотелось больше о том вспоминать.

Но в доле был еще и портал госуслуг. Через который мой избранник оплатил госпошлину за бракосочетание. Понимаете? Прежде чем состоялся этот нелепый разговор про налоговые вычеты, да что там, прежде чем я прибыла той весной в Шотландию, – сразу, сразу, стоило мне уехать, он расчувствовался и проголосовал за наш брак рублем.

Молча, как все, что он делает.

Когда я рассказываю еще не посвященным знакомым, что мой муж – ультраинтроверт, в глазах моих театральный ужас, а в сердце детский восторг.

Ведь я литератор. Мне нравятся сильные эмоции, шумные слова и эффектные контрапункты.

Но это не имеет никакого отношения к нему, кого я учусь понимать между слов.

Я придумала эффектную шутку: что я поверила в наши отношения только тогда, когда мы решились зачать ребенка. И это чистая правда, но опять не вся.

Потому что разве мы не дали друг другу обета любви куда раньше, в самом начале, над сушилкой с бельем, купленной вскоре после моего переезда на арендуемую им на другом конце города квартиру, за ежевечерним, будничным разговором о том, что пора бы уже нам завести график поздоровее?

– Нужно ложиться раньше, – вещаю я, как колонка в женском журнале, – иначе мы так и не выспимся.

– На пенсии отоспимся, – как саблей, ухарски отмахивается он.

– Ты чё! – Тут я называю его по фамилии, как в самые гневные и самые нежные минуты. – Какое же тут здоровье, а мне ведь с тобой до пенсии еще жить и жить!

Я оговариваюсь, шутя, я вовсе не имею в виду ничего серьезного и просто не успеваю подумать, как двусмысленно и грозно звучат мои слова. И понимаю это, только когда, тоже не в миг, а с запозданием на секунды, осознаю фундаментальность его тихого, скорее себе под нос, короткого и прямого ответа:

– Я знаю.

Откуда, ну вот откуда он мог знать это тогда, хотя я не знаю этого даже сейчас, пусть и молюсь, чтобы да, до пенсии, и после пенсии, и очень счастливо, и долго-долго, но чтобы дети наши все же нас пережили?

Пока я пишу это одним пальцем в смартфоне, я неприкрыто уже улыбаюсь, и Самс радостно подквохтывает мне из коляски, когда я, слагая за ним пандус, в голос ржу.

Что и говорить, приятно описать историю недоразумений и трудностей любви, зная наверняка, что герои поженятся.

Но, как и в любой правдивой литературе, это был только пролог к нашей истории.

5 августа 2015 – 18 июня 2019

Счастья легкость и пустота

Так вот, про выборы. Моя давняя интрига с выбором между сальсой-бачатой и аргентинским танго неожиданно и ново разрешилась. Ни то ни другое я танцевать как следует не научилась, зато выучила вот что ценное.

1. Выбирая, лучше слушать сердце, а не аргументы.

2. Делая, лучше вдохновляться процессом, а не результатом.

Ведь в незнакомом городе я всегда предчувствую, куда повернуть, и точно знаю, почему опять пойду в противоположную сторону. Аргументы, куда повернуть, замещают доверие к себе: хочется опереться на какое-то объективно, извне данное знание о том, где мне будет лучше. Тем давним летом, когда я металась между тренировкой баланса на широких шагах (танго) и «киком» бедра в финале волновой дорожки основного шага (бачата), а друг по липочному детству Андрей Рудалев бурчал: «Зачем тебе вообще эти танцы?» – и безапелляционно, как писатель Роман Сенчин, посылал меня за письменный стол, так вот, тогда я нашла немало аргументов в пользу танго:

1) одиночество;

2) старость;

3) гордость.

Я искала друга по душе и убедила себя, что в зале, где танцующие будто грезят наяву или медитируют в горнем уединении, наверняка комфортно будет такому вот серьезному, вдумчивому и глубокому человеку, которого мне было надо, а зачем надо – к тому я подыскала аргументы куда раньше. Танго предстало предо мною церемонным миром ночных теней, где люди так истово слышат друг друга, что не раскрывают глаз, и после самого тесного объятия спешат расстаться таинственными незнакомцами. Последнее – а именно, что прочла на каком-то форуме, будто на милонгах (танго-вечерах) не принято знакомиться и уходить с подцепленной партнершей, – немного насторожило. Как и история одной дамы, подслушанная перед индивидуальным занятием, о том, как мужчина на милонге отомстил ей за то, что она слишком долго и пристально на него смотрела – тем самым, по правилам танго, приглашая его на танец: мужчина наконец двинулся в ее сторону, чтобы на виду у всех пригласить ее подругу.

Я искала беспроигрышный вклад времени и сил и убедила себя, что танго – история на годы вперед, а сальса – для вчерашних студентов. Изящная тангера с мускулистой спиной и в правильных, дорогих танго-туфлях удивила меня, признавшись, что никогда и не ходит на милонги. Не успевает: надо помогать матери на даче, а то вот бывает еще работа. Тангере было сорок, она была стройнее студентки и, видимо, убедила себя, что все еще впереди.

Я искала задачу потрудней, как часто в жизни. Танго в самом деле претендовало быть миром – моим новым, теневым, вечерним миром, где на каждый вечер предложены варианты бегства в пещеру горного короля: от женской техники до мастер-класса по хиро, от школьной практики до поздней милонги. «Прежде всего ты должна очень хорошо научиться танцевать», – говорила мне тангера и критик Алена Бондарева. И с урока танго я выходила с мечтой о танце, а с урока сальсы и бачаты – натанцевавшись.

То, что давалось легко и быстро, что плыло в руки сейчас, а не в отложенные сорок, что радовало само по себе, а не обещанием таинственного знакомства, отвергалось, засовывалось на детскую полку подсознания, как коньки и катание в траве, как шумные компании и путешествия.

Взрослея, мы исполняем все больше своих детских желаний. Потому что учимся понимать: кроме нас самих, их и заказать некому.

Сегодня на сдвоенном уроке сальсы-бачаты, куда заново, с нуля, хожу, наверное, с месяц и куда теперь дошла по мокрой улице с тяжелыми, как корзина нестираного белья, мыслями, с весомыми аргументами в пользу того, чтобы пораньше повернуть домой, я вдруг ощутила себя такой неудержимо легкой, что, чуть толкни, повернулась бы в верную сторону, но верной стороны и не было: она возникала кругом и внезапно там, где укажет не самый умелый, но самый веселый из точно таких же неумелых и веселых партнеров, сменяющихся так быстро, что рисунка на майке запомнить не успевала. Зато вспомнила, что самый любимый мой аттракцион – ракушки и бочки, вращающие меня вокруг оси, и вот я вращалась, и это было просто, и это было легко, как замечательно сказала Роулинг о Гарри, впервые оседлавшем метлу и обнаружившем, что это то самое, чему его в незнакомом волшебном мире совсем не надо учить.

Не надо учить, не надо искать, не надо целиться. Сегодня я танцевала ни ради чего и улыбалась каждому совсем не за тем, что хотела познакомиться. «Я пришла сюда вовсе не за тобой», – говорила моя улыбка, но он, случайный, тем увереннее принимал на свой счет. И вертел неумелей и старательней.

И, может быть, долгую улицу, пройденную поперек себя, в объективном и потому таком дальнем направлении, стоит поблагодарить за сегодняшнее испытанное счастье. И я благодарна бальным танцам, где впервые узнала про «рамочку» и широкие шаги, а также про то, что категорически стесняюсь вращать бедрами, и танцу живота, где училась вращать всем, что Бог дал, и впервые прислушалась к молчащим за письменным столом участкам тела, и аргентинскому танго, потому что это самая суровая школа женского послушания – до сих пор помню, как обидно было срываться в любимом вальсе в торопливое кружение, обескураживая не успевшего на него повести партнера, – и самая глубокая школа объятия – так что, когда сегодня на бачате мы с партнером пустились в невинный «пивот», я взялась за него так удачно, что в самом деле почувствовала, как срываюсь с места и перетекаю из шага в шаг, следуя его невысказанной воле.

Сорваться, доверившись, и оказаться там, где не ждала. Вот за что, наверное, я больше всего благодарна танцу.

И еще за то, как легко и пусто в голове – как после йоги, которой я занялась весной и после отпуска подзабросила, но обязательно хочу вернуться.

Потому что всё и правда впереди – легкой и пустой головой это лучше всего понимаешь.

Легкая и пустая голова вмещает это – всё.

То будущее, к которому поверну, сама не заметив как.

20 сентября 2016

К центру стремительность

Сегодня на первой в жизни сальсатеке поняла, зачем смотреть партнеру в глаза. Но прежде чем понять, приклеилась взглядом – бездумно и буквально, как твердили на уроке, а я, прошедшая школу психотренинга, почитавшая сайтов о том, что прямее всего заглядывают в глаза дети и в этом нам тоже не мешало бы быть, как они, поучившая себя улыбаться и демонстрировать выучку к контакту, – я, не однажды протролленная на уроке молодым человеком, которого злит, что смотрю ему в грудь и которому вру, что он слишком высок для меня, а на деле меня просто смущает его чужеродное чувство юмора и, опуская глаза до груди, я и правда так, деликатно, но твердо, от него закрываюсь, – вот эта я на скорости и повороте, когда партнер, а потом другой, и третий, вели меня одним касанием ребра ладони, кончиками трех пальцев, – я, говорю, держалась за взгляд его, и другого, и третьего, как за последнюю точку опоры, за единственно данную мне константу в уравнении танца со всеми переменными, кроме базовых шагов и моего убежденного желания следовать, куда бы ни повели. Как давно, с какого-нибудь шестого класса, я мечтала научиться так танцевать. Без страха и ступора, открываясь и выплескиваясь, и вот сегодня почувствовала, как даже самый школьный медляк, опробованный в бачате партнером помладше, чтобы немного передохнуть, захватывает меня так же, как негаданные фигуры опытных танцоров. Главное – не отпускать рук, пока не выпустит, не опускать взгляд, пока не оттолкнет, а когда оттолкнет, быть готовой опять приклеиться и не отпускать. И быть его целиком – на неполные три минуты. Потому что и он в этот миг всего себя посвящает мне. Есть строчка у БГ, что женщины знают, что ритм как солнце. И я, да, я вокруг моего переменного солнца – как планета.

3 октября 2016

Год накануне

Говорят, похудела, а между тем всего несколько дней назад с подругами впервые поедала собственноручно нами испеченное имбирное печенье. Оно получилось совсем домашним и мягким и расплылось по противню в большой имбирный кекс. Впервые обрела елочку в горшке, впервые надела шапку с двумя помпонами, составив внушительную конкуренцию розовым четырехлеткам. Впервые и, надеюсь, в последний раз провалялась в больнице всю ярмарку non/fiction и семинары Союза писателей Москвы. Впервые выступила на Красной площади и ВВЦ в качестве автора книги. Впервые сходила по грибы и на сальсатеку. Впервые влезла в прежнего размера платье и юбку. Впервые ночевала на краю Москвы, врезающемся в деревню, и пережила бессонную ночь в НеЛипках с живой коричневой крысой. Впервые выступила в роли критика поэзии. Впервые побывала в Смоленске, Красноярске и Кронштадте, где внезапно впервые поняла, как важно решиться ясно и сильно пожелать того, что давно задумала, но не решалась впустить в жизнь. Впервые поучаствовала в опыте групповой психотерапии, где получила ответы на вопросы, которые не задавала, и самостоятельно развязалась с рядом психологических зацепок. Впервые заготовила осеннюю аджику без мамы, которая сейчас смотрит за бабушкой-сладкоежкой в киргизском городе без центрального отопления. Впервые почувствовала, что значит, когда тебя любят на деле, а не на словах, и поняла, что молчаливый спутник в этом смысле – действительно сокровище. Тем более что позволяет женщине высказаться без помех.

29 декабря 2016

Хлеб и масло

В зимнем месяце апреле оказалась в краю травы ковром и овец облачком, нарциссов и вязов, замков из розоватого песчаника и готики в сером камне – в шотландском приюте для писателей, много лет принимающем авторов Великобритании и других стран. Таких творческих убежищ немало, оказывается, по всему миру, и за этот месяц услышала о многих – в том числе рассказывали интригующее про “treehouses” в Швейцарии, где авторы работают в подвешенных над землей модулях. Шотландский Hawthornden retreat for writers, однако, в приоритете: возможность пожить в настоящем замке, небольшом, уютном, над пропастью с рекой, маленькой, но ревущей, в лесу, скоро переходящем в поля и дачные угодья, но местами таком путаном и моховом, что без палки, а то и двух, не проберешься.

Общество, за исключением администратора, собралось чисто женское – и тут же разбежалось: в коридоре можно было застать чью-то быстро скрывающуюся спину, а у ворот парка, куда я выбегала за мигающим сигналом связи, застигнуть удаляющийся дорожный рюкзачок – каждая из нас, вот совпало, ценила и берегла свое уединение.

Беседы вскипали и опадали за завтраком – в комнате с вязовым столом, корзиной с фруктами и портретами юношей в килтах по стенам; какой-то остроумец в книге гостей предложил подобрать среди них бойфренда – и после ужина – в мягкой гостиной с искусственным камином и резвыми летучими мышами за окнами, вызывавшими наш ажиотаж. Первой на зов the bats! вскакивала самая молодая гостья – американка Квин, поэтесса с приглушенным колыбельным голосом, тихими манерами и меланхоличной страстью к улиткам, цветам и птицам. Это она нашла и принесла в фотоотпечатке синего микродинозавра – удивительного птенца, выпавшего из гнезда и замершего навсегда в виде, доказывающем, что чудища древности по-прежнему среди нас, только в птичьем обличье.

Испаноязычная интеллектуалка из Чили с арабским именем Алия – ее предки из Сирии, и бабушка, рассказывает, всегда близко к сердцу воспринимала новости оттуда, хотя с родины в Южную Америку ее вывезли малюткой, – заводила пружину общего разговора, взяв на себя функции интервьюера. Однажды вечером – первая неделя прошла в разговорах исключительно отвлеченных и творческих, и наступил момент перелома темы – именно она спросила решающее: у кого-нибудь тут есть pets? – молчание, kids?? – молчание, husbands??? – молчание и общая удовлетворенность равенством положения. Впрочем, потом выяснилось, что не все так просто, и место рядом с писательницами все же серьезно занято: так, одна со своим partner (деликатное, толерантное к любому статусу звание) живет счастливо уже двадцать лет.

Квин и Алия каждое утро отправлялись на пробежку – Квин за вай-фаем в ближайшее, минутах в сорока пешком, кафе, Алия время от времени в ближайший, в часе пешком, супермаркет за пивом и вином. А вот поэтесса из Дербишира Джуди почти не покидала замок, который, когда все расходились, доставался будто ей одной, и совершала круговые прогулки до библиотеки, стоявшей отдельным зданием внутри нашего сада. Джуди запомнилась двумя прилагательными: clumsy и perfect – первое о себе, второе обо всем вокруг, что бы ни происходило, и долгим одеялом, которое она шила из мелких кусочков в кресле по вечерам.

С новеллисткой Роузи мы ходили в часовню Рослин, ставшую местом массового паломничества после экранизации романа Дэна Брауна, где часовня появляется в финале, чтобы завлечь и тут же обмануть туристов: когда герои фильма спускаются в крипту, рассказывала местный гид, они невидимо для зрителя телепортируются в одну из церквей Лондона, где крипта куда поболе. В Рослин – час пешего хода по заброшенному и заросшему парком железнодорожному пути – мы пошли на англиканскую воскресную службу, где я с первого раза – с низкого голоса Роузи – запомнила одно из впервые исполненных с прихожанами песнопений: «Let all mortal flesh keep silence…». Роузи сказала, что в детстве сама заучила его одним из первых, благодаря, как ни странно, сложности мелодии – она занималась в церковном хоре, но с тех пор в церкви, сказала, не бывала лет тридцать. Я прочитывала Символ веры и удивлялась, что каждое из слов стоит на своем месте, как в русском молитвослове, и в то же время не узнаваемо: слова прямые, расколдованные, современного языка. «…И стал made man» имеет другую глубину звучания, нежели «…и вочеловечшася», хотя смысл передан недвусмысленно и корректно.

Роузи обратила внимание на мою футболку с рок-фестиваля под Гамбургом: она сама поет в группе March Violets, которая, сказала, стояла у истоков dark рок-движения, но они играют не метал, а ближе к фолку, так что она посещала многожанровый музыкальный рок-фестиваль в Лейпциге.

Именно Роузи вдохновила меня посетить так называемую treacherous path – через таинственную magic door, по кромке заросшего лесом холма над обрывом, к пещере национального героя Шотландии Уоллеса – и открыла дорогу к овечьим фермам Рослин – здесь, в исследовательском центре, вывели клонированную овцу Долли, в честь которой названо и местное кафе. Дорога к овцам стала моей любимой – чилийка Алия меня поняла: у нас в Чили, сказала, тоже такие вот proper, cloudy sheep. В Средней Азии я видела овец совсем другой, каракулевой и бурдючной, породы.

Впоследствии меня снабдили указаниями на стихотворения и графические романы об овцах, а в итоге домой мы разъезжались с копиями рукописных wish list для чтения, насоветовав друг другу много ценного. Я заметила в листе Джуди книгу Надежды Мандельштам и сама оставила ряд действующих имен в российской поэзии и прозе, сверившись по нестабильно обновлявшемуся «Яндексу», кто из них уже переведен на английский.

Алия дописывала второй роман, Роузи очередной из уже многих, Джуди выпустила две книги стихотворений, Квин пока ни одной. Я была единственным критиком и в устроенный в последний вечер сеанс чтений продекламировала отрывки из статьи десятилетней давности – про военную прозу, – переведенной в американском издании Russian Studies in literature.

Алия интересовалась соснами – для новой книги, и я долгоречиво, потыкивая в онлайн-словарь, чтобы не ошибиться, изложила ей лаконичную русскую пословицу: в березовом лесу веселиться, в сосновом молиться, в ельнике удавиться. Что-то все же передалось не так, потому что она переспросила: а что такое fir-tree? – Ну, new year tree! – разлаписто помахала я руками.

Роузи вспомнила детство, сорвав и приставив нам по очереди к подбородкам butter cups – мелкие цветочки, отбрасывающие на кожу яркий желтый отсвет. «Мама, – сказала, – играла со мной: подносила и говорила, давай, мол, выясним, любишь ли ты масло?» И маленькая Роузи кричала: «Да, посмотри скорее, люблю ли я масло?» Неизменно яркий отсвет подтверждал, что в мире все путем и дети по-прежнему любят масло. «Bread and butter, – вдруг вспомнила американка Квин, – хлеб и масло, мы так говорили в детстве, если вот идешь с кем-то за руку, и вдруг препятствие, и рукопожатие прервалось». – «О, – оживилась я, тоже вспомнив, – а мы говорили в таких случаях: привет на сто лет».

Подумав еще, я призналась, что до сих пор говорю так, если теряю на миг контакт с тем, кто особенно дорог: привет на сто лет, бессознательно произношу я. Мой дорогой второй должен, по правилам детского невротического заговора, ответить. Но я говорю не вслух. Уповая в безумной взрослой самоуверенности, что одна смогу, если что, пересечь все препятствия и заделать расстояния между нами.

25 апреля 2017

Зеленый день

Ну, с Богом.

Этот день примагничивал оттенки зеленого и резвые формы жизни: подлетали птицы, подбегала собака хаски, белка оседлала ногу нашего фотографа, а в ЗАГСе на Ленинском проспекте, в окрестностях которого мой молодой человек провел свое детство, нас подкараулили корреспонденты Первого канала, снимавшие для утреннего эфира весенний сюжет о майских свадьбах. Я сказала, что в примете о свадьбе в мае меня больше всего порадовало, что уж маяться – так всю жизнь, и умолчала о том, как малодушно гуглила лунный календарь на выбранную дату. Лёша сказал, что о примете слышит впервые, и я не удивилась, ведь он никогда не открывает лунные календари и путает, кто я по знаку Зодиака. Это одно из многих расхождений между нами, благодаря которым мы сошлись. В юности искала себе – второго себя, зайке – зайчика. Размечала мир на своих и чужих, переживая разногласия как личный выпад. Теперь и не вспомню, как начался мой неуверенный, пунктирный выход навстречу человеку, в доме которого я, символично, впервые посмотрю фильм «Чужой» и пощупаю, едва справляясь с детским каким-то страхом, плюшевую фигурку этого космического чудовища. Нет, я шла не навстречу, а наперекор себе, шаг за шагом заставляя себя узнавать и любить то, что долгие годы безопасно и неведомо жило за моими границами. И 12 мая, глядя на то, как привычно – и все еще удивительно для меня – он расписывается левой рукой, я не думала, нет, но чувствовала всей душой, как прекрасно, что я люблю слова и в детстве плакала от невыполнимости задачи принять что-то за «икс», а он умиляется роботам и в детстве экспериментировал с набором юного химика, что я комментирую для него магические сюжеты из фильма по прозе Осокина, а он поясняет мне технические обстоятельства в сериале The Expanse, что я говорю, пока думаю, а он выскажется, только когда додумает до конца, что я мечтаю, а он делает, что по гороскопу я точно с Венеры, а он с Марса, что я женщина, а он, по счастливой воле судьбы, мужчина. О любви писано много, но мне, давно еще, показалась особенно ценной такая мысль: только любовь обращает одну из главных антиномий жизни в силу единения и творения. И только потому она – невероятие, чудо, бракосочетающее несочетаемое, дающее каждому возможность полюбить своего другого, своего непознанного, космически далекого и отныне никогда не чужого.

16 мая 2017

Глубокое дыханье суеты

«Если вы сомневаетесь, что рожаете, да еще и кушать хотите, – тогда сидите дома. В роддом пора, когда скрючит», – сказал нам акушер-гинеколог. «…И отдохнете, только когда крышкой гроба накроетесь», – сказала педиатр с сорокалетним стажем. Я сижу за партой с пятью выложенными учебными пособиями: четыре запеленаты, одно крепко за ногу гнет выступающий врач – и вспоминаю первые занятия на курсах с психологом Ириной Богинской: как она за трехчасовую лекцию о родах ни разу не произнесла слово «боль». Говорила: «яркие схваточки», или «когда придут яркие ощущения», и «если женщина себя слишком ярко ведет…» Когда и она в завершение потрясла пластмассовым младенцем: «Поздравляю! Мы родили вот такого ребенка!» – мы засмеялись и, наверное, как одна, удивились, что за три часа не прыгнули в материнство: так подробно и ясно, уверенно и постепенно мы пережили с наставницей весь процесс.

Быть в процессе, позволить ему происходить, не мешать собственной природе – самые ценные советы, которые я услышала от бывалых приятельниц. Включенность внимания и легкость сердца – самые практичные рекомендации, вычитанные из урывками листаемой книжки о раннем высаживании младенца. Добиваться, а не доверять течению – самое серьезное упущение, осознанное когда-то супругой современного философа жизни Кена Уилбера, женщиной за тридцать, которая всю молодость мучилась, оттого что искала свое призвание, а столкнулась с роковым заболеванием, до срока оборвавшим ее жизнь.

Помню, что в книге Уилбера «Благодать и стойкость», не дослушанной до конца, как не дослушала в свое время «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург: слишком «яркие» переживания, слишком включенное слушание, слишком тяжелый процесс, – поразила совершенно толстовская по осмысленности и драматизму глава о доме на озере. Дорогостоящем и драгоценном семейном гнезде, которое духовно продвинутая супружеская пара свила в облюбованном загодя американском эдеме для зачатого под сороковник птенца. Острове любви, где любящие вместо семейного счастья обрели невротическую голгофу.

Помню, как поразило меня это единственное неясно отрефлексированное – а с другой стороны, что уж тут попридумаешь? – в книге решение: уже узнавшая о своем заболевании женщина решается, при поддержке мужа, прервать долгожданную и позднюю беременность.

Карма Карениной вступает в силу с момента этого как будто разумного, подсказанного самими обстоятельствами жизни решения, которого не миновать, как Вронского не избечь. Нацелившись на рывок к исцелению, пара отважно откладывает родительство – и прибывает в свой новый дом не для новых хлопот, а для релаксации после терапии. Прибывает вроде как даже с первыми отрадными результатами борьбы, а встречается с пустотой.

Страшнее всего в этой драме дома на озере то, что она не о семье, борющейся с заболеванием. И не о продвинутой паре, решившейся применить борьбу для более глубокого овладения практиками медитации и философией жизни. Она ни о ком таком, исключительном. В доме на озере Кен Уилбер и его Трейя страдают каждый от себя и изводят друг друга точно так, как сделали бы это тысячи среднестатистических супругов, обнаруживших пустоту вместо семейного дела, столкнувшихся с неврозом вместо любви.

Полнота разрыва между ожидаемым и реальным наполнением дома – в виду которого на озеро, будто в больницу, не захотелось больше и возвращаться – обеспечивает полноту сопереживания этому эпизоду чужой жизни, который бы иной современный роман сделал вершиной искусства. Вот только беда: чтобы дойти сегодня до такой глубины опыта, приходится его пережить, а самой Карениной, живой, реальной, на последнем ее вокзале уже не пишется.

Полнота мысли, давшей сбой и трещину по судьбе, – сторонней читательнице, мне остро не хватило именно в этом месте обратной связи с философом. Мне нужно было, чтобы он все-таки объяснил, как так случилось, что, борясь за жизнь, они оба – она на эмоциях, а он в полной оснащенности мысли – выбрали смерть.

Снова результат – вместо процесса.

Образ Трейи – а именно полноценным художественным образом, живым символом останется она для меня, хотя такой ее создала сама жизнь, а никакая не литература – сегодня особенно актуален для продвинутых и зрелых, учащихся правильно дышать и ищущих творчества в семейном быту современных женщин, готовящихся к материнству, как к новому витку карьеры.

Для женщин результативных.

Таким особенно трудно пройти тот единственный путь, который мог сделать Трейю счастливой – и сделал бы, дай Господь ей сроку не только на инсайт, но и на его воплощение в семейной жизни, которой она толком пожить не успела. Как поздно – и как остро – ей открылась разница между путем мужским и женским: «деланием» и «бытованием».

Как трудно и мне бытовать.

Перестать делать – и отчитываться перед судьбой результатами.

Что чаще всего пугает в семейном быту? Почему современная женщина, с азартом ввязывающаяся в борьбу за признание, хвастающая переработками и командировками, стяжающая лайки плодам непомерного профессионального напряжения, пасует перед своим, от природы как будто назначенным, не видимым никому домашним фронтом?

Ей – нет, чего уж скрывать, это мне, мне самой – страшно быть в процессе.

Ее – нет, меня, меня – этому и не учили, со школы готовили к обратному: не быть, а делать, достигать, отчитываться и оцениваться, соревноваться и демонстрировать, учиться и работать – и так, только так, расти над собой.

И вдруг, теперь, выпасть в сферу потаенного, в поток бесконечного, посвятить себя делу, которое по большому счету нужно и важно только мне самой, – согласиться на это вот «дома всех дел не переделаешь» и «под крышкой гроба отдохнешь»?

Изо дня в день добиваться результатов, которые некому предъявить? Результатов, которые и добыты вроде как не моим ученическим усилием, а силой самой жизни? Успехов, которые не фиксируются, будто метка на доске почета, а сразу затираются новой задачей?

Дом пульсирует, стучит, и каждый стук перекрывается мигом молчания, вычищенное грязнится, приготовленное съедается, нагулянное сегодня завтра нагуливать опять, и не выспаться впрок, и хорошо еще, если через какую-то вписавшуюся в домашний ритм паузу после оргазма вам снова хочется друг друга.

Понимаешь потом и больше: что чистила именно для того, чтобы нагрязнить, что искала удовлетворения, чтобы тянуться опять, и кормила вкусно, чтобы снова попросили есть.

Дом не создан для того, чтобы стоять «выметенным и убранным», – мелькает этот страшный образ в Евангелии: метафора «незанятой», свободной от Бога души, куда приходят вселиться злые духи. В доме, где живут, следят. Пачкают пеленки и залапывают ж/к-мониторы. И стирают, и чистят, чтобы снова пачкать.

Декрет для работающей, результативной женщины действительно подготовка к родам – в декрете она впервые чувствует, как ее мужчина уходит делать и добывать, приносить результаты и бонусы, а ее оставляет бытовать незримо. Женщина замыкается в круге дома – и впервые лишается поводов разорвать его, прочертить линейную дорожку к видимому результату.

Ведь и ребенок для нее, беременной, не результат, а источник новых задач.

И главным открытием во время подготовки к родам для меня стал тот факт, что результативному их периоду – с детства знакомому по кино и книгам: «тужься, тужься!» – природой отведены минуты, а подготовительному процессу – часы.

Раскрытие родового пути в разы дольше изгнания плода.

И, значит, большую часть так называемой родовой деятельности женщине назначено не делать, а бытовать.

Не тужиться, а расслабляться.

Пережидать и переживать это «яркое» ожидание, воздерживаясь от попыток немедленно вытужить результат.

Вот они, мои линеечки прочь от дома – мои ложные схватки деловитости, мои пути бегства от процесса: весь декрет я ношусь по городу, как перед эмиграцией навеки. Я нагоняю жизнь, трачу силы на то, чтобы скопить последние свои результаты, отчитываясь с привычным удовлетворением о сделанном, фиксируемом на доске.

Старую мебель забрали за самовынос – новая заказана. Муж трижды сказал «фу» на любое розовое для малыша в «Ашане», а я трижды отказалась от топов непредставимого пока, для великана почти метровой высоты, размера с царапающим, зато тотемным принтом: крокодильчиком, китиком и динозавриком. Поженились, успели – всего месяц назад, в заключительном триместре беременности. И на финальном, девятимесячном уже повороте пятки, перед тем как сигануть в, даст Бог, новый статус – «в роддом за статусом», шутили мы на курсах подготовки, – я получила паспорт с новой, третьей от рождения фамилией и впервые замешкалась, когда попросили назвать оставленную как псевдоним девичью, на которую выписали пригласительные в театре.

В театр попала дважды на неделе – той самой, с которой, по опыту акушеров, а теперь и моему, организм женщины поворачивает к родам, как солнце скоро, в июне, на зиму, – и дважды в церковь, где не была год, потому что нельзя сожительствующим без брака причащаться. На второй-то службе, к которой вымела по углам залегшие ватной пылью прегрешения, сердце вспрыгнуло при виде священника, немолодого и невысокого, отца одиннадцати, говорят, детей и внушающего разом такой трепет и доверие, что и себе бы отцом его пожелала. Он носит имя моей матери и сразу вспомнил мое, хотя год не видались. Так когда-то мы и начали узнавать друг друга: каждый год в день моих июньских именин он отпускал меня с умилением садовника в диком поле: «А я и смотрю, что это Валерий так много сегодня!» или «А я и думаю, что это Валерии ни одной, вот хоть ты пришла».

До очередных моих именин во второй половине июня должны быть разобраны лоджия и техники обезболивающего дыхания, изучены рукописи по подработке и теория грудного вскармливания, дослушаны лекции по материнству и «Гарри Поттер» по двадцатому разу. Я ревную к тому, как нежно муж обнялся с «удавом» – плюшевой подковой для беременных, которую дали нам поносить добрые люди: оба так длинны и спокойны и так крепко спят, а я сворачиваю спецподушку каралькой и несусь кренделем, я вываливаюсь из полусидячей дремоты в пять утра и, прикупив по списку для роддома малышовых бодиков и слипов, доматываю в уме покупки до шведской стенки под портретом дедушки-моряка.

В День Святого Духа я застаю себя в синих сапогах – резиновых, купленных для рискового путешествия в Шотландию во втором триместре, но оставленных дома: тащить эту тяжесть показалось опаснее – и с новым паспортом в руке на дороге к районной налоговой.

В Москве тихий дождливый день, оранжевые дворники сгребают темные и мокрые, по-летнему тяжелые уже ветви, спиленные специалистами по озеленению, будто для убранства храмов, зазеленевших живыми листьями к вчерашней Троице.

Слипики и бодики привезут через день, на новый загран я подам только в конце недели, завтра у мужа сгорит полмашины, и я узнаю, что, когда бы ни ехать в роддом, все равно на такси, впереди еще три занятия на курсах, и дома некуда ступить от вещей, вываленных из старого гардероба и пережидающих кучно сборки нового, а я впервые замедляю шаг, чтобы побыть в дожде.

Побыть – не убегая.

Самое страшное, что услышала я от бывалых приятельниц о материнстве – «ты не сможешь даже одна сходить в туалет!».

Но ведь одна, без ожидаемого ребенка, и в дождь не вышла бы вот так, как сейчас.

Чтобы синими сапогами застояться в луже, пугая красным зонтом слетевшихся под дерево голубей.

Чтобы помяться, полюбоваться, попребывать.

Роды – первый тренинг по пребыванию. Процесс, лучшим результатом которого будет тот, что ты больше не вздохнешь спокойно.

Зато – подышишь.

Как родовую боль учишься – «продышать», раз не сбежать от нее, как из любимого и не оставляющего в покое дома.

Незадолго до родов услышала от психолога: «Материнство – дело одинокое». «Да прямо безысходное», – весело добавила бы я теперь.

Как в одном суровом постапокалиптическом романе, героиня которого оказалась отрезанной от мира непроходимым невидимым препятствием. Роман «Стена» австрийской писательницы Марлен Хаусхофер погружает нас в будни зазеркального эдема. Все люди за фантастической Стеной погибли, и героиня остается единственно мыслящим, творящим и дающим имена существом в кругу трав, деревьев и животных.

Удивительно, как прочно удерживает внимание этот роман, в котором, кроме фантастической завязки и символической развязки, и событий нет. Все течет – и ничего не происходит; каждый день героини полон забот и переживаний, а рассказать о ее жизни как будто и нечего. Так и мне после насыщенного передрягами и открытиями дня (с ребенком всякая повседневная мелочь – приключение) нечего поведать мужу, вернувшемуся домой из мира больших, грохочущих, мир меняющих дел.

Загадочно и то, что роман этот легко обретает феминистское звучание – и в финале показательно убивает мужчину: мужской агрессии – «нет», женской властной заботе – «да», – но так трепетно изображает консервативное материнское счастье: в образе последней на свете коровы, родившей теленка. Недаром в православной церкви сопоставляют семейный долг и монашеский подвиг: два пути самоотречения. И в романе самые сильные образы – наитеснейшей близости в семье и высшей свободы в уединении под небом. «Нежность» «тепло жмущихся» коров в хлеву – и «пустота и свет» последнего лета в горах, когда героиня словно роняет и забывает себя в бескрайней луговой траве. Хлев и горы разрывают непроницаемое отчаяние «Стены»: открывают портал в сокровенную радость жизни. Это она, сама жизнь, неспешно и текуче свершается в романе без событий, это она наполняет теплом и сиянием роман без надежды, это она влечет и покоряет в романе о смерти все, что нам дорого. Последний человек выживает из последних сил, но в памяти и героини, и читателя остаются беззаботные картины невозделанной природы: в лесу и долине, в снегах и звездах, в тумане и грозе, в зимней тишине и летнем жужжании, как в глазах последней на свете прирученной собаки, «требовательно сверкает жизнь».

И постапокалиптическая Ева получает абсолютную власть над этой жизнью – именно потому, что остро чувствует, как мало влияет на ход вещей. Она могла бы основать новую экологичную цивилизацию: приятие природы – вместо покорения, чуткость к естеству – вместо вытеснения и борьбы, и лишь ее предельное одиночество не позволяет трагичному сценарию будущего обратиться в лесную утопию.

Несмотря на то, что героиня отчаялась спастись, она вдруг ощущает, что именно теперь в ее жизни наконец «все так, как и должно было быть с самого начала». Это и делает роман о конце человечества философским подспорьем для тех, кто, напротив, открывает для себя самое начало. Для современной женщины он именно о том, что материнство только представляется концом прежней жизни, изоляцией за невидимой стеной домашних забот, нескончаемым трудом и растворением личности в большом семейном «мы». А оказывается альтернативным путем к росту и реализации, в итоги которого записывают не улов, а глубину погружения.

…Восславив марлю против памперсов и простое хозяйственное мыло против стирального порошка, педиатр с сорокалетним стажем вдруг привела аргумент против партнерских родов. Очень личный. Никто, говорит, вам не поможет: все теряются, когда рождается свое. Вот и дочь моя – спортивная, и нацеленность на естественные роды была, и настрой боевой – промучилась всю ночь схватками, а раскрытия так и не случилось. И пока не пришла новая смена и не прикрикнула: чего ж это вы ждете? – и не повезла на кесарево, и не извлекла на свет Божий за три минуты долгожданную внучку, педиатр сидела и действительно чего-то ждала, и не могла поверить, что спортивная дочь не родит сама, и ничего не сделала, и, выходит, не помогла ничем.

«Жаль», – сказала вдруг она через паузу, переминая демонстрационную марлю под пластмассовым пупсом и не поднимая глаз от тяжести личного, очевидно, глубокого и «яркого» переживания.

Я сидела к ней ближе всех и на миг поддалась этой паузе с закрытыми глазами, этой скрытой боли, вдруг толкнувшейся, как плод, из нутра, но тут же встряхнулась и сказала: «Нет».

Не жаль. И о чем жалеть, когда все живы? Вот и внучка растет, два года уже.

«Да-да!» – Педиатр тоже встряхнулась, приподнялась глазами и будто ободрилась. «Да-да, – повторила она, – конечно, не жаль, ведь главное – результат!»

И все же, чувствую, жалела о процессе.

22 сентября 2017

Дом молний

Накануне 5 июля снились большие волны и в голову стучалось из Евангелия: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится!» Волны были нестрашные, и я не боялась ни во сне, ни въяве. Ездила ведь на курсы, смотрела видео, слушала подруг. И вполне ясно и уверенно, казалось, понимала, что предстоит и как все будет, но волны одолевали и уносили вдаль от берега над разверзающейся глубиной, и я томилась все больше, и не занимался огонь. И поспешая за мужем, обвешанным сумками с логотипом «скоро в роддом», я не верила, что вот так, против моих планов и выученной по конспектам схемы, меня упекут сейчас в казенные стены дожидаться невесть сколько дней первой искры. Стены между тем были на славу отмыты только полмесяца назад – охранник сказал, что не только мойка была, ведь и два грузовика кафеля завезли, – и помещались, будто в скверике, на Госпитальной площади, огибаемой рулящими вкруг трамваями и проложенной узкими садовыми дорожками, по которым не один достойный муж прошелся мелком, благодаря жену за Алинчика или Софьюшку – портрет Софьюшки в великаний рост на асфальте прилагался.

Роддом при ГКБ 29 не входил в мои планы, но переменил мою жизнь. С самого вечера, когда на ужин дали напиток с лимонником – а я последние недели с ума сходила от домашнего лимонада – и врачи приняли решение: нечего ждать, пора принять меры, чтобы непредсказуемый гром небесный разверзся надо мной точно по их расписанию. Да, они так и сказали: к 7 утра чтоб поднялась в родблок. После лимонника я отнеслась к новой измене философски, припомнив слова одной из подруг, что в родах важно отпустить контроль и позволить природе свершать свое дело. Я не отпускала – контроль вынесли из-под меня на большой волне, и в 7 утра все было опять не так, как учила и готовилась, но это и было правильным. Потому что – наконец происходило. Хорошо оснащенная, бодро отмытая фабрика бесконечно и ритмично порождала жизни, и, когда я обнаружила себя, будто римскую патрицианку, с голой грудью, на каталке, исколотой рукой прямо в родбоксе вкушающей сначала больничный завтрак и тут же, с неубывающим аппетитом, обед, на едва освободившееся родовое ложе посадили уже новую, охающую и стонущую страдалицу.

Говорят, потом не помнишь боли, и я острее всего запомнила мягкое женственное бедро акушерки, которого случайно касалась подрагивающей ступней, и что в такие моменты она мне казалась родной матерью. А также утешительный, но в практическом смысле мало выручивший шепот санитара-негра, пытавшегося унять мои попытки перетанцевать схватки: «Только ди-ышим! Только ди-ышим!» И исподволь случившуюся инициацию в матери, когда намаявшаяся акушерка говорит: «Мы тебя пожалеем потом, а сейчас давай его пожалеем. Ну?!»

Я пожалею тебя, и ты меня пожалей, я помогу, как могу, тебе выйти на свет, а ты помоги, как сумеешь и наловчишься, мне раздобыть тебе молоко, я вся сейчас твоя, мой милый, потому что и ты сейчас весь мой, и наша жизнь впереди, дал бы милостивый Бог нам ее друг для друга, будет расхождением двух концентрических этих кругов. А пока у нас одна подушка-удав на двоих (для беременных), одна подушка – спасательный круг на двоих (для кормления) и одна ванночка с чередой, где в папиных руках плещешься ты, а успокаиваюсь и очищаюсь до глубины души почему-то я.

В давнем, студенческом еще, тексте Юлии Качалкиной, у которой недавно, на подступах к июлю, родилась дочка, была такая фраза, запомнившаяся и крутившаяся в голове все последующие годы: «…и завести от него рыбку в животе». Самая естественная ассоциация, а все же первое имя новый человек получил из другого источника. Моя маленькая племяшка из Хабаровска, которой сейчас шестнадцать и скоро поступать в московский вуз, а тогда черноволосая кукла в розовом боди, свирепо атаковала воображаемую добычу с воплем: «Ну-ка, рыбока, стоят-т-ть!» То ли сама придумала, то ли усвоила дальневосточный акцент – так говорит иногда и ее мать, моя кузина, например: «киосок», но неологизм прижился и оброс эпическими эпитетами. Рыбок Героический – в затянувшихся родах. Рыбок Горький – в долгую голодную ночь, когда отменили докорм, а молоко еще не пришло и мы оба промаялись: он в крике, я в отчаянном угрюмом молчании, а соседки по палате в едва уже сдерживаемом раздражении, и я впервые испытала это горчайшее чувство беспомощности перед бедой так близко и полно доверенного мне существа. Рыбок Бравый – когда наступило утро и педиатр, вошедшая с новой сменой медсестер, сказала одной из соседок: «Что-то мне девочка ваша не очень нравится. Чего она кряхтит? Ребенок должен кричать! Вот как он», – и показала, смеясь, на безутешного и спавшего с лица моего сына. Поддержка внезапно пришла и от строгой медсестры, ругающейся на беспорядок, устроенный мной в тщетной погоне за правильным прикладыванием: «Грустно когда? Иди вон напротив, в отделение травматологии, на экскурсию всей семьей, и выйдете все абсолютно счастливыми людьми!» Ангелы Провидения продолжали вмешиваться и после выписки, так что, когда я, отчаявшись дать своему ребенку единственно утешительное ему – пропитание, занесла руку с порцией докорма, вдруг позвонила коллега из журнала и нечаянно отговорила. Я включила ролик с нарезкой битв на мечах из мирового кинематографа и воодушевленно продолжила, как пишут на форумах, «биться за ГВ», потому что кормлением эту ратную страду и правда пока было не назвать.

Как быстро приучилась я видеть мир в масштабе травинок и лепестков: каким огромным и крутошеим кажется мне теперь мой легкий и стройный муж, как страшно мне перекрыть дыхание маленькой ноздре у груди, как гордилась я, будто Наташа Ростова с пеленкой, первым срыгнутым молоком, как вдохновенно говорю я о предпочтении белого боди перед разноцветными.

И вот еще – как радостно мне наконец попробовать себя в роли, которой так и не смогли научить меня многие годы тренингов, консультаций и самоанализа. В прослушанных незадолго до родов лекциях психолога Людмилы Петрановской о материнстве высказана такая формула родительской привязанности – «доминантная забота». Мать – та, что желает (забота) и может (доминантная) решить проблемы ребенка. И если с желанием у меня никогда не было проблем, то дефицит доминации подметила даже моя соседка в послеродовой палате. Ты, сказала, как-то теряешься, так нельзя: ты должна лучше него знать, чего он хочет.

Знать, чего хочу я сама, – вот такой секрет женского счастья я открыла однажды в Кронштадте. Тогда мы тщетно искали причал с морскими экскурсиями, и я предлагала попробовать еще один маршрут, а он сказал, подчеркнув: «Только если ТЫ хочешь». И я поняла, что все у нас с ним случится, только если я действительно этого захочу. И что напрасно все годы до того искала мужчину, который бы лучше меня знал, что мне от него нужно.

Знать, чего хочет мой ребенок, пока он путает ночь со днем и плачет равно, мокрый ли, или ногами запутался в комбинезоне, или испугался упавшего уголка одеяла, или голоден, или хочет погреться рядом, – такая заповедь материнства открывается теперь. Знать и впервые быть уверенной, большой и сильной, потому что иначе некому.

Большим деревом, большой медведицей, которая себя пожалеет потом.

Ведь сейчас есть у нее дела поинтереснее и поважнее.

А у человека в белом теперь есть и официально зарегистрированное имя – Самсон, что значит «солнечный».

14 июля 2017

Медляк со львом

Здесь должен быть деньрожденный пост о том, как не захочешь, а вырастешь, ведь вот уже третий год – после едва не десяти подряд – не отмечаешь на Форуме в Липках, которых больше нет. Как два года назад в этот день в Хельсинки выбирала финскую куртку в великосветской компании своего главного редактора, спрашивавшей пива по-французски. А год назад неслась с баулами на танцевальную вечеринку: днем подарила себе фотосессию в платьях и шапочках, а вечером сальсатеку, и уже подозревала, что, наверное, не стоит поднимать тяжелого, и чемодан на Форум в Звенигород собирала в трепете: кто ж донесет? Литературное детство отпускало, чтобы встретить настоящее, но не свое, и день рождения заместить днем порождения, отмечаемым каждый месяц, ибо у педиатра осмотр. На этот раз муж едва не забыл о моем празднике и не утек в гараж к друзьям юности, мама только что вышла из больницы, но у меня-то обед по расписанию. С утра наряжу себе сына, посажу шарлотку, а горячую пирамидку узбекских мантов мы построили уже накануне – в моем детстве они готовились мамой и бабушкой как самое праздничное блюдо, а теперь мы с мужем лепили кривые луковые корабли, а мама ушла в комнату, где раскрыла первую в жизни внука книжку стихов с картинками – он потянулся заинтересованно и листнул, и еще листнул, а я пожалела потом, что сама этого не видела. Надо бы написать, что скучаю по удивительной игре в ручеек с липкинцами во хмелю, по внезапным вылетам в новые города, по коллегам из «Октября» и пиву, наконец. Но все это сон, а по-настоящему я здесь и тут – «ну не плачь, мама же ту-ут!» – руками в муке, губами в веселой бессмысленной песенке, животом к животику в слюнявчике со львом, мыслями между аудиокнигой фантаста-китайца о трех солнцах, пьесами Данилова и попреками Сирсов, ушами в радио Орфей, ногами в медляке с самым теплым, благодарным, чутким и маленьким партнером на свете, которого осенью так удобно стало хватать и кружить. Он слушает классику и животом слышит главное, что там ногами ни суесловь: все мы вместе сегодня, этой ночью, ну а впрочем, следующей ночью мы опять друг у друга в тесноте и обиде, в недосыпе и переедании, в дай потискать и лень гулять, в маме «Даунтон», мужу «Берсерк», мне рукописи и бэби-блоги, в хоть бы ни месяца, что ли, без строчки, в семье, где нас наконец больше чем двое и где я родилась, чтобы сгодиться на счастье кому-то, с кем и мне хорошо.

20 октября 2017

Вертеп из бирюлек

С Рождеством Христовым!

К ночи сложился вертеп из того, что нашлось:

– волхвы на лыжах – из красноярского аэропорта, на память о поездке в закрытые города с Евгением Поповым и Александром Снегиревым (аэропорт с тех пор перестроили, а Снегирев мне тогда сказал: «Как ты с твоим интеллектом ведешься на такую ерунду?»)

– цыпленок в скорлупе из храма – талисман беременности («еще в яичке» – бывало, завершали мы разговор с мамой в Скайпе)

– петух 93-го года – нашелся у свекрови через два двенадцатилетних цикла

– ангел с подсветкой – рекламный сувенир косметической фирмы, вытянула наугад из мешка случайных подарков, принесенных незнакомкой на прошлый Новый год в «Фаланстер» (после декабря в больнице на сохранении дар показался мне хорошим знаком)

– овца из Эдинбурга (выхвачена из горы подобных, но выражение криво вышитого лица рассматривала столько, что таким говорят: «Мужа бы так выбирала»)

– лев из интернет-аптеки – первая купленная погремушка, да послужит он вечным напоминанием о том, что это драматург Ксения Степанычева, а вовсе не мы сами, придумала дарить нашему Самсону плюшевых львов, дабы тренировался с малолетства и был достоин тезки из-под фонтана (не утаить и то, что это она придумала имя Самсолнышко)

– зебра с чердаков и гремящий ослик Playgro с копытами в пупырышек и портретом бегемота на боку (все популярное для малышей однотипно: чуть-чуть шуршит, местами ребристо и непременно с зеркальцем или прорезывателем)

– собака – передана мне редакцией от филолога Зульфии Алькаевой с мешком конфет, который потом был заигран на полу и сам поселился в мешке с игрушками.

Пусть вещи и вашего дома наполняются доброй памятью.

7 января 2018

Школа радости

Поехала за дубликатом свидетельства о рождении – и будто бонусом выдали дубликаты детства: невразумительный ЗАГС райсовета на старой советской копии документа определился как Чертановский, куда передали мой запрос, но это же мимо него я десять лет ходила в школу. Тогда казалось, школа далеко: другие, со второго класса набранные дети приходили готовыми группками домашних заданий, а я долго ехала на единственном еще автобусе, который связывал цивилизацию с нашим еще новым и очень тихим, посреди заброшенных колхозных полей, районом. Школа тоже выросла на развалах советских угодий – открылась на базе интерната, и мама потом сказала: не ищи, придет информация, – про школу для ребенка когда-нибудь, потому что сама объявление о наборе увидела случайно в газете. Школа была хорошая, спец, и во многом благодаря ей я смогла без курсов и репетиторов поступить на бесплатное отделение журфака МГУ: в старших классах у нас был сильный английский и правила русского помню до сих пор из школьных уроков строжайшей Т. В. Бибиковой, умевшей сочинять диктанты сплошь из закавык. Школа хорошая, но мы не любили ее: в отличие от журфака для меня потом, она не была для нас местом, где хорошо, где дорогие нам люди, где хочется дольше побыть. И все же – десять лет жизни, и я узнаю узкие, односторонние варшавские дороги к школе, по которым поспевает за мной на деликатном отдалении моя бабушка в розовом плаще-разлетайке, и короткий переход, где покупаю журнал Cool, из которого только я и черпаю впечатления, как думаю тогда, настоящей молодежной жизни, и бульвар, где гуляю с первым своим молодым человеком – умником из параллельного, попросившим у меня телефон в день, когда мы вдвоем заняли первое место на школьной олимпиаде. И через глубокие снега от школьного КПП, который приснился мне однажды, я будто вижу – не вырубили ли в наше время густой яблоневый сад, где меж кривых яблонь я плелась в лыжах с веревочным каким-то, сползавшим креплением, – что на лыжах можно катиться, а не брести, переваливаясь, через снег, катиться, расставив руки в желтой куртке нараспашку – такой же, как у твоей на тот момент лучшей подруги, у которой на желтой куртке за спиной веревочный рюкзак с вашей первой – и единственной – общей статьей про чайные клубы Москвы, – это я узнаю позже, на журфаке.

В ЗАГСе за мной к окошечку рвется женщина, диктующая имя моего мужа: «Алимов… Алимова…», я ловлю чудо на слове и решаю спуститься дальше, через Черноморский бульвар, за школу, к низкому и на спуске стоящему зданию моей музыкалки. «Анжела? – переспрашивает дежурная, когда я сообщаю ФИО моей учительницы по фортепиано. – Работает. Но она с двух». Дежурная проникается светом памяти, исходящим, я чувствую, от меня во все в округе ящики для писем. И предлагает оставить записку с телефоном.

Я возвращаюсь домой с предвкушением, как по звонку женщины, которая с тех пор, уверена, не изменилась и все та же убедительно крашенная грозненская блондинка, замужем за военным, скучающая немного, что у нее нет дочери и некому передать искусство убедительно краситься и тонко подщипать бровь, она угощает нас овощами и фруктами, когда совсем голодно, и рассказывает сыну, что у нее учится девочка с точеным носиком, и деликатно спрашивает девочку, увидев у нее дешевый переливчатый медальон на длинной цепочке: «Ты, Лера, что украшаешь – грудку или животик?» – как по звонку ее меня перебросит на двадцать лет назад, когда она красива, я старательна, мама жива.

Точеный носик с тех пор принял необратимо южные очертания. Вечером раздался звонок на городской, я кинулась: дежурная извинялась, что ввела в заблуждение. Их Анжела работает в школе два года, и у нее не может быть выросшей ученицы с грудничком и слезливой нежностью к школе в глазах.

Пока я волокусь поперек своего обычного хода к школе, на меня сияет невиданный зеленый забор, будто остов Изумрудного города, желающий приукрасить серые кубы школьных зданий и спрессованной моей памяти о себе тогдашней.

Однажды мы с мамой нашли мои письма бабушке и хохотали до слез над рефреном, прошедшим красной ныдью через всю стопку: «очень много задают…», «надо столько сделать, много задают…», «учусь, задают много…» Я рыдала над убогим этим следком детства, которого как будто и не было, – как потом как будто не будет юности: только после защиты диссертации я обещаю себе никогда больше не жертвовать желанным ради должного.

Большая перемена.

Потому что, когда ранее на психотренинге меня попросили сформулировать мой принцип жизни, я смогла: «никогда не жертвовать вечным для временного». Один мальчик в ответ на мою максиму прыснул: он понял так, что никогда не откладывать учебу ради секса.

Потому что, когда меня звали играть во двор, бабушка, с которой мы как раз возвращались с базара, неизменно отвечала: «У нас дела».

Дела-дела, пока не родила, и в качестве суперзанятой и всем должной мамаши не выехала по месту учебы, в метро запикапив двух студентов, чтоб коляску через переход пронесли.

И вот качу ее теперь под птичьим весенним звоном, по улицам с южными, теплыми, сладкими именами: Фруктовая, Черноморский, Ялтинская, Артековская – на последней школа, – качу и недоумеваю: что же радует меня так? Не возвращение же на этот недолгий, между невысоких советских домов, путь из школы, не встреча с детством, не к прошлому нежность.

Нет, радует то, что девочка, боявшаяся жизни, решила учиться жизнь полюбить. А хорошо учиться – это единственное, что она умеет, как сказал как-то ее бабушке раздосадованный один кавалер.

14 февраля 2018

Другое вскармливание

В отцовой любви мне всегда чудилось ломовое, тягловое. Малыш висит между папой и мамой, подтягиваясь на их руках и чуть не кувыркаясь на их широком ходу, малыш забрался отцу на плечи и повелевает от имени отцовой головы, малыш подброшен к потолку и пущен в космическую болтанку, а кран между тем дозавернут, картошка докуплена, дверь доведена. Мужчина как функция – любила говорить мама, и я помнила кавказца Эльбруса, который скупил мне однажды все игрушки с прилавка, потому что он спросил: «Какая тебе нравится?» – и я, поскромничав, сказала: «Мне нравятся все», оставляя выбор игрушки и стоимости за ним, а он ухаживал за мамой и не стал мелочиться. Позже я начитаюсь молодой литературы, вполне убедившей меня, что мужчине в современном обществе не осталось мужских дел: женщина повсеместно может его заменить и вытеснить. И посмотрю спектакль по пьесе Натальи Ворожбит «Саша, вынеси мусор», где мать и дочь после утраты Саши не знают, как справиться с его единственной в доме почетной обязанностью. Спектакль презентовали как протест против военных столкновений на Украине, но мне показалось, что он против мужчины, вытесненного его любимыми: две женщины не хотят войны и за навсегда покинувшего их мужчину им куда спокойней, чем с ним живым.

Две женщины – это заговор. Семья мне казалась последним ратным подвигом, где мужчину не заменить, но, теперь думаю, почему? Почему бы малышу не висеть на руках двух женщин, и это не прогрессивная семья с родителем А и Б, а наша классика воспитания. Нет ничего, с чем женщина бы не справилась, а женщина и ее мать заменят двойственность родительского начала – удвоенностью забот. «Навалимся с двух сторон», – шутили и мы с мамой после рождения малыша.

Началось, кажется, с банана. А может, с игрушки-пружинки, крашенной по-взрослому в синий цвет и купленной мужем для себя. Папа дал ребенку банан и не подумал, чем его опрыскивали, пока довезли. Папа дал ребенку пружинку и не подумал – о чем? – сейчас и не вспомню; возможно, о том, что игрушки для ребенка не должны быть синими? Папа сунул резинового жирафика рожками ребенку в нос и сказал: «Смотри, прям по размеру!» Папа купил ребенку поильник-непроливайку и сам из него попил – протестировал, мы с бабушкой охаем и срочно замыливаем его преступление.

Хорошо, что бабушка не видит, как, будто маятник над колодцем, мотается над ребенком тяжелый зеленый шар японской деревянной игрушки кендама, которую я стащила для него, но папа – купил.

Моя мама всегда смеялась над женами, отваживавшими мужиков от хозяйства: боятся, что их оттеснят от плиты, а потом сетуют на скучающих без дела мужей. Она готова уступить зятю плиту, а к раковине с немытой посудой так просто гонит, будто на водопой, но игрового мата метр на метр не отдает ни пяди. Как получилось, что папа не с нами, а против нас? Мы разговариваем с ребенком, а папа немо гудит. Мы бросаемся высвобождать ребенка из-под задравшегося слюнявчика, а папа дожидается, не скинет ли сам. «Пусть понаслаждается», – с сиропом в голосе приговариваю я над малышом в плавательном круге, но папа из круга вынимает: «Он сюда не наслаждаться пришел!» – «А что?» – пугаюсь. «Плавать!» По утрам при первом хныке я воркую над сыном у груди, как голубка, но папа бросает грозный клич: «Ну, иди сюда-а-а» – и утаскивает птенчика на себя, как коршун. Я прошу его понянчить ребенка, пока я перед сном в душ, – когда ляжем, меня уже не выпустят маленькие лапки, чуткие к человеческому теплу, а вернувшись на пост, застаю рыдания под горой: папа опять сделал «темную», я причитаю и требую отпустить пленника, игнорируя тот факт, что рыдает ребенок по мне, которой бы поторопиться, а темная пещера с подсветкой настольной лампы его даже увлекает, когда не бросили и сыт. Я шепчу – папа говорит, что не может сдержать голос. Тогда я перехожу на шип: если ребенок проснется, это мне с ним опять полчаса возиться, а мое овсяное печенье на кухне, как любит говорить муж, само себя под чаек не съест, – в ответ слышу неизменно спокойное: «Да ему пофиг». Так же он отвечает, когда я пеняю ему, что дернул сонно посасываемую соску за цепочку: «Да ему пофиг. Ты тоже можешь дернуть. Я же знаю, тебе хочется».

В день крещения мы гурьбой переходим улицу, направляясь от церкви к кафе – праздновать, и вдруг я замечаю, что бабушка бодро катит пустую коляску. Папа не успел перейти со всеми и попал на другой переход – и вот несет через дорогу на руках, будто самый привычный аксессуар, едва сорокадневного младенца.

Папа щиплет ребенка под водой – говорит, что играет с ним в реку Амазонку, где пираньи. Папа тянет ребенка за ручку, едва тот блаженно воссоединится со мной в сеансе вечерней дойки. «Что ты делаешь?!» – «Я, – говорит он с полной осознанностью, – возмущаю его спокойствие». Папа требует немедленно покинуть автобус и идти пешком через Марьинский мост: он стесняется, что ребенок плачет, а мы не в силах его успокоить. Папа дома предлагает засунуть ребенка «в скафандр» – прогулочный комбинезон: так, говорит, он меньше шевелится и, значит, меньше бузит. Когда я подлетаю к нему с Самсом на крыльях любви, как говаривали мы с мамой, папа хмуро спрашивает: «Ну и что ты тут ходишь, Самс?» – «Я не хожу, – бурчу я за сына обиженно, – я летю!» – «Ну лети, – папу не взять на дешевый трюк, – лети, чаю бы хоть принес».

Неудивительно, что я вскидываюсь, когда муж открывает новый Самсий закон: он, говорит, видит, как ты уходишь, и расстраивается, так что надо пакет на голову надеть. «Кому?» – качу я на него бочку голубиными крыльями. «Себе, – рассуждает муж, словно еще не вполне уверен в рабочей гипотезе, – надень и выйди, будто ты аноним».

У мужа много идей, которые я прошу не оглашать при моей маме. Прибить крюки к стене, чтобы вешать Самса столбиком. Зафиксировать стяжками вечно сползающие носки. Набить гвоздей и развесить аварийно нужные предметы: соску, слюнявчик, прикорм, бутылочку… и молоток. «Зачем?» – «А, – говорит, – в случае тревоги выбить стекло». Когда я сыплю словечки, как зерна куренку, выманивая малыша из хлева дословесной полноты бытия: «Скажи ма-ма… па-па… ба-ба…» – муж вдруг добавляет искусственного корма: «Ся-ся». Так зовут самую младшую героиню в трилогии о космическом вторжении китайского фантаста Лю Цысиня, которую мы с мужем который месяц припоминаем по любому поводу. Я жалуюсь, что не успеваю следить за новостями – муж оживленно предлагает подписаться на сообщество про космос: «Самые важные новости – о запуске ракет!» Однажды я застаю его за странными подсчетами: «Сколько сейчас Самс в росте?.. Два с половиной в кубе рост… так, и вес… Ну да, сто восемьдесят и восемьдесят!» Муж вычислил предполагаемые взрослые параметры сына и доволен. Зато мы с мамой так и не смогли объяснить ему, почему называем Самса «циркуль-хомячок», хотя мама тоже математик и это она придумала метафору для обозначения квадратуры круглых щек. Но метафоры – пустое для папы-инженера.

Самое же страшное, в чем маме моей никогда было его не понять и что засело в ее воображении, как топор войны в прилукоморном дубе, – это тайное, обрядовое словцо, подслушанное мною однажды, когда муж тихо и никого не спросясь переносил ребенка из большой кровати в кроватку и тихо же, никому не адресуясь, кроме своего носа селезнем, бормотал: «Котик, ко-отик…»

«Он считает его котом!» – стало решающим контраргументом бабушки с тех пор, как я в опрометчивом умилении поведала ей о подсмотренном таинстве. Муж не встал на путь исправления и регулярно подбрасывал углей в топку: смотри-ка, говорил, Самс боится пылесосов, но все коты боятся пылесосов, ergo, Самс – кот.

Не объяснять же маме, что у мужа с детства водились коты и аллергия на них, а в наши дни самый скорый способ убедить мужчину зачать ребенка – это предложить ему завести гипоаллергенного кота…

Муж идеологически одинок. Двоюродная бабушка – сестра-близнец моей свекрови – предлагает нам избытки калины и сомневается: можно ли кормящей маме? Муж сетует: все думают о кормящей маме – и никто обо мне. Это в его духе – нагнать хемулевой печали и под туман спокойно, без муми-помех, делать свое дело. Я запомнила, как самый смешной анекдот, нашу будничную сценку – жена встречает мужа с работы. «Ну, – говорю с воодушевлением, – раз ты сегодня пораньше, хочу с тобой веселиться!» И он отвечает мне, как зарвавшемуся ребенку, которого жаль огорчать, но и нельзя больше питать ложными надеждами: «Веселиться со мной – это дохлый номер». Когда, провожая его обратно на работу, я с подпущенным энтузиазмом желаю ему удачи, он отвечает в том же духе: «Удача мне не поможет». В эту Масленицу он, неспешно приминая тонкое и в тон ему гудящее тесто к сковороде, обогатил мой словарь новым философским одностишием: «Ты слышишь боль блина?»

Серенький ждун и золотая рыбка – поймали мы однажды два истукана для селфи на Покровке. Рыбку выставили рядом с пивной, а ждун, кажется, просто разбавлял собой яркий день на солнечной улице, я была кругло беременна и бурно обнялась с веселым аватаром, муж тихо присел к своему. Мне все хотелось выставить эти фото и подписать остроумной вариацией на тему «и все-таки они вместе», но придумалось другое. Что это с виду мы серенький и золотая, тихий и резвая, молчаливый и громко плещущая хвостом, только позови, на самом деле все наоборот: это в нем разлито золотое спокойствие, и поэтому нет нужды выходить из себя, а во мне серая буря и гнется парус, и я загнусь и потону во внутреннем своем море, если не найду, куда выплеснуться и к чему себя прислонить.

Впервые до меня доходит, что я ничего не понимала в отцовстве и кое-чего главного не знала о мужчинах, когда в передышке бурного выяснения с мамой трапезно-закупочных планов влетела в комнату и застала сцену, потеснившую обложечный образ отца, несущего сына на плечах: муж сидел, склонив голову на руки, сложенные на бортике кроватки, где спал ребенок, сидел и смотрел, созерцал и неслышно погружался, будто на дно большого пруда с единственным в парке императора карпом, и был в этот миг ближе, и заботливее, и полнее любовью, чем две женщины на кухне, взметающие все на своем пути к уюту.

Я слушаю книги психологов и читаю статьи – и не могу догнать мужа, который просто помнит себя в детстве, которого у меня не было, – такого, как в фильмах и книжках, чтобы облазить Ленинский проспект и Воробьевы горы, взламывать чердак и собирать сетку, крошить оливье на команду и теперь поджидать лучшего друга, тоже выросшего в отца и байкера и обещавшего приехать в отпуск из Новой Зеландии.

«Ты что, ребенком никогда не была? – остановит меня муж, когда я полезу за сыном под диван. – Это же темный угол! Все дети любят темные углы». И заступится за сына, когда я отберу завернутое в файл свидетельство о захоронении мамы и дяди: «Самс, не трожь, это важный документ!» – «Это прежде всего шуршащий файл, – скажет муж, – а потом уже важный документ». На опознание в морге нас зовут вдвоем, но муж поправляет, хватая автокресло с сыном: «Втроем», и в его отповеди родственнице, сетующей, что Самса возьмут на кладбище, я слышу не жалобу – мол, не с кем теперь оставить, а гордость: «Как можно его оставить? Он ведь наш!»

Когда я скажу, что Самс во сне опять поет свои песни, муж прислушается и расслышит свой, как будто с детских пор не закрытый гештальт: «Это очень грустные песни».

Лженаука соционика типирует нас как двух инфантилов. И мой мужу высший комплимент был – с тобой как в студенческом общежитии, хотя я в таковом ночевала лишь однажды и имела в виду, скорее, молодежную коммуну. Место, где все равны, открыты и вольны принести на общак то, чем одарит их судьба.

Я долго думала, как назвать одно из самых ценных для меня качеств, которое делает мужчину привлекательным разом в глазах женщины и ребенка. Мнилось что-то вроде открытости, но она может означать и отсутствие границ, а муж – единственный, кто заценил задевшее выросшую племяшку видео с ней маленькой, где я в неопытном раздражении одернула ее, расшвыривавшую игрушки из детской ванночки. «Ты зато, – сказал, – тут последний источник порядка». В итоге пришло невинное и не затасканное в статьях и блогах слово «любознательность». Готовность шагнуть за раскрашенные пределы карты.

Еще, когда мы гуляли – вот тоже слово из детства, хотя с не таким уже невинным значением, – меня очаровало, как часто мы с ним, не думая, забредали в неизведанные, темные для меня углы города. Став родителями, мы мало повзрослели. И вот однажды, дойдя до тупика Коломенской набережной и желая поскорее вернуться домой, мы прокладываем путь по гипотетическим гугл-тропкам, и минут через десять я вижу нас в сумерках на крутом склоне: я тащу безмятежно доверившегося нам грудничка, муж взволакивает коляску, за нами колючие кусты, перед нами единственная в железной ограде калитка, а выше за ней – корявые корни, и бетонные торцы нежилых будок, и заброшенный стадион, и крысиный проход к ломаным трибунам, и я молюсь, чтоб только не собаки, и прошу Николая Угодника не карать малыша за глупость его родителей, и заклинаю мужа, если вернемся, не рассказывать это моей маме – и вот после идиллии скрывшейся в ночи набережной мы вышли на шум, и газ, и Каширское шоссе, и шиномонтаж, и продутые остановки, и муж хмыкает: «Подальше от машин, говорили они. Ага, побольше воздуха», и я так рада, что мы живы и невредимы, и благодарю Николая Угодника, и только в глубине души, которую не хочу открывать ни ему, ни маме, чувствую радость и благодарность совсем безумную за это удивительное приключение и детскую нетронутую уверенность, что, как бы глупо я ни вела себя, все будет хорошо.

Потому что отец – это уверенность.

Мать – голубиная тревога, отец – белые крылья.

Потому что за отцом хоть на край света не от любви к нему, а от разделенной с ним любви к познанию.

Потому что, когда я поделюсь с ним сокровенной мечтой о ребенке, которого отец понесет на плечах, муж скажет с неотразимой, как всегда, рассудительностью: да ты ведь и сама так можешь.

И, нет, это не то, что я хочу услышать от мужа.

Но, да, да, это то, чего мне всегда не хватало услышать от отца.

23 февраля 2018

Коридор времени, заставленный детской коляской

Вдруг приходит понимание, что без мужа мне подарок для мужа не купить, потому что лимит на книгу лучший подарок я исчерпала на зимних праздниках и уже дважды, как бабушка Бонифацию, презентовала дорогущий свитер: один он истерзал липучкой с бэушной куртки для сноуборда, а второй жалеет носить. Нагуглив статью, рекомендующую сорок два крутых прибамбаса в подарок мужчине, я обнаружила, что все по списку, кроме разве что тамагочи, да и его в каком-то смысле тоже, он обеспечил себе сам. Наконец подруга подсказала вариант, за которым я уже предвкушала, как отправлюсь на старую станцию метро, как раз такую, где нет въезда для колясок, и ломанусь через КПП, куда за мной придет продавец из шоу-рума, спрятанного на задворках НИИ дальней радиосвязи. Шоу-рум окажется волшебным магазинчиком, где с ребенком на руках много чудесного можно было бы повалить и разбить. Но не случилось, потому что вовремя подала мужу идею погулять в Сокольниках, а заодно заглянуть и в шоу-рум, и еще в одну лавочку… В общем, когда я появилась из последнего ТЦ, в парке уже зажигали вечерние огни, а муж впервые меня поругал. «У тебя совесть есть? – спросил он тоном, какой я помню у моей мамы в минуты отчаянной тревоги и не подозревала у мужа. – Ты там сорок минут торчишь, а он все это время плакал!»

Вдруг приходит понимание, что сейчас не время объяснять мужу, почему в косметическом магазине время сыплется, как образцы на прилавок, а «двойки» нет, потому что она самого нейтрального тона и разбирают, а пудры каждую придется распаковать, чтобы выяснить оттенок, и какой это пробник, в таком свете не определить.

Приходит спасительное понимание, что время в косметической лавочке течет, как в дневном сне мужа, который не смею прерывать, зато соображаю припомнить: могли ведь пораньше выйти, вздыхаю, и тогда бы ребенок не оказался в темном парке аккурат в пору ежевечернего сна и не плакал бы без пристанища. Муж смягчается, ну нет, время еще детское, но что же делать?

Вдруг прямо-таки осеняет, что надо бежать, и не к мамскому кафе, которое когда-то нагуглила и докуда петлять по тропкам, а потом ждать хоть креслица с подлокотниками, и очередь в пеленальный, а вот сюда, в крытый бар, кабак при самом входе в парк, куда я вбегаю, как в кульминационную сцену, обещая всем до галерки: «Щас он перестанет кричать!» В кабаке свободный диван, приличный чай, скидки на три коктейля подряд и могут не класть халапеньо в мексиканский бургер. Вечер спасен, королева спасена, искрят подвесками вечерние трамваи, не рассчитанные на то, что через их узкие двери и высокие ступени поволокут коляску два примирившихся родителя.

«Бедная! – скажет муж с плохо скрытой усмешкой. – Ты росла в районе без трамваев, ты и не знаешь, как с ними обращаться».

Ничего, помалкиваю я с хорошо припудренным лукавством, зато я отлично умею обращаться с мужниным выходным. А в будни что – в будни пусть передохнет от нас, тем более что в понедельник нам точно надо остаться дома одним: из волшебного шоу-рума при НИИДАР доставят подарок, который припрячу до апрельского дня рождения.

25 марта 2018

В точке пересечения параллельных

Познакомила друг с другом людей, десять лет проработавших на ММКФ – один напоказ, другой невидимо: писатель и журналист Игорь Савельев – в официальной газете кинофестиваля, а мой муж – в службе технической поддержки. Работали, не пересекаясь: Игорь сказал, что журналисты заступают на пост ночами и тогда-то у них выходят из строя заговоренные принтеры, а инженеры прокладывают электрические каналы для информ– и кинопотоков с утра. Знаменательно тут не то даже, что все эти годы муж, как и я, работал в «Октябре» – только я в одноименном литературном журнале, а он в кинотеатре, – и не то еще, что он много лет собирал свои бейджи с фестиваля, как я – с форумов молодых писателей. И не то, что человека, познакомившего нас, я к тому времени тоже знала лет десять. Знаменательно то, как вдруг проступают связи, прорисовываются пути и проникаются друг к другу люди.

Сегодня побродила в окрестностях готовящегося фестиваля. В Союзе журналистов Москвы меня за годовой взнос научили различать, какой из близнецов родился первым. А в грузинском кафе на Арбате я вспомнила, что чокаюсь лимонадом с людьми, научившими меня пить темное пиво. Дело было так давно, что не верится, правда ли это мы с Алисой Ганиевой распевали русский поп на морском причале Нью-Йорка в виду высоток и Игоря, не знающего, куда от смущения за нас глаза девать. Игорь приехал из Уфы на 40-й кинофест, и для меня на Арбате проступил привкус Нью-Йорка. Точнее, литераторской юности, когда нам было всем вместе так весело, что почти не чувствовалось, как не хватало этого позднего теплого вечера, когда я кормлю малыша из наспех вскрытой банки пюре в виду кинотеатра с родным именем, искусственной сакуры, икнувшего спросонок дождя и мужчины, которого могла ведь узнать на десять лет раньше, но тогда как многому для него я не успела бы научиться.

18 апреля 2018

Счастливый еж

Спасибо Анастасии Осиповой за фотосессию ко дню рождения: фотографии пришли в подарок, как и день съемки, облетающий шуршащими листьями, некоторые из которых, как в анекдоте, были с кирпич и даже два, – как и тот факт, что Настя – моя бывшая студентка с журфака, выучившаяся теперь еще и в Питере на режиссера театра кукол и рассказавшая много колоритного про историю своей постановки на нефтяных северах и заключившая рассказ словами, которые мне запали в душу: не каждый ведь, сказала, согласится всю жизнь играть ежа, да еще и за ширмой.

Сама Настя сейчас тоже временно отошла от дипломного Питера и кукольной практики и работает фотографом – среди ее работ на странице ВКонтакте и спектакли, и свадьбы, и выписки из роддома, и даже один великолепный экземпляр боксера, к которому в процессе съемки то и дело подходил охранник супермаркета и просил не обнажать в публичном месте торс.

Спору нет, фотограф – профессия более понятная, чем еж за ширмой, а таким ежом чувствует себя сегодня не только кукольник, но и редактор, и критик, а тем более редактор и критик в отпуске по уходу за ребенком. И все же – еж за ширмой… Кто счастливее и полнее отдается своей роли, чем он, и кому, кроме него, там, за ширмой, вдосталь поводов заниматься любимыми наконец делами: бродить, слушать, думать, записывать выводы и бесконечно предаваться саморазвитию за счет маленького ежонка, который только недавно научился разворачиваться из шара во всю длину теплого пуза?

Еж за ширмой занят самовоспитанием, главной целью коего он назначил умение каждый день выбирать то, что он любит больше всего, и делать это в первую очередь, не идя на уступки лени, рутине, долгу и страху перед будущим.

Счастливая осень, так начиналась самая счастливая осень в жизни Джулии Ламберт – крутится у меня в голове фраза из экранизации театрального романа Сомерсета Моэма, – и крутится уже третий год.

И первый год это было счастье от безрассудства. «Вот сейчас наконец все и навсегда сбудется», – думала я с начала того октября, когда был задуман мой теперь неизменный партнер по фотосессиям, и ходила с ощущением прибывающей, к горлу подкатывающей и бьющей из меня в мир полноты жизни, пахнущей тяжелыми, тыквенно-желтыми и толстокорыми листьями.

А второй год это было счастье от безумия: когда оказалось, что я сопутствую разом первым и последним шагам в жизни двух моих самых кровных, и потом, пересматривая фотографии той осени открытий, когда будто и сама заново училась гулять, есть, хватать, разглядывать, улыбаться, а также терять надежду, пропускать сытные домашние радости и отпускать чувство тела, я с холодным недоумением и горячим стеснением сердца удивлялась, до какой неадекватно высокой степени могла быть тогда счастлива.

И вот наступила и идет полным ходом, шурша, моя третья самая счастливая осень, такая легкая и размеренная по сравнению с прошлой, что даже тревога в ней – как будто перенапряжение безмятежности, которой в фильме «Лето» Науменко дружески попрекает Цоя, страстно озабоченного качеством записи альбома и не догоняющего, что сама по себе возможность целиком, без помех, отдаться такой тонкой и высшей заботе – невероятный подарок и счастье.

Нет, в самом деле, кто же согласится всю жизнь играть ежа, да еще и за ширмой, – кому выпадет эта высшая нервная деятельность, и неадекватное счастье, и сокрытый от всех восторг бытия, кому по силам быть этим круглым ангелом шуршащей тишины, размягченно нежным там, где ближе к сердцу, и колюче-твердым там, где требует от него показного напряжения идущий по ту сторону ширмы спектакль?

Кто ж это выдержит – прожить всю жизнь ежом за ширмой: не сдюжит, сбежит, рванет зажигать в главных ролях, жаться в зале, животик наряжать.

Мои самые счастливые осени раскрыли для меня за шуршащей лиственной ширмой приступочку, где можно тихо сложить своих кукол и медленно, спокойно, свободно двинуться к двери, и там, наедине с объемлющим театр, к зиме холодающим миром, передышать спектакль.

И получить наконец эту роль – самого счастливого ежа. И сняться в этой роли, путаясь в листьях, как в поводах для своего осеннего счастья.

21 октября 2018

Перед полуночью в храме гасят огни

Сейчас трудно представить, что когда-то я могла так выразиться, сейчас даже поставить рядом эти слова трудно. Черная. Пасха. А вспомнить, к чему пригодился такой сильный образ, и того тяжелей – для самолюбия: неужели это я могла так расстроиться от пустяка? Впрочем, не пустячное дело – ждать Праздника. В героях Романа Сенчина, помню, когда научилась наконец извлекать удовольствие из его прозы, зацепило это – они ждали праздника. Обделенные радостью, уповали на некий специально устроенный, по сусекам собранный день, когда жизнь выстрелит ими в их низкое серое небо. О чем еще была для меня эта проза, как не об осечке праздника?

Помню поздний субботний вечер в доме мальчика, который мог стать мужем и не стал, и смутный спор из-за парадной рубашки, которую мать просила его надеть, а он не хотел, и как я поддакнула женщине, которая могла стать свекровью и не стала, и как он рявкнул на меня, окончательно выйдя из себя, хотя вообще-то был страшно добрым и, как я теперь понимаю, от душевной податливости упрямым человеком. Мы опаздывали в незнакомый, недавно построенный между прудами и автодорожным мостом храм с широким, будто восточный шатер, синим куполом. Новый храм, с иконами, оставившими впечатление больших распечатанных фотографий, и прихожанами, поразившими меня тем, что не поют. Почему-то сорвался крестный ход, который для меня, нуждавшейся в лично пережитом приключении для входа в торжество, перевешивал по значимости и волнительности пасхальную литургию. Вышли и снова вошли только люди в облачении – все пришлые остались в закрытом храме немо стоять и дожидаться. Помню, что тут я окончательно обиделась и, прихватив разделявшего мою неудовлетворенность результатами ночной вылазки мальчика, пустилась в личный, самостоятельный ритуал вокруг храма. Внутри уже вовсю служили славу Христову Воскресению, а мы шли в ночной тьме над провалами в кустарник и яблоневый сад – храм стоит на небольшом возвышении, – и я пела за двоих таинственный и печальный еще запев ожидающих пасхальной полуночи – праздничный затакт, – думая, что, вращаясь одиноким светильником во тьме, возвращаю гармонию нарушившему мои обрядовые ожидания миру.

Главное, что я вынесла из того вечера: никогда в споре с мужиком не принимай сторону его матери. Но главным было не это. А темно запавшее в подкорку ощущение, что поперек хода не бывает радости. Что счастье – это полнота единения с миром, гармония, которую не нужно наверстывать одинокими упрямыми шагами.

Бабка мальчика, известная своей мистической прозорливостью, так и сказала потом: мол, я ведь и знала, что у них не получится. Потому что нельзя романы крутить в Великий Пост.

У Дмитрия Данилова есть стихотворение о пасхальной радости. О том, что же такое – эта пасхальная радость и не в том же она, что вот наконец «можно некоторое время / Все жрать / И можно, в принципе, пить», – не в «Великом» же «Расслаблении»?

В эту субботу я, кажется, поймала волну – сначала волну «Детского радио», включенного случайно и от тоски, чтобы заполнить чужим шумом забрезжившую пустоту. Муж-атеист укатил на выступление Хэловина, намеченные на завтра пасхальные гости отменились – так уже бывало: когда слишком цепляешься за мир, чтобы выпрыгнуть в него, и закрутиться быстрей, и закатиться куда-нибудь подальше, тебя неизменно сталкивает обратно, внутрь, в одиночную лузу, где мысли вертятся на одном месте, пока не найдут точку покоя.

Во мне вертелось раздражение – Праздник надвигался, а раздражение накатывало. Приступало, как самое дорогое и притом немного стыдное воспоминание. Как заштопанные колготки, которые мама, будто деталь для какого-нибудь букеровского романа, в самом деле подарила мне на тридцатилетие.

Сколько нас с ней помню, эта суббота великого кануна всегда проходила в раздражении. В день, когда святят оптом закупленные или выпекаемые куличи и пускают вкруг широких блюд и мисок выводки крашеных яиц, мы прилагали усилия, чтобы влиться в общий праздничный ход. Но все, как нарочно, обманывало. Солнцем бледным мазнет по глазам, холодным ветром задувает свечи, но мы чиркаем запасливо прихваченными из дома спичками, обрывком бумажки прикрываем глазурь в распакованном на пять минут куличе, едва затеплившийся дымок мгновенно сносит, спички бросаем, просим через стол зажигалку. Утром почему-то обязательно не выспимся и выйдем, когда день перевалит за обед, и очень торопимся, хотя знаем, что святят до восьми, и еще не вся земля под выставленными во дворе длинными деревянными столами засыпана погасшими спичками, будто сухими еловыми иглами дерева, наконец выброшенного весной. И кажется, пока спешим сюда, что слишком много людей уже идут нам навстречу с корзинками в пакетах и мисками в руках, словно тут и приобрели, и еще кажется, будто идут они слишком степенно, как нам бы хотелось: неспешно пустившимися в путь к храму всей семьей, аккуратно обвязанными выглаженными по углам платками, с блюдом, где яичко к яичку, и святым предчувствием в душе.

Кто это – мы? Мы с мамой, вечно находившие, из-за чего бы попрепираться за столом, который чем длиннее, тем скорее за ним разбирают места? Святят до вечера, но за столом что ни год – нервная толчея, и в эту субботу я сама едва не от калитки подгоняю мужа к завиденному пустому пятну на столе, загороженном плотными рядами спин, за которыми быстро накипает вторая волна нетерпеливых хозяюшек.

Или мы – это уже я без мамы, но с мужем, который не верит, и сыном, который пока не понимает?

«Хозяюшка» – вот насмешка, и в иной день мне кажется, что уж я-то не унижусь до дрязги из-за оставленной в сушке вилки, неотжатой тряпки, незачекиненной полоски пыли на двери – всего того, в чем меня когда-либо упрекали старшие женщины, от моей мамы до чужих матерей, которым, как я чувствовала, мелочи жизни были куда дороже моего человеческого достоинства.

И вот это я, что ли, теперь стою, радуясь, что дорвалась, и пререкаюсь с мужем, требуя от него непременно все-таки поджечь свечу, пусть даже погаснет, ну ради меня, тебе что, жаль исполнить мою просьбу? – и спинным, животным мозгом чувствую настойчивое присутствие женщины позади, чьи пакеты я уже мысленно взвесила и нашла слишком тяжелыми и объемными, чтобы поместиться рядом с нашими свободно расставленными коробочками, и подстегиваю себя воспоминанием, что мама учила меня не уступать нахалкам – на словах, и смущаюсь от воспоминания, что мама научила меня делиться всем, что есть, – на деле, и выглядываю через головы процессию с батюшкой и ведром святой воды, и волнуюсь, вдруг муж далеко отступит, и до него не дольют водой, и, расслышав просьбу, наконец отодвигаюсь и пускаю женщину к столу, и вот мы обе бестолково колупаем цеплючую картонную упаковку куличей и плотно завязанные дома пакеты, и мой ребенок в его первом, как у большого, раздельном комплекте из куртки и штанов на лямочках, скользит в моем неловком объятии, и курточка скручивается до подмышек, и на фотках едва видно его глаза из-под шапки на вырост, съехавшей на лоб.

Я суечусь, как разумная дева, у которой достало масла в светильнике, и она не знает, как сделать так, чтобы это заметили все до самой дальней скамьи на брачном пиру. Час приближается – вот нас уже отгоняют от стола, и я волнуюсь, щедро ли покропит батюшка, и знаю, что вот-вот мои терзания кончатся, потому что мы с мамой мгновенно приходили в себя и притихали растроганно, едва нас разольет водой.

И вот сын мокрый всем лицом, куда не долезла сползшая шапка, и мужу попало, и хорошо попало мне, а я не могу остановиться: махнув мужу сворачиваться, я пускаюсь на поиски корзинки с подаяниями, и мечтаю, не встать ли снова под кропило, как делала раньше, при маме, и вдруг сдерживаю свою жадность до чуда, потому что чувствую: я выросла, не поможет, да и стрёмно, что батюшка узнает.

Муж ставит точку в моем внутреннем отчете о первом нашем семейном походе за святой радостью возбужденным рассказом о том, что я пропустила самое важное: его только что «покропило сторублевками» из поваленной ветром полевой лавки со свечками – на меня, говорит, снизошла благодать. Я сделала ему замечание, чтоб не смеялся над святым, потому что отец Евгений велел мне не бояться идти поперек мужа в подобных случаях. Но чувствовала, что сама не в том состоянии, чтобы заразить его священным трепетом.

Переключения не случилось, и, степенно выезжая с церковного двора, я заплакала горько, будто обманувшийся в себе апостол, да простит меня Бог, которому я так хотела быть верной в этот день, по старой памяти думая, что вот сделаем все как надо и в нас зажжется благодатный огонь радости.

Мне было стыдно, что все эти годы я думала, будто раздражение, отделяющее меня от праздничного предчувствия, – мамино, а оно так легко запустилось во мне самой. И было жаль, что теперь его не с кем разделить, как многие наши с ней памятные чувства и слова – нелепые, скрытые, домашние: вот уж кто не унизится до дрязги, так это мой муж, и я уважаю его за это, но и чувствую, сколько же всего мне никогда ему не объяснить.

В эту субботу я вернулась домой, будто в убежище, где придется пережидать, когда Праздник прокатится по всей земле, не задев меня, спрятавшуюся в мыслях, которым не к кому из меня выйти.

И вдруг на «Детском радио» сказали: Пасха мертвых.

Я подумала, что ослышалась: как бы охотно ни глотала я современные практики воспитания, такое прямое и смелое поминание о том, что мне больше всего в эту минуту мешает быть и мамой, и христианкой, в детской передаче меня напугало.

Хорошо поставленным диалогом мне рассказали, как объяснить папе и маме, почему на Пасху не нужно ехать на кладбище. Для этого есть Радоница – Пасха мертвых. Я вспомнила, как мы с мамой, искренне не понимая, удивлялись людям, которым из трехсот шестидесяти пяти дней в году понадобился именно Праздник Воскресения, чтобы ломануться поминать.

И страшно удивилась, как легко запустилось во мне и это – нетерпеливая жажда поминать и оплакивать в день, когда это менее всего уместно.

Я улеглась спать с ребенком, чувствуя, что эту Пасху уже пропустила, не нагнать. И проснулась за пять минут до полуночи, и успела на крестный ход по телевизору.

Показывали ночь, шаги по пустой тихой площади, на мои пять минут еще запертые и вдруг отомкнувшиеся двери храма.

И я вдруг поняла.

Можно жрать. Можно пить. Но не потому, что наступило «Великое Расслабление».

А потому, что все это неважно.

Наступил тот день в году, когда мы, будто разлитые водой нервные весенние коты, расцепляемся с тем, что преследовали так истово и вопя.

Впервые меня так лично затронули читаемые слова Иоанна Златоуста о том, что да радуются Пасхе все, постившиеся и непостившиеся.

Нет ничего, что надо сделать правильно, чтобы пришел этот Праздник.

Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его, – говорится в Евангелии, и мы силимся в свою силу весь год.

И бабское наше с мамой, мещанское, в корзиночках и цукатной обсыпке раздражение в Великую Субботу – оно о финальном рывке, когда хочется показать, что нахлопотал.

И вот то, что берется силою, – дается даром. И вот ты гнался за радостью, а она опрокидывает тебя, как столы менял, и рассыпает сторублевками все, на что ты ее менял. И вот ты шел путем, который не с кем разделить, пока не понял, что это огородами плутал на задворках дома, где светятся окна, накрыты столы и тебя встречают в распахнувшейся двери шутками, что тебя только посылать за смертью, в которую здесь не верят.

Смерть разделяет и ранжирует, в смерти мы не равны и одиноки, и сколько же утрат принесла с собой первая половина этой трагической весны, и ни от одной своя не стала легче.

Пасха не утешает. Пасха разделяет. Преломляет, раздает себя.

Подойдешь, бывало, к иконе и взовьешься по привычке: Ты не знаешь, каково это… – и роняешь аргументы, как корзинку с яйцами.

Но это Бог, который знает, каково это. И не знает ничего, что нельзя было бы с тобой разделить.

…Охальник муж, нагнав на поздней дороге к дому старушку с лампадкой, рявкнул ей сорванным на метал-угаре голосом: «Христос Воскрес!» Старушка испугалась и ответила невнятно.

В воскресенье ни один из вообще-то открытых для нас домов нас не принял: хозяева недужили или уезжали, и мы шикарно погуляли в Битцевском парке, по краю которого расселись семьи с детьми, жгущие шашлык чуть ли не прямо под деревянными лавочками, а в глубине разлились проталины. Мы волокли коляску через бурьян, обходя снежные топи. Ребенок впервые взял в руку «природный объект», как выразился муж, – упавшую веточку сосны. Ребенку строила глазки проезжавшая мамаша, а сам он смеялся над щенком-спаниелем, пившим из всех луж, будто лакая море.

Романтичный день должен был красиво завершиться в местном суши-кафе, но завершился в не менее продуманно обставленном приемном отделении НИИ детской травматологии на Полянке, куда нас с ребенком привезли на «Скорой», а муж доехал с пустой коляской.

Ребенок в скользком весеннем комбинезоне свалился вбок с лавочки, куда я его уверенно посадила и вроде как придержала коленями, встав над ним. Пол в кафе страшно твердый, ребенок страшно ревел, я страшно на себя ругалась. Обошлось. Повезло. Чудо. Так я и думала, и одновременно держала мысль о семье писателя Владимира Данихнова, на Страстной неделе узнавшего о рецидиве и вынужденного в Пасху начать свой крестный путь и новый сбор средств на лечение.

В ночь на понедельник Светлой седмицы я вспомнила, что за волнениями упустила самую счастливую подробность нашего праздничного дня.

Когда ребенок впервые взял в руки «природный объект», мы с мужем испытали общее беспокойство, и он высказал его, едва оно осуществилось.

«О, – сказал муж, указывая на хвойный объект, – он же сейчас его кусики сделает».

И сказал-то, как следовала ожидать, неловко: правильно говорить не «его», а «ему».

Я вздрогнула. Этого я не должна была услышать от мужа никогда – нашего с мамой словечка, вынесенного еще из моего младенчества и теперь переданного мною сыну, как старая советская погремушка.

Кусики-кусики, поскусики небольшие, а побольше обпоскусики, а еще побольше – это уже облопатик, извини! – лопотала я ребенку, притворно возмущаясь его жадностью до груди.

Передавала сыну, а муж послушал-послушал да и взял себе.

И с ним, невольно, мое никем не запомненное детство, и мою ни с кем не разделенную память, и мое дочернее счастье, и мою выгороженную боль.

И наше с мамой тайное слово стало плотью.

Нашей с мужем единой плотью.

10 апреля 2018

Третий

Медленное ТВ

Как огонь горит, как вода течет, как человек растет. В полгода у человека появляются «раньше» и «позже», но что было раньше раннего, осталось только в перекидной тетради срывающимся почерком – на форумах прочла, что не у одной меня сводит запястья от частого хватания ребенка, на форумах смешно рекомендуют не хватать, а «подкапывать» ладонями. В незапамятные утра я просыпалась от ревущей шарманки и говаривала: «Ну ты бы хоть раз начал день с довольным лицом», а теперь бабушка прячется от того, кто выгнулся дугой и снизу сияет в глаза. Я играла в тотализатор, гадая, схватит или смахнет: тот, кто рыбачил на богатом магнитами льду холодильника, первыми выловил соловецкую деревянную сельдь и финского мохнатого лося, а теперь при каждом омовении срывает букет зубных щеток из пластикового стакана над раковиной и мячик в дырочку фирмы oball носит на пальце ноги. Я засовывала руку того, кто хватучесть развил, в мешок конфет и ждала, пока сомнет в кулаке хоть край фантика, – и вот он едва не начал самостоятельный прикорм кинутой поиграть конфетой «Стратосфера», так что и крошки по игровому коврику, и мордочка в шоколаде, будто правда ел.

Когда нас впервые оставили засыпать одних, променяв на гейм-сейшн друзей детства на другом конце города, я держалась за руки с тем, благодаря кому теперь никогда в темноте не одна, и это я брала его за руку, а он меня смог только за палец, но недавно я взяла его с собой на УЗИ, и на кушетке мы оба лежали, вытянувшись в рост и ладонь в ладони, будто гуляем парою, и молодой врач сказал, какой он у вас послушный, но дело просто в том, что нам было вместе спокойней и хорошо.

Тот, кто грустно повисал в плавательном круге, недоумевая, за что мы его кинули в затопленный манеж, теперь одаривает меня аттракционом брызг, так что, вытерев его, отправляюсь переодеваться, а папа, который купает его без круга, наблюдает, как он ловит на глубине нахлебавшихся пластиковых черепашек.

Тот, кого я дразнила Селедкиным за печально потекший вид всякий раз, как был схвачен за подмышки и повисал мокрой рыбою – дело было, конечно, в поджатых плечах и молчаливых ножках, – теперь болтает ногами так, будто и впрямь разговаривает, и взмывает на мне, вознеся руки, как статуя в Рио, про которую я, на грех обознавшись за пивом в джалал-абадском кафе и кивнув на рекламный плакат с культовым силуэтом, сказала: «Статуя Свободы ручки-то как пораскинула».

Тот, кто выпускал на волю руки из-под пледика, как ни заправляй, теперь стаптывает с нас обоих мое двуспальное овечье одеяло, ножки быстро закидывая друг за друга и друг об друга возя, будто в нервах стягивая с себя длинные узкие сапоги. А из двуспальной кровати то меня, то мужа вытесняет каждую ночь.

Тот, кому я подсовывала кончики волос, горюя, что не соблазняется схватить, – всегда ревновала к девушкам с косами, которых есть за что дернуть, – теперь, устроившись у груди, тянет руку к моим губам, чтобы блямкнуть, – фокусу этому я же и обучила, и вот не знаю, не пожалею ли.

Тот, кто вцеплялся в бретельку за молочной трапезой, фиксируя мельтешащий без толку, сизый от натуги кулачок, теперь, сыто отвалившись, покоит растопыренную мужскую длань на моей груди, проверяя, не сольюсь ли ветрено за чаем и пожевать.

Тот, кто увлекался тряпочками на спинке бабушкиного дивана, которые она побуждала исправно стягивать, теперь страстно интересуется подставкой для ног, машет деревянным массажером и гоняет рулон туалетной бумаги.

Тот, кто очаровал бабушку врожденным, значит, умением аккуратно вкушать с ложечки и кого можно было мгновенно утишить, поднеся ложку к орущему рту, теперь провожает глазами серебряную ложку на первый зубик и, наконец перехватив, умыт брокколевым пюре.

Тот, кто покорил мое сердце пусканием «ежиков», каскадом из мелких вздохов удовлетворения, когда ел и спал – это сердце ревниво не верило Эле Погорелой, что и ее сын умело урезает ежей, и утешилось, когда она сказала, что с возрастом это у него не прошло, – теперь гортанно рычит, будто дивная, но дикая птица.

Тот, кто будучи представлен новой – или заново вынутой из мешка – игрушке, сначала всматривается, как медитирующий в пустоту, а потом с колдовской замедленностью поднимает цепкие свои ковши и делает гребок. А если промахивается, матерится руками, как экскаваторщик: плещет в досаде прежде, чем сделать еще попытку.

Кого, бывало, подпирали одним пакетом молока из молочной кухни, и все равно один раз нырнул с дивана головой, хорошо хоть ножкой одной зацепился за пирс, и вытянули, – теперь нацеленно валится с игрового ковра на старый кухонный; в моем детстве ковер висел на стене и казался парадом треугольных солдатиков.

Кто делает ласточку на моем животе и одолел меня в три ползка, уткнувшись в ухо.

Кто ищет носом, куда бы ткнуться, и говорит «ойе-ойе-ойе», когда хочет спать.

Кто побывал в трех кафе: бургерной на мой день рождения, подъехав к столу прямо в коляске и едва не добравшись до архитектурного стержня в бутерброде; специальном мамском в Сокольниках, где нам едва нашелся стул покормиться, а очередь в пеленальную мы даже не стали занимать, и единственном приличном в нашем районе, где отмечали его крещение.

Кому подарили три воздушных шарика. Один я поймала в роддоме, потому что муж сказал: «Лови», с консультации мы поехали нарекать сына в МФЦ, куда ввалились с автокреслом, шариком и булочками из кафе перинатального центра, вызвав ажиотаж среди молодых сотрудниц, как оказалось, массово готовившихся в декрет. Другой нам вручили в бургерной, очень выручив – пока шарик изучал и подергивал тот, кто в коляске, я успела запихать в себя чудо кулинарной эквилибристики. Третий купила сама, и он до сих пор хит, болтающийся под потолком кухни и притянутый вниз, когда я пас скакать и присяду на миг, и хватаемый за хвостик, и полизываемый за зеленые бока.

Кто спал в углу шоу-рума слингов на Арбате и кого бабушка наотрез запретила «совать в эту занавеску», а отец, наоборот, в любой непонятной ситуации предлагает вязать.

С кем смогу пойти куда угодно – поверила я, отстояв службу в храме с ним на руках и с ним в углу, где кормила, прячась от строителей, закрывавших пол целлофаном, и собою – очередь на исповедь.

Кому я пела однажды: «Лодочка качается, время не кончается», сама недоумевая, о чем это я, и чувствуя, как что-то лопается и завязывается каждый миг, и вот почему я не узнаю его, того, кто мой сын: слишком быстро текут приметы, слишком скоро сгорает день.

Когда-то Лена Лапшина мне сказала что-то вроде «ничто не навсегда», и в минувшем году я особенно часто укрепляла себя этим соображением.

Месяц назад он научился смеяться, если подуть в живот или поиграть с пятками. А иногда и в живот пыжишься, и за пятки дерг – и не смеется, и смотрит удивленно, выжидая, когда же я наконец пойму, что усвоенным вчера неинтересно жить сегодня.

И что ребенок – не тот, за кем я знаю десятки исчезающих свойств, а тот, о ком предсказать ничего не берусь.

5 января 2018

Сияющий поток

После полугода необратимо меняется главный ритуал жизни человека, о чем публично не поговоришь, ну так и я о другом. Врач заклинала продержаться хотя бы до года, одаренные мамы могут и до трех, а я чувствую, сколько бы ни протянулось, уже не совсем то. И потому, что бросит и оглянется, едва папа подкрадется со спины и позовет, а мне лежи в скрученном топе и жди, пока они наулыбаются. И потому, что вскидывается к проносящейся над ним тарелке с неопознанным, а когда-то мы ели вместе, и он ухом не вел со своей подушки для кормления, хоть батон на него кроши. И потому, что утешается теперь не на мне, свернувшись, а на плече отца, катаясь по комнате и крутя головой, как дозорный с каланчи.

Потому, наконец, что теперь и прикусить может, так что иногда немного как в пасть ко льву.

В ожидании человека я охотней читала о методах высаживания, чем прикладывания, и вот вскоре после родов в нашей семье завелась злая шутка, что бедного ребенка лучше моют, чем кормят. Сдалось бы оно мне – рассуждения про незаменимость молока для ребенка меня не так завели, как медсестры, одна за другой подходившие к прозрачному боксу, а проще говоря, ни дать ни взять магазинной каталке с новорожденным (пишут же в отзывах о роддоме, как о супермаркете: придем сюда за вторым), подходившие, говорю я, и наполнявшие шприц волшебной жидкостью из бутылочки с темным стеклом, которая наконец заставит моего голодного ребенка замолчать, подходившие и склонявшиеся над ним с таким самоуверенным видом, будто спасали жизнь.

А поскольку входили и склонялись каждый раз новые люди (палата – маленький астероид, и светила вращаются вокруг него по клубку спутанных орбит), вскоре я прослушала лайв-версию холивара за ГВ.

Консилиум в ночи щиплет меня за нежное и выносит приговор: ребенок такое точно не возьмет. Ангел с бутылочкой, явившийся по назначению врача, сердится и говорит, что теперь, когда ввели докорм, ребенок не возьмет и точно, и никогда. Педиатр с утра делает ставку на природу и бутылочку отменяет. Ночью, изгнанная в коридор соседками по палате, как мачехой за подснежниками, я молю дежурного ангела о пропитании, но молочная кухня закрыта, говорят мне, а неонатолог, которая велит дать ребенку немедленно хотя бы глюкозы попить, встретится мне только через день, когда выбегу, волосы и глаза растаращив, и, буквально столкнувшись в коридоре с ней, удивленной взрослому театру чувств в ее садках с мальками, изолью тоску-беду, как на случайную попутчицу, и тут узнаю, что для нее я человек вовсе не случайный: именно она приняла на родах малыша, который сейчас изводит воем второродивших мам в моей палате и их сытых, счастливых, умело укачанных на руках дочерей. Неонатолог пообещает мне мастер-класс, который сорвет ее толстая медсестра, явившаяся докормить по часам, так что врач находит ребенка спящим и не заинтересованным в тренинге. К счастью для меня, в мой последний день здесь врач на дежурстве и наутро застанет плоды своих трудов: меня с двумя косичками и сыном у груди.

Потом на мамских форумах я встречу ироничные прозвища «сиськовис» и «титешник» и увижу в них самодовольную небрежность женщин, отзывающихся о кавалере-дурачке: они знают, что он от них никуда не денется, и потому могут позволить себе отмахнуться – «чего пристал?».

В моем же подсознании легла святая ночь. Позже я еще раз вспомню это чувство, чья сила и жар переросли повод и пробили дымоход в чертоги добрых звезд, спутавших меня с не так давно мелькнувшей под ними Рахилью, ведь дымила я в небосвод теми же, библейскими, ожегшими словами: снял Бог позор мой. И не в позоре дело – слишком людское это слово, дело в том, как чувствует себя неплодоносная Рахиль, родившая сына, и как чувствую себя я, когда внезапное тепло незнакомо разлилось и согрело ночь, будто черную плошку кофе, который вот-вот разбавят молоком, – так, много недель спустя, просветлею и я сама до донышка, достоверно нащупав и увидев у малыша белый блеск первого молочного зуба.

Это чувство, что исполнилось предначертанное, что вступило в силу законное, что ты больше не антитело к миру и тебя стронуло, отцепило от сухого сыпучего берега и понесло в сияющем потоке.

«Это ж самая естественная вещь», – сказала мне коллега и старшая подруга, смеясь над моей тревогой, не пропущу ли на курсах для беременных занятие по грудному вскармливанию.

Но самые естественные вещи так мало стали доступны. И святое чувство прилива, сияющая гармония с мирозданием, мой живой поток пересохнут, едва наутро явится седая вестница с бутылочкой и в ответ на мою новую надежду резанет: да это ж у вас отек! И едва не швырнет бутылочкой, когда я посмею надеяться поднести к клювику за ночь как будто поспевший завтрак.

И это не трагедия, скажете вы, и будете правы, и верно скажет мама, когда настоящая трагедия придет: я хотела, скажет, такой малости, ну такого, что есть у всех, чтобы мужчина в помощь и внуки, которым помочь, чтобы не бегать найдой по подработкам, а спокойно делать дело, чтобы достойно мать на азиатскую гору, где дед и прабабушка, проводить и еще догулять по московским проулкам, доглотать жизни, досозерцать на скамеечке.

Она так и сказала: хотелось посозерцать. Самая естественная вещь и так мало доступная ей в ратные годы, когда силы были и тратились и не сиделось на скамеечке, пока не кончится завод.

Моя мама с юности жила в борьбе, и теперь знаю, что для нее это единственный вариант гармонии. Ее поток. Не думаю, что она нашла бы время сесть и посозерцать, но зачем отняли мечту? В мечте о том, как раздышалась бы и размякла, разнежилась и расселась созерцать, прокатились бы бурные годы ратной помощи мне и внуку – а то и внукам, вдруг Бог даст, внуки ведь тоже из самых естественных на свете вещей, на достижение которых жизнь не жаль положить, – и не заметилось бы, как началось чистое созерцание и приволье, когда ты и то, что ты видишь, ты и то, что вокруг разлито, едины и просторны, как скамьи на обетованном брачном пиру. На таком бы ложе и досозерцать, а не на односпальном диване, куда вскоре перестанет внука пускать, потому что с ним не развернешься, когда болит, и потому что он запрокидывается и сияет в глаза, а улыбнуться в ответ нет сил.

Нет, она не рада созерцать, и психолог объяснит мне мою ошибку: чтобы оставаться в потоке, маме не нужно почивать на пиру – нужно помогать и бороться, иначе чувствует, что вымыло на берег сухой, и лежи без толку. И помогает, и хотя бы вопит, пока не примчусь, когда внук поперхнулся водой от небрежности, как мама считает, зятя.

Молоко у моей мамы пропало скоро, рассказывает, и теперь, когда я ей изложила вычитанные в Сети положения грудного вскармливания, она поняла почему: слишком сырая была квартира, слишком много работы, слишком одна. «На коровах не пашут», – пошутит.

Молоко изливается в счастье и покое, корова должна удалиться в эдем, где волшебно бездонный младенец доит реку и обирает яблоньку, тяжелую от плодов.

Однажды мы купили игровой коврик израильского дизайна – с рук через приложение «Юла», – мамы в форумах от души рекомендовали друг другу модель «Зоосад», но я пригляделась: жирафов-то и овец по паре, да по краю рыбы, и «зоосад» пересекает море, и толстая белая утка, символизирующая голубя, несет весть о том, как в плоской, скользкой, моющейся и быстро устаревающей повседневности детства плывет и спасается живой миф.

«Зоосад» оказался не про зверей. И грудное вскармливание для меня – не про корм.

После обломавшейся ночи прилива, и после горя, голода и изгнания, пережитых мной и им до выписки в микромельчайших дозах, и после отпора мужу, просекшему: ты не взвешиваешь, потому что не хочешь расстраиваться, – и после гонки обратно в роддом на третий день после выписки – к консультантке по ГВ, встретившей нас огромной белой зефириной – тренировочной подушкой – в руках и свойским приветствием: «Я так и подумала, что вы Ефимовна… я тоже Ефимовна».

И после веселых стартов дома: с подставкой под ноги, двумя подушками под спину, удавом для кормления, на котором липучка постоянно отстегивается и сваливает подложенное под ребенка одеялко вместе с ребенком, – собрать все это плюс читалку, чаю и творогу или каши, едва подаст голос, и снова замешкаться, что-то не найдя, и побежать в удаве за чаем, будто в балетной пачке, и слышать, как мама хохочет над тобой и нарочно трюк повторить, а ребенок уже заходится и с ужасом вспоминаешь, что, не дозвавшись, малыш утратит базовое доверие к миру, и все же блаженствовать сквозь ужас: ведь не так, далеко не так ждет любовник молодой минуты верного свиданья, и кому же еще я буду так сильно и безотлагательно нужна.

И после того как в семье завелась добрая шутка о волшебной С., в роли которой я чувствую себя юной ветреницей, призванной к порядку, – тут мама смеется уже над внуком: она твоя собственность, да, но не недвижимость, так что держи ее, держи крепче, она такая, не удержишь – сбежит, и он правда будто держит, он бросается жадно и грозно, как лев на мыша, он выкручивает лямки топа, он трясет головой от яростного стремления, и вот он победил и повержен, вот он голосил и тих, сам как мышь, вот он хватал, и выпустил, и забылся на миг, и уснул до вечера, и тогда я потягиваю на себя то, что он так и не удержал, и неслышно смеюсь, видя, как не выпускает и растягивает он свою корову в коровку сливочную, с места набирая обороты – я чувствую, будто мелкие волны атакуют меня, как теплый камень, – и тем давая понять, что бдит, потому что, если выпустит лямку, если оборвет тянучку, если вынырнет из молочного забытья, то она ведь опять, эта С. волшебная, не улежит спокойно.

Во сне он стрекочет губами, будто я все еще с ним.

И после того, как мы пережили утробное единодушие вкусов, когда на второй день после Нового года пронеслись через московский праздник, через дымы уличных чаевен, через навесные потолки узорчатых огней, через груды пластиковых сокровищ «Детского мира» в единственный для нас на кучном празднике свободный кафельный уголок, куда будут то и дело заглядывать потерявшие терпение женщины: «А туалета здесь нет?» – нет, ни туалета, ни пеленального столика пошире и попрочнее, ни второго стульчика для мужа, мамы или подруги, ни удивительных игрушек, ни огней, ни кофе, ни булочек, и однако мы оба так страшно рады в безотлагательный момент оказаться в уединенном неуюте комнаты для матери и ребенка самого центрального детского магазина столицы, где даже скамеек для посетителей на этажах не найдешь.

И после того как мы оба наконец разучили наши партии – потому что грудь, как танец, нельзя подарить, если не примут, – и он, переняв мои волшебные свойства и мелко потягивая, втаскивает меня в сон, с какими бы срочными планами в голове я ни прилегла на наш танцпол, а лежа кормить – это как встать наконец с пригласившим партнером в правильное объятие и понять, что для радости нужны двое, а кроме – ничего, и выбросить и подушку для кормления, и подставки, и подпорки, и поплыть с одного гребка.

После всего этого разве я могу откликнуться на мамино: «Уснул? Ну так кинь его! А то не даст нам повеселиться». Мама хулиганит. У нее утолена базовая потребность: накормлен самый маленький, и подступила следующая по старшинству: пора и нам с ней подкрепиться. Мне хочется досозерцать, как он сопит, завалившись между подушкой и моим животом, будто золотой мяч между берегом и кувшинками, но время – делу. «Работа закипела», как мама выражается о простых малышовых манипуляциях с игрушками.

Работа кипит – это как раз про корм. Корова выучилась на фермера, с вечера взвешивает гречки двадцать грамм, моет и сушит до утра в тарелке, утром перемелет с кукурузой в старой кофемолке, вспоминая любимый в детстве, сладкий глуховатый стук ложечкой под лезвием, когда мама выгребала горку пахнущего тортовой присыпкой кофе, – сварит, перетрет через сито, покажет серое подостывшее маме: «Ты бы такое ела? А Самс ест!» – и пустится в спринтерский забег с теленком на коленях, надеясь, что тот не опомнится и доест. Прикорм похож на борьбу и спорт, в прикорме виден результат, прикорм измерен и идет на повышение планки, прикорм оброс спортинвентарем, слюнявчики и ложечки находятся, где не клала, и два молочных зуба пристукивают о стеклянный край граненого стакана, потому что поильник, похожий на ракету перед стартом, моему теленку интереснее жевать.

Ложка на первый зубик первая падает между нами, будто серебряный меч. Пропасть вещей и слов, при помощи которых мы учимся сообщать друг другу сложнеющие смыслы, ширится, наполняясь, и мы все дальше друг от друга, и все больше нам понадобится, чтобы доказать сейчас очевидное без слов: ты – мой, а я – твоя, – тянучка тянется и рвется, и вот уже, вижу уповающим на лучшее внутренним зрением, он оглядывается в поисках другой нежности, и дорастает, и дозревает, и отважно добывает, и изворотливо вымаливает, и стойко выжидает, и столько слов, часов, средств и сил пускает на то, чтобы снова стать бессловесным от полноты единения.

Как много во взрослом мире потребуется работать, чтобы заслужить это даровое доверие.

Пока же он, как от рождения ученый, ночью, не размыкая глаз и не выныривая из-под мышки, тянется раскрытым ртом ко мне, а потом раскрытыми руками прочь от меня.

Вправо, где я, он знает, должна быть грудь.

Влево, прочь от меня, он знает, должна быть большая и мягкая, охватывающая его до колен рука.

Искать грудь научила его я. Искать руку, куда уткнуться, – моя мама.

Он уверен, что бессловесная его мольба найдет отклик и справа, и слева.

И это естественно.

Мы обе много поработали, чтобы он – верил.

16 февраля 2018

Чеширский мамонтенок

Все несчастливые дети похожи друг на друга, как рабочие тетради по психологии, которую захочешь на прогулке послушать, да отвлечешься на чудо-площадку посмотреть, устроенную недавно на набережной в Братееве, под жужжащими лапами ЛЭП, а на деле – заглазелась на бабушку, угнавшую с новой площадки тренажер. Так кажется, что выломала из мерзлого песка да вскочила в седло – велик под ней поджарый, скорый, в красные боты вшиты каблуки, и я задумываюсь, есть ли у ее платформ сцепление с педалями, и не могу дождаться, когда поедет: бабушка, стройно облокотившись о перила горки, как юноша о резной палисад, посылает флюиды мальчику.

«Ну давай, прокатись с горки, че стоишь, прокатись!» – мальчик в пуховике толстоват, и в длинном его шарфе, мотающемся на пузе, Минздрав не рекомендовал бы ни в гору, ни с горки, а только стоять, заложив руки за спину и отвернувшись от передовых висюлек и вертушек, чем он и занят на нашей новой площадке.

Тем более что шарф его и другим нехорош. «Шея голая, что ты узлом? Давай я два раза оберну, и будет…» – Бабушка предлагает помощь, не слезая с велика, и мальчик не подходит ближе, отвечая: «Это потому что ты меня заставляешь завязать потуже».

Шарф не перевязан, отвязанная бабушка уезжает прокатиться, а мальчик долго бредет поперек снующих ровесников, руки за спиной в равновесие узлу на груди. Мальчик выглядит нелюдимом и занудой, и я вспоминаю, как хорошо мне было одиноко играть в занудные попадания мячиком промеж пятой, четвертой, третьей, второй, нижней перекладин на детской лесенке и не идти домой, пока не забью сто подряд, если меня не подводили к девочке, случайно пасущейся по соседству, и не говорили: «прокатись» зачеркнуто, «познакомьтесь, а это Лера, теперь вы будете играть вместе, хорошо?». Зато моя мама никогда не говорила, как чья-то кому-то сегодня: «Нет, перчатки у тебя не для лазанья!»

Уже в школе я съехала с горки на новом пуховике и ходила потом с бледным пятном на заду. Мне было все равно, я была счастлива, что прокатилась. Как еще один мальчик сегодня, которого мама крутила в веревочной пирамиде и наставляла сердито: «Держись же, держись!» – а он пел сквозь канаты и восторг: «Земля в иллюминаторе…»

Все счастливые дети счастливы по-своему. Девочка в розовом комбинезоне зовет маму, волоча самокат поперек пустого газона, наперерез чужой белой псине. «Девочка, а я тебя помню. Где твоя мама?» – я видела ее с круглой женщиной в куртке валенком. «Мама?» – девочка будто только вспоминает и принимается звать опять. И продолжает вздыхать двусложно: «ма» да «ма», пока я демонстрирую чудеса рассудительности, высказывая предположение, что ей вряд ли мама разрешает гулять одной, и неужели она уехала от мамы слишком быстро, и где же, наконец, эта ее мама? «Мама! – вдруг восклицает она совсем другим тоном и показывает мне за спину: – Вот мама!» Женщина в куртке валенком неторопливо показывается в начале аллеи. «О, – радуюсь я, что смогу спокойно уйти домой, а не делать бросок по набережной с чужой немногословной девочкой. – О, мама! Так давай поедем к ней!» – «Давай!» – с расцветающим энтузиазмом говорит девочка, хватает самокат и, вспрыгнув, рвет с места в ровно противоположную сторону.

Эту девочку я прозову чеширским мамонтенком. Потому что зовет маму, оставляя за собой быстро тающий след.

Ей благодаря я убедилась, как психологи правы насчет привязанности. И тугих узлов.

Когда привязанность крепка и в маме уверена, тогда в тебе ресурс и задор гнать что есть мочи прочь.

Когда не уверен, висишь на месте как привязанный.

Так пишут психологи. А белая собака знает и без них. Уходя домой, я заметила, что в зубах она, вольно ступая далеко впереди хозяйки с детской коляской, чинно носит собственный, скрученный мягким узлом, поводок.

10 января 2018

Темная луна материнства

В книге американского психолога Эды Ле Шан «Когда ребенок сводит вас с ума», переизданной в этом году АСТ, есть эпизод, оставляющий впечатление, будто заглянул на темную сторону Луны. Ту, которой лучше так и оставаться невидимой. Молодая женщина обратилась к психологу потому, что «жестоко била» своего сына. Так сильно обманулась она в надежде, что сын компенсирует ей разрыв с мужем: «Я так нуждалась в любви и думала, что получу ее от ребенка. И когда я поняла, что пока только я должна отдавать любовь, я обезумела».

Случай вопиющий, и его хочется заткнуть. Сделать вид, что уж я не из тех мам, которые делают ЭТО – срываются, сердятся, орут, трясут, приходят в исступление, перегорают и выключаются от чувства, что чего-то не достигли в своем материнстве, недотянули до сияющей стороны Луны. «Жестоко била» – крайность, от которой удержавшись, легко прощаешь себе рядовой срыв. И, не зацикливаясь, снова принимаешь сияющий вид. В отношениях большого и малого, взрослого и ребенка так очевидно распределение сил, знаний, умений, что говорить о беспомощности матери и стыдно, и смешно.

Эда Ле Шан – говорит. Она купила меня тем, что, как и я, не верит в детство. В его безмятежность, всемогущество и свет, пронизывающие рекламу и искусство с детскими образами, замещающими взрослым личную память. Ее книга о том, как трудно, смутно, беспокойно быть маленьким и как хорошо наконец стать большим. Но как же, как наконец им стать? Известный психолог, состоявшийся автор книг, уверенная в себе, спокойная и мудрая Эда говорит о счастье быть взрослой – в шестьдесят лет. Но, как о маленькой, вспоминает о себе самой в роли молодой матери.

Женщина, мстившая сыну побоями за неудачу в любви, хотела родить себе бесперебойный аккумулятор солнца. Неизлучающий, ребенок раздражал ее, как конкурент. На темной стороне материнства женщина и ребенок равны. И потому-то разлучены. Распадается притяжение маленького к большому, оба оседают в стоячую лунную пыль и ждут протянувшейся с неба сильной и теплой руки. Помощи, поглаживания, потютюшки.

Эда Ле Шан то и дело приводит образцы родительских реплик, выражающих понимание маленького большим: вроде того что «да, я понимаю, тебе страшно, вероятно, тебе сейчас лучше сесть ко мне на колени и поплакать…».

Но я чувствую, что понимаю маленького как-то неправильно – как собрата по несчастью.

Впервые я синхронизировалась с маленькими в ходе случайной халтуры – редактировала брошюру для благотворительного фонда, откуда впервые узнала о том, что бывает такая – нарушенная привязанность. Помню, как накрыло это неловкое озарение: я чувствую мир, как реально оставленные мамой двухлетки, – повлияла, может быть, госпитализация вскоре после рождения, ночевки в садике и первом классе школы. К моменту озарения я успела узнать от одного молодого человека, с которым у нас не получилось, о несовершенстве любви-нужды. И создала личную утопию о людях-солнышках, прирожденных больших, в свете которых нам, маленьким, удобно бесперебойно греться.

Теперь уже не прочувствовать, почему в пятнадцать-двадцать мне так хотелось, чтобы мужчина назвал меня «маленькой». Теперь в этом слове, как в сачке, хочется замереть и отползти или двинуться порезче и прорваться.

Моя утопия солнышек уже дала течь, когда подруга Эля Погорелая призналась мне, как раздражает ее мультсериал про Машу и медведя. Понимаешь, сказала, она не дает ему побыть маленьким, а в отношениях каждому нужно побыть маленьким в свой черед.

Вечно большой и вечно маленький – это не мать и дитя. Это сосуд жертвенной крови и вечно голодный вампир. Тот, кому некуда девать, и тот, кому нечем отдариться в ответ. Тот, кто при любых обстоятельствах перебьется, и тот, кто при любых обстоятельствах должен протянуть дольше – как в монументальной сцене кросс-космической эпопеи Лю Цысиня, где в сворачивающейся Солнечной системе мать приподнимает над собой ребенка, чтобы его накрыло мигом позже. Образ героический и мимолетный, как моя готовность целиком раствориться для того, кого сама сейчас приподнимаю на руках.

Как говорит подруга Лена Лапшина, любовь ко всему миру – это не состояние наше, а настроение. Неужели всего лишь настроение – и сияющее материнство? По крайней мере, популярный и мной тоже признательно любимый психолог Любовь Петрановская предлагает подпитывать в себе материнский настрой по принципу: все, что бы ты ни сделала сейчас для себя, в конечном итоге пойдет на благо и ему. Так что можешь выпить чайку, поплакать и сесть на колени, к кому найдешь.

Нет, не я первая брошу камень в женщину из книги, жестоко срывавшуюся на ребенке, ни в реальную прохожую, окрикивающую дочь, как никогда бы не крикнула равному себе: «Замолчи, видишь, я разговариваю?» Слишком хорошо я знаю, как запускается внутри это бешенство ни с чего. Как рано вспыхнули у нас конфликты интересов. В первый же месяц, когда мне хотелось вырваться на прогулку из круга душных и неловких кормлений, из упряжки подушек на волю, к лету и людям, но я еще не решалась кормить на улице и разозлилась на младенца, проснувшегося прямо перед выходом и вернувшего меня воплями домой. Или вот я после долгих, до первого пота, сборов наконец спустилась с коляской гулять, а малыш вдруг обильно, до опасной на ветру мокроты, рыгнул на шапочку и комбез и улыбнулся мне невинно и уверенно, что разделю шутку, как его отец, когда так и не предложил мне поехать вместе на любимый его компанией рок-фестиваль. Или вот я наконец, за полчаса до прихода мужа, взялась валять рыбу в кляре, а малыш сует в тарелку с заготовкой машинку, будто больше поехать некуда.

«Он жеребенок», – любит острить муж, и я не знаю от психологов совета действеннее, чем помнить: он просто маленький, не ждите от ребенка поведения взрослого. Тем более что такого и от себя никак не дождешься. И прежде, чем успеешь сообразить, подкатит, и вот уже рвется наружу, и вскипает, и срывает крышки, и обжигает оно, ЭТО: и «сколько можно одеваться», и «хватит ныть», и «что, не видишь, куда идешь?», и «прекрати истерить», и «я что, непонятно сказала?», и «да что ж такое?!», и «как же меня все достало» – весь огнеметный арсенал людей, сполна наделенных долгом и властью, но не ставших от этого сильными.

Как маленькую, скупо и непривычно, гладит меня по голове мой редко сентиментальничающий муж, когда я прихожу к нему жаловаться, что Самс никак не засыпает, и, сонный, переползает по кровати с места на место, и не оставишь его, а то упадет, и я только, сцепив зубами досаду, опять прилегла, а он ползком больно двинул мне по носу.

Это я, что ли, плачу оттого, что меня случайно ударил мой ребенок? Скорей зашутить, заштриховать, заштопать эту дыру в моей сияющей Луне материнства, как делает всякий раз муж, жизнерадостно ухмыляясь: «Какой недобрый Самс!» или «Какой жалкий Самс!» – когда ребенок особенно ревет. У мужа своя прореха в Луне: он привык, что ребенок вырывается с ревом каждый раз, когда папа его «прибирает» и пытается нежно убаюкаться с ним в спокойном сонном объятии, и обстебывает свою нежность – например, в другой раз кладет малыша под голову, будто подушку, и напоказ удивляется, что малыш впервые заплакал, когда папа вышел из прихожей к лифту в рабочее утро: «Чего это он заплакал, когда я ушел? Это же я, всего лишь я?» Недавно он дошутился, закрепив опасную мифологическую бинарность: «Ну, он проснулся, перекатился, сделал нежность – уткнулся в меня и снова уснул, так и не понял, что с ним не друг его, а… а враг!»

Это – мы, и отшутиться от себя не удастся, Эда Ле Шан не велит. Как глубоко докручивает она случай на первый взгляд удачного избавления ребенка от детского страха: девочку, боявшуюся эскалаторов в торговом центре, уговаривает прокатиться хитроумный прохожий, предложивший представить, что это лесенка для прыгающих зайчиков. Эда Ле Шан похвалила прохожего, но чувствовала, что в его образцовом коучинге что-то не так, и догадалась: никто не объяснил девочке, что бояться эскалаторов вообще-то нормально.

Поразительно, как Эда докапывается до участка нормальности и в случае с женщиной, жестоко вышедшей за границы нормы. Эда Ле Шан предлагает «признать серьезность» страхов, беспомощности, неуверенности – всего того, что отличает детей от больших, а больших непрошенно возвращает в детство.

Даже в роли большого я нахожу лазейку, чтобы протянуть руку себемаленькой: нельзя ведь назвать вполне взрослой мою радость оттого, как бабушка рассказывает знакомой, что сын от меня не отлипает: «Они просто одно целое!» – или как ребенок залип на миг щекой на моей груди и я прижимаю его благодарно, чувствуя, что миг миновал, и он опять готов встопорщиться и рваться в мир. Неужели и моя материнская любовь по природе – любовь-нужда?

Очередность быть маленьким – качели материнства, которые запускаются в родах. Помню неповторившееся чудо времени, хотя и до, и после разлучались надольше: за нашу неделю в роддоме муж неузнаваемо вырос, раздался в плечах, возмужал шеей и встретил нас при выписке с таким ослепительно-светлым, сияющим лицом, какое у него по жизни не в ходу. В такой момент можно понять библейское слово «родил». А для меня тогда распался синкретизм любви: материнский, качающий, все покрывающий оттенок чувства целиком слился в новый канал и к мужу заструилось требовательное, страстное, какое-то трудовое. Я будто забыла, как мог он быть для меня тоже – мальчиком. Не скоро пришел вечер, толкнувший качели в обратный ход: когда я снова увидела синкретичным женским зрением, что муж, засыпая, придвигается ко мне с малышом, как теленок к большой, теплой, молочной корове-матери.

В роддоме я, сама как телка на лугу, трогательно мечтала, как приедет мама помогать и будет варить молочные кашки. Не новорожденному – мне. Мечтала вслух и ужасно насмешила соседку, которая наблюдала мои злоключения с ГВ и докормом и укрепилась в сложившемся мнении: ты, сказала со смехом, к тому же и кашки варить не умеешь? Зато меня хорошо поняла бы Эда Ле Шан, у которой в книге есть сценка, приятная идеальным наложением мечты и действительности: молодая мама чувствует, что не может вполне раскрыться в любви к ребенку, пока к ней в гости не приезжает ее собственная мать. Оказавшись в ее объятиях, молодая женщина вдруг понимает: вот чего ей не хватало – чтобы к ней самой в этот период жизни «отнеслись по-матерински».

Так, что ли, это и работает? Большой не может раздарить себя, если сам маленьким не набрал сполна. Только сейчас я начинаю понимать тот странный, скрежещущий период притирки двух нестыкующихся существ, когда моя мама приехала ко мне в гости и мечты мои с действительностью разошлись. Мы раздражали друг друга в быту, но это было и раньше, и тем более неудивительно в однокомнатной после недавнего переезда, совершенного мужем в одиночку, так что педиатр, заходя на дежурный осмотр новорожденного и ища себе профессиональный уголок между стеллажом с балкона, узлами тряпок и книг с антресолей, коробками кухонной утвари с трех домов и единственно новым голубеньким пеленальным столиком, вопрошала грозно, скоро ли закончим ремонт. Помню, как впервые поссорились из-за кастрюль, которые мама упрятала под раковину, а меня задело не то даже, что лезть туда каждый раз неудобно, сколько ее возмущение тем, как вольно расположила я их по нашему кухонному ковру. С тех пор кастрюли так и живут под раковиной, и я вспоминаю маму и тот спор каждый раз, когда лезу за ними и не нахожу им лучшего места в нашей тесноте. С кастрюлями ясно – мучило загадкой другое: я рванулась к маме за признанием, считая, что заслужила особую ласку, как лучшая дочь, исполнившая наконец наши самые заветные мечты, – и с силой, равной моему рывку, она отвергла мои упования.

У меня будет полгода, чтобы услышать искомое: и «ты неленивая», и «бедная моя», и «моя красавица» – и напитаться под конец, до конца жизни набрать ее любви и отныне навсегда помнить и знать, что и ко мне, да, ко мне тоже отнеслись по-матерински. Но тогда – после почти годового воркования по видео в мессенджере, когда она говорила, что вот гладит пальцем в планшете мое изображение, а я веселила ее танцем растущего живота перед глазком камеры, – в наш первый очный июль, что-то сразу пошло не так. Качели дали обратный ход: моя мама вернулась от своей матери, к которой согласилась перебраться ввиду ее старости и прямого приглашения, – вернулась с сердцем, полным нужды.

Помню, как в один из первых вечеров, еще не омраченный бытовухой – этому слову она меня и научит, отклоняя мое покаянное нытье утверждением, что все это бытовуха, не стоит и вспоминать, а главное в другом, – я уложила ее спать на новый, специально для нее заказанный в кухню кремо-розовый диванчик и, наклонившись, будто над любимой дочерью, умиленно проговорила то, что успела прочувствовать в новом статусе матери. «Ты, – сказала я ей, – как наш Рыбок. Ты тоже рыбка! Или нет. Ты – ежик, так ведь?» Но на веселую игру в то, что все мы когда-то были маленькими, мама отозвалась с серьезностью неигрового театра. «Да, – не стала спорить она, – а Бамбр меня мучил».

Это была вторая волна синхронизации. Тени брошенных двухлеток отступили перед образом не годовалого даже еще младенца, который спал за стеной, в комнате, как каждый из нас когда-то, и который вот таким – тепленьким, едва разлепившим глаза, хватающим ручками воздух и кричащим в темноту – мог достаться Бамбру, а Бамбр его мучил.

Эда Ле Шан написала о том, что случилось с нами: в самом начале книги происходит резкое погружение на глубину дочернего бессознательного каждой матери. Эда пишет, что «родители сходят с ума, когда ребенок молит о любви, если сами не были нежно любимы в детстве».

Мама вернулась от своей матери с ощущением провала миссии и не смогла разделить со мной мою радость. Она прожила год с человеком, самодостаточным с детства настолько, что могла пройти двадцать пять километров от школы до дома и молча, в подступающей ночи, повернуть в обратный путь, когда ее собственная мать, моя прабабушка, открыв дверь на стук, выказала удивление вместо радости. С человеком, уже несколько десятков лет живущим в одиночку и не собирающимся поступаться никакими к девяноста годам налаженными привычками. Прожила с таким человеком год в возрасте, когда и самой хочется отдельности, покоя и сбережения скопленных к пенсии привычек, а в юности умотала из отчего дома учиться в Сибирь, едва пришла пора. Прожила, да, – и мои неумелые попытки отстоять первый жирок своей самостоятельности восприняла в рифму: ты, сказала, как бабка, ждешь меня только такой, как тебе удобно.

У Эды Ле Шан с моей матерью общий пунктик: в книге она не раз обращается к тому, как сводит с ума родителя младенческая беспомощность. И поясняет, что это мы вспоминаем себя, неумелых и несмышленых, и заново переживаем свои детские страхи. «Не могу, когда он плачет», – говорила мама и в любой непонятной ситуации велела: «Корми его!» – и это она заставила меня впервые покормить грудью на открытой площади перед главным районным ТЦ. Она не могла, когда плачет, а я могла. Младенец пускал ежей, и мама считала, что это он всхлипывает, наплакавшись в ожидании груди, а я считала, что вздыхает сыто и удовлетворенно. Она говорила: «Бедный ребенок», а меня раздражало это: почему бедный-то? У меня был свой пунктик: с моей мамой я никогда не боялась быть маленькой, но всегда опасалась, что не смогу быть достаточно большой. «Бедный ребенок» для меня означало: я опять сделала что-то не так. Я подхватывала ребенка, едва заревет, бросалась подмывать, носила на руках не потому, что сочувствовала его беспомощности. Я прочитала, что так ему лучше, и действовала от головы. Мама же чувствовала его, как себя, и прозвища «Буля» и «Болюля» родились у нее как вопль сострадания его малышовым недомоганиям. И почти лежачая, она ему была лучшей опорой: прикрывала его, подложенного к ней на диван, от света кухонным полотенчиком, и обнимала рукой, и вкладывала толстый свой палец в его напряженно сжавшуюся ладошку, поясняя: «Так ему защищенней».

До сих пор мне легче с ребенком носиться и тискаться, танцевать и горланить, чем делать ему сыто и защищенно. Книги, в которых объясняется, что большой признается маленьким по действиям «защиты и заботы», пишутся для таких, как я. Которым надо объяснять, как выглядят и ведут себя настоящие большие.

Только тот, кто готов впрячься сам, начинает ценить родительскую расслабленность. Только тот, кому не терпится побыть большим, готов разглядеть в матери маленькую. Я приготовила маме диван, а ей хотелось, как она выражалась, фронта работ. Я хотела, чтоб ее наконец отпустила тревожная заведенность, которая маленькую меня успокаивала: напряженность ее для меня означала, что мама бдит, а большую меня подсекала, и я говорила ей: «А теперь ляг спокойно, создай мне уют». И вот она правда слегла, и, когда я раскладываю наготовленный с учетом моей, по ГВ, и ее, по болезни, диеты обед, она вдруг спрашивает: «А мне?» – с таким детским нетерпением и недоверием, как может требовать своей доли еды только наименьший в стае. И я понимаю, что, успела я повзрослеть или нет, мне придется теперь быть большой. А после, в разлуке, постоянно ловлю себя на том, что называю ее: «моя маленькая».

Узнала ли моя мама, что значит быть любимой дочерью? Возвращение к матери, нуждавшейся в присмотре, но не признававшей над собой опеки – не желающей становиться маленькой, – разбередило старые обиды, а пуще всего ту, что бабушка-Бамбр ничего и не помнит из своей материнской молодости, и теперь не докажешь. В памяти бабушки – домашняя утопия о тихой приличной семье, где никто и голоса не повышал, – образ, аккуратно причесанный и мило одетый, как на семейных фото: двое детей, нарядно обшитых талантливой на думочки и платья, вышивки и сумочки матерью. Тихий дом, где на кухне муж и его теща притихали особенно, когда заглядывала моя молодая бабушка. «Он тебя боится», – говорила бабушке ее мама, а в худшие дни отпускала тестя: брось, мол, ее, – и слышала в ответ: «Мне ее жалко». Так боялся или жалел? Моя мама и сама не разобралась в этом. Услышав от подкормленной и вошедшей в силу престарелой матери очередное «мне такая помощница не нужна», а от меня лукавое предложение поймать старушку на слове и валить, мама уперлась в жалость, мокрой тряпкой сбившуюся у порога, и отвечала: да это она вчера бушевала, а сегодня сидит вон – «как облитая птичка».

Притяжение большого – вот что сводит меня с ума, повергает в беспомощность. Мама рассказывала, как дедушка однажды позвал ее: «А если уеду один, ты поедешь за мной?» – и услышал от дочери ритуальное, подкорковое, некорчуемое: «А как же мама?» Или вот бабушка рассказывала мне в назидание о своей молодой глупости: оставила сына ждать и перешла сначала дорогу с дочкой, а сын стоял-стоял, но, как подъехал громадный грузовик, рванул к матери и едва не попал под колеса. Рванул к той, кому кричал в худшие минуты: «Убей меня!»

Потому что мир без мамы страшнее, чем мама. Это вбитый в каждого новорожденного железный крюк, на котором его удобно подвесить и держать.

Так любят – дети. И кто скажет, что любовь-нужда несовершенна, тот никогда не звал по-настоящему. Не тянулся, не бежал следом, не падал сердцем на шип, не превращался в сосуд жертвенной крови для самого близкого человека, которому, как ни убегай, всегда достаточно шага, чтобы тебя достать.

Этой нужде не помочь – потому что сила ранить и исцелять остается в одной руке. Для маленького, тянущегося к своему большому, любой другой только мимо проходил.

Проходили и мы с ребенком по царицынскому мосту, когда навстречу нам вырулил окрик: «Готовься тормозить, я же сказал, готовься тормозить!» Мы всходили – они съезжали: мальчик на самокате и мужчина на пределе. В следующий миг самокат выдернули из-под мальчика, мужчина на скоростях пересек мост и, добежав до скамеечек под деревцами, швырнул что было силы за них самокат. Еще через минуту я вижу, как мальчик добредает до скамеек, заходит за них, вытаскивает свой самокат и плетется, а впрочем, нет, поспешно семенит следом за разгневанным отцом, считающим, вероятно, что преподал сыну серьезный урок. А если бы обернулся, увидел бы, что это сын, поспешая и носом, как самокатом, землю гребя, несет тяжелое послушание – урок любви к родителю, которого велено почитать – по заповеди или по простому разумению: другого, посносней, все равно не дадут.

«Россия – что мать родная, какая есть, такая и слава Богу», – утешала я маму до сих пор веселящей меня пословицей. Но так рассуждают только дети за тридцать. В расцвете детства ребенок любит не вынужденно, а будто каждый раз заново выбирая мать себе в матери, и вот уж кто приподнимает невидимо на руках ее, обыкновенную женщину, исполнившую рядовую биологическую задачу и тем самым вдруг ставшую навек неповторимым, драгоценным, священным чудом для своего несмышленыша.

Я думаю об этом при встрече с матерью боевитого камрада Микеланджело и Рафаэля, на детской площадке картинно седлающего плетеную лиану и тут же подзывающего маму, чтобы она сняла его на этой лиане руками с высоты. Сам прыгать не смеет, но за спиной в рюкзачке несет мечи для ниндзя-черепашат: один – себе, другой – временно замещающей друзей из мультфильма маме. Я поздравляю маму с тем, что у сына такое портативное увлечение: выбери он мушкетеров, пришлось бы каждому из них покупать по лошади. «У тебя есть сила мысли?» – спрашивает герой, пересекая вдоль и поперек стойку с горкой и лианой. «Нет, – отвечает его мама, – я не такая крутая, как Рафаэль». Мне кажется, что она удачно пошутила, но ребенку шутка не понравилась. «Такая, такая!» – возражает он нежно, будто лучше, чем она, различая границы воображаемой дружбы с черепашками и долгосрочных отношений с мамой. Как видит их дружбу мама, скоро покажут слова, зачастившие, как дождь среди ясного неба. «Мне не нравится, как ты себя ведешь!» – скажет мама, увлекшись разговором со мной и уже дойдя до рассказа о том, почему она бросила работу логопеда ради ювелирки на дому, и досадливо отмахнется от сына, то и дело впрыгивающего со своим рюкзаком и лианой в наш разговор. Он не удобен ей, не устраивает в этот момент, и у матери есть инструмент для его нейтрализации почище меча. Она признается, что недавно переехала в наш район и никак не может найти подругу среди мам на площадках, а я чувствую, что и со мной у нее не срастется.

У ребенка можно отобрать самокат, но не отца. Ребенка можно заставить замолчать, но не разлюбить.

У Эды Ле Шан есть образ такого напряженного молчания детской любви – когда ребенок притворяется, что переборол страх темноты, лишь бы избежать осуждения отца: «Ему было важнее, чтобы отец погладил по голове, чем страх, от которого он боялся закричать». Эда называет это – «платить за любовь».

У младенца еще нет страха закричать, и этим он сильнее взрослого. Хотя младенческий крик этот во взрослом сердце не затихает.

Однажды я, приученная уже мыться в присутствии своего единственного, но бдительного зрителя, помещаю его в амфитеатр большой пластмассовой ванночки из «Ашана», полной бэушных игрушек, только что вывезенных из дружественной семьи в Митине, спокойно намыливаюсь и тут же не знаю, куда мыльные руки девать, потому что он встал, и полез, и сейчас окажется между ванночкой, порогом, батареей и контейнером с бытовой химией, то есть там, где ему только завалиться и реветь, и мне бы Господа призвать и всех Его ангелов, потому что это быстрее и действеннее, чем руки сейчас обмыть, но я выбираю самый долгий и безнадежный дозвон и кричу в пустоту ванной, квартиры и мира: «Мама, мама, помоги!» – и чувствую, как страх отступает перед удовольствием выговорить эти пустые, беспомощные слова.

И однажды мама моя, на последнем, посленовогоднем месяце жизни дозвонившись бабушке, резюмирует приукрашенный отчет о своем лечении никогда не слышанными от нее словами: «Вот так, мамочка моя дорогая», и, когда кладет трубку, а я переспрашиваю об этих ее словах, вне себя от откровения, она поясняет тоном привычной тревожной многозаботливости: «Надо же подбодрить старушку», но мне все равно кажется, что она мать не подбадривала, а правда позвала.

А потом и сама бабушка, в новый раз назвав меня именем моей матери, попросит оставлять для нее еду со словами: «Вот, мама, это тебе», – и я пойму, что и ей, маме двух упокоенных рядком на московском кладбище пенсионеров, до сих пор хочется, чтобы ее позвали этим архаичным всеобщим святым именем.

Звательный падеж матери вступает в силу не сразу – некоторое время ребенок кричит в пустоту, будто заранее потеряв всех, кто может откликнуться, – и вдруг я начинаю различать в безличном крике интонацию обращения. Крик утрачивает немоту, я слышу: со мной говорят. Верещат пронзительно, будто жмут на старый звонок, когда не дотянулся до игрушки; верещат с разгоном, будто не сразу понимая, что больно, когда упал; требуют: «Э, э!» – когда однажды поторопилась забрать грудь; а как-то раз в храме, деревянном и тесном, закатанный на скамеечку, закутанный в мою куртку, вдруг, проснувшись, он дернул меня сзади за свисавшие рукава свитера, которым обвязалась, пока встала, как бывало до родов, спокойно, как все, постоять службу.

Картинные эти ручки, протянутые к маме через все страницы психологических книг, проснутся, как выяснилось, поздновато – когда уже хочется дождаться зова словом, а бессловесный звонок приестся, как панибратское «эй, ты!». Но западет в душу, как он ползет за мной из кухни в комнату, из комнаты в кухню, и снова, изнемогая уже от мотания этого на хлестком ремне привязанности: а это я чиню роутер и бегаю от ноута к компу по указаниям голоса из службы поддержки. Или как, рыдая при запуске непонятного гула, сбегает от включенного пылесоса ко мне и попадает наяву в свой первый кошмар: почему-то источник гула тоже перемещается туда, где я.

Еще в роддоме второродившие соседки показывали мне мастер-класс, умея успокоить голодного моего ребенка, просто взяв на руки. Но на моих руках он научился мгновенно успокаиваться только после года, возможно начав понимать, что мама – большее, чем молоко.

Я вспоминаю самую инфантильную из наших с мамой игр: в плохую и хорошую курицу. Игра взята из картинки в учебнике, иллюстрировавшей эксперимент: цыпленка привязали за ножку к колышку, он верещит и зовет, и мама курица бросается к нему, только если слышит, и не бросается, если только видит его, накрытого прозрачным колпаком. Утром мою маму курицу можно было позвать и притвориться спящей, и она придет, даже если не видит, потому что услышала и знает, что придет еще пару раз, приговаривая: «Показалось, что ли?» – прежде чем игра закончится торжественным уличением и извлечением цыпленка из-под одеяла.

Не дозвавшись, цыпленок может попытаться настичь курицу сам – и это невольно жестокая детская месть, когда мама оставила меня дома одну, а сама отбежала на часок к соседке поболтать да задержалась и, наконец возвращаясь к нашему подъезду, видит меня в осенних сапогах на босу ногу, кофте с чужого плеча и за руку с незнакомкой, сурово высказавшей маме: «Посмотри, в каком виде ребенок!» Но куда ей до моего бескомпромиссного приговора. «Ну, – говорю я маме, едва мы воссоединились, – теперь ты видишь, что нельзя меня бросать?»

И все же метафора детской любви для меня не цыпленок, а хомяк с картинки не в учебнике – в детском журнале типа «Мурзилки», во всю страницу и, кажется, к какому-то стихотворению, но это неважно, потому что я к картинке приписала свое. Хомяк крупным планом с увеличенными зумом семечками посажен на ладонь и ею же масштабирован: видно, что ему потребовались обе передние лапки, чтобы обхватить один только палец. Для меня это картинка о том, что нужны обе руки маленького, чтобы удержать хоть палец большого. Что маленькому нужно всем собой прильнуть, чтоб удержаться в ладони. И всего себя отдать, чтобы получить на семечку внимания.

Картинка не показывает лица того, кто ладонь хомяку раскрыл. И мы не видим, как, скорее всего, тоже маленький обладатель ладони и хомяка возрастает, преисполняясь силой от этого беззаветного доверия, – преисполинясь.

В женщине, которая «жестоко била» своего ребенка, меня удивляет не то, что ей нечего было дать своему ребенку, а то, что ей нечего было от него получить.

До родов мне много рассказывали о том, как трудно будет с ребенком, и никогда про то, как с ним хорошо. И мама моя говорила: «Надо отдать долг» – о времени по уходу за ребенком, которое все равно вычеркнут в надлежащем объеме из жизни, когда ни роди. Мать всюду символизирует бесконечную самоотдачу, а о компенсации умалчивают.

Первое мое открытие после родов – что трудно мне вовсе не с ребенком, то есть ничего из того, что касается непосредственно ребенка, не стоит мне особого труда, наоборот, трудно все остальное, привычное, прежнее, когда я пытаюсь проделать это при ребенке. Как следствие, открытие второе: соотношение труда и профита поддается коррекции, если в каждый момент четко осознавать, что мне сейчас важнее получить. Так, однажды я наливаю себе супа и дописываю текст одним пальцем на клавиатуре мини-ноутика, пока ребенок второй час мусолит мне грудь, будто вахтенный с потухшей трубкой в зубах, и, когда просыпается, я говорю ему: «Вот, мама хотела горячего супа, но у нее есть холодный суп и горячий ребенок», – говорю самым довольным и признательным тоном, потому что главное для меня было – не пообедать, а дописать.

И третье открытие, которое хочется назвать откровением, потому что оно, в отличие от лайфхаков, не передается и является только в личном опыте, а потому остается вопросом веры, как горящая купина. В одной из боянных уже статей, высмеивающих закидоны естественного материнства, я наткнулась на издевательский гопот по адресу одной мамаши, не сдержавшей на форуме интимного признания: мол, никак не может прекратить грудное вскармливание, потому что не хочет разочаровывать дочку, которая «аж постанывает», едва мама достает грудь.

Признание и правда неловкое – о таком лучше молчать. Это не для форума – как он впервые не роняет, а тихо кладет голову мне на руку, мягко прижимаясь, как впервые трется о колени, будто кот-любимец, которого я никогда не держала, как запрокидывается, заваливаясь в сон, и, потянувшись всем телом, упирается пушистой, давно не стриженной головой мне под мышку, а руку забрасывает под подбородок, которым я ее будто слегка прикусываю, как обжигает меня, улегшуюся наконец после вечерних предсонных процедур, горячими пятками, как забрасывает свои ноги на мои, как закручивается в шар у моего живота, снова толкаясь в меня ножками, только уже снаружи, как приникает, чтобы согреться и уснуть, и откатывается, чтобы раскинуться и поостыть, как хватает меня за голые руки в рюкзаке-переноске и какое это ласковое, скользящее, невольное и потому особенно чутко поджидаемое прикосновение… Дождался и муж: теперь, как ни переступит порог с работы, ребенок срывается с места – папе колени обнять.

Так «делают нежность», так любят дети. Без слов, всеми собой, обеими руками хватаясь до чего дотянутся, дотолкаются, достучатся. Им все сгодится, они за все благодарны. «Потребность ребенка в заботе безгранична», – пишет Эда Ле Шан, но именно потому, что любовь-нужда не знает границ, она не ограничивает объемы вклада.

Ты – мой, а я – твой, хоть за семечку, хоть за две, хоть за бессонные ночи, хоть за воскресные игры, хоть за жизнь.

Эта глупая женщина, вымещавшая на ребенке недобор любви, – как смогла она пройти мимо этого дара ребенка: делать большим, состоятельным, нужным, навек бесценным и незаменимым любого взрослого недолюбыша, приподнимающего на руках того, кто сейчас нуждается больше?

Мама говорила, что надо отдать долг. Но в долгу у меня мой малыш не остался.

Ведь именно благодаря ему я научилась так страшно ценить себя за то, что я у него есть.

5 октября 2018

Моноспектакль для бабушек

Ладно я – в будний день я теперь приезжаю в парк поработать и то не всегда угадываю: вчера два часа ждала, пока ребенка накроет дневным сном, потому что дома он спит минут пятнадцать, если только не позволить ему отвалиться прямо на руках, в плотном прилегании к телесному теплу – хотя кто тут кого греет, это еще посмотреть – и сонном посасывании груди, которую в последнее время грызет, как соску, а соску зубами рвет, и в таком положении не попробовать час пугливо вбивать одной рукой идеи в файл ноутбука или заметки смартфона. Так вот, ждала два часа, потом два увлеченно и трудно, как по дереву, корябала статью в заметках, а когда рабочая лафа закончилась, оказалось, что мы в дальнем углу у прудов и надо покружить, выбираясь к метро, в общем, намотали на рабочий день прогулочных часов, но главное, встреч.

В павильоне с видом на пруды перебирал струны парень с гитарой, будто барский сын в продуваемой беседке, оставшейся от сгоревшего имения. Рядом шесть бабушек на сдвинутых скамьях увлеченно кидали друг другу карты. Млели отнюдь не студенческого возраста парочки, а за белками собиралась фотоохота толпой. Я еще раньше поняла, что психологически вернулась в годовалую беспомощность, когда прохныкала страшно высокой и вооруженной палками, как великаньими дубинками, шестилетке, стоило ей, как в изумительном стихотворении Насти Орловой про ляль и гуль, рвануть к утке на берегу, которую я, так и этак вертя коляску, показывала Самсу. «Ой, – взмолилась я, не сдержавшись, – только не спугните нам уточку!» А тут увидела, что большие дети точно так же боятся и избегают нас в виду белочки, перебегающей дорожку парка: поспешая за ней на коляске, мы скорее ее прогоним, чем рассмотрим. Мама большого ребенка заметила еще одну белку подальше и, потрясая мешком с орехами, унеслась, подзывая сына громким шепотом, и я, решив не ломать им кайф, пустилась за уже не знавшей, куда от нас деваться, первой белкой, которую доконала юная девушка, стучавшая по дорожке заготовленной черной лопатой тачпада: ну, иди сюда, животное! Я деликатно предположила, что белку, кажется, отталкивает величина наших нацеленных смартфонов, девушка посмотрела странно, и я ретировалась в туалет, где, слава устроителям парка, есть въезд и кабина для людей с колясками и водятся бабушки, предлагающие постоять с ребенком, пока я отлучусь.

На бабушек в этот день нам тоже везло, и я, не противясь, принимала совокупный наплыв народного бабушкиного тепла, считая про себя, что мир задолжал нам бабушку, что бабушку у нас отобрали, а значит, случайное внимание прохожих женщин восполняет гармонию и справедливость для нашего отдельно взятого мальчика.

Бабушки самоорганизовывались: «Эй, дай дорогу!» – «Кому?» – «Кому!» (возмущенно, как тому, кто под носом в мобильнике не видит топовую новость), и мы с коляской вплывали на дорожку, как на царской карете, перед которой все расступаются. И бабушки говорили друг другу о нас: «Поехал уже» – и добавляли почему-то, будто чувствуя подоплеку моего к ним пристрастия: «Бедный». Бабушки кивали и говорили, какие мы славные, и я, чтобы отблагодарить, обещала, что сейчас он, раз он им нравится, начнет улыбаться в ответ, но бабушка не принимала это за исключительный знак внимания. «Ах, мне все улыбаются», – неопределенно обобщала она, возможно, свой многолетний опыт. Бабушки цыкали языком – безотказный прием, который я впервые подсмотрела у пожилых врачиц в поликлинике и считала типично бабушковым стилем общения, пока однажды молодой официант в BB&Burgers не процыцыкал Самсу, как заправский дед.

Кстати, тут пришла очередь мужикам совокупно наплывать в замещение папы, который малышу впервые запоминается тем, что он, как известно, всегда на работе, и с помощью сторонних мужчин я четыре раза пересекла туда-сюда наземный переход со ступеньками к автобусной остановке, потому что нужный автобус то появлялся, то исчезал на карте Яндекс. Транспорта.

В автобусе наш моноспектакль для бабушек набрал силу, потому что Самс только вначале посидел, как большая кукла для примерной девочки, у меня на коленях, а потом впервые встал своими еще мягкими, пинеточными ботинками на сиденье и втыкал в окно, вскрикивая возбужденно, и висел на всех поручнях, за какие мне было не лень его зацепить. Мы сели лицом к салону, оставив бабушкам удобные кресла по ходу движения, и бабушки сменялись, как виды за окном, про которые я наврала Самсу, что, видишь, все вокруг едет, а мы стоим. И я уже негодовала на их неисполнительность и нарушение заключенного мной с миром договора, если какая-нибудь из бабушек не начинала скоро меняться в лице, мигать и светлеть, лишь бы Самс уставился на нее в ответ с завороженной улыбкой, выражающей только во младенчестве такую безмятежную, завидную уверенность, будто все улыбки им заранее заслужены просто тем фактом, что он родился и живет.

Так, я прохладно проводила женщину, поначалу вызвавшую мое горячее участие тем, что она бежала от остановки за нашим автобусом, стуча в стекло, и упала – и только тогда водитель резко затормозил. А может, затормозил тогда, когда я завопила ему: «Тут бабушка хочет сесть!» – и, когда она, расстроенная, в пыли, и потирая коленку, и жалуясь, что и так травмированная, медленно вошла – из автобуса никто не кинулся к ней поднимать и помогать войти, – я испугалась, что вдруг бы она услышала, как я назвала ее бабушкой. Женщина была немолода, но как немолодая Джулия Ламберт из старого кино: пыль осела на элегантном синем пальто, коленка ныла под узкой бордовой брючиной, к сиденью ковыляли остроносые красные сапоги. На голове тюрбан, на бровях подводка, и глаза устремлены в даль оконную с таким спокойствием, словно это не ее я только что неловко жалела: «Ой, не огорчайтесь» – и словно это не она мне жаловалась: «Ну как же не огорчаться». Матом женщина так и не сказала ни слова. Но и Самса взглядом не удостоила – вся ушла в поддержание оброненного достоинства. Я мысленно вычеркнула женщину из народных бабушек, тем более что приревновала к ней нашу, родную, отобранную: мама в последние годы часто обижалась на обращение «бабушка» от здоровенных лбов на стоянках, в магазинах и офисах – никак не входило в привычку, да и бабушкой еще не стала тогда, – и вдруг я подумала, не в том ли дело, что она никогда не выглядела так внушительно и неприкосновенно, как эта упавшая женщина в пыльном пальто?

Зато другая, потолще и поближе к возрастному стереотипу, мгновенно спросила, сколько нам, и сказала, что им дома на месяц больше. «Двоим?» – «Да, мальчик и девочка». – «Двойняшки!» – прихожу я в экстаз, который никогда не разделяет мой муж, выросший с двумя близняшками, мамой и тетей. «Да, – подтверждает бабушка двойняшек и рассказывает, как мальчик девочку обижает, все отбирает и таскает за…» Тут она признается, что малыши пока оба лысые, и спрашивает, а есть ли у нас зубы, из чего я заключаю, что лысые не только снаружи. И любезно поддерживаю разговор, предположив, что просто на двоих не хватило питания, но все еще впереди.

Ближе к дому приток бабушек редеет, входят и выходят молодые мамы с колясками и самокатами, совершающие переезды по району от магазинов к детским площадкам. Самс, по-прежнему уверенный, что все улыбки мира заранее, как в бальной книге, ангажировали его, строит глазки ровеснику с соской и пледом в слониках, зато и в настоящих ботиночках. Ровесник покашивает глазом в нашу сторону, но вскоре принимает тот же вид внутреннего удержания достоинства, как та модная бабушка. Зато синий самокат вырывается из-под руки его матери и едет прямо к нам, и я намеренно сладко говорю Самсу: «О, смотри, и самокат к нам приехал», мама недотроги ловит машину, но та опять уезжает, теперь к дверям. Едва не бросив коляску на повороте, мама рванула было за самокатом, но ее вовремя останавливает подруга с ребенком постарше: это, конечно, их самокат. «На выход, – бодро говорит она своему большому ребенку, – смотри, наш самокат уже на выходе!»

Ну а мы на пороге дождей. И я сегодня тоже пытаюсь подбодрить сына: «Смотри, какая твоя мама – синяя и мокрая!» – и кручусь перед ним в китайском дождевике. Но Самсу я куда больше нравлюсь, когда по мокрой аллее гоняюсь за синим шариком и синим стаканчиком, которые он научился – не бросать, нет, это еще нам сложно – выталкивать из коляски. Сегодня он впервые встал на парковую дорожку в новых, настоящих, купленных с помощью пяти инструкций из интернета и криво обрисованных на картоне отпечатков ступней и вариативных таблиц размеров ботиночках. И меня накрывает ощущение, что человек, родившись, не перестает рождаться, а все выходит и выходит из утробы в большой внешний мир, совершая что-то впервые на общей людской дороге, которая от рождения ведет и выводит в такую непомерную человеку широту, что есть где разместиться всем бабушкам, когда-либо жившим на свете, и нашу еще поди найди, и всем им тепло и можно целыми днями нам цыцыкать и улыбаться, ведь настоящая бабушка – это когда все можно и есть бездна времени для любования и улыбок, а не мамский рабочий энтузиазм любви, разделенный с заботами о пожрать, помыть и самореализации.

Я пою ему старую песню: «Топ, топ, топает малыш» – и неизменно чувствую, как накатывает мистическая дрожь и слезы. И не от сожалений о том, что моя мама не увидела его первых попыток встать и шагать. А от пронзающего понимания, что, да: «В саду дорога так длинна, прямо к небу тянется она» – это о человеческой участи, настигающей во всяком возрасте.

Пусть твоя дорога будет долгой, мой сын. А к небу, так уж устроена земная жизнь, выводит дорога в любом направлении. Главное, как сказано в другой детской классике, идти и никуда не сворачивать.

25 апреля 2018

Реестр могуществ

Каждый мужчина десяти месяцев от роду должен постараться и успеть:

– увлеченно поесть грязной картошки, а на сладкий банан в мытой мылом кожуре сделать кислую мину;

– поводить плечами в коляске, а будучи извлечен за обе руки на землю, поводить попой в танце присядочкой;

– изучить искусство открывания двери в туалет и, уверенно толкнув ее, снести косяк у двери в кухню;

– не дождаться губной гармошки и научиться играть на губе;

– сказать свое «кы», «гу» и «буэ», а также выговорить «мымама» – в тех крайних случаях, когда так есть хочется, что даже укачаться негде;

– выучить команды «тяни» и «кусь», но на «дай» откликаться через раз на пятый;

– уснуть лягушечкой на спине и проснуться лягушечкой на животе, подмяв под себя заодно и всю рабочую площадь маминой подушки;

– встав во весь рост, стукнуться головой о крышку стола и понять, что мир уже не так велик;

– посетить пару маминых литературных вечеров и гараж папиных друзей;

– дернуть за ухо пса, мудро ушедшего от продолжения общения под кровать, и пережить первое «нет» от дымчатой кошки, обшипевшей его любознательный подкат;

– обежать на своих четырех родительскую кровать по периметру и хохотать всякий раз, как мама у самого края завопит: «Думай!»;

– повозить горшок по полу, как машинку, и подудеть в рулоны фольги и пищевой пленки;

– освоить первую книжку «с окошками» и применить навык к поотставшему уголку обоев;

– разорить мамины нычки в пеленальном столике и, сразу найдя, протянуть ей очки;

– упасть на ровном месте и, заревев, услышать от папы: «Зубы-то целы? Ну, иди играй дальше».

5 мая 2018

Без привязи

Буккроссинг в МФЦ. Через пять минут я увижу Самса лежащим на полу под стулом для посетителей, который он сам же и опрокинул на себя. В последнее время стал вставать из коляски, ехать задом, ехать на боку, как патриций на пиру, прыгать стоя, дотягиваться до перекладин в лифтах и автобусах. Дотянулся, значит, и до стула у окна двадцать шесть, куда я как раз подавала документы, так что переворот пропустила. Женщина из очереди сказала нам: «У вас носок упал». – «Да что там, – ответила я флегматично, осмотрев ребенка и утешая его грудью, чтоб криками не мешал думать о неподконтрольности всего сущего, – у нас ребенок упал. А с ребенка упал носок». Вечером дома Самс потянет за высунувшийся со стола шнур подогревателя для бутылочек и будет стоять мокрый, ревя от обиды, но и только: вода в приборе, к счастью, к тому времени совсем остыла. Перед сном я на интуиции кошмарного сна успею схватить его за руку и ногу ровно в тот момент, когда он уже оступился рукой и готов был через миг завалиться за край кровати к батарее, так что и не знаю, успел ли он испугаться.

Нам трижды вчера повезло, это факт. Я каждый раз клянусь смотреть лучше, и все равно находится неусмотренный риск. В такие моменты кажется, что пресловутое осознанное родительство осознает вещи, посильные родителю, но не судьбоносные. Подобно тому как современная психология помогает пережить и принять то, что от нас не зависит, но никогда в точном смысле не поможет с этим справиться. «Главное – не проваливаться в яму, – скажет мне психолог. – Если упали, вставайте и идите дальше». Этот совет я буду стараться запомнить покрепче, пока не соображу: ну а что еще остается? Ведь на то, чтобы остаться в яме, требуется куда больше усилий, чем на то, чтобы просто встать. Психология работает: я уже перестала вопить испуганно и мамски причитать, когда ребенок падает на ровном месте, и это помогает ему быстрее прийти в себя и встать. А тот, кто встал сам, в следующий раз все равно упадет, но встанет увереннее и быстрее. Но я не могу уберечь его от всех возможных падений.

Вчера возле МФЦ я нашла уютную детскую площадку и выставила спящего в накрытой коляске Самса под дождь – а сама, как алкаш под детский грибочек, забралась в деревянный автомобиль с распечатками и смартфоном. После дождя в автомобиль подсела другая мама с ребенком в вожжах. Ребенку оказалось год и месяц, и стоял он уже очень уверенно и улыбался на Самса, измазавшего кашей крутящиеся от любопытства к новым гостям щеки. Мама расспросила, давно ли мы едим вот так, на улице, и сколько стоил термос для каши, и рассказала, хотя я не спрашивала, что сын недавно пошел, но пока падает то и дело, а ей проще потянуть его за вожжи, чем наклоняться, а то спина.

Раздумывая, как обычно, над удачным ответом потом, я вспомнила, что сама уже не наклоняюсь так, чтобы спина болела: муж научил подавать ребенку по пальцу каждой руки и водить, не держа, а просто предлагая опору. Думаю, впрочем, что ни поддерживающие пальцы, ни вожжи ее сыну уже не нужны. Вожжи, видимо, нужны ей самой – чтоб не бояться, что вот опять упадет.

16 мая 2018

Первый бал

И наступил, да, тот неловкий и поучительный момент, оправдывающий анекдот о том, что над маленьким, предположим, Нестором в классе из Елисея, Макара, Марка и Василисы смеяться никто не станет. На большом царицынском лугу встретился нам мальчик, который почему-то, как и мы, не спешил представляться. Я привыкла, что на имя Самсон реагируют от добродушного «ого!» – тем тоном, каким говорят едва вставшему на ноги шатышу: «Мужик!» – до ироничного «don’t cut Samson’s hair», как шутят подкованные в библейских мифах коллеги мужа из штата Юта, знаменитого мормонским консерватизмом, песчаными арками и геолокациями с названиями вроде Долина Гоблинов, будто из Диснейленда в стиле dark. Врач из «Скорой» однажды старательно записал нас Соломончиком, а я не поправила, думая, что это просто стеб, и формуляры пришлось переписывать. В общем, я начала было глупо заминаться при знакомстве, но царицынский мальчик меня вовремя образумил.

Дело в том, что у нас был мяч, а у того мальчика не было. Зато он умел ходить, и его мама так и спросила: вы уже ходите? Нет, зато у нас мяч, а я из детского сада помню, что обладателю мяча, пачки фломастеров или, скажем, мыши, у которой еще осталось ухо, чтобы отгрызть, легко завоевать внимание сверстников. Однажды я тоже стала популярной личностью всего с четырьмя фломиками, у которых мы с подружкой поменяли местами цветные колпачки. Так что у всех, кто одалживался, небо рисовалось зеленым, а трава синевела. В ответ на общее возмущение я предложила каждый раз спрашивать меня, что это за цвет, – поменять колпачки обратно мне и в голову не пришло. Тут же я была отвергнута непостоянными своими почитателями – ради двенадцати фломастеров девочки побогаче. История была бы однолинейной, как условное небо на детском рисунке, если не вспомнить, что две близняшки победней, из тех, кто всегда в отстающих, остались мне верны. Сообразили, что со мной на троих они прочнее завладеют четырьмя фломастерами, чем там, в толпе, дождутся одного из дюжины.

Так вот, тот мальчик на лугу наш мяч пинал, а потом хватал и протягивал Самсону, а я брала руки Самса в свои, и так, в четыре руки, мы заполучали наш ресурс лидерства обратно. Если же я не хваталась за ребенка в светском рвении, Самс спокойно уползал от мяча прочь по мелкой траве. Игры не получалось, зато мы с той мамой сошлись на шутке, что взрастили славную смену к чемпионату мира по футболу, и наконец решили представить игроков. «Самсончик», – сказала я и ощутила, что недобрала от собеседницы реакции. «А вас, говорю, Артем?» – почему-то мне показалось, та мама назвала мальчика Темой. «Что вы, – зачем-то сказала та, – он Ираэль». Тут уж пришел мой черед перебрать с реакцией и даже предположить, не одного ли происхождения у нас с Ираэлем имена? «Нет, имя иранское, – с достоинством уточнила та мама, а потом заземлила легенду: – Да муж, – сказала, – хотел что-то на “И”». «О! Как у породистых собак?» – хорошо, что у меня хватило ума не задать этот вопрос.

Социализация мамы начинается куда раньше, чем первые знакомства малыша. Я хотела рассказать, как взбудоражил меня наш первый выход на детскую площадку с модным мягким покрытием, качелями в виде огромного ситечка, горкой винтом и тремя туалетами, ни один из которых не работает, но вспомнила, что первой нашей игровой площадкой стало серое здание с тремя филиалами в разных районах. На главном высились от поворота видные зеленые конусы декоративных башенок.

«Какая странная женщина, – неприязненно подумала я, впервые вступив под своды серого замка, – пришла на работу в пижаме да еще и тапочки нацепила пушистые, будто дома». Понять мою ошибку легко: пижама была с принтом из плюшевых мишек, а что здесь носят еще и заек, я узнаю потом. УЗИ-специалисты первыми расположили меня к детской поликлинике. Одна, например, – уже без мишек, просто в розовом, – сурово меня поприветствовала и, склонившись над новорожденным со сканером, вдруг расплылась во французском междометии: «Ну? А Гю!» Следующему волшебному слову научили меня офтальмолог с медсестрой: в темной-темной комнате одна светила, будто водила свечой, другая щелкала пальцами по кругу, как ведьма, и обе по очереди заклинали ребенка: «бр-р-р-р-рь».

Детская поликлиника – первый выход новорожденной мамаши в свет: публичное событие, ставящее на паузу штормящую дома рутину. Перед первым выходом с грудничком в поликлинику я начала было даже мечтать: ну вот, а когда Самс зайдет в кабинет, я, пожалуй, примусь за… – Тут я, сообразив, что несу, принялась над собой хохотать. И все же выезды на ежемесячные осмотры и массаж оставили по себе курортную память. Не говоря уже о единичном нашем странствии к дерматологу, которого не оказалось ни в одном из трех филиалов, за ним мы отправились на трех автобусах – пока ехали, я успела накатать в телефоне заключительную часть предисловия к книге Данихнова, – и забрались в глубину Бирюлева, на конечную остановку между почтой и супермаркетом, к жилому дому на крутой возвышенности, на первом этаже которого разливали пиво и принимали врачи.

Молодая массажистка хвалила меня за то, что ношу юбку, а я думала, ну а куда мне ее еще надевать? Была ранняя теплая осень, я покупала йогурт, банан и пачку сладкого и шла наслаждаться в ближайший к поликлинике парк с читалкой, до которой никогда не доходили руки, потому что первым делом я набрасывалась на банан и печенье с вафлями, а вторым – просыпался и сигналил о конце обеденного перерыва Самсон.

Я обожала коридоры поликлиники и не велась, когда меня настойчиво приглашали пройти для грудного вскармливания после массажа вниз, в специальную комнату. В спецкомнате два узких кресла с деревянными подлокотниками, духота и окно на забор, шаткая ширма и прочная тишина. А в коридоре, о, мягчайшие черные кресла с ручками-подушками и жизнь бьет ключом, толкается и лезет в две видавшие виды качалочки и машину на ножном моторе. И даже в самом жалком из филиалов, где работает, впрочем, лучший хирург, никогда не гаснет панель с мультфильмом про Машу и медведя.

В коридоре – папы: один, дожидаясь с оздоравливающего массажа грудную дочку в сопровождении жены и тещи, прикладывается к чипсам с колой, другой – толстый увалень под потолок – семенит за резвой красоткой, приговаривая: «Ты моя танцуля», и громко, на весь этаж, в притворном воспитательном порыве, объявляет о каждой ее шалости, третий с молчаливым достоинством держит во рту соску малыша обратной стороной – этого папу я встречу в гардеробе через час и смогу лично убедиться, что соску он пронес до конца.

В коридоре – мамы, с характерной этой неспешной походкой довольной коровы, которая, кажется, происходит оттого, что все мечты этой женщины сбылись и ей просто некуда бежать от наступившей полноты жизни, но на деле просто следствие со стажем приходящего понимания, что, сколько ни бегай за этим вот, который только что попросил свою бутылочку, а потом рванул до окна, все равно догонишь, только когда он, не выпуская бутылочки, как мужик в анекдотах, уляжется поперек коридора на затоптанный пол. Но тогда уже какой смысл торопиться?

В загоне для колясок мама не сдается: брезгливо оттирает от случайного пятна коляску завидно сливочного цвета, выговаривая дочери: «Вот какой у нас папа, да? Вовремя не помыл машину…»

Ряды пеленальных столиков в гардеробе – выставка умений и разговор одними глазами царственно неподвижных в комбезах и конвертах малышей, которым мамы шумно ищут домик для пальчика в варежках. Я замечаю уверенно сидящего малыша ненамного крупнее моего и с коллегиальной фамильярностью спрашиваю, сколько ему месяцев. «Много», – отрезает мама малыша, и я думаю про себя: «Ну что за стервозина!» Стервозина выдерживает суровую паузу и вдруг возобновляет беседу: «Нам девятнадцать месяцев», – очевидно, наконец досчитав.

В гардеробе выставка забытых варежек и шапок. Гардеробщица доверительно, как в купе поезда, приглашает меня разделить с ней радость передышки: «О, какая тишина вокруг звенящая! Это перед бурей. Щас приедет ко мне электричка…» Я представляю полный поезд детей, но потом понимаю, что к поезду она приравнивает младенцев поштучно.

У лифтов выныривает уборщица с синим ведром и обращается к совести младенца на руках качающей его высокой блондинки: «Тебя мама вон как трясет, а ты все буянишь!»

В пеленальных столах по одинаковой девочке, у каждой по одинаковому коту-сумочке в руках. Это близнецы, они сбивают матрицу. Ломанешься, бывало, в открывшуюся дверь навстречу выходящей белобрысой девочке: все, можно? Нет, отвечают, у нас еще одна. И через десять минут белобрысая девочка выходит снова. А то нервная мама, привыкшая все держать под контролем, сходит с ума, оттого что не может найти, у кого перед ней талон: «На одиннадцать есть, а на одиннадцать десять?» Приходится объяснять, что перед ней записаны двое, и сейчас они как раз зашли.

Достаточно, впрочем, и одного ребенка, чтобы сбить программу и зажевать подписанное разрешение на прививку. В детской поликлинике пациенту все можно. Медсестра из платного отделения бросается помогать мне набивать данные в банкомате для оплаты прививки, воркуя, что ей просто жалко – «да не тебя, ребенка». Другая отбирает удержанный хватучей рукой стетоскоп: «Эй, нет, это моя игрушка!» Вальяжный ортопед выспрашивает Самса, не написает ли тот на него? Что вы, думаю я в ответ, мы тут писали только однажды, и то в благодарность – агукающей узистке на стул. Анемичная, юная и недавно назначенная районный педиатр, которую я едва понимаю, даже когда она – вяло, неохотно и будто сама с собой – наконец что-то мне говорит: «Вот, делайте каждый день, как я делаю, видите? Отжимаете ему деревянной палочкой нижнюю губу…» Оказалось, это был массаж десен, – так вот, даже эта рыбка в пруду просыпается и растерянно смеется, когда прослушиваемый ребенок вдруг пинает ее ножками в живот. В этот момент я окончательно убеждаюсь, что детей она до сего дня видела на схематичном рисунке в учебнике.

Это ничего, вот ее коллега через дорогу, терапевт для взрослых, в ходе принудительной электрификации труда впервые увидела компьютерную мышь. И каждый клик осуществляла наложением обеих рук под весом всего корпуса. Это не вызвало бы у меня такой злой усмешки, если бы я не помнила, что она не кликнула ни пальцем, чтобы помочь в лечении моему дяде, про смерть которого автоматическим голосом переспросила: «Умер?» – и поторопилась внести надлежащую запись, а затем и маме, которой когда-то влепила нарушение больничного режима, хотя сама же и отказалась принять в назначенный день, а под занавес жизни едва не отправила полежать в общей терапии со смертельным диагнозом, потому что, мол, там зато есть места. Мама вспоминала, что знает нашего районного терапевта почти тридцать лет, и за это время не переменились ни ее принципы лечения, заключающиеся в том, чтобы не давать направлений никуда, кроме флюшки и смотрового, ни прическа валиком, ни вызываемая у пациентов ненависть, ни, несмотря на это, прочность служебного положения.

Какой фантастической страшилкой все это кажется сейчас, пока наш первый год правит колесницу по целине и жизнь еще не встряла в колею. Пока любой взрослый нам благоволит – врачи жалеют, очередь подталкивает, старушки улыбаются, соседский мальчик рвется разложить складной пандус в подъезде, соседский дядя, пошатываясь с похмела, придерживает, заодно прислоняясь, входную дверь. Пока любой ребенок на игровой площадке старше нас – и нас ему показывают со словами: «Смотри, ляля, да, ляля», чтобы подтянуть его в собственных глазах, а я в ответ делаю вид, будто любой ребенок для нас – это стимул тянуться: вот как они сами ходят, эти большие детки, и гляди, какие у них самокаты, и как ловко и некстати они карабкаются снизу по горке.

На самом деле мне нравится смотреть на них из нашего инкубационного далека. На детской площадке мне возвращают мое прошлое, которое я считала закрытым и никогда не мечтала вернуть. Полюса поменялись местами, и теперь передо мной расстилается наше с Самсом будущее по росту и возрастам – эволюция социального прямохождения.

С непривычки хочется впитывать каждую деталь прибавившегося на целую площадку мира, но скоро я чувствую себя, как внутри конъюнктурной детской книжки: слишком узнаваемы реплики, жестки роли.

Некий Марик в вожжах ревет, вцепившись в самокат, а бабушка отдирает его с самыми первыми словами из детской юридической азбуки: «Марик, это разве твое?» Подростки в нарядной форме гоняют на самокатах школьного остроумия: «Ей что, нравится кто-то из компьютерной игры?» – это кажется им куда смешнее, чем в наше время сам факт, что кто-то кому-то нравится. «Максон, ну ты еще тупее Андрея» – такое может сказать только девочка, в которой вековая бабья мудрость велит пилить, если любишь. «А я уеду в Лондон и буду там учиться!» – «Ну и уезжай» – в наше время сказали бы: «Ну и жуй сам свою жвачку». Нет, никогда не стать лидером тому, кто ресурсом не делится.

Конъюнктурщик-автор добавляет в сценку актуалинки: угрюмую девку, скатившуюся в три погибели с детской горочки под придушенный голос из читающего вслух смартфона: «…и кто придумал пригласить на похороны?..» – и маму в шляпе, изводящую старшую дочь просьбами сфоткать ее с сынком-годовасиком, а потом бросившую обоих детей в домике с деревяшками-развивашками: «Посиди с ним, а я отдохну пойду у коляски. Да не держи его, он сам».

«Какие у вас красивые белые колготки!» – нашла что похвалить в школьницах женщина в довольно страшном коричневом платье в горошек. Коричневое и горошек, как пишут психологи, вводят в ступор мужское либидо. А ноги школьниц в белых колготках толкают землю под крутящимся диском, и взметываются в повороте карусели все выше, и чертят вокруг карусели белый круг невинности, потому что не знают еще, как они гибки, юны и прекрасны в эту минуту, и мало ценят свободу, которую дает это незнание. Девочка крутит длинной ногой карусель, потому что хочет кататься и хочет крутиться быстрее и сильнее всех, и как недалеко ушла она от едва шагающего грудничка в этом желании! Сколько оборотов карусели понадобится, чтобы подчинить красоту и юность расчету, когда не хочется кататься, если никто не видит, как длинно взмахивает нога?

Уезжая с первой нашей детской площадки, мы на автобусной остановке нагоним в тот день бешено забегающее вперед время и увидим старшеклассниц в подвернутых для загара топах, картинно стелющихся детски пухлыми голыми спинами на бетонные блоки. Им ничуть не нравится лежать на бетоне, но они уже забыли, как это – делать то, что нравится, и крутиться без оглядки на парней, которые, конечно, тут же и тоже козыряют по-черному: один, худощавый, схватил рослого товарища и потрясает им, как великан вырванным с корнем дубком. «Вот так он меня в кровать несет!» – весело кричит одна из девушек, не в силах больше удерживать в себе то, что занимает и восхищает ее сейчас в жизни острее всего. Я не знаю, куда прятать глаза, когда они с подругой принимаются обходить каждого на остановке: они расспрашивают о нужном маршруте автобуса, но выглядит так, будто задаром предлагают себя деду с сумкой-коляской и бабкам с торбами овощей. Уже в автобусе я на прощание вижу, как парень по-хозяйски подталкивает их в другой конец салона, и вспоминаю, что сегодня на площадке Самса впервые потрогала девочка, а он в ответ – ее. Трогали, как все, оказывается, малыши: не спросясь и сразу за лицо.

Заплетаясь ступнями, стирая носки на первых ботинках, срываясь на веселые четвереньки прямо посреди парковой аллеи с голубями, Самс входит в воду, в которую, как зажигательно поет Бутусов, нельзя войти дважды. Песня про подростковую любовь «в последнем месяце лета», а мне кажется, что это лето уединения и вода людского мира, который подхватывает и несет. Как скоро во мне завелся механизм встраивания ребенка в стандарты роста, как ревностно я слежу за тем, чтобы наконец и он смог то, что уже сделали другие, и приобрел то, что есть у всех. Иначе нельзя: в начале жизни дрожишь над тем, чтоб человек рос, как все, потому что не выделяться сейчас – знак нормального развития. В какой момент захочется переключить течение, войти в свое лето свободы, когда делал то, что нравится, и бесконечно открывал ресурсы внутри себя, и беспечно проползал мимо всех на свете мячиков и девочек, потому что манили не новые вещи и связи, а само неизвестное?

Я никогда не хотела вернуться в детство, но теперь поняла, что в свое время пыталась вернуть себе младенчество. Где-то после двадцати пяти мне стало нравиться единиться с травой в парках и крутиться, не оглядываясь на парней, и быть счастливой, как младенец, который еще не боится, что с ним не захотят играть.

Ведь он верит, что весь мир только и создан, чтобы дождаться, когда с ним захочет познакомиться одинокий в мелкой траве человек.

22 мая 2018

Подарки фей

Первый день, когда начинается отсчет воспоминаний. Первый день, когда можно начинать говорить «а год назад в это время ты…». И последний, пожалуй, праздник, который родители делят только на двоих. Я рассказываю, как заранее озаботилась выбором торта на первое празднование дня рождения: меня забавляет, что виновнику все равно, какой торт. Но торт я так и не купила. И еще накануне вечером не были вполне готовы задуманные подарки. Бизиборд своими руками, за деталями к которому мы с мужем и Самсом ездили в «Леруа», и с тех пор муж каждые выходные отделывался от напоминания о доске небрежным: «Да это ж легко и быстро». И фотоальбом с лучшими снимками за год, которых – фотоальбомов – получилось два, и я не успевала их заполнить, и две толстые стопки чуть погнутых фотоотпечатков, полученных тоже всего за день до заветной даты, лежали в целлофане, пока я выясняла вопрос о прививках, оттирала новый коврик «Икеа» от плодов моего навязчивого желания прикормить ребенка летними фруктами и досматривала вполглаза режиссерскую версию «Властелина колец», с профессиональной мамской радостью в голосе поясняя Самсу, вдруг заметившему обезумевшего от счастья Горлума на краю пропасти: «О, смотри, вот он и колечко нашел».

Чувство, что ему пока еще все равно, страшно расслабляет и в то же время наполняет нежным уважением к этому человеку, еще свободному от золотой ноши на шее, от пригибающей долу тяжести желания. «Вот здесь твой тридцать седьмой подарочек, – воркует миссис Дурсль входящему в раж сынку, – здесь, под большим подарком от папы и мамы». Мой сын пока не знает, что значит владеть, и не уважает чужую собственность. На детской площадке он недрогнувшей хваткой вцепляется в машинку у большого мальчика в руке и страшно удивляется, когда тот не отдает. Но если отобрать у него самого дома машинку, мешалку, кастрюлю, паспорт, шоколадку, провод, нож – все то, что попадает к нему, только когда никто это не держит и спрятать не успел, – он отдаст, а если и заревет, то о потере игры, а не вещи.

Это мне, а не ему, нужен торт. Это нам с мужем, а не ему, интересно носиться по строймаркету, дергая за щеколды и слушая, приятно ли шуршит это колесико. Это мне, а не ему, дороги снимки с бабушкой, которая уплыла, как мяч в речку, и которая отпечатана до последнего месяца, когда она еще на себя похожа, а потом, не прощаясь, исчезает из альбома. Удивительно – разбирать фотографии за целый год самых интенсивных метаморфоз, когда хочется отправить в печать снимок не только и не столько за то, что вот здесь герой хорошо получился, – а разве каждый младенец не фотогеничен прямо с родовой палаты? – а за то, что тут он впервые, а здесь он смешной, а вот ножку достал, а тут с машинкой, а здесь ревет, испачкался, сияет, атакует, и много-много снимков, где просто спит, раскрывшись, развалясь, чуть вспотев и раскудрявясь, сверкая складочками на бедрах и руки разбросав, и все заняв собой, будто не малыш, которого положили и придвинули, а спящий демиург, который, пока отдыхает, задвинул весь свой мир и маму с папой в коробку – отправил пережидать торжественную тишину.

Чем одарить такого его, который настолько всем и всеми владеет, что и правда сейчас еще не знает, чего желать?

Я хотела написать: собой, конечно, мамой; известно, что малыши нуждаются в маме и папе, в живом внимании и совместной игре. А родители нашего героя мало того что прокрастинаторы и до последнего зажимают подарки, так еще ведь и играть любят по своим правилам: папа обожает, как он это называет, «прибрать Самса» в самый неожиданный момент, сгребая и утаскивая от груди, мусорки, докучно поющей книжки, рева у маминых колен, а мама предпочитает играть, как сама в детстве умела, – когда каждый занят своим делом, и вот тебе игрушки, лошадь и свисток, и вот маме курицу замариновать, белье сложить, файл скачать и, ой, давай теперь наденем сухие трусики, пока не слышит папа, который терпеть не может это слово в отношении мальчика, и я ставила ему в возражение наш с мамой любимый мультик про Комарова, который поет: «У таракана усики, у мальчугана трусики». Когда я наконец обнаруживаю, что в самом деле могу, ни на что не отвлекаясь, спокойно зависнуть с ребенком на нашей кровати, где он предпочитает носиться, листать наваленные на импровизированной прикроватной тумбочке книжки, тягать за нос медведя, ронять ручки и баночки и разорять пеленальный стол, – предпочитает он, а я нет, потому что это место, где реально ничего не остается делать, как только с ребенком играть, и не то что посуду не помоешь, но и чаю не выпьешь, – когда я застаю нас здесь за рассматриванием, догонялками и просто валянием, я чувствую, приподнимаясь над собой, что исполняю материнский долг и совершаю развивающий подвиг.

Он нуждается во мне – и какую острую, нематеринскую жалость вызывает вид грудничка, едва научившегося ползти и доползающего до меня, шустро меряющей тесную нашу квартирку по своей хлопотливой и беспокойной траектории, доползающего с воплями, которые опережают его склоненную голову, будто у поверженного и плененного воина древности в набедренной повязке на липучках и с рыбками, голову, склонившуюся перед инстинктом малышовой привязанности. Когда ночью я выходила из комнаты, оставляя его спокойно спящим, могла, вернувшись, застать вдруг пробудившимся, ползущим, не открывая глаз, к краю кровати или выросшим тревожно сигналящим маяком у бортика детской кроватки. Он вскакивает столбиком, он вглядывается в темноту, он взглядом вызывает меня, он знает, откуда я появлюсь, если громко и настойчиво звать.

Почему это так трогает – и печалит? Потому ли, что я узнаю в его истовом зове свою собственную нужду? Однажды в ванной, когда мы, как обычно, занимались каждый своим делом: я развешивала белье, он сталкивал в эмалированную пропасть машинки и тюбики шампуня, я вдруг сказала ему: «Знаешь, как хорошо, когда родной человек вот так рядом и не уходит?»

Своим делом каждому нужно заниматься вместе – вот мой образ самой счастливой семьи. Муж смотрит матч с японцами, я грею ноги в тазике для педикюра, Самсон ворочает пластмассовый небоскреб – очиститель воздуха. Мне уютно. Моя нужда утолена. Мне незачем сейчас вопить в темноту. Мне некого высматривать: все, кто доступен, здесь, на моих глазах, рядом и не уходят.

Сегодня мы празднуем наше решение – подарить друг другу себя. Сегодня каждый из нас может сказать: спасибо, что меня выбрали.

А бабушка на именинной фотосессии Самсона, которому здесь без пары недель год, невидимо тоже присутствует. И тоже с подарками, которым не сразу пришло время. На фотосессию я надела, как принцесса в нужде из сказки, три волшебных платья. Солнечное, закатное и звездное. Все три мне купила мама, и при ней я ни одно из них так и не поносила. Первое, желтое, она хотела прислать мне из Киргизии на свадьбу, но я купила здесь зеленое, и тоже мейд ин Кыргызстан, в стране, сохранившей фабричные традиции кройки и шитья с советского времени и с недавних пор шьющей на экспорт, так что в Джалал-Абаде завлекательного местного кроя и не найти. Второе платье – красное, из тех, что в Киргизии любят надевать свидетельницы на свадьбах. И третье – про которое муж сказал «позорное» и даже на Новый год надевать запретил, хотя оно все в блестках.

Мама весело обещала Самсону, что, если доживет, расскажет ему, «как они тут над тобой издевались». А сама жалела, что в детстве, так уж пришлось, мало играла со мной. Из этого могло бы следовать, что как бабушка и мама она чего-то недодала.

Но родительские дары не в ларях, им нет счета и сноса, и не дарим ли мы друг другу любовь в мире, где женятся, и выходят замуж, и плодятся от любви – к себе, потому что страшно нуждается человек в другом человеке?

Родители для малыша – источник, потому что с них ведет отсчет его мир. Но главное, что они подарили ему на день рождения, им не принадлежит. Этим не владеют, это передаривают. И чем больше делятся, тем сильней прибывает.

«Жизнь – великий дар Божий», – говорила я малышу в утробе, шурша щебнем в шотландском парке. И повторяла снова, чтобы уяснить и поверить самой.

За главное благодари не нас. А за мелочовкой мы не постоим. От бабушки на небе веселый нрав и кошачий норов, от бабушки на Ленинском самодостаточность и аскетичность, от папы спокойствие и любознательность, от мамы нежность и похохотать, а от прабабушки в Киргизии пусть сила жизни и спасибо, что ждет нас в гости. Мы все вручены тебе, наш малыш, в знак того, что жизнь на земле не прерывается, хоть и не вечна, что жить на свете стоит, хоть и трудно, что день рождения из самого эгоцентричного праздника превращается для нас в святое празднование Начала Начал, когда это день рождения твоего, и что с тобой для нас все только начинается.

5 июля 2018

«Иду, курю»

А ведь еще четыре дня назад сорвался, как с цепи, на четвереньках прямо через проезжую часть парковых экскурсионных автомобилей на липкую после дождя поляну. Был пойман весь в земле и негодовании, на что наш папа в мессенджере, тоже волнуясь и путаясь в управлении, повелел: «Запретить ему машинки, назначить каталку! Всё, что удобно играть ползком, запретить». Каталка была назначена и страшно доставала водителя тем, что рулилась поперек хода, а в траве тупила. Сегодня назначение было изменено в пользу маминой юбки, поскольку мама рулится куда легче. Помню, что самые первые шаги – полтора-два без поддержки – Самс сделал в конце июня, в коридоре детской поликлиники. В тот день я гонялась за ним, восторженная, как неофит, пытаясь снять исторический видос, но он пугался, ругался и немедленно оседал, стоило ему понять, что я снова пытаюсь высвободиться и поставить – оставить! – его одного. Сегодня о видео первых шагов я даже не думала, просто лениво напомнила себе, что это, возможно, последний шанс снять его летним днем в комбинезоне с зимней аппликацией, и нацелилась, когда комбинезон вытянулся в рост. Теперь комбинезон в остатках моего йогурта с киви, а герой дня сидит и полчаса прикручивает к бутылочке крышку, а встать и снова ходить не хочет.

Ой, нет, пополз: от дворца на нас выдвигается голыми ногами за подобранным подолом невеста. Возможно, Самс подумал, что у невесты юбка куда пошире, чем у мамы, и можно с такой далеко зайти. А скорее всего, выполз навстречу жужжащему квадрокоптеру, снимающему свадебный фильм.

12 июля 2018

Брезжущий солярис

Начинается это едва заметно: он еще и улыбаться не научился, и нужды его исчисляются пальцами одной руки, но вдруг как будто просыпается рука другая, включается другой регистр потребностей, и, помытый, сытый, готовый уснуть, он мается от новой, ему самому еще непонятной тревоги. Так мы впервые замечаем, что он нуждается в обществе и не может уснуть один.

Или вот он еще и маму не отличит от бабушки, для которой мама разыгрывает домашний спектакль, выговаривая тому, кто ни разобрать, ни расчувствовать сказанное не может, свое преувеличенное недовольство бодиком, только что переодетым и тут же обрыганным, и вдруг он отзеркаливает ее наигранный гнев натуральным ревом – фирменным, рот подковкой, и очень обиженным. Мама убеждается в том, что интонацию он считывает раньше слов, а тем более иронического контекста, и завязывает со спектаклями, но не ожидает драмы, разыгравшейся вдруг под обычным краном над ванной, куда его в спешке сунули ополоснуть, а он выдал такую струю неподдельного страха высоты, что мама весь вечер промокает внутреннюю испарину.

Или вот он уже из настоящей ванны с водой и любимыми буквально до сегодняшнего вечера черепашками вдруг встает во весь рост и лезет, оскальзываясь, по стенке ванной, лезет на маму и вопит, и она вспоминает самое кошмарное видение их первых месяцев – когда ей вдруг представлялось, что он, еще не умевший ни лезть, ни сидеть, ни ползать, выбирается из комнаты, где его уложили, и вот-вот войдет на кухню, где от него укрылись и приглушенно тусят.

Наконец она застает себя с ним на открытой поляне парка, где при некотором скоплении туристов и мороженщиц он с ревом бьется лбом о липкую июльскую землю, будто серый волк Ивана-царевича, но не для того, чтобы превратиться, а наоборот, от невозможности превратить гремящую каталку в травяной вездеход. «Каталка застряла, а мы приехали», – думает мама, выпадая из мизансцены в уныние, пока не вспоминает, как психолог сказала ей: «…и если он расстроен, это о том, что у него что-то не получается, а не о том, что не получилось у вас».

Но именно чувство, что у меня не получилось, – главный признак малышового роста. Так расправляет лепестки человек, а я не любуюсь им, я парюсь, что это новый какой-то сбой. Сбой программы, обещавшей мне такие-то ростки в результате таких-то моих садоводческих усилий. Я кликаю, а он не кликабелен там, где вчера, и передо мной открываются окна неопознанных квестов. Пока я изучаю условия задач, самозапускается другая игра.

Тема развития – раннего и естественного, игрового и бытового, в мультах и по карточкам – заходит в спираль от попыток просчитать место клика. Родитель же как ребенок: будет жать, пока не почувствует виброотклик. По крайней мере, я точно не играю без отдачи и не раз уже вспомнила предупреждение астрологов, которых включила в свой курс подготовки к родам, – что родитель-Весы, произведя работы по радованию малыша-Рака, может быть обескуражен тем, что малыш не радуется, а остался погружен в свои чувства. Глубины же чувств малыша-Рака – тут астрологи сурово сходятся – поверхностным Весам не промерить и не понять.

Не знаю, не знаю, пока это я остаюсь наедине с переживанием собственной непонятости и даже пару раз всхлипнула вслух: ну вот, я все сделала, чтобы ты радовался, а ты опять хнычешь. Помню, как простыла зимой, но мужественно разделась, чтобы ребенок не забрызгал мне согревающую одежду, и засела на подставку для ног в холодной ванной, предоставив ему плескаться с игрушками. Шли последние недели его любви к купанию – теперь-то он вскакивает листом перед травой хоть в ванне, хоть в тазу, едва почуяв воду, – и малыш разыгрался увлеченно, а я так замерзла, что решила: ну хватит, больше не могу. Выволакивая его под пестушку Маши Рупасовой про сладенца в полотенце, я поняла, что лучше было и не начинать игру, чтобы не заканчивать вот так, на его возмущенном вопле.

Впоследствии я не раз вела себя как мать-хамка уже безо всяких оправданий, отбирая дудку, ложку, крышку, словно мокрой тапкой пройдясь по песчаному замку: я просто не замечала, как разрозненные предметы вступили в таинственную связь, пока он неловко толок их друг об друга. «Он нашел сокровище, а ты его отобрала», – скажет мне мама, когда я в хозяйственном рвении подберу какую-то ободранную ленту с игрового ковра.

В малыше пьянит дешевизна восторга, но у меня не хватает духу взять этот легкий кредит. Скупая детские книги по рекомендациям книжных блогеров и развивающие игрушки, я тюнингую, кажется, саму себя как продвинутого владельца малыша. «Твои хотелки», – отмахнется муж от очередной моей виртуальной корзины в «Лабиринте» и деньги выдать откажется. Но сам же спалится на деревянной игрушке-балансе – цветные бревнышки выкладываются на качающийся полумесяц, – купленной им на «Али-экспресс» малышу на вырост, ага.

Подруга смеялась, что я, как всякий русский из анекдотов Задорнова, читаю инструкцию после эксплуатации, когда я поделилась с ней восторгом от того, что в своих играх с малышом интуитивно продвинулась до приемов, вычитанных потом в статье на Минибанда. ру. Рекомендации по развитию похожи на выложенное в Ютубе полное прохождение игры: наращиваются уровни, но не опыт. Или на экскурсию по главным достопримечательностям с гидом, которую забываешь, едва откатали, в отличие, скажем, от дня, когда бестолково бегала кругами вокруг Нового моста в Париже, не понимая, как спуститься на причал, откуда отправлялись кораблики по Сене.

До сих пор, когда я говорю «ку-ку!» и слышу в ответ захлебывающийся восторгом квак, я чувствую, будто нажала кнопку и мне проиграли демо-запись малышовой радости из компьютерной базы данных. Загадка природы – почему малыши ведутся на игру в «ку-ку» и кто заложил в них умение играть в догонялки, ведь еще и ползти толком не умел, а уже барахтался и обмирал от игрового ужаса, стоило мне, по совету той же Минибанды, сказать «ну все…» и напружиниться на четвереньках.

Но тайна тайн – это реакция, которую я не предугадала.

Приветная улыбка понимания, которой мы, как тихие сообщники, обмениваемся на эскалаторе, пока случайный пассажир везет нашу коляску, а мы встречаемся глазами и сигналим друг другу, что мы-то едем вместе неслучайно.

Первый неспровоцированный смех, когда залился перекатным и резким малышовым звоном при виде старого белого шпица, как свободный человек, выбравший, что его смешит, как бы грозно оно ни рычало.

Тихое «пы!», посланное утру, когда, в нарушение привычного ритуала пробуждения с трубным ревом и беспокойным рывком, он спокойно сидит и, как впервые, оглядывает комнату поверх барьеров детской кроватки, в которой никогда не спит, и я приветствую его удивленным: «А что же ты не квакаешь?» – в кои-то веки заглянув в комнату не по зову, а по наитию.

Бабушка успела приохотить его к игре в тряпочку – и с ним игра и тряпочки растут: и вот уже я накрываю его целой простыней, а он, распознав игру, переворачивается на спину, чтобы сильней накрыло восторгом, и вот я бросаю на него свой платок с кошками, а он не спешит срывать покров, а ленится, тянется и наконец закидывает руки с платком за голову и жмурится, как полуденный фавн.

Не нацеленное развитие, а свободное самораскрытие природы – вот что завораживает в этих переменах. Новорожденный проходит первое свое превращение, когда затихают базовые рефлексы: сосательный, хватательный, шаговый… – уступая действию не по клику, а по выбору. Но и после именно по сбоям рефлекса я замечаю, что моя куколка вот-вот развернет крылья. Помню, как впервые не узнала малыша на игровом коврике, а это он вдруг вытянул и вольно раскинул до того кругло поджатые ножки. И как он успевал, будто не сдержавшись, быстро пнуть невидимую грушу перед тем, как его уже ставят на ноги, навсегда определяя, где в человеке верх и низ, – последнее напоминание о том времени, когда только лежа и мог пускать ножки в ход, выцокивая на полу танец маленького пони. Вскоре я издалека слышу танец камнепада: это мой конь на четырех грохочущих ногах несется через коридор, не разбирая дороги. И жду, что вот-вот, на днях, он тихо войдет на своих двоих и я вздрогну от внезапного прикосновения.

Наши любимые игры выродились из рефлекса, который был пойман за руку и выведен на свет, как эльф-проказник. Однажды он споткнулся ползком – вот еще одно вытесняемое ростом умение: падать с четырех ног – и, ткнувшись мне в руку, случайно прикусил. Мы рассмеялись, и потешный малышик исчез – в игру вступил собеседник, разделяющий со мной восторг от нам обоим понятной шутки. С тех пор он аккуратно кусает меня за ноги, рассчитывая на немедленное внимание и подпрыг, как и я – на широкий замах четырех верхних зубов, когда намеренно близко и смело придвигаю к его лицу свой нос.

Был случай, я, поверив рассказам подруг, оставила малыша папе, чтобы позволить себе четверть часа безмятежного погружения в ванну. И сквозь стеклянную вставку в двери безопасно умилялась, как по коридору мимо шныряет туда-сюда мой паровозик, подавая иногда требовательные гудки. Я имела глупость окликнуть его и малодушие – не открыть дверь, когда он, запеленговав меня, брал штурмом последнюю преграду между ним и его пока навек единственной любовью. С тех пор мы оба моемся скоро и стоя, зато я пользуюсь правом призвать своего рыцаря, едва удаляюсь в одну из стеклянных сантехнических башен, и тороплю час условленной встречи, беспокоясь, если не сразу слышу приближающийся грохот камнепада, и приговариваю: «Ну где же, где мой шлеп-шлеп?» Шлеп-шлеп является, и мы, как в финале фильма-катастрофы, соприкасаемся силуэтами наших ладоней с обеих сторон двери, разделяющей нас до тех пор, пока он не сумеет распахнуть ее настежь или протиснуться в оставленный мной для его спокойствия проем и, развернувшись к возвращенной себе ценности задом, победно оглядит опасный мир с порога нашей кафельной пещеры.

Однажды я попрошу мужа разобрать любую запись из моего рукописного дневника – впервые в жизни появился стимул, чтобы вести более-менее регулярные заметки, – просто чтобы проверить, поймет ли сын в прекрасном далеко почерк без моей помощи, и муж, помедлив, справляется со строкой, которая оказывается афоризмом: «Сися не всемогуща».

Я держу это в уме с тех пор, как он научился широко улыбаться, не выпуская грудь из зубов, будто Чеширский Кот с сардинкой. А записала в тот день, когда он впервые отвернулся от груди, обидевшись, что я пытаюсь говорить с подругой по телефону во время кормления. А потом еще раз в тот день, когда я не сразу прибежала на рев и впервые застала его успокоенно и тихо лежащим на руке отца, с которым, казалось, по чисто физиологическим причинам у него никогда не будет слияния.

Сися не всемогуща, как любой бизидом. Развивать ребенка – значит постоянно оказываться в смешном положении.

Беспокоиться, изучать ли сначала соотношение размеров или цвета, приучать к команде «на, возьми» или «на, бери», разучивать ли слово «барашки» или «овечки», пока муж не подскажет, что овечки – те, которых стригут, а барашки – те, которые на шампуре, подаренную же нам деревянную головоломку с переставленными головами домашних животных прозовет и вовсе «утро на бойне». Старательно артикулировать «мяу» и «ав-ав», тыкая в «говорящие» книжки про животных, и дождаться протяжного «зь-зь-зь», которым Самс приветствует все модели и изображения машинок. Прогуглить стишочки для изучения частей тела и навсегда испугаться аллегорической считалочки про лицо: «Лес, поляна, / горбик, яма», поэтически убедительно переставив буквы в предпоследнем слове. Ломать голову, пытаясь выучить десятки страниц распечатанных пестушек и потешек, и, торжественно внося малыша в ванную под строки: «Кто щас будет куп-куп, по водичке плюх-плюх…» – услышать от мужа-инженера: «Какие отвратительные стихи».

И обнаружить в итоге, что лучшие пестушки придумались сами и непечатны. «Я какун, какун, какун, ножками стукун-стукун, носиком сопун-сопун, пузик урчу-у-ун», – смешила я маму, в недуге прозвавшую ребенка «медбрат Какунчик», – а вот про «пису» она шедевр уже не застала, хотя сама случайно научила меня этому слову, вскрикнув однажды в ванной удивленно: «Он себя за пису схватил!»: «Наша писа хороша, / у нее, наверно, / есть красивая душа / с гулькин нос примерно». Куда неприличней, впрочем, звучу я, когда учу ребенка азам конструирования: «Смотри, пупырочка в дырочку, вот так…»

И с только литературным мамам понятной гордостью заметить, что первый стишок для пальчиковой гимнастики, под который он с удовольствием предоставлял свои ладони и пальцы, был тоже придуман спонтанно – как решение той проблемы, что в подавляющем массиве подобных текстов из интернета слов гораздо больше, чем выраженных действий: «Два веселеньких барашка повстречались, повстречались (кончиками пальцев друг об друга), два веселеньких барашка пободались, пободались (кулачками друг об друга), два веселеньких барашка побрата-а-а-ались, побрата-а-а-ались (накрываем одну ручку другой и жмем по очереди)».

И не придумать ничего лучшего, чем на годовщину свадьбы, когда муж злился, что я назаказывала и не ем, постоянно отвлекаясь на малыша, вертящегося и уползающего по пыльному ковролину летней веранды «Гин-но Таки», совать в ребенка питание под сказочку: «И пришел мудрый Каа, и спросил: “Что ты ешь, Шерхан?” – “Я ем кашку! – ответил Шерхан. – Маугли пусть ест сырых шакалов, а я ем кашку и буду сильнее Маугли!”» Презреть активити-книгу «Живое дерево», вяло просящую потереть, смахнуть, зевнуть зачеркнуто, послать воздушный поцелуй, тогда как малышику хочется рвануть, помять и зажевать, зато внезапно вдохновиться на пальчиковую гимнастику по страницам переводной книги Насти Орловой «Там и тут». Тыкать мужу под нос знаменитый и дорогущий виммельбух «Летняя книга», одобренный в кабинете зубодера медсестрой, которая отвлекала Самса от всписков мучимой без рентгена матери и признала: «Лошадка, собачка, птичка… Какая хорошая книга, все есть!»

Неизменно терять и в поте лица искать одну деталь из любого только что распакованного набора – пирамидок, яичек, кубиков, сортеров. Замечать эффект от занятий с деревянными кубиками в буковках – по царапкам на носу, который кубики задели, пока ребенок их грыз. Быть ограниченной в покупке ярких машинок из «Фикспрайса» мужем, который велел сначала доломать те, что нам уже надарили, и зато понести на кассу щетку для ковра в виде божьей коровки, а дома с упорным энтузиазмом показывать ребенку, что его новая машинка ездит почему-то боком и скоро потребует вытряхивания. Старательно командовать: «Тяни!» и умиляться, как ловко он хватает за веревочку и подтягивает гусеницу на колесах, пока не пойму, что навык тянуть он освоил не на гусенице, а на моем плеере с наушниками, выдернутыми из-под подушки. В припадке мамской игровой суеты сунуть лошадку под нос едва начавшему засыпать малышу с восклицанием: «Эй, мальчик!» – и услышать от мамы: «Давно не огребала?» Играть в рулетку: опрокинет или успею убрать, когда ставлю весы с блюдечком молотой пшенки или тарелку горячих вареников на пол и спешно отползаю от настойчиво потянувшегося к неопознанным предметам исследователя – и вспомнить, как в детстве до слез обиделась на маленькую козочку в Гусь-Хрустальном, вот так же беспардонно и неотвратимо атаковавшую вообще-то мой медовик.

Затеять спонтанное высаживание на горшок одновременно с освоением сенсорной коробки – и выдохнуться за полдня, собирая крупу с пола и высчитывая неравномерный ритм пописов, и, поймав себя на том, что готова ребенка над раковиной уже не высаживать, а трясти, и что не было у нас еще утра унылее, чем то, когда я кружу над ребенком, как орлица над гусенком, в попытке застать момент, когда пора ему стянуть штаны, и, увидев в его глазах, уставленных снизу на меня, вопящую с надрывом трех сестер: «В горшок, в горшок!», печальное недоумение, внять совету подруги: хочешь без памперсов – тупо стирай трусы, и через миг после отмены тренинга по высаживанию застать себя танцующей с ним за руки под Рок-ФМ без единой мокрой мысли.

Уговаривать его не лезть на горку, мокрую после дождя, найдя предлог в том, что горка для больших, обрывается высоко, всходит круто и нам на нее не взобраться. Минута – и вот он уже сам подтянулся на высокий обрыв этой горки и лезет вверх по мокрому крутому спуску, не выпуская грузовика из руки. Убедиться, что человек может все, если хочет, но хочет он всего, что угодно, только не развиваться: ему и с сегодняшним собой хорошо.

Попытаться отнять машинку, чтобы помочь нести: показалось, ребенку так легче ковылять за ручку со мной. И тут же понять, что подыграла не ему, вмиг опротестовавшему мое решение, а своим театральным представлениям об образе доброй мамочки.

Злиться, как сказочный король на придворных, не доложивших ему, что сын его вырос, когда малыш опрокидывает подряд четыре ведра с водой, которые я, упорно не замечая его активной теперь любознательности, раз за разом оставляю при уборке без присмотра.

Догадаться, что мало радости от новоприобретенного умения ходить, если тебя то и дело ловят, тащат в обратную сторону, выдергивают из-под ног толпы и запихивают в коляску, как было в первый наш день после отпуска в Москве, на гик-пикнике в Коломенском, куда мы через день по необходимости вернулись и вдруг провели волшебный день с Самсом, гуляя без коляски, без людей, а главное, без цели и направления, переходя бродом поля, вскарабкиваясь на красные дорожки лестниц дворца Алексея Михайловича, утыкаясь в цветы и едва не срывая пчел. Я чувствую, что мы переживаем весну прямохождения, когда Самсу, будто Алисе в стране чудес, все равно куда идти, лишь бы снова и снова попадать куда-нибудь, и вот я вижу, как он, не дожидаясь моей помощи или подсказки, учится форсировать водосток – оступившись и раз за разом возвращаясь, и пересекая его, и наступая так и эдак, пока не догадывается, что узкое препятствие может просто перешагнуть.

Начитаться про натуральные красители для соленого теста и пальчиковых красок и намесить заготовок розовато-телесного и марлево-зеленого оттенков, так что муж сразу определит мое новое увлечение как кружок юного патологоанатома, и оба они с ребенком натуральное брать в руки побоятся, и слепить назло им и себе в удовольствие гномика, и обнаружить, что домашнее мое тесто не держит вертикаль и гном осел, и послать его подруге с подписью: «Смотри, я слепила жабогнома!» – и получить ответ: «Я думала, это у вас из-под ванной вылезло» – и совет записаться в гончарную мастерскую.

И запомнить, что давно мы так, до истерики, не хохотали с мужем, как в торжественное утро рисования и лепки, – разве что однажды, когда малышик заворочался, просыпаясь, а муж велел: «Делай вид, что спишь, может, он мимо проползет!» – а сам трясся от смеха во весь рост, как проглотивший щекотку удав, но я все равно из нас двоих первой была обнаружена сыном и взята в плен.

Понять, что мои развивашки – способ вытеснить тревогу от незнания, что делать с малышом, а беспокойное желание с ним что-то делать свербит всегда, свербит везде – ведь то, чем не манипулируешь, кажется неуправляемым и не своим. И вот однажды утром словить свой дзен, когда ребенок, разбирая штучки на пеленальном столике, проделал то, чему я его точно никогда не учила – разве что вскрикивала панически, когда он случайно хватал: нашел, опознал и, молча взглянув в глаза, протянул мне очки. Растроганная, я с тех пор клала их на видное место в столе, гадая, повторит ли волшебный трюк. Он повторял каждое утро, и я благодарила от всей души, а потом он научился их срывать с меня, улыбаясь и предвкушая забаву, когда еще заносил руку для хватка. И я поверила, что все придет само, и вспомнила мамино: «Не дрочи ребенка».

Как-то вечером я наблюдаю сцену образцовых занятий с детьми. Вечер пятничный, с работы к дому валко бредут мужики в примятых офисных костюмах и с не в кассу спортивного вида сумками через плечо, погрызывают семки в сквере и, видно, сговариваются, как бы с толком провести это время, несмотря на выданных в нагрузку деток – двух девочек, постарше и помладше, которых мужики запускают бегать наперегонки. Стадионный круг определяется в рамках треугольной дорожки вокруг газона, один мужик командует не глядя, и девочки несутся, и младшая быстрее всех перебирает ножками, успевая к тому же на всяком пробеге внимательно разглядеть нас с Самсом, и заведомо отстает, и выигрывает наконец только потому, что старшая пожадничала и к преимуществу ног подлиннее прибавила хитроумный срез по газону, который заметил другой, посматривавший все же на деток, мужик.

Отделаться, сунуть хоть что-нибудь, отвлечь, занять, чтоб отстал, запустить круговую игру – вот момент настоящего озарения родителя, который, отбросив лукавые приемы развития, просто спасает свою задницу и несет ее чаю испить, рыбки съесть, ужин сварганить, сообразить пятницу на двоих с женой или мужем. Открытием может стать что угодно – хоть сладкий сироп нурофена в упаковке, которую уже приготовили мы с мужем, потеряв терпение от воплей малыша, мешавших нам смотреть серийку-другую «Гравити фоллз», где, по мнению подруги, в главной девичьей роли сняли меня. Серия подходила к концу, когда сироп нурофена был отменен, потому что задействован в ином амплуа: малыш, за которым мы подозревали зубные муки, завороженно щелкал крышкой с проворотом и, как ослик Иа, засовывал банку в коробку и высовывал обратно.

Вообще-то каждый вечер в этом амплуа у нас выступает сумка, которую я щедро открываю, зазывая, как торговка к выпечке: «А вот и мамины кремики!» – и выигрываю минут пятнадцать на подготовку ко сну. Под ужин вместо кремиков хорошо идут тюбики горчицы, запускаемые Самсом в ралли, как ракеты, рожденные ползать.

Две самые мои ходовые фразы вполне исчерпывают роль матери в развивающей игре: «На, разберись с этим!» (если наращивает громкость нытья) и «Че жрешь?!» (если, наоборот, подозрительно притих). После года к ним прибавляется удивленное: «И как ты это достал?» Высшая в моих устах похвала успехам Самса: «Лешик, гляди, это он сам, я его не учила!»

До родов я часто встречала совет: если хотите помочь новоиспеченной матери, помогите ей по хозяйству, а не с ребенком, но болезнь мамы перевернула приоритеты, и ей проще и нужнее всего было помочь мне, отвязав от малыша, который к тому же рос вполне самодостаточным, так что я иногда ловила себя на ревнивом поглядывании, что еще они с мамой придумали и впервые исполнили вместе, и однажды даже порадовалась бессонной ночи прорезывания зубов, благодаря которой между мной и сыном сломался лед идиллии и я из стороннего наблюдателя его игр превратилась в главное действующее лицо. Сегодня же, когда он все меньше готов тихо играть один, я чувствую, что тяжелее всего мне, как и Марфе, избрать лучшую часть: тому, что нужно переделать прежде, чем наконец поиграть с ребенком, не видно конца, и иногда кажется, я сама нахожу поводы не оставаться наедине с игровой стихией, дыхание которой не могу просчитать. Каждый мой игровой ход – топорная имитация игры по правилам, которым не подчиняется мой брезжущий ранними мыслями солярис.

Моя мама часто сожалела, что мало играла со мной. В ответ я удивлялась, смутно вспоминая, как выстраивала игрушки из огромной корзины по росту от балконной двери до комнатной, забрасывала мячи через ступеньки лесенок, придумывала имена вырезанным из журналов принцессам, рисовала карту много лет росшего со мною нездешнего мира и каждое лето писала про него многотомную сказочную сагу: зачем со мной играть? «Я же интроверт», – пробовала объяснить я, и мама вдруг страшно злилась: ей казалось, интроверт – тот, кому никто не нужен, даже мама.

Память о моем детстве и каскад развивающих фиаско с сыном подсказывают мне, что мама в игре и правда не нужна. Она не бросает мяч – она стена, благодаря которой он весело отскочит. Мама не скачет, мама стоит. Как дама в русском народном танце, про который университетская преподша по истории моды рассказывала чопорно, что в исконном варианте скачет только кавалер.

По крайней мере, пока есть чувство, что движуха – не главное, что нас объединяет. Как сказала молодая мама из Мюнхена, будем честны: мы хотим занять ребенка, чтобы спокойно позаниматься собой. Игра требует выделенного места и времени, и я часто думаю, что важнее специально заведенной игры – не воронить спонтанные, между делом и не ко времени, движняки – как, был грех, после раннего и эмоционально напряженного похода к Причастию захотелось мне дома расслабиться с обильным завтраком и новой детской полнометражкой, чтобы тут же пожалеть о том, что умилялась рисованным малышам в «Боссе-Молокососе» и пропустила момент, когда мой малышик впервые придумал гонять кольца от пирамидки, будто машинки.

Это как застолье с хрусталем из стеклянного шкафа, который мама настаивала достать на семейное празднование наших осенних дней рождения, и домашние куры, купленные поштучно каждому, и к чаю рулет, которые связывают нас подчеркнутым обязательством совместного пребывания. Жаль, уже не оставалось времени доспорить с мамой, что «теперь у вас семья» – самый охлаждающий аргумент.

Что мы теперь семья, я впервые после родов чувствую одним непримечательным вечером, когда муж запустил в компе медленное ТВ. Поезд в Норвегии, поезд в Японии. Муж был в тельняшке, малыш в полосатом боди, и я тоже нашла себе топ в полоску. Мужу хотелось потупить, а мне вот больше делать нечего, как смотреть дальние поезда, малышу и вовсе экран противопоказан. Но вот мы сидим, полосатые, затупившие, медленные, как стальное течение рельсов, и насматриваем, намаливаем за компьютерным столом наше невидимое застолье усталых, мятых, полосатых.

И бизи-доска, презентованная сыну на первый день рождения, а теперь временами доставаемая из-за проема между кухонным диваном и двумя контейнерами с основным набором книг и игрушек – остальные занимают контейнеры и шкафчик в комнате; бизи-доска, чьи торжественные пятиминутки случаются пару раз в день, но было бы наивно думать, что она сделает ребенка по-настоящему бизи надолго; бизи-доска, в общем, которая, конечно, стала почетной галочкой в нашем воображаемом родительском резюме, от которого малышу радости – только предложить нам им подтереться; бизи-доска эта не так дорога мне, как день, когда мы поехали выбирать для нее элементы.

Шло воскресенье, и я заранее списала его со счета нашего семейного общения: тащиться в «Леруа», закинув по дороге к дешевому букинисту на Курской остаточные запасы лишних книг, бродить по духоте и париться в транспорте – что ж, мы с мужем должны принести эту жертву. Но муж сворачивает от букиниста к «Винзаводу», и через волшебный трамвайный перекресток с домами в арочках мы въезжаем в декоративное европейское средневековье «Арт-Плэя», и пропускаем свой переход на набережной, и премся вдоль проезжей части и закованной в пыльный камень реки по солнцу, будто на нашем с ним самом первом свидании, когда мы вот так же тупо, неостановимо и ослепительно волоклись по набережной от Парка Горького, и муж – а тогда просто легкий, тонкий и неразговорчивый молодой человек – шел, на меня не глядя, а уставясь прямо в майское солнце, от которого у меня уже закипали в линзах глаза. Я тогда поддела его, намекнув на свою усталость и что нам неплохо бы выпить кофе. «Ты пьешь кофе?» – переспросил он, и я уточнила с досадой: «Кофе, чай – все равно, главное – где-нибудь сесть и перекусить». Теперь я не стала экивошничать и в спасительно встреченной по дороге «Билле» накупила булок с сосисками и банановым кремом, которые мы жадно уничтожили в садике невидимок при случайно обнаруженном храме: будто в одной из самых таинственных глав «Хроник Нарнии» – часть пятая, про плавание на «Покорителе зари» к краю света, – в садике журчала поливка, возносились малиновыми шарами цветы, задняя дверь открывала вид на жилые дворики, у колокольни ждали качели, но не видно было никого, чьей рукой приготовлено для нас это тихо цветущее и гостеприимно открытое пристанище. Я обошла весь храмовый двор в поисках отхожего сарайчика, но все, что напоминало подобную пристройку, было закрыто. Другая сказка ждала нас – и укрыла под хоббичьим холмом на Андроньевской площади, в общественной уборной с кривыми зеркалами и богатым валиком туалетной бумаги, как для дорогих гостей. Когда мы наконец достигли цели нашего путешествия, зашуршали колесиками, защелкали задвижками, погрузили пальцы в лотки с шурупами и отхватили гнусно дешевый и до тошноты шатучий кран, оправдываясь перед менеджером зала, что это мы не себе, а ребенку – играть, тот, ради кого мы готовились принести эту жертву и с кем в результате провели на троих романтичное бродячее воскресенье, уже спал.

И правильно делал. Потому что развивающая цель нашего путешествия, в отличие от самого путешествия, была не самым главным и не самым интересным моментом этого ярко зафотканного памятью дня.

31 августа 2018

Пирожок для альфы

Я всегда считала, что в игре важны правила, и тоскливо готовила себя штудировать сборники игр, чтобы в нужный момент организовать ребенку веселье. Еще в школе я узнала, что не умею развлекать, когда нас приставили пастушками в младший класс, и я, пользуясь положением старшей, наслаждалась тем, как все вокруг носятся и шумят. И до сих пор, приглашая гостей в дом, я тайно рассчитываю, что они сами, явившись, найдут себе занятие по душе, а заодно и меня займут чем-то новым, удивительным и приятным. Класс никак не мог успокоиться, и помню, что смешила саму себя, призывая очередного бегунка церемонным «ты, который…», когда на подмогу прислали еще одну девочку из старших, и она мигом приручила класс и водворила трепетную тишину, просто начертив на доске квадратики для разгадывания слова в «Поле чудес». До сих пор я немного завидую ее знанию, как мигом подчинить разгоряченную толпу, и все же чуть-чуть презираю ее метод за его простоту, действенность и доступность.

Я всегда считала, что в игре важно знать правила, и чуть-чуть презирала такие игры.

Вот почему сейчас, когда с ребенком после года уже интересно играть, но невозможно соблюдать правила, я чувствую, как попадаю в свой жанр. Он не умеет везти машинку по дорожкам на игровом ковре из «Икеа», но мы вместе забавляемся, катая мне по ногам грейпфрут. Он не любит слушать, как я читаю, но любит перелезать через меня, пока я надсаживаюсь на разные голоса над книгой. Он злится, когда я ставлю кубики один на другой, но хохочет, стоит мне водрузить ему на голову крышку от лампы с ультразвуковым увлажнителем воздуха или плюшевого зайца: ему нравится дожидаться, когда они свалятся, чуть кивнешь.

А вчера он и вовсе включил меня в свою игру. И поиграли мы в поросенка Фунтика.

Вообще-то день был недружелюбным с самого утра. Когда уже подъезжал наш автобус, я услышала, как через дорогу потрясает нетвердым голосом мужчина: «Что ж вы делаете, мне же больно!» – трое катались по капоту, мелькала голая спина в задравшейся куртке. Я хотела было уже звонить в милицию, но, проехав на автобусе мимо драки, увидела, что она возле милицейской машины и разгорелась. Тут коляску резко повело к выходу, потому что автобус повернул, а вместе с ним, как обычно, развернуло педаль тормоза на коляске. С театральным воплем «Куда же ты?!» я вернула ребенка на место и тут же схлопотала совет от немолодой дамы, сидевшей к нам спиной и вряд ли видевшей исходное положение коляски, что ставить надо боком, ведь если что, отвечать водителю, который вот уже и сам разогнался в крик прямо из кабины и на полном ходу костерил тех, кто так ставит коляски, а потом пишет на него жалобы, вот хоть недавно писала одна такая. Тянуло ввязаться в долгий спор, но утром я успела прослушать лекцию о том, как быть для ребенка мощной альфой, и под впечатлением от своей доминантной позиции была неуязвима для претензий. Как мощная альфа, я вкатила коляску в парк и спугнула пожилую пару, репетировавшую танец в уединенной аллее под доминантные причитания дамы, что нет, не так, сейчас ведь мы пойдем из лока; мы еще только открыли наш термос с кашей, а дама уже сказала партнеру, что он молодец, теперь у них все получится, и я осмелилась бросить наконец взгляд им в удаляющиеся спины и удивилась, что партнер дамы в широкой оранжевой юбке лысоват, сед и невелик, как хоббит Бильбо в сто одиннадцать лет, а вот поди ж ты, все у него и теперь получится.

В ходе самой любимой на улице игры Самса – ходьбы без правил, направлений и дорожек – мы подбрели к волейбольной площадке, где едва не разжились мячом, протянутым нам дружелюбным скучающим дядькой: площадку оккупировали тетки, бодро наращивавшие счет, и, когда мы, захватив мяч всей длиной ручек, сказали дядьке: «Ну до свидания, спасибо» – и бережно понесли добычу в эпицентр игры и дядька крикнул кому-то своему в игре: «Эй, Люба, принимай пополнение», тетки зашикали на нас, мол, щас в голову прилетит, идите подальше. Я очень ценю разумные советы и все же чуть-чуть презираю их за однозначность и ограниченность. Оставив мяч в утешение дядьке, которому не скоро придет черед пустить его в ход, я потянула Самса на поляну с дубом, где мы уж точно не будем путаться под ногами, тем более что у нас есть свой мяч и пенопластовый самолет, который я сейчас поучусь запускать, и Самс, который выпустил мяч, обошел едва ли не в ноги ему пикировавший самолет и нацеленно движется к новой командной игре, развернувшейся неподалеку от дуба.

На пледе в красную клетку нарядное, но далеко не юное общество. Возле пледа связка шаров. Под связкой опрометчиво отставленный пластиковый стакан. Достаточно, чтобы притянуть человека, играющего без правил, идущего к цели мимо людей, вот и в поликлинике он отодвигает малышей с пути, а в песочнице подходит криком и мыком знакомиться не к мальчику, а к машинке в мальчиковой руке, и, хотя рука, протягивающая сейчас белый шар на кудрявой нитке, совсем не мальчишечья, и этот новый дядька, уже не в шортах, а, наоборот, в праздничной рубашке, улыбается по-доброму, ясно, что отношения Самс пришел установить не с ним. «Только надо шарик держать, а то улетит», – наставляет дядя, как добрый волшебник, и с пледа доносятся разумные советы женщин шар привязать. Я выманиваю Самса добычей, считая, что команда с пледом дешево откупилась от нас, привязываю шар к себе, и Самс пару раз хватает шар, и пытается его унести, и не понимает, почему к его шару прилипла я, и, забросив не вполне свободную игрушку, берет курс обратно к пледу, с которого доносится женское умиление: «Вот что значит – приручить!»

Я начинаю беспокоиться. Я верю в людей, но почему-то всегда подозреваю худшее. Седоватые дяди и хлопотливые тети на слишком хорошо разглаженном и чистеньком пледе, пьющие сок и раздающие белые шары с волшебными улыбками, – уж слишком они нам рады, слишком похожи на персонажей консервативной секты из фильма типа «Таинственный лес». Мои подозрения укрепляются, когда нас зовут к столу на траве и сообщают, что сегодня, мол, день свадьбы их дорогих друзей. Друзья фотографируются спиной и смягченной годами осанкой напоминают пугливую пару немолодых танцоров. Нас спрашивают, можно ли это ему, но поздно: в стаканчике уже кусачий апельсиновый сок, а к Самсу плывет, как шар без веревочки, пирожок. Над пледом проносится женское: «Он домашний!» – но меня больше волнует, что он жареный. Я заверяю, что не стоит тратиться, он все равно не ест, но это кашу мою пшенно-гречневую, скомковавшуюся в питательный клубень на глубоком дне термоса, он не ест, а жареный пирожок уже укушен, и я получаю второй для себя, и меня начинает больше, чем то, что он жареный, и приятно, волновать, что он с картошкой. Я начинаю думать, что рождение ребенка – довольно выгодное вложение, но беру себя в руки и снова выманиваю Самса его добычей под женские зазывания с пледа: «Проголодаетесь – приходите» – и мои заверения, что теперь он каждый день будет искать на поляне их красный плед.

Добрый волшебник пытается на прощание вытереть Самсу рот салфеткой, но Самс умеет за себя постоять, пока мама раздумывает, где бы тут провести границы.

Покусывая по очереди пирожок, мы проходим мимо полноватой женщины, только что гнувшей йогу на пледике неподалеку, и получаем приглашение заходить и угоститься и от нее. Я неловко оттаскиваю ребенка на край поляны, где пахнет потом и слышится непонятная речь мужчин, сгребающих в кучи первые желтые листья. Самс завороженно замирает перед магами осенних вил, пока те переходят на русский и объясняют мне, проецируя заветное, что Самс «явно хочет работа и зарплата». Я чувствую, что день пересек все границы дружелюбия, когда на выходе из парка мы встречаем мужчину, предъявляющего нетвердый голос первому встречному: «Вот я приехал сюда и не знаю, зачем я приехал?»

Есть одно только правило, которое Самс пока соблюдает четко: стоит мне присесть, он тут же подходит, ноя и просясь на грудь, потому что даже сейчас, в вагоне метро, села я, конечно, с единственной ему понятной целью. Мне нравится моя склонность к спонтанности, и все же я чуть-чуть презираю себя за лицемерно много обещающую улыбку, с которой я тут же вынимаю и показываю Самсу мозаику, купленную в ларьке за сто восемьдесят рублей и с маркировкой, запрещающей детям до трех. Самс обыгрывает меня в спонтанности и неожиданно глубоко утыкается в рассматривание образцов узоров на обратной стороне коробки. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не просилось на грудь, когда я в платье с узким вырезом.

Дома Самс злится, вытряхивая детали мозаики из тарелочки, пока наконец, нацеленно пыхтя, не вжимает одну из них в игровое поле. Я аплодирую, собирая оставшиеся пластмасски между деревянными рельсами железной дороги, которую он разбросал с утра.

Ломать не строить, строят по правилам, а ломать надо с чувством. Вспоминаю футбольный матч на четверых, в котором, я думаю, окончательно проиграла сопернице одного высокого и кудрявого молодого человека. Я не знаю правил футбола, но помню, что по уши включилась в игру, потому что бегала, вопя. Я вопила что-то про атаку и борьбу, про дожать и победить, про опасность и врешь, не возьмешь. Я наслаждалась тем, как бегаю и шумлю, пока молодой человек не попросил меня играть потише. Дело было в православной молодежной смене, и не исключено, что ему не понравилась моя слишком страстная прыть.

Мне очень хочется выучить правила игр – от страха, что сын подумает, будто я не знаю, чем его занять. В моих самых унылых ожиданиях он почему-то не знает, что делать, и ждет предложений от своей мощной альфы.

Но вот я начинаю вспоминать, что в игре важнее правил азарт. Включенность, и шум, и беготня. И что лучше всего я играю с ребенком, когда не пытаюсь выманить его на игру, а просто делаю с ним то, что мне хочется.

В конце концов, это самое искреннее и детское представление о мощной альфе. Альфы – те, кто уже вырос, стал взрослым и наконец может делать все, что захочет.

С рождением ребенка взрослый понимает, что игра – повседневный, принудительный и тяжкий труд. И сбегает от обязаловки. Взрослые – трудоголики во всем, лишь бы не с ребенком.

Только ребенок знает, что от игры не сбежишь, как не вынырнешь из подсвеченного холодным оттенком ветра золотого осеннего воздуха. Игра – это пока вся его жизнь. И если ты тоже включилась, и понеслась, и смогла пережить будничный день играя, – молодец, мощная альфа, все у тебя получится, возьми с пледа пирожок.

6 сентября 2018

Пустые хлопоты

Если в начале прогулки незнакомая девочка, подпрыгнув, стянула с себя зеленые штаны и присела голой попой в редкую траву через тропку от оживленной автобусной остановки, на которой «Пятерочка» и ларек печати, причем папа ее, не успев вмешаться, сначала картинно прикрывает ладонью глаза и лоб и только потом откликается, стараясь даже не глядеть: «Ты в следующий раз хоть отойди подальше», – это верный знак, что прогулка напрудит удачи сверх ожиданий. Хотя по всем прочим приметам назревал стрём. У коляски еще накануне отвалилось заднее колесо, муж прикрутил стяжкой и велел ехать тестировать. Стяжка отвалилась при первом же прыжке в автобус – это в Лондоне по краям платформы пишут «майнд зе гэп», у нас же подразумевается только «тейк зе гоп», а гэп водитель, как нарочно, расстарается расставить такой, что не заметить нельзя. Разумная мать, вероятно, тут же бы повернула обратно, за рюкзаком-мандукой, да и вообще поехала бы гулять куда пораньше, когда весь день еще впереди, а не перла бы с утра ребенка в этом рюкзаке по жаре, взмокнув до юбки, на рынок за корнем петрушки и ребрышками для щей, а потом не закатывала бы пакеты, рвущиеся от лохматых корней, на задние сиденья маршрутки одной рукой, другой прикладывая готового на ходу отрубиться сына к груди, и не пересидела бы со спящим ребенком дома пик последнего, видимо, солнечного тепла в этом году.

Но я-то вывалилась под вечер, и воздуха хотелось так, что не повернула домой и тогда, когда на самом входе в парк наполовину залила ребенка водой. Все от желания побыть разумной матерью и попоить его как следует первый раз за жаркий день. Когда из кофейной палатки, куда я уже собиралась было сунуться с требованием большого раф-кофе, раздалось гостеприимное: «Что для вас?» – я чинно проехала мимо окна заказов за палатку – раздевать ребенка и шарить, неужели нет ничего на смену. Чинный шаг, несмотря на безотлагательность задачи, придавало отваливающееся колесо, которое я только что дважды сняла и демонстративно засунула за спину ребенку, чтобы не мешало проходящим самаритянам понять, почему я перегородила им лестницу из метро, вместо того чтобы бочком вскарабкаться по пандусу. Дневное тепло сбило с толку, но в поддоне коляски для ребенка завалялись болоньевая курточка и ватный жилет из «Ашана», которые жалко скользили на голом до пояса тельце, пока я не догадалась напялить на ребенка еще и собственную хлопковую кофту. А кофту стянула с себя из-под свитера уже при изрядно собирающейся толпе, приткнувшись к выставленной зачем-то ограде напротив дворца, украшенного светящейся надписью, которой я поначалу и значения не придала, пока привалившаяся рядом семья не подбодрила: «Вот-вот, и стойте здесь, самое выгодное место, через полчаса начнут». Эти полчаса ушли на протягивание моего рукава внутри рукава Самсьей курточки и, после, скручивание его обратно вверх по руке, так что ребенок приобрел разом хлопковое платье для мальчика-хемуля и манжеты-шины, а еще я успела вызвонить товарищей по запоздалой прогулке. Кто бы мог подумать, что у Гришаевых в этот день на коляске тоже сломается колесо и что, несмотря на это, они теперь тоже здесь, только через пруд от нас, в глубоких дебрях парка, но уже спешат сюда, ко дворцу, за шейкером из Испании в виде синего яичка, который им когда-то подарили, а мы украли в первую нашу общую прогулку, и вот такой сумеречный и внезапный шанс вернуть покражу, а заодно первокласснику Феде пробраться в первые ряды зрителей фестиваля «Круг света», где мы с Самсом, убегая от нашей непрухи, невольно заняли выгодные места.

«Мультики на стене, сейчас будут мультики на стене», – воркую я, недоумевая, как продержу ребенка на этом выгодном месте полчаса без движения, но, на мое счастье, по дворцу время от времени прокатывается блик, и ребенок нетребовательно квакает ему в привет, а уж когда стемнело и к нам протиснулся Федя, и по дворцу поплыли жар-птицы и слоны, Самс прибавил громкости и, вопя и простирая из манжеты-шины никогда не зевающий указательный перст, оглушил даже меня, хотя накануне мне заложило ухо.

На нас оглядывались, как оглядывался как-то раз охранник в районном храме, возмущенно цыкавший в мою сторону, стоило Самсу квакнуть поперек службы, – наверное, он думал, что я как мать могу упредительно вырубить этот прямой эфир. Федя, рассуждая о том, что Швейцария в световом ролике какая-то не такая, – рябило, слоны все не шли, – не меняя спокойного тона, вежливо отмечал, что Самс снова хватает его за голову. Вскоре, однако, все передние ряды получили возможность убедиться, что несдержанность у этого хватливого и крикливого ребенка наследственная: вперед протиснулась полная молодая дама, и я Фединым тоном заметила: «Это че?» – и она через трагическую паузу и вполоборота пояснила, что ищет сына, и я предложила позвать. Сын потерялся в белой рубашке и под именем Жора, которого нет лучше для мамского ора. Так что пока дама повелительно оглядывала ряды зрителей, прилипшие, как она, к ограде, мы с писательницей Олей Гришаевой посылали неотразимые позывные над толпой. Мальчик в белой рубашке явился, стоило полной даме, по-прежнему стиснув губы, отплыть, и мы запустили в прямой эфир сигналы обратного хода: «Мама Жоры, мама Жоры!» – пока мальчика не выудил и не увел какой-то вовсе мужчина, а другой, посмеиваясь неподалеку, стал обыгрывать окказиональный мем: а Жора будет? Тут проснулся абсолютно плюшевый Саша, без месяца год, но тоже Гришаев и не прочь дать голосу волю.

Трое детей, в такие моменты я чувствую великую гармонию и выгоду троих детей, потому что Оля исчезает на другой стороне поля за какао для старшего, пока тот мне показывает, что вполне в силах вытащить абсолютно плюшевого Сашу из коляски, только положить обратно никак, а Самс срывается с места на нетвердых матросских ногах переплывать океан травяной поляны, где слепящие айсберги световых столбов, и на упоительно громоздких планшетах гордые волонтеры кажут дополненную реальность, и ничего не видно в темноте, но рукава мои длинны и размотались, и Самс с разгона ныряет в траву, споткнувшись, и я нахожу его уже перетягивающим самолетик с ходунком помельче, о котором я бестактно спрашиваю, сколько ему месяцев, и узнаю, что он ровесник нашего, просто миниатюрнее сложением, что не мешает ему самолет отобрать и уронить, и я прошу Федю запустить попискивающий светом чужой самолет, потому что какао с мамой вернулись, и все при деле: абсолютно плюшевый Саша переползает плед, Самс переплывает поляну, Федя перегоняет самолет.

На обратном пути Самс и Саша перекрикиваются в колясках, как дельфины в базарный день, а Оля рассказывает, что видела в нашем районе проездом вывеску: «Братеевские интеллектуалы». И мы решили, что братеевские и ореховские интеллектуалы в нашем случае нашли общий язык для общения на большой глубине.

В прошлый раз мы страшно измотали Федю тем, что не умели догонять, а только убегать от него с высунутым языком, не пошли на спортивную площадку, а зависли на малышовых горках ему по пояс и ложились на дневной сон на полдороге к палатке с мороженым. Мы и правда перебрали с Олей, как две типичные мамы, набросившиеся на бурный диалог после домашних диетических бесед из кваков и примурлыкиваний, так что, когда оказались у метро, спокойный Федя несдержанно возопил, что устал наконец гулять. Я заискивающе попросила его хорошо от нас отдохнуть, прежде чем мы снова увидимся. И он окончательно покорил меня, ответив сквозь всхлипы, что от нас он вполне отдохнет за один этот вечер.

В моей жизни припоминаю три, пожалуй, самые трудные и сознательные трансформации: я учила себя быть веселой, потом внезапной, потом бездумной. Для серьезного, тревожного и не в меру рефлексивного человека уход в декрет – практикум по расслабону на годы, и я пока на вводном уровне, где главное достижение – это удивиться, как часто и неизменно желание быть разумной матерью срывает продуманные мной или предписанные психологами планы, зато стоит забить, запустить, затупить, завалить, как все складывается лучшим образом.

Мне повезло, что мокрый Самс не заболел, зато я сама свалилась с тяжелым насморком и унынием: на Москву вместе с фестивалем света наступали холода и полнолуние, которые мой разумный муж считает плодом самовнушения и признался мне, что никогда не лечит насморк и не следит за фазами луны. Последнюю теплую субботу мы протаскались по окраинным торговым центрам за ремонтом коляски и осенними ботинками для Самса. Ботинки куплены с глазами крокодила и на два размера вперед, так что один в первый же выезд спал с ноги и Самс поехал домой в мокрой колготине, на радость притворно причитающей маме, которая запланировала было прогулку, прочтя в интернете, что при насморке надо проветривать и гулять, но, выйдя из аптеки с любимой промывкой для носа «Долфин», почувствовала, что не в состоянии оставаться на прошитом моросью ветру.

Ничего не удавалось – и все было к лучшему. Все валилось из рук – и складывалось само. Без прогулки так много успевается дома, и я раскопала среди круп баночки с фасолинами и горошком, которые моя мама по моему плану заготовила Самсу для сенсорных игр. Одна из баночек тут же разбилась, а потом под руками ребенка разлетелись повсюду фасолины и горошины, а я подгребала их снова, а те, что не могла подгрести, расслабленно провожала взглядом в пугающие расщелины под плитой и диваном.

Меня мучил насморк, но это ерунда по сравнению с обострившимся страхом болезни и смерти, терзавшим меня все световые фестивальные дни. Я измотала себя, перепрограммируя ум на позитивный сценарий, пока не подумала, что занимаюсь ерундой.

Ведь все получается лучшим образом, когда планы срываются и программы сбоят, и, доставая бутылку с водой, я не знаю, напою я сына или оболью.

Я даже научилась не корить себя за то, как разумно тревожилась, упредительно рефлексировала и всерьез планировала съехать из родной однушки с мужем и новорожденным, куда мама нас пригнала из арендованной двушки на противоположном краю города и где мы с ней, такой верно и настойчиво планирующей, я боялась, не уживемся. Я опасалась, что не смогу раскрыться при ней как новоиспеченная хозяйка и мать, и думала только о ее управляющей воле – и не заметила, как снисходительно и покладисто хмыкала она на мои беспокойства, объясняя, что дольше месяца бабка в Москве ей задержаться и не даст. В результате мы обе задержались на полгода, к концу которого я боялась от нее отойти не то что в другую квартиру – в комнату за кухонной стеной. Отойти и не услышать, как настойчиво она зовет меня, когда перестала быть хозяйкой своему телу.

Серьезному, тревожному и не в меру рефлексивному человеку сложно уйти от ответственности за то, что может быть им запланировано, но не может – проконтролировано. Не было ни одного разумного плана, который сработал бы в моей жизни, потому что мир работает не головой, он круглый и катится весь, целиком, и нечем ему подумать, и неоткуда предписать себе разумный план.

Но это так по-человечески – тревожиться о пустом, перепрограммировать несбыточное.

На обратном пути с так удачно обернувшейся прогулки в парке к нам, в полном соответствии с настроением того дня, пристала автобусная сумасшедшая. Она угадала, что мы из Царицына, интересовалась, не врач ли я и не проконсультирую ли по антибиотикам, спрашивала у каждого, будет ли и завтра фестиваль света, и раскритиковала проекции в виде мультфильмов, потому что они оболванивают детей. Когда выяснилось, что я не врач, она спросила, а кто я. Сейчас никто, отвечала я уклончиво, и она запретила мне так говорить: надо, мол, сказать, что временно не работаю, а такие слова, как «никто», прилипают.

Не говорить «никто», не думать про болезнь, не пускать смерть, крепче, крепче вцепиться в бутылочку с водой, жить непроливайкой, знайкой, управляйкой.

Трогательное наше, на всю песочницу НЛП, куличики удачи, позитивные сценарии лопаткой нагребу. А потом сумерки, и морось над двором, и осень в городе, и тьма над горизонтом, и с нежностью вспоминается дерганый и какой-то не такой ролик Швейцарии теперь, когда дворец озаряют зацикленные в нудный круг света многозначительные поэтизмы фронтмена царицынского фестиваля поп-пианиста Димы Маликова.

И накрывает чувство, что тебе не продлили тариф «Управляй».

И что выживать в этой серьезной, тревожной, рефлексивной осени можно только милостью ладони, катающей мир, как фасолину, и предел ожиданий и планов – что ладонь эта будет ловкой и теплой и тебя побросает недалеко и недолго, да и закатит поскорее в сенсорную коробку, а там лопатка, куличики, планы, сценарии заждались, будто и не выкатывалась.

Справедливости ради, однако, замечу, что женщина, запрещающая липучие слова, подсказала переложить Самсу ножки в коляске так, чтобы не в одну сторону, а то сползет.

И я признала, что это было с ее стороны очень разумно.

26 сентября 2018

Фея паттернов

Педиатр сказала, что недовес кило и уже должен знать семь-восемь слов, говорите с ним, как с попугайчиком. Муж сказал: «Самс, сходи в комнату, посмотри, у нас роутер не отрубило?.. А что, зачем мы его тогда завели?» Я сама, испугавшись, сказала чете Варламовых на премии «Ясная поляна»: «Да, растем, но пока не говорит», и они, еще больше испугавшись, переспросили: «Ну хоть ходит?» Свекровь сказала: «Вы уже и краски ему купили? Ну вы спешите. Самим, наверное, хочется?» Подруга сказала: «Веди уже на елку». А в поликлинике чужая мама с дочкой – Самса ровесницей – у бабушки на ручках не по заявкам продемонстрировала, как девочка умеет по команде руками танцевать и промахать приветствие, и я, как умела, сама промахала рукой задумавшегося Самса ей прощание.

«Что он уже умеет?» – вопрос второй по популярности после: «Ну и как тебе в роли мамы?»

Требуется набор навыков, которыми можно покозырять. Прежде всего это ложку в рот и другое самообслуживание, а также «пока-пока» и другие отзывы на социальные пароли.

А я все не перестаю удивляться ширящемуся в моем воображении зазору между тренингом и цветением, отданной командой и сезоном созревания.

Джеймс Барри писал, что начало конца – это два. В книге Анны Ремез о Пеленыше и у Памелы Трэверс в главе про младенчиков-близнецов начало конца – это год. А я приметила свой рубеж: начало начала – это год и три месяца.

До этого как будто чего-то не хватало, чтобы продвинуться. Это как водить малыша за ручки, пока спина не отвалится, и проморгать момент, когда он, выпустив твою руку, отвалит сам: отчалит без команды, не думая и не спросясь, просто потому, что почувствует в себе эту возможность без промедления повлечься в одному ему заметную и интересную сторону.

Так случились и первые наши шаги в познании человеческого мира и языка, начавшегося для Самса, пожалуй, со звуковых французских книг, доставшихся ему от Агаты Дубле, дочери франко-русского брака, для которой одной мама моя успела выступить в бенефисе бабушки. С книг, где лев – это le lion, но рычит вполне по-человечески, то есть как в документальном кино. И я рычала: ах-р-р, и я мяукала: мяу, и лаяла: гав-гав, и хрюкала, и ржала, и чередовала «дай» и «на», и, что глупее всего, тыкала в черный экран смартфона, поясняя: «Баба, это баба с тобой говорит», и из смартфона его прабабушка вскрикивала, как, по ее рассказам, моя прабабушка моль ловила: «А! – и поймала», и наконец поймала так Самса: «А!» – и он, поймавшись, пролялякал в смартфон долгую речь, но потом прием ни разу не сработал больше, и баба, папа и даже мама долго оставались неназванными, неузнанными, непонятыми, рычащими и блеющими в эфирную пустоту, ватно поглощающую все всплески и не располагающую конвертами для ответа.

И вот однажды мы едем чинить колесо коляски и на хромой нашей козе заехали не в ту мастерскую, потому что мой муж – ультраинтроверт и ни за что не позвонит перед выездом, а я вычитала из книжек правило не перепроверять мужчину и четко следую ему, когда мне тоже лень рыпаться, и мы ждем автобуса в обратный путь, и ждать еще долго, и я от скуки решаю оставить мужа медитировать над гугл-картой и скорее сама себе, чем ребенку, говорю: «Ну что, пойдем, пособираем листики».

А надо вам сказать, что листики не рычат и не блеют ни во французских книгах, ни по-русски, и в «Летней книге» Ротраут Сюзанны Бернер они не выделены в отдельно указанный объект, и все, что я когда-либо сказала ребенку по этому адресу, – это от силы пара восторженных воплей, на которые в этот переломный момент у меня уже не было душевных сил.

Поэтому я не сразу понимаю, что произошло, когда Самс поднимает с земли жухлую коричневую фигульку и молча протягивает ее мамочке, пожелавшей листик.

Ни тогда, ни после, когда золотая осень вошла в полную силу и цвет, Самс не придавал значения эстетическим признакам объекта. Листик для мамочки всегда оказывался жухлым и коричневым, огромные листы – ладони великаньи исключались из поля зрения и почетного звания листиков. Но мамочка все равно вопила от восторга.

Собственно, что мамочку приводит в восторг? Не то, когда ты бьешься, и тычешь, и рычишь, и вот наконец пожинаешь упавший из робких уст картавый плод – отзыв, отзвук твоих трудов, и гордишься тем, как ловко взрыхлила, и вот поперло, потому что, в конце концов, а что произошло? Всего лишь запустился цикл перехода весны в осень, посадок в урожай, что посеешь, то пожнешь, и где тут чудо?

А чудо там, где жнет, хотя не сеял, чудо, где дохнул – и вспыхнуло, где горшочек варил, пока я спала, а наутро не узнал рыбак старую свою избушку.

Наверное, я правда фаталист, а с некоторых пор убежденный, и впахивать на вселенную считаю нужным только ради одного: чтоб она меня слышала, знала, что я живу и хочу от нее вот того-то и того-то, и гребу в ту сторону, где ей будет слышней мое «тону, помогите».

Потому что я не знаю, где брод и где берег, потому что мне и не надо знать: к твердой почве под ногами меня доставит голубой вертолет, когда мне наконец его вышлют. Никак иначе никогда в моей жизни ничего и не было. Никак иначе, нежели на голубом вертолете, я не поступила в университет, не нашла себя, не вышла замуж, не родила. И хотя можно сказать, что я много работала в этом направлении: все детство училась без отдыха, всю юность читала и писала вместо отдыха, всю молодость неустанно правила себе мозги по клубам психологии, йоги и танцев, сообществам оппозиционеров, варганистов, писателей, волонтеров и даже, на последней волне энтузиазма за тридцать, поющих студентов МИФИ, и над наконец завязавшимися покрепче отношениями трепетно трудилась, не перепроверяя и не подгоняя мужчину, даже когда казалось, что так мы с ним никуда не доедем, а казалось так то и дело, и в беременность хорошо кушала и носилась с большой кривой палкой по холмам Шотландии – да, можно сказать, я хорошо вложилась, но что с того? Если, сколько ни три свои палочки, огонь высекается молнией с неба, проломившей свод твоей утлой пещеры? И трешь, чтобы согреться в ожидании, а еще – чтоб намозолить уши богу, который грянет, когда его достанет твоя упорная, не благословенная им и потому особенно дерзновенная в его очах возня?

Так и вселенная Самса откликнулась мне вдруг тихо и молча, когда я извелась ее звать, исплясалась. Как будто в облачном замке наконец догадались дорисовать ворота, и отомкнулось. И я нашла первый ключ.

До года и трех я понять не могла, как делать с ребенком зарядку, разучивать стихи-болтушки и стоит ли зубрить потешки к пальчиковой гимнастике, если ему все равно и он остается чистым листом, сколько ни пиши. Не включался какой-то моторчик, и вдруг зажужжало: проклюнулось подражание. Функция, без которой, оказывается, не идут ни слова, ни ложка в рот. А я как раз прослушала курс психолога Карины Рихтер и узнала, что подражание – вторая ступень развития привязанности. Когда хочется не просто обнимать маме ногами живот, а папе руками ноги, но и побыть иногда будто ими.

В переводе на Самсий это значит решительно забросить только что покорно проглатываемую кашку без сахара и молока и молотый диетический супчик и навернуть с мамой и папой сначала вчерашней курицы с картошкой из духовки – мама в ужасе, что не с пылу с жару, а также оттого, что чувствует: сейчас он объест ее на все остаточки, – потом впервые приготовленного мамой немецкого густого супа айнтопф с фасолью и мясом и наконец тупо красного борща. На борще я сломалась и решительно отказалась готовить ему спецсуп, тем более что две недели до этого он изводил меня тем, что жевал одни хлебные палочки и гнусные овсяные колечки из огромной коробки и уже наполовину состоял из их обломков и крошек, пока я не заставила мужа вынести все хрустики на работу, и он вынес часть, а оставшиеся мы поджирали из гардероба, где сделали схрон. Я названивала подругам в истерике, что у ребенка недовес, а он ничего не ест, и вняла дельному их совету добавлять в кашу сахар. Между тем пара недель хлебного подполья прошла, и у Самса обнаружился привес зубов, так что и кашу молоть я решительно отказалась.

Зато не отказала себе в удовольствии подкинуть ребенку еще один слабосоленый крекерок, за которым он потянулся не глядя, как папа, бывало, за чипсами под «Игру престолов», когда мы вдвоем, без папы, втыкаем вдруг в ролик на Ютубе. По экрану плывут рыбы-бабочки коралловых морей. До этого мы так же, как они, подвисали в голубом мареве экрана, заценивая подмерзающего дядю на Дворцовой – Шевчука в клипе про Ленинград, или арфу в концертном исполнении адажио из «Щелкунчика», или, вот привелось, мелькание белых подолов в бибисишном сериале по Джейн Остин. Нет матери счастливей, чем в моменты, когда она на миг забывает, что она мать, и радуется детской эгоистичной радостью, что родила себе человека для совместного, с прихрустыванием, потребления всего, что она любит. Пока человек удобно для себя умещается на ее коленях и подпрыгивает от каждой сушки так, как никогда – от котлет, и делит с ней наслаждение взаимным их теплом и мягкостью – и в этом телесном тепле и простецком восторге от ярких рыбок, беглых арф и ненастоящего, русского рока, к которому холоден муж-металлист, так упоительно равен ей и сердцем, и умом, что равенство это сокрушает всякую иерархию воспитания и лицемерие родительских запретов.

Эффект такой, как при переходе из лектория в лабораторию: я ведь долго парилась, прикидывая, когда же пора уже будет – и не зазорно – показать ребенку какой-нибудь развивающий мультфильм. Но в расчеты вмешался вопль Самса с пола, перекрывший воющие запевания звучащей книги Барто, которая нам с мужем надоела до смурфиков, но именно в тот момент меня радовала: я намеревалась под ее складные, как нож, глубоко врезающиеся мелодии догуглить что-то свое на мужнином большом компе. Но срочно принялась гуглить «слон трубит» на Ютубе: к этому времени я уже научилась хорошо понимать оттенки Самсьих воплей, потому что он научился ими хорошо выражать свои чувства и потребности – Ира Богатырёва пробовала подловить: «Ну и что он сейчас сказал?» – и я замычала растерянно, потому что вопли вычитываются только вместе с контекстом, как прокорябанный мамонт на первобытной скале, – так вот, и тут я мгновенно поняла, в чем дело. Самс упорно жал на все пять заевших песенок в книжке, но не мог добиться, чтобы запели про слона, о котором он от мамы узнал недавно, что слон «тю-тю». Это Самс тихонько шептал в неплотно сжатый свой кулачок «тю-тю» и тут же громогласно трясся от смеха, хотя его пытались уложить спать и проклинали уже свою затею научить его трубить, как слон. «Никогда не знаешь, на что его пробьет», – отстраненно заметил муж, который, в отличие от меня, умеет получать искреннее удовлетворение от любых, самых несвоевременных и необузданных, проявлений ребенка.

И вот я жму на слона в Ютубе, потому что в книге жать бесполезно: лукавые издатели голосящих шкатулок всегда озвучивают их почему-то наполовину, так что с пола нам про «головой кивает слон» не споют, жму, и слон в компе трубит, и Самс утешен, а я не знаю, куда деваться от смущения тем фактом, что глас слона ничуть не похож на мое «ту-ту» в кулачок, изображающий хобот.

Но поздно, слон теперь и навсегда у нас «ту-ту», и Самс подносит свою ладонь к моим губам, чтобы я протрубила, будто ложку сует, будто возвращает вклад. Вместе с подражанием проклюнулась отзывчивость: я долго бросала мякиши в стоячую воду и вдруг пошли круги, наверстывая упущенную волну, и ноги мне окатывает звуками, жестами – вынесенными волною листиками ответных реплик.

Я наблюдаю, как человек устанавливает первые мостики между словами и вещами, как делает первые попытки встроиться, быть услышанным, распознанным, верно понятым, нужным.

Сквозняком проносится по семьям с подрастающими младенцами первый каламбур. «Замерзла, как собака», – бурчу я в сердцах, и мне отвечают, думая, что ловко поддерживают беседу: «Аф, аф!» – похожую историю я впервые вычитываю у коллеги и бывшей одногруппницы в блоге, потом переживаю сама, а затем верифицирую результаты эксперимента аналогичным рассказом другой одногруппницы.

Однажды я роняю, глядя на что-то реально оброненное ребенком и разлетевшееся по кухне: «Ну все, придется теперь пылесосить!» – и Самс исчезает в комнате и долго скрывается в изгнании, а потом является с искупительной щеткой пылесоса в руках.

Однажды он рыдает в изнеможении от ожидания, когда же я закончу суетиться, вскакивать, перепроверять выключатели и тасовать в прозрачной сумке вечерние свои кремики, которые он вообще-то любит поразбросать и пораскручивать перед сном, но только не сейчас, когда сон все откладывается, а я ласково, как аферистка, заверяю его, что вот сейчас прямо наконец ляжем, и спешно собираю тюбики в сумку, и вдруг он, не переставая рыдать в нетерпении, поднимает один кремик и, будто верный паж, а не разбойник, складывает в сумку вслед за мной.

Перед помывкой он тычет пальцем в душ, но это не пересилит моего умиления от его первой добровольной навигации к ванне, стоило мне как-то раз возопить страшным голосом: «Это каки!!!» – и пригрозить помыть. Я унываю, что не найду второй носок, и несу ему новую пару, когда он, сигналя об удаче призывным писком, добывает потерю из заворота одеяла. Но и это не сравнится в эмпатии с первым жестом утраты, когда он, вторя мне в безуспешных поисках, отгибает углы одеяла, заглядывает под подушку и вопросительно разводит руки, как атлант, у которого свистнули балкон.

Что же сказать о первом опыте утраты, когда Самс обрадованно замечает любимого зайца, поющего на немецком языке и испускающего из-под мотающейся головы убойные лучи светомузыки – и я не смею отказать ему, хотя сердце мое заранее сжалось: монстр оставлен в углу папиного стола на ремонт, да руки не дошли, – и вот Самс, подпрыгивая, как обычно от предвкушения, будто выпросив наконец орех со сгущенкой по дороге из парка в метро, жмет на заветные лапы, ожидая, что чудо вот-вот запустится, и не мамины Орфей, Ютуб, хоббичье занудят назойливо, а он сам, как раньше, бывало, метнувшись от машинки к зайцу и обратно, будет полным хозяином своей дискотеки. Он подпрыгивает и жмет, но заяц замирает на первом же маятниковом ходе головы, которую Самс же ему, считай, и сбил с толку, попытавшись и ею управлять, как музыкой. Я чувствую, как внутри меня принимается механично кивать тоска, и начинаю немного понимать вопросы родителей о том, как рассказать ребенку о смерти домашнего любимца.

Думая меня порадовать, Самс седлает подставленный горшок: перешагивает ногой из положения задом наперед, садится боком, подсыпает в него машинок и кубиков. Но радуют меня первые знаки социальной ответственности, когда он, оглянувшись на лужицу, сначала возмущенно тычет пальцем и зовет меня – мол, убери это безобразие, откуда только взялось! – а через месяц-другой, наоборот, притихает и делает неприкрыто причастное лицо, словно заранее подтверждая все, что я хочу сказать ему по поводу снова помеченной родительской кровати.

Неудержимей же шапка на воре горит, когда в гостях у ровесника он хватает местную машинку и на спорых пятках и с очень напряженным лицом улепетывает в коридор от еще только думающего разгневаться хозяина почти двух лет.

Восторгу его нет глушителя, когда он обнаруживает, что у тети в книжке Орловой очки, как у меня, и принимается тыкать в нее и в объект, который рано наловчился срывать с моего носа и опознавать, как мой, так что и папины очки бывают доставляемы малышовой почтой по моему адресу. Скоро он впервые ткнет в меня пальцем, рассматривая фотографии своего первого года жизни, признавая тем самым, что я ему так же близка, как каталка-лошадь, в сторону которой, даже через стену, он указывает уже неделю, едва завидев в книжке конский контур. «Да-да, милый, у тебя тоже есть лошадь!» А поскольку на ранних фотографиях он неожиданно начал распознавать «бабу Женю на небесах», я твердо намерена приучить его указывать ее пальцем на потолке.

Мы играем в деревянный театр «Три поросенка» на краснокамских фигурках, и он наконец приучается дуть, как волк, на ложку с едой и тщательно обдувает холодное яблочное пюре. И дирижирует едой, по одному ему писанным нотам вызывая на соло то котлету, то картошку, то ту баночку, то вот эту, а мама знай подыгрывает на ложке и вилке.

Я вижу, как постепенно закрашиваются клеточки на выкройке мира. Мой маленький Адам не называет вещи, а будто припоминает их, так что я все время теряю из вида медленно скользящий по карте речи краешек немоты, отступающей и забирающей с собой память о тех днях, когда он еще – неужели? – не знал, что такое: садись, горка, окошко, топи-топи, колясочка, дай, желтое, лебедь, собака, ложка, прячется, груз, вкусно, куси, молодец, ай. Мне даже страшно теперь представить, что когда-то он мог всего этого не знать, и уже непонятно, как разговаривать с человеком без этих опорных понятий. Вот я обращаю его внимание на окно, но это значит, что он уже уверенно показывает колеса. Или вот я медленно подвожу его к фарам на машинах у дома, но это значит, что мы уже знаем, как воет сигнализация, про которую муж объяснил мне, что на мчащихся машинах заводят не ее, а сирену с мигалкой, и я долго спотыкаюсь, выбирая, что у нас на картинке врубило сейчас: свет или звук.

Передали бы мне удивленно квакающего Самсона сейчас, я бы не знала, с чего начать. Виммельбухи, стихи, мама-радио – ясно, но почему в какой-то момент это все вдруг срабатывает и пополняется список вещей, которые больше ему не надо объяснять? Тропа нашего взаимного понимания не то чтобы ширится – можно ли понимать друг друга полней, чем когда малыш в забытьи свернулся у груди, а мама, не открывая глаз, услаждается чувством, что под мышкой – это от века законное, тронное положение его пушистой головы, – а, скорее, разветвляется, ставятся первые указатели на развилках: машины, овощи, животные, одежда, конструкторы, сказки.

Как водится у мальчиков, нашим букварем стал «Большой атлас транспорта», так что Самсон еще не зовет по имени ни папу, ни бабу, да и маму – только рыдая или пробуя слоги на вкус, а уже уверенно выговаривает свое первое настоящее – связующее волю субъекта и интересующий его объект – слово. И слово было «экскаватор», и слово звучало: «ко». А это я, с трудом разбирая отличия тягача от грузовика, путая грейдер и грейфер, бульдозер и трактор и думая, что моя бабушка, работавшая педагогом у строителей, просто выдумала слово «автокран», исхитрялась доигрывать, листая книгу про то, о чем мне нечего сказать. И невольно – от нехватки смыслов – сообразовала это нас обоих развивающее чтение с главным залогом успешного тренинга: связью понятийного и сенсорного, познанием через эмоции и тело. «Ко», собственно, – это ковш, а ковш – это ладошка Самса, которую я скучковывала в лопатку и показывала, как ею копают. Когда мимо проезжает поливально-уборочная машина, Самс громко шипит: «чщи-чщ-щ-щ» – и трет себя рукой по животику: потому что так шипела и терла ему животик я, изворачиваясь объяснить, что такое щетка – один из немногих элементов машины, который я узнаю безошибочно. Благодаря изображению подъемного крана Самс узнал понятие «высоко», которое для него значит: потянуть к потолку ручки и привстать на цыпочки. А вот что бетономешалка говорит: «кыты-кыты-кыты!» – и поперебирать пальцами – это придумал он сам. И хотя мы в унисон ух-укаем, как сова, которую прямо сейчас выгружают, переворачивая машину целиком, из ковша экскаватора, – я не узнаю своей выучки в восьмеркой собранных губках, которые издают тугой коровий «ук». Ну а мяукать без ложной литературности – то есть во весь рот «йа-ау», в обход мультяшной «м» – он научился позднее всего, зато натуральнее. Прижилось было и «кар», но скоро стало синонимом целого крокодила. Мне же остается думать, как различать голос слона «ту-ту», звук поезда «тух-тух» и универсальное слово-заменитель «туду», в особенно отчаянных случаях уточняемое как «додо» – дай, мол, немедленно, а не то мне полный туду, тем более что муж рассказал, что, например, в Японии на рельсах нет стыков и поезда там не стучат, и как после этого учить ребенка базовым представлениям о мире, когда мои собственные перевернулись?

Да и не очень я в них уверена, и, когда ребенок мычит и вытуживает кулачками скорость, будто храбрый портняжка воду из сыра, я чувствую скорее смущение, чем гордость за то, как убедительно я показала ему мотоцикл.

Поэтому и еж – это пальчиками за шею и шухтеть, ведь я всеми ежами дома лезла ему за шиворот и говорила «шух-шух»: у ежей, особенно плюшевых и деревянных, очень удобный нос, чтобы совать его кому-то взвизгивающему за шиворот, – и вот Самс убежден, что в природе ежи тоже чуть что – суются, лезут.

Но главное – не знаки вещей, а признаки диалога, в котором каждый из нас никак не привыкнет, что больше не бросает реплик на ветер – слова склевывают на лету и опять налетают, пока не полезешь за еще одной хлебной корочкой. Самс будет у-укать, пока я не верну отзыв на его пароль: «Сова, да, верно, это сова», потому что ему важно не то, что это сова, а то, что я поняла, что он понял, что это сова.

Впрочем, не все слова приходят к нему от меня, из клювика в клювик, про некоторые потом хочется спросить, где он этого наклевался. Так, я время от времени пытаюсь ввести сигнал «бо-бо!» для всего кусачего и горячего, но приживается «ай!» – с легкой руки Самса, задержавшейся в проеме двери, которую я пыталась закрыть. Руке его было «бо-бо», зато сигнал прижился, бонусом подарив имя «ай!» проему двери.

О включении же самосознания ребенка я бы не узнала, если бы однажды не поставила в онлайн-плеере не самую любимую и для разнообразия вдруг выбранную песню Пончика и Сиропчика, которые определяли свою самость лакомствами: «Вероятно, любит всякий, и я, и ты. Кулебяки, козинаки, и ты, и я…» На первом же куплете Самс, вместо того чтобы показать, как обычно, на свои лакомства – печеньки, сушки, биолакт, – ткнул в себя и произнес: «я». И вскоре признал за мной права на такое же самоопределение, пометив меня тем же словом. Теперь мы не симбиотическое целое, а «я» и «я».

Вообще гордость за результат – не главная эмоция, на которую я подсажена разводиловом развивашек. Куда сильнее гладит меня по самолюбию восторг – его неудержимый порыв к распаковке и распознаванию вещей. Однажды я с удивлением нашла на полочке с едва не вплющенными уже друг в друга книжками стихов для детей ту, которую я отложила на вырост и не заметила, как наступило самое время ее открыть. Да и то сказать, малыш в кепочке на сборнике разнородного из Насти Орловой «Малышам» – не показатель, что внутри, о диво, пропечатана ее «Дорожная азбука» аккурат с машинками, которые маркируют для меня сейчас все изданное лично для Самсона. Это азбука с самосвалами, пожарками и экскаваторами, в которые мы тычем и вопим, но вот он смотрит на них, так торжественно замерев, что мне начинает открываться тихая глубина восторга, и я любуюсь вдруг не им, а, кажется, самим человечеством в его неудержимой воле к познанию.

Повод полюбоваться нашел себе и муж. «О, – сказал, – сегодня Самсон принес мне твой волос, вот это мелкая моторика!»

Иногда мне кажется, что удовольствие – главное, что нас объединяет.

Я обнимаю его собой, оботкнув нас со всех сторон овечьим одеялом – в квартире стынь, – и вяло беспокоюсь, согрет ли он сейчас мною так же сильно, как я им: что бы ни говорили о самоотдаче материнства, я чувствую, что по крайней мере теплоотдача с его стороны не меньше.

Банная революция свершилась, когда однажды я почувствовала, что погибну, если еще раз помоюсь, как заведено с его первых месяцев: наскоро, с открытой дверью, от которой обложенный игрушками ребенок не мог ни уползти из виду, ни подойти слишком близко под брызги. Поколебавшись, я решила, что, раз он плавает в бассейне с кучей незнакомых теток, совместный сеанс с мамой ему не повредит. В ход пошли дутые кольца самых бестолковых пирамидок, стаканчик из-под щеток, лейка, ложка-погнушка, присосчатые шары; на кораблик и уточку он разве что глянул. Я нырнула с ушами в горячую грезу о том, как вот я только что родила его в теплую воду жизни и он обживается, плещась и подольше удерживая обеими руками у дна давно захлебнувшийся стаканчик, чтоб набрался как следует, и вскакивая с ним победно, чтобы пролить частью на себя, частью на пол, – обливается и оступается и никогда не упадет, потому что кругом – я, и мои ноги как древние берега реки, выходящей в море, и я на его игры в дельте взираю от самых истоков, и обтекаю его со всех боков, так что он будто и плещется во мне самой, но тут он единым писком останавливает далеко разлившееся течение моих мыслей. Что такое? Слишком горячая вода, жарко, Лёша, скорее, забери его! Когда в другой раз писк срывает стоп-кран нашего блаженства, я, как детектив, доискиваюсь до причины: это сама же я, набрав полную ванну удовольствия, перекрыла воду. А ребенок, оказалось, плескался не в море моей любви, а под краном, и необъятные мои берега использовал как подпорку, чтобы дотянуться колесиком или стаканчиком до льющейся струи. Однажды я вижу, как он подставляет под нее руки и неловко и зряшно, как потный великан платочком девочки Люси, отирает волосы и лицо: кажется, он подсмотрел, как я использую кран по назначению.

«Вытирайся», – говорю ему, просто чтобы паузу занять, пока сама охлопываю с себя скоро стынущих мокрых мурашиков, и вдруг с изумлением вижу, как он трет углом большого полотенца, обнимающего его со спины, ногу себе, затем мне, а после берет в руки крупную колючую щетку для чистки ванн и продолжает практику с моей ногой – тут я наконец прихожу в себя, и издаю возмущенный вопль, и вдруг понимаю: это он меня, протерев, хотел и почистить, – и растекаюсь вдребезги от умиления.

Я начинаю понимать, почему люди любуются детьми и животными. «Он тебе кто, кукла?» – спрашивала подруга, сама опытный животновод, так что странно, что не понимает. Не кукла, в том и дело. Детей и животных любят за то, что с ними нельзя, как с куклами. За три непр-: непрограммируемость, непредсказуемость, непринужденность.

Кто он для меня? Живая душа или животное тепло? То, что можно подмять и вдохнуть, когда пожелаешь, потому что завел и владеешь, или то, что оттолкнулось и плывет, и страшно дышать, чтобы не ускорить течение прочь?

Но какое там дышать? Слишком тонко для матери, которая дает себе слово не беситься от еды, крошек, проливашек и прочих непрушек. Ярость, что не получается гладко, как с куклой, я выплескиваю на него, но злюсь на себя. Что опять все в кучу, что вечно подтирать вместо игр, а еще щи на трех конфорках, и сначала отдели конструктор «Полесье» от конструктора «Лего», и третья горка посуды за день. И почему, ну вот почему, скажи, надо катать эту утку именно здесь, где я чищу вяло соленую скумбрию? И кому, вот скажи, кому я это готовлю? И ты что, не умеешь пить из соломинки, что тут все в кефире, это чтобы маме побольше убирать? И я же просила, нежно, ты что, не понимаешь, нежно, это зеркало, а ты колесом? Я толкаю утку, трясу тарелкой, хватаю за руку, тащу, надавливаю, скрежещу. Утка слетает со стола едва ли не ему в лицо – он уже дорос и не вслепую хватает с края стола, – и только потом я думаю, а что бы сказала я, швырни мне мама утку из-за какой-то скумбрии, в которой ну искупалась бы утка, ну отмылась бы потом, что с того? И почему я так, до буквальности, давлю на него этой тарелкой с кашей, как будто не вполне веря его поначалу легкому, невнимательному отказу и не желая отнестись к нему так же легко и невнимательно? Я хочу, чтобы он ел по команде, а играл сам, чтобы ставил свой недопитый кефир на стол, но не хватал со стола мой недопитый чай, чтобы сигналил, когда в туалет, но притих, пока я отвечаю на коммент в Фейсбуке.

И он ставит, да, вдруг ставит недопитый сок на край стола. И он несет мне – когда я уже поворачиваюсь от коляски окрикнуть, чего он там застрял, – несет мне мою варежку-ежа, которую я даже не заметила, что уронила, а он нашел, узнал и поднял. И он вздыхает – сначала машет рукой, мол, ну что ж, нет так нет, чего там, и тут же вздыхает, глубоко и смиренно, тихо и умудренно, вдруг поняв, что так тоже бывает: пустая, только что опустевшая, да чего там, спешно подожранная родной матерью коробка сдобного печенья, – и мать в припадке поздней и своеобразно понятой родительской бдительности запихивает в себя последнюю крошку и говорит: «А что? А все, печеньки кончились, больше нет», – и готовится настоять на своем «нет», когда он завопит, но он машет рукой, и вздыхает, и отворачивается, и готовится осесть на пол играть, раз ничего больше не остается, и в этом столько скрепившего сердце смирения, что мать мгновенно теряет самообладание, срывается с места, рвет дверцу шкафчика и открывает, да, открывает вторую коробку сдобного печенья.

Так что же, что же такое – развитие? Когда он впервые, опережая мой жест, вытирается салфеткой в кафе или повторяет за мной «ай-ай» и «ка-ка»? Или когда перехватывает инициативу и, плотно обхватив меня за палец, не тянется за мной, как обычно, а тянет меня за собой, из кухни в комнату, не дождавшись, когда я наконец все брошу, и устав забегать вперед меня и прибегать обратно: да где она там, сколько можно застревать на ерунде, как бы она ее ни называла – стирка, масло для волос, утенок для унитаза, посуда, чайку?

На предельном напряжении воли он тащит за мной, не считаясь с объемом и весом, две пластиковых сумки с магнитным и деревянным театром – как решающие доводы немедленно поиграть.

Вдруг страшно жалко его именно в минуты прорыва. Когда он перехватывает, да, ведение и сам заруливает в коридор поликлиники, где малышовый бассейн. Жалко за то самое, чем гордишься. Что вот он и человек. Вот он уже понимает, ведет и выбирает. Вот его уже можно ранить: лично, по-человечески, на всю жизнь.

Вот он уже и синтонно кривит губы квадратной скобочкой, когда я плачу. А раньше смеялся, удивляясь моим всхлипам, будто новым маминым трюкам.

Что она опять придумала, эта мама? – корю себя я, на самом деле очень о себе воображая. Самс невиданно задирает мое самомнение, когда целиком предается, запрокидываясь и заливаясь, как водяная птичка-свистулька, простейшим играм, которые я выдумываю от нехватки идей. Кручу шарф, как скакалку, под счет «медленно – быстро-быстро», потом оказывается, что шарф ни при чем, можно и колесо, и машинку, Самса заворожили сами слова – рычаги скорости. Щекочу голые пятки на изображениях детсадовцев в спальне из книжки Маши Рупасовой – потереть, захихикать и книжкой потрясти. Напяливаю верхнюю половину ультразвукового увлажнителя воздуха, вопя: «Мама лучок!» или «Мама чесночок!» – дождаться, пока крышка с луковкой свалится, и повторить на его голове.

Иногда он сам придумывает игры, от которых у меня замирает сердце. Вот он, сидя у меня на коленях лицом к лицу, везет по моему плечу мини-экскаватор – и внезапно догадывается, что может передать его себе из руки в руку за моей шеей. Он отпускает и принимает любимую машину, а я чувствую, будто это рыцарь раз за разом вешает мне на шею ладанку или памятный медальон с драгоценным локоном.

А когда он соединяет, как усиком, пожарным шлангом из лего-конструктора две лего-платформы на колесиках и, толкая заднюю, заставляет переднюю отъезжать, я сообщаю его папе, что Самс построил первую физическую модель: отталкивания сходно заряженных магнитов.

Ему по кайфу, даже когда я боюсь, что устроила ему худший пока вечер в его жизни: конвейер примерок в душном подземном магазине с рядами однообразно черной, длинной и тяжелой зимней обуви – что может быть дальше от малышовой романтики с печенькой и книжкой? Но вот он сидит в подвальном ангаре «Парижской коммуны», привалившись к зеркальному стенду с новой коллекцией, и, побалтывая ногой, пьет сок, забыв о самосвале на ленточке, который я предусмотрительно взяла ему как шумовой навигатор – чтобы слышать его за рядами коробок, – а он выпустил и выключил слежку на раз. Потому что за чем следить? Он носится кругами, суется на полки, как непарный сапог в поисках друга, и занят едва ли не больше меня, зависнувшей над подпрыгнувшей ценой – прежнюю мою пару мы покупали еще с мамой, так что я считала себя завидной невестой с приданым – меховыми сапогами, шляпами из маминой юности и парой турецких пальто.

А ребенок дал мне почувствовать себя завидной мамой. Ведь я та, что стоит у основ, зачинательница его истоков, фея паттернов – это я-то, растрепанная на одну сторону, потому что с другой стороны асимметричная коса, обрадованная походу в детскую поликлинику, чтобы вырядиться в новую юбку, выбирающая вяло, почитать или снова доспать, и знающая, что опять усну, припрятывающая от мужа вчерашний суп, потому что сготовить новый не хватит сегодня ни времени, ни сил?.. Я, еще молодая, подлезающая гибко в наш домик под одеялом и перетягивающая одеяло детства на себя, еще помнящая, что тоже, как мой малыш, хочу быть радостной, сытой, гулять и в центре внимания. Я такая, какой не останусь в его живой памяти.

Как и он – отступающий прочь от меня за зону непосредственной видимости, а отступая, затирающий след себя вчерашнего, так что в год я искренне не узнаю его на снимках первых месяцев. Как не узнаю – давно не помню такой – на первых любительских пленочных фотографиях мою мать в возрасте до пятидесяти.

Самое слезливое материнское чувство – это когда видишь себя не в глазках его и носике (моему от меня перепал разве что кривой мизинец), а в его прошлом. Я сейчас – его прошлое, в котором он не помнит себя, которое будто не с ним еще случается.

Как я чувствую себя в роли матери? Как в глубине чужого сна. В той глубине, куда никогда потом не докопаться психологам, не достучаться возлюбленным, не вернуться ему самому.

Сейчас я с тем еще, кто запишет и не сотрет и на всю жизнь впитает, но никогда не расскажет – не научится говорить на языке этого, другого, который развивается, разовьется и забудет.

Но с этим другим он незримо останется, и проскользнет в будущее, и пронесет меня сейчашнюю контрабандой, и заживет во взрослом мире, как в глубине чужого сна.

21 декабря 2018

Сквозь стекло

Сбылась мечта: начали таскать тебя по разным выставкам. Кто зачем, а мне иногда кажется, что я завела тебя, чтобы опять пробежаться – медленней ты просто пока не умеешь, – по скульптурным залам ГМИИ и докричать – молча ты тоже пока не можешь – свой восторг до рыб в Москвариуме. На мой день рождения мы задумали первую вылазку – в зоопарк, но провозились дома в твои лучшие часы, и мимо капибары и журавлей ты крепко спал, а я брела за мужем, который, оказалось, здесь тоже впервые, как и ты, брела и повторяла у каждого загона, что надо будет непременно прийти сюда снова, и мы уже вышли от слонов, когда ты вдруг проснулся, и мы вернулись к слонам, и там был слоненок, и у лам был ламенок, и мелкая мартышка-мать волокла из подвешенной трубы мартышку-малыша, а тот вцепился в нее, как ты в горку, когда она особенно мокрая, но она настаивала, а он сбежал и снова исчез в трубе. В скульптурном зале ГМИИ я в детстве училась запоминать античные сочетания имен авторов и статуй по методу образной памяти: неутомимая мама нашла мне студию «Эйдос», благодаря которой я до сих пор легко ощупываю в воображении любую фактуру. И представляю, как тебе сейчас кажется, будто по стенам развесили, по залам расставили книжку с картинками из очень плотного разрезного картона, и тычу в объекты-пароли, на которые ты даешь отзыв восхищения: лев, корова, волк – римская волчица, у-у-у, лошадка, а на ней милиционер с мечом, – так мы пересечем залы статуй и уткнемся в миниатюрного льва, пожирающего чью-то голову, и это окажется фрагмент косметической ложечки из Египта. Ты остался равнодушен к «древней зьзьзи-и-и» – машинке-колеснице, зато долго совал руку в незастекленную дверь, закрытую перед залом, где ремонт. Колесо под Нептуном овальное, барашек под лапами льва – символ не разобрать какого поверженного греха. Я с ужасом думаю, что пройдут годы, а я не смогу рассказать тебе обо всем этом больше, чем сейчас: вот лев, корова, баран, колесо, лошадка. Твой старший друг берет тебя за руку и ведет прочь от призраков косаток и дельфинов, которые обозначают себя силуэтами за крупноячеистой сетью или взмахом хвоста в углу, так что кажется, будто это мы на дне колбы, а они бесконечно отплывают от нас в свое синее море под потолком; ведет к скатам, которые сразу прикормились к нашей кромке лужицы, куда его мама успевает, с удовольствием ойкнув, обмакнуть пальцы, и морским ежам, которым твой старший друг ведет счет. Крокодил лежит, будто тень крокодила, который плывет. Маленькая желтая рыбка буравит хвостиком акулий затон, хвостик короток, и ей не доплыть, но акула на скоростях несется мимо, а вот крокодил, говорят в толпе, сожрал рыбку. В сумрачных залах Возрождения ты принялся разводить руками, словно недоумевая, где твоя античная книжка с мужиками, львами и копьями, а в зале венецианцев, выставляемых последний день, ты сказал слону на картине «ту-ту», и выяснилось, что твой папа не в курсе, при чем тут «ту-ту», как будто не знает, как трубит слон. Ты отказываешься от котлеты и каши, я допиваю какао твоего старшего друга, ты подъедаешь мой греческий чизбургер, муж берет мне в музее две сладкие булочки, как будто не знает, какой у меня аппетит. Морской лев в магазине сувениров три тысячи двести, каталог выставки эпохи Эдо в ГМИИ – две пятьсот, над зоопарком в шесть вечера ночная тьма. По дороге идет мальчик с маскарадной коробкой робота вместо головы, впереди у нас много чудес. И на новые вылазки подстегнет меня, как лошадку под милиционером с мечом, твой первый восторг в залах с каменными мужиками и каменно серыми рыбами, медленно оседающими в твои руки на захватанном стекле. Это стенка в бесконечном аквариуме человеческих символов, это крупноячеистая сеть, наброшенная на колбу поэзии, это аквариум красоты, куда время от времени макает хвост чудовищная косатка жизни. Это тени дельфинов в светофильтре воды. Обжитая выставка смысла, куда у тебя теперь тоже пробитый билет. Здесь светло и вовремя закрывают, здесь лев, колесо и лошадка, а большего о жизни, пожалуй, иногда лучше и не узнавать.

5 ноября 2018

Архип и Фрида

Подвергла Самсона эксперименту, поспорив в гостях с чужим мужем о том, стоит ли вести полуторагодовалого ребенка на искусство, порывающее с беззанозным совершенством античных статуй и невъедливой живописной гармонией. А началось с маленького диспута в комментариях к посту критика Алены Бондаревой, невзначай рассказавшей, как сын ее сопоставляет своего противника в детском саду с Лениным. И хотя живем мы во времена, за которые наши родители боролись, дабы любой детсадовец имел право не знать, кто такой Ленин, мы, мамы – читательницы блога, были впечатлены. За Лениным возник призрак Пушкина как еще одной непременной фигуры городского пейзажа и детсадовского образования, а за Пушкиным неожиданно вплыла Фрида Кало с обезьянкой на плече, и я потом убедилась, что обезьянку эту сын Алены извлек для себя из выставки, куда родители его повели, чем глубоко поразили воображение мам, которые от Ленина бы еще отмахались бревном либерализма, но от модной Фриды отвернуться не могли хотя бы ввиду женской солидарности.

А поскольку параллельно идет выставка Куинджи, которого любила моя мама, да еще и в Третьяковке – одном из первых храмов искусств для малышей, потому что там мишки с конфет, богатыри из мультика и синие падшие ангелы, как из фэнтези, – я заколебалась, куда бежать за ранним художественным развитием.

При этом френды с Фриды выходили окрыленные ее трудным путем к не дававшейся даром гармонии, а про Куинджи в новостях писали, что там украли то картину, то шубу из гардероба, и известный филолог Олег Лекманов запустил опрос вроде бы невинный, но показавшийся мне проверкой на френдность: нравится ли, мол, вам творчество Архипа Куинджи?

Типа чего стоите на него по три часа, если не уверены, что нравится? А что стоять именно часа три, нам сказала девушка с бейджем в прошлую пятницу, когда я, волнуясь, будто накануне первого утренника, встроилась в завернувший за угол хвост очереди в Третьяковку. Муж отказался от предложенной художественной развилки и отверг обоих художников ради поспать. А муж Алены не облегчил мне выбор, заявив, что ребенку нужно показывать все, что отличается от серых окраин и дизайна «Магнита» и «Пятерочки». Я же, погуглив, пришла в ужас от возможного столкновения молочного воображения с саморазрушительными образами «сломанной колонны» и аборта. С другой стороны, я не могла не признать, что сине-коричневые снимки Куинджи на любительских фотках в отчетах с форума «Отзовик» выглядят в самом деле несколько однообразно и не производят в моей душе революции чувств.

Короче, так и не выбрав, я понеслась наудачу, особенно нервничая насчет дневного сна Самсона, которого к часу дня не вынь, а положь, и нечего думать грузить его стенами с гляделками, когда он так хочет спать, что не может есть, хотя кашка у нас с собой. Разогнаться из дома до сна по времени и моим темпам сборов не получалось, а после сна показалось слишком поздно. К тому же время его отдыха я привыкла посвящать работе и себе, и совсем упускать его было жалко. И вот – только мамы поймут – я мнила себя бесшабашной авантюристкой, щедро отдающейся на волю судьбы, когда наврала в школе развивашек, что мы приболели, и рванула впритык к дневному сну в Лаврушинский переулок – за недетским развитием.

Уже на выходе из галереи нас внезапно поймали корреспонденты «Москвы‐24» – нам на них везет, ведь они снимали нашу с мужем свадьбу в позапрошлом мае, а теперь придержали дверь перед моей коляской и обратились с расспросами о мерах безопасности у похищенного полотна с Ай-Петри и о том, правда ли в галерее есть такая голубая линия, за которую не дают наступить. Я поведала им, что это не я так рано таскаю ребенка на искусство, а наоборот, это он меня протащил мимо очередей в Третьяковку и в туалет, так что простояли мы только в гардероб, и то потому, что строгие гардеробщицы объявили, что у них раздельная материальная ответственность и спасительный номерок к одной из них не поможет быстрее раздеться тем, кто стоит к другой. Пройти без очереди подсказала мне та самая девушка с бейджем, а в кассе на Самсона выдали билет посетителю до восемнадцати лет с пробитой суммой: ноль рублей. В туалет же без очереди нас провела уборщица.

Я пометалась с коляской, но, не найдя, где бросить, поставила ее в центре первого же зала. Самс ехал у меня на шее, и я нашла для него всю скудную куиндживскую живность: лошадок, птичек и даже бабочек, на которых обратила наше внимание пожилая посетительница, отличавшая, не в пример мне, на картине утра Днепра крупно выписанный чертополох от репейника.

В утро с чертополохом я влипла, как и в прибрежный туман, и еще в незаконченное облако. Это было в продолжении экспозиции на третьем этаже, и после смачного зала ночи, где маленькие картинки закатного леса горели, как лучшие иллюстрации к старым сказкам, блеклые непрописи утра, тумана и облака вдруг притянули меня тишиной и все обезвешивающей легкостью. Я раз за разом обещала Самсу, что вот еще раз поглядим и уйдем, и кружила по этому треугольнику, и припоминала всей душой эту сладость созерцания, когда вдруг зримое включает все пять чувств, и я картину не смотрю, а будто ем, ем, и наесться не могу. Синяя градация Ай-Петри висела тут же, но корреспондентам «Москвы‐24» я честно призналась, что нет, именно у нее мы не селфились.

Под конец снова свезло. Нас пригнала досмотреть третий зал третьего этажа добрая смотрительница второго, и я нашла в картине золотой осени другого Куинджи – неожиданно разбросанного, кричащего об урожае цвета. А по выходе из музея в ближайшем переулке Самс встретился с мечтой – громадной грохочущей бетономешалкой, которая бетономешала проходу наряду с дорожными заграждениями.

Сегодня нам так же крупно повезло с экскаватором, найденным в журнале «Московское наследие», – очень похожем на журнал «Наше наследие», который мама выписывала, а я, кажется, не выбросила, – в Манеже лежали два номера на халяву, и я взяла их в счет того, что нас уже и так обобрали, заставив купить на Самсона, как уже самостоятельно ходящего зрителя, льготный билет за двести пятьдесят рублей. Свой электронный за пятьсот я распечатала дома. За сложившуюся сумму мы получили ретроспективу картин из интернет-статьи про Фриду, которую я почитала заранее и ужасно впечатлилась и образами ее, и, конечно, биографией, а главное, гениальной фразой, наполненной всей прожитой жизнью: в статье говорилось, что незадолго до смерти Фрида записала, мол, надеюсь, я умру до конца и больше сюда не вернусь.

То ли из-за освещения, заставляющего картины светиться, будто электронные, то ли из-за неожиданно малого, после Третьяковских размахов, их размера, меня не покидало чувство, что я пришла вживую поскроллить обзор из интернета. Тем более что, судя даже по вступительным фото, где художница на фоне своих картин, Фриду показали не всю, к тому же в декорациях монументального Риверы – мне объяснили, что художник выставлен по синему борту, а художница по красному, – такой бесхитростно гендерной маркировкой на экспозиции облегчили мне поиски обезьянок и сломанных колонн, которые, впрочем, искались с трудом.

Ривера подавлял, и я глядела на него с предубеждением, подхваченным тут же: когда я собирала в смартфон коллекцию его прямо из русских сказок щекастых детей в пушистых шапках и на санях, кто-то позади обронил, что, мол, так разрисовывают стены в детских садиках. Самсона, впрочем, легко было покорить мелькнувшим хвостом жизни в образе пары гусей на картине громоздящегося города, а меня – громадными индейскими шахматами.

Что же до Фриды Кало, то я еще по интернету привязалась к ее «Автобусу» – картине разноликого ожидания, которая, как было сказано, показывала судьбу художницы за миг до переломившей ее автокатастрофы, – и думала, что, будь ее творчество коллекцией вот таких наивных, маленьких и ярких бытовых картинок, Самса на нее я водила бы, не задумываясь. Впрочем, к самым кровавым образам женской утраты он отнесся с глубоким спокойствием, да и я почувствовала, что в интернете они меня задели куда сильнее, чем здесь, где еще поди присмотрись и догадайся, что там мелко и пугающе изображено.

В итоге мы повисели напротив картины «Солнце и жизнь», ставшей, надо сказать, приютом отдохновения для многих зрителей. Кто-то молодой назвал ее мечтой вегана и признался, что такую готов повесить у себя дома, – неотразимая похвала в наш век развитого потребления.

Потолкавшись для вида и чтобы отбыть уплоченное, будто по Зощенко, мы с Самсоном отчалили, похмыкав напоследок в магазине сувениров, где распродавали яркие фенечки в цветах темпераментных Фридиных мук.

Что я точно поняла?

Что с ребенком лучше один раз пойти, чтобы не бояться пойти во второй.

Что при выборе художественного наполнения выставки важнее всего, есть ли в зале, где ему разбежаться от меня, чтобы я поймала.

Что в интернете Фрида и очереди в Третьяковку страшнее, чем в оригинале.

И что надо торопиться на выставки до завершения грудного вскармливания, потому что потом заставят покупать билет и стоять в очереди наравне со всеми.

Что же до серых окраин, то Дмитрий Данилов в пьесе «Человек из Подольска» доказал: они не уступят Амстердаму. В глазах ребенка – точно, потому что для него окраины и музей – не противопоставимые части жизни, а жизнь – неисчерпаемая возможность встретиться с экскаватором и бетономешалкой.

И, кстати, муж, которому я, ломая руки в восторге, доложила об успехе, выразил вероятное согласие пойти с нами на весеннего Репина. Правда, уточнил: «А сколько человек пускают без очереди с малышом?»

5 февраля 2019

Безумие зимы

Из этого не сделаешь каминг-аут, потому что получится, как в анекдоте: вы жалуетесь или хвалитесь? Но в том и дело, что мне похвалиться некому, и, расчистив в старом, под темное дерево шкафу высокую полку из-под колготок и всякого домашнего трикотажа, подселенного теперь на полки выше и ниже, я рассчитывала, что муж-то уж точно в мой шкаф с грудами кофточек, разложенных по стопкам в соответствии с длиной рукава, не полезет. А значит, не найдет, не уличит, не дознается. Не выгонит из дома на мороз, как бывает в сказках, которые, пожалуй, положили основу моей коллекции и безумию этой зимы.

Подруга сказала, что так я восполняю собственное детство. Факт, хотя в детстве моем недостатка в книгах не было, и все три части о мушкетерах в пяти книгах вовремя легли мне под елку, и «Таинственный остров» был забыт в Морозовский больнице, где мне в третьем классе делали операцию, и от букинистов в «Олимпийском» были привезены первые, разрозненные, в мягкой обложке издания «Хроник Нарнии», и разрисован был «Золотой ключик» в иллюстрациях Владимирского на каждой странице. Почти такой я наконец отхватила недавно за скромную цену у бородатого букиниста из подвала низинного жилого дома, к которому мы скатились по двум пандусам под снеговалами, и бородач удивился: «Что, вот этот ваш уже читает?» – «Нет, но выучил по песенке из фильма имя Ду-ти», и я скорее бросилась добывать ему про деревянного Дути книгу в иллюстрациях из моего детства. А тот мой был разрисован жестоко, да, так что потом я сама себя, маленькую, укорила, и потрепан был любимый «Винни-Пух», и пуган был любитель фантастики муж мексиканской сказкой с мистикой, роботами и электричеством «Опаловая шкатулка», а чилийскую писательницу в шотландском замке я пыталась сразить аргентинской повестью «Последние олени Анд», из которых до сих пор сцены оленьей любви помню лучше сцен поединков.

В детстве было, да, так что же восполнять? На ярмарках я спокойно проходила мимо того, о чем пользователи «Лабиринта» в один голос пишут «шикарная» и «волшебная» книга, напоминая себе, что пока нет ребенка, которым было бы оправдано подобное расточительство. И все же однажды я слишком долго раздумывала над полной энциклопедией быта гномов за семьсот пятьдесят рублей, а раскладушку про маму и сына медведей «Потому что я тебя очень люблю» и рельефную искалочку «Где дракон?» взяла да купила сама себе. Более того, первую свою карту Visa я завела наконец, чтобы оплатить на «Амазоне» две книги на сербском языке, увиденные в макете на нашей сентябрьской ярмарке: «Драганче лепотанче и сэдам татака» про дракончика и его семь тетушек и «Снежну кральнцу» невозможной яркоты. С тех пор ту кральнцу выпустил на русском «Лабиринт», драконов я нашла всех, согласно подсказке на первой странице, и умолк мамин телефон, куда я ставила обложку «Я тебя очень люблю» как свое фото контакта, а Самс, чей жизненный опыт пока не научил его трепетать над картинками с обнимашками мамы и сына медведей, выдернул, оторвав, высовывающегося из-за сугроба медвежонка.

Я запрещаю себе подсчитывать, сколько спустила на основоположение домашней библиотеки Самсона, и думаю, как же так сорвалась? Первые ему книги я купила в первые его месяцы, как сейчас понимаю, почти вслепую: тогда мне казалось, что достаточно покидать в корзину яркенького типа «лучшее для малышей» и с пометами «иллюстрации моего детства!» в комментах, да и авторов я набрала суповой набор, решив, что этим мой малыш наестся на год. Но это на год хватило моего душевного покоя, потому что Самс тогда почти не проявлял предпочтений в книгах, хотел только скакать по мне, чуть я устроюсь ему почитать, да еще мог вытерпеть с ладушками книгу-игру «Там и тут» Анастасии Орловой и виммельбух «Летняя книга», который стал первым звоночком разверзающейся драмы. Потому что это была первая модная, современная новинка, положенная в корзину по рекомендациям критиков и продвинутых мам. И первая книга, о которой мы наотрез поспорили с мужем. Когда я с гордостью смелого зверолова вывалила ему корзину модного и современного, набранного по рекомендациям продвинутых, он попросту сказал, что даже не будет смотреть. Что это неинтересно, ненужно, и вообще – «твои хотелки».

Тут он был прав, потому что я не помню, когда мне последний раз так хотелось чего-то себе, как теперь хочется для ребенка. Это надо бы закавычить – «для ребенка», потому что как можно с такой остротой хотеть другому? Ясно, что я хочу себе – и не собственно даже книгу, а, скорее, то чувство предвкушения попадания, которое попадания, кстати, вовсе не гарантирует, так что иногда я раскрываю вожделенный том и любуюсь, например, геометрическим хоррором художника Лебедева к «Мороженому» Маршака, пока Самс несколько раз подряд нетерпеливо закрывает мне страницу, требуя, как ворон Алана По: «Тра! Тра!» – то есть давай уже ближе к тракторам, чего время терять над книгой без машин.

Тракторы – его вторая любовь после экскаваторов, и «тра» – слово второе по краеугольности после, соответственно, «ко», как «папа» после «мама», и конечно, чуть заслышав этот знакомый посвист, мама бежит к папе с вопросом, не прикупить ли теперь книг и про тракторы. И конечно, папа говорит, что у него достаточно, сначала эти прочитайте, и вообще, не стоит потакать его склонностям, которые меняются. И конечно, мама соглашается с папой, а потом пару первых вечеров прячет новые виммельбухи про сельское хозяйство за никому не нужными, кроме нее, и потому все еще новыми на вид, хотя давно захламившими диван книжечками стихов.

Иначе говоря, мама переходит на нелегальное положение.

И тут в истории моего падения появляется новый, подледный смысл. За радостью я бегу, не сдержав себя, в приложение онлайн-магазина? Нет, кажется, за сладкой, липкой, несмываемой удачей алкаша, игрока, маньяка, который живет, как нормальный, спокойный и вялый человек, пока не требует священной жертвы его невнятное божество, ликом черная воронка, духом кровососущая мошка. Помню, как мама смеялась над игроком Достоевским, который просил жену прислать денег и молил только не называть его сволочью, а в следующем письме велел хоть сволочью называть, только б выслала, потому что прежнее спустил.

Точное слово «стыд» открыла мне психолог в весеннюю нашу сессию. Обычно пишут «вина», и легко найти статьи о хроническом чувстве вины, которое и я диагностировала у себя, пока психолог не назвала настоящее имя моей страсти. О которой мама, когда я к исходу нашего общения доставала ее жалким блеянием о вине, говорила еще точнее психолога: тебе лишь бы комплекс свой почесать. Сейчас я вспоминаю это ее выражение, чуть меня захватит и потащит негативом сожалений, зависти, ревности, обиды, и сразу ясно вижу крючок, и, если нацелюсь, легко сбрасываю, как щеколду, и выпускаю себя на волю.

Книги скупать, которые муж навек не одобрил, а ребенок пока не прочтет, – значит почесать свое чувство стыда. Есть разница: вина гнетет – стыд жжет, вина – о том, что сделано непоправимое, стыд – о том, что ты сам такой, что не поправишь, от вины кусок в горло не лезет, а стыд не позволяет взять себе куска. Пещерные чувства, регулирующие социальную справедливость. Виноватого не кормят, пока не восполнит ущерб. Стыдомого обносят куском, потому что на него не делят – не считают своим.

Стыд – точное чувство лишнего человека, неосновательное существование, бесправная претензия быть.

Муж-япономан читает «Сёгуна» Клавелла и, когда потяну клещами, рассказывает подробности. В том числе тот факт, что в средневековой Японии наложница самурая по совместительству работала ключницей: распоряжалась добычей воина, так что он мог освободить себе руки и дух от забот о хлебе и прибыли. Муж рассказывает мне, а я понимаю, что была бы никудышной наложницей самураю, потому что спустила бы военные трофеи на виммельбухи и панорамки, сказки и стихи.

Я так и признаюсь подруге: «Проворовалась» – и к финишу этого забега выкраиваю крохи на необходимое, чтобы не видно было прорех желаемого. В который раз я убедилась, что для Бога нет мелочей и что жизнь устраивается Провидением под образ и подобие будущего, поэтому в настоящем у нас не то чтобы нет выбора. Есть, но один: прожить свою жизнь или не прожить, слившись, уклонившись, спрятавшись от себя самого. Накануне новогодних праздников кто-то знал то, чего я не только не ведала – не подумала бы, спокойно и вяло перебирая в уме туманные мечты, пока руки мои в один клик переводили только что поступивший гонорар за подработку с карты на счет. Всего один клик – и ловушка захлопнулась: я перепутала названия вкладов, и толстую мою мышь угнали туда, откуда не возвращают до истечения срока договора, и я, против вялых своих мечтаний, оказалась без свободных средств, хотя уже собрала две приятно тяжелых корзинки книг и игрушек на выкуп.

Кто-то знал, да, меня лучше, чем я себя, потому что когда я незамедлительно нашла выход и попросила у мужа взаймы до истечения срока заключения моей мыши, Провидение щелкнуло другой мышеловкой, и по дороге за хавчиком к новогоднему столу – рынок, автобусы, темень, ребенок вопит, и пухлая визитница с педантично уложенными одна к другой картами и карточками не лезет в плоскую сумку через плечо – я теряю все: «Тройку» с баллами, карты со скидками и возможность сделать покупку или перевод онлайн незаметно, интимно, тихо.

Конец тайноядению. Ведь, не найдя сокровищ на острове, я решила нырнуть в залив и обшарить таинственные фрегаты прошлого на сайте букинистов. Муж до сих пор припоминает мне, как я в один день отправила его за мешком свежеизданных томиков Астрид Линдгрен в «Озон», который подставил не хуже Провидения, по недоразумению укатив мой заказ в далекий центральный офис, и за советским изданием ее «Эмиля», которого я, получилось – и муж отследил, – купила дважды, соблазнившись на советские двухромные иллюстрации за сто пятьдесят рублей. А ведь со дна моря были подняты грузы и поценнее. Из Сибири мне прислали «Синюю птицу» в иллюстрациях Дехтерева, чьего выпущенного «Детской литературой» Перро я нашла зато за умеренную плату на «Лабиринте», а уж с его ученицей Архиповой мне повезло совсем сказочно – на сайте Meshok я добыла ее куртуазных, будто склоненных в старинном танце братьев Гримм за совсем для них смешную цену. Зато сполна заплатила за другую, пиратскую удачу – вызволить из уральского заточения камешек в хвосте давно пролетевшей кометы – тиража «Хоббита» в переводе Королева и иллюстрациях Гордеева, которые, как я с удивлением узнала от подруги из АСТ, контрафактны: не допущены наследниками Толкина к публикации.

Под горячую руку, ведомую кружащейся головой, попались и комменты двух подруг, чьи сыновья четырех-пяти лет уже слушают и Линдгрен, и Янссон. Я погружаюсь в расследование битвы переводов Брауде, Лунгиной, Смирнова и Токмаковой и выхожу из драки с помятым чувством филологической компетентности и двумя вариантами переводов «Муми-троллей» и «Мио». В голове стучит фраза дочки одной покупательницы, адресованная теперь и моему колоссальному муми-тому от «Азбуки-классики»: «Мама, эту книгу что, читают всю жизнь?» – «Она и не знает, насколько права», – смеясь, комментирует покупательница.

Но букинисты высылают по предоплате, вот в чем дело, а карта моя тю-тю. Вместо того чтобы по-тихому нарыть сокровищ и перепрятать их в своих бельевых тайниках, я вынуждена, как глупый сквайр, раззвонить на весь Бристоль, зачем я снаряжаю корабль. То есть попросить мужа раз за разом направить от трехсот до полутора тысяч рублей на счета под ничего не говорящими ему ФИО, которые требуют то писать в сообщении о переводе, то ничего не писать. «И часто ты совершаешь такие закупки книг?» – говорит муж с как будто вежливым любопытством, но я сжимаюсь изнутри так, словно меня вот-вот разоблачат как профнепригодную жену.

Аллюзия на «Остров сокровищ», кстати, не случайна, и муж напрасно в эти дни припомнил, что его племяннику – сейчас громадному античному богу фитнес-центра, а тогда малышу, с которым мужу-подростку иногда доводилось играть, – уже в три года читали Стивенсона про пиратов. В этом месте моя неразборчивая коса впервые нашла на камень разумного преткновения. Стивенсон про пиратов с подробными живописными иллюстрациями вышел в приключенческой серии «Нигмы», где хочется скупить все тома, но каждый стоит около или больше тысячи. При этом, не будучи специалистом по книжной иллюстрации, всякая мать быстро просекает принцип прохождения первой развилки в библиографической стратегии с малышом. Чем меньше читатель, тем более частыми, подробными и иллюстративными – плотно сцепленными с текстом на каждом абзаце, как крючками по корсету, – должны быть картинки. Когда же читатель подрастает, начинаешь подозревать, что живописно исполненные кривые рожи пиратов через разворот хоть и добавляют книге подарочного глянца, уже не помогают ее читать. А может быть, даже – уговаривала себя я – замещают живое воображение растущего читателя, которому крутят чужое кино, хотя он готов наснимать свое. На память пришел сын подруги, так и не убаюканный «Карлсоном», читаемым мамой с экрана телефона. После долгой борьбы с собой я покупаю беленького Стивенсона без картинок, но вскоре еще и подарочного с вкладышами, которого паства «Лабиринта» окрестила «энциклопедией пиратства».

И все же тут я наконец ломаюсь, потому что впервые догадываюсь, что не скуплю все лучшее на ближайшие годы. «Нигма» доканывает меня бескрайностью шедевров для юношества, которые бесконечно выигрывают от картинок, но закрывают всего лишь узкий сегментик чтения – в данном случае старинной приключенческой прозы. Кроме того, приходит на память насмешливое: «Ты думала, что сможешь переписать все стихи?» – от подруги-поэта, которой я призналась, что в детстве составила свою рукописную антологию любимых стихов по темам. Конечно, нет, я тогда не думала, и не было у меня в планах выпить море, но вот сейчас я как будто пытаюсь черпнуть до дна.

Самое же правдивое – что я хочу, наконец хочу остановиться вот так, здесь, от собственного разумного довода, что больше книг, чем уже есть, мне пока не нужно. Хочу, потому что слишком близко чувствую заботливую длань Провидения, которое дважды попыталось сдержать меня – для чего?

И вот, преткнувшись о стыд, я заступаю в вязкое бездорожье своих ожиданий. У Марии Степановой я когда-то прочла скептическую реплику в сторону российской национальной картины будущего, в которой предел позитива – «лишь бы не было войны». Прочла и с тех пор часто адресую ее скепсис себе. Лишь бы не – это не национальная, а моя картина с детства. Лишь бы не война, лишь бы не напали, лишь бы мама не умерла, лишь бы не в детдом, лишь бы не облажаться. Помню, как мрачно оплакивала свою непрактичность, когда, оплатив уже благодаря помощи мамы золотоосенний тур в Лондон, я вдруг одернула себя, сообразив, что, может быть, разумнее было бы на эти деньги поправить зрение.

Потом я смеялась над своей опрометчивой расчетливостью, потому что Лондон, подаренный мамой, навсегда со мной, и это бесценный ресурс благодарности к жизни, но этой зимой, заполучив гонорар, я вдруг обнаружила, что опять пытаюсь отравить себе радость. Что, как ни рвусь к азартно выбранным лотам, подозреваю, что делаю ставку не на то. Что деньги – они всегда на неведомый, но куда более достоверный, чем сейчашние прихоти, «черный день», несущий то самое «лишь бы не», в грозном свете которого всякое счастье – отчасти.

Одновременно с блаженно тянучими, как сытые потягушки в утро, когда не вставать, мыслями о том, чем я сейчас пополню свою виртуальную корзину, в голове крутятся самые страшные уравнения, в которых из дома, приятно забитого свежими, красочными, неудержимо развивающими, шикарно изданными и волшебно оформленными книгами, вычитаются то я, то муж, то ребенок. И рождается из глубины души косвенная молитва о милости: пусть эти книги ему пригодятся, пусть я буду ему их читать, а муж запоздало признавать рачительность моего выбора. «Не отнимай» – вот что хочется мысленно послать в небо, когда привалило. И в минуты высшего довольства, когда я распакую и рассую по полкам энциклопедии всего, кроме космоса и грибов, и стихи про собачек и природу, и Гриммов в шести изданиях – одно пришлось вернуть, потому что оттуда зачем-то изъяли стишок про человечка Тимпе-те, – и Андерсена в трех, и русалочку Ломаева и Архиповой, и русские сказки Кочергина, Васнецова и Мавриной, и машинки вокруг и поперек, внутри и снаружи, старинные и гигантские, и Линдгрен сказочную и про горластых детей из местечек с незапоминаемыми шведскими названиями, я чувствую такое упоительное довольство наполненностью моих закромов, что резко вспоминаю евангельскую притчу о хозяине, разломавшем старые житницы и забившем новые доверху, а потом сказавшем себе: теперь, душа моя, будь покойна, ешь, пей, веселись, не зная, что в ту же ночь душу его исхитит распорядитель небесных житниц, которые не ломают, потому что нет предела их вместительности и полноте.

В канун Рождества я совершаю волшебное путешествие на трамвайчике от Павелецкого вокзала в глубину двориков московского центра, где не найти приличного продуктового, зато на любой крыше изрядно подтеков льда, мраморных от толщины. Я еду сдавать в центральный офис «Лабиринта» дорогущих братьев Гримм, напечатанных в обидном сокращении. Офис оказывается тесным подвальчиком в арочке, к нему через безлюдные колдобины меня приводит другой безумец – мальчик, явившийся в праздники за заказом, и по пути наши навигаторы друг за другом оглашают одни и те же повороты одинаковыми машинными голосами. Потом я дней десять обрываю телефон магазина с требованием скорее вернуть мне баллы на счет, потому что чешется уже нажать на оформление нового заказа.

Я хвалю себя, когда после дня горячечных метаний решаю все же отказаться от заказанного у букиниста отдельного издания «Мороженого» Маршака: сличив, выясняю, что вариант текста в современном частичном репринте звучнее, да и упущены в нем всего две из иллюстраций Лебедева – самые стрёмные, где толстяк, наевшийся холодного, устрашающе превращается из живого существа в сугроб.

Зато неоднократно поздравляю себя с тем, что купила старенький и мягонький «Хороший день» Маршака в иллюстрациях Тризны: Самсон – выражусь на жаргоне онлайн-книголюбов – влюбился в развороты старомосковских шоссе и метро. А переиздания книг-картинок шестидесятых о машинках и кораблях Ленинграда в исполнении Виктора Бундина я назначаю своими любимыми виммельбухами.

Да и по правде, почти ни о чем из купленного не жалею. Особенно когда вдруг получаю несоразмерно слабую и все же чувствительную для моего виноватого плеча отдачу.

Вот в январе ребенок впервые сам потянулся и раскрыл тоненькую книжку простейших сказок с пошаговыми иллюстрациями Васнецова и даже рассказал папе «Колобка» в одно слово: «Ам!»

Вот муж, мельком глянув на иллюстрации в книжке, которую я спешно листаю и ультракратко пересказываю, боясь задержаться хоть на одной строке, чтобы Самс не заскучал, выражает респект: «О, хардкорная Маша и медведь!» – и я, изголодавшись по вниманию к своим подпольным триумфам, бросаю как бы между прочим: «Конечно, это ведь Устинов».

Однако «Гуси-лебеди» в пейзажах Устинова Самсон листать не дает: каждый раз зависает на развороте-панораме, демонстрирующей вид на деревню и лес с высоты полета гусей, уносящих братика от сестрицы, и тычет пальцем за темную кромку леса, где возле стогов заготовленного сена ему неизменно чудится прилагающийся в других книгах к сену трактор. Так что теперь я, желая завлечь его к сказочной картинке без машин, располагаю этот невидимый трактор в любой сказке по своему усмотрению.

Зато самое светлое воспоминание: как я впервые убаюкала малыша под чтение «Конька-горбунка» – что он уснул, как водится, с сисей в зубах, для поэтичности картины упоминать не будем, – отрастило ехидную тень: еще почитывая выразительно, я обратила внимание, что иллюстрации, против отзывов покупателей, скудноваты, и бросилась гуглить правила возврата, а также видео, в которых сравниваются от трех до дюжины иллюстраторов Ершова. В итоге между Кочергиным, о котором стонут восторженно: «классика!» и современным Егуновым, про которого все пишут «волшебно», но кое-кто и «кич», я выбираю последнего, просто потому что он нарисовал на каждом развороте, а для меня, как мамы малыша, это пока главный ориентир на библиографических развилках.

Мое «гнусное возбуждение», как говорится в «Гарри Поттере» о злодейке Беллатрисе, идет об руку с самой возвышенной радостью. Я готовлю себе того, с кем уже сейчас мне хочется обсудить все, что меня волнует, так что, когда я кручу на Ютубе советскую экранизацию оперы «Евгений Онегин», вдруг ловлю себя на том, что азартно делюсь с Самсоном: «Смотри, сейчас дядя пойдет ей в любви признаваться, а она ему скажет: иди в пень. Он скажет: я тебя люблю, а она скажет – на фиг. Но вежливо, в стихах. А он ей: а че ты меня не любишь, смотри какой я красивый, жабо надел?»

Теперь я спокойно прохожу мимо стенда с новинками-романами по четыреста страниц за четыреста пятьдесят рублей, потому что знаю, что потом скачаю вполцены электронку. Зато в книгу для детей вцеплюсь как в настоящий дефицит. В культуре для взрослых перепроизводство и конец бумаги. В детском книгоиздании – листы ожиданий из книг за тысячу-полторы и сетования потребителей, что вот этот хит размером больше листа А4, на который в доме все равно нет места, нам опять не достать.

О чем это говорит? О том ли, что читающая страна, как волшебная, остается в детстве? Или о том, что мы растим новое бумажное поколение, которое будет зависать по форумам и видеохостингам, но знать, как наши мамы, что книга все же лучший – и дорогой – подарок? Или о том, что вопросы развития личности захватывают до глубины души, когда речь о душе чьей угодно, только не твоей?

Как кому, а мне моя история говорит о другом. О том, что страсти, жажде, тревоге, страху и ревности все равно, за что зацепиться. Но именно благодаря им дистиллированная радость западает в душу, как любовная тайна.

Дело за малым – вовремя вспомнить, что скрыто у мамы в шкафу, и достать, чтобы узнать достоверно, не ошиблась ли она в своем далеко идущем выборе. Потому что самое глупое – не поиск и обретение, от которого в шкафу тесно, а обладание с криком: «Не трогай!» – от которого душно в сердце.

Пока я фотографировала для Фейсбука часть своей добычи, я пару раз порывалась сказать это запретное словосочетание, обращающее книги в черепки. К счастью, Самс не послушался, смял уголок виммельбуха, потыкал в очередной экскаватор, затесавшийся в статью о производстве кошачьего наполнителя, и так искренне развеселился от поросят в книжке Линдгрен, что я поверила: ну хоть часть мы да прочитаем. Больше, чем того, что мои проделки раскроет муж, я боюсь, что ребенок не станет моим сообщником. И этот страх, да, и тревога, и материнское тщеславие – мои лучшие поводыри на пути к чистой радости чтения.

Не говоря о том, как мне самой хочется разобраться наконец в устройстве двигателя, происхождении бумаги, животном мире России и британских феях, поэтому даже не рассказывайте мне, чем там кончилось в «Коньке-горбунке», мы уже на середине, и Самс, если особенно хочет спать, терпеливо сносит в моей декламации, спутывающей голоса Ивана, царя и конька, очередную пару страниц.

6 февраля 2019

Легкий скарб

Сколь же многого я раньше не понимала. Например, какое это удовольствие – утром 8 Марта встать в шесть, чтобы выехать пораньше в два противоположных конца Москвы, где, удачно, работают в праздники пункты возврата товаров двух интернет-магазинов. Выехать с огромной картонной коробкой в руках, из которой пришлось вынуть все отложенные на антресоли книги, чтобы поместилась вьетнамская коническая шляпа нон ла. Выехать с этой шляпой под самый снег на бульвар Рокоссовского, но сначала свернуть в переулки за Павелецким вокзалом, где трамвайные пути, дворы, заброшенные продуктовые, наледь и, осторожно, ступенька, единственный в Москве пункт возврата заказов «Лабиринта», который недавно открыл пункт под боком в Братееве, да вот незадача, заказы, доставленные курьерской службой, вернуть полагается только сюда, в это окошечко, до которого я уже второй раз качусь на романтичном трамвае по собственной глупости.

Мой заплыв за книгами для ребенка закончился скупкой избранного из новой подростковой классики, после чего деньги кончились, и мой внутренний Ородруин библиофила попритух до следующей спички. Я предпочитаю не считать, сколько потратила, тем более что ни о единой позиции в списке не жалею, даже о последней этой партии, неразумно заказанной до запуска больших праздничных скидок, которых у меня словно не было сил дождаться, как ребенку Нового года. Я избавилась от упаковок в ближайшей помойке во дворе, чтобы не палиться перед мужем, расставила новые и букинистические книги согласно жанру и возрасту чтения, некоторые открывала, любуясь, и эту вот тоже открыла, да и застыла.

Это правда везение – открыть бурно приветствуемую поклонниками Марии Парр книгу «Вратарь и море» аккурат на кухонном диалоге мамы с детьми. Дети спрашивают, мол, что, у тебя рак? А она отвечает, нет, мол, никакого рака, у вас будет братик. Листнув парой страниц выше, я нахожу еще в тему: один из подрастающих героев боится за мать, потому что убежден, что, цитата, «все старики болеют раком».

А я же все понимаю про несовпадение речи героя и взглядов автора, про несовпадение детской книжки и жизни, про то, что нельзя осуждать не читав и про то, что страх перед именем усиливает страх перед его обладателем, подпись – Дамблдор.

И все равно не могу отделаться от чувства, что это как если бы подрастающий герой в книге похулил Бога, позвал мочить козлов и заявил, что все девки – давалки. Герою что, он сказал и забыл, он ведь даже не вполне человек, если разобраться, а мне с этим жить.

Так и представила, как я объясняюсь с подрастающим сыном: нет, дорогой, не все, не все старики, эт самое.

В общем, собрала коробку и рванула на трамвае туда, потом на том же трамвае обратно, еду по самому центру, как по загранице, и бью себя по рукам, чтобы не писать этот пост в телефон: когда еще столько увижу мокрой каменной московской малоэтажной красоты?

На бульваре Рокоссовского меня дождались, поздравили с праздником, вернули пятьсот за шляпу, а триста за доставку не вернули, и я огромную коробку в пакете с ручкой-веревочкой понесла обратно, не то муж с меня спросит, хотя это он причиной тому, что мне в Международный женский день столько радостей, да еще и одной, будто когда я еще не была матерью.

Это он, он – а теперь отпирается – заявил, что хочет на свой апрельский д. р. вьетнамскую шляпу, заявил, а теперь говорит, что такую только на стену вешать. Да я бы и носить упросила, если бы не привезли мне ее вчера с персиковой лентой. Я бы и ленту поменяла, но с изнаночной стороны там прошиты аппликации с цветочками. Я бы и аппликации перекрыла другими, с черепами, а че, но Лена Лапшина сказала, что один монах говорил: «Лучше не заниматься ничем, нежели заниматься ерундой».

В здании на Рокоссовского КПП – памятная табличка «здесь жил Рудаков» и портрет Петра Первого в рост над лестницей. Есть туалет, нет лифта. Я топаю на последний, четвертый, этаж и думаю, вот какие делаются дела за высоким крыльцом, за забором с колючей проволокой. Торгуют шляпами. Да еще предлагают вслед такую же, как только что сдала, только еще, еще чуть пошире и с красной окантовочкой.

Сайт, кстати, «Фартовый». Название такое: Фартовый, латинскими без «й». Никому не надо? Очень любезные, и цены самое то. Мне просто дома только коробки с вьетнамской конической шляпой не хватает, к четырем с книгами на полу, которые девать некуда, и хорошо, потому что Самс на них забирается – муж нервничает, что продавит: это я закупаю книги мимо акций, а он бережет каждую бумажную коробку, – забирается и запускает с грохотом машинки, на радость соседке снизу.

Кончились деньги, занятые под новый заработок из отложенных маме на памятник. Кончается Масленица. Скребутся на сердце мартовские коты.

Я в сотый раз пересказываю мужу, как печь блины нас с мамой в разные периоды жизни научили три мужика. Три мужика, знавшие каждый по маленькому секрету блинной техники, без которых никак: комкуется, горит, на выброс. Одного, художника из Гусь-Хрустального, я вспоминаю всякий раз, добиваясь идеально текучей консистенции молочного теста, – это он показал, как в точности должно течь, бегло, но не пунктирно, на грани превращения молока в воду.

Я рассказываю про трех мужиков и смотрю на четвертого, который льет на сковороду мое идеальное тесто. Сметаны нет, варенье кончилось, но к блинам лучшего и не надо, чем растопленный, стекающий по рукам кусочек масла и тающие на горячем снежинки сахара.

Самс тычет в хмурое небо и говорит новое любимое слово: «Луна».

– Солнце, – поправляю я, – там сейчас солнце.

– Солнце! – с готовностью повторяет он. Хотя у него нет причины верить мне, что оно сейчас действительно – там.

У него получается: «Сёдзё!»

И муж говорит, что это по-японски – «девочка».

8 марта 2019

Фаны металла

Как говорит моя коллега, это «вин». Впервые муж горячо одобрил мою книжную добычу, которую я сама пока так и не увидела, потому что ее оставила себе почитать свекровь. Книгу про металлы (Венецкий С. И. О редких и рассеянных. Рассказы о металлах. М., Металлургия, 1980) я вообще-то заказала потому, что фигурно вырезанные «Три поросенка» стоили всего шестьдесят рублей, а в правилах этого букиниста сказано, что на заказ меньше ста одного рубля он даже не отвечает. В итоге я набрала по сотне-полторы на девятьсот и попросила свекровь сходить за заказом, благо это в нескольких домах от нее по Ленинскому проспекту. Муж сказал, что картинки не опознал, вероятно, у него было другое издание. Но что все, ведомое ему про металлы, он вовеки знает из этой любимой книги его детства.

В одной из книг этой партии я нашла гербарий. Книга про историю транспорта и, судя по дарственной надписи фломастером, была торжественно вручена в третьем классе Юленьке. Нашли что Юленьке подарить. Юленька в книге про транспорт сушила веточки.

Впрочем, вот свекровь взяла же читать про олово и железо, медь и молибден. Но это неудивительно, ведь первое, что я узнала об этой женщине, когда познакомилась с ее сыном, – она увлечена Бердяевым. Философом, чьей вечно юной и вольной мыслью болеют теперь, казалось мне, только студенты журфака.

Приходя к нам посидеть с Самсом вместо сматывающей удочки матери, свекровь неизменно оставляет большой стакан сока из свежевыжатой моркови – для сына, который забывает, и допиваю я – и кулек чего-нибудь полезного: темной муки, льняных семечек, а то вдруг и Самсу сахарную пастилу, которая ей, видимо, кажется тоже чем-то натуральным.

Свекровь любит убирать, и я застаю после нее расчищенный пол и самые непривычные компоновки игрушек в коробках, ящиках, под кроватью. Однажды она развесила за уши и хвосты мягкие игрушки – на проволоку, оставшуюся от занавески в нишевой части комнаты.

Я разглядываю этот возросший уровень игрушечных нычек и думаю, что это, пожалуй, пока единственный между нами повод к принципиальному несогласию.

Она не любит фотографироваться и каждый год напоминает сыну, чтобы не смел поздравлять ее с днем рождения, иногда крестится не в ту сторону и никогда не ест у нас дома, сколько бы времени ни пробыла.

И только от нее я слышала, как сорвавшегося с места малыша сравнили со сперматозоидом.

При жизни они с мамой не успели пообщаться. В единственный день, связавший их – на крещении Самсона, – свекрови стало душно в нашей маленькой церкви, и она вышла подышать в неизвестном направлении. А потом маме стало и вовсе не до новых контактов.

Но теперь, приглядевшись к этой единственной в нашем распоряжении бабушке, высмеивающей меня за теплолюбивость, а заодно и сына, которого растила при распахнутых окнах, но он все равно, вот видите, вырос нежным, ну прямо как его отец, о котором однажды мне вдруг удалось с ней поговорить, так что я теперь знаю о нем, кажется, больше, чем мой муж, который, сказывают, не интересовался, – приглядевшись и попривыкнув, я думаю, что они бы с моей мамой нашли общий язык.

В них обеих есть то, что не позволяет им быть пугалом старшей женщины из мифов и анекдотов.

Живой интерес не пойму даже к чему, а может, и ни к чему в особенности. Простая пытливость ума, которую я, общаясь с малышом, научилась ценить выше изощренной интеллектуальности.

Потому что это ум, которому еще столько предстоит узнать и никогда не поздно почитать детские рассказы о металлах.

20 марта 2019

Ритуал эпохи без прогулок

Уже неделю болеем дома – второй раз в жизни, первый выпал на новогодние праздники, – и с пользой: мне наконец удалось превратить в ритуал одну из самых для малыша неприятных процедур. Носочисточка, как я ее кличу ласково, шуруя по пеленальнику за пластиковой сумочкой со всем необходимым – только что подумала: а почему не нососуечка? ну хорошо хоть не соплесос, – или аспиратор, гибкая трубочка с наконечником для носика ребенка, интенсивно вертящегося вместе с орущим ртом, и кончиком противоположным, крепко зажатым между мамиными зубами, пока руки ее надежно фиксируют вершинную часть растущей индивидуальности, удерживая ее в междуречье мягких трикотажных бедер, потому что мама на индивидуальность забралась верхом, изолировав задом бунтующие конечности, держать еще и которые у мамы тупо не хватает рук.

Нет, орать и сопротивляться он меньше не стал. И, будем реалистами, не начал наконец получать удовольствие от чистого носика, тем более что мама тоже человек и в таких условиях не то что рук – сил душевных ее не хватает довести дело до конца.

Однако в напряженном драматизме сцены появилась пауза. Дыхание. Осмысленный диалог.

«Смотри, смотри, какая козИчка!» – Я потрясаю скомканной салфеткой, на которую только что выдула из трубочки кисельную кляксу, подкрашенную протарголом, каплями от насморка, в пугающую коричневу. И Самс, на миг переведя дыхание от сердитых, без слез, рыданий, отвечает с неподражаемым своим драматическим изумлением в голосе: «Бье-э-э-э?!»

Муж сказал, что это неправильно, ведь козы мемекают, а «бэ-э» говорят бараны. Но я теперь даже боюсь переучить его, потому что наслаждаюсь его придыхательным «б», и нежно блеющим «э», и мигом понимания между нами, схватившимися не на шутку.

К тому же Самс ведь выучил еще одно неправильное слово. «Козички, гоу!» – кричу я, выпуская на миг аспиратор, но не слезая с ребенка, и театрально указую перстом на дверь. Самс улыбается и повторяет: гоу! Я спохватилась было переучить его на русское «вон!» – но с ним не то, Шишков, прости.

Гонять козичек – ритуал пополнил домашнюю фразеологию. Дошло до того, что Самс стал откликаться: «Бье-э-э-э!» – на слово «сопли», брошенное в моих вечерних отчетах вернувшемуся с работы мужу.

Ритуал – одно из главных методических слов, которые молодая мать узнает из пособий на сайтах. Ритуалом ребенка требуется обеспечить, как молоком. Как золотом Мидаса, под руками матери ритуалом должно становиться все: еда, сон, прогулки, переодевания, купания. Ребенка должно зациклить. Запаять в режим. Закрутить в колесе.

Помню, какое облегчение я испытала, услышав на онлайн-курсе психолога Карины Рихтер, что режим – это не расписание, а ритм. Вдох и выдох. Напряжение – расслабление. Вместе – врозь. Чтение – вольно, скачи.

У меня и с этим некрепко. То зависну в смартфоне, так что ребенок быстро выучивает ключевое мамино слово «щас», которое еще мою маму смешило и злило, и вдруг больно кусает в руку, чтобы я наконец подняла на него круглые от возмущения глаза. То, наоборот, рвусь конструировать, тащу краски, набираю книг и принимаюсь за сказку особенно сладким голосом – и тут же громко негодую, что ему прямо сейчас ну не надо, и без меня хорошо, да и вот же машинка, недавно подросшая в слогах и ставшая из маленькой юркой «зьз-з-зи» – быстроходной «зьз-зикой».

Но с режимом трудно особенно. С юности я знала себя как человека надежного, исполнительного и четкого и даже поставила в свое время эксперимент по раскачке спонтанности: заставляла себя жить в ногу с людьми, пугавшими прыгливостью решений. И только в отпуске по уходу за ребенком поняла, как преуспела в растяжке ригидности.

Наши утра проходят под мотивчик зарядки и творожка, который я завожу, свешиваясь какой придется конечностью с кровати, и продолжаю напевать, когда перебираю рассыпанные книги, уношу недопитые стаканы с пеленальника, подсыпаю в мессенджер гыгыки и сердечки, ищу за контейнерами с игрушками так пока и не прирученный горшок. Подступает время каши – и я спохватываюсь, что творожок нетронут, а ребенок не одет толком и возится на свалке конструкторов в платьице хемуля – маечке на большого, купленной в магазине распродаж из-за принта с парой ежей, вызвавшего сложное ностальгическое чувство ввиду разной размерности ежей, похожих на малыша и маму, которую я в последние годы звала ежом. Десять раз пригрозив, что уже иду варить кашку, я мечтаю, как, может быть, наконец высунем нос погулять, но подрезает дневной сон, и кашка скормлена термосу. Весь вечер после сна я варю щи, вклинивая нарезку, терку и жарку между актами укрепления привязанности, которые могли бы быть игрой и в радость, если бы мне так не хотелось скорей отделаться от игры, чтобы скорей отделаться от готовки, чтобы наконец уделить полное внимание ребенку. Когда я наконец выдыхаю: ну, все – «се», – тут же повторяет Самс второе мамино ключевое слово, – конструктор щи собран! – и намереваюсь распростереться к сыну всей душой, в двери вдруг скребется, и Самс пулей несется обнимать папу во весь свой рост – за колени. Я говорю мужу, как рада, что он пришел, снова пропадая в смартфоне, ноуте, форуме, заметках, мессенджере, онлайн-магазине, а когда выныриваю, он говорит, что все уже рассказал, чай в заварнике остыл и ему пора сыграть бой-другой перед сном. К полуночи я застаю себя в сетованиях на то, что Самс опять порывается сбежать и натопать соседке по голове, требованиях к мужу подержать его секундочку, пока я почищу, намажу, переменю, проверю, – и, твердо решив, что уж завтра точно уложим раньше и наконец продолжим смотреть тот фильм, я валюсь в сон, успев вяло спохватиться, что забыла вклиниться щеткой Самсу в крепко сжатые зубы.

Психолог Эда Ле Шан писала, что дети бывают двух типов: кто знает, что им надо, и потому не нуждается в жестком режиме, и тех, кто не слышит себя и потому пропадет, если вовремя не построить. Эволюция наделила Самса компенсаторным механизмом, который включился на этой домашней неделе, пока болели. Говорили: раз не спит, значит, надо сильней его угулять. Но вот не гуляет совсем, а отъезжает по часам, да так четко, что и маму завел на после восьми, будто будильник, в котором я написала: «Пора укладывать!» – и только смешила мужа, когда он срабатывал на перегонах метро, в гостях и посреди вечерней беготни.

На радостях муж даже починил единственный элемент нашего ритуала засыпания – лампу из светящихся нитей, которые Самс собирает в пучок и треплет, пока я зевучим тоном зачитываю набор заученных потешек про заряницу, дрему, кота ли кота, журавлей мохноногих и маменьку за ставенкой, после чего теряю терпение, гашу лохматую лампу и хватаю Самса, успевшего только пискнуть: «Сися!»

Режим явился сам собой, как осложнение к простуде, так что в один из этих дней я в ропоте потрясаю руками за спиной мужа, бережно доставляющего Самса в кровать с ярко освещенной кухни, где тот уснул, как по часам, после восьми прямо на папином животе, не дождавшись, пока мама запустит подготовительные церемонии.

Я прочла два давно отложенных романа, и мы посмотрели первую часть второй трилогии «Звездных войн».

Режим явился, да, но ритуал для меня остался тем, что скрепляет не дни, а людей. Ритуал про общение – не про быт. Ритуал и есть сухой остаток общения, скорлупа райской птицы, остов большого пути.

Мы прожили с тобой тридцать пять лет! – топырила я на маму глаза и чувствовала, как много нарощено за эти годы плотного общения. Эволюция любви оставляет скелеты для раскопок, и сами мы ползем все неповоротливее, будто на ходу каменея, оседая в своем прошлом, не в силах шевельнуться навстречу будущему. Ритуал – дом улитки, в нем сохранно так, что не отцепишься. Через тридцать пять лет общения мы обнаруживаем, что соприкасаемся панцирями. Сквозь ритуал не пробиться: однажды найдя безопасные роли и удобный тон, мы придерживаемся игрового договора и, пока не приперло, не высовываем себя настоящих.

Ритуал и означает – распределение ролей, подбор тона. Ритуал – искусственный климат, налаженная температура контакта.

Чему, ну скажите, чему и для чего учу я ребенка, твердя ему на нашем с мамой ритуальном языке: «На попоцка, сначала сядь на попоцка, главное в нашем деле, ты же знаешь, – сесть на попоцка», когда он потянулся из кровати к бутылке с водой. Спору нет, сидя пить устойчивей, да и мне удобней держать ладонь под его подбородком, чтобы не закапал бодик. Но суть моего заклинания не в этом – оно про то, что в мире все должно делаться чинно, неспешно, по порядку, то есть так, как ничто и никогда не делается мной. Это не воспитание, это ритуал, которым я теперь наслаждаюсь всякий раз, стоит Самсу в ожидании питья уверенно – и не с первой попытки удобно – усесться на кровати, приговаривая: «По-па!»

Ритуал торжества гармонии проводится без отрыва от культа хаоса. Самс воздевает руки и благоговейно прикрывает ладонями глаза, после того как несколько раз ткнет в туалетный коврик. Что-то чудится ему там, похожее на картинки с раскопками, которые нет-нет да и всунут веселые детские иллюстраторы в книжки про машинки, тракторы и поезда: остовы, черепа. Не скрою: ритуально – и с удовольствием – пугаться ископаемых Самса научила я. А вот кто надоумил меня при виде озорного макабра восклицать с надрывным трепетанием в голосе: «Нет-нет, зачем ты мне это показал, закрой, ты же знаешь, мама боится!» – тот пусть и накопает воспитательный смысл этого ритуала.

А вот новое, обострившееся незадолго до того, как свалились с ОРВИ, в гостях, за холодильником на чужой кухне, где Самс скрывается бесшумно, чтобы вопить – взывать, не двигаясь с места, не выглядывая посмотреть, услышан ли, дожидаясь, пока наконец соображу, чего это он, будто и ходить еще не умеет, застрял и никак не выберется из угла. Нет сомнений, тут виноваты ручки, те самые ручки, которыми малыш картинно тянется к маме, да только дело опять не в том, что ему до мамы дело. Он уже умеет и внятно позвать, и сам подойти, и, как сказано выше, укусить, но он вопит и тянет ручки, потому что ему нужно подтверждение: она услышит, она придет, она не оставит.

Это ритуал, и ручки в нем – чисто постановочная деталь. Дома Самс за неимением свободного угла у холодильника скрывается вопить и хныкать за бортиком своей кроватки, в которой никогда не спит. Я тоже хнычу – поначалу – и даже сержусь: ну вот куда ты опять, у меня горит, льется, стынет, не пойду, не хочу, не буду, но он остается глух, недвижим и громогласен, так что я все бросаю и вхожу наконец в комнату с ритуальным вопросом: «А ручки, ручки ты к маме тянул?»

Во-от, тянул – значит, мама точно придет!

И уж он тянет, тянет их так, что плечами зажимает уши, тянет именно что картинно, растопырив пальцы и уже готовясь всем телом упасть в мои спасительные объятия.

Ручки – наш условленный код, и, когда муж некстати подгребает Самса в «темную» под одеяло, тот вопит и снова тянет ручки ко мне, а я решительно говорю мужу, что все: ручки протянул – значит, мамин, забираю.

Муж, впрочем, тоже знает толк в ритуальных подходах к ребенку. Как-то в разгар не самого удавшегося укладывания я жалуюсь ему, что Самс бузит, а я ведь его обнимаю. «Это тебе кажется, что обнимаешь, – подумав, объяснил он. – А ты не обнимаешь, ты прибираешь». Мужнино любимое слово – «прибрать», и любимый ритуал: чуть Самс выйдет из себя, муж гудит: «Ну иди сюда» или: «Пора тебя прибрать», и Самс оказывается в ласковом и тугом, удавьем кольце длинных, очень спокойных рук. «Ну и в чем разница?» – продолжаю возмущаться я, что меня отвергли: привыкла, что Самс вырывается только из папиных объятий. И муж продолжает объяснять: «Обнять – это когда он хочет. А когда не хочет – это прибрать».

Когда ребенок не хочет, надо его отвлечь. Золотое правило, которого я придерживаюсь особенно прилежно, когда тащу его через полветки метро за библиграфической сладостью. Но дома, за столом, он меня опередил. Ведь это он сам придумал ритуал перекладывания, без которого долгое время нельзя было Самса поймать ни на ложку с кашей, ни на вилку с котлетой. Стоило как-то раз зазеваться маме и заваляться ложке, и каша сделала первый шаг за порог колыбельной тарелки. «Только не на стол!» – вскрикнула я, мгновенно подсовывая под кашный ковш блюдце, и розетку, и еще, помельче. Так и повелось: перед Самсом ставилось блюдце и пара розеток и говорилось не «ну, давай кушать», а «ну, давай перекладывать». Пока Самс играл сам с собой в трех медведей, каша в самой маленькой посудине как раз остывала и можно было наконец вспомнить, что я-то знаю, что мы с ним сели все-таки поесть.

Про то, что между блюдечками положено было все это время сновать карманным машинкам, думаю, и говорить не стоит.

Над кашей я впервые замечаю и обновление другого ритуала, хотя сначала по известной материнской доверчивости приняла было потянувшееся ко мне Самсье лицо за признак небывалого к каше аппетита. Надо же, думаю, только что зажевал ложечку, а уже тянется, и обрадованно пихнула опять полную в рот. На том конце провода послание приняли, расписались, но почему-то продолжали томительно дозваниваться. Лицо тянулось настойчиво, и тут меня, по известной материнской находчивости, осенило: поцеловать! Это он тянется, чтобы поцеловали, потому что я сказала, какой он молодец, как хорошо кушает. Только раньше при слове «молодец» Самс принимался, подученный несдержанной мамой, хлопать самому себе. Теперь же он немо и неумолимо тянется всем собой, стоит услышать одобрительный тон.

Муж стесняется целовать и сначала легонько бодает Самса в лоб, и тот тянется перецеловываться ко мне, хотя не мог не понять этот тайный, и тоже ритуальный, язык любви, которому он научился не у мужа, а у своей прабабушки. Это прабабушка виновата в том, что Самс, разглядев на горке милую девочку, клонится приветливо ее боднуть. Он думает, так принято. Ничего, Питер Пэн так и вовсе называл поцелуем наперсток.

«Мягкую маму, – воркую я, заговаривая Самсье подсознательное, – садись на мягкую маму», и он удобно, как во флипе на космодром, устраивается на моих ногах, свернутых турецким кренделем, а я уже раскрываю перед нами книжку. «Мама мягкая, мама удобная», – забрасываю я Самса беспроводными телеграммами, которые хочу чтоб развернул когда-нибудь и вспомнил меня такой. Это ритуальное творение детства вышло мне боком вчера, когда Самсу приспичило самостоятельно выбрать себе что-нибудь новенькое с полки малышовой прозы, самые короткие образцы которой нам еще бывают великоваты, – картинно поерзав, он удобно устраивался на мне каждые полминуты: бросок к шкафу – новая книга – мягкая мама – первая же из открывшихся страниц – все, не то, снова бросок. Я взмолилась, что не могу читать ему с такой скоростью, и трепетала, что муж решит, будто я опять набрала обнов в букинистическом – по выросшей на столике стопке.

Как долго нам не давалось слово «да», зато как ловко прижилось слово «нет» – короткое «ньне» с показным наклоном головы, которое и муж превосходно научился выговаривать по-Самсьи. Это такое выговаривание, которое пресекает мамины надежды извернуться и как-нибудь втюхать то, что Самсом уже отправлено в бан. Это «ньне» ритуальное, односложный слоган самоопределения личности, и его хватает, чтобы завести с Самсом долгую беседу: «Ну, будем кашку кушать?» – «Ньне!» – «А будем машинки гонять?» – «Ньне!» Все равно, что ты спросишь, он будет делать вид, что сначала подумает, но откажет со всей определенностью и вскоре непритворно разулыбается. Его веселит сама возможность сказать миру «ньне».

Право на ритуальное «нет» есть и у мамы. Каким-то образом Самс отличает его от обычного, нудного, и лицо его озаряется ямочками, когда я говорю: «Ну нет, ну не дам сису» – или демонстративно поворачиваюсь к нему спиной, будто мне и дела нет, что он только и ждет, когда я двинусь к нему, чтобы тут же кинуться от меня. С точки зрения воспитания стратегия неверна: игровое «нет» только путает границы, но, вот удивительно, Самса не сбивает с толку. Он упражняется в удержании границ потом, когда я заведу другую игру, вроде той, что в модной детской книге про «не давайте голубю водить автобус»: буду раз за разом напрашиваться на его ритуальное «ньне», перечисляя все места, которые хочу у него поцеловать, но не смея трогать, пока не долистаю наконец до благосклонного молчания в ответ.

Куда грознее и резче, чем «нет», я умею произносить другое слово, которым насмешила в гостях двух более опытных мам: «Стоп, Самс, думай!» Нет ничего смешнее слова «думай», сказанного малышу в крайнюю минуту. Конечно, ведь оно тоже ритуальное, и магия его берет начало в истоках моей жизни, когда моя собственная мама окрикивала, не сдержавшись: «Ну у тебя мозги хоть есть?» – «Есть, – тоненько, но твердо отвечали ей и тянулись недотягивающейся рукой к макушке, – вот здесь!» Так и я теперь, стоит Самсу переборщить с тем, что я в рифму прозвала «попрыгамсами», привожу его в чувство грозным и резким: «Самс, где у тебя мозги?» И когда он неуверенно нащупывает лоб, вопрошаю снова: «Ну и зачем они тебе?» – «Ду!» – твердо отвечает он выученный урок и смотрит мимо меня без единой мысли в глазах. – «Ну раз «ду», вот и думай».

Но, как в анекдоте, думай не думай, а человеком ни станешь, пока пальму не потрясешь. Я пожаловалась на жесткость ритуала, который встраивается фильтром в контакт, но в наш еще только второй год наблюдаю, как ритуалы не прирастают хитином, а отваливаются. За эту неделю без прогулок и событий, наполовину прохныканную, я должна была озвереть от рутинности нашего общения, но открыла в нем столько нового, что приходится записывать, чтобы переварить.

Я часто рассказываю, как он тычет пальцем, и вдруг замечаю, что ничего не тычет, а гибкой кистью будто с вышины направляет пальчик, еще и замирающий перед тем как метко и нежно, будто акупунктурную точку на ушке, тронуть запрошенную мной картинку.

Я записала про перекладывание и ритуальное «ньне» и вдруг впервые услышала вожделенное «да!» в ответ на предложенную кашу, и мы несколько раз кряду поели на столе с перекрытым дорожным движением.

Я всегда бешусь, когда он без объявления войны сбрасывает конструктор и книги: и то, и другое в разных смыслах мне крайне трудно бывает собирать – и вдруг осознаю, что из себя и из игры он выходит вслед за мной: стоит мне, обрадовавшись, что процесс налажен и пошел, переключиться на собственные забавы.

Уже иссякли домашние шуточки по поводу того, что Самс видит только «зьзики» даже в книжке не про машинки, как вдруг он заставляет меня трижды за вечер прочесть ему «Человека рассеянного» и «Мойдодыра» в карманной книжечке с внезапно четко сработавшими иллюстрациями Каневского.

Я помню, как когда-то успела удивиться, что навык возить машинку рукой, воспетый в одном из любимых у нас стихотворений Маши Рупасовой, дается малышу не сразу. Он учится возить, потом катать, стремительно переползая в одном движении с ней, и только месяцами позже – катнуть, придать движение и отпустить и бежать за ней, заливаясь восторгом. И вот я вижу, как Самс вышел на уровень четвертый: не катая, не ползая, не хохоча, аккуратно, встык и по росту он выстраивает свои машинки в парадный трэффик-джэм. И я чувствую, что в этом наконец могу полностью разделить его увлеченность: в детстве и я выстраивала в длинный, от порога комнаты до порога балкона, ряд свои игрушки-фигурки, пластмассовые, резиновые, выстраивала по росту, как ставили нас у балетного станка в студии, куда мама до школы водила меня, как мне казалось, за тридевять земель, а в последний ее год выяснилось, что поближе, на Ленинский проспект, где в это время рос и тоже еще не ходил в школу мой муж. Фигурок у меня было куда больше, чем пока у Самса машинок, – огромная белая пластмассовая корзина.

Мы освоили фломастеры, которые я купила на последние сто рублей из наличных, щедро выданных мне мужем для закупок мяса на весь Великий пост. Я читала раньше, что в рисовании самое важное – первый этап каляк-маляк, которые ни в коем случае нельзя пытаться сразу переделать в миметичное изображение. Но не могла дождаться, когда же он начнет малевать. И вдруг с этими фломиками дело пошло, так что мы изрисовали ноги и простыню, потому что я на радостях боялась, переменив позу, спугнуть его новый интерес.

Он пополнил словарь машинок. К комично созвучным, а все же отчетливо разным «тэка» и «тэко» (бетономешалка и каток) прибавилась новая пара звуковых близнецов: «пся» и «бзе» (самосвал и, совсем неожиданно, автобус). Начал четко, до последней, долго не дававшейся, буквы, выговаривать «дай», звать кашку «ка». Он велит подбавить в творожок фруктового пюре: «прэ!» – будто командует: «пли!» А когда дочищаем в носу «козичек», повторяет за мной: «Всё!» – таким тоном, будто ничего плохого в жизни больше никогда не будет. Когда я сетую: «Ну ты же опять, опять каки не в горшочек, ну что же это такое, а, Са-а-амс!» – он почти до последней буквы повторяет свое имя: «Са-а-ам!» И я тут же перестаю сетовать и принимаюсь восхищаться.

Он впервые сам поднял руки, заслышав припев Красной Шапочки про «горы такой вышины», завел моду дзинькать пальцем по моей груди и придумал первую метафору, назвав ножницы «гАга» – крокодилом.

Все это вдруг напомнило мне девичью пугалку школьной поры: мол, вот выходит девушка замуж невинной и на всю жизнь обучается в сексе тому, что ей покажет муж.

Оставим ржевские домыслы о том, где молодая жена может добыть себе дополнительное образование. Меня забавляет – и немного злит – другое: вот это убеждение, что человек – абсолютно программируемая, запаянная в круг повторений система. Что не дольешь – не выпьешь. Не научишь – не поймет. Не впихнешь – так и будет ходить пустоголовым.

Теперь-то я вижу, что человек меняется не извне. Ширится изнутри. Напирает на мир, которому вдруг теснит в груди и хочется чуть, на йоту, на одного малыша переменить форму, чтобы снова стало просторно и хорошо.

Неделя без прогулок и событий – достаточный срок, чтобы вырастить человека. И на контрасте остро пожалеть, что сама только шире расположилась в панцире привычек.

Со взрослыми работают только меры отсечения. Но я своего времени без прогулок и событий избегаю. Великий пост начался словно не для меня, и я молюсь, чтобы Бог избавил меня от хитиновой корки пристрастий, но только не через то, не через это, только тут не трогай, тут слишком было бы больно или особенно сильно хочется.

Если и есть затвердевающему дереву шанс не усохнуть и не быть спилену, а подрасти и напиться новой весной, то он в том, чтобы жить как росток.

Которого прет изнутри, распирает в вышину сила каждой минуты, выраженная в миллиметрах бесперебойного движения к еще немного продвинутой версии себя.

20 марта 2019

Ночная жара

Списала бы на температуру, но она как раз в этот вечер спала. Зато не спали мы, потому что ребенок устроил нам одну из тех ночей, которые можно ему потом предъявить: я, мол, для тебя ночей недосыпала, а ты… Хотя предъявить хотелось уже сейчас, когда он требовал напиться – и не пил, а точнее, падал ничком и едва ли не рвал под собой простыню всякий раз, когда мы подносили требуемое, чем бы оно ни было.

То есть поначалу я еще соблюдала приличия и нашла в себе силы заявить, что нет, вот именно апельсиновый сок допивает мама, а он его не получит: аллергия и кисло слишком для того, кто за весь день не проглотил ни ложки. Проглотил было, вернее, а оно обратно просится. Но вскоре стало жарче, и я согласилась сначала на немного апельсинового в яблочный, потом на апельсиновый в отдельный стаканчик, потом на апельсиновый в тот стаканчик, где был яблочный, потом на яблочный новый, потом на яблочный недопитый, но с новой трубочкой, потом на трубочку в литрушке воды, потом на обрызгивание из литрушки. Затормозила только, когда муж предложил доставить Самса под душ и облить водой снаружи, раз отказывается принимать внутрь.

Вспомнился совет: любить и поить, – продвинутого доктора Катасонова, не считающего нужным лечить ОРВИ. Вспомнились пугалки про обезвоживание, и я судорожно, как в доисторическую эпоху налаживания ГВ, взялась считать пописы. В интернете писали, что, если меньше трех за сутки, кранты.

К этому моменту Самс ревел и кувыркался от вида любого из предложенных спасительных средств уже больше часа, а на часах было больше двух.

Насморк от аллергии, которым мы промучились всю неделю впритык к тому дню, когда Самс поймал вирус – точнее, наоборот, вирус поймал Самса, – как раз прошел, но убаюкивающая магия груди теперь успешно отражалась самим убаюкиваемым, нервно требующим: «дру!» – то есть «другую!» – какую бы из грудей ему ни предложили и как бы его ни переложили. Я поняла, что заработала невроз, когда заранее тосковала и дергалась, поднося себя к нему, а он, метнувшись вроде бы взять, опять изгибался и ревел. В немилости была и литрушка «Шишкин лес», исправно служившая нам поилкой многие дни. Не стану и пытаться считать, сколько раз Самс отдавал команду: «Псим! Давда!» – «Пить! Вода!» – хватал литрушку, залезал на меня с ногами, чтобы «попа», чтобы усидчиво, как мной приучен и привык, и тут же скатывался долой, отшвыривал «давду» и горестно оплакивал утраченный «псим», как примерещившийся оазис.

И тут меня осенило – и даже немного обидело, что муж не пришел в такой же восторг от моей идеи. Крутя в голове температуру, поилку, обезвоживание, докторов, я добралась по мосткам ассоциаций до упаковки клубничного «Нурофена», к которой приложен шприц.

Ну не шприц, а поршень, но я бы назвала его шприцем в память о шприце без иглы, которым Самса вот так же докармливали в роддоме.

Я запрещаю мужу произносить заговоренное слово «псим» и предлагаю Самсу не воды, а лекарства. И скоро получаю возможность отвлеченно поразмышлять над оправданностью некоторого насилия в отношении ребенка, которому впихнуть шприц в ревущий рот удалось только в четыре руки, зато, едва впихнули, он стих и зачмокал. А я забегала взад-вперед к стакану воды и обратно на кровать, приговаривая: «Лекарство, лекарство, всего лишь лекарство».

Муж боялся, как бы Самс его не обмочил – при температуре велят снимать памперсы. И дернуло же меня утром поправить под ребенком простыню-непромокашку. Самс проснулся к бою, будто не засыпал. И тут я поняла, почему не радовался со мной муж накануне.

Я могу гордиться своим ноу-хау: Самс наотрез отказывается пить любым из прежних способов.

Не знаю, хау долго это продлится. Скажу только, что у нашего сегодняшнего положения вижу два достоинства.

Первое – я не знала еще Самса таким нежно и долго никнущим ко мне, как в эти дни, и теперь понимаю, что у мужчин переизбыток нежности – вроде вируса.

Второе – он столько спит, что я за сутки прочла и отредактировала небольшой роман, а за другие сутки – дописала пять текстов и поняла, что переизбыток нежности у матери – вроде сертификата об окончании полноценной творческой работы.

8 мая 2019

Коронная маечка

Муж показал мне картинку с Тоторо и гнусно захихикал. Я картинку запомнила, умилившись: ну надо же, моему мужу понравилась картинка Тоторо с зонтиками! «Этот суровый и неприступный с виду человек в глубине души скрывает нежного ребенка, которому нравятся такие детские, невинные и светлые образы, как Тоторо с зонтиками!» – подумала бы я наверняка, если бы к нужному, по календарю подступающему дню не начала изводиться: Тоторо с зонтиками как в котобус канул. Гуглила и так, и этак, наконец зашла в знакомый онлайн-магазин принтов и принялась рыться во всех Тоторо для нежных душой и с улучшенной тканью за доплату. И вдруг узнала: вот он, с зонтиками, мечта мужа, только называется иначе.

«Тоторо на троне». А трон тот самый, что выставлен в холле кинотеатра «Октябрь» по поводу мировой премьеры последнего сезона «Игры престолов». А кинотеатр тот самый, где сейчас ведутся последние приготовления к запуску очередного ММКФ, в инженерной службе которого муж проводит отпуск от основной работы.

В общем, одним семейным анекдотом больше, не считая истории, как Самс именно в этот день первый раз оказался на Арбате и залез в сухой фонтан, как нас едва не обобрал за фотосессию Кабан, но Конь, в копыте пряча телефон, сказал: «Двухсотки с них хватит», как мне, чревоугоднице, принесли четыре чебурека, а муж-агностик взял из постного меню, как в медовом пиве плавало бревно корицы, а Самс залезал на чужие диваны, откуда говорили ему по-английски и по-женски: «Если что, мы не против», как французы заходили во ВкусВилл, а мы втроем качались на качелях у лавок букинистов, на которые я запретила себе смотреть, как Самс рыдал, что кончился переход на Театральной и прут его опять в коляску, как мне казалось переулками, что я в Питере или за границей, хотя муж досадовал, что мы никак не вырулим подальше от Нового Арбата, как он запретил мне писать телегу про этот день, и я не пишу, я никогда не пишу, если меня просят не писать, я только про маечку с Тоторо, про Тоторо с зонтиками, про маечку – имею право: выстрадано.

15 апреля 2019

Правила речи

Я говорю: «Скажи “спасибо”!»

И он без запинки ответил: «Дай!»

Против логики, диалог состоялся. Как незнайкина рифма «селедка». Человек нашел остроумный выход из ситуации, когда просят отозваться, а он стеснен в словах.

Мы ведь так ждем этого. «Мама» дается легко, а вот над «папой» и «бабой» бьемся всей семьей. Потом куколка кивает – или, наоборот, качает головой, и я бесконечно кручу самую элементарную схему диалога, не дальше первой страницы учебника: говорю что угодно, лишь бы он знай себе выбирал «да» или «нет». В итоге Самсье «не» перенимает муж, а ребенок к двум годам произносит «да» как «дай», даже если я предлагаю пойти к качелям или почитать книжку.

Но это лишь отклики, гулкое эхо стены, в которую я стучу мячом, для разнообразия представляя, что беспокоюсь, как бы она меня сейчас не обыграла. Я так спешу с ним заговорить, что имитирую диалог, то и дело предлагая, рассказывая, поясняя, уточняя, восхищенно вопя. Я будто записываю малыша на диктофон: он существует, пока в виду у меня, а выпадая из внимания – выпадает из сознания. Неслучайно и после нам кажется, будто нас каждого по двое: один несется не разбирая дороги, другой отчетливо поясняет, что это он радуется окрепшей способности перебирать ножками без поддержки.

Потом включается подражание и приходит пора заводить словарик обычных слов. В семье начинается лингвистическая лихорадка: слова мутит, трясет и крутит, – но кажется, что это мы всю жизнь прожили в кривом зазеркалье, из которого нам наконец показали единственно верный выход в один-два слога. Муж подруги, врач, ругается, чтобы я не смела отвечать ребенку на его коверканном языке, но я не могу отказать себе в удовольствии посмаковать точность и лаконичность слова «псум», когда предлагаю ребенку еще супа, а муж улыбается во всю пасть, когда, завидев зубастое с ногами, тычет пальцем в экран: «Гага!» («крокодил»), а зубастым с плавниками – в ребенка: «Самс, а вот кука!» («акула», купленная в плюшевом отделе «Икеа»). И я не знаю слова доходчивей сигнального рева «Пау!», который Самс, растянувшись на земле, выбрасывает в небо, не жалуясь, а словно искренне удивляясь. А когда он называет игры в деревянной головоломке «бруй», я очарованно признаюсь мужу, что хочу выучить этот новый язык.

Между тем из нашего языка в год и десять Самс выучил и полномерно, от маковки до кончика хвоста, умеет обнять губами два слова: «по-па» и «ка-мень». Слова-междометия: «ай», «мама» и «сися» не в счет.

Король говорит, но дирижирует королева-мать. Наверное, этот тонкий перешеечек между попискиванием и речью – уникальный момент, когда ребенок слушает без разбору, что ему говорят, едва ли не в самом деле заглядывая в рот родителям. Мы думаем, что учим его говорить, но он пока учится выговаривать. Звучать, а не высказываться. Показывать и называть, а не повелевать быть.

В этот золотой век от полутора, когда набрался разума, до, говорят, двух с половиной – трех, когда впервые заживет своим умом, малыш рад помогать. Подтаскивать, потереть, покрутить. Когда я, уже представляя страшное, озираюсь в поисках гвоздика от сборной деревянной игрушки, муж как ни в чем не бывало сообщает мне, что Самс ему этот гвоздь уже приносил. А когда я ругаюсь, что вот исчеркал фломастером пол, и требую принести тряпку – скорее в качестве дисциплинарного взыскания, чем помощи, – он вдруг без лишних слов с моей стороны принимается помогать: приносит и сразу трет, да еще так рьяно, линолеум под только что оставленными темными узорами. «Смотри, что ты наделал!» – восклицаю я городу и миру, и он, склонившись в послушном внимании, вперяет взор в то, чего явно не видит – не опознает как повод к моему громокипящему отчаянию.

Подходящее время, чтобы прокачать самооценку матери на жизнь вперед. Я окрикиваю: «Стой!» – и он замирает. Я макаю печенье в чай, и он тянется макнуть в мою кружку свой обломочек, а потом долго вертит его, приноравливаясь куснуть, где не подмочило. Ему совсем не требуется размягчать печенье, но хочется сделать, как я.

Поэтому я воспринимаю как должное – задолженное мной по счету в небесной канцелярии – тот факт, что в гневе и разочаровании Самс расшвыривает машинки, кубики, книжки, фишки. Побрасывал он и раньше, но, кажется, только из любопытства. Хорошо помню, как стрельнуло: а вот не стоило так при ребенке, когда я, разозлившись, что он безмятежно, а значит, в моих глазах безосновательно, столкнул со стола блюдце – последнюю деталь из набора с овцой, купленного для меня подругой и несколько месяцев прослужившего любимой чайной парой для моей мамы, пока та еще сохраняла силы посидеть за накрытым столом, как всегда, говорила, хотела, но редко делала, – когда я, разозлившись, собрала осколки да и толкнула в сердцах, повалив, наш легкий кормительный стульчик.

Я ловлю себя на том, что злюсь на ребенка именно тогда, когда он неуязвим для моей досады и печали. Разбитое блюдце, потерянный колпачок от нового фломастера, опрокинутая крупа, нытье под руку – в иные моменты хватает сил прореагировать с высоты роста, опыта и родительского авторитета. Потому что этого правда мало, чтобы вывести взрослого человека из себя. Выбивает другое – когда за крупой встает гора несделанного, а время подтекает, и я опять не успеваю ни почитать, ни поиграть с ребенком, словно мне не дали вольную и я волоку свою барщину, заодно вспахивая пустые поля потерь, в которые колпачок от фломастера падает, будто последняя сухая капля. Я увязаю все глубже, а ребенок уже соскочил, переключился и вот ведь нашел, что еще опрокинуть, развинтить, рассыпать, забросить за диван. «Зачем это, Самс? – холодно и спокойно начинаю я, чувствуя, что нарочно притормаживаю себя перед тем, как взорваться негодованием. – Зачем? Чтобы у мамы было побольше работы и она поменьше с тобой играла?»

Диалог сбоит, собеседник листает куцые образцы в учебнике и не находит подходящей реплики. Что я, в самом деле, хочу услышать? Что ему так же больно и стыдно за потерянный колпачок, как мне? Но ведь это я спустила очередной заработок на книги и развивашки, и это мне больно и стыдно, что я не могу схватить себя за руку так же легко, как его, тычащего ложкой в накренившуюся пиалу с семечками.

В золотом веке последнего слияния, когда малыш уже достаточно самостоятелен, чтобы казаться соучастником, но еще не настолько самосознателен, чтобы стать супротивником, слышатся эти первые гудки аварийных сирен. Обрыв контакта – это не когда другой меня не слушает. А когда я хочу, чтобы он слушал только меня.

Блаженная пора диалогов из ничего подходит к концу, стоит подросшему собеседнику перехватить инициативу. Некоторые игры перерастаешь, что тут поделать, и однажды Самс был комично отвергнут говорящим плакатом «Домашние животные». «Ну вот, – заявил электронный друг, привинченный к двери в комнату, впервые зафиксировав много правильных ответов подряд, – ну вот ты и узнал все про домашних животных, молодец, пока!» – и выключился автоматом.

Что-то незримо выключается и во мне, едва уловлю частоту правильных попаданий. То есть сначала кажется, что не выключилось, а напротив, разогналось.

Вдруг он подходит к входной двери, стучит и призывает: «Папа!» – и на мой удивленный вопрос поясняет: «Ту-ту!» А это я накрутила его ожидание, что только папа, который, надо сказать, сам и купил нам эти подержанные, засыпающие на половине подъема паровозики, сможет их снова завести, – вот он и отправился требовать обещанное к порталу материализации взрослых.

Вдруг он метко бросается словечком из какое-то время любимой книги Насти Орловой с рефреном «уплываем мимо, мимо…» – так и говорит: «мимо», когда я открываю и никак не могу открыть бутылку соуса.

Вдруг он напоминает мне старую семейную байку о моей бабушке, которая вбежала домой и принялась гневно метаться в поисках палки: хотела немедленно отомстить барану, напавшему на слишком близко подкравшуюся к нему коляску с внучкой, что внучкой постарше было воспринято в следующих выражениях: «А баба Ила туда побежала, сюда побежала – как дула», – и я чувствую себя нимало не разумней бабушки, когда мечусь по кухне даже без экзотического барана в анамнезе и слышу от Самса: «туда, сюда».

Вдруг он становится разборчивым и, так и не дозволив снять себя с груди к году и девяти месяцам, выбирает между моими левой и правой, командуя: «дру!» – то есть «давай другую». Доставучее словечко, означающее, что вот я должна все бросить: плеер в одном ухе, приятно приталенное одеяло и ребенка, горячей грелкой баюкающего мне живот и бедра, и передвинуться, и перетащить за собой его, цепляющегося уже длинненькими ногами, и перезагрузиться в горячую дрему на новом боку. Это «дру» пополняет семейный фольклор, понимаю я, когда муж приглушенной и тишком обнимающей ночью, в опасной близости от раскинувшегося поперек моей половины кровати Самса хватает меня и перебрасывает через себя, хихикая: «Дру!»

В метро, будто регрессируя одним словом в раннее младенчество, Самс принимается требовать: «Си-ся! си-ся!» И на мое возмущенное: «И что?» – сам себе обещает: «До-ма». На прогулке, узнав от меня, что крапива кусается, причисляет ее к крокодилам: «Ам!»

Когда я ночью склоняюсь над ним с лисьим воркованием: «Как ты славно пищишь!» – потому что он, конечно, не пищит, а ревет, я вдруг слышу ответный ход воображения: «Пи-пи-пи!» – и изумляюсь, что он распознал и развил мою игру.

Зато я невпопад раздражаюсь, когда слышу назойливый позывной: «Си-ся!» – и принимаюсь нервно объяснять, что мне еще начистить и нарезать, ты же хочешь свой «псум», вот и нечего лезть под руку, которая по локоть в обрезках сосисок, шинкуемых пачками в гороховый суп, – я демонстрирую ему еще упакованную сосиску и тут только понимаю, что от меня ничего не требовали, кроме того, чтобы подтвердить: это сосиска – «сися», временно выговариваемая так же, как его главный сигнал тревоги.

Протопризнаки речи разгоняют мою говорливость на пределе инерции, и я по любому поводу: отвлекая, утешая, объясняя, забивая паузы, скучая, веселясь и тоскуя, требую повторять, называть, проговаривать и уже не удивляюсь, что время от времени вместо послушного отзвука слышу: «Не!»

За полшага до речи запускается то, чего ради человека всей семьей тянули за язык. С нами впервые это происходит без слов.

Дорвавшись со всей Москвой до тепла и солнца, апрельским утром Самс срывается с места в карьер, пока я не сразу ставлю коляску на тормоз у детской поликлиники, куда мы с переменным постоянством ходим в бассейн. Я уже приучена к тому, что он знает, где тут свернуть, и обычно подтягивает меня, то и дело выглядывая из заветного проема. И вдруг – ушел с маршрута, сигнал не ловится. Зову – хнычет с характерным для малышей и волков в книжках запрокидыванием головы для ненасытного рева. Тут я вспомнила, что, в отличие от него, могу спросить: «Ты не хочешь в бассейн?» – «Не!» – «Хочешь гулять?» – «Да!» Так состоялся наш первый диалог не по учебнику: когда вопрос не предполагал заранее вписанного ответа. Насилу запихнув собеседника в коляску, я направила нас из скудного садика при поликлинике в угодья попышней, чтобы это отметить.

Больше всего в нашем первом акте спонтанного общения меня поразило не то, что Самс отвечал осмысленно, а то, что он куда сознательнее, чем я, откликнулся на реплику момента. То солнечное утро и вправду было жаль тратить на плескания в застекленном подполе, но я и не подумала выйти из инерционного режима дня.

Инерция – то, что мешает правильно откликаться мне самой. Все самые стыдные сбои в нашем диалоге случаются, когда я увязаю. Потом мне странно и трудно вспомнить, что же встало между нами. Неужели опять посуда в мойке? Неужели рассыпанный рис девзира? Недоеденный им, по обыкновению, обед?

Сбои сигналят о том, что речью пытаются скрыть: об одиночестве каждого из нас перед лицом другого, несмотря ни на какую близость, влюбленность, привязанность и ее теоретические обоснования.

– Я не могу, не могу собирать этот гребаный экскаватор! – кричу я на пике раздражения, хотя на самом деле не могу другое – довалять в пароварке плов, который никому не нужен: Самс заболел, гостей пришлось отменить, муж слился играть, но мясо куплено, а значит, должно быть нарезано вместе с морковью и луком, которые я чищу уже не первый час, потому что меня то и дело дергает, как джинна из бутылки, тот, кому я не могу объяснить, чего ради я бросила его так надолго – я и себе этого сейчас не объясню.

Накануне я с тем же пустым пылом собирала с пола рассыпанный рис, за которым специально ездила на рынок. «У тебя столько игрушек, зачем, ну зачем тебе мой рис?» – исступленно вопрошала я, с досады сломав кухонную лопатку. Тут же в мессенджере выяснилось, что рис в самом деле лежал на полу с того дня, когда я его привезла с рынка. Муж это ясно видел, но, значит, принял за дивный новый порядок вещей. Самс растягивает губы в перевернутую квадратную скобочку – он расстроен, что я расстроена, он жалуется мне на меня. Я чувствую, как он возится за моей согнувшейся над полом спиной. Оглядываюсь – и он принимает это за возвращение меня прежней и начинает прятаться и выглядывать из-за моей спины. Я успокаиваюсь, пишу мужу, что зато получилось пособие по мелкой моторике, и философски добираю рисинки. Две Самс добывает с ковра сам и подкладывает мне в тарелку.

Я не могу, не могу больше сиситься тут, как стойловое животное, как будто в доме есть больше нечего, и хватит чесаться, и ох – доперев опять до вершины раздражения, я сбрасываю Самса с груди. Первые полмига мне кажется, что ему все равно: улегся лицом вниз, не слышно его и не видно, хоть бы пальцем шевельнул. Но вдруг доходит, что это он рыдает беззвучно, беспробудно. Когда я поднимаю его и поворачиваю к себе, чтобы в этом убедиться, то слышу одно только слово, но сказанное тем отчаянным, молящим, раздавленным тоном все потерявшего человека, который впоследствии обломает мне и первую попытку завершить ГВ. «Си-ся, си-ся», – молит Самс, и меня пронзает душевная боль: как могла я забрать у него то главное, которое он ни на что пока не променяет?

Куда менее очевиден его запрос, когда он тычется мне в ноги, пока я, переминаясь от усталости, доныриваю в кухонную раковину. Тычется, тянется руками, просится. «Чего?» – переспрашиваю я безмятежно и обещаю вот прямо сейчас сама разобраться, чего, вот только, видишь, домою. Не дождавшись, он отступает к кухонному дивану и, уткнувшись в него, дохныкивает один. И снова меня переворачивает изнутри, и я спохватываюсь и бросаюсь спешно каяться и избывать вину: слишком меня пугает, как он впервые перестает меня донимать и ждать, впервые смиряется, что придется пойти выплакивать печаль наедине с собой.

Где же вы, моя настроенность на другого, тонкий слух, эмпатия и материнская нежность, когда я, не стерпев, ударяю Самса по ноге: «да будешь ты спать, наконец?» – глубоко за полночь, а мне рано вставать, чтобы ехать читать лекцию, которую успеваю подготовить только благодаря свекрови, согласившейся посидеть с внуком и удивленно переспросившей, почему я, по обыкновению, не ушла, а зарылась в стопки книг на диване. Кто мы в этот миг друг другу? Да и существует ли сейчас для меня кто-то еще в темном закутке кроватки с одним опущенным бортиком? Меня и самой здесь нет, я-то уж точно бы припомнила к месту свое единственное воспоминание о прабабушке – жаль, что тоже темное, закуточное, томительное, как наше с ребенком бодание без сна. Джалал-абадской ночью тьма глубже, в комнате без балкона – теперь бабушкиной – душнее, перед глазами выделывают вензеля мурашечные коньки, и я спрашиваю у прабабушки, скоро ли утро. Мне кажется, что я вытерпливаю довольно, прежде чем переспросить, но теперь понимаю, что едва ли не зудела об утре с неотступностью редкого в сухой Киргизии комара. Теребила и требовала утра у взрослого, наработавшегося за день, страшно сонного, как сейчас понимаю, и наконец возмущенного моей дурной причудой человека. Прабабушка, вообще-то славившаяся в семье кротостью и мудростью, резко меня одернула – верю, она никогда не ударила бы меня, несмотря на усталость и раздражение. Теперь я досадую, скорее, на себя за то, что этот срыв винта – единственное, что я вживую, взаправду о ней запомнила, а значит, в моей памяти она не такая, как в рассказах бабушки и мамы, но тогда я надулась на нее. Помню, тут же замолчала, встала и удалилась в комнату молодых – бабушки и дедушки. Рядом с дедушкой, радушно запустившим вторженку под общую простыню, я быстро уснула. В этой комнате с балконом было светлее, свежее, в ней меня не заставляли немедленно уснуть, чтобы не мешать, и как это я, сама пережившая мучительную, без вины виноватую детскую бессонницу, не понимаю сейчас, почему мой ребенок никак не может уснуть? А у него ведь нет ни другой комнаты, ни другой родной души, к которой он мог бы утешительно пристроиться под бочок.

Правда в том, что мне слишком жалко себя в эту стеснившую, будто сплюснувшую меня ночь. В темный час, когда мне не надо рядом никого другого, как бы я его ни любила при свете.

Откуда-то вползают в мой диалог с ребенком фразы, как будто не мне и принадлежащие: слишком узнаваем в них стылый, комковатый привкус казенного воспитания. «Никакого сейчас домино, никаких читать!» – срываюсь я, для которой приучить ребенка к осмысленной игре и чтению – приоритет. «Вечно тебе то холодное, то горячее, опять придумываешь!» – досадую я, в детстве мучившаяся до тошноты над неподъемной тарелкой жирного и уже холодного супа. «Зачем ты вечно все портишь?» – ярюсь я, которой и по смерти мамы самым обидным ее упреком кажется слово-дразнилка «портило». «Портило ты», – в сердцах говорила мама, и, когда она заболела, я особенно боялась что-то снова сделать не так.

Пора первых шагов – тест на слышимость. Но я не хочу. «Я не хочу, – говорю ему, – гулять тут в ЛЭПах, не хочу копаться возле угольной ямки шашлычников, не хочу по склону вниз и по набережной вверх, и чего ты вцепился в изгородь собачьей площадки? Не хочу, не хочу, не хочу!» И это он капризничает?

Кто первый ослушник – ребенок, который ломится через дымовой фронт фуд-корта по вытоптанной траве, или родители, которые пытаются сесть и поесть на гик-пикнике с тем, кто не интересуется бургером, да и бургер никак не выберут и бродят по рядам, сами как без присмотра?

Мать шестерых сыновей, главная героиня романа Сигрид Унсет «Кристин, дочь Лавранса», кажется мне великой женщиной, так много вложившей в своих детей, так лично и страстно выносившей их, – одного буквально вскормившей на руках, – что детям ее, конечно, легко принять в ней то, что примешивалось к их прочной истории привязанности годами: время от времени мать укрывалась в собственных мыслях, оказываясь вне доступа. Горше Кристин разочарована и растеряна я, когда ходом романа убеждаюсь в том, что нет, ничего они не приняли и не простили – просекли безжалостным и точным детским чутьем, что великая мать шестерых главным делом жизни выбрала не материнство, а тяжбу со своим прошлым.

Предательство мысленного отсутствия – самое легкое и самое непоправимое. Прежде всего для матери. Я смотрю, как носится Самс за трактором, который я придумала ему спускать с горки. Этой придумкой хочется откупиться, прикрыться: пока ребенок счастлив и ничего не требует, можно на минуту-другую смотаться в себя. Вполне извинительно для человека, половину каждых суток встроенного целиком, живьем в мир интересов другого человека. Но мой многомесячный опыт охоты за книгами для Самса кое-что мне показал.

Что мать всегда найдет чем заняться, лишь бы не ребенком, потому что легче переключиться на то, в чем ты уже состоялась, а материнство – испытание без финиша.

Что мать всегда прикроет нуждами ребенка собственные потребности, потому что в его вселенной можно заново научиться желать безгранично, и сколько же она, с ее опытом, готова пожелать за него!

Что евангельский афоризм, введенный в новый оборот седьмой книгой «Гарри Поттера», касается и личных границ в материнстве. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», – вспоминала я не раз, когда окрикивала Самса, отбрасывающего книгу или топчущегося по обложкам, а сердце мое разрывалось и мялось вместе с таким трудом, изворотливостью и страстью добытыми сокровищами.

По дороге, вымощенной ярко раскрашенными бумажными кирпичами, я всю зиму шествую в свой личный ад без спутников, и мне потребуется вся весна, чтобы повернуть обратно к ним, живым, не собирающим пыль по шкафам, не прочитываемым до конца и куда менее сохранным, чем букинистические клады, над которыми я дрожу.

Я смотрю на Самса, накрывающего свой трактор волной нежности и восторга, и обещаю себе больше не предавать эту радость: не пользоваться ей как заслонкой для тайного хода в личную мглу.

Потому что если я не с ним в его радости – где контакт?

И зачем я так усердно натаскиваю ребенка в речи? Чтобы он слышал от меня вот это, подслушанное мной, будто грозное будущее, на улице?

«Перестань качать права! – Мама дочке, которая ревет, потому что хочет на ручки, а не в коляску. – Ты что, хочешь обидеть маму?»

«Что идет дальше: “а”, “б”, ну? “М”? Вот ничего ты не знаешь, балбес!» – Отец сыну по пути с покупками из районного супермаркета.

…Я учу тебя говорить, чтобы ты лучше понимал меня.

…Я учу тебя говорить, чтобы ты говорил о себе, а тебя не слышали.

…Я учу тебя говорить, чтобы было у нас то единственное, что мы поневоле делаем вместе, когда во всем другом разобщены.

Так, что ли?

Для женщины в декрете ребенок – обещание самого надежного партнерства: вот уж кто, если будет на то милость Божья, по своей-то воле никуда от нее не денется.

Но именно семейные будни показывают, какая иллюзия – парность, партнерство, контакт.

Я уже не удивляюсь, что в самые напряженные моменты, когда я острее всего нуждаюсь в поддержке и утешении, обстоятельства складываются так, что муж – непреднамеренно, но и непредотвратимо – оказывается не рядом.

Он отмечает переход на новую работу и не может приехать в ту ночь, когда я маюсь от зубной боли и саднящей совести под сериал «Союз серокрылых», давший мне повод оплакать свое несовершенство перед мамой и Богом.

Его не пустят в роддом, куда меня прислали по направлению из-за угрозы перенашивания, хотя мы уже подписали разрешение на партнерские роды в другом центре.

Он проведет на рок-фестивале в Германии всю августовскую неделю со дня страшного известия о маминой болезни, тяжесть и внезапность которого мне особенно не с кем разделить: эндоскопист вызвала меня отдельно, с младенцем на руках, чтобы я сама решила, когда и как объявить о приговоре моей матери.

Это была самая нежная и трепетная неделя за всю тридцатипятилетнюю историю наших с мамой отношений – праздник прощания перед полугодом будничного, трудового, холодающего пути к окончательному разрыву связи.

И за эту неделю я поняла, что именно в те минуты, когда я особенно нуждаюсь в поддержке и утешении, муж и правда не нужен.

Диалог разбавляет горе, но не избавляет. В прочном партнерстве особенно видны те границы, за которые можно заступить только поодиночке.

Однажды меня накрывает от песни ДДТ «Белая река», стоит мне подумать, что маме бы она понравилась: она любила тоскливые песни, как будто взрезавшие вертикально брошенным мечом веселое дружеское застолье, каким казалась рядом с мамой жизнь. Ее и тянуло в вертикаль, когда весело: выпьет, загуляет, расслабится. Как в одном из страшнейших грехов своей юности призналась она мне в том, что однажды спьяну рванула было с кавалером на тракторе в храм – очень уж потянуло к Богу. Рассказывая, мама жестоко себя осуждала, а я гордилась ею. Тем, что хмель и веселье обнажали ее настоящую – вот такую, на спонтанной дороге в храм. О себе во хмелю я помню единственный случай: как разогналась впервые обнять полузнакомого молодого человека, когда он под зонтиком согласился меня проводить к туалетным кабинкам в палаточном лагере рок-фестиваля, и так, чавкая сапогами, мы встали на дорогу в ЗАГС. От виски с колой легкость в сердце необыкновенная, и мне казались по щиколотку грязь по колено и совсем родным – непроницаемое лицо, редко оборачивавшееся в мою сторону на трехневном автомобильном пути в этот дождь. Маму потянуло на высокое – меня к высокому, но это сами мы во хмелю, как небо, распростерлись и готовы упасть на голову тому, что приглянулось с вышины, не спрашивая: нас ждут ли?

И вот я гоняю в голове приятную мысль о том, как мы бы с мамой переслушивали «Белую реку», и вдруг понимаю, что «смерть считает до семи» для нее был бы уже не образ для медитации, не повод к памятованию о смерти, а настоящее, неизбежное, тошнотворно распространившееся поперек пути, так что не обогнуть, вставшее супротив и двинувшееся стеной, ковшом навстречу, на снос. Впервые я в самом деле почувствовала – а не попыталась представить, содрогаясь от самого своего представления, – ее ужас, обреченность и одиночество перед лицом того, что никто из нас не мог разделить, как бы ни питали, ни развлекали, ни смешили, ни злили, как бы ни были родственны и близки.

То же чувство наведения резкости на приблизительно представляемый чужой опыт возникает у меня, когда, скрежеща сердцем, как зубами, я вспоминаю, что впервые мама соглашается на средства гигиены для лежачих в хосписе, куда ее доставили, вцепившуюся последней жадностью в походный кислородный шланг. Хотя гигиенические средства – единственное, что сумел внятно посоветовать сверхсертифицированный и потому особенно платный врач, приглашенный из частной клиники на дом. Я думаю о том, как долго маме хотелось оставаться обычным человеком – и что она сдалась, только когда ее одолели числом специалисты по уходу.

Или нет, вру, другое чувство, обратное: что никогда одному не соизмерить свой опыт с чужим, ведь мне хватило всего лишь в очередной раз удариться пальцем ноги о ножку кроватки, чтобы возопить: «Ненавижу боль!» – и тут же вспомнить, что именно этим воплем мама так пугала меня, хотя у нее-то были все основания его испустить.

Парадокс партнерства, из которого растут, как мне теперь кажется, все неврозы в отношениях.

Нам хочется, чтобы нас звали, чтобы в нас нуждались. Но хочется, чтобы звал и нуждался человек непременно здоровый, счастливый, самостоятельный, взрослый, полный жизни и творческих планов.

Когда же кто-то нуждается в нас по-настоящему, мы этим не осчастливлены, а связаны.

Вот и с ребенком особенно хочется играть, когда он уже крепко стоит на ногах, приобрел друзей, прокачивает интересы – совсем отдельная, самостоятельная личность, которой каждому приятно и лестно понравиться.

Но сам он играть с нами хочет куда ранее, в ту пору жизни, когда без нас не обойтись, и не очевидны самые простые вещи, и ничего не выходит, и, боже мой, ты опять ноешь, разлил, не закрутил, побежал.

Вся теория привязанности для меня укладывается в правило недвусмысленное, как шантаж.

Если хочешь оказаться близким человеком свободному, молодому, взрослому, счастливому человеку, не покидай его, когда он мал, зависим, жалок и слаб. Когда он, как сообщает муж, собрал игрушки у порога и сел дожидаться в бессрочной, как мамино исчезновение, голодовке, пока я вернусь с какого-то вечернего мероприятия, в котором самое волнующее для меня – пройтись по центру города без коляски, налегке, в как будто еще студенческом ищущем одиночестве, но с чувством, что где-то меня ждут-дожидаются приятно обязывающие, близкие люди.

Это правило контакта, которому я следую особенно усердно, когда достало и лень.

Мне просто страшно окончательно подорвать сейчас доверие малого – и потом никогда не дождаться отклика большого.

Речь – это не говорить, а слышать.

А я слушаю только себя, когда требую, чтобы он говорил.

Говорил, наконец, словами, а не кричал, сколько можно кричать, есть же слова, ну хоть «да» и «нет».

Я требую внятной речи, потому что меня пугает не ограненный словами, бездонный вопль человеческой неудовлетворенности.

Как будто я сама умею четко в словах высказать, что именно меня беспокоит, когда шиплю опять завозившемуся в своей кроватке ребенку, что выброшу на фиг эту кроватку, раз он в ней все равно никогда не спит.

Как будто словами утешает и умиротворяет меня в эту злую минуту мой молчаливый муж, вдруг без предуведомлений положивший мне на голову тяжелую мужскую ладонь.

И мне вдруг тоже хочется замолчать, успокоиться. Перестать кричать изнутри себя о своем.

Затихнуть на пойманной волне контакта.

6 мая 2019

Точное имя медузы

Что такое хорошо, а что такое плохо, думал Кант, малыш разберется и без Маяковского. А кто бы мне объяснил, что такое сам? Откуда берется внутри нас эта пружинка, толкающая всякого, кто поднажмет? Впрочем, какое там «нас» – скрутить себя в некоторую боеупорность мне удалось только после родов, так что моя психолог даже меня поздравила. «Гнев на малыша, – сказала, – в вашем случае – отличный показатель начатков уверенности в себе».

Нет, лучше скажите, откуда это в нем, что он забегает за коляску в слезах от возмущения, что родители не согласились прихватить в поездку на кладбище мяч, а мяч закатился между коляской и тумбочкой, и тогда он оббегает с другой стороны, поддавая отчаяния в голос, и не может достать, и мы, сраженные его решимостью, немедленно достаем мяч, суем под мышку и предсказуемо забываем о нем до дома.

Как это началось, что вот он перелез с меня на отдельное сиденье в автобусе и беспокоится, стоит мне придержать его за ножку, за живот или, скрываясь, за ворот футболки, – в автобусе он руку мою то и дело отбрасывает, зато на улице требует: «Дай рую!» – и, когда я по привычке с первых его шагов протягиваю палец, он крепко охватывает сразу три?

Кто там, кто прокрался незамеченным в подзамочную, сверкающую неприкосновенностью лабораторию, тронул, щелкнул и запустил первый опыт по сортировке пестрых житейских фасолинок?

Почему лейка в парке – да, «дай», как он все время отвечает, и муж предположил, что это не требование, а сокращенное от «давай», а ведерком из пруда черпать – нет? А когда я предлагаю поливать траву, почему он сворачивает обратно к мостику, возле которого ямка, и льет, и льет, и муж открыл мне глаза, что это норка – чей-то дом, и бабушка по телефону заклинает нас никого больше не заливать?

Кто отвинтил вдруг горячий краник страстей, а значит, и холодный винт манипуляции, и я шучу, что надо запустить простую приставочную игру: расставить голубей по скверу так, чтобы Самс скорее за ними погнал к метро?

И это кому – ему, что ли, к кому бежала по первому зову, начитавшись, что в этом залог выживания и привязанности, – я говорю: «Подожди, сейчас допишу» – с пустой деловитостью взрослого, которого не отвлеки, так и будет подсасывать чувство собственной важности из ноутбука?

Как это устроено, что чем чаще он умеет обойтись без меня, тем больше дел находится для нас вместе? Эйфория накрывает меня после самой скучной и чумазой домашней работы, за которую взялась скрепя сердце и обещая ему, что вот сейчас закончу и наконец поиграем. И я действительно не играла, и кодовое «смотри, как машинка!» сорвалось у меня, когда мы оба уже увлеклись и губка, втирая соду, поехала по черному нагару вглубь духовки моя, а его – за мной. Он макал в черный тазик, разжалованный в помойные после того, как прослужил нам с мамой для процедур, он развозил сыпучие разводы. И когда я триумфально закрыла изъезженную до прозрачности дверцу, на пол чумазо натекло. Все-таки, вопреки моим заклинающим воплям, он плохо, да, плохо отжимал губку в таз.

Зато как ловко – и всегда не вовремя – он закрывает крышкой термос и баночки с пюре. Все-таки личность, и должно же и у ребенка быть свое ОКР. Он не выносит открытых баночек, зато обожает валяться пузом на высыпанном из корзины для сортировки грязном белье.

Сначала матери выдают свисток, и ребенок с готовностью оборачивается на ее оклик. Потом ему выдают руль, и он ведет ее, не оборачиваясь. «Постой, куда, мы ведь там уже были!» – канючит мать, пока не соображает: ну и что? Как будто цель – прочесать парк от точки до точки, как будто она умеет ехать только прямо. С тех пор поворачивает на прогулках он, а она катит за ним коляску, постепенно дисквалифицируемую в походную торбу на колесах.

Когда мне привозят две неподъемные коробки из «Майшопа», он высказывает заветное: «Сёк! сёк!» – и, против трат и материнских амбиций, мне страшно жаль, что придется его разочаровать: это не соки, а книги.

В другой раз он выкликает: «Хомми! хомми!» – и я удивленно вспоминаю, когда успела ему наболтать про гномов, но встать и разобраться сил нет, поэтому встает он и – против спартанского нашего ритуала засыпания: кремики, книжки, сися, молчок – идет на кухню к папе, который наварил любимых «хомми» – оказалось, макарон.

Он прячет от меня за спину детали «Лего-Дупло», которые никак не разъединить: «Сям!» – и, думая, что усвоил волшебный секрет, протирает их кухонным полотенцем, как я иногда, чтобы пальцы не соскальзывали. Он отбирает термос с кашей: «Сям!» – и уносит в поддон коляски, хотя мы оба знаем, что не откроем его на прогулке.

Посреди книги с машинками он командует: «Псяки!» (спать) – и включает прикроватную лампу, чтобы ее самостоятельно выключить, если это поспешила сделать я. Я мурлычу: «Носик к носику!» – и он отталкивает мое лицо пятерней. Я велю ему грозно: «Смотри мне в глаза!» – если он никак не встряхнется для увещеваний, и он обтекает меня водянистым взором, будто нырнул и не слышит. Прохожие не нарадуются, что он падает и не плачет. Возвышая недавно освоенное слово «сям!», как флаг с девизом, он в самом деле не плачет, когда, не роняя флага, вдруг скатывается с горки лицом вниз, и муж говорит, что даже он выматерился, глядя на это видео, хотя в сообществе ru-chp именно мужу хотели выдать отдельный приз за то, что не произнес ни слова, только дико застыл лицом, когда выбежал из возгоревшейся на ходу машины, которую чинит до сих пор – и тоже под девизом «сам».

Зато малыш крайне расстроен тем, как нас подхватывают и тащат. Ну ладно мужики, которым вдруг становится неудобно, что я сношу коляску вниз, пока человек, недавно освоивший шагание по ступенькам, сам доставляет себя на платформу метро. И ладно мама, которой почему-то кажется непедагогичным показать мужикам, что в них уже не нуждаются, зато вполне допустимым – пихать малыша посреди лестницы в подхваченную мужскими руками коляску. Но вот эта женщина, молодая, кудрявая, чего вцепилась ему в руку и сводит, как маленького, а на последнем пролете не выдерживает и, схватив под мышки, сносит вниз, сияя от сознания выполненного долга?

В таком большом мире такому малышу – и некуда от нас деться. Вот разве на застекленный балкон, на три надставленных башней ящика с мелким неразобранным лего, выкупленным папой за тыщу в элитном районе, куда хорошо забраться по папиной же скамеечке и стоять, втыкая в комариную сетку и приговаривая: «Зики! Зики!» – двор под окнами круглый и широкий, едва не аквариум, и в нем плавают все те с моторчиками, кто недвижно расставлен по страницам скупаемых мамой книг.

Вот мы и в разных комнатах. Да еще и по дальним углам. От кухни на балкон и не докричишься, даром что однушка. И я иногда прибегаю смотреть, а он тренирует навык не оборачиваться на зов.

Чего звать? Надо будет, сам и подойдет. Как от пруда в Царицыне подошел и обнял за ноги. Беззвучно, вдруг, от души, ни за что – ведь я просто стояла неподалеку, и не звала, и не трогала, и не торопила, и не пыталась рулить.

«Это нежность!» – умиляюсь я, когда он везет машинку по папиной ноге. Но папа, неторопливо перекладывая посуду в мойке, возражает: «Какая нежность? Это эксплуатация меня!» Наверное, вот она, таинственная мужественность, которую не задушишь пятидневкой материнского воспитания.

Чего и ждать от человека, который ведь сам себе выбрал имя. Тогда, в Шотландии, во втором, самом вольготном триместре, на высоченной кровати, с которой только скатываться в маленькую прохладную комнату достоверного старинного замка с видом на лес, самым легким ноутиком, который только смог выбрать мне будущий муж специально для путешествия – и на котором теперь меня понуждают запустить неотвязные ролики «Синего трактора», – в пылу маминой непыльной работы поприжало живот. И из живота подпнули. Да так энергично, что самый легкий ноутик зримо на животе, который тебе, детка, не полочка для гаджетов, подпрыгнул. «Ай да Самсон!» – сказала еще вовсе не мама и совсем в тот момент беспечальная дочь, сказала да забыла, а потом, когда муж озадачил невыполнимым требованием, чтобы имя выбрать короткое, простое и мужественное, но только не из топов ЗАГСа, вспомнила.

«С ней можно разговаривать», – хвалила меня маме прабабушка, у которой одной я едала кашку без споров. И я теперь тоже разом чувствую и еще предчувствую это удовольствие, растягиваемое на долго проступающие слова.

«Отдай мальчику красный трактор», – велит папа, и Самс принимается гоняться за мальчиком с трактором, вывороченным из песочницы. «Беги!» – кричит мне Самс, ощутив, как я припустила с коляской за автобусом, а я на бегу делаю вывод о развивающем значении мультика «Жихарка», где это одна из ключевых сказочных реплик. «Баба Женя», – произносит он, хватаясь за поручень в ванной, про который я ему приврала, что его эта бабушка на небесах вкрутила специально для Самсончика. «Сделай обняшки», – говорю ему наобум, не зная, что сама имею в виду и как еще выпендриться перед объективом мужниного фотоаппарата, и он приникает щечкой к щеке так картинно и сладко, что мне становится неловко, вдруг по снимку решат, будто это я его научила. «Дай дру, э-э-э-э, сёку!» – говорит он сам с собой, поправляя. «Это мама», – говорит он уставившемуся на него малышу, показывая на меня и считая, что сказал о себе главное. «Три! Ноль!» – распознает он «Скорую помощь» хотя не умеет считать и до двух. «Землю», – отзывается, когда я обращаю его внимание на экскаватор, который копает, и выпадаю в осадок, впечатленная скоростью оседания знаний в его голове. «Синий дядя, белый дядя», – классифицирует он по цвету футболок парней, которые идут мимо и никого, вообще-то, не трогают, но тетю в пышном белом – невесту – за человека не признает. Я помечаю в записях дни нового слова, когда вместо звукоподражательных «хр-р-р» и «ту-ту» на сцену выходят полноценные «лефф» и «с’он». Мы с папой заставляем его назвать наш общий в детстве любимый спектакль: «Синяя псика!» – а картошку-синеглазку в книжке Симбирской про овощную грядку он сам именует: «Синий гай!» Над любимой книжкой «Стройка с самого утра» он долго папе рассказывает по картинкам: болтает, сыплет раздельными, но неопознаваемыми словами, и вдруг: «Хани! Ху-я!» – это «кран» и «грузовик» возвысились над щебнем словоподражательных звуков. Зато однажды за переодеванием – по-прежнему малышового образца: он валяется на спине, трогательно связав ножки кренделем, – я вдруг слышу отчетливое: «Дин. Дон». Я поднимаю глаза от подгузника и удивленно повторяю: «Дин. Дон. И что?» Меня охватывает смутное подозрение, но быть этого не может: тоненькую букинистическую книжку Токмаковой со стихотворением «Динь-дон. Динь-дон. В переулке ходит слон…» мы не перечитывали уже месяца два: затерялась в книжках потверже и толще переплетом, и вдруг он подтверждает мою догадку, досказывая стишок: «С’он!»

Вот так, «сям», взял и выучил стихотворение.

Теперь сидит на кухне, грузит деревянный шарик в кузов пластмассового самосвала, пускает машину вертикально по обоям, роняет шарик, грузит вновь, и вновь пускает, и роняет опять.

Когда-нибудь он поймет, что это очень по-детски, просто глупо: ясно же, что даже легкий шарик сто пудов упадет на опрокинутой опоре.

И, конечно, я буду страшно радоваться с ним этому открытию. Но немного все-таки и скучать по времени, когда он злился, что не может победить закон всемирного тяготения, а я боялась, что не запомню, и записывала на бумажку, и заставляла мужа угадывать такое сложное, невероятное и точное имя медузы – «бзю-баба».

5 июля 2019

Широким шагом в ШРР

Глубоко постигла генезис прославленного романа Алексея Сальникова о «Петровых в гриппе», а также всех бед России, когда сводила ребенка на первую в жизни елку. Утренник с зайчиком, по совместительству затирающим за Снегуркой следы мыльных пузырей, опытной дедовой внучкой и самим Дедом, рутинно ожидающим за кулисами, пока позовут. Мы пару раз прошли мимо, пока шел утренник для другой группы, Самсон и ухом на Деда не повел, а вот я аж подпрыгнула и едва сдержалась потрогать: до сих пор верю, видно, и в него, и в любую ростовую куклу, пока она скучным голосом из-под маски не укажет мне, где тут туалет. Итак, новогодний утренник устроили в нашей школе «Радость», куда мы раз в неделю ходим на шэрэрэшечку: школу раннего развития, где я с удовольствием леплю из кинетического песка и клею блестки на шапочки, пока Самсон тащит продуктовые тележки из комнат для платных детсадовцев и носится по коврам в автодорожный узорчик, удивляясь, возможно, почему здесь никто не шикает на него за то, что он топает на голове у сердитой соседки снизу.

А поскольку ходим мы раз в неделю, то и об утреннике узнали на занятиях в тот же день, и планы пришлось перекраивать, особенно ввиду того, что Самс, как назло, поздно ушел на дневной сон, и сердитая, будто соседка и чужая, мать, приматерясь, буднула его почти в самую темень, и под фонарями сквозь оседающую под ногами тьму они пошли опаздывать, потеть, срочно вваливаться, на ходу вываливаясь из ватных штанов, чтобы нарядненько.

И вот елка Сальникова, нет, не как в романе, без ледяных рук Снегурки и базлания про зажиленные костюмы в подсобках, но по духу его: елка как пожизненный невроз, заработанный на первом празднике, национальная инициация в личный детский кошмар, когда все вокруг – очевидно, те, кто уже пережил и попривык, – радуются, галдят, бросают снежки, спасают зайчика, в общем, участвуют, живут эту жизнь, как могут, а тебе невмоготу, и не манит елочка, и отдергиваешь руку от подноса со снежками, и изумленно взираешь на тех, кто собрался в круг, и просишься обратно, скорей к маме на ручки, но мама – та самая, что провела тебя, приругивая и потея, через снег и спешку, – сама толкает, сует тебя в круг, пытаясь приторочить тебя к первой попавшейся руке детского размера, чтобы хоровод, чтобы весело.

Успокаиваешься ты, только получив подарок, и трогательно таскаешь, обняв, текстильную свинью, угловато набитую вафлями из Пензы и тоффи от «Красного Октября».

А Дед уже подзывает следующего, приговаривая, будто в анекдоте в стиле «Плохого Санты»: «Ну вот, садись на меня, ты ведь уже большая девочка».

Мамы водят хоровод, зажав в ладонях по наладонных размеров телефону. Вот мама на высоких шпильках и в романтичном платье, мама в оленях по всей тунике, мама в таком же дешевом трикотажном платье цветом под елочку, как у меня. Вот девочка Маша, которая ходит с нами в группу шэрэрэ для тех, кому до полутора. Вот наше детство, зовущее Деда Мороза. Вот наше знание, что первую елку нельзя пропустить, даже если не вовремя, недоспали, не догоняем.

Первая елка – образцовая точка сепарации. Здесь мама против малышика: отталкивает, чтобы втолкнуть.

Так я вальсирую с Самсом в бассейне, пережидая его утомленное хныканье и чувствуя, как его ноги твердо опираются на мои, которые мягко сгибаются, и через каждые три счета их будто вдыхает вода, и на миг спадает сила кровяной тяжести от долгих хлопот стоя – дома, стоит присесть, Самс просится на грудь, а так хочется иногда потереть сельдерей или чаю попить пусть на ногах, но спокойно и не вслепую перебирая руками за его головой, обросшей и доросшей мне до бровей, когда вертит ею, взобравшись мне на колени.

Вальсирую и то и дело в такт спрашиваю на ушко: «Ну что, нырнем?» Самс уверенно мотает головой и крепче гнездится пятками у меня на бедрах.

Вот наделенная доминантными задатками рыжая малышка в спасжилете зависла в мелком бассейне, который я презирала до тех пор, пока не узнала, что он отлично развивает у ребенка устойчивость к морским волнам, особенно если удержать его подальше от бортиков и дождаться, пока он, оступившись, нырнет с головой, хватаясь за отпрыгивающую воду, и вынырнет с воплем – к супротивной маминой радости, что вот он и подплыл немного сам. Рыжая девочка зависла, стоя над водой, мелко колышущейся от сверстников, ловящих казенного козырного кита из резины, а мама ее говорит: «Дуй, Анисья, дуй в воду, развивай свой артикуляционный аппарат». И я едва не выпрыгиваю из купальных трусов, мысленно стуча себя мокрой пяткой в грудь: точно, надо же развивать аппарат, а тут сколько ж воды для практики.

В бассейне атмосфера обычной женской раздевалки, потому что мужской нет: бассейн в поликлинике и работает всего по два часа два дня в неделю. Округлыми, но твердыми, как поручни, руками сотрудница поликлиники принимает малышей от полугода в одинаковых подгузниках для плавания и первых резиновых шапочках, пока мамы спускаются в воду по пояс. Отцов в воде не предусмотрено, однако на каждый сеанс приходит то ли дед, то ли поздний отец с фотокамерой, обращенной на своего в шапочке. Мамы кокетливо жалуются друг другу на этого соглядатая, я поправляю грудь, выглядывающую из чашечки не по объему – мне все равно, как здесь выглядеть, я тут работаю: опорой моста, неповоротливой баржей, – и, когда однажды мы приходим первыми, я запоминаю, как подарок, что смотрительница предлагает мне самой проплыть бассейн туда-обратно, чтобы смешать воду. Сейчас, когда Самс освоился в круге и нарукавниках, я позволяю себе плавать вокруг него, благодарно признаваясь ему, как рада его успехам.

Впрочем, про успехи в женской раздевалке надо с осторожностью. Мои собеседницы выталкивают меня, как вода.

В первый же день я, кляня себя за привычку к откровенности, признаюсь, что сама-то не хожу в бассейн. И получаю: «Ну и зря». Далее выясняется, что у советчицы под боком бабушка, с которой она, едва потянет в заплыв, может оставить малыша. В другой раз меня поправляют, стоит мне пуститься в рассуждение о прогрессе, который за месяц-полтора налицо: Самс не плачет в воде, сам держится в нарукавниках, молотит ножками и даже не сразу вцепляется в меня, спрыгивая попой с бортика.

«Вы молодцы, – говорю, – с шести месяцев пошли. – Главный молодец пристегнут к чуть подмокшему под ним креслу для младенцев, детей постарше пристегнуть некуда, и они сами нычатся за серые дверцы шкафчиков для одежды. – А мы вот поленились». – «Ну что ж, – сочувствуют мне, – а рефлекс-то нырятельный не пропал?» – «Пропал, – признаю я очевидное, – зато ходительный появился!» – «Зато, – решает закрепить успех собеседница, – без ходительного где положишь, там возьмешь». – «Зато, – выкладываю я свой козырь, – прогресс налицо». – «Ну не стоит ставить цели». – Она кладет мою карту в битые.

Отыграться вдруг удается с другой мамой, которая, расслышав, как я зову Самсона, вздыхает интимно. «А я вот, – говорит, – не решилась назвать так откровенно, выбрала русский вариант еврейского имени». Поскольку имя Самса чаще всего воспринимают как сказочное и почти никогда как библейское, и уж тем более считаные люди понимают, что оно еврейского происхождения, я невольно чувствую в женщине единомышленницу, хотя, выбирая это имя, сама держала в голове не более чем богатырскую сказку, а к тому же нашла потом христианского святого – целителя Сампсона Странноприимца – и совсем закрыла для себя национальный вопрос. Названного скрыто еврейским именем представляют Мишей. «А ведь хотела, – жалуется мама, – назвать Давидом».

Однажды Самса подзывают за печеньем под именем Соломона, а за печеньем его хоть горшком позови. Я жалуюсь женщине на эту путаницу, чтобы как-то разделить ее неудовлетворенность, и она открывает мне, что дело в популярном сейчас мультике про Соломона и царицу, который я обещаю себе посмотреть.

Между тем Самсон катает кресло с пристегнутой девочкой Аней по холодному и скользкому пятачку раздевалки, и, хотя я знаю, что его сейчас куда больше интересует катучее кресло, чем любая в нем Аня, я не могу перестать гордиться его кавалерской удалью.

Впрочем, кавалерство Самса быстро входит в разумные границы, когда он протягивает девочке Майе остаток только что добытого у чужой мамы печенья, а Майя, вот дела, берется за остаточек зубами. Самс пищит, требуя, чтобы курица-мать отобрала его зернышко у чужого цыпленка.

Это здоровая конкуренция, как в бассейне, на рынке продырявленных, видимо, чтобы не набирали воду, и тонущих, чуть выпустил, резиновых уточек и собачек, а также плавучих шариков, рыбок и черепах. «Зачем ты отбираешь рыбку у мальчика?» – укоряет мама рыжую Анисью, которая устанавливает свой вариант гендерного неравноправия, а я в другой раз заранее забрасываю единственного розового кита на бортик и мигрирую с редкой кладью из большого бассейна в маленький.

Вдруг я обнаруживаю, что ходить в бассейн с ребенком для меня куда приятнее, чем на развивашки, хотя там не надо переть сумку с двойным комплектом тапок – для мокрых ступней и для сухих, уже в колготках, ловить ребенка под фен и лавировать на кафеле. В бассейне абонемент без месячного лимита, и он кажется неисчерпаемым. А в ШРР просят оплатить заранее и не пропускать, потому что месяц истекает. Я чувствую, будто Самсье детство кончилось не начавшись, потому что вот и пришла пора жить по звонку. И раздражаюсь на первом уроке, когда на каждое упражнение приходится столько же времени уборки методического материала, который дети умыкают по два, отбирают друг у друга, тянут с полок, а потом роняют где попало.

«Все по-своему, да? Ты у нас индивидуалист!» – смущенно воркует мама над Машей, которая не желает ни хлопать вместе, ни клеить, ни, вот еще, ползти в трубу, но смущаюсь и я, подумав, что мой в трубу – чуть что, и где его индивидуальность? Самс успокаивает меня, заползая на низенькие столы для поделок, пока все рассаживаются по стульчикам.

Это в женской раздевалке труднее всего – перестать подсматривать за моделями чужого белья и выставлять свое собственное. На онлайн-курсе по воспитанию учат не сравнивать, и это мой невидимый личный тренинг на ШРР: не смотреть, как изображает червячков чужая девочка, не ободрять чужого мальчика, когда мой вперед собрал рамку-вкладыш, не указывать своему, что все уже наклеили, а ты чего ж?

Откуда-то берется подозрение, что жизнь, когда не полозьями по асфальту, катится гладко, но по инерции.

Откуда-то берется навык навесить себе на шею связку задач, едва забрезжит мелководье поспокойней.

Сопротивление среды дарит чувство интенсивности движения. Можно стоять на месте, но проворачивать колеса изо всех сил. И чувствовать, что день прошел не зря.

Я слушаю лекцию о таком способе планирования, когда сначала заполняешь графы мотивации и причины, а потом уже список дел, и порой подозреваю, что придумываю причины для дел, вместо того чтобы честно указать: хочу в суете забыться, убежать от себя.

Когда мы бросили ШРР – а заодно, временно, и бассейн, потому что в апреле несказанно потеплело и стало жаль ныкаться по раздевалкам и игровым, – я устроила развивашки дома. Накупила рисовалок, клеялок, лепилок, сознавшись мужу только в половине потраченной суммы, и правильно, потому что даже по ней он потребовал отчет, не понимая, как человек не двух еще лет может на столько налепить и накрасить. В первый же день по прибытии заказа мы сваяли экскаватор и легковой автомобиль по образцу из специальной книжки про лепку машин – Самс усердно расплющивал в черный блин заготовки-шарики для колеса и так сиял, катая, сминая, смазывая пластилиновые модельки, что я перестала терзаться совестью о растрате. По образцу из интернета мы склеили паровоз – я спешно махала загодя прикупленными детскими ножницами, приговаривая ребенку, будто любовнику: «Только не уходи!» – потому что без него процесс лишался не только смысла, но и радости. Расклеив кривоватые окна по вагонам с приблизительными пропорциями – и я напрасно уговаривала Самса мазать их клеем только с одной стороны, – мы дошли до главного. Как величайший из даров, придвинула я к нему рваный в клочья ватный диск и торжественно предложила украсить наш паровоз белым дымом.

Через полминуты Самс, рыдая, тряс ладонями, к которым крепко – после обоюдосторонних намазываний – пристали хлопковые волокна дыма.

Что может обескуражить сильнее, чем детские слезы в ответ на попытку взрослого наконец порадовать ребенка?

Что может быть здоровее, чем детские слезы в ответ на то, что ребенка совсем не порадовало?

Как хорошо, что все мои напряженные планы получают теперь корректировку на чувства – реальное и неподкупное, живое и однозначное восприятие того, что я делаю, человеком, который еще не умеет делать для галочки и радоваться напоказ.

7 мая 2019

Чужих детей не бывает

«Он опять забежал!» – с картинным возмущением призывает меня девочка детсадовского возраста в комнату, откуда Самс выволакивает коляску с зайцем. «Потому что дверь надо закрывать», – неприветливо бурчу я, досадуя, что козла пустили в огород, и значит, мы не покинем уклеенные поделками стены школы раннего развития, пока заяц не накатается, свесившись бочком. «А у нас тут воспитательница переодевается, – невпопад объясняет девочка и добавляет решающее: – Я здесь волшебница и охранник».

Чужие дети, которых, говорят, не бывает, обыгрывают школу по скорости развития маминого. На детских площадках я набиваю ранние шишки общения.

Первая встреча с чужим ребенком запомнилась мне стыдным чувством собственничества. Хотя речь шла не об игрушке. Девочка на продвинутой площадке в Бутове, куда мы заехали по рекомендации блогера Варламова, делила с Самсом меня. Мы только пришли, я оглядываюсь, выбирая, куда бы пойти с еще неуверенно ходячим ребенком, а она мельтешит, оборачивает меня к себе, требует: смотрите, как я умею, – и, сев в вертушку, просит моего мужа: раскрутите меня! Вскоре я вижу, как она просит у чужой бабушки ведерко и получает спокойный и твердый отказ. А я – урок, что не нужно накручивать себя, чтобы сказать «нет». Потом я недоумеваю, где были родители девочки, которой, стало мне очевидно, все равно было: чужая мама или ведерко, подскакивать или крутиться – лишь бы смотрели только на нее.

Подтекст вычитываю я и из почти площадной для площадки ругани малыша, охраняющего от Самса мяч. И мяч-то, главное, не свой. Как не его, а нашим был поролоновый самолетик, с которым мальчик обегал всю площадку под монотонную присказку матери, что надо ведь сначала спросить разрешения. «Не вернешь самолетик – отдам твой велосипед», – пригрозила мать, но я почувствовала, что это обещание только подзавело его в напряженной охоте за чужими игрушками. Ему нравилось, как я, играя, бегаю за нашим самолетиком в его руках. И нельзя было острее разочаровать его, нежели, отвернувшись, молча начать удаляться в сторону соседней площадки. «Эй, куда пошли?» – перебивает он свою ритуальную боевую пляску вокруг мяча, который, едва не клялся, ни за что нам не даст. Он предпочел бы теперь, кажется, отдать мяч и доиграть с этой послушно гонявшейся за ним тетей. Но меня уже всерьез проняла его агрессия – сказался опыт отвержения в детстве, когда я вроде бы не страдала от нехватки дружбы, но и никогда не чувствовала себя своей в игре самых популярных и приглашаемых.

Вот почему еще сильнее, чем ругатель с мячом, задевают меня сердито поджавшие губки девочки, когда загородили от подступившего Самса воздушный шар. А шар-то наш, это я его утащила с выборного участка, где шары раздавали во славу нового мэра, которым готовился оказаться прежний. Гримаски девочек, не пускающих в игру, – призрак моего прошлого, и как хорошо, что на детской площадке я разгадала и закрыла свой детский гештальт. Поняла вдруг, почему меня и во взрослой жизни остро интересуют проекты и площадки, куда меня могли бы позвать, но не позвали.

И что я до сих пор не переросла представления, будто все вокруг должны соответствовать моим представлениям. Например, о справедливости, именем которой я прошу темненькую девочку в бархатистых трениках дать нам немного порулить прочно приколоченным к земле во дворе, деревянным автомобилем. Я видела, что девочка собирается уходить, вот и подошла с Самсом, но та, распознав намерения чужого мальчика, метнулась обратно за руль и принялась крутить самозабвенней, уголком глаза за нами подглядывая. Я помню из онлайн-курса, что выяснять отношения можно только иерархически: маме с другой мамой – и думаю, что отыграюсь, если немедленно уведу Самса к горке, не дав вредине насладиться его разочарованием. Пускай посидит, посторожит – я мню себя хозяйкой не машины, так положения, но на деле себя я привязала к деревянному рулю куда крепче: чувствую, что не могу отделаться от досады на человека, отправившего мою просьбу в игнор. Кто освободит меня, объяснив наконец, что отказ в просьбе – не поражение в правах?

Когда в другой раз от нас примется защищать наш трактор трехлетка, рассвирепевший от попыток матери принудить его к щедрости: «Отдай мальчику, он будет грузить песочек», – говорила мать. «Но зачем, зачем?» – негодовал мальчик, и тут уж был, на мой взгляд, в своем праве – я решительно заявила, что в правой руке у него за спиной – наше. Трактор отшвырнули, но нас в покое не оставили: наезжали самосвалом, требовали посмотреть. Я ревновала к спокойствию другой мамы, девочки, которая раз за разом спокойно поясняла немо удивленной малышке в розовом: «Вот так мальчик! Мы строим, он разрушает!» – и набирала песка в формочку снова. И к свободомыслию мужа, который велел мне не соваться в Самсью жизнь, пока тот не попросит. Мне стало стыдно – почему-то перед мамой свирепого мальчика, которая вдруг да услышала, как я тихонько жалуюсь на него мужу.

И только тут я поняла, что надо было ему на самом деле: он пронесся мимо меня за другим мальчиком, судя по их воплям, извернувшимся стащить машинку у нашего разбойника и теперь убегавшим картинно, не спеша, едва ли не на носочках. Угодив ногой в песчаную ямку, как в смешном и глупом кино, вор растянулся, разбойник торжествовал. Оба были счастливы своим приключением.

Вскоре мы с мужем и мамой разбойника хохотали, глядя, как трехлетка улепетывает от Самса, а тот, даром что еще не умеет гоняться в салочки, действительно будто преследует его, а на деле свой трактор в чужой руке. Раз десять они совершают полный цикл на большой горке над песочницей, и мальчик снова и снова, лихо съехав вслед за демонстративно выпущенным вперед нашим трактором, добегает до нас и, натурально задыхаясь, доверительно сообщает: «Я от него оторвался!» – и мы рыдаем, глядя, как столь жестоко загнавший его преследователь усердно возится на большой горке, с которой совсем недавно научился скатываться самостоятельно.

Так я поняла, что разбойника на детской площадке можно обыграть, если понять, во что он играет. Впрочем, некоторые похищения не требуют соучастия. Помню я молчаливую девочку-белочку, которая отбирала любой оброненный мячик – лишь бы не свой: отберет, отбежит и стоит с ним, смотрит, как оно нам? Это было так странно – отнимать и не играть, что я даже не смогла на нее раздосадоваться.

Как и на девочку, которая, увидев, как Самс поворачивает прочь от волнообразной горки, несмотря на мои уговоры, просигналила мне: «А я скачусь!» – и я долго потом мусолю догадку о том, что только взрослые и свободные люди умеют делать что-то для себя, а подрастающие активничают ради взгляда в их сторону. Обойдя вокруг горки, мы с Самсом застаем девочку на самой волне, посередине спуска, и вот уже я подбадриваю ее осуществить свой дерзновенный замысел.

Это редкость пока для меня – встретить ребенка, задумавшегося на полдороге. Чаще удается укрепиться в предубеждении, взращенном детскими же, кстати, книгами и фильмами, о квелости взрослых – и клевости детей. (Помню, самой ранней моей попыткой в прозе была повесть о войне детей и взрослых – до сих пор гадаю, о чем может говорить такой конфликт в воображении ребенка.)

Я от души болею за мальчика, давшего стрекача, едва загорелась лампочка в прививочном кабинете, невзирая на то, что вот уже четверть часа мама без остановки полощет его в барабане с порошком продвинутых родительских максим: «…Будет немного больно, но ты не переживай, вот девочка плачет, потому что она не знает, куда ее привели и зачем, а ты же знаешь, я тебе сказала всю правду, так что не переживай, ой скажи, мама мне надела бахилы, а себе забыла, себе-то тоже надо взять, только не поскользнись, вот садись, ждем, ну немного уколят, я тебе рассказала, кто тебя потрогает, где уколят, что будет, вот и наша очередь… Ай!»

Я проникаюсь нежностью к мальчику, заметившему крошечное соцветие на сиденье автобуса, прежде чем сел рядом с мамой, нагруженной сумками.

Я восхищаюсь мальчиком, настигающим с мамой готовый отойти автобус, когда мама кричит: «Дима, сюда!» – и заскакивает в переднюю дверь, но Дима, дернувшись было из послушания, запрыгивает в другую, дальше, и только поэтому успевает.

Я уважаю девочку, улучившую момент спросить маму у сушилки в туалете в парке Горького: «Как надо подставлять?» – «Никак, – отвечает мама, не вникая. – Здесь не работает, наверное», – но девочка не отдергивает рук и долго еще пытается разделить с мамой радость открытия: «Работает!» – «Пошли». – «Мам, работает!»

Я готова пожать руку мальчику, который ищет для мелкой сестры еловые шишки возле единственной на весь двор жиденькой елки. «Мама, а где еще елочки?» – посылает он запрос, кажется задержавшийся для обработки в смартфоне, от экрана которого мама угукает, не глядя, внутренним навигационным чутьем передвигаясь за парой детей. Наконец мама отрывается от экрана, будто открывает глаза, и озирается, как в новой локации, чтобы подтвердить сыну: на этом уровне елочек недобор.

Я и сама заработала грозный окрик проходящего об руку с девушкой молодого мужчины, вопросившего: «Что вы за мать?» – когда я не поспешила оторваться от переписки в мессенджере, чтобы прийти на помощь Самсу, который тогда не считал нужным ни подавать голос, ни вставать самостоятельно, если упадет: лежал себе преспокойно и ждал, пока я догадаюсь поставить его на ножки.

Тогда я расплакалась от обиды, будто меня саму чужой упрек свалил с ног так, что не подняться. Но, не кривя душой, разве не приклеиваю я сходный ярлык пренебрежения к любой матери на площадке, кто в данный момент отступает от вычитанных мной из лекций и статей правил продвинутого родительства? Подружки в утешение объяснили мне, что тот парень просто рисовался перед девушкой – мол, вот какой я отец, у меня-то дети не будут валяться пачками по обочинам. Но перед кем рисуюсь я, когда с плохо скрываемым от себя удовольствием вступаю с чужим мальчиком под своды его золотой конюшни с воронами, но без баранов, как он охотно рассказывает мне, тогда как его мать знай тянет его на выход из фантазии: «Пойдем». – «Но я играю!» – «Пойдем кормить уточек, чего ты такой упрямый». – «Нет!» – «Дай руку, пойдем!» «А где у тебя лошадки?» – это уже я возобновляю прерванную экскурсию внутри горки-корабля. Мальчик играет, как писатель: создает мир, не нуждаясь в сотворчестве, и с треском изгоняет нас с палубы, когда Самс лезет к штурвалу, не дождавшись, пока автор этой вселенной откроет ему невидимую дверь.

Не бог весть какое саморазоблачение: мне нравятся дети контактные, расположенные играть с Самсом, делая скидку на его возраст и возможности в том случае, если они старше и сильнее. Хотя насчет последнего со мной готова поспорить девочка Ника, чиркающая двумя длинными хвостами по земле, пока виснет на карусели. «Смешной малышонок, – умиляется она Самсу и предлагает: – Давайте его покатаем на божьей коровке с перекладинами?» – «Да там для больших», – сомневаюсь я. Девочка изумлена: «Для больших? Он большой! Ему год! Он большущий!» И добавляет для ясности: «Я все умею. Мне почти семь». Однако все умеет она не только поэтому, позже я узнаю, что неподалеку в коляске дремлет ее годовалая сестра. Когда я благодарно играю с Никой в игрушечные часы на горке и предлагаю, что вот сейчас шесть утра – можно и позавтракать (а я, как Винни-Пух, подкрепиться готова всегда), она попридерживает мою фантазию рассуждением, что тогда в пять утра надо уже встать, убрать кровать, почистить зубы, умыться, одеться… Тут годовалой несмышленкой чувствую себя я.

А то есть ведь мамы, которые умеют сообразить за ребенка.

Бывает же так: встретились он и она. У нее розовая колясочка для куклы – у него санки, у нее мяч oball – у него самосвал, у нее тоже самосвал. И тут чужая мама, поглядывая на Самса, устремившегося к их коляске за мячом, говорит дочери: «Давай я тебе еще машину дам, будешь завидная невеста. А то женихи мимо проходят!» Погоняв немного с приданым друг друга – он с колясочкой, она с санками, – они наконец встречаются взглядами под горкой. Самс глядит на розовые щеки, огромный сиреневый помпон, розовый силуэт комбинезона с подвязанными вожжами… В голове его матери проносится на ускоренной перемотке история любви, обрывающаяся страшным свекровьим подозрением: а вдруг стерва? Да и зовут, как в анекдоте, Наташа. Девочку увозят в высокой коляске, как на троне, обедать, а я остаюсь в смятении: веселая общительная девочка с ее расчетливо контактной матерью мне понравились, кажется, даже больше, чем Самсу.

Чужих детей не бывает, это правда. Потому что вместо них, реальных, я вижу только свои проекции.

Повод позлиться и поревновать, преклоняться и искать признания.

А ребенок – он «чист, как голубь», – говаривала мама о Самсе, когда я с раблезианским смаком восклицала, что он опять насрал, как свинья.

Дети дергают за то, что болит. И мама жаловалась, что я вечно хватала ее именно за ломанную в ее спортивном детстве руку.

Самая грандиозная проекция перегораживает мне реальность на пешеходном переходе через две дороги на пути к Марьинскому рынку. Я вдруг вспоминаю недавнюю новость: погиб пятилетний мальчик, которого мать оставила в машине, пока ходила на собеседование. Как выкарабкиваться после такой трагической ошибки матери мне, едва научившейся справляться с муками вины помельче, и представить страшно. Но теперь я думаю не о матери, а о детях, запертых в машине на погибель, я гуглю новые истории прямо на переходе, плачу и то ли молюсь, то ли колочусь в небо сумасшедшей соседкой снизу: зачем тогда, зачем… – что? Родились, росли, стали жертвой ошибки? Нет, не то: зачем вообще эти страдания беззащитному существу, едва зажившему в полную силу? Я плачу о чужих детях, потому что прошел уже год, и завершена терапия, и сколько можно к этому возвращаться, и мне уже хорошо. Я плачу о чужих детях то, что не отплакала по своей маме, так же точно беззащитной перед трагической ошибкой, несмотря на возраст и независимость.

Чужих детей не бывает – это лучше всех доказал писатель Гроссман в эпопее «Жизнь и судьба», из которой британские студенты вытянули сюжет на одну минуту мультфильма, который я посмотрела, содрогаясь и признав, что эта сцена – визитная карточка романа. Нерожавшая женщина чувствует себя матерью, прижимая к себе чужого одинокого мальчика перед самой смертью в газовой камере.

Это все о том, как стать настоящей матерью. Это все о том, как почувствовать своими посторонних детей.

Надо просто при встрече с маленьким и слабым согласиться быть старшим и сильным.

Даже если кажется, что он обыгрывает тебя, согласиться и быть старше и сильнее.

Мне нравится образ из теории привязанности: «провалиться в заботу». Ребенок, обещают психологи, провалится в заботу, стоит его матери признать за собой любящее старшинство.

Я так напряженно ищу, в чем еще испытать Самса, но счастливее всего я, когда он будто растекается по мне мягким, согласным, невиданно пластичным и одновременно до глубины неколебимым в такие моменты сгустком тепла.

Драгоценной каплей, которую незримо несут два больших мужика с широченными спинами, вдвоем ранним утром зашедшие на молочную кухню. Один мужик постарше, посутулей, пошире – дед, другой, значит, отец, и каждому из них ноши тут – на мизинец. Я смотрю в спину этому избыточному, как с пушкой за воробьем, походу героев за кефирчиком и творожком и думаю с нежностью, что вот и у них дома малой, который пока еще, может, молочного пакета в руках не удержит.

Они идут, осененные присутствием малыша, который невидим, неведом, не представим.

И в эту минуту я радуюсь за него, чужого, вот так вдвойне, двумя широкими спинами защищенного, как за своего.

7 мая 2019

Поколет и стрельнёт

Больше всего в материнстве меня напрягает, как люди взбегают по пандусам мне с коляской навстречу из станции метро, где на спуске к турникетам четыре пандуса разной длины, а на спуске к поездам ни одного.

А еще – когда меня называют тревожной мамой.

О, да ты тревожная мама! – говорят мне тоном сердечной подружки, удивленной, что я, сравнимо, не хожу в онлай-магазин.

Пережитком пещерного страха, зашуганной дикаркой чувствую я себя тогда на фоне обогнавшего меня человечества, которому в приспособленном мире так удобно, что, очевидно, мне проще разделить с ними это ощущение, чем им разбираться в поводах к моему беспокойству.

Стрём не то, что готовность. И быть на стрёме – не значит собраться и встретить во всеоружии то, что грядет. Это значит быть постоянно готовым к тому, что готов не окажешься, что во всеоружии прождешь три дня и три ночи, а когда дням потеряешь счет, придет такое, против чего оружия в твоей вселенной еще не изобрели.

Тревожная мама боится не того, что может случиться, хотя, спроси ее, огласит списком, дописывая по ходу.

Она живет в ощущении, что, как бы оно ни вышло и что бы ни случилось, она, именно она и точно окажется к этому не готова.

Тревожность – спонтанность с отрицательным знаком. Открытость всему, помноженная на фатализм.

Что, собственно, что может случиться на первом для ребенка фестивале детской книги в РГДБ, где в каталоге помладше оранжевые стульчики, скамейка-машинка, стол с дырой, в которую видно проползающего навылет Самса? В абонементе постарше аппликация «есть 16? Проходи» перед запретными шкафами, которые Самсу параллельно, потому что он перпендикулярно им завернул за спину сотрудницы библиотеки к шкафам с картотекой, как приучился заруливать в долгий коридор спин в форменных жилетах и ящичков в нашем районном МФЦ. В этом абонементе я и обнаружила его благодаря высокой молодой сотруднице, приметившей мальчика в рябящий ромбик, как я объясняла двум добрым женщинам, вызвавшимся мне помочь, когда я заговорилась с продавцом за книжным прилавком и впервые проворонила ребенка по-настоящему, потеряла в толпе, перестала слышать и видеть, и этого кошмарного чувства, когда детей валом по прилавкам и коврам, но никто не рябит, как твой, не отсвечивает родным, – этого чувства я едва успела испугаться. Хотя за пару дней до того на спешном пути от «Жилищника» в МФЦ меня на перекрестке подрезало моим же воображением, и я на миг сошла с ума от чувства спокойной пустоты мира после катастрофы, забирающей у людей исписанные кипы дней и выдающей взамен чистый лист, с которого и предлагает сей же час начать жить, раз ничего не осталось от того, чего как будто и не бывало. Тогда-то, вернувшись в себя, я взмолилась, чтобы никогда, чтобы навсегда, чтобы только крепко в руках и не отпускать, и вот узнала, как незаметно и нежданно могу из рук упустить. Сотрудница РГДБ успокаивала, что одного его из библиотеки не выпустят, а в библиотеке найдем. Но я уже видела, что выпустят: когда меня попросили предъявить ребенка для оформления читательского билета, он, не спросясь, миновал рамку сурового охранника, утром преградившего вход одной важной, возмущенной очередью на досмотр даме.

Я произношу формулу из, как писано в «Гарри Поттере», книги стандартных родительских заклинаний: «Стой, опасно, голову разобьешь, упадешь и с концами, нырнешь – доставать не буду, поплывешь сам» – и опоминаюсь только, когда вижу перевод этой мертвой латыни на язык человеческих чувств. Самс, шагнувший было по бетонным ступеням к пруду, застывает, теряет к воде интерес и поворачивает обратно. Тут мне и правда становится страшно: неужели я вот так, за раз, неосторожным словом подорвала в человеке исследовательское дерзание? Через несколько минут мы заруливаем в кустах на такие же ступеньки, только шаткие, дырявые, деревянные, и с них-то наконец заглядываем в пруд. Меня отпускает, но я запоминаю, что ребенок всегда найдет выход к воде, и лучшее, что я могу сделать, – успеть согласиться на тот, что покрепче.

Зато как малодушно я рада, что Самс научился отбегать с дороги при первом жужжании колес, так что пробило даже обычно спокойного мужа, который заволновался, не опасно ли вот так опрометью бросаться в кювет. Самс ныряет в летнюю траву по щиколотку, потом выглядывает из своего зеленого коридора на взлетную бетонку и, поняв, что послышалось, сам себе отменяет команду: «Не-а!»

А вот бабушками его пока не пугали, поэтому, стоило одной заговорить с ним в парке, расспрашивая дежурно про птичек, как он решительно меняет объект прогулочной привязанности и от мамы с мороженым и смартфоном заворачивает за пожилой незнакомкой. Та уж и сама не рада своему обаянию и, чтобы избавить Самса от чар, специально возвращается на развилку и проходит несколько шагов по аллее со мной, пока не убеждается, что вагончик перецепился на родной локомотив. Впрочем, мне трудно ребенка не понять: за миг до его черной измены я и сама разговорилась с этой бабушкой, поведав ей, что Самс, вот дела, боится мороженого и ни в какую не хочет даже лизнуть.

Дома я не сразу понимаю, почему, пока я мечусь, он то и дело бросает все и гонится за мной с розовой продуктовой тележкой: мама играет в уборку, и он прокладывает вслед ей молниеносные аллеи, чтобы снова не оказаться вне игры.

Путаться под ногами – оптимальная стратегия выживания малыша, к которой так привыкаешь, как и идти на звук, что не сразу прислушаешься, будто к стихшему ветру, к вдруг наступившей сосредоточенной тишине. Тогда делай точный бросок, сбивай с ног, выворачивай карманы, попирай сокровища, но дух перехватывает, и замираешь, когда видишь Самса, пожевывающего иголки с разноцветными набалдашничками, сноровисто повыдернутые из ромашки-картонки, так что и пол усеян вокруг, и к нему не подступить, не ойкнув.

– Что же ты за блогер, – скажет мне муж, почему-то развеселяясь от моего страшного признания.

Это ведь его иголки и были, однажды на прежней квартире он даже пустил их в ход, подшивая занавеску (работа, за которую я бы, даром что женщина, даже не взялась, но попали они в зону доступа ребенка по моей вине: я выселила их из шкафа с замочком ради книг с окошечками и не подумала, что Самс найдет их в плоской коробочке, спрятанной в круглой баночке в самом дальнем углу кухонного шкафа, тоже заставленного книжками).

– Что ж ты за блогер, если даже его не сфотографировала?

Я смутилась, зачем-то стала оправдываться: мол, схватила его, ссыпала с его языка иголки, стала ими покалывать, чтобы объяснить, как это опасно и остро.

– И куда уколола? – заинтересовался муж. – Нет, ну надо было, конечно, в бочок.

– Тебя там не было, – обиженно отвечаю я, – чтобы сфотографировать и сказать, куда колоть!

– Я курицу доем, не к столу будет сказано, – муж остался невозмутим и на детской площадке, где ребенка прорвало, штаны заляпало и я вопила, что не ототру. До беременности я заслужила у себя репутацию особенно запасливого зверька, не выдвигавшегося, скажем, на форумы молодых писателей без точно лишних пар колгот и непонятно на какой случай таким числом прихваченных теплых кофт. И колготы, и кофты регулярно кому-нибудь да пригождались, хотя тащила я их для себя, заранее пугаясь, что подморозит, прорвет, а я без двойного запаса. И, конечно, теперь я разобрала коляску и избавилась от упаковок запасных вещей, благо теплынь, единственно в этот день потопа.

Мы в глубине парка, переросшего в лес, и буйный след сирени забивает дух нашего преступления. Муж дожевывает холодный рулет с курицей, который пришлось купить вместо горячего хот-дога, потому что свершилось страшное: он забыл наличку. Вечер почти испорчен, но, к счастью, я не изменила привычкам юности и захватила-таки кофточку для себя. Такой белый трикотажный кофтец со скучными розово-голубыми полосками на рукавах, которые были бы хороши, однако, на штанинах. Через пять минут Самс, сунутый ногами в эти мои рукава и подвязанный трикотажным белым узлом под грудь, потрясает трактором перед девочкой, лезущей за ним на горку, будто ораторствующий патриций. Муж, доев, завлекает его продолжать путь, проложенный по гугл-карте. «Хватит, – говорит, – тебе тусить на детской площадке, нам еще тут могилу вятича искать».

И за две недели до Самсьего дня рождения муж не потерял ни самообладания, ни направления, хотя подруга сказала потом, что начинает уже его жалеть, ведь в этот раз я точно взяла с избытком. И подругой подаренное платье-колокол, в котором некуда больше пойти: в холод голо, в жару парит и соскальзывает с груди, и еще два комплекта себе, и четыре Самсу, и две пары туфель, и лопающуюся косметичку, и большой мужнин фотоаппарат, позволяющий ему экономить на моих фотосессиях.

Мы отправились на озеро Сенеж, в места детства моего мужа, у которого, в отличие от меня, детство и правда было не книжным: с курами и ежами, деревней и лагерем, озером и надувной лодкой через него, тетками и сестрой. Я распугивала купальщиков полным макияжем и воздушным подолом, я презрела туфли и затащила Самса в волну, я мокла, Самс истерил, не позволяя не то что себя – голубой резиновый кораблик, специально прихваченный из ванной, закидывать в воду, трава щекотала, я переодевалась, и мы шли через заросли под стражей динозаврьего ростом борщевика, мы форсировали мост и ждали пропуск в охраняемую зону, мы спешили на проблески заката за густыми вечерними облаками.

Воздушная юбка моя, вынутая дома для стирки, пахла водорослями, как русалий хвост.

И этот запах – всё, что осталось от нашего большого путешествия на автобусах и электричках с тремя набитыми шопперами в руках. На подходе к дому муж вдруг спросил: «Где мой рюкзак?» – «В каком смысле?» – не поняла я. «В прямом!» – констатировал он и сорвался в темноту. Как потом оказалось, он догнал автобус, который подозревал, на арендованном каре и даже обогнал, решив поймать его на конечной, но тот вдруг свернул маршрут, и муж поехал допрашивать сотрудников метро.

За это время я успела настрочить ему эсэмэску, что жизнь его мне дороже рюкзака с ключами и большим старым фотиком, на котором вот так глупо сгинули отпечатки нашего долгого, трудного, в романтических зарослях дня, а дню этому никто из нас троих не радовался так, как я.

И окончательно понять: человеку все равно, что оплакивать. Глубина отчаяния не соизмеряется с окружностью бреши.

Дело не в вещи, а в принципе. Не нужно доходить до крайностей, чтобы испытать острую экзистенциальную обиду.

«Зачем?» – этот вопль отправляется в небеса, пока отправительница прячет глаза, не смея ни мужу, ни Богу показать, до какой степени она разочарована.

И чувствует, что осталась ни с чем, разгребая три пакета барахла и едва не отбиваясь от сына, который никак не уснет, не даст ей без свидетелей, всей душой предаться гневу – последнему утешению обманутого судьбой. Какая насмешка: подарить нам этот день – и в самом конце отобрать то, для чего он затевался!

«Тебе мешало, да?» – Я опять прохожу этот знакомый круг. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Я воображаю, что вот мужу сейчас выдадут рюкзак на нашей конечной станции метро: там часто обходят поезда перед отправлением в обратную сторону, а на автобусной остановке он, как сам уверен, рюкзак забыть не мог. Я обещаю наконец пойти исповедаться и причаститься в честь радости, если мне ее по милости обеспечат. Я проектирую в памяти снимки, которые муж не дал мне сразу посмотреть, и значит, теперь мне никогда не увидеть, каким запомнился бы этот день, будь у нас где его прокручивать снова, и жалею об особенно удачно подловленном ребенке в траве – когда мать оставила его в покое, а отец спрятал фотоаппарат, он вдруг так привольно, фотогенично расселся один на отдалении от пенки и скарба, что я прямо гордилась, сумев убедить неторопливого и негибкого мужа срочно опять достать фотоаппарат. Все выходные я была с мужем очень тиха и ласкова, но заметила, что неожиданно громко и сердито срываюсь на ребенка.

Есть, впрочем, разница, когда проходишь стадии домашнего богоборчества по второму разу.

Кругу отчаяния теперь прочерчены границы, и дальше определенного диаметра, как поводка, оно не забегает. Это как знаменитые концентрические круги познания, только наизнанку. Чем больше ты знаешь, тем обширней вокруг проступает область незнаемого. Чем больше ты потерял, тем больше ценишь то, чем владеешь: необъятность возможностей за твоей чертой перестает волновать, и кажется, что весь мир переместился к тебе под бок, раз у тебя осталось еще вот то и это.

Я бы хотела написать, что потерявший умеет быть благодарным, но он скорее встревожен и удивлен. Нарушено его базовое доверие к миру, который, оказалось, не такой уж надежный трамплин для прыжка. Потерявший отсиживается – или прыгает без страховки, как в последний раз.

Когда я даже психологу побоялась назвать точную сумму, потраченную на библиотеку Самса, она посоветовала мне проявить свой страх. «Завещание, – сказала она, – напишите завещание и дописывайте всякий раз, как потянет купить новую книгу. Напишите, почему вы купили ему эту книгу, что в ней ценного, как бы вы хотели, чтобы он ее читал, для чего. Столкнитесь, – подтолкнула, – уже со своим страхом смерти». И добавила, что в этом есть и дальновидный практический смысл: известно, что современные наследники книги по смерти дарителей чаще выбрасывают – целыми библиотеками.

Вот он книги выбросит, а завещание к ним, может быть, перечитает.

Я накупила десятки дешевых конвертов на почте – адекватных по стоимости открыток там, против ожидания, не оказалось, – но так и не оставила ни одной вложенной записи. Ритуал показался мне слишком зловещим, а ценность каждой купленной книги слишком очевидной. Но страх свой разглядела и, в общем, порадовалась его качественному скачку.

Тридцать пять лет я боялась жизни – и вот наконец дошло, что бойся не бойся – один конец. «Горько скорбя о каждом невозвратном дне, ушедшем без пользы», – стращает акафист за единоумершего образом напрасных сожалений вырванной из тела души. Я вспоминаю эти слова и вяло думаю, что вот опять взялась переслушивать «Гарри Поттера» вместо лекции по воспитанию или недавно изданного романа, претендующего стать книгой года. Но пронзает меня не это, а вдруг проясненный факт, что на том свете мне не дадут больше почитать «Гарри Поттера».

Благодарность за каждый день – тревожность со знаком плюс. Польза каждого дня в том, что выдали еще один шанс повременить, повыбирать, покрутиться перед тем, как рубанет. Жажда жить – не то, что желание пожить. Жить – значит прыгать, и подниматься, и прыгать снова. Пожить – переждать, скрыться с глаз, авось не позовут.

Но чем ловчее ты сныкался от Бога, тем проще ему в тебя попасть.

И это второе, что держит на привязи ропот: опытом доказанное знание, что – ну а к кому еще мне обратиться? Самое тяжелое переживание счастливого детства – что все равно, нехотя, через губу, пряча глаза, придется вернуться к тому главному, кем ты обижен и который, что особенно злит, безмятежен: считает, что это сам ты себя довел.

Любовь к жизни после утраты – как позднее родительство: счастье от ума. Выбор, а не эмоция.

Когда молодая массажистка в поликлинике рассказывает, что после родов в двадцать лет она ужасно беспокоилась, что неужели всё, и навсегда она теперь привязана к ребенку, и никаких тебе сорваться одной погулять, и спрашивает, было ли у меня такое, я отвечаю, что нет, после родов в тридцать пять у меня такого не было.

Всю жизнь я прождала плохого, да не того.

Проныкалась на стрёме, а меня призвали по свистку в увольнительную.

Все будет хорошо – почему? Потому что просто будет. Бойся не бойся, а пока не конец, жить будешь. Такой он, бесконечный хеппи-энд в конечном мире, принуждающем к любви: если уж нестись по прямой, от истока к обрыву, то не тратить сил на борьбу с потоком.

Воскресенье после нашей маленькой утраты мы провели в душевном путешествии на кладбище, где готов памятник с гравировкой по фотографии середины семидесятых: на камне проступили тени и полутона, и в целом лицо показалось грубее, и чуть заметное утолщение на кончике носа выглянуло совсем уж по-утиному, зато глаза прорезались так ярко, до каждой реснички, что я решила, может, и к лучшему, что мама похожа на себя не до тонкостей, с такими живыми глазами было бы жутко.

А в понедельник мужу позвонили. Девушка Саша поздним субботним вечером ждала, когда подруга подхватит ее на машине от той самой автобусной остановки, на которой муж вот уж точно не мог забыть свой рюкзак. Да он ведь и сам осмотрел ее тогда же и убедился, что нет, не здесь наверняка. Девушка Саша нашла рюкзак за остановкой: отволокли, порылись, забрали из кошелька две тысячи рублей, которые я настояла, чтоб взял, помня об однажды не съеденном хот-доге. Большой фотик торчал из раскрытого рюкзака на самом виду. Девушка Саша не могла с моим мужем встретиться два дня: с вечера задержалась на работе, с утра проспала, и я уже начала подозревать всякое – передумала: точит ключи, цыганит деньги, но вот муж вернулся не налегке и сказал, что от вознаграждения девушка отказалась. И так вы, говорит, пострадали. Я отправила мужа немедленно копировать и пересохранять на выносном диске фотки и перед сном села их смотреть, к моему удивлению, вместе с мужем. Ему было неважно, как я в каком платье получилась, но он ощупывал снимки, как добычу. Статус растеряши до случая с рюкзаком в нашей семье был непереходящим и закреплен за мной, и вот он восстановил свою непогрешимость против вещей.

На фотографиях Самс носится за птицами на фоне теток, раздевающихся до трусов, я сверкаю прямоугольными, как косяк, плечами, мы с ребенком никак не сливаемся в экстазе над водой, по которой бегают блики прибрежной мути. Я счастлива. Это чувство, что хочешь проснуться на другой день и узнать, что страшное вчера только привиделось, – оно впервые сбылось. Вот так, по мелочи, но теперь доказано, что и так бывает.

«Добрый финал, почему бы всегда не устраивать добрый финал, ведь это куда педагогичней?» – думаю я, подлизываясь к Провидению.

Но жизнь не воспитывает.

Она поет, дико, страшно, похабно и не к месту, как три девки, ввалившиеся в автобус и ошеломившие мое воображение фрагментом молодежной культуры.

Первая девушка:

– Здесь выходить! Наша остановка.

Вторая девушка:

– Нет, здесь, ты чё, вот же он! Дура, что ли?

Хором:

– Ты называешь меня сукой? Ну-ка, ну-ка! Ты называешь меня стервой? (Повышая голос.) О-о-о-о!

Вываливаются из открывшихся дверей.

Дошкольник с переднего сиденья, ошеломленный так же, как я, ищет выход эстетическому потрясению и наконец находит адекватный по тону, ритму и звуку ответ в рамках своего познания в прекрасном:

– А-а! И зеленый попугай!

Жизнь поет и ждет, что промыкаю я в ответ.

Пока мыкаемся, поем.

И, люди, бегущие мне навстречу по пандусу, не обманывайтесь: и вы не избежите общей судьбы.

Лестница с четырьмя пандусами ведет к одному выходу.

29 июня 2019

Маменька-бог

Прослушала цикл онлайн-лекций психолога Людмилы Петрановской о материнстве и решилась пересмотреть то, что ровно девять месяцев назад – как сейчас с удивлением подсчитала – обещала себе больше никогда не смотреть. Петрановская говорила об искаженных образах матери: «скупой», «чрезмерной», «слабой», «токсичной» – и способах исцеления отношений с такой вот недополученной в детстве мамой, когда ты уже взрослая дочь и сама готовишься на практике не то опровергнуть, не то прилежно повторить ее прокатившуюся по тебе программу воспитания.

Психолог опиралась на картинки из СМИ, опровергала стереотипы: сравните, мол, эту печальную старушку и эту ведьму из кошмаров – последняя оказалась многодетной заботливой матерью, просто позировавшей в гриме для журнала, а первая в самом деле погубила сына из скупости. Разоблачала психологическую подоплеку известных сказок, где образ матери раскалывается надвое: мать идеальную, из младенческого сна, ко времени действия умершую или утерянную, и злую мачеху, без которой, однако, печальной сиротке не пришлось бы ни каши сварить, ни замуж выскочить.

Несовершенство матери отталкивает, но и выталкивает из младенчества, в котором ребенок слит с «ангел-маменькой». «Взрослому человеку, – раз от разу доказывала психолог, – идеальная мать не нужна, а искаженная – уже неопасна».

«Что делать с мамой?» – улыбалась она на топовый вопрос в чате. «С мамой, – говорила, – делать теперь ничего не надо: взрослому открываются новые ресурсы любви». И то, что мама – не утраченная фея и не ведьма из кошмара, а такой же, как ты, неоднозначный, неловкий, не попадающий в тон человек. От которого взрослая дочь, однако, все еще ждет полноты исцеления и спасения.

Ангел-маменька – бери выше: маменька-бог.

Их-то, старших и высших, я тоже спутала в ту ночь, в конце сентября, когда героиня японского сериала «Союз серокрылых» кульминационно рыдала на дне сухого колодца над косточками погибшей птицы, в которой она узнала призрак не то ворона из вещего сна, не то позабытой матери, не то еще какого неведомого друга, небесного покровителя.

Кого-то, кто, как ворон в вещем сне, тянул ее за краешек платья вверх, пока она стремглав летела вниз, в город серокрылых.

Тонкий и тихий сериал в нежных, туманных – сливочных и серых – тонах, «Союз серокрылых» принято трактовать как японскую вариацию на тему Чистилища. Героини сериала, девушки-подростки, уживающиеся в большом многокомнатном доме, томятся в городе, обнесенном стеной, за которую никому нельзя. Что томятся – заметно не сразу: девушки помогают в булочной и берут уроки у часовщика, присматривают за детьми помладше и гоняют птиц, разоряющих свалку, седлают велосипеды и гуляют в поле среди ветряков. Кажется, они целиком захвачены своими повседневными послушаниями, благодаря которым получают от города кров, одежду и пропитание. Но, хлопоча и болтая, поспешая и даже иногда смеясь, каждая внутренне сосредоточена совсем на другом.

На том, от чего повседневные милые заботы заслоняют, как каменная кладка, от глубины колодца, куда рано или поздно все равно придется упасть.

Сухой колодец в сериале, с забытыми и неопознанными останками на самом дне, – слишком зримый образ встречи с бессознательным. Религиозные мотивы нанесены здесь на психотерапевтическую подложку. И наставник девушек, посредник между ними и их безмолвными суровыми стражами, одновременно предстает исповедником из храма и психологом-консультантом. Приглашает: «Присядь, расскажи мне обо всем», призывает: «Ты должна превозмочь свою боль», прорабатывает: «Зачем ты скорбишь о том, кого даже не помнишь?»

Тринадцать мультипликационных серий проходят, как тринадцать сеансов терапии, в течение которых героиням нужно догадаться, как покинуть город.

«Как стать наполненными, будто чаша до краев, – скажет о себе первая выпорхнувшая серокрылая, – наполненными и легкими, когда на душе так пусто и тяжело?»

Сериал раскатывает, расплющивает, тянет вниз, на сухое дно глубинных, забытых воспоминаний, которые и зрителям предстоит наконец взять в руки, оплакать и захоронить с миром, словно кости погибшей птицы.

Его хорошо посмотреть вот так, как я первый раз: без друга, удерживающего за платье, без заслонки дневных забот – глубенеющей ночью, когда после интенсивного лечения ноет десна и больно глотнуть даже от голода взбитый арбузный коктейль, когда мама осталась в далеком азиатском городе ухаживать за престарелой бабушкой, а молодой человек завис допоздна с коллегами, отмечая переход на новую работу, когда утром предстоит проснуться в пять и двигать на маршрутке в подмосковный городок, где заставлю себя выступить на презентации, а уж поесть через боль сумею едва ли, когда не с кем, кроме туманных героинь сериала, разделить накатывающую грусть.

А с ними сколько ни дели – прибывает: «Союз серокрылых» поразил меня тем, что там в каждой серии – рыдают.

Не хнычут, не ноют, не печалятся, а захлебываются до самозабвения. Ниспавшую в город девочку Ракку все щемит и гнетет, задевает и тревожит: с болью прорезываются серые крылья, с болью расстается она с веселой, упорхнувшей из города девочкой Куу, мучительно переживает она о старшей, опекающей ее девушке Рэки и об отсутствии собственного дела в гостеприимном хлопотливом городе.

В Чистилище не мучают, но оттого-то все здесь не радует.

Город серокрылых – между мирами, промежуток, передышка, где можно собраться с мыслями и духовными силами, но где им нет настоящего применения.

Здесь не живут, сколько бы ни обживались. И не связывают судьбы, сколько бы ни дружили.

«Слишком счастливый город», в котором «невыносимо», – рыдает перед исповедником Ракка, и напряжение в сериале создается и раскачивается благодаря все большему несовпадению райской картинки и адских мук, которые каждая из героинь носит в себе.

Но есть и еще одно расхождение, благодаря которому город серокрылых не помещается на схеме между раем и адом.

Чистилище – образ посмертия, но сериал переполнен символами рождения и детства. Утроба-кокон, откуда появляются новички, ниспавшие в город, орава малышни, не желающей есть морковку на завтрак, сами юные, светлые, будто не вполне воплощенные силуэты серокрылых наводят на ощущение, что в сериале готовятся не к посмертному воздаянию, а к рождению.

Вылуплению в свет – что бы это ни значило: встречу с Богом Отцом или земными родителями.

И «счастливый город», в котором «все так добры и заботятся друг о друге», мучает героинь, как детей – искаженное детство.

Забота и привязанность, наполняющие будни серокрылых, недаром входят в такое острое противоречие с главным сюжетом, не поддающимся ни обсуждению, ни прорисовке: одиноким полетом серокрылого прочь, за удерживающие стены города.

Серокрылому предстоит разбить кокон, чтобы вылупиться, и преодолеть притяжение стен, чтобы освободиться, и два этих волшебных акта инициации в итоге выглядят метафорами душевной работы.

Чтобы вылупиться, придется принять ценность своего существования.

Чтобы улететь, придется согласиться на ценность своего одиночества.

Какое уж тут посмертье? Проблемы-то самые детские.

Корневые, базовые, выстраивающие долгий путь человека, исходя из его первой и главной привязанности: отношений с матерью.

И Богом как в самом деле создателем и отцом.

«Счастливый город», в котором «все так добры и заботятся друг о друге», оказывается главным соблазном на пути к рождению, к вылету в самостоятельную, достоверную, не промежуточную жизнь. Круг искаженной заботы и связывающей любви удерживает в городе так же сильно, как магические его стены.

Психолог Петрановская подобрала удачные кино– и мультиллюстрации к лекциям о некорректно сложившемся материнстве, и в разобранных ею «Рапунцели» и «Храброй сердцем» модели отношений матери и дочери прочитываются наглядно и буквально. В «Союзе серокрылых» их куда сложнее распознать и героиням, и зрителю – прямо как в реальном общении.

«Я всегда буду рядом», – рефрен счастливой дружбы в сериале, передающийся в поколениях серокрылых. Легендарная Курамори, обещавшая всегда быть рядом с горестной черноперой Рэки, сама Рэки, не только обещавшая, но в самом деле задержавшаяся, будто мать, у постели заболевшей, забоявшейся, засыпающей Ракки, и эта последняя, по-младенчески тянущая ручки к такой же для всех младшенькой и не по статусу скоро упорхнувшей из гнезда Куу: «Я хотела быть с тобой рядом… ты могла бы столькому меня научить…»

Но «всегда рядом» – страшное обещание, которое и настоящая мать никогда не исполнит и исполнять не должна.

Хотя бы потому, что рождается и умирает человек все равно в одиночестве.

И это ранит, пока не поймешь, что один и живешь.

Сколько бы людей ни обещали быть «рядом всегда».

Скольких бы ни хотел удержать от полета прочь.

И что, плача об упорхнувшей, оплакиваешь себя.

Свое обострившееся сиротство.

«Теперь ты совсем взрослая» – есть в сериале и такой рефрен, в противовес.

Поощряющий к хлопотам, вызывающий прилив сил и улыбок.

Одинокий полет серокрылого кажется метафорой «совсем взрослой» – и потому до конца одинокой – решимости жить.

Жить не ради опекаемой подруги, не силами удерживающего за платье ворона, не заботами старшей по дому сестры.

Жить ради себя, оборвав сиротский плач.

Две главные героини, две лучшие подруги – робкая послушливая Ракка и властная заботливая Рэки – на миг покажутся антагонистками.

Но это – не конфликт, а полное дополнение.

Искаженная дочь, боящаяся жить без старшего, и искаженная мать, боящаяся попросить о помощи, – два точных образа нарушенной привязанности.

«Родитель – это доминантная забота», – рисовала Петрановская простую схемку, раз от разу обраставшую путавшими изначальную простоту и ясность, ложными и ненужными стрелками: не по делу выданного доминирования, не туда направленной заботы.

«Ребенок – это доверие и следование», – продолжала рисовать она, перекрывая на схемах искаженных отношений стрелочки радостной детской привязанности.

И вот чем «Союз серокрылых» интереснее диснеевских иллюстраций.

Проще всего ведь в нем было бы сказать, что Ракка и Рэки – наглядные жертвы искаженного материнства.

Ракка, отвергающая себя: «Мне просто нет места в этом мире… Меня просто не должно быть…» – соблазнительно точный образ ребенка, недополучившего заботы. Растущего с неподтвержденным правом на существование.

Рэки, отвергающая заботу: «Боялась, что никому не нужна… что, если буду звать на помощь, никто не отзовется…» – соблазнительно точный образ ребенка, барахтающегося в бунте, потому что однажды выбили почву из-под ног. Растущего с ощущением, что довериться в мире некому.

Неприятие себя и неприятие мира – два базовых греха, удерживающих каждого человека в магическом кругу искаженного детства.

Но именно то, что в «Союзе серокрылых» нет зримой, мультяшной матери, с которой можно побороться за право быть взрослым, раздвигает пространство борьбы в бесконечность.

В ту одинокую сентябрьскую ночь я рыдала над туманно-молочными образами моего детского преступления.

Осознав вдруг остро, что нелюбовь к себе – действительно грех.

Бытийный, изначальный, страшный.

Что падаю, не потому что ворон – мама, небесный покровитель, Бог – в вещем сне так трогательно «бесполезно» – «Бесполезно, но спасибо тебе», говорит ворону Ракка – удерживает меня за платье. Нет, это я сама так нацеленно и сильно стремлюсь упасть.

«Союз серокрылых» для меня – не о тайне посмертия, а тайне рождения.

Наглядная иллюстрация того, что человек рождается, чтобы начать наконец быть.

Не греться пожизненно в утробе.

И не вычеркивать себя из «сени смертной», едва «убоявшись зла», если переиначить сказанное в одном из Давидовых псалмов.

А найти свой путь из круга заботы и страха. Одинокий, самостоятельный, ни на чей больше не похожий. Который чем дольше выспрашиваешь у матери, тем дольше не двинешься с места.

Потому что и мать – вот знание, доступное, по Петрановской, только взрослому, вылупившемуся из кокона человеку – такая же твоя, серокрылая и пленная сестра.

Человек, а не Бог спасающий.

Зеркальные Ракка и Рэки вытягивают друг друга из плена отчаяния.

Но в решающем акте спасения забота должна обратиться своей противоположностью.

«Спасти Рэки – значит разлучиться с ней. Ты к этому готова?» – спрашивает Ракку исповедник и терапевт.

И это то, что матери и ребенку никогда не понять, это знают только взрослые, равные, одинокие, летящие люди.

1 июля 2017

Это не верба

«Это не верба», – сказали мне справа. – «Не верба?» – «Не верба. Спрячь». – «Почему?» – «Потому что лучше ничего не освящать, чем освящать непонятно что».

Храм – маленький космос не только потому, что здесь, по вере, дом Божий. А еще и потому, что укрупняет любую мелочь и ставит ее перед тобой межевым камнем. Духовная жизнь вообще кажется чем-то масштабным, космическим, отвлеченным, пока не начнешь хоть немного всерьез наблюдать за собой и не окажется, что застреваешь на каждой пылинке.

«Воином света, – читала я, будоражась, будто главой из фэнтези-саги, – воином света соделай своего служителя», и чувствовала себя другом эльфов на пути в Ривенделл, пока не вчиталась и не увидела ясно, что в благодарственной молитве по Святом Причащении написано: сыном, – сыном света соделай. Столько просить, чтобы взяли хотя бы приемышем, – куда там выйти в защитники.

Вот и ветка в моих руках – очитка, непреднамеренная ошибка свекрови, которая передала накануне праздничных выходных Самсу ветку с пушинками, а я, чтобы ее порадовать, и предложила: давайте снесу освятить. Было прогуглено, что святят как раз накануне Вербного воскресенья, в Лазареву субботу, и я со своей веточкой в туристическом пакете, украшенном подписями на иврите, направилась на вечернюю службу.

«Ну и что, пусть посвятится». – «Делай, что тебе говорят».

Надо еще сказать, что причаститься маме с малышом – приключение сплошь из выборов на развилках. В былые годы я ходила по будням, когда на литургии я и две бабушки, чтобы не пополнять и без того долгую очередь людей, отработавших пятидневку. Но караулить свой черед к исповеди с человеком, которому все равно где бегать и транспорт возить – вот уже и с пандуса при храме нас с тракторами погнал охранник, хотя идею погонять тут машинки, каюсь, Самсу подала я сама, – караулить, подписывая коряво грехи на сложенном вчетверо листе едва пишущей храмовой ручкой для молитвенных записок, увертываясь взглядом от охранника и признаваясь себе, что в ребенке нашла повод разгуляться на службе ногами и глазами, – очень уж бестолковый расход энергии. Теперь мы с Самсом, никого не беспокоя, прогуливаем литургию целиком – на детской площадке при храме, усыпанной ломаными паровозиками, потертыми зверьками, выгоревшими лопатками, зато накануне я оставляю его свекрови, и никто больше не пропускает меня первой к исповеди, потому что с виду я больше не мать с малышом, а нерадивая дева, домявшаяся до того, что в храме выключили огни и охранник попросил всех, кто не на исповедь, покинуть помещение. Да и на исповедь осталась я одна, задержав излюбленного священника, коллеги которого, закончив жатву приходских грехов, расслабленно покидают алтарь. Накануне – а не утром по ходу литургии – в нашем храме исповедуют только по большим праздникам, так что я отстояла одну из трех очередей, и та насилу на мне иссякла.

Грехов много, дописываешь, допытываясь у памяти, донимая себя, – исповедь как обнуление, причастие как порог новой жизни, и хочется переступить налегке и побольше отправить в виртуальную корзину.

Чутье обостряется, ум разгоняется, со скоростью процессора переводя реальность в код: единица – ноль, добро – зло.

Вот и веточкой: уже достав ее из пакета в храме, я вижу, как она неприглядна в сравнении с подобранными букетами красноватых веток, раскупаемыми в лавочке на храмовом дворе.

Но решаю протянуть над головой свою, кривую и вялую, одинокую и, вдруг замечаю, без кровинки красноты веточку, чтобы поупражняться в смирении.

Сиротка с веточкой сухой, послушная дочь свекрови.

Хотела смиряться – и вот препираюсь, пока соседки, решившие унять меня не словом, так делом, стали по одной скидывать мне самые тонкие веточки из своих букетов.

Я срочно перекодировала ситуацию и веточки приняла. А после отыскала в толпе ту женщину, которая первая обратила внимание на мою ошибку. Спасибо, говорю, чтобы, опять же, доупражняться в смирении. И понимаю, что все-таки много мнила о себе, когда женщина, широкая и полная, как всеобщая мать, раскрывает мне глаза на мое невежество.

«Это, – говорит, – у тебя осина, на которой Иуда удавился. Мало ли что тебе принесла свекровь. Лучше в лавке купи в другой раз, а сама не ломай».

Добро и зло – как распознать, если ты не в пространстве фэнтези? Я пересматриваю «Властелина колец» в режиссерской версии, и меня тошнит от образа чистого зла, выдвигающегося в зеленом призрачном свету из ворот черной страны. «Зачем, – думаю с ненавистью, – вам белый город, зачем вам поля коневодов и мыслящие леса, водопады древних и хоббичьи тропы? Что вы будете со всем этим делать?» Подсвеченные зеленым, на жизнь выдвигались существа, не заинтересованные в дарах жизни, не благодарные ей. Я вспоминаю подругу юности, которая так же, лично, сердилась на болезнь, унесшую впоследствии жизнь ее духовного отца, в честь которого она потом назвала своего сына. «Это, – говорила она, – злые силы мучают доброго человека».

Хотела бы я с такой же уверенностью утверждать, что болезнь – зло, как иные верят, что она к добру: путеводная звезда сыну света.

Однажды я слышу, как мимо спешащая мать под руку с сыном уговаривает его, оправдываясь: «Толкнула! Я не толкнула тебя, а спасла. Машина, видишь же, едет!»

Подслушивание и подсматривание – мой грех, кочующий из перечня в перечень, из корзины в корзину. А как иначе, если жизнь читается ясно, будто мораль в литературно обработанной сказке?

«Попасть в сказку» – только сейчас я поняла, что это значит. Поняла, почему с детства хотела в сказку – попасть.

Не ради счастливого исхода испытаний, как полагают наивно многие, как полагала и я.

А ради подтверждения нервного, тревожного ожидания как главного мотива жизни.

В сказке только и ждешь, что толкнут.

Что придется пережить то худое, которое к добру.

Моя мама призналась, как однажды в хмельном кураже оседлала трактор, чтобы доскакать в ближайший храм.

Да по пути выпала и коленку-то разбила.

Нас толкают и снова толкают, чтобы спасти.

А пока не толкнут, не отзовемся?

Я зарекаюсь говорить «поганый» и «говно», хотя эти два слова шлепаются мне под ноги, как жабы, весь ровный, рутинный год, когда мне больше не о ком тревожиться, не к кому вскакивать по ночам, не с кем ждать неминуемой разлуки.

Я зарекаюсь поганить свою в полной мере сейчас счастливую жизнь ожиданием того, без чего жизни, убедилась, не бывает.

Когда кто-то большой сшибает с ног тебя, маленького, разберешься ли ты сразу – толкнули тебя или спасли?

Я несу свое счастье, как отдельную, блеклую, суховатую веточку, – пусть такое, зато мое, не отнимайте, святите как есть.

Но это не счастье, говорят мне справа, если за него страшно.

Это не жизнь, говорят мне справа, если радуешься всему, что миновало.

И не любовь, говорят мне справа, если только и думаешь, что будет с тобою без них.

Красные веточки счастья, пушистые веточки жизни, тонкие веточки любви – мне суют их со всех сторон.

И я перестаю прикидываться сироткой, которой одной не хватило.

Торчать посреди праздничной толпы сухим, убогим отломочком.

Я как в сказке, где надо разом исполнить несообразные между собой поручения.

Я обнажена и прикрыта. Я голодна и не нуждаюсь. Я обделена и наделена.

Трудно разобраться, чего хотели от меня, когда толкнули.

Ясно только, что это значит: свою дорогу я перехожу не одна.

7 мая 2019

Content

Валерия Пустовая
Ода радости

Вместо предисловия

Одна

В свете точки

Ода радости

Земля кочками

Исповедь утенка

Потрать с толком

Вместо встречи

В какой руке

Как попасть в чудесный сад

«Чуда не случилось»

Утро утраты

Соломенная нога

А был ли мячик?

Манго из Мьянмы

Репеёк

Далеко загаданная жизнь

Лето в сливовых тонах

Мой боюнча

Пара

Послан Богом

Король айсбергов

Полезный глюк

Приплыли

Счастья легкость и пустота

К центру стремительность

Год накануне

Хлеб и масло

Зеленый день

Глубокое дыханье суеты

Дом молний

Медляк со львом

Вертеп из бирюлек

Школа радости

Другое вскармливание

Коридор времени, заставленный детской коляской

В точке пересечения параллельных

Счастливый еж

Перед полуночью в храме гасят огни

Третий

Медленное ТВ

Сияющий поток

Чеширский мамонтенок

Темная луна материнства

Моноспектакль для бабушек

Реестр могуществ

Без привязи

Первый бал

Подарки фей

«Иду, курю»

Брезжущий солярис

Пирожок для альфы

Пустые хлопоты

Фея паттернов

Сквозь стекло

Архип и Фрида

Безумие зимы

Легкий скарб

Фаны металла

Ритуал эпохи без прогулок

Ночная жара

Коронная маечка

Правила речи

Точное имя медузы

Широким шагом в ШРР

Чужих детей не бывает

Поколет и стрельнёт

Маменька-бог

Это не верба