Владимир Ралдугин

Викториум 2

Затмевая могущественных

Пролог

Здание Третьего отделения выглядело еще мрачнее прежнего. Возможно, тому способствовала ненастная погода, вот уже который день издевавшаяся над Петербургом. А может, все дело было в том, что мне туда не надо было идти на службу. И я мог взглянуть на него другими глазами. Или глаза мои слишком привыкли к яркости Леванта, чтобы как раньше легко воспринимать родную северную серость.

Мы с моим нынешним начальником Сергеем Иволгиным шагали по набережной Фонтанки. Как раз мимо Третьего отделения. Но в этот раз никто не косился ни на меня, ни на него. Потому что мундиры мы сменили на гражданское платье и ничем не отличались от рядовых питерских обывателей. Даже оружия никто из нас с собой не взял. Зачем бы нам посреди родной столицы носить его? Хотя привычка была. Просыпаясь сегодня утром, я поймал себя на том, что машинально сунул маузер с магазином на десять патронов в кобуру. Проверил, не сильно ли тот выпирает из-под полы пиджака. Однако быстро спохватился — и оставил оружие на квартире.

Когда же я поделился этим курьезом с Иволгиным, тот вполне серьезно кивнул и сказал:

— Это хорошая привычка для людей вроде нас с вами, Никита. Лучше лишний раз взять с собой оружие, чем один раз его позабыть. Я и сам частенько выкладываю свой револьвер. Сегодня вот, кажется, он у меня так и остался лежать в саквояже.

Иволгин проверил свой неизменный саквояж. И действительно, мощный револьвер лежал поверх папок с бумагами, матово поблескивая в рассеянном свете питерского солнца.

— А вы знаете, Никита, — обратился ко мне Иволгин, пока мы шагали мимо здания Третьего отделения. — Я тут подумал, наша служба, наверное, самая маленькая во всей империи. Штат всего два человека. Вы да я. Должен был еще князь Амилахвари быть, царствие ему небесное.

При упоминании имени князя я почти рефлекторно остановился. Сняв шляпу, быстро перекрестился, помянув Аркадия Гивича добрым словом.

— И это при условии, что нас официально вообще не существует, — продолжал Иволгин, казалось, не обративший на мои действия никакого внимания. — Вы числитесь надзирателем за исправившимися каторжанами где-то в Усть-Куте, кажется. — Я кивнул. — А я так и вовсе в легендарной Кандалакше.

В то мрачное утром мой начальник был отчего-то весел. Я пока не понимал причину его веселости. Но спрашивать не стал. За эти несколько дней я успел кое-что понять о Сергее Иволгине. Он всегда и все объясняет сам. Иногда даже раньше, чем его о чем бы то ни было спрашивают. А потому мне надо было только набраться терпения и ждать.

Мы остановились у какого-то небольшого ресторанчика. Конечно же, расположенного достаточно далеко от здания Третьего отделения. У многих, наверное, напрочь пропадал аппетит, стоило только увидеть его хотя бы краем глаза.

— Мой номер, — походя бросил метрдотелю Иволгин.

— Свободен-с, — заверил тот. — Как всегда-с.

Иволгин кинул метрдотелю мелкую купюру — на чай. И мы вместе с ним прошли в полумрак общей залы ресторана. Нас встретил расторопный официант. Как и положено: в жилетке, при бабочке. С подносом в одной руке и перекинутым через другую руку белоснежным полотенцем.

— Как обычно, — тон Иволгина с каждым произнесенным словом становился все более меланхоличным. Этакий скучающий чин — при деньгах и барским гонором. Таких, как правило, терпеть не могут разного рода метрдотели и официанты с половыми[1], но чаевые у них берут охотно. — На две персоны.

Официант тут же умчался выполнять заказ. Мы же прошли через залу к дверям отдельных кабинетов.

— Устроить что ли скандал, — задумчиво, даже без вопросительной интонации, произнес Иволгин. — Сделать вид, что перепутал свой номер с чьим-то занятым… Да нет. Пускай живут себе сегодня спокойно.

Он открыл кабинет, первым вошел внутрь. Жестом пригласил меня располагаться.

Кабинет был самый обыкновенный. Стол. Четыре стула. Репродукция чего-то модного на стене. Плотно зашторенное окошко.

Мы уселись друг напротив друга. Начинать какие-то дела до того, как принесут заказ, Иволгин решил излишним. Прерываться он не любил. Но и молчать долго — тоже.

— Я тут создал себе репутацию скандалиста. Но весьма денежного скандалиста. Вот они и бегают, как тараканы, стоит мне только появиться у них на пороге. К тому же подозревают, что я имею какое-то отношение к Третьему отделению. Не прямое, так косвенное. И бегают еще быстрее.

Тут открылась дверь, и пара официантов внесли в номер еду. Наверное, это было лучшее, что мог предложить ресторан. Номер тут же наполнился весьма приятными ароматами — и я напрочь забыл о довольно плотном завтраке. Да и о том, что до обеда еще уйма времени.

— Да вы не стесняйтесь, Никита, — усмехнулся Иволгин, — после еды поговорим. Я тоже всякий раз обещаю себе крепиться, но не удерживаюсь. Наверное, встречи тут назначаю как раз потому, что здесь очень уж хорошо готовят.

Когда мы расправились с большей частью еды, Иволгин снял салфетку и аккуратно положил на стол перед собой. Я поступил так же. Вскоре вернулись официанты. Убрали блюда. Оставили только графин с подогретым вином и бокалы. Самое то по нынешней погоде.

— Вот теперь поговорим, Никита. — Он нырнул под стол. Принялся рыться в своем саквояже. — Налейте мне пока вина, — раздалось снизу.

Пока я разливал вино по бокалам, Иволгин одну за другой выгрузил на стол несколько не особенно толстых папок. Я успел прочесть название на каждой из них. Первой возникла картонка с надписью чернилами «Левантийский уголь». Ниже было уже карандашом приписано «Месджеде-Солейман». Хорошо знакомое мне название было перечеркнуто и еще ниже красовалось не слишком понятное «De Beers» и вовсе уже странное «Большая дыра». Три следующие папки назывались по главным странам юга Африки. А именно «Капская колония», «Трансвааль» и «Оранжевая республика». Их никто не черкал. И никаких дописок на них не делал.

— После нашей большой удачи в Леванте, — принялся объяснять Иволгин, отпивая глоток вина, — Британская империя решила обратить все свои усилия в Африку. А именно на юг Африки. Ведь там в последние годы началась самая настоящая алмазная лихорадка. Что-то вроде золотой, которая поразила Калифорнию, а потом Аляску. Но теперь все сильно осложнилось. Ведь уголь и алмаз — это, как говорят, ученые суть одно и то же. Я, когда читал материалы по левантийскому углю, понял, что это нечто среднее между углем обычным и именно алмазом. Следовательно, искать его и надо в тех местах, где имеются крупные залежи алмазов. А это — Южная Африка.

Прервавшись, Иволгин сделал еще глоток вина и похлопал по вытащенным на свет божий папкам.

— И поэтому вам, Никита, в самом скором времени предстоит дорога в Наталь. Одну из британских колоний на юге Африки. Вы у нас к жаре в Леванте привыкнуть успели. Вон еще не весь загар сошел. Значит, и там не пропадете.

— И под каким видом мне туда отправляться? — поинтересовался я.

— Об этом я вам потом подробно расскажу. Сейчас могу только упомянуть, что нам на руку очень сильно сыграла ваша дерзость при общении с государем. Пока же давайте сосредоточимся с вами, Никита, на Южной Африке. Вот в этой папке, — Иволгин подтолкнул ко мне самую исчерканную, — наиболее важное, что вам надо знать. О ферме братьев де Бирсов и алмазной шахте «Большая дыра». Относительно нее у меня очень большие подозрения о том, что именно там и добывают в Африке левантийский уголь. Ведь из-за этой шахты британцы пошли на конфликт с банком Ротшильдов. Надавили на тех через руководство КЕС. А чтобы ссориться с Ротшильдами, даже государствам такого масштаба, как Британия, нужны весьма веские причины. Сейчас шахта «Большая дыра» оцеплена британскими войсками. Там сейчас расквартирован целый полк. При поддержке полевой артиллерии. Не очень понятно, правда, от кого надо охранять шахту такими силами.

Он снова прервался, сделал глоток вина. Бокал Иволгина опустел — и он наполнил его из графина.

— Но самое интересное, Никита, что третьего дня все лондонские газеты опубликовали вот этот ультиматум.

Иволгин раскрыл папку с надписью «Капская колония» и извлек оттуда вырезку из «The Times». Протянул вырезку мне. Я пробежал ее глазами. В короткой статье говорилось, что верховный комиссар Коалиции по Южной Африке сэр Бернард Фрер предъявил правителю зулусов Кечвайо ультиматум. Основными условиями его были роспуск зулусского войска, отказ от военной системы, свобода действий для христианских миссионеров в Зулуленде, а также согласие на размещение в Зулуленде резидента Коалиции. Отдельно было отмечено, что за исполнением ультиматума будут следить британские войска из Капской колонии.

— Вряд ли этот черный король пойдет на такие уступки перед кем бы то ни было, — заметил я, возвращая вырезку в картонную папку. — Для него все Коалиции и империи — только слова. Он, наверное, и карту-то никогда не видел.

— Видел он карту или нет, не важно. Главное, что отказ от условий ультиматума будет означать для него только одно — конец правления. Британцы просто раздавят его. Скорее всего, даже без помощи остальной Коалиции. Вот только покорение Зулуленда — это только первый шаг на пути к двум республикам Южной Африки. Трансваалю и Оранжевой.

Иволгин похлопал по двум папкам с названиями этих государств.

— Именно на их территории находятся самые большие залежи левантийского угля. А британский лев просто мечтает наложить на них свои лапы. Особенно сейчас, когда в самом Леванте у них ничего не вышло нашими стараниями. Действовать в Африке куда опаснее и сложнее — ведь войну против двух суверенных государств, скорее всего, не поддержит вся остальная Коалиция. И потому Британия наращивает военное присутствие под видом войны с зулусами. Опять же, в Зулуленде тоже могут быть залежи левантийского угля.

— Но нападение на две республики, пускай и расположенные у черта на куличках, без согласия всей Коалиции — это очень опасная игра. Даже для такого гиганта, как Британия. Она ведь и так ведет необъявленную пограничную войну в Индии едва ли не со всем Азиатским альянсом.

— В те дела, Никита, пока лучше не лезть. У нас там и у самих рыльце в пушку, мягко говоря. С Китаем тоже война то ли есть, то ли нет. Непонятно. Что же касается Африки, то тут вы правы полностью. Государства буров — так собирательно называют жителей республик — признаны всем миром. У них там народовластие, как в Североамериканских штатах. А потому просто так на них не нападешь. Это уже будет старое доброе вероломство и акт агрессии. Коалиция быстро поставит Британию на место. Но на Альбионе уже начали готовить почву и на этот случай. Вот поглядите, Никита.

Передо мной на стол легли сразу несколько вырезок из европейских газет. На английском, немецком и французском языках. Немецкие я отложил сразу. Языком Гете и Шиллера не владел. Но вряд ли они сильно отличались от английских и французских статей и заметок. Все они были посвящены белым варварам-бурам, что живут на юге Африки. Они-де занимаются только земледелием да скотоводством. А всю промышленность им сделали прибывшие из Европы эмигранты, которых там презрительно называют ойтландерами, то есть чужаками. Да еще несчастных эмигрантов, поднимающих государства буров из тьмы варварства, душат непомерными налогами и не дают им никаких политических прав.

— Что самое интересное, почти все здесь написанное — правда. Ни единого по-настоящему лживого слова Бурам нет дела до промышленности. Они живут на своих фермах, где пашут на быках и неграх. И права политические ойтландерам давать не собираются. И налоги для них весьма высоки. Но это нормально для любого цивилизованного государства. А тут посмотрите, Никита, какие пассажи. Как все преподано. Белые варвары угнетают несчастных эмигрантов, которые пытаются спасти их от собственного невежества. И где-то тут было еще насчет того, что запрещают строить всякие церкви, за исключением кальвинистских. Да еще не дают людям другого вероисповедания занимать какие бы то ни было государственные должности. И все кому не лень цитируют Твена.

Да уж, цитаты из популярного американского писателя Марка Твена встречались удивительно часто. Если быть точным, то упоминались только два высказывания его о бурах. А именно: «Буры очень набожны, глубоко невежественны, тупы, упрямы, нетерпимы, нечистоплотны, гостеприимны, честны во взаимоотношениях с белыми, жестоки по отношению к своим черным слугам… им совершенно все равно, что творится в мире»; и особенно яркое: «Черный дикарь… был добродушен, общителен и бесконечно приветлив… Он… жил в хлеву, был ленив, поклонялся фетишу… Его место занял бур, белый дикарь. Он грязен, живет в хлеву, ленив, поклоняется фетишу; кроме того, он мрачен, неприветлив и важен и усердно готовится, чтобы попасть в рай, — вероятно, понимая, что в ад его не допустят».

— Европу уже загодя готовят к тому, что с бурами надо что-то делать, — резюмировал я. — А о левантийском угле, конечно же, ни единого слова.

— О нем пока и так мало кто знает. Да и когда узнают еще — бог весть. Сейчас он для большинства секрет Полишинеля за семью печатями.

— Так мне предстоит отправиться в Африку, — сказал я. — Для чего именно? Что мне надо будет делать там, в британских колониях?

Иволгин бесцеремонно поставил локти на стол, оперевшись на свои же папки. Долго глядел на меня, прежде чем начать говорить.

— Наше дело — еще очень молодое. Это совершенно новый тип разведки. Не такая, как раньше, когда тайны выискивали при дворах королей или советах министров. Когда все отлично знали, кто и на кого шпионит. Кто и кому продает сведения. Теперь пришло время энергичных людей. Таких как мы с вами, Никита. Каким был покойный князь Амилахвари. Каков ваш соперник по Леванту майор Лоуренс. Он, кстати, сейчас в Африке. Поэтому вам еще предстоит встретиться с ним. Я не ставлю перед вами, Никита, каких-то конкретных целей и задач. Действуйте так же, как в Леванте. И я уверен, что вы не подведете меня. Главное, знайте, что Британия не должна получить залежи левантийского угля в бурских республиках. Возможно, ваших действий, Никита, окажется недостаточно. Возможно, один на этом поле будет, действительно, не воин. Но это не будет означать, что я ошибся в вас. Просто мы работаем на свой страх и риск. За нами не стоят государства. Нас не наградят за верную службу. Все, чем мы должны удовлетвориться, это знание того, что действия наши пошли на пользу Русской империи. Ну или хотя бы во вред ее врагам.

— И в первую очередь, — продолжил я, поймав его мысль, — Британии.

— Именно!

Иволгин поднял бокал, предлагая мне чокнуться с ним. Прозвенело стекло — и я сделал пару глотков вина. Оно оказалось весьма и весьма пристойным. Как и все в этом ресторане.

Часть первая

ТИФЛИССКАЯ ЭСКАПАДА

Глава 1

Во второй раз за неполные полгода я отправлялся на юг. Снова по железной дороге. Только в этот раз путь мой лежал не в Крым, а в Тифлисскую губернию. Потому что именно оттуда мне предстояло отправляться в британские колонии в Африке. Скорее всего, под видом наемного офицера. Такие всегда ценились в местах, вроде Капской земли. Ведь мало кто соглашался служить там. Малоприбыльно. Постоянная жара. Да еще весьма велик шанс получить зулусским копьем в живот. А этого никто не хотел. И если у солдат ничего не спрашивали, то имеющие хотя бы малейший выбор офицеры старались всеми силами оказаться подальше от африканских колоний. Вскоре Капская земля стала прибежищем либо для отчаянных карьеристов, желающих продвинуться на крови солдат, либо для совсем уж никчемных вояк, кому места в Европе или Индии не находилось.

Вот потому-то Британия активно вербовала для войны в Африке наемных офицеров. Их называли черными мундирами — за цвет кителей, которыми они отличались от красных мундиров британских войск.

Я сидел в дешевом купе поезда «Петербург — Тифлис» и наблюдал в окно за пробегающими мимо пейзажами. Иволгин сообщил мне, что остальные три места в купе выкуплены на подставные лица, а потому мне придется скучать всю дорогу. Никаких попутчиков у меня не будет. А если вдруг кто-то подсядет, то мне надо обращать на них крайне пристальное внимание.

Но попутчиков пока не было, и я действительно скучал. Все, что мне оставалось, это глядеть в окно, на меняющийся буквально с каждым днем пейзаж. Я как будто покидал серую зиму с ее тучами и мокрым снегом, снова возвращаясь ненадолго в осень. Правда, погода не особенно радовала. Солнце почти не появлялось. Однако всякий раз, выходя из вагона на станции, чтобы размять ноги, я чувствовал — воздух потеплел еще на градус, а когда и больше. Вскоре я выходил на перрон уже без тяжелого зимнего пальто, жизненно необходимого в Петербурге. А после сменил теплую шапку на щегольскую шляпу-хомбург[2], купленную перед отъездом в Тифлис.

Во время длинных перегонов я вспоминал раз за разом инструкции Иволгина. Тот не стал меня ими долго мучить, а потому я помнил их почти дословно. Начал Иволгин с главных плюсов моего нынешнего положения.

— Вы, Никита, сейчас являетесь едва ли не иконой для всех наших либералов. Надерзить самому императору! Сохранить перед ним дворянский дух. Да первые несколько дней во всех салонах ваша фамилия не сходила с уст. Жандармский ротмистр, надерзивший царю. Душитель свобод, сам за эту свободу пострадавший. Невиданное дело! Дамы чувствительно закатывали глаза. А господа выражали вам, Никита, свою всемерную поддержку. На словах, разумеется.

Иволгин весело улыбался. Наверное, как и я, представлял себе всю эту салонную публику. Их пустопорожние разговоры. И обязательно дам с веерами, которые закатывают глаза при одном упоминании моего имени.

— Пресса, конечно же, в долгу не осталась. Статей про вас написано предостаточно. И у нас. И за границей. Из этого дела пытались раздуть невиданный скандал. Ждали суда над вами. Репрессий. Сибири. Но все обернулось пшиком. Вас просто отправили в отставку. Или что-то в этом роде. Никто ничего толком не знает. А потому ходит уйма разнообразных домыслов. Вот ими-то вам и надо воспользоваться наилучшим образом. Ничего не отвечайте конкретно. Пусть люди сами придумывают себе про вас, что им угодно. Главное побольше таинственности. Мы ведь с вами рыцари плаща и кинжала, как-никак!

С такими вот неопределенными напутствиями я и отправился в Тифлис. А там мне предстояло найти неких революционеров, которых, как подозревал Иволгин, тайно снабжали британцы.

— У Ротшильдов огромные интересы в Тифлисской губернии. А если уж быть совсем точным, то в Закавказье. В Баку. Они делают ставку на нефть. Пока еще неизвестно, что лучше — она или левантийский уголь. Но Британия старается подмять под себя и то, и другое. А потому в Баку и Тифлисе полно их шпионов. Половина которых к тому же еще и получает деньги от Ротшильдов. На этом тоже стоит попробовать сыграть. Ведь из-за «Большой дыры» Британия несколько не в ладах с этими миллионщиками. Но тут не увлекайтесь. Тифлис место такое, где человеческая жизнь стоит недорого. Если посчитают, что вас проще прикончить, чем договариваться, то наймут местных бандитов, и вы исчезнете в одну из темных ночей. Так что будьте там очень осторожны, Никита, и постарайтесь как можно скорее добраться до Поти. И оттуда отплыть уже в Африку. Помните, что медлить вам нельзя. Вы и так много времени теряете в дороге. Будь моя воля, я бы вас туда дирижаблем отправил. Но это, к сожалению, невозможно. Вызовет слишком много подозрений. Появление русского дирижабля над Суэцким каналом может стать едва ли не поводом к войне.

Вспоминая раз за разом слова Иволгина, я смотрел на мир из окна поезда. И откровенно скучал. Иногда предавался размышлениям о том, что в нашем стремительно растущем мире сейчас самое важное — это средства передвижения. Ведь мне надо как можно скорее попасть едва ли не на другой конец света. На самый юг Африки. События там, наверное, развиваются просто стремительно. А я вынужден трястись по железной дороге больше недели. Сколько времени займет морское путешествие до Наталя, я вообще слабо себе представлял. Быть может, к моему прибытию в Африку там уже все давно решится. И от моих действий не будет зависеть уже ровным счетом ничего.

Вот если бы наладить воздушное сообщение. Летать всюду теми же дирижаблями. Ведь экипаж Лаверня доказал возможность весьма длительных перелетов. Из Русской империи вглубь Левантийского султаната. А сколько туда тащиться по железной дороге? Я себе с трудом представлял.

В общем, с такими вот думами я добрался до Тифлиса. Под конец длительного путешествия у меня болели, наверное, все мышцы в теле. Я не мог уже толком примоститься ни сидя, ни лежа. Спал же всего два или три часа в сутки. Если не считать за сон те моменты, когда я начинал клевать носом. Но это длилось ровно до первого толчка поезда. А толчков таких было предостаточно.

Я с удовольствием одним из первых выпрыгнул на перрон. Багажа при мне было немного. Саквояж, вроде того, с каким ходил Иволгин, да тяжелое пальто, сейчас перекинутое через руку. Для привычного к питерским зимам человека в Тифлисе было, можно сказать, жарко. Я вполне уютно чувствовал себя в твидовом костюме и хомбурге. Пальто же, надо сказать, изрядно мешалось да и весило достаточно много.

Ко мне тут же подбежал ушлый носильщик из местных. Предложил донести пальто до «лучшей гостиницы во всем Тифлисе».

— Лучше не найдешь, — приговаривал он, активно жестикулируя. — Самая лучшая во всем городе. Да что в городе — во всей губернии лучше не найдешь! Одно слово «Эксельсиор»!

Название гостиницы, действительно, весьма претенциозное, он произнес по слогам, что звучало смешно. Или это только для уха столичного обывателя, привычного к правильному произношению столь трудных словес. Менее искушенная публика, наверное, просто млела.

Выглядел, кстати, носильщик вовсе не так, как можно было себе представить, если речь идет о Тифлисе. Это был вовсе не абрек в черкеске, папахе и с кинжалом на поясе. Разве что лицо его украшала впечатляющая щетина. Одет носильщик был вполне по-европейски, хотя и без формы, зато с блестящим, надраенным номерным значком.

— Я и сам дойду куда мне надо, любезный, — отмахнулся я от носильщика. — Да и денег у меня на твой «Эксельсиор» нет. Извини уж.

Быстро оттеснив его плечом, я направился к зданию Тифлисского вокзала. У меня было не так много дел тут. И я совершенно не представлял, с какого конца к ним подбираться. Как искать этих пресловутых революционеров? В прошлый раз — еще в Севастополе — их коллеги сами отыскали меня, едва не отправив на тот свет вместе с сопровождающим меня поручиком.

Я отлично помнил и бомбу, брошенную в нашу пролетку, и перестрелку, последовавшую за этим. А вот теперь мне надо будет искать таких же террористов, но для того, чтобы, бравируя своей дерзостью перед государем, втереться им в доверие и найти выходы на помогавших им британцев. Я понимал, что мне, вполне возможно, придется пройти своеобразное крещение кровью. Что мне никто сразу не поверит, и надо будет принять участие в их бандитском налете. Скорее всего, еще и схватиться с полицией, а то и жандармами. И последнее — самое вероятное.

Наверное, именно в тот день я начал задумываться о грязи, что сопровождает мою работу.

Когда я вышел на улицы Тифлиса с другой стороны вокзала, то понял — передо мной лежит довольно большой город. Я ничего о нем не знаю, но должен как можно скорее разобраться во всех местных хитросплетениях. Хотя нет. Кое-что я все же знал. На местном кладбище, в фамильном склепе покоится прах князя Амилахвари. Из газет, что постоянно читал в поезде, я узнал о перезахоронении моего покойного старшего товарища.

Вот туда-то я и решил отправиться первым делом. Конечно, сразу после того, как устроюсь в гостинице. Не в роскошном «Эксельсиоре» — на него мне денег, действительно, не хватит. Однако фондов, выделенных Иволгиным, вполне достаточно, чтобы поселиться не в самом дурном месте.

Я прошелся вдоль ряда извозчиков, выбрав самого серенького «ваньку», из тех, кто много не сдерет. А если и запросит сверх меры, то его всегда можно осадить даже строгим взглядом.

Надо сказать, извозчики тут сильно отличались от питерских. Все лихачи обязательно с местным колоритом. Как раз в черкесках, папахах, при серебристых газырях и кое-кто даже с кинжалами. А вот те, кого в Питере назвали бы «ванькой» — самый распространенный типаж, носили длинные рубашки, а поверх них черные или коричневые накидки. Головы покрывали башлыками. Наверное, у всего этого были какие-то местные названия, но я их не знал.

— В гостиницу недорогую, — хлопнул я по плечу извозчика, запрыгивая к нему в пролетку, — но и не совсем уж для нищих. Понял меня?

— Понял, — ответил тот с гортанным акцентом, куда более ярко выраженным, чем у покойного князя. — Как не понять — все понял.

Он легко стегнул кнутом над лошадиными ушами — и понятливое животное потрусило по улице. Не так чтобы очень уж быстро — в конце концов, это же не лихач, — но и нельзя сказать, что едва тащилась. В общем, неказистая с виду коняга довольно резво трусила по тифлисским улицам.

— Надолго к нам пожаловали? — поинтересовался у меня, полуобернувшись, извозчик. — Я, господин хороший, не просто так спрашиваю. Тут дело такое, что надо знать, куда везти. Гостиниц, как вам нужна, много в городе. Губернский же он у нас, как-никак, — не забыл похвалиться родным городом он. — Но в одних берут больше за длительный постой. В других же — наоборот. Так какую вам?

— Мне на неделю, — ответил я. — Вряд ли я дольше задержусь у вас.

— Понял, — кивнул извозчик. — На неделю так на неделю. Доставим в нужную гостиницу мигом!

Он снова стрельнул кнутом над лошадиными ушами. Но коняга его от этого быстрее не побежал.

Я же откинулся на основательно потертую спинку пролетки — и внимательно глядел по сторонам.

Тифлис выглядел обыкновенным губернским городом. Конечно, с налетом местного колорита. То и дело на глаза попадались женщины в плотных платьях темных тонов. Мужчины, как правило, одевались почти так же, как мой извозчик. Головы покрывали валяными или барашковыми шапками. По улицам важно вышагивали селедочники-городовые — все им вежливо кланялись. Когда же мы проезжали мимо базара, то я заметил обыкновеннейшую картину. Городовому кто-то быстро сунул несколько монет в кулек с орехами. Обычное дело для Русской империи. Эти люди давно уже привыкли жить не с копеечного жалованья, больше рассчитывая на такие вот «благодарности».

Гостиницу, в которой остановился и даже заплатил за неделю вперед, я практически не запомнил. Обыкновенное здание в три этажа. Правда, довольно длинное, что обеспечивало достаточное количество номеров. Еще когда только выбирался из пролетки, я велел извозчику ждать меня. Тот отреагировал все так же флегматично. Ждать так ждать. Кажется, даже плечами не пожал. Он вообще производил впечатление человека, полностью смирившегося со своей судьбой и уже ничего не ждущего от жизни. Ни хорошего, ни дурного.

Получив ключи от номера, я оставил в нем саквояж и пальто с теплой шапкой. Подумав немного, решил, что брать с собой оружие пока не стоит. Я шел осматриваться в городе — и не собирался предпринимать каких-либо активных действий. Ведь не знал еще, что все так стремительно закрутится.

— А отвези-ка меня на рынок, — велел я извозчику, снова забираясь к нему в пролетку.

— Можно и на рынок.

Лошадка его мерно потрусила в обратную сторону. Ехать пришлось не слишком долго. Я мог бы и пешком пройтись, но из-за абсолютного незнания города — не рискнул. Конечно, я знакомился с Тифлисом на карте. Всю дорогу от самого Питера я рассматривал ее, вглядываясь в лабиринт многочисленных коротких и длинных улиц и улочек города. Однако по опыту знал, что пока все их сам не пройдешь, обязательно заблудишься. Ведь стоит свернуть не туда, ошибиться хотя бы раз, и этого будет вполне довольно, чтобы заблудиться. И даже будь под рукой карта — вряд ли она так уж сильно поможет.

С извозчиком я расплатился щедро, хорошо добавив к запрошенной им сумме. И за спокойную уверенность, и за то, что не возил кругами по городу, набивая цену, и за то, что безропотно ждал у дверей гостиницы. Возница принял деньги все с той же невозмутимостью. Ссыпал монеты в кошель — и направил конягу к ряду повозок, ждущих пассажиров у рынка. Место тут, наверное, было не менее хлебное, чем на вокзале.

Я же отправился бесцельно бродить по базару. Он очень напоминал стамбульский. Хотя, конечно, был куда меньше. А в остальном — тот же совершенно восточный колорит. Десятки людей ходили вдоль прилавков. Приценивались к разным товарам. Шумно торговались. Ругались друг с другом. Тут можно было услышать множество языков и наречий. И почти никто не говорил тихо. Все предпочитали либо произносить слова на повышенных тонах, либо вовсе кричать как оглашенные. И конечно же активно жестикулировали, размахивая руками. Казалось, что все ругались со всеми. Покупатели друг с другом, толкаясь у прилавков. Покупатели с продавцами, торгуясь до хрипоты. Продавцы между собой. Последние вовсе как будто проклятья какие-то слали тем, у кого день лучше, чем у них.

Островками спокойствия в этом хаосе были городовые. С неизменной важностью ходили они по базару. И никто не смел даже задеть их. Власть, видимо, тут уважали, а, скорее всего, боялись. Это было хорошо видно по косым взглядам, что бросали на городовых торговцы. Да и покупатели тоже. В Питере так даже на жандармов при исполнении не смотрели.

Один из таких вот островков привлек мое внимание. Здоровенный городовой держал за руку мальчишку-газетчика. А тот что-то лепетал, безуспешно пытаясь вырваться из железной хватки стража порядка. Даже не задумываясь о последствиях, я принялся проталкиваться туда.

— Не делай этого, — поймал меня кто-то за локоть. Говорил он довольно громко и с сильным акцентом. — Это — политический. Плохо будет.

От одного слова про политического я удвоил усилия. Вырвав руку у ненужного благодетеля, я протолкался-таки к городовому и мальчишке.

— Листовки раздавать! — кричал городовой так громко, будто весь базар хотел об этом оповестить. — Я тебе покажу, сопля, как листовки раздавать! Думаешь, мал еще! Узнаешь сейчас, каково вашему брату, политике, в кутузке! А ну давай за мной! Да не упирайся ты! Ах ты кусаться!

Он занес уже левую руку для удара. Мальчишка же впился крепкими зубами в рукав его мундира. Зажмурился, ожидая боли. Но удара не последовало. Я успел перехватить руку городового. Он дернулся было, пытаясь освободиться. Да не тут-то было. Меня тоже кое-чему учили в Третьем отделении. В том числе и как людей удерживать.

— Это что тут такое?! — обернулся ко мне городовой. Кажется, он на миг позабыл о мальчишке, который от удивления даже челюсти разжал и теперь глядел на меня, широко раскрыв глаза. — Кто таков?!

— Отпустите мальчика, — вместо ответа заявил я. — Вы не имеете никакого права его тащить в кутузку. А уж тем более бить. Он — не беспризорный, не сирота. Вы обязаны препроводить его к родителям и с ними уже выяснять — в чем дело.

— Ты меня поучи еще, шляпа! — буркнул городовой. Он вырвался из моей хватки. Правда, я сам разжал пальцы, чтобы он смог сделать это. — Этот малец — политический, — веско произнес он, — а с ними у нас разговор завсегда особый. В кутузке посидит с такими же, как он. Там и маму с папой назовет — и всех других разных. А, господин хороший, кто такой все ж будете? Еще и за политику вступаетесь. На власть руку поднимаете.

— Что за листовки распространял мальчик? — снова оставил его вопрос без ответа я, переходя в решительное наступление.

— Вот! — Вырвав левой рукой из пальцев мальчишки пачку листовок, городовой сунул их мне под нос с торжествующим видом. — Крамола, как она есть! Чистая политика!

Я выхватил у него одну. Пробежал глазами. Да уж, работа как раз для Третьего отделения. Стандартный набор лозунгов, набранный на рыхлой бумаге. Да и чернила не лучшего качества. Вполне возможно, что отпечатано ночью, подпольно, в типографии одной из местных газет. Осталось только купить их побольше, а после провести обыск во всех, что вызовут подозрения. А еще лучше провести обыски в как можно большем количестве газет. Это не вызовет преждевременных подозрений у господ революционеров.

Только когда городовой выхватил у меня листовку, я понял, что задумался, наверное, на полминуты. Мозг привычно работал, выдавая нужные действия. Абсолютно автоматически. Я едва не начал отдавать распоряжения городовому. Однако вовремя остановился. Мне ведь не нужно разоблачать местных революционеров — этим пускай местные жандармы занимаются. У меня свое дело.

— А пройдемте-ка и вы со мной, — заявил, хитро прищурившись, городовой. — Уж больно подозрительная вы личность, господин хороший. За политику вступаетесь. Руку на власть подняли.

— И бегать от нас не надо.

Из толпы вышли еще двое городовых, явно привлеченных нашей шумной перепалкой. Они подхватили меня под руки и буквально потащили за собой по базару. Покупатели и продавцы провожали меня сочувствующими взглядами.

Городовой, с которым я ругался, отвесил-таки мальчишке оплеуху, чтобы не дергался, и поволок его следом за нами.

В рыночном околотке нас оставить отказались. Околоточный надзиратель едва ли не закрестился, услышав слово «политика».

— Нет! — закричал он. — Нет! Нет! Нет! У меня тут жулье сидит. Нечего мне политических совать. В управление их тащите! Там вся политика сидит!

— Это как это в управление? — старший из городовых потер не слишком хорошо выбритую щеку. — Туда же топать столько времени. А с нас работу никто не снимал. Так что, выделяй нам возок для этих твоих. И пусть Георгий задержанных в управу везет. У нас на базаре дел полно. А Георгий раз задержал политических, так пусть и сдает их в управе.

— Ишь ты, какой скорый выискался, возок ему подавай, — пробурчал околоточный, но делать нечего. Видимо, пешком до управления полиции путь, действительно, был неблизкий. И отрывать сразу твоих городовых от дела околоточному тоже явно не с руки.

Нас усадили в полицейский возок. Мальчишка, видимо, только сейчас начал понимать всю серьезность положения, в котором оказался. Он уселся на лавку, подобрав ноги и обхватив их руками. Уткнулся носом в колени. Следом за нами в тесное помещение возка втиснулся задержавший нас городовой по имени Георгий. Он долго примащивался на лавке напротив нас с мальчишкой. Особенно неудобно ему было из-за шашки, сильно мешавшей ему.

Расположившись, наконец, Георгий хлопнул по стенке возка, давая понять, что можно трогаться.

Первые минуты мы провели в тишине. Однако, видимо, долго наш сопровождающий молчать не мог.

— Господин хороший, — обратился он ко мне, — вот чего вас в политику-то понесло. Этот-то, — короткий кивок в сторону мальчишки, — сопляк, что с него взять. Ему голову задурить легко. А вы вот, сразу видно, не из заумных сильно. Не из скубентов, и не из недовольных. С чего бы вам недовольным быть. При костюме да шляпе — сразу видно человека зажиточного. Что вам до той революции, а? Чего полезли за мальца вступаться? Ему-то ничего не будет. Даже розог, ежели только родители не проучат. А для вас все дурно закончиться может, господин хороший. Циркуляры тут приходят один страшнее другого. До нас их даже доводили. И всюду только Сибирь-Сибирь, каторга-каторга.

Ему и не нужны были ответы на его вопросы. Да и не был городовой таким уж сердобольным человеком, как хотел показаться. Просто болтал, чтобы убить время в дороге. И показаться перед арестованными не совсем уж держимордой, а нормальным человеком. Мол, служба у него такая.

— Вас, господин хороший, как бы и вовсе к жандармам не упекли. Те сейчас особенно лютуют. Говорят, их распускать собираются. Все их Третье отделение. Вот и доказывают свою полезность перед государем и Отчизной.

Вот тебе и на! Уже городовые в Тифлисе в курсе дрязг, потрясающих кабинеты на самом верху в Питере. Никогда бы не подумал, что тут вообще хоть кого-то интересует вражда между Третьим отделением и ведомством князя Лорис-Меликова.

Георгий уже набрал в объемные легкие воздуху, чтобы продолжить нескончаемую тираду, но тут возок остановился. Значит, мы прибыли в полицейское управление Тифлиса.

Здания я даже разглядеть толком не успел. Уже начали сгущаться сумерки. Да и завели нас в него очень уж быстро. Внутри при свете тусклой лампы за присутственным столом сидел пожилой чин с погонами участкового пристава. Он воззрился на нас с явным неодобрением. Конечно же, работать так поздно вечером не хочется никому. А потому и разговор с нами был недолгий.

— В чем подозреваются? — говорил пристав с характерным акцентом.

— Распространение листовок, — Георгий указал на мальчишку, — и сопротивление власти, — городовой ткнул в меня толстым пальцем.

— Листовки где?

— Вот. — Городовой вынул из-за пояса свернутую в трубу пачку бумаги. Околоточный надзиратель их даже в руки брать отказался.

— Хорошо, — едва подавляя зевок, кивнул пристав.

Он нажал на кнопку — и спустя меньше минуты в комнату вошли два человека в полицейской форме. Правда, без «селедок».

— Этого господина в пятую камеру. А мальчишке отвесить розог на дорогу — и пусть проваливает.

Один полицейский сделал мне жест следовать за ним. Второй же схватил парнишку за плечо. Тот снова принялся сопротивляться, но державший его полицейский габаритами и силой превосходил Георгия. Он легко справился с сопротивлением мальчика, даже не обратив внимания на впившиеся в рукав формы зубы.

— Проучи этого хорька хорошенько, — напутствовал его пристав. — Только смотри не покалечь.

— Слушаюсь, — ответил полицейский — акцент у него, надо заметить, был несколько иной. — Не впервой.

Со мной обошлись довольно мягко. Провели только поверхностный досмотр. Забрали бумажник и документы. И под присмотром надзирателя и полицейского чина завели в одну из камер. Как понять, что именно эта была пятой — я не знаю. Никаких цифр на двери или около нее не было.

Внутри дремал на соломе молодой человек. В плохоньком костюме и очках в металлической оправе. Соломой тут был устлан весь пол — она заменяла обыкновенные в камерах других участков нары. Вот он еще один признак местного колорита.

Юноша едва не подскочил, когда дверь отворилась — и я вошел в камеру. Звон ключей и шум открываемой тяжелой створки разбудил его. Выглядел он презабавно. Из-за растерянного выражения на лице и соломы, торчащей из буйных черных кудрей. Очки съехали на нос. И молодой человек первым делом поправил их.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался он, поднимаясь на ноги. — Владимир Баградзе. Студент химического. Бывший, правда Завтра поутру приговорен испивать чашу позора. Буду подвергнут сечению кнутом. Прилюдно. Азиатчина! И ведь у меня всего-то дел, что нашли какие-то листовки. А за это такой позор! Меня, между прочим, ни в гимназии, ни в университете ни разу не секли!

— Это вам повезло, Владимир Баградзе, — усмехнулся я, садясь на солому и откидываясь спиной на теплую стену. — Настоящей азиатчины вы просто не ведаете. Мне вот пришлось побывать в Стамбуле, когда разгоняли младотурок. Там кровь по улицам текла реками. Нам же настоятельно рекомендовали не выходить за стены посольства, пока все не утихнет. А вы тут о плетях плачете. В Азии за листовки вы, в лучшем случае, правой руки лишились бы. В худшем же — запытали до смерти, чтобы вы выдали других революционеров или просто неблагонадежных товарищей. Так что наши жандармы в сравнении хотя бы с янычарами турецкими — просто ангелы, можно сказать.

— Откуда это вы столько всего знаете, а? — заинтересовался молодой человек. Он сел так близко ко мне, как это позволяли приличия. Внимательно глядел на меня, как будто боясь пропустить хотя бы одно слово.

— Я был в составе русского посольства в Стамбуле. Я ведь уже говорил вам это, Володя.

— Ох, простите, я ведь так и не узнал вашего имени. Сам свое назвал, а после начал выливать на вас все свое горе-злосчастие.

— Никита Евсеичев, — представился я.

— Тот самый?

Удивление сделало Володю Баградзе еще более комичным.

— Именно тот, — кивнул я, не удерживаясь от улыбки.

И вот что удивительно. Я ведь был не так чтобы сильно старше его. Вряд ли нас разделяло больше двух-трех лет. А между тем Володя казался мне едва ли не мальчишкой. Восторженным и юным, каким сам я был не так давно. Еще до злополучной инспекционной поездки генерала Радонежского по Таврии. Неужели все эти жестокие приключения так сильно изменили меня. Сделали намного старше.

— И как же вы тут оказались?

— А где я должен быть, по-вашему? В Сибири уже? Вот пока не упекли туда, я решил покинуть родину. Временно. Когда все позабудут о моей выходке, то — вернусь. А, может быть, и нет. Как там сложится, еще не знаю.

— Но в полицию-то за что попали?

— Ах это, — притворно вздохнул я. — Да почти за то же, что и вы. За листовки. Вступился за мальчишку, которого городовой избивал. — Я решил несколько сгустить краски. Молодые люди, вроде этого вот Володи, очень любят подобные истории. — А оказалось, что мальчишка этот листовочник. Вот и угодил сюда за политику и сопротивление властям. Но, чувствую, недолго мне тут куковать. И плетьми я, как вы, не отделаюсь.

Я как будто напророчил себе судьбу этими словами. Двери открылись с особенным тюремным лязгом. На пороге стоял надзиратель с фонарем в руках.

— Ты, новенький. На выход. Пришли к тебе.

На пороге камеры я обернулся. Володя провожал меня грустным взглядом. Как будто меня на казнь выводили. Я ободряюще подмигнул ему на прощание.

Надзиратель проводил меня обратно в комнату, где сидел за столом пристав. Правда, в этот раз тот был не один. Рядом с ним примостился у стойки жандармский чин с погонами поручика. Мундир на нем был идеально подогнан. Сабля покоилась в ножнах на поясе. С другой стороны — револьвер. Как будто он не в губернском городе находился, а в военном лагере. Но главным было не это.

У меня едва ноги не подкосились, когда я увидел его. Неверный свет тусклой лампы сыграл со мной злую шутку. Передо мной стоял Аркадий Гивич Амилахвари. Только помолодевший на несколько лет. И почему-то потерявший в чине.

— Отчего замерли, будто привидение узрели? — с усмешкой обратился он ко мне. — Да, я — князь Амилахвари. Племянник Аркадия Гивича. Тоже по жандармскому ведомству служу. Только вот в столичные экспедиции не пробился пока. Нам из управления мигом телефонировали о вас, Никита Ксенофонтович. Как только документы ваши увидали — так и кинулись к аппарату, наверное. Верно, пристав?

Полицейский чин нервно кивнул.

— А я как узнал об этом, сразу же отправился в управление. Поглядеть на вас, Никита Ксенофонтович. Хотел сразу и забрать, да не положено ночью перевозить людей. Так что завтра утром — переезжаете отсюда. Пожалуете для разбирательства к нам — в жандармское.

— Никак сие не возможно, — наверное, от волнения, акцент в голосе пристава усилился. Я даже не сразу понял, что он говорит. — Бумаги на арестованного будут готовы только к полудню. Раньше никак нельзя. Значит, после двух пополудни и пожалуйте за ним. А раньше никак. Слишком много бумаг на него писать надо.

— Вот все у нас делается неспешно, — вздохнул родственник Аркадия Гивича. — И с горой бумаг, конечно же. Без нее никак нельзя. Ежели деревья на бумагу не изводить, вся империя, наверное бы, уже сибирскими лесами заросла.

Он был явно сильно раздосадован. Видимо, считал, что примчится сюда в новеньком жандармском мундире — и ему тут же выдадут меня, лишь бы избавиться от очередного политического. Да еще и столь опасного. Однако он не учел самого главного — русской бюрократии. Раз меня уже «оформили» в этом управлении полиции, то без соответствующих документов я никуда уже отсюда не денусь.

Так что придется князю уезжать несолоно хлебавши. Он уже понимал это. Но никак не хотелось ему уходить побежденным. Даже таким всесильным чудовищем, как русская бюрократия. А в особенности бюрократия кавказская. Ведь всем известно, что в Тифлисской губернии ничего скоро не делается.

Это мой шанс преуспеть в столь спонтанно начатом деле. Окажись я в жандармском управлении — придется все начинать сначала. Вряд ли мне удастся добиться доверия революционеров после этого. А уж о том, чтобы выйти на их британских друзей, можно даже и не мечтать.

— В общем, Никита Ксенофонтович, — пообещал мне на прощание князь Амилахвари, — еще суток не пройдет, как мы с вами снова свидимся.

Я в ответ только плечами пожал. А что тут говорить?

Князь развернулся на каблуках — и вышел из комнаты.

— Ишь обвешался оружием. Чисто — казак, — высказался по адресу князя пристав. — Опасается революционеров. Те его к смертной казни приговорили. Как душителя свободы — и все в том же духе. Это у них сейчас просто. Или бомбу кинут в окно. Или налетят на улице кодлой — да и порешат. Политика у нас тут в большой силе.

Он опомнился, поняв, кому все это говорит. И кликнул надзирателя. Тот вернул меня обратно в пятую камеру к Володе Баградзе.

Молодой человек сидел у стены, обхватив колени руками, и глядел прямо перед собой. Наверное, он не ожидал увидеть меня снова. Обрадовался, как родному человеку. Мне даже противно стало. Где-то очень глубоко в душе.

— Кто же приходил за вами, Никита? — вопрошал Володя. — Что они с вами делали?

Я коротко поведал ему о князе Амилахвари — и о том, как меня спасла русская бюрократия.

— Вот бывает же и от нашей вечной волокиты помощь Делу! — воскликнул воодушевленный юноша. — Я обязательно расскажу о вас товарищам. Они не оставят вас в беде. Такого человека нельзя бросать! Теперь я все вытерплю. Боль. Унижение. Главное, поскорее вернуться к товарищам и рассказать о вас. Вы не должны угодить в застенки жандармского управления. Клянусь всем дорогим, что есть у меня! Еще четверть часа назад я ждал рассвета с ужасом. Теперь же прошу его наступить как можно скорее!

— Давайте спать, Володя, — предложил я. — Так до рассвета ближе будет.

— И как только вы можете оставаться спокойным в такой ситуации. Хотя после всего, через что вы прошли…

— Вот только не надо пересказывать мне мои приключения, — попросил я, не слишком вежливо перебив Володю. — Я их все слишком хорошо знаю. И в качестве колыбельной они не годятся.

Я расстелил на соломе пиджак и растянулся на нем, накрыв лицо шляпой. Спать будет, конечно, прохладно. Но и не такое бывало со мной. По дороге к Месджеде-Солейман приходилось и через худшее проходить. Уж как-нибудь вытерплю одну ночь в каталажке.

Вот ведь злая ирония судьбы. Я не одного человека отправил в застенки. А теперь самому приходится в камере ночевать.

С этой мыслью я и заснул. Надо сказать, довольно крепко. Особенно для человека, находящегося в тюрьме.

Глава 2

В Тифлисе работалось странно. Не так тяжело, как, например, в Севастополе, но и совсем иначе, нежели в других городах, где приходилось налаживать революционную деятельность Альбатросу. Точнее теперь уже Буревестнику. После того, как война с турками так и не разразилась, большая часть революционеров покинула Севастополь. Работа под носом у звереющих с каждым днем жандармов больше не окупалась. В связи с отменой военного положения, рабочим сделали существенные послабления. Даже жалованья повысили. Из-за чего многие начали отворачиваться от революционного дела.

Как сказал тогда Краб, склонный иногда к изречению сентенций: «сытый рабочий — плох для революции». И в этом он был прав.

Иногда это вопиющее несоответствие действовало на Альбатроса угнетающе. Они ведь боролись за освобождение страны от деспотии царя и его сатрапов. За крестьян и рабочих. Но выходило так, что на этом этапе борьбы делу революции куда выгоднее бедственное положение этих классов. Только тогда они готовы поддерживать борцов с режимом. А стоит власти кинуть им, словно собакам, пару костей, и они снова обращаются в верных подданных государя.

От этого у Альбатроса аж скулы сводило. Как можно бороться с режимом в такой инертной стране?! И уже давно не работало уверение, что чем сложнее задача — тем глубже удовлетворение от ее выполнения. Ведь иногда задача, стоящая перед Альбатросом, казалась ему самому невыполнимой. И лишь железная революционная воля не позволяла ему скатиться в глубины отчаяния. Быть может, ему и не победить царизм. Но после него придут другие. А уж они-то, революционеры будущего, пройдут по его стопам — и пройдут намного дальше него.

Быть может, именно поэтому Альбатрос, покинув Севастополь и перебравшись с группой в Тифлис, взял себе новым прозвищем именно буревестника, а никакую другую птицу.

Из старых товарищей в Тифлисе с ним был теперь только однорукий Краб. После того, как благодетель оплатил тому операцию по замене руки, потерянной в сибирской тайге, на стальную, революционер клички менять перестал.

Однако набрать новую команду в Тифлисе оказалось довольно легко. Были тут и откровенно фартовые люди, неизвестно как попавшие в революцию. Однако они оказывались просто незаменимы на эксах. В лихих налетах не было равных кавказским абрекам. А из-за почти рыцарских обетов, что они принимали, в их карманах оседало удивительно немного денег. К тому же, у них было просто невероятное количество родственников и свояков. Те всегда были готовы открыть свой дом для революционеров и спрятать их от полиции и жандармов. Однако вовсе не потому, что верили в дело борьбы с царизмом. Просто об этом их просил племянник, двоюродный брат, шурин или деверь. А то и просто кунак. Было тут такое слово, решающее многие проблемы и открывающее многие двери.

Но было еще и слово «кровник», влекущее за собой жестокую месть. А с этим тут все очень серьезно. И потому если кто-то говорил Буревестнику, что на этот раз в экс ходить нельзя, мол, в охране мой родич или кунак, тогда глава революционеров предпочитал отменить операцию. Ведь еще одной местной чертой была крайняя жестокость. Дрались с полицейскими и жандармами во время налетов страшно и без пощады. После эксов у карет оставались только трупы. А выжившие в ходе неудачных налетов революционеры редко дотягивали до суда. Всегда находились родственники убитых, готовые заплатить охране. И та закрывала глаза на смерть или самоубийство политического заключенного.

С восторженными молодыми людьми на Кавказе было куда хуже, чем, скажем, в Москве или Питере. Там, говорят, от студентов отбоя нет. Кружки организовывают сами. Напрашиваются в боевые группы. Даже не имеющие отношения к химии юноши и девушки делают адские машины, часто подрываясь на них же.

Собственно говоря, у Буревестника в группе был только один химик. Бывший студент Володя Баградзе. Он происходил из неплохой семьи. Вот только отец его, державший лавку, разорился. Володя вынужден был бросить учебу и вернуться в семью. Тогда-то его и присмотрел для группы дальний родственник отца Володи. И позвал молодого человека в революцию. А тот согласился. Теперь Володя часто посылал семье деньги с эксов, сам же довольствуясь по-спартански малым.

— Взяли нашего химика, — сообщил утром предыдущего дня Дато. — Я поговорил с соседями его. Какая-то гнида настучала, что у него дома листовки есть. Вот за них и взяли. Но ничего другого не нашли.

Дато был главным соглядатаем в группе Буревестника. Революционер точно знал, что Дато приставлен к нему тифлисскими уголовными старшаками. Для того, чтобы действия революционеров не пересекались с уголовными и не мешали тем. Об этом сообщил ему все на свете знающий благодетель.

Тот объявился спустя две недели после того, как Буревестник перебрался из Севастополя в Тифлис. Конечно же, о переезде благодетелю Буревестник ничего не сообщил. Хотел таким образом избавиться от навязчивой опеки. Но не тут-то было!

— Раз только листовки, отделается дробью или миногами[3], если у каплюжного[4] начальства плохое настроение.

Воровская «музыка» — язык уголовников, на котором разговаривали многие в его группе, правда, сильно перемежая его словечками из местных наречий — накрепко пристала к Буревестнику. Пару раз он даже употребил «музыкальные» обороты при общении с благодетелем. Пришлось потом долго объяснять тому их смысл. Забавная тогда вышла история.

— Пусть кто-нибудь возьмет его сразу после экзекуции и ведет сюда, — распорядился Буревестник. — Парень он молодой, может глупостей наделать. За ним теперь глаз да глаз нужен.

Слишком хорошо помнил революционер, как такие вот восторженные юноши, столкнувшись с позором порки, кончали с собой. А терять единственного химика в группе Буревестник себе позволить просто не мог.

— Пригляжу, — кивнул Дато. — Заберу — и сразу к тебе доставлю.

И тут же вышел из небольшой комнатки, которую занимал Буревестник. Группа квартировала в доходном доме родственника одного из ее бойцов. Буревестник уже запутался во всех этих хитросплетениях, что забыл кого именно. Лишь у него была отдельная комната. Остальные же довольствовались топчанами в большом зале. Но никто не жаловался. Местные давно привыкли к таким условиям жизни. Да и для многих даже крыша над головой была не так давно непозволительной роскошью.

Только Дато ночевал где-то отдельно от всех. Что лишь подтверждало слова благодетеля относительно него.

— Лютуют каплюжники, — веско произнес Краб. Однорукий революционер тоже стал не чужд «музыки». — Значит, хорошо мы тут разворошили их осиное гнездо. Они и не знали, наверное, до нас, как революцию делать.

Тут он был прав полностью. Революционная борьба в патриархальном Тифлисе, как правило, сводилась к обыкновенному бандитизму. Буревестнику же удалось вдохнуть в нее новые силы. Заставить бояться местных жандармов. Однако настоящего рабочего класса, на который привык опираться Буревестник, тут просто не существовало. Другое дело — быстро растущий Баку с его добывающей промышленностью. Или хотя бы Поти — порт, там всегда есть, где развернуться.

Но пока жив гонитель и царский пес князь Амилахвари, Буревестник не покинет Тифлиса. Пусть ему и не удалось сделать тут всего, что он хотел, однако смерть амбициозного жандармского поручика станет идеальной точкой перед Баку или Поти. Слишком уж много крови тот успел попортить тифлисским революционерам. И в деле устранения князя Буревестнику очень нужен был Володя Баградзе. Без его адских машин до князя не добраться никак.

— Пора нам отсюда, — как будто прочел мысли товарища Краб. — Засиделись мы тут. Дальше-то что делать, а, Буревестник?

— Князя прикончим и вместе со всей группой рванем в Баку, — принял решение Буревестник.

Тем более что и благодетель уже несколько раз намекал, что именно в городе нефти ему бы очень хотелось увидеть группу Буревестника.

— Князя этого прикончить надо. Очень надо. За все с ним расквитаться. С собакой жандармской.

Краб поднялся с шаткого венского стула. Всякий раз, когда товарищ на него опускался, Буревестник гадал — развалится стул или выдержит еще раз. Стул пока стоически держался.

— Вот вернет Датуна нашего химика, — на прощание обернулся в дверях Краб, — и пускай тот собирает адскую машину помощнее. Разорвем этого пса на куски.

И он вышел из комнатушки, оставив Буревестника одного.

Тот улегся на прочную кровать, вытянув ноги, и задремал. Правда, проспать ему пришлось недолго.

Володя ворвался в его комнату, как сумасшедший. Прочная деревянная дверь так громко хлопнула о стену, что Буревестник подскочил с кровати. В руках он держал верный веблей. Курок взведен. Ствол направлен точно в лоб юноше.

— Это был весьма опрометчивый поступок, Володя, — с трудом переводя дыхание, произнес Буревестник и опустил оружие. — Нервы, знаете ли, ни к черту. В следующий раз могу и пальнуть.

— Ох, — замер на пороге Володя. Выглядел он весьма озадаченно и крайне комично. — Простите, Буревестник, я как-то не подумал… Но у меня такие новости!

Лидер революционеров всегда поражался непосредственности юноши. Она была какой-то почти детской. Настроение его дурным могло быть от силы несколько минут. А после неизменно возвращался его неистребимый оптимизм.

— Делитесь, — вздохнул Буревестник, присаживаясь на кровать. — Только сядьте для начала. А то совсем нависаете надо мною.

Ростом Володя удался. А уж над сидящим Буревестником и вовсе возвышался, будто каланча. Роста своего Володя сильно смущался. Он тут же сел на стул, привычно откинувшись на его гнутую спинку. И тут же зашипел от боли. Палачи в Тифлисе не жалели ни уголовников, ни политических.

— Обработали меня, гады, на славу, — пробурчал юноша себе под нос едва слышно. — Палачи царские.

— Новости, — напомнил ему Буревестник. — Новости, Володя. У меня слишком много дел, чтобы еще выслушивать жалобы на жестокость царских палачей.

— Да-да-да, — зачастил Володя. — Дело в том, что со мной в камере сидел сам Никита Евсеичев. Понимаете. Никита Евсеичев. Он собирался покинуть империю, но вступился на базаре за мальчишку, который листовки наши раздавал. За это и угодил в каталажку.

«Так вот что за барин в шляпе, который мальчишку-листовочника у городового отбить пытался», — понял для себя Буревестник.

— А после его, представляете, Буревестник, прямо ночью, хотели выдернуть жандармы. Сам князь Амилахвари за ним приезжал. Но остался с носом. Наша бюрократическая машина сильнее оказалась княжьего слова! Но сегодня после обеда Никиту Евсеичева будут перевозить из полицейского управления в жандармские застенки. Мы должны его освободить.

— Жандармам, пускай и бывшим, — резко ответил ему Буревестник, — мы ничего не должны. Запомните это хорошенько, молодой человек. Для начала. И подумайте-ка вот над чем. Не может ли этот ваш «сам Никита Евсеичев» быть банальным провокатором. Вы уж простите великодушно, Володя, но еще очень молоды. А в тифлисской жандармерии работают такие волки, что вам и не снилось. Им провернуть подобную комбинацию — раз плюнуть.

— А не сложно будет для тутошних михлюток[5]? — скептически поинтересовался Краб. Здоровяк подпирал плечом дверной косяк.

Буревестник всегда дивился его особенности передвигаться, когда надо, совершенно бесшумно. Хотя вроде бы по грузному верзиле этого никак нельзя было понять.

— Они тут тоже с головами на плечах, — возразил Буревестник, хотя и он считал, что комбинация с нахамившим царю жандармом — это уж слишком. Однако молодого Володю следовало хорошенько отчитать. А заодно и подумать над его словами об этом Евсеичеве. — И, вообще, вымысел должен быть как можно менее правдоподобным. Тем охотнее в него поверят. Помните об этом, Володя. Всегда помните. Потому что стоит вам забыть сию простую истину, как вы тут же окажетесь в застенках. И уже не отделаетесь плетьми за листовки. А вообще говоря, откуда они у вас взялись? Эти злополучные листовки.

— Не знаю, — покраснел юноша, опустив очи долу.

А Буревестник заметил про себя, что когда общается с образованными людьми, вроде Володи Баградзе, то из речи его мгновенно исчезает вся воровская «музыка».

— Я могу сказать, — подал голос из-за массивной спины Краба Дато. — Да дай пройти, медведище ты этакий! — зарычал он.

Краб рассмеялся, пропуская в комнату шустрого Дато. Стоило тому переступить порог, и здоровяк слегка подтолкнул его. Дато при этом чуть не полетел головой вперед. Лишь чудом ему удалось удержаться на ногах. Краб при этом заржал не хуже коня. Дато разразился целым потоком ругательств на грузинском, от которых уши юного Володи покраснели так густо, что хоть прикуривай. Буревестник же одарил товарища неодобрительным взглядом. Из-за таких выходок здесь — на Кавказе — вполне можно и кинжал под ребра получить.

— Подкинули Володе эти листовки, — произнес, наконец, Дато. — Вот, — он извлек из-под одежды одну, — узнаешь, батоно?

Буревестник взял у него листовку. Хотя узнал ее сразу. Только в типографии одной газеты были такие вычурные шрифты. По ним-то ее быстро вычислили жандармы. И прикрыли. А тысячи уже отпечатанных листовок, вроде той, что держал в руках Буревестник, отправились в печь или на склады. Для подобных провокаций.

— Видимо, заподозрили вас в чем-то, Володя, — предположил Буревестник, непроизвольно комкая в пальцах листовку, — вот и подкинули. И это делает своевременное появление этого вот Евсеичева еще более подозрительным.

Теперь уже и сам революционер начал верить в собственные слова о том, что в неправдоподобные комбинации легче всего верят. Уж больно все хорошо складывалось одно к одному. Будто куски головоломки.

— Об этом Евсеичеве только и говорят кругом, — неожиданно высказался Дато. — Мальчишки по улицам бегают, утренними газетами машут, а там кругом этот Евсеичев. И что он такого сделал, что его все так любят? Говорят, его сегодня в жандармское управление везти будут под конвоем. Только бумаг ждут. Сам князь Амилахвари за ним приедет.

А вот эти слова подействовали на Буревестника словно магнит. Если Дато не ошибается, то можно будет прикончить царского пса Амилахвари, воспользовавшись таким шикарным случаем.

— Сам князь, говоришь, за ним приедет, — протянул лидер революционеров. — А вот это уже намного интересней.

Володю отправили на экзекуцию рано утром. Он покорно вышел из камеры, но я видел, как блестели его глаза. Было понятно, что сразу после порки он бегом побежит к своим рассказывать обо мне. И вот тут наступала самая опасная часть моего плана. Если главарь местных революционеров откажется вытаскивать меня, то все летит к чертям собачьим.

Безусловно, я надолго не задержусь в местном жандармском управлении. Достаточно будет одной телеграммы в Питер, чтобы меня выпустили. Однако после этого о каких бы то ни было связях с местным революционным подпольем можно забыть. Да и вообще, скорее всего, придется срочно перебираться в Поти или Баку. И оттуда уже добираться до Африки по официальным каналам. Для меня это было крайне нежелательно. Ибо сильно портило репутацию человека, гонимого отечеством.

Я всегда знал, что ожидание изматывает сильнее всего. Оно вытягивает из тебя жилы. Медленно. С садистским удовольствием палача. Я сидел в камере, ожидая, когда за мной придут. Один раз дверь открылась, но оказалось, что это принесли скудный паек. Он состоял из лепешки с сыром и кружки воды. Не сильно-то разгуляешься. Однако я проглотил все, почти не почувствовав вкуса. Надзиратель вернулся за посудой через четверть часа.

— Пришли на тебя бумаги, — сказал он перед тем, как закрыть дверь. — Сегодня еще заберут тебя от нас.

В следующий раз, когда она отворилась, на пороге стоял уже не один надзиратель. За его спиной в коридоре находилась пара казаков в черкесках. При саблях, кинжалах и карабинах через плечо.

— На выход, — скомандовал надзиратель.

Я нарочито медленно поднялся с покрытого соломой пола. Подошел к двери. Вышел в коридор неторопливым шагом. Однако снова не учел местных особенностей. Здесь подобная размеренность в движениях вызывала скорее уважение, а вовсе не раздражала.

Меня под внушительным конвоем проводили в уже знакомую комнату. В третий раз. При свете дня она оказалась ничуть не менее мрачной. Пристав уже сменился, а потому за выгородкой сидел другой полицейский офицер. А в углу нервно притопывал ногой молодой князь Амилахвари.

— Ну наконец-то управились, — приветствовал он нас. — Я уж думал, что до второго пришествия вас тут ждать придется. С бумагами на сей раз все в порядке? — поинтересовался он у пристава.

Тот только кивнул. Видимо, предпочитал как можно меньше общаться со злым, как оса, князем.

— Пожалуйте в карету, сударь, — сделал мне приглашающий жест Амилахвари. — Она ждет вас.

Я вышел из полицейского управления. И невольно замер на пороге. Послеобеденное солнце ударило в глаза. А я за полтора дня уже успел привыкнуть к полутьме. Несколько раз моргнув, я направился к тюремному возку. Закрытая повозка ничем не отличалась от той, в которой меня привезли сюда. Только рядом с этой стояли привязанные четыре лошади казачьего конвоя.

— Я, с вашего позволения, составлю вам компанию, — произнес князь.

Он пропустил меня внутрь возка. Сам же забрался следом. Как и городовому до него, сабля князю при этом сильно мешала.

— Отстегнули бы вы ее, князь, — сказал я, кивнув на саблю. — По опыту знаю, мешает слишком сильно.

— Что еще вы мне посоветуете? — с фальшивым радушием поинтересовался Амилахвари. Он дважды хлопнул по стенке возка. И тот следом тронулся с места. Мы покатили к жандармскому управлению Тифлиса.

— Например, проверить типографии, — пожал плечами я, — и выявить, на каких именно печатаются листовки.

— Все подозрительные типографии в Тифлисе давно уже закрыты, — ответил мне князь. — Вместе с газетами, которые они обслуживали. По приказу самого графа Сегеди. Те же листовки, что изъяли у мальчишки, были из привозных.

Отправляясь в Тифлис я, конечно же, узнал имена всех влиятельных людей Кавказа. Начиная от наместника и заканчивая тифлисскими градоначальником и полицмейстером. Конечно же, знал я и кто такой граф Сегеди — начальник Тифлисского и губернского жандармского управления. Все характеристики этого человека можно было свести к двум простым словам — старая лиса. Ибо граф был далеко не молод. Зато обладал поистине лисьей хитростью. При таком резвые офицеры, вроде князя Амилахвари, вполне могли добиться серьезных карьерных успехов.

Дальше мы ехали в полном молчании. В отличие от городового Георгия, поручик не страдал излишней словоохотливостью. Или же приберегал ее до тех пор, пока я не окажусь за стенами жандармского управления. Следовать моему совету насчет сабли он тоже не спешил.

Когда наш возок остановился, я понял, что план мой начинает воплощаться в жизнь. А вот князь вряд ли осознавал, какая опасность сейчас грозит ему. Тем более что на меня даже наручников не надели. Ведь я не был особо опасным преступником, а просто неблагонадежным. Однако это не отменяло кое-каких навыков, полученных мной во время службы во второй экспедиции. Да и после — в Крыму, Стамбуле и Аравийской пустыне.

Сделав вид, что меня шатнуло вперед вслед за резко остановившимся возком, я навалился на князя. Ухватил его за пояс и портупею. Он попытался ударить меня кулаком по ребрам, но в тесноте возка особенно не размахнешься. А вот толкнуть кого-то, особенно уперевшись ногой в пол, очень даже хорошо получается. Князь буквально вылетел на мостовую через распахнувшуюся под весом его тела дверь возка. Я выпрыгнул следом.

И первым кого я увидел, был Володя Баградзе. Только юноша успел сменить пиджак и брюки на какую-то местную одежду. И стал похож чем-то на извозчика, на котором я катался с вокзала до гостиницы и дальше.

— Вы свободны, Никита Ксенофонтович! — воскликнул он.

На рухнувшего буквально к его ногам князя Амилахвари Володя даже внимания не обратил. И очень даже зря.

Князь быстро вскочил на ноги. Довольно быстро, несмотря на мешающую ему саблю. Потянулся к кобуре с револьвером. Я опередил его. Левой рукой оттолкнул Володю. Правую же сомкнул в замок прямо на пальцах князя, вцепившихся в рукоятку «смит-вессона». Амилахвари подался назад под моим напором. И мы принялись выписывать странные движения, похожие на коленца замысловатого танца.

— Никита, берегитесь! — услышал я володин голос за секунду до дробного перестука копыт.

Пришлось отпустить князя. Разжав пальцы, я тут же бросился в сторону. Перекатился через плечо. Встал на одно колено. Мимо пронесся казак с шашкой наголо. Попытался достать меня ею. Но я попросту повалился на спину, пропуская остро отточенный клинок над собой.

— Стреляйте, Володя! — крикнул я Баградзе.

Юноша сжимал в руке британский револьвер «Веблей Скотт». Промахнуться с того расстояния, что разделяло Володю и казака, мог бы только слепой. Баградзе вскинул оружие. Нажал на курок. Револьвер громыхнул. Казак схватился за простреленное плечо. Шашка выскользнула из окровавленных пальцев и повисла на ременном темляке. Избегая следующих выстрелов, казак дал коню шенкеля. И тот стремительно помчался вперед по улице. Однако всадник не был нашим единственным врагом.

Опомнившийся за время нашей короткой схватки с казаком князь Амилахвари выхватил-таки оружие. Ствол «смит-вессона» смотрел прямо на меня. Каким уж чудом бывший студент сумел опередить жандармского офицера — я не знаю. Однако факт остается фактом. Володя, на которого князь в тот момент даже не глядел, выстрелил раньше. Дважды рявкнул его веблей. Вот только юноша ни разу не попал в цель. Обе пули пробили деревянную стенку возка.

Амилахвари дернулся в сторону, инстинктивно уходя с линии огня. Это дало мне столь необходимые секунды, чтобы вскочить на ноги.

— Бегом отсюда! — крикнул я Володе.

И юноша мгновенно подчинился. Он побежал вслед за мной к ближайшему проулку. Князь все-таки выстрелил. Но уже нам вслед. И не попал. Три пули выбили каменную крошку из стен окрестных домов. Мы же с Володей счастливо втиснулись в узкий проулок.

Теперь уже он вел меня. Ведь я совершенно не представлял себе, куда нам следует бежать.

А за нашими спинами все громче звучали выстрелы. Похоже, там развернулось настоящее уличное сражение.

Глава 3

Володя привел на меня на какую-то конспиративную квартиру. Где она находилась, я совершенно не представлял. И заставь меня кто-нибудь пройти путь от места нападения на возок досюда, да еще по всем этим закоулкам, я не смог бы сделать этого. Даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— Немногим лучше камеры, конечно, — извиняющимся тоном произнес Володя. — Но, как говорится, чем богаты.

Квартирка была невелика — и вправду, не больше тюремной камеры — и изрядно захламлена. Вся обстановка внутри оказалась очень старой. Многие вещи сломаны, а после починены кое-как. На скорую руку. Из единственного окошка открывался вид на реку.

Быть может, знай я город — то и понял бы, в какой части Тифлиса нахожусь. Однако для меня все вокруг было абсолютно незнакомо.

— Скоро остальные придут, — сообщил мне Володя. — Надеюсь, они прикончили этого кровопийцу князя Амилахвари. В последнее время Буревестник им только и бредит. Все уже говорят ему, что пора менять место. А он уперся, словно буйвол. Хочет сначала князя убить — и только после этого уезжать из города.

— Чем же так сильно насолил вам князь? — поинтересовался я, отходя от окна и присаживаясь, не без опаски, на шаткий стул.

— Он умный и хитрый враг. Его сам граф Сегеди ценит. Амилахвари не гнушается никакими подлостями, лишь бы достичь поставленной цели. Но самое важное, как говорит Буревестник, что его смерть будет пощечиной всему Тифлисскому управлению.

Тут скрывающийся за птичьей кличкой предводитель революционеров был, без сомнения, прав. Если до самого графа Сегеди им, конечно, не добраться, то уж убийство активного и целеустремленного офицера станет отличным завершением работы группы этого самого Буревестника в Тифлисе.

— Вы, наверное, есть хотите, Никита? — забеспокоился Володя. — Так у меня тут припасено кое-что. И брынза, и хачапури, и половинка холодного цыпленка есть. И вино найдется, конечно.

Я не стал отказываться. Есть, конечно же, хотелось очень сильно. Тем более после перечисления грузинских блюд, припасенных Володей.

Мы как раз приговаривали половинку цыпленка, запивая его вином, когда двери распахнулись, и на пороге возник высокий человек в местной длиннополой одежде. Из-за нее он казался похожим на ворона. Лицо его было замотано полой башлыка. За его спиной маячил здоровяк, из-под одежды которого торчал край гренадерской кирасы. И еще несколько человек. Но их разглядеть не представлялось возможным вообще.

— Трапезничаете? — без малейшего акцента произнес вновь прибывший.

Не чинясь, он прошел к столу. Сел с нами, подвинув ближе стул. Махнул рукой тем, кто остался стоять по ту сторону порога.

— Идите. Я пока сам поговорю с нашим спасенным.

Остальные революционеры поспешили выполнить его указание. Даже дверь за собой прикрыли. Хотя я был точно уверен — кто-то из них подпирает ее с другой стороны. На всякий случай.

Буревестник быстрым движением размотал башлык. Отбросил его полу за спину, чтобы не мешался. Лицо у лидера революционеров было самое обыкновенное. Ни разу оно не попадалось мне среди тех, что доводили до нас как особо опасных. Это говорило о том, что Буревестник, действительно, весьма ловкий тип. Скорее всего, он ни разу еще не попадал к нам.

Буревестник взял кусок цыпленка с тарелки. Принялся жевать.

— Так что с князем? — не выдержал Володя, сорвав лидеру революционеров всю отлично выдержанную паузу. Баградзе ведь не знал, в какие игры со мной принялся играть Буревестник.

— Ушел.

Глава революционеров доел кусок курятины, вытер руки прямо о конец башлыка. Взялся за сыр. Я столь же невозмутимо ел. Отщипывал себе маленькие кусочки от цыплячьей грудки.

Наконец, Буревестник насытился. Он вытер руки о кусок хлеба. Принялся уплетать его. Однако взгляд холодных глаз революционера был направлен на меня. Хотя обращался он вроде как к Володе.

— Мы его прижали уже. Думали, никуда не денется. А тут казак налетел из конвойных. Дато его из карабина снял. Но князь на казацкого коня вскочил — и только мы его и видели. Отстреливался тоже знатно. Правда, в этот раз никого не убил из наших. Да и ранений серьезных ни у кого нет.

— Это хорошо, — в голосе Володи звучало явное облегчение.

— Плохо, что князь ушел снова, — хлопнул ладонью по столу Буревестник.

— А я считал, что наша главная задача спасти Никиту.

Мы с Володей во время трапезы уговорились называть друг друга по именам. И на ты.

— Ты его спас — со своей задачей справился, Володя. А вот нашей задачей было — устранить князя. И, как видишь, мы с ней не справились.

Он поставил локти на стол. Внимательнее вгляделся в меня.

— А теперь мне бы хотелось понять, кого же мы спасли из лап жандармов. Неужто передо мной сам Никита Евсеичев. Бывший жандармский штабс-ротмистр. Герой Стамбула и этого непроизносимого местечка…

— Месджеде-Солейман, — заметил я.

— Вот именно. Этого самого. И что же такой человек делает в Тифлисе? Когда о вас замолчали газеты, я уж грешным делом подумал, что вы или в Сибири уже, или через границу подались.

— Я и подался, — кивнул я. — Только вот на севере граница хоть и близко, да как-то не с руки мне через нее идти. Я ведь не в отставке, а в бессрочном отпуске числюсь. Мне всегда на этом основании могут отказать. А на юге всегда проще уйти. Хотя бы и с контрабандистами.

— Из Тифлиса никуда не уйдешь. Чего вы тут решили осесть?

— За меня решили все. Я только вчера приехал поездом из Питера. Хотел как можно скорее в Поти или Баку двинуть. Но даже билетов купить не успел. Взяли меня на этих ваших листовках.

— Глупо было так вот попадаться. В вашем-то положении.

— Глупо, — не стал спорить я. — Но вы же видите, я далеко не всегда склонен поступать умно. Особенно когда это идет вразрез с моей честью.

Вот тут мне очень сыграл на руку инцидент с дерзостью государю. Крыть Буревестнику было нечем. Человек, открыто возражавший самому царю, уж точно не побоится городового.

— И как же вы теперь намерены покидать пределы империи? — поинтересовался Буревестник. — Вряд ли вам так уж легко удастся выбраться хотя бы из Тифлиса. Ваше освобождение вызвало невероятный переполох. Мне успели донести, что вокзал закрыт и всех отъезжающих проверяют весьма тщательным образом.

— Значит, придется пересидеть у вас какое-то время. Пока обстановка не уляжется.

— Не боитесь злоупотребить нашим гостеприимством?

После этих слов Буревестника Володя Баградзе аж подскочил. Хотел, наверное, высказать тому что-нибудь оскорбленно-обвиняющее. Однако одного взгляда предводителя революционеров хватило, чтобы юноша опустился на стул. Силой характера Буревестник обладал выдающейся.

— Вы вытаскивали меня из лап жандармов явно не для того, чтобы вернуть меня обратно. Значит, сами имеете на меня некие планы. Вы рисковали жизнями при нападении на возок, охраняемый казачьим конвоем. И вряд ли тут дело только в моей репутации человека, надерзившего самому императору. Вас что-то интересует в моей личности, Буревестник. Ведь не одни же слова и уверения моего нового друга Володи Баградзе подействовали на вас, не так ли?

— Все верно, — не стал отпираться лидер революционеров. — Но пока я не могу понять, какую именно службу вы сможете сослужить нашему делу здесь, в Тифлисе. А для начала вам стоит устроить проверку.

Он поднялся из-за стола.

— Я сообщу вам, когда вы будете нужны. А пока рекомендую не покидать этого дома. Как и вам, Володя. Царские жандармы легко сложат два и два — и увяжут вас с нападением на возок. А значит, показываться в городе вам опасно. Все необходимые для изготовления бомб материалы вам доставят прямо сюда.

Буревестник шагнул к двери. На пороге остановился и шутливо отсалютовал нам.

— Не скучайте.

Дато раскачивался на шатком венском стуле. Была у него такая дурацкая привычка. Буревестник, глядя на него, всякий раз гадал — выдержит ли стул или развалится от такого варварского обращения. Делать Дато замечания Буревестник не стал. Наверное, еще и потому, что ему было интересно узнать результат этих раскачиваний. Несчастный предмет мебели и без того подвергался тяжкому испытанию, когда на него садился Краб. Однако стойко выдерживал все, что только не приходилось на его многострадальную судьбу.

— Карета казначейства хряет[6], как обычно, в полдень по Головинскому[7], — сообщил, не переставая покачиваться на стуле, Дато. — Погода[8] от пяти стрел[9] верхами. И при самой карете еще пара каплюжников с карабинами на козлах. Тут без бомбы не обойтись никак.

— Будет бомба, — кивнул Буревестник. — Володе уже доставили все необходимое. Он обещает сделать пару адских машин к завтрашнему утру.

— Бомба — это хорошо, — почти философически заметил Дато. А затем резко сменил тему. — Старики недовольны. Говорят, слишком разворошили мы и каплюжников, и михлюток. Злые они все, как осы. Если еще и экс будет, то совсем они с ума посходят. Начнут давить так, что и головы никому не поднять. Ни нам, ни мазам[10] честным.

— После экса заляжем на дно, — пообещал Буревестник. — Мне надо проверить в деле бывшего михлютку. Повязать его кровью своих же. И если он фига, то стрелять в стрелу с каплюжниками не станет. Тогда мы его там же и приткнем[11]. Положим вместе с остальными. И можно будет в Поти ухрять[12] или в Баку.

— Без экса нельзя его проверить? Старики сильно недовольны сейчас. После экса могут что-нить темное[13] нам сотворить.

— Передай старикам, что я их угроз не боюсь. Я тут дело революции делаю, а не их выгоду блюду. И работать с оглядкой на них не собираюсь. Вот так и передай все. Слово в слово, Дато. Хочу, чтобы они понимали — с кем имеют дело.

От ярости из речи Буревестника напрочь ушла воровская музыка. Сейчас с Дато разговаривал стальной лидер революционеров, который ни под кого прогибаться не станет. Чего бы это ему ни стоило.

Дато поднялся со стула. Ничего отвечать на короткую, но яростную отповедь Буревестника он не стал.

— И еще одно, — догнала направившегося к двери Дато короткая фраза — Ни в Поти, ни в Баку тебе с нами не по пути.

Понятливый Дато даже кивать не стал. Просто вышел из комнаты.

Буревестник покинул ее несколькими минутами позже. Он прошелся по коридору до занимаемых Крабом и еще парой тифлисских революционеров комнаты. Вошел, как обычно, без стука. Краб оказался в комнате один. Он валялся на топчане, закинув здоровую руку за голову. Искусственную он поднял к небольшому окошку и любовался тем, как зимнее солнце играет на матовых стальных пальцах.

— Я уже и забыл, когда снег в прошлый раз видеть приходилось, — меланхолично произнес товарищ. — Сколько лет мы все по югам да по югам. Севастополь. Теперь вот Тифлис. Потом еще дальше на юг.

— Попадемся, — не смешно пошутил Буревестник, — и будет нам обоим на каторге снега — завались.

— Мы с тобой накуролесили уже не на каторгу, а на петлю.

— Ну, значит, так тому и быть, — отмахнулся лидер революционеров.

— Не хочу в петлю. Лучше в драке сгинуть. У меня Володина «книжка» всегда при себе на этот случай. — Краб вынул из-под подушки небольшой томик. Только начинен тот был не знаниями, а адской смесью, которая может уничтожить на месте пятерых человек. — Вот будут меня вязать, успею эту книжечку открыть, тогда всем плохо станет.

— А ты чего это такой унылый, Краб? — попытался расшевелить его Буревестник. — О смерти болтаешь.

— А черт его знает, — пожал плечами тот. — Тоска какая-то дурацкая напала.

— Завтра утром мы эту тоску развеем. Экс проводить будем. Проверим в деле спасенного нами жандарма бывшего.

— Не доверяешь ему — это правильно. Они псы все такие — душа у них песья. Не переделаешь ее уже на новый лад. Только может стоило бы его на новом месте проверить? Вернее бы вышло.

— Мне деньги с этого экса нужны будут сильно. Я нашел выход на одного продажного офицерика со складов военного округа. Так вот он готов по сходной цене уступить нам винтовки Бердана. Их в армии меняют на новые, какие-то многозарядные, что ли. А сюда свозят в огромном количестве старые из других округов. Вот они-то нам сильно пригодятся на новом месте. Надоело мне зависеть от благодетеля нашего, будь он неладен. Не нравится он мне совсем.

— Из берданок хорошие обрезы получаются, — кивнул Краб. — Хотя аглицкие и обрезать не надо. Даже одной рукой с нею управиться вполне можно.

— На те винтовки нам патроны доставать у благодетеля приходится. А для берданок и сами найдем легко.

— Это понятно, — протянул Краб. — Деньги и патроны в нашем деле всегда нужны. И пса бывшего проверить надо. Если своих покусает, то обратно дороги ему уже нет.

— Ты так говоришь, Краб, будто тебе это все равно не по душе.

— Жарко тут слишком для меня, Буревестник. Говорят, от этой жары у человека мозги в голове плавиться начинают. Зима вон на дворе, а ни единой снежинки не упало. Дождь только зарядить может. Противный такой, что спасу нет. А как оно на новом месте будет — не знаю вовсе.

— Уж там-то тебе не до дурных мыслей будет, Краб. Лиха беда начало.

— Есть дыра, будет и прореха, — закончил поговорку Краб. — Ты просто так поболтать пришел? Или же дело есть какое?

— Есть и дело, — кивнул Буревестник. — Не нравится мне Дато. Старики местные на него сильно давят. Ты присматривай за ним. Сам понимаешь, никому, кроме тебя, я этого поручить не могу. Все тут друг другу кумовья.

— Пригляжу, конечно. Я и так одним глазом за ним смотрю. С тех пор, как ты сказал, что он на двух стульях разом сидит. Да еще и раскачивается.

Буревестнику вспомнилась дурацкая привычка Дато — и он усмехнулся. Только все равно вышло невесело.

Я отлично понимал, что мне надо помогать Володе в его работе над адскими машинами. Тем более что молодой человек не требовал от меня чего-то сверхъестественного. Однако сама мысль о том, чтобы готовить теракт собственными руками, коробила меня — и довольно сильно. Вот только в моем положении приходилось затолкать эти мысли поглубже, чтобы не вызывать подозрений.

Думать о том, что в самом скором времени мне придется стрелять в полицейских или казаков, и вовсе не хотелось. А в том, что проверка, которую учинит мне Буревестник, будет крайне жестокой, я ни в коей мере не сомневался. И если я хочу втереться к нему в доверие, да еще так, чтобы получить доступ к гипотетическому британскому союзнику, мне придется пройти ее. А это означало пролить кровь ни в чем неповинных казаков или полицейских, если не жандармов. От Буревестника я мог ожидать чего угодно.

Пока же мне приходилось помогать Володе Баградзе делать бомбы. Я решил полностью сосредоточиться на этом процессе. С одной стороны, мне самому хотелось хотя бы частично овладеть им. Вдруг когда пригодится. С другой же — процесс изготовления адских машин был достаточно опасен, чтобы отвлекаться.

Володя работал с кажущейся легкостью настоящего профессионала своего дела. Отмерял, пересыпал, смешивал, разогревал до нужной температуры. Мне же отводилась самая простая работа. В основном я наполнял кусками рубленой проволоки и гвоздями банки, служащие корпусами для бомб. После этого Володя лично ставил в середину саму бомбу. И всякий раз я замечал на лице молодого человека испарину. Не так-то просто дается ему его дело.

Взрыватели всегда лежали отдельно. В другой стороне нашей небольшой комнаты. Они представляли собой стеклянные трубки разной длины, наполненные сероватым порошком. Володя называл его гремучей ртутью.

Покончив с банками, мы взялись за изготовление замаскированных адских машин.

Как только Володя достал из-под кровати внушительную стопку книг, я сразу же вспомнил Севастополь. Тощего паренька в шинели с такой же стопкой книг. И взрыв, перевернувший пролетку. А теперь мне придется готовить такие же бомбы.

В них не было места для обрубков гвоздей и кусков проволоки. Зато заряд Володя устанавливал в несколько раз больший, чем в банках. Кроме того, приходилось сразу же ставить и взрыватели с крайне коротким запалом. Тогда-то мне стало понятно, почему тот тощий парень в шинели взорвался вместе со своей адской машиной. Просто не сумел кинуть ее достаточно быстро и достаточно далеко.

Я не принимал участия в работе над этими бомбами. Даже не предлагал Володе свою помощь. Понимал, что работа тут почти филигранная, и я скорее все испорчу, нежели помогу. И не стоит забывать — одна неточность и мы взлетим на воздух со всем этим зданием. От взрыва одной бомбы детонируют остальные. А тогда от нас двоих и памяти, наверное, не останется.

Когда же и с начиненными смертью книгами было закончено, Володя просто завалился на кровать. Он тяжело дышал. Пот ручьями струился по его лицу. Он даже не трудился его стереть.

Все-таки чудовищно тяжелой была работа химика в таких вот боевых группах.

Я прибрал взрывчатые книги подальше от банок. Обходился с ними крайне осторожно. Однако все равно каждый раз мне было очень страшно брать в руки очередную перевязанную бечевкой стопку. Ведь в ней одной заключено столько смерти.

Буревестник заявился уже ближе к ночи. И в этот раз он был не один. Его спутником был человек таких габаритов, что стоило ему войти вслед за Буревестником, как в нашей комнатке стало совсем тесно. Я отметил металлический протез вместо руки у здоровяка и странно помятую одежду. Не так, словно он спал в ней, что было нормально. Нет. Тут явно что-то другое. А вот что — я понять не смог.

Здоровяк, правда, не задержался у нас. Он молча выложил на кровать из заплечного мешка ворох местной одежды. Тут и думать нечего — кому она могла предназначаться. На стол же однорукий поставил еду и пару бутылок вина. После этого, также ни слова не сказав, вышел.

— Краб у нас вообще не сильно разговорчивый, — объяснил после его ухода Буревестник. — Смотрю, Володя, вы хорошо поработали. Тут взрывчатки хватит, чтобы дворец наместника взорвать. Или жандармское управление.

— А вы решили меня проверить в таком деле? — пошутил я, но глянул при этом прямо в глаза революционеру.

— Нет пока. До таких масштабов нам еще далековато. Пока будет экс. Знаете, что это означает?

— Ограбление, — пожал плечами я. — Знаю, что вы любите называть это дело другими словами, но суть неизменна. Вы собираетесь грабить.

— Верно, — кивнул Буревестник. — Казначейскую карету. В ней будет достаточно денег, чтобы основательно пополнить нашу революционную казну. Выкупить отпечатанную за границей литературу и листовки. И на оружие еще останется. Вы же, Никита, завтра, конечно, не откажетесь поучаствовать в нашем эксе?

— Думаю, выбора мне, Буревестник, вы не оставили. Поэтому соглашусь добровольно. Надеюсь только, оружие вы мне дадите. Или придется отбивать его у охраны кареты?

— Завтра перед эксом получите револьвер с полным барабаном. Если я кого-то беру с собой, то не для того, чтобы сделать из него овцу на заклание. Вашей задачей, Никита, будет прикрывать Володю, который кинет под колеса кареты свою адскую машину.

— Я не нуждаюсь… — вскинулся юноша, но лидер революционеров осадил его снова.

— Нуждаетесь, Володя. Как и всякий бомбист. У вас же руки будут заняты вашими «книгами». А конвой сейчас нервный — может начать палить во всякого, кто покажется подозрительным. Поэтому Никита вас будет прикрывать.

— С едой стоит поаккуратней быть, — заметил я, когда Буревестник принялся расставлять принесенную его товарищем снедь.

— Вы насчет ранений в живот? Не беспокойтесь. У нас с медициной настолько плохо, что от него умирают в любом случае. Ел человек за сутки до ранения или нет — не важно.

Не то чтобы эти слова успокоили меня, однако если все равно помирать, то лучше уж на сытый желудок. Тут Буревестник был полностью прав.

Примерять местную одежду я начал уже утром следующего дня. Для этого пришлось встать за два часа до того, как к нам обещал зайти Буревестник. И, наверное, без помощи Володи Баградзе я бы точно не разобрался, что и как правильно надевать. Если со штанами, мягкими сапогами и сорочкой все было более-менее понятно, то верхняя одежда, которая называлась чоха, все-таки несколько отличалась от обычной черкески. Намного длинней и сильно приталена. Ту, что выделили мне, оказалась широковата в поясе. И ее стянули узким ремешком. Выглядело, наверное, со стороны смешно и неуклюже. Однако меня это не сильно волновало.

На голову мне намотали черный башлык. Володя помог закрыть им лицо. Так что выглядел я теперь совсем по-разбойничьи. Собственно, как и мой спутник.

Володя подхватил увесистую стопку взрывающихся книг. Аккуратно пристроил их на кровати.

— Для экса хватит, — сказал он. — Даже с лихвой.

— А остальное куда же? — поинтересовался я.

— Ты же видел, Никита, как трудно делать эти чертовы бомбы. Я потому и стараюсь за один раз извести все материалы. Если только руки не начинают сильно дрожать. Вот сколько ни работаю с этими адскими машинками, но никак привыкнуть не могу.

Я не стал задавать Володе вопрос, так и крутящийся на языке. Слишком уж обидным тот был. Не дрожат ли у него руки, когда он эти бомбы кидает. Да и, собственно говоря, я это узнаю уже очень скоро.

Буревестник снова заявился к нам в сопровождении однорукого товарища. Теперь я понял, почему у того была так странно замята одежда. Прямо поверх черной чохи он носил гренадерскую кирасу, во многих местах запаянную и выпрямленную. Кирасу частично закрывало самое обыкновенное пальто. Наверное, совсем не лишнее при здешней погоде. Точно такое же носил сегодня и Буревестник. И еще пару припас для нас с Володей.

А еще Буревестник выдал мне оружие. Британский «Веблей Скотт» с полным барабаном патронов. И кобуру к нему.

— Вряд ли на эксе вам понадобится больше шести патронов, — сказал Буревестник, вручая мне револьвер.

Я только плечами пожал. Что тут говорить? Можно радоваться, что вообще оружие дали. Ведь видно, что никто из революционеров, за исключением Володи Баградзе, мне не доверял. И ничего удивительного в этом нет.

— Надеюсь, вы мне не «вареные» патроны в барабан загнали? — усмехнулся я, пристраивая кобуру на пояс. Под пальто ее не было видно.

— Вот на эксе и узнаете, — усмехнулся Буревестник.

Он вообще пребывал в приподнятом настроении. Его словно переполняло возбуждение. Наверное, все дело в предстоящей операции. Честно говоря, и у меня кровь быстрее бежала по жилам. Хотелось, чтоб все поскорее началось. Терпеть не могу ждать. Хоть это и не лучшее качество для жандарма.

— Брать будем у стройки[14], — сообщил нам последние инструкции Буревестник. — Ты, Володя, кидаешь бомбу — и тут же уходишь переулками. Вы, Никита, прикрываете его. Чтобы ни один волос не упал с Володиной головы. Если с ним что-то случится…

Буревестник красноречиво не закончил фразу. Все и без слов было понятно.

Володя хотел заступиться за меня, но я остановил его, положив руку на плечо.

— Уходите через десять минут после нас, — велел Буревестник на прощание.

Стоило ему выйти, как Володя вскочил на ноги.

— Да как он смеет подозревать тебя, Никита?!

— Правильно делает, — кивнул я. — Я ведь вполне могу оказаться засланным казачком. А вовсе никаким не Никитой Евсеичевым. Однако оружие мне дали, так что за себя постоять на эксе смогу.

— Но ведь Буревестник и после экса, скорее всего, не станет доверять тебе.

— И опять же правильно. Уверенности в человеке вроде меня быть не может. Именно поэтому я стремлюсь покинуть Родину. И сражаться за идеалы революции в мои планы, Володя, не входит.

Наверное, этими словами я сильно испортил радужное впечатление, создавшееся у Володи относительно меня. Но ведь не может же он вечно жить иллюзиями и представлять себя едва ли не оруженосцем при Неистовом Роланде нашего времени. Или каком-нибудь другом герое.

Молодой человек замолчал. Он сидел, опустив голову. Уныло разглядывал пол под ногами.

Когда же по моим прикидкам прошло десять минут, мне пришлось толкнуть его в плечо, чтобы вывести из этого забытья. Он поднялся на ноги — и, ничего не говоря, вышел из комнаты. Только подхватил под мышку стопку опасных книг. Я последовал за ним.

Пока мы шагали какими-то богом забытыми задворками Тифлиса, я успел не раз раскаяться в том, что сказал Володе. Ведь последнее же дело портить настроение перед операцией. Но теперь уже поздно. Молодой человек погрузился в пучину меланхолии. Теперь мне придется следить за ним особенно тщательно. В таком состоянии духа очень просто нарваться на пулю.

Наконец, мы остановились у частично закрытого лесами здания. Что это должно быть, когда строительство закончат, я слабо себе представлял. Однако место для засады выбрано идеальное. С улицы нас не видно совершенно. Да и в ранний утренний час прохожих вокруг почти не было. Разве что пара чиновников спешила к началу присутственного времени.

Копыта застучали по мостовой спустя пару минут после того, как мы с Володей заняли свое место. Сначала мимо нас проехала четверка казаков передового конвоя. Видимо, тут дела обстоят крайне серьезно. Виденные мною в Питере казначейские кареты охранялись всего парой конных полицейских. Да и то лишь для вида. Мало кто решался нападать на них. В Тифлисе, по всей видимости, дела обстояли иначе.

Как только казаки проехали, Володя выступил вперед. От его меланхолии не осталось и следа. Молодой человек был предельно сосредоточен. И только пальцы, нервно тискающие стопку опасных книг, выдавали его внутреннее напряжение.

Показалась запряженная парой карета. Володя весь подобрался. Теперь он напоминал хищника перед атакой. И мне сразу стало понятно — руки у него не дрогнут.

Стопка «книг» метким броском отправилась прямо под колеса кареты. И как только задние наехали на нее, как прогремел взрыв. Сила его оказалась такова, что карету просто перевернуло, повалив на бок. Это стало для остальных сигналом к атаке.

Выстрелы захлопали со всех сторон. Заржали кони. Закричали люди.

Увидевший нас полицейский на козлах выхватил револьвер. Но я опередил его. Как у меня в руках оказался веблей — не помню. Я просто отреагировал на движение полицейского. Выстрел. И тот валился с козел. Во лбу у него как будто само собой появляется кровавое отверстие.

Я пропустил Володю мимо себя. Нам сложновато было разминуться в тесном проулке. И это едва не стоило жизни нам обоим.

Не один только полицейский на козлах заметил нас. Володя как раз протискивался мимо меня, когда к нашему проулку подскакал казак с винтовкой в руках. С расстояния, разделявшего нас, промахнуться практически невозможно. А увернуться у меня шансов не было вообще.

Время как будто замедлилось. Я успел разглядеть торжествующую ухмылку на лице казака. Увидел, как он наводит на меня уже готовую к бою винтовку. Сам я вскинул веблей в тщетной попытке опередить его. Хотя и понимал уже — бесполезно. Он выстрелит раньше. А промахиваться казаки не умеют.

И все-таки два выстрела практически слились в один. Боль пронзила мое плечо. Теплые струйки крови потекли по руке. Казаку же повезло куда меньше. Он получил от меня пулю прямо в живот. Кровь стремительно пропитывала его серую черкеску.

Превозмогая боль, я бросился следом за Володей. Тот даже оружия не достал. Если оно, конечно, у него вообще было.

Мы снова бежали по каким-то закоулкам. За спиной все тише слышалась стрельба. Экс оказался шумным, но, как ему и положено, быстрым. Теперь, наверное, революционеры потрошат карету, вытаскивая из нее мешки ассигнаций. Добыча их ждала сегодня богатая.

Как только зацокали копыта казачьих коней, Буревестник машинально взвел курок своего веблея. Хотя современный британский револьвер в этом совсем не нуждался. Рядом столь же отработанными движениями проверял оружие Краб. Остальные налетчики этим себя не утруждали. Еще одна особенность жителей Тифлиса. Они всегда содержали оружие в идеальном состоянии. И оно не нуждалось ни в каких проверках.

Передовой конвой миновал здание строящегося театра. Через считанные секунды Володя Баградзе метнет свою адскую машины под колеса казначейской кареты. Но как бы ни готовил себя Буревестник к этому взрыву, тот все равно заставил его дернуться. Карету, кажется, даже слегка в воздух подбросило — такова оказалась сила взрыва. Хотя, быть может, это сыграло с Буревестником злую шутку разыгравшееся воображение. Взрывом карету повалило на бок. Высунувшийся из-за вставших на дыбы козел полицейский первым вскинул оружие. Однако тут же упал. Затылок его разнесло на куски. Так бывает после попадания из крупнокалиберного револьвера, вроде веблея, прямо в лоб.

А потом Буревестнику стало не до того, чтобы крутить головой.

Вокруг воцарился настоящий хаос. Его люди выскакивали из переулков и прямо из выходящих на улицу дверей домов и магазинчиков. Казалось бы, беспорядочно палили из пистолетов и обрезов по казакам и карете.

Рядом с Буревестником громко ухнула британская винтовка. Ее пуля сразила казака. Тот схватился за лицо — и свалился с седла. Кровь обильно лилась ему на ладони, пачкала рукава черкески.

Этот выстрел словно разбудил самого Буревестника. Он вскинул револьвер — и вот его револьвер присоединился к всеобщей какофонии выстрелов.

Не высовываясь из-за прикрывающих его домов, лидер революционеров всаживал пулю за пулей в мечущиеся силуэты всадников.

Рядом стрелял Краб. Он ловко управлялся с однозарядной британской винтовкой. Живая и искусственная руки его летали столь стремительно, что ими можно было залюбоваться. А вот в меткости товарищ так и не прибавил. Первое точное попадание стоило списать на банальную удачу. А потому палил Краб часто, хоть и без особого эффекта. Правда, как и многие из налетчиков.

Казаки отвечали с убийственной точностью. Однако их было слишком мало. Да и лишенные маневра на пускай и широком Головинском проспекте всадники были, можно сказать, обречены. И они падали под копыта своих же коней один за другим, пораженные меткими выстрелами. Или же просто скошенные неумелой пальбой. Но жизни свои казаки старались продать подороже.

Один даже сумел подскакать к краю проспекта. Обрушил свою шашку на не успевших спрятаться налетчиков. Раз, два, три! Вот уже трое лежат под копытами его коня. Понадобилось не больше одного удара, чтобы расправиться С каждым из них.

Казак повернул лошадь в сторону укрытия Буревестника и Краба. Лидер революционеров вскинул револьвер. Однако не стал палить без толку, по-американски. Сейчас требовалась выдержка. Выдохнув, Буревестник навел оружие на казака. Медленно нажал на курок. Револьвер дернулся в руках Буревестника. Плюнул огнем в грудь казаку.

Уже вскинувший оружия для удара всадник откинулся на спину. По серой черкеске на груди расплывалось черное пятно крови. Конь по инерции сделал несколько шагов. Казак вывалился из седла, раскинув руки. Упал на мостовую. Шашка выпала из разжавшихся пальцев. Звякнула по камням мостовой.

— Черт побери, — выдохнул Краб. — Никогда я не научусь стрелять, как ты.

Оказалось, что этот казак был последним. Буревестник опустил револьвер. Машинально выкинул пустые гильзы и поставил на их место заряженные патроны. Только после этого оценил картину побоища.

Семеро казаков валялись на мостовой. Вокруг их тел растекались лужи крови. Оба полицейских с козел тоже были мертвы. И только один казак еще подавал признаки жизни. Он катался по камням мостовой, зажимая обеими руками рану на животе.

— Дерибань карету, — бросил налетчикам Буревестник. На деле к нему снова вернулась воровская музыка. — Краб, за мной. Глянем, что там со стрелой.

Казак валялся точно напротив того места, откуда Володя метал бомбу.

Когда Буревестник с Крабом подошли к нему, казак уже умирал. Уже почти перестал дергаться. И понять, что он еще жив, можно было лишь по открывающемуся, словно у рыбы, в немом крике рту.

Буревестник добил казака выстрелом в висок. Тот дернулся еще раз — и затих. Лишь верный конь рядом переступал с ноги на ногу, цокая по залитым кровью камням подковами.

Краб не стал протискиваться в узковатый для него проулок. Буревестник же шагнул в него. Внимательно огляделся. Первым делом заметил кровавое пятно на стене. Кровь явно не могла принадлежать казаку. Выходит, это либо Володя, либо его спутник пострадали в схватке с всадником. Однако и того и другого след простыл, как и было велено. Это уже обнадеживало.

— Возвращаемся, — кивнул Крабу Буревестник. — На квартире узнаем, Володе или нет пуля тут досталась.

Налетчики тем временем перекидали мешки с ассигнациями на телеги и арбы. И были готовы покинуть место преступления.

Буревестник первым вскочил на козлы ближайшей неказистой повозки. Налетчик, уже державший поводья, слегка хлопнул ими пожилого коня по спине. Тот размеренной рысью затрусил прочь.

После взрыва Володиной бомбы не прошло и десяти минут. Экс всегда требует стремительности. И Буревестник этого никогда не забывал.

Сидеть с Володей в тесном помещении было просто невыносимо. Юноша, конечно, помог мне с раной на плече. У него были и спирт, чтобы промыть ее, и чистый бинт для перевязки. Однако он не произнес ни слова с тех самых пор, как замкнулся в себе еще до экса. Даже когда с раной возился, все объяснял лишь жестами и касаниями. Как только он закончил с нею, в комнате повисло тяжелое, почти физически ощутимое, напряжение.

Я никак не мог примоститься, чтобы раненая рука не цеплялась за что-нибудь. Каждое прикосновение к ней вызывало настоящий взрыв боли. Я втихомолку скрипел зубами, ища более-менее подходящее положение. Наконец, сумел хоть как-то усесться, пристроив раненую руку на коленях и поддерживая ее здоровой. Не самое удобное положение, однако оно позволяло мне почти забыть о боли.

Хотя она все равно оставалась. Тянущая и противная. Казалось, это от нее спина и лоб покрываются липкой испариной. Каждый вдох дается с трудом. Горло постоянно саднит.

Я и сам не заметил, как откинулся спиной на стену. А после медленно сполз по ней. Наверное, когда упал в кровать, то уже был без сознания.

Пришел в себя я от того, что кто-то льет воду на мою рану. По небольшому опыту предыдущих ранений я знал, что это означает. И даже не совсем очнувшись, понял — сейчас будет больно.

Когда бинты сорвали с раны, я глухо застонал. Оказалось, что во рту у меня деревянный брусок — не иначе, как для того, чтобы язык не прокусил.

— Это ничего, — услышал я немолодой голос. Говорил он с сильным акцентом — и о значении половины слов мне приходилось догадываться. — Ничего. Стонет, значит, жив еще. Да и чего бы такому молодому, здоровому от одной пули помереть. Не в сердце же пуля. В плечо только.

Я открыл глаза и увидел, наконец, своего мучителя. Это был седой, заросший белой щетиной доктор. Одет он был в халат поверх чохи и войлочную шапочку. Он внимательно разглядывал рану на моем плече. Я ощущал, как по руке снова начала струиться кровь.

— Много крови потерял, — продолжил доктор, — это плохо. Теперь надо больше красного вина пить. У нас вино хорошее — мигом кровь в жилы вернет. А вот рана чистая. Кто над нею поработал, а? Признавайтесь.

Врач глянул, насупив брови на Володю и Буревестника, стоявших у моей постели.

— Я обработал рану, — наконец сознался Володя, — и теперь жалею об этом.

— А чего жалеть, — расплылся в улыбке доктор, — хорошо ведь поработал. Очень хорошо. Как настоящий врач, ей-богу. Сейчас перевязку поменяем — и будет ваш друг как новенький. Не всем так повезло на вашем деле, как ему.

— Спасибо вам, Леван, — кивнул ему Буревестник. — Вот деньги за вашу работу. — Он протянул пожилому доктору пачку ассигнаций. — Вы берите, не бойтесь. Они — чистые. Не с экса.

— Все у вас деньги кровавые, — буркнул старый доктор. — Только потому и беру, чтобы вы на них новых ружей да патронов не накупили себе. Как мальчишки, ей-богу.

Он спрятал деньги за пазуху. Быстро обработал мою рану и туго перебинтовал ее.

— Теперь, молодой человек, — наставительно добавил он, прежде чем выйти, — ней больше вина и не лезь под пули. А чтобы на ноги скорее встать, микстурку, что я оставил, в вино добавляй. И будешь скакать молодым козликом уже через недельку.

Попрощавшись с Володей и Буревестником, врач вышел.

Володя продолжал делать вид, будто его ничего тут не касается. Он отвернулся к окну — и глядел в него с совершенно безучастным видом.

Буревестник же присел па стул рядом с моей кроватью.

— Не знаю, какая кошка между вами тут пробежала, — сказал он, — да и не интересует это меня сейчас. Я рад, что ты жив и не дал Володю в обиду. Он рассказал мне, как ты стрелялся с казаком.

Прежде чем заговорить, я здоровой рукой вынул изо рта деревяшку. Кинул ее в сторону. Во рту от нее остался неприятный привкус.

— Рад, что помог вам. — Я и не думал, что мой голос окажется столь слабым. — Не знаю, доверяете ли вы мне теперь, но хотел бы забрать свои вещи из гостиницы.

— Скажите, из какой, Никита, и мои люди привезут их.

— Дело в том, что я не помню ее названия. Совершенно. — И тут я ничуть не кривил душой. — Знаю только, что она недалеко от рынка, где меня повязали городовые. Но чтобы найти, придется покружить на извозчике.

— В любом случае, — резонно заметил Буревестник, — сейчас вам ваши вещи ни к чему. Когда сможете подниматься на ноги, мы с вами, Никита, и съездим в эту вашу потерявшуюся гостиницу.

Он поднялся со стула.

— Но номер оплачен на не слишком долгий срок, — заявил я, как будто это могло что-то изменить.

— Настойки Левана, Никита, поднимают людей на ноги за считанные дни, — ответил на это Буревестник. — Думаю, завтра-послезавтра вы уже будете в состоянии съездить со мной в гостиницу.

Он шагнул к двери, но я бросил напоследок еще одну реплику:

— А вы ведь солгали мне насчет медицины. Этот ваш кудесник Леван и людей с ранениями живота, наверное, на ноги ставит.

Я же знал, что вас ранят, — криво ухмыльнулся Буревестник. — Если бы вы не потеряли сознания и не подними Володя треногу, вам ни за что не узнать о докторе Леване.

С этими словами он вышел.

— Спасибо тебе, Володя. — Со своего места я видел только его спину. Он так и продолжал стоять у окна. — Без тебя я бы кровью истек еще до того, как пришел этот доктор.

— Нe в моих правилах давать умереть человеку, — бросил Володя, не оборачиваясь ко мне. — Даже если он не разделяет моих идеалов.

— Хватит уже, Володя, — тяжко вздохнул я. — Нельзя же все время дуться на меня, будто мышь на крупу. Вы ведь слышали весь мой разговор с Буревестником. Знали, что я собираюсь уехать из империи. И все равно напридумывали себе черт знает чего. Я не романтический герой. Я всего лишь человек, к которому Родина оказалась весьма неласкова.

— Так попробуйте изменить ее!

Володя одним движением оказался рядом со мной. Теперь уже он сидел на стуле, который только что покинул Буревестник.

— Я же видел вас в деле. Такие люди всегда нужны нам!

Даже если мы и хотел… — Я попытался развести руками — и тут же поплатился за этот опрометчивый поступок. Боль заставила снова стиснуть зубы до хруста. Отдышавшись немного, я продолжил: — Ты ведь Дюма читал, наверное, Володя? «Трех мушкетеров». Помнишь, что сказал д'Артаньян кардиналу? Меня дурно приняли бы здесь и на меня дурно посмотрели бы там, — процитировал я. — Для профессиональных революционеров, вроде Буревестника или Краба, я всегда останусь жандармом. Ты ведь даже имен их не знаешь. Только клички. Так или иначе, а меня прикончат. Либо вынудят покинуть организацию. Люди с именем и репутацией в революции не нужны. По крайней мере, в таких группах, как ваша. Чем вы менее заметны, тем лучше. Не веришь мне, Володя, спроси начистоту у Буревестника. Готов ли он взять меня к вам.

— А что будет, если он скажет мне — да?

— Вот тогда и будем думать. А пока можешь налить мне вина с настойкой этого вашего доктора Левана. Хочется поскорее встать на ноги.

Местное вино и микстура пожилого врача, действительно, быстро поставили меня на ноги. Признаюсь, раньше я во всех переделках не получал настолько серьезных ранений. Но отчего-то был уверен, что проваляюсь в постели никак не меньше пары недель. Однако уже на следующий день я — правда, к вечеру уже — нашел в себе достаточно сил, чтобы встать на ноги и даже с Володиной помощью добраться до уборной. На следующее утро я уже ел с ним за столом. И аппетит у меня был отменный. Словно паровоз ненасытной топкой, я поглощал самую разнообразную еду. Частенько даже не разбирая вкуса. Конечно же, все обильно запивал смешанным с микстурой вином.

В общем, на кровать я обычно буквально валился, не в силах пошевелить даже рукой. Но не от слабости, а из-за количества съеденного и выпитого.

Силы возвращались ко мне, кажется, с каждым часом.

Когда меня навестил на третий день Буревестник, я решительно заявил ему, что готов отправиться в гостиницу за своими вещами.

— Доктор Леван сказал, что лечиться вам, Никита, с неделю примерно, — покачал головой Буревестник. — Не рановато ли?

— Вполне, — отмахнулся я. — Мне же не козликом молодым скакать, а просто покататься на извозчике туда и обратно. Да и надоело мне в одной комнате торчать. С Володей беседы вести, конечно, интересно, но мы, кажется, успели переговорить уже на все злободневные темы.

Тут я ничуть не кривил против истины. Нам с Володей заняться было просто нечем. Вот мы и болтали целыми днями. Рассказывали друг другу интересные и забавные истории. Хотя мои частенько коробили юношу — ведь почти все они были из будней Третьего отделения. А вот он рассказывал в основном о студенческих похождениях. Оказалось, что он даже слышал краем уха о Штейнемане. Того отчислили вроде бы за распространение запрещенной литературы или нечто подобное.

Самым же интересным было для нас обоих чтение утренних газет. Целую пачку их приносил уже знакомый мне мальчишка, из-за которого я ввязался во всю эту историю. Первые полосы и заголовки пестрели статьями о нападении на казначейскую карету. И как только ни называли революционеров. И бандитами, и разбойниками с большой дороги, и злостными возмутителями спокойствия, и чудовищами в человеческом обличье. Какое-то не назвавшееся духовное лицо даже позволило себе предположить, что под черными башлыками — или кабалахи, как их еще называй! — скрываются не человеческие лица, но звериные морды.

— Хорошо, — пожал плечами Буревестник. — Если вы так торопитесь, то будет завтра извозчик. Покатаемся с вами по Тифлису.

Простреленную и залитую кровью местную одежду я сменил на свой прежний наряд. Eго даже кто-то выстирал и отгладил, совершенно прогнав «аромат» каталажки.

Я сумел одеться без посторонней помощи. Взял только с собой предложенное Володей пальто. На улице было, конечно, не холодно. Однако небо было затянуто тучами и то и дело сыпало противной мелкой взвесью. Это даже дождем было назвать нельзя. Однако сырость проникала сквозь одежду и рана на плече начинала тупо ныть. Не болеть, а просто напоминать о себе неприятным тянущим и ноющим ощущением.

Кстати, благодаря микстуре доктора Левана я вспоминал о ране, только когда Володя меня перевязку. Затягивалась она поразительно быстро.

Володино пальто оказалось мне несколько тесновато в плечах. Но выбора все равно не было. Мое было залито кровью слишком сильно. Чистить его никто не стал. На голову я водрузил хомбург. От настоящего дождя он, конечно, не спасет. Но от того недоразумения, что лилось с неба сегодня, и шляпы вполне достаточно.

— Вы выглядите как заправский обыватель Тифлиса, — заметил, увидев меня, Буревестник, — Этому всех жандармов учат?

— Этому учатся уже в деле, — парировал я. — Так что мы в этом мы не слишком отличаемся.

— А мне с вами можно? — неожиданно попросил Володя. — Страсть как надоело сидеть тут в четырех стенах. Да еще и одному. Совсем меня скука съест.

— Раньше надо было говорить, — пожал плечами Буревестник. — Я же не ломового извозчика взял. В его коляске место только на двух человек рассчитано. Я к тебе Краба пришлю. Его тут тоже хандра от бездействия взяла в последнее время. Со мной просился, как и ты.

Володя тяжко вздохнул. Видимо, общество однорукого Краба было не самой радужной перспективой.

Граф Сегеди был стар. Он уже шагнул за тот порог, когда вежливое «не молод» воспринимается как оскорбление. Однако, несмотря на возраст, жандармское управление всего Кавказа граф держал железной: рукой.

Внешность граф имел вполне подходящую к возрасту и совершенно не сочетающуюся с устрашающей должностью. Он походил на шекспировского кормя Лира и характер по первому впечатлению имел вроде как мягкий. Впечатление это создавалось из-за старческого с легким дребезжанием голоса и крайне вежливой манеры общения. Даже тех, кого допрашивал, граф называл исключительно на вы.

Вот только все подчиненные знали, что под этой маской скрывается воистину стальной характер. Во время разносов, которые граф устраивал своим подчиненным, дребезжание из его голоса куда-то девалось. А вежливость становилась настолько ледяной, что казалось, могла заморозить все живое вокруг него.

И жестокий граф Сегед и тоже отнюдь не чужд. Отлично понимал, где именно ему доводится изводить крамолу. На Кавказе уважали только тех, кого боялись. А это означает кровь. Часто — много крови. Иногда — очень много.

Но сегодня, кажется, удастся обойтись кровью малой. Если, конечно, сведения, полученные тифлисским полицмейстером, верны.

— А откуда они у вас, милейший Петр Карстеновнч, все же эти сведения? — поинтересовался граф у полицмейстера.

Петр Карстенович фон Дифенбах — вот уже пятый год служил полицмейстером в Тифлисе. Он быстро вник в местные особенности — и понял их. Хотя душа не до конца обрусевшего немца никак не могла принять подобное. Источники информации барон фон Дифенбах выдавал неохотно. Особенно жандармам. Ведь те никогда с этими самыми особенностями и тонкостями работы на Кавказе особенно не считались. Частенько рубили с плеча. А это не нравилось Петру Карстеновичу еще больше. Очень уж не любил он, когда ломают всю его работу.

— Из весьма надежных источников, — решил отделаться казенной фразой полицмейстер.

— Значит, от уголовного элемента, — сделал вполне логичный вывод граф Сегеди, — который вы не хотите мне называть. А вы не считаете, что это может быть банальное сведение счетов? Нашими руками.

— Никак нет, — покачал головой барон фон Дифенбах. — Раз заговорили о политических, то понимали — дойдет до меня и до вас, граф. А с нами таких шуток не шутят. Давно отучили.

— Да, тут вы правы, барон. Шутить с собой мы никому не позволяем. Я выделю вам своих людей. Вы еще и казаков возьмите… Хотя тут уж не мне вас учить, Петр Карстенович.

— Кто будет возглавлять ваших людей?

— Князь Амилахвари, — сказал граф Сегеди. — Этот молодой человек стремится искупить вину за побег Никиты Евсеичева. Так это будет для него хорошим шансом.

Петр Карстенович вышел из кабинета начальника Тифлисского жандармского управления. А уже через четверть часа на его месте стоял навытяжку молодой князь Амилахвари.

Вы, милейший Малхаз Гурамович, допустили серьезный промах с этим столичным выскочкой, — говорил ему граф, шагая по кабинету перед столом. — Я ведь предупреждал вас относительно него. Он весьма — чрезвычайно — опасен. Он выученик вашего дяди — покойного Аркадия Гивича. А да будет вам известно, милейший Малхаз Гурамович, что именно я рекомендовал его в Питер — в Третье отделение. Я отлично знаю, на что был способен ваш дядя — царствие ему небесное, И если этот Никита Евсеичев воспринял хотя бы десятую часть его науки, то вы не должны были отнестись к нему столь легкомысленно. Взять всего лишь один возок. Без конвоя. И это у нас — в Тифлисе!

Граф всплеснул руками, изображая крайнюю степень раздражения. Однако все знали, что если Сегеди называет кого «милейший» и по имени-отчеству — это еще не слишком страшно. А вот когда переходил на обращение по званию и добавлял словечко «драгоценный» или, хуже того, «драгоценный мой» — тогда дела действительно плохи. Граф в ярости. Ледяной. Той самой, что замораживает людей не хуже взгляда Медузы Горгоны.

Однако и при таких разносах, вроде нынешнего, всегда надо стоически терпеть, не произнося ни единого слова. Что молодой князь Амилахвари и делал.

— Вы слышали, верно, поручик, — внезапно сменил тему граф, — про нападение на казначейскую карету? Конечно, вы не можете об этом не знать. Так вот, оказалось, что господа революционеры привлекли слишком много опасного внимания нашего уважаемого полицмейстера. А потому воровские старшины Тифлиса выдали ему через его же информантов местонахождение резиденции этих самых революционеров. Или, по крайней мере, одной из их групп. Я приказываю вам. поручик, взять взвод жандармов и присоединиться к полицейским и казакам, которые будут штурмовать эту самую резиденцию. Постарайтесь достать для нас одного-двух революционеров живыми. Однако не стоит в этом слишком усердствовать. Главное сейчас их уничтожение. Публичный суд сыграет им только на руку.

Граф смерил молодого князя своим фирменным испытующим взглядом. Тот выдержал его, хотя ему очень хотелось отвести глаза.

— Надеюсь, вы не подведете меня в этот раз, поручик. Свободны.

Князь Амилахвари поспешил покинуть кабинет графа.

Кружили мы по городу не особенно долго. Буревестник заранее выяснил у спасенного мною от городового мальчишки, на каком именно рынке было дело. И нам осталось только прокатиться по ближайшим к нему гостиницам. В одной из них я и опознал ту, где останавливался. Как мне показалось, целую вечность назад. А ведь прошло времени всего ничего. Даже оплаченная неделя еще не истекла.

Забрав ключи, я поднялся в свой номер. Буревестник следовал за мной тенью. И надо сказать, пару раз это оказалось вовсе не лишним. Наверное, я все-таки переоценил свои силы. Пока поднимался по небольшой лестнице, меня пару раз начинало вести в сторону. В первый я вовремя оперся на стену. Во второй же Буревестнику пришлось меня буквально ловить.

В номере я опустился на кровать, тяжело дыша.

— Никита, Никита, — покачал головой Буревестник, — зачем же вы так с собой? В гроб же сами себя загоните.

— Не думал, что подняться по этой чертовой лестнице окажется так тяжело.

— И много у вас вещей, Никита? — поинтересовался Буревестник, оглядывая номер.

— Саквояж я так и не успел распаковать. И пальто еще в шкафу висит. Только оно для Питера предназначено. Тут в нем слишком жарко.

— От Питера мы и правда далековато, — кивнул Буревестник, садясь на стул.

Я же решил, что мне достанет сил вытащить из-под кровати саквояж. Оказалось, что на это меня вполне хватает. Я раскрыл его и вынул маузер в кобуре. И это было крайне необдуманным поступком. Потому что я сразу же услышал скрежет взводимого револьверного курка.

— Успокойтесь, Буревестник, — сказал я, даже не глядя в его сторону, хотя это и стоило мне известных усилий. — Я просто проверяю — на месте ли мое оружие Вдруг тут уже успели пошуровать мои бывшие коллега. Уж этого-то монстра они бы мне ни за что не оставили.

Я аккуратно, стараясь не делать лишних движений, извлек из кобуры свой маузер. Кинул его Буревестнику. Тот легко поймал увесистый пистолет левой рукой.

— Знаю такие, — кивнул он. — Револьвер бьет мощнее, и он намного надежнее этой игрушки. — Лидер революционеров кинул его мне обратно.

Я даже не стал пытаться ловить маузер на лету. Тот упал рядом со мной на кровать, что меня вполне устраивало.

Сунув пистолет в кобуру, я поместил ее на привычное место. И сразу почувствовал себя куда увереннее.

Я закрыл саквояж. Решительно поднялся на ноги. Коленки еще предательски подрагивали, однако спуститься по лестнице и дойти до извозчика уж как-нибудь сумею. Если что, Буревестник поможет. Лидер революционеров, кстати, забрал из шкафа мое пальто. Сделал мне приглашающий жест свободной рукой.

Заперев за собой номер, я отправился в короткое путешествие до лестничного пролета. А после, крепко взявшись за перила, спустился на первый этаж.

— Уже покидаете нас? — поинтересовался портье. — Рассчитать на условии более раннего выезда?

Я подумал секунду и покачал головой, возвращая ему ключи. Быть может, эта гостиница еще послужит мне убежищем в ближайшее время.

Мы с Буревестником уселись в пролетку. Извозчик слегка нахлестнул лошадей.

— Почему вы не вернули свои деньги? — спросил у меня Буревестник.

— Не знаю, — дернул здоровым плечом я — это уже вошло у меня в привычку. — Деньги невелики — все равно на этом более раннем выезде меня ограбят. А тут хоть есть еще несколько дней и место, где можно переждать бурю.

И ведь как в воду глядел!

Краб оказался удивительно скучным человеком. Говорил он мало. Играть в шахматы или шашки отказывался.

— Я только в карты мастак, — пожимал плечами он. — Да и то не в серьезные. Все больше в такие, что по каторгам да тюрьмам играют. Вы, Володя, таких и не знаете, верно. Да и не надо вам их знать-то.

Это оказалась едва ли не самой длинной тирадой, какой он разродился за все время, что просидел вместе с Володей в одной комнате.

В общем, несчастному молодому человеку оставалось лишь одно — привычно глядеть в узкое окошко на Куру. Вода в реке была грязной и по ней часто плыли целые острова разнообразного мусора.

Солнце миновало зенит и светило во всю доступную ему по зимнему времени силу, когда у входа в их убежище раздались голоса. Говорили явно на повышенных тонах, однако не грубо, а скорее весело.

— Опять кунаки к нашим заявились, — буркнул Володя. — И ведь сколько их не было. Пока не провели экс. Теперь вот будут в долг просить. Или наоборот старые долги требовать. Противно просто. Как так можно…

— Очень даже можно, — усмехнулся Краб, поднимаясь с кровати. — Многие только тем и живут, знаете ли. Но что-то много кунаков разом набралось.

— Известия о том, что мы взяли казначейскую карету, уже весь Тифлис облетели.

— А почему только сегодня?

Краб словно стал другим человеком. Собранным, внимательным, подозрительным. Он сделался похожим на хищника. Все его неуклюжесть и медлительность слетели с него в единый миг.

Он вытащил из-под кровати свою короткую винтовку. Рассовал по карманам патроны к ней.

— Дай мне пару банок, — кивнул он Володе. — И остальную взрывчатку приготовь.

Молодой человек не очень понимал — с чего это Краб словно взбесился. Но чутью товарища он доверял. А потому без единого слова возражения вытащил из ящика две начиненные смертью банки и протянул их Крабу.

— Про остальные не забудь, — без особой нужды напомнил однорукий революционер и шагнул к выходу.

На плече его висела британская винтовка. В правой руке он держал массивный револьвер.

Прежде чем Краб успел выйти из комнаты, дверь распахнулась, едва не приложив его по лбу самым комичным образом. Вот только не до смеха всем было. Ни Крабу, ни Володе, ни ворвавшемуся к ним Дато.

— Что там такое творится? — быстро спросил у него Краб.

— А, — протянул Дато, — кунаки пришли. Денег просят. Узнали, черти, что мы карету взяли — теперь каждый хочет и себе кусочек урвать.

— Вот видите, — облегченно проговорил Володя. — Как я и говорил вам. А вы…

Он прервался на полуслове, только сейчас заметив в руке Дато блеснувший нож.

— Не ждал меня тут встретить, — усмехнулся Краб. — А парня и ножичком можно кончить. Верно говорю?

Он подмигнул Дато. А тот отреагировал мгновенно. Взмах ножа был стремителен. Лезвие коротко сверкнуло в тусклом свете зимнего солнца. Но Краб только казался неуклюжим увальнем. Клинок ножа звякнул о металл его искусственной руки. Быстрым движением отвел его в сторону. И следом врезал Дато рукояткой револьвера по лицу.

Володя не видел результата удара. Все скрыла широкая спина Краба. Он услышал только неприятный чавкающий звук. А следом как будто большой мешок повалился на пол. Это упал Дато.

— Умнее надо быть, — произнес Краб, — предусмотрительнее. — И выстрелил. Один раз. С таким револьвером, как «Веблей Скотт» этого было более чем достаточно.

— Хорошо еще, что он ножичком банку твою не задел, — усмехнулся Краб, — а то нам бы тут не поздоровилось.

Он шагнул-таки через порог, когда где-то ближе к выходу из здания несколько голосов почти хором выкрикнули одну и ту же фразу: «Бей политику!» Хотя кричали по-грузински — Краб понял всё. Как и Володя.

— Не высовывайтесь, — бросил через плечо Краб, — сейчас нас будут убивать.

А следом со всех сторон загремели выстрелы. «Каплюжники!» — кричал кто-то. «Михлютки!» — надрывался другой. «Стрелы!» — вопил третий. Судя по количеству выстрелов — и полицейские, и жандармы, и казаки разом осадили убежище революционеров. Пули стучали о стены, выбивая из них каменную крошку.

— От окна! — крикнул Краб, буквально вваливаясь обратно в комнату.

И вовремя! Меткая пуля едва не прикончила Володю. Тот едва успел повалиться на пол. Буквально следом пуля влетела в окно и выбила облачко желтоватой крошки из стены напротив.

— Твою… — выругался Краб. — Осадили нас тут… Загнали, как зверя в силок!

Тифлисский полицмейстер был вне себя. Обычно спокойное лицо его сейчас налилось кровью. Казалось, его вот прямо тут хватит удар. Он накинулся на отдавшего приказ открыть огонь по убежищу террористов князю Амилахвари.

— Что вы себе позволяете?! — выкрикнул он. — Нам бы выдали этих налетчиков и так! Зачем вы приказали стрелять, князь?!

— Я не понимаю вас, барон, — покачал головой Амилахвари. — Вы так печетесь о жизнях этого уголовного отребья? Вы же призваны бороться с ними и им подобными.

— Заканчивайте этот спектакль, князь, — отмахнулся фон Дифенбах. — Вы отлично осведомлены о том, кто выдал нам террористов. И кто открыл нам двери в их убежище. У меня имеются некие договоренности. А вы только что разрушили их все одним своим глупым приказом.

— Я все еще отказываюсь понимать вас, барон, — улыбнулся Амилахвари. — Должен ли я из ваших слов понять, что у тифлисского полицмейстера имеются какие бы то ни было договоренности с уголовным элементом?

— Да вы что — издеваетесь надо мной?!

— Отнюдь, — продолжал улыбаться князь, — Я вас просто отказываюсь понимать.

— Вы наживете себе много врагов, молодой человек.

Барон фон Дифенбах вынул из кармана платок и вытер им вспотевшую, несмотря на зиму, шею. Рядом с этим молодым жандармом ему было очень неуютно.

Стрельба довольно быстро прекратилась. Не ожидавшие нападения революционеры не были готовы к нему. Мало у кого при себе было оружие. А схватить его успели единицы. Это было больше похоже на расстрел — на казнь, — чем на бой.

Первыми в дом вошли казаки. В серых черкесках. С кинжалами и револьверами в руках. Из окон их прикрывали товарищи, вооруженные винтовками. Полицейские и даже жандармы не рвались вперед, предоставляя это дело профессионалам. А уж в том, что казаки были таковыми, сомнений ни у кого не было. Из года в год эти ребята вылавливали абреков по горным аулам. Охотились на простых бандитов. Дрались с курдскими бандами. Так что пускай они первыми головы под пули террористов и подставляют. Им не впервой.

Медленно — комнату за комнатой — исследовали брошенный доходный дом, где нашли убежище террористы. Пару раз им попадались раненые, что, спасаясь от пуль, заползли в одну из каморок. Однако они не интересовали казаков. Пусть теми, кто бросил оружие или не в силах больше сопротивляться, занимается полиция или жандармы.

Тот коридор ничем не отличался от других. Длинный. Узкий — словно стиснутый с двух сторон. И темный. Ни единой лампы не горело на стене. Ни единого окна не было. Лишь на том конце светлое пятно распахнутого дверного проема.

Шедший первым седоусый урядник остановился. Чутьем опытного воина понял — впереди смерть. Но Краб с другого конца коридора уже успел увидеть его. Два быстрых выстрела. Пули пробили грудь уряднику. Он повалился на пол.

Товарищи подхватили его и утащили прочь из коридора. Но было поздно. Краб в этот раз стрелял без промаха.

Однорукий революционер откатился за стену. Он понимал, что казаки сейчас откроют по нему ураганный огонь. Так оно и вышло.

С противоположного конца коридора раздались выстрелы. Пули одна за другой врезались в стену, за которой сидел Краб. Воздух в комнате наполнился желтоватой пылью.

Стреляли и по окну. Володя съежился под ним, закрыв голову руками. Молодому человеку было страшно. Очень страшно. Он так сильно не боялся ни во время эксов, ни когда попал за решетку. Теперь смерть зыкала в холодном и сыром воздухе вместе с пулями. И каждая из них вполне могла оборвать его жизнь.

Прекратив обстрел, казаки снова вошли в коридор. Только теперь сразу несколько человек. Стволы револьверов нацелены на светлое пятно дверного проема. Покажись враг — мигом изрешетят его сразу полдюжины выстрелов.

Но Краб и не думал высовываться. Услышав в оглушительной после прекращения огня тишине осторожные шаги казаков, он аккуратно, даже носа не показав из-за стены, выкатил в коридор начиненную смертью банку.

Казаки отреагировали на звук. Вот только в темноте понять, что же его издает, не успели. Идущий первым казак задел носком сапога стеклянный детонатор адской машинки. Не прошло и пяти секунд, как в коридоре прогремел взрыв.

Он был не таким сильным, как тот, что перевернул казначейскую карету. Но начинка адской машины сделала свое дело. Куски проволоки и гвозди разорвали казаков в кровавые клочья. Ни один не вышел живым из проклятого коридора.

Вот тогда на комнату, где прятались Володя и Краб, обрушился настоящий огненный шквал. Выстрелы десятков винтовок слились в один сплошной гул. Пули стучали в не слишком толстые стены дома. То и дело влетали в узкое окно. Свистели буквально у Володи над головой.

Краб не мог даже носа высунуть из дверного проема, хотя и понимал, что под огневым прикрытием по коридору, скорее всего, ползут еще казаки. Этим не впервой. И кишка у них для такого не тонка.

Другие адские машины не достать. Они лежат у противоположной стены. Чтобы добраться до них, надо рывком — иначе никак — миновать дверной проем. А как сделать это, когда в воздухе тесно от пуль.

И все-таки Краб решил рискнуть. Выбора у него не осталось. От Володи толку никакого. Сидит в углу рядом с ящиком, полным бомб, уткнувшись лицом в колени. Только плечи подрагивают, когда рядом в стену врезается очередная пуля.

Краб, не разгибая спины, бросился к ящику. Он почти не отрывался от пола. И все-таки пули настигли его. Ползущие по полу — мимо тел своих разорванных бомбой товарищей — казаки вскинули револьверы. Всадили в фигуру в дверном проеме почти по полному барабану каждый. Их поддержали плотным огнем полицейские и жандармы с другой стороны коридора.

Пули отскакивали от металлической руки Краба. Но и ему досталось немало свинца. Он буквально повалился под ноги Володи Баградзе. Темная одежда тифлисского обывателя средней руки почернела от крови. Кровь была на лице Краба. На руках. Разливалась бурой лужей по полу.

— Кирасу… — прохрипел революционер, — не надел… зря… — и умер.

Володя смотрел на его уже мертвое лицо. Смотрел — и не мог оторвать взгляда.

Не глядя, он протянул руку к ящику с бомбами. Вынул банку, начиненную гвоздями и рубленой проволокой. Шнырнул ее в коридор. Затем еще одну. И еще. И еще.

Взрывы следовали один за одним. Казаков, ползущих но коридору, разорвало в клочья, как и их товарищей до тот. Однако последующие никакого вреда никому не нанесли Рубленая проволока и гвозди ударялись в стены, но полицейские и жандармы, прикрывавшие казаков, предусмотрительно попрятались.

И только когда запас бомб-банок у Володи иссяк, они рискнули сунуться в залитый кровью коридор.

Бравый жандарм с лихо подкрученными усами бодро отсалютовал и доложил сразу и князю Амилахвари, и барону фон Дифенбаху:

— Ваше приказание выполнено! Дом очищен от супостатов. Одного живьем взяли. Остальные — готовы.

Жандарм сделал короткий жест, не допускающий двойного толкования. И сразу стало понятно, что он понимает под словом «готовы».

— Потери? — осведомился фон Дифенбах. Князя Амилахвари, похоже, подобные мелочи не волновали совершенно.

— Казаков много положили, — ответил жандарм. — Почитай, всех. Они первыми шли — вот и нарвались на бомбы. В коридоре, что перед дверью, где супостата взяли, кошмар что творится. Кровища кругом и куски тел. Будто на бойне какой.

— Я должен взглянуть на этот взятого живым террориста, — решительно заявил князь Амилахвари. — Веди меня к нему.

— Вассиясь, — замялся жандарм, — тот супостат уж больно ловко бомбами кидался. А ну как у него еще остались? Погодили бы вы, пока мы комнатенку его обыщем.

— К дьяволу, — отмахнулся Амилахвари, — будь у него еще адские машины, он бы их в вас кидал. Уж не сомневайтесь. Ведите уже!

Жандарм только плечами пожал. Решив про себя, что сделал все, что мог, чтобы отговорить начальство от безумного поступка.

— Вы со мной, барон? — обернулся князь к фон Дифенбаху.

— Увольте, — ответил тот ледяным тоном. — Я предпочту подождать, пока не выяснится, что бомб у террориста больше нет.

— С такой осторожностью, — рассмеялся чрезвычайно довольный собой Амилахвари, — медали и ордена вы будете получать только за выслугу лет.

Не дождавшись ответа фон Дифенбаха, он направился к злополучному зданию вместе с усатым жандармом. И не услышал, как барон едва слышно произнес: «А вы — посмертно».

Заброшенный доходный дом изнутри, действительно, напоминал бойню. На пороге его валялись окровавленные люди. В основном в местной одежде. Революционеры и выдавшие их уголовники. А вот внутри уже стали попадаться и тела казаков. Товарищи как раз собирали их и выносили, чтобы аккуратно уложить на телеги. О революционерах и бандитах никто пока не спешил беспокоиться.

— Вон там он сидит, — бросил жандарм, указывая наверх. — Там коридор длинный — в нем один супостат оборону держал. Многих казаков положил. И стрелял. И бомбу прямо под ноги, говорят, выкатил.

— Тебя там не было, — зло бросил ему казак с погонами вахмистра. — Все подальше от пуль держаться норовил. А как начальство пожаловало — тут он первый.

Говорить что-либо старшему по званию казаку, да еще и злому, как черт, усатый жандарм не решился. Понимал, что чревато. Князь Амилахвари сделал вид, что ничего не произошло.

Так, переступая через трупы, они добрались до длинного коридора. А вот там творился форменный кошмар. Густо замешанный на крови. Отсюда казаки чаще всего выносили товарищей по частям. Шагали с каменными лицами, держа оторванные взрывами конечности или волоча за собой остатки человеческих тел. С таким вот адским грузом шли они к выходу из коридора.

Желудок князя скрутили рвотные позывы. Но он усилием воли сумел удержаться. Скверно будет, если стошнит на все эти разорванные тела или в лужу крови. Он даже удержался от того, чтобы вынуть из кармана надушенный платок. Не стоит показывать казакам свою изнеженность, особенно перед лицом смерти.

Стараясь как можно меньше наступать в лужи крови и вовсе не задевать ногами части тел, князь и усатый жандарм прошли по коридору до распахнутой настежь двери.

Единственного выжившего террориста караулили сразу трое жандармов. Больше не поместилось в комнатушке. Точнее, один караулил, а двое других обыскивали помещение. Они уже вытащили на середину ящик, наполненный почти доверху перемотанными бечевкой книгами.

В углу лежал труп человека с протезом вместо руки. Князь мельком припомнил, что было нечто о таком вот одноруком террористе в сводках. Но точно не тифлисских. Кажется, это относилось к Черноморскому побережью. Севастополю, что ли.

Князь выбросил это из головы. Потом разберется. Сунул нос в ящик с книгами.

— Запрещенная литература, значит, — протянул он. — Не так ли?

Потом внимательнее пригляделся к сидящему на полу молодому человеку.

— Ба! — воскликнул Амилахвари. — Да ведь это же вы, Володя. Все же не восприняли серьезно моих внушений? Подались в революцию. А я ведь говорил вам тогда на допросе, юноша, что ничего хорошего из этого не выйдет. И намеков-то вы не поняли. За листовки только публичной поркой отделались. Спина-то как — не болит?

— Вы, князь, — поднял на него глаза Володя Баградзе, — подлый и низкий человек. Наша революционная организация подписала вам смертный приговор. И я рад, что мне выпала честь привести его в исполнение!

Наверное, князь просто не принял его слова всерьез. А когда рука Володи с выхваченной непонятно откуда стеклянной трубкой метнулась к ящику, полному смертоносных книг, было уже поздно.

Когда мы с Буревестником услышали взрыв, то оба поняли — он может прозвучать только в доме, где прятались революционеры.

Оба мы почти синхронно выпрыгнули из пролетки. Бросились к дому. Но было поздно. Мы увидели его только издалека. Как и окруживших дом полицейских, жандармов и казаков. Из окна на втором этаже, кажется, именно той комнаты, что я делил с Володей Баградзе, вырывались клубы дыма.

Я устало привалился плечом к стене ближайшего дома. Выхваченный маузер в руке стремительно наливался свинцом. Эта короткая пробежка совершенно лишила меня сил. Остаток их я тратил на то, чтобы не свалиться мешком прямо под ноги Буревестнику.

— Кончено, — произнес революционер. — Раз взорвали Володины бомбы, значит, все. Каюк.

— Возвращаемся в гостиницу, — с трудом выдавил из себя я. — Там решим, что делать дальше.

— Да уж, — кивнул Буревестник, оборачиваясь*^ мне, — делать-то нам, один черт, нечего.

Глава 4

На второй этаж гостиницы Буревестнику пришлось меня практически втаскивать. Я так ослабел, что едва мог передвигать ноги. Для портье даже пришлось разыграть из меня пьяного. Он как раз сменился и не видел, как мы с Буревестником уезжали меньше часа назад.

Не раздеваясь, я повалился на кровать. Сил не было даже на то, чтобы шевелить пальцами. Я думал, что сразу же усну. Однако нет. Сна не было ни в одном глазу. И это было крайне неприятное ощущение. Такое бывает, когда сильно болеешь — с жаром, кашлем, разрывающим горло, и всеми сопутствующими «радостями». Вот и сейчас я ощущал себя точно так же.

Главное же, стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взглядом вставала раз за разом жуткая картина черного дыма, вырывающегося из окна дома, который служил убежищем революционерам. Поэтому я старался подольше держать их открытыми. Наверное, еще и поэтому уснуть никак не удавалось.

Однако сон все-таки победил видения. Хотя он был беспокойным и отдохновения не принес. Просто позволил забыться па какое-то время. Как раз на то, в которое Буревестник покинул меня.

Благодетель как будто был даже рад визиту Буревестника. Хотя тот и явился к нему в неурочный час. Революционера долго продержали на пороге дома, в котором жил некий господин Фробишер — обрусевший англичанин, чьи предки пришли служить еще Петру I.

Буревестник понимал, что это, конечно же, не настоящая фамилия благодетеля. А просто очередной его псевдоним. Хотя он вполне мог быть и англичанином. За то, что благодетель иностранец, говорило многое — хотя бы его тяга к русским поговоркам, которые он говорил то неверно, то совершенно не к месту. В конце концов, полуправда всегда лучше полной лжи.

На пороге Буревестника явно продержали так долго для того, чтобы благодетель успел нацепить свою железную маску и замотать горло шарфом. Вряд ли он постоянно ходит в таком странном виде.

В этот раз благодетель сидел у камина, закинув ногу на ногу. Во вполне домашнем виде, если не считать, конечно, маски и шарфа. А так — халат, мягкие войлочные туфли, домашние брюки. Было в его облике что-то английское. И это совсем не нравилось Буревестнику. Но сейчас ему было просто не к кому больше податься. Приходилось наступать на горло своей гордости и идти на поклон к благодетелю.

Будь он неладен!

— Итак, — произнес благодетель, делая жест Буревестнику, чтобы тот сел в кресло напротив, — вы решили-таки воспользоваться моим предложением и покинуть Тифлис. Для вас тут стало слишком неуютно?

— Вы, наверное, еще не в курсе, что жандармы разгромили мою группу, — буркнул в ответ Буревестник. — В живых остался только я.

— О, — протянул благодетель, — будьте уверены, Буревестник, о погроме в брошенном доходном доме Твалтвадзе известно уже всему Тифлису. Многие видели повозки с трупами. В телах узнавали многих местных бунтарей. И уголовников. Похоже, бойня в доходном доме Твалтвадзе была нешуточная. Как вам удалось Вырваться, Буревестник?

— Меня там не было, — признался революционер.

— А что со знаменитым на всю империю Никитой Евсеичевым? Ведь это вы спасли его от жандармов, не так ли? Он был там — в доходном доме?

— Он был со мной. Сейчас мы живем в его номере в гостинице. Евсеичев оплатил его на неделю вперед.

— Как же иногда судьба играет людьми, Буревестник, — покачал головой благодетель. — Вы же и не знали, что именно на его жизнь покушались в Севастополе по моему заказу. Он прикончил парой метких выстрелов вашего снайпера Монокля и, как выговорите, прыгнул прямо сквозь пламя. Теперь судьба снова столкнула вас.

Буревестнику показалось, что под маской благодетель улыбается.

— Мне все равно, — отмахнулся он. — Сейчас мы с Евсеичевым в одной лодке. Нам обоим надо как можно скорее покинуть Тифлис.

— И вы рассчитываете на мою помощь в этом деле?

— Я потерял всё — оружие, динамит, людей, деньги с экса, будь он неладен. Понимаю, что вы легко найдете другого революционера для работы в Баку. Однако раз уж вы помогали мне до того — помогите и сейчас. Будьте последовательны.

— А вы знаете, Буревестник, буду. Только для начала мне надо увидеть своими глазами Евсеичева. Очень хочется поговорить с этим молодым человеком. Ведь о нем столько было разговоров в последнее время. А мне представилась возможность своими глазами взглянуть на него.

— Он слаб после ранения и вряд ли сможет самостоятельно встать с постели в ближайшие дни.

— Это не проблема. Я не гордый — сам к вам пожалую намедни.

Благодетель впервые за весь разговор вставил слово совершенно не к месту. Это почему-то развеселило Буревестника. И тому стоило некоторых усилий, чтобы не рассмеяться.

Тот, кого Буревестник называл благодетелем, пришел к нам через три или четыре дня после разгрома революционеров. Выглядел этот загадочный человек в маске и с замотанным шарфом горлом весьма импозантно. Хотя и достаточно старомодно. Так люди не одевались даже в глухой провинции.

К тому времени я уже достаточно оправился от раны. Буревестник регулярно приносил мне новые порции микстуры доктора Левана. И я с удовольствием добавлял ее в вино. Вкус у вина, конечно, портился. Однако мне нравилось чувствовать себя все лучше и лучше каждым новым утром. Слабость отступала, а раненая рука почти не болела.

Новости же о том, что таинственный благодетель решил навестить нас — и вовсе заставила меня почувствовать крылья за спиной.

Явился таинственный благодетель, конечно же, неожиданно. Мы с Буревестником только поели в небольшой забегаловке напротив гостиницы и вернулись в номер за несколько минут до того, как в дверь постучали.

Благодетель скинул промокший редингот на один из стульев. Цилиндр поставил на стол. А вот с шарфом решил не расставаться, несмотря на то что в комнате у нас было хорошо натоплено. На дровах в гостинице не экономили — трубы всегда были горячими.

— Приветствую, — произнес он отдающим металлом тоном, и я понял — под шарфом прячется искусная машинка для изменения голоса. — Представляться друг другу, думаю, нет нужды. Если же вы, Никита, хотите как-то обращаться ко мне, то можете называть меня Фробищер.

— Так вы британец? — поинтересовался я.

— Ну, у моего друга Буревестника есть привычка брать себе птичьи клички, а я вот предпочитаю имена английских пиратов[15].

Мы замолчали на секунду. Развивать тему имен было некуда. Инициатива же в разговоре пока принадлежала благодетелю, называвшему себя Фробишером.

— Мне понятны ваши причины покинуть родину, ставшую весьма негостеприимной для вас, Никита Но скажите, куда вы собираетесь отправиться?

— В Африку, скорее всего, — пожал плечами я. — Сейчас умный человек сможет сколотить себе там неплохое состояние. Как раньше в Калифорнии или на Аляске.

— Собираетесь заняться добычей алмазов? Это ведь весьма опасное предприятие, особенно в том беззаконном краю.

— Не опасней того, что приключилось со мной в Леванте. И знаете что, мистер Фробишер, — я сделал акцент на слове мистер, — мне нравятся приключения такого рода. Иначе я бы, наверное, не ввязался в очередное здесь — в Тифлисе.

Надо сказать, я в тут ничуть не кривил душой. Мне, действительно, нравились все эти смертельные приключения. Выходит, Иван Алексеевич Зиновьев был прав тогда — в далеком Стамбуле.

— Да с чего вы взяли, что я — англичанин? — удивился благодетель.

— Буревестник рассказал мне о вашей привычке вставлять обычно не к месту русские выражения и поговорки. Это свойственно иностранцам, которые выучили академический русский язык, и после этого хотят сойти за настоящих русских посредством этих выражений. Только подспудно употребляют их, как правило, в контексте, свойственном для их родного языка. А, кроме того, зачем кому-то как не шпиону носить маску и устройство, изменяющее голос? И если маску еще можно оправдать, например, шрамами на лице — такие носят, хотя и редко. То устройство у вас на шее под шарфом предназначено, скорее всего, чтобы скрыть акцент. Следовательно, вы иностранец. А раз у вас такая заинтересованность в Баку, то вряд ли кто-либо кроме англичанина. Ведь общеизвестно, что именно у Британии в этой части Русской империи весьма обширные интересы.

— Я позволил себе забыть, что вы не только диссидент, господин Евсеичев, но еще и бывший работник русской тайной полиции, — протянул благодетель. — Мои аплодисменты, мистер жандарм.

— Кстати, я до сих пор числюсь в бессрочном отпуске по своему ведомству, — усмехнулся я. — Так что, можно сказать, я и не бывший жандарм. А вполне себе действующий.

— Хватки вы в отпуске не потеряли. С такой хваткой вам легко будет пробиться в Африке. Вы вполне сможете даже сколотить там себе неплохое состояние.

— Если, конечно, вы поможете мне туда добраться.

— Помогу, — кивнул после секундного раздумья благодетель. — Но только с одним условием. Вы, мистер Евсеичев, должны будете послужить британской короне. Черным мундиром. Знаете, кто это такие?

— В общих чертах, — кивнул я. — И да, я согласен послужить Британии какое-то время наемным офицером. Это достойная плата за вашу помощь, мистер Фробишер.

— Отлично, — благодетель взял свой редингот, но надевать не стал, просто перебросил через руку. В другую руку взял цилиндр. — На днях я сообщу, каким именно образом я помогу вам покинуть город. Скорее всего, вам обоим предстоит отправиться в Баку. А там уже разберемся, что к чему. До встречи, господа.

Он набросил на плечи влажный редингот, надел цилиндр и вышел. На прощание приложил два пальца к тулье шляпы.

— Завтра будут хоронить князя Амилахвари, — заметил Буревестник, когда за благодетелем закрылась дверь. — Я пойду на кладбище. Может, и не увижу, как эту сволочь в землю зарывают, но хоть издалека погляжу на его гроб.

— Его не зароют, — ответил я. — У князей Амилахвари в Тифлисе есть свой склеп.

— Вот и погляжу, как его туда заносить будут, — с мстительной жестокостью заявил Буревестник. — Говорят, его в закрытом гробу хоронят.

Я слышал те же сплетки, что и мой спутник. Люди шептались о том, что молодого князя Амилахвари взорвали во время разгрома тайного убежища террористов. И в церкви, где его отпевали, стоял закрытый гроб.

— Я пойду с тобой, — сказал я. — Только оружие оставим тут — в гостинице. Слишком много будет на кладбище жандармов и полиции.

— Боишься, что я выкину что-нибудь? — в лоб спросил у меня Буревестник.

— Будь у тебя хоть одна бомба из тех, что Володя делал, я бы опасался. А так, — я развел руками, — нет. Ты не такой дурак, чтобы разменивать себя на пару— тройку рядовых жандармов или даже офицеров. А до действительно серьезных людей, вроде графа Сегеди, без бомбы не добраться.

— Тут ты прав, Никита, — не стал спорить Буревестник. Мы с ним уже второй день как перешли на ты.

Кажется, именно мои слова убедили его, что устраивать акцию на похоронах князя Амилахвари будет верхом глупости.

Я впоследствии много думал, а не стоило ли тогда позволить ему сделать это. Скорее всего, акции стоила бы Буревестнику жизни — да он, казалось, искал смерти в те дни. И, быть может, история потом пошла бы совсем иначе. Однако я остановил его. Наверное, потому, что Буревестник не был совсем уж скверным человеком. Просто он служил своим идеям. Как и Володя Баградзе. А возможно, именно из-за Володиной гибели я и остановил Буревестника. Не могу точно сказать.

Однако я поступил так, как поступил. И дальнейшая история Русской империи развивалась именно так, а не иначе. Не терпя, как известно, сослагательного наклонения.

Процессия, шагавшая за гробом молодого князя. Амилахвари, была невелика. Однако почти вся состояла из людей в мундирах. Военных и статских. И чины шагали большие. Сверкали в редких лучах зимнего тифлисского солнца золотые галуны и эполеты. Побрякивали чиновничьи шпаги и офицерские сабли. Отдельной группкой собрались старики, одетые в расшитые чохи и черкески, с наборных поясов, украшенных серебром, свисают кинжалы, отделанные драгоценными камнями. На головах лохматые папахи из дорогой шерсти. Это были дальние родичи князя, что жили не в Тифлисе, а в разбросанных по Кавказским горам городках и селениях.

— Скольких бы гадов одной бомбой накрыть можно было, — едва слышно произнес Буревестник. Даже я скорее додумал, чем услышал его слова.

Мы с ним стояли у ничем не примечательной могилки. Главное, что на надгробии значились русские фамилии. Просто родственники пришли помянуть своих усопших. А тут князя хоронят. Да и не мы одни были тут зеваками. Достаточно много людей разных сословий стояло у могильных оград, Но глядели они на процессию, возглавляемую гробом молодого князя Амилахвари.

Граф Сегеди произнес длинную речь. Он приплел зачем-то и Аркадии Гивича, отчего мне стало неприятно. Слишком уж но похож был на него молодой князь. И не только из-за того, что мы вынужденно оказались по разные стороны баррикад. Не было в нем хватки моего учителя. Зато было страстное желание превзойти Аркадия Гивича. Наверное, именно оно и сгубило молодого князя.

После князя говорили многие. И тоже много, Мне стало откровенно скучно. Если бы не Буревестник — оставить одного его я не мог — наверное, я бы ушел сразу после речи графа Сегеди. Однако мой спутник вперился остановившимся взором в гроб, стоящий у дверей усыпальницы князей Амилахвари. Наверное, сейчас его и локомотивом было с места не сдвинуть.

Когда прозвучали все речи, священник в расшитой золотом рясе подошел к гробу. Он долго читал последние молитвы. Стоявшие вокруг чины почтительно крестились. А после двое дюжих жандармом открыли двери склепа. Тогда к отпетому уже князю подошли попрощаться почти все, кто сопровождал его гроб. Первыми — старики в расшитых чохах и черкесках.

После все расступились — и гроб внесли в усыпальницу. Вслед за ним теперь шли только те же старики да еще пара человек в мундирах и чиновничьем платье. Лишь самые близкие родственники. Они вышли через несколько минут. Вместе с ними покинули склеп и жандармы, несшие гроб. Эти же жандармы и затворили массивные двери.

— Все, — веско произнес Буревестник. — Вот теперь я могу уехать из этого чертова города.

Глава 5

Благодетель достал нам билет на поезд до Баку. Не первого класса, однако ехали мы в купе вдвоем с Буревестником. Вообще, рейс до Баку, называемого не иначе как Черный город, особой популярностью не пользовался. Ехали туда в основном инженеры или авантюристы. Вполне возможно, в одном из вагонов повыше классом купе занимал и благодетель. Однако узнать его, конечно же, не смогли бы ни я, ни Буревестник.

Самым интересным типажом из тех, кто ехал с нами на одном поезде, был седовласый человек в хорошем костюме. При нем все время находился слуга — упитанный китаец. Оба они были немолоды, но и стариками назвать их язык бы не повернулся. Они покидали поезд во время длительных остановок, вместе с остальными пассажирами. И прохаживались по «чистому» перрону.

Даже не знаю, почему мой взгляд каждый раз цеплялся за них. Быть может, из-за слуги-китайца — их редко можно увидеть за пределами Москвы или Питера. Если, конечно, не забираться далеко на восток империи. А может, потому, что они не были похожи на подавляющее большинство пассажиров.

Надо сказать, что и Буревестник то и дело поглядывал на эту парочку. Однако по негласному соглашению мы с ним этих двоих не обсуждали. Даже ни разу речи о них не зашло в наших длинных разговорах.

Ведь за чем же еще двум людям коротать время в пути, как не за разговорами. Вот мы и болтали обо всем, что приходило в голову. Несколько раз едва не насмерть ругались, когда беседа как-то сама собой переходила на политические темы. А поначалу так оно и было. Однако вскоре данные вопросы стали для нас запретными. Как и обсуждение седовласого человека и его слуги-китайца.

В общем-то, я мало что помню из тех наших разговоров. Однако один запомнился мне хорошо. Точнее даже небольшая часть разговора.

Буревестник рассказал мне историю своего побега с каторги. Тогда он бежал вместе с Крабом, который спас ему жизнь. «Сцепился с шатуном, — рассказывал Буревестник. — Здоровенный такой был медведище. Жуть. Думал тогда, он нас обоих сожрет. Но Краб его заборол. Не знаю как, но сумел завалить. А там я рогатину в бок медведю вогнал. Так вот мы живы остались. Но я тогда думал, что все — амба нам обоим». Правда, эта схватка стоила Крабу левой руки.

Я поинтересовался тогда — почему Буревестника нет ни в одной картотеке. Ведь явно он был разыскиваемым крайне опасным террористом.

— А вот именно потому, что я был, — усмехнулся в ответ Буревестник. — Был — и нету меня больше. Каторжное начальство списало меня в погибшие. Думали, что никто зимой удачно сбежать не сможет. Ну, и прикрылись еще этим фактом. Мне товарищи, которым с той каторги живыми уйти удалось, говорили, что начальству даже тела какие-то предъявляли. Так что для всей империи я официально мертв и похоронен где-то под Усть-Кутом, кажется.

Я едва сдержал усмешку. Ведь именно в тех краях я числился надзирателем.

А дело было совсем невеселое. Из-за желания каторжного начальства избежать последствий побега двух опасных террористов оба они оказались словно бы невидимы для всей правоохранительной системы огромной Русской империи. Ведь хоть и сидел передо мной Буревестник — вполне себе живой и здоровый, вообще-то, даже живее и здоровее меня, но для бюрократической машины он уже не один год числится мертвым.

Измениться все может только в том случае, если опознают тело Краба. Заинтересуются, а не выжил ли в таком случае и второй беглец. Однако надежд на это мало. Поэтому я решил, что надо будет при первой же возможности отстучать телеграмму «мещанину Иволгину» в Москву. И попросить подробнее заняться проверкой тела террориста, погибшего в Тифлисе, у которого левая рука заменена протезом. Обязательно при возможности опознать его личность. Большего я сделать никак не мог.

Искать двух погибших при побеге каторжан, да еще и бежавших неизвестно в каком году, никто не станет. По этому признаку опознать Буревестника не представляется возможным. А подробнее расспрашивать его я не стал. Понимал, что революционер мне совсем не доверяет. И вызывать дополнительные подозрения у него я не собирался.

Баку встретил нас пасмурной, но теплой погодой. Я понял, что мое пальто, которое я вез из самого Питера, и тут вряд ли пригодится мне. Продать его, что ли? Я ведь вообще в Африку собираюсь. А там от этого пальто толку не будет никакого. Вот только я слабо представлял себя толкающимся на одном из бакинских рынков и пытающимся загнать кому-нибудь «новенькое, почти ненадеванное пальтецо» по выгодной цене. Настолько хорошо перевоплощаться я не умел.

Прямо на перроне к нам подбежал мальчишка. Он был из той породы, что за полушку выполняют мелкие поручения.

— Вас, господа хорошие, — шмыгнув носом, выпалил он, — того-этого, в дом господ Ханкишиевых просят пожаловать. Это тут недалеко. Извозчика брать не надо. Я провожу!

— Ну веди, Вергилий, — усмехнулся я.

— Не, — помотал головой мальчишка, — меня Агиль зовут.

И, не дожидаясь ответа, мальчик по имени Агиль едва не бегом устремился к вокзалу. Мы с Буревестником подхватили свои нехитрые вещи и поспешили за ним.

За время путешествия я почти полностью оправился от раны. Спасибо микстуре доктора Левана. Слабость лишь иногда накатывала на меня, словно приливная волна. Но и уходила достаточно быстро. Приступы ее случались все реже и реже.

Идти до особняка — иначе не скажешь — этих самых «господ Ханкишиевых» оказалось на самом деле недалеко. Мы прошли через массивное, полное людей, здание бакинского вокзала. Я краем глаза заметил движущихся через толпу седовласого человека и его слугу — упитанного китайца. Однако тут надо было следить за ногами и карманами, а не глазеть по сторонам. И я сосредоточился на том, чтобы как можно скорее пробраться к выходу в город.

От вокзала мы прошли не более двух кварталов, как мальчик по имени Агиль указал нам на сработанный в европейской традиции особняк. С лепниной и колоннами в виде атлантов.

Я вынул из кармана мелкую монету — протянул ее Агилю. Но тот внезапно отказался от нее.

— Уже заплачено, — с важным видом заявил мальчик. — Я лишку не беру.

Выдав это заявление, он тут же умчался куда-то.

— Вот оно как, — усмехнулся Буревестник, вместе со мной провожая Агиля взглядом.

Мы подошли к двери особняка — и я решительно постучал в нее бронзовым молотком. Нам тут же открыли, как будто ждали. Хотя, скорее всего, так оно и было. Ведь тому, кто встретил нас на пороге, было, в общем-то, все равно где стоять и сколько времени. Ведь это был самый настоящий автоматон. Заводной автомат в виде ливрейного дворецкого, одетого по моде столетней давности.

Он с жужжанием отступил в сторону, давая нам с Буревестником пройти. Внутри автоматона что-то непрерывно жужжало и пощелкивало. Мне почему-то сразу вспомнился штабс-ротмистр Рыбаков.

— Проходите, господа, — неживым голосом, как будто раздающимся из музыкальной шкатулки, произнес он и сделал приглашающий жест. — Вас ждут в кабинете на втором этаже. Ваши вещи можете оставить мне на хранение.

Наверное, от удивления мы с Буревестником, ничего не говоря, оставили все свои вещи в большом холле особняка. Сами же направились к лестнице на второй этаж. За нашими спинами автомат-дворецкий закрыл дверь. Пока мы шагали через холл, откуда-то вышли несколько других автоматонов-слуг. Они забрали наши вещи и унесли в неизвестном направлении. В тот момент я порадовался своей предусмотрительности. Оружие я взял с собой. На всякий случай.

У двери в кабинет стоял еще один автоматон, похожий на дворецкого, как брат-близнец. Даже костюмы у обоих были одинаковые. А на головах парики с косицами. Интересно, они посыпаны тальком, как делали в восемнадцатом веке? Собственно, по тому, что автомат сделал приглашающий жест — мы с Буревестником поняли, куда именно на втором этаже нам надо.

Внутри нас ждал вовсе не благодетель. На роскошном диване в расслабленной позе сидел восточного вида человек с короткой седой бородой, в богатой черкеске и при кинжале. Рядом с диваном стоял большой кальян, который седобородый покуривал, пуская в потолок струи ароматного дыма.

— Не стойте на пороге истуканами, — усмехнулся восточный человек, прикладываясь в очередной раз к мундштуку кальяна. — Садитесь в кресла. Сейчас мои автоматы принесут вам подогретого вина, кофе и закуски. Вы ведь устали с дороги. Пока не отдохнете — разговора у нас не будет.

Сначала автоматы-слуги принесли нам воды — помыть руки и умыться с дороги. А потом уже сервировали столик, который разделял нас с хозяином кабинета.

После поездных харчей — а при условии нашей с Буревестником стесненности в финансах, на что-то приличное рассчитывать не приходилось — нам было даже смотреть тяжело на все разносолы, появляющиеся на столе. Не знаю как моему спутнику, а мне стоило больших усилий не накинуться на еду до того, как автоматы закончили выставлять на стол подносы.

Но уж потом мы с Буревестником вволю отдали должное этому столу. А вот вину, как и хозяин, предпочли кофе. Не хотелось туманить разум даже в самой малой степени. Тем более что подогретое вино — штука вообще весьма коварная. Особенно когда ты только пришел с холодной и промозглой улицы и не успел еще как следует согреться.

В общем, с едой мы расправились быстро. Не отставал от нас и хозяин кабинета. Хотя назвать это помещение кабинетом мог бы, наверное, только восточный человек. Ковры на стенах и на полу. Лепнина. И никаких шкафов с бумагами или бюро. А на единственном столе, конечно же, не было никаких письменных принадлежностей.

— Вы удивлены, — усмехнулся хозяин кабинета, когда автоматы убрали со стола и принесли пару свежих кофейников и чистые чашки. — Вы, наверное, думали, что встретите тут совсем другого человека. Особенно если посмотреть на мой дом со стороны. Но внутри он вполне восточный. Как и я. Просто в нынешнем Баку нельзя быть на сто процентов азиатом или европейцем. Надо придерживаться очень тонкой грани между этими двумя культурами.

— Но зачем вы, господин Ханкишиев, пригласили нас к себе? — поинтересовался Буревестник. — Чем мы могли заинтересовать вас?

— О вас написал мой тифлисский друг, мистер Фробишер, — объяснил хозяин кабинета. — Он поведал мне вашу историю и попросил взять, так сказать, под свое крыло. Сам сейчас не может покинуть Тифлиса. Кажется, у него там возникли неприятности.

И я даже знал, кто ему эти неприятности обеспечил.

Граф Сегеди был старым человеком. Действительно старым. В Питере Иволгин показывал мне его фотокарточку, но она устарела на несколько лет. А граф, соответственно, постарел на эти годы. Однако им не удалось согнуть спину гордого потомка венгерских аристократов. И взгляд проницательных глаз ничуть не помутнел.

Вообще, граф Сегеди напомнил мне короля Лира в начале трагедии. Когда он еще полновластный владыка, легко раздающий свои земли, а не преданный всеми старик с опустившимися руками. Однако я сомневался, что граф может допустить даже в мыслях подобную глупость. Он слишком крепко держал в своих маленьких руках весь политический сыск Тифлисской губернии.

— Я думаю, мы уже оценили друг друга на взгляд, молодой человек, — без тени улыбки произнес граф, — и пора переходить к делу. Что вы хотели сообщить мне?

Я должен сообщить вам, граф, о деятельности британской разведки в Тифлисе, — ответил я. — Ее резидент, как я полагаю, живет вполне легально под фамилией Фробишер. Скорее всего, он прибыл в Тифлис из Севастополя, но возможно и из какого-то другого города.

— Этот Фробишер стоит у нас на учете, — потер подбородок граф Сегеди, — как и всякий иностранец, проживающий в Тифлисе. Но за ним не водится ничего дурного. Рядовой торговец шерстью, не более того. Скорее всего, посредник. Однако я прикажу заняться им вплотную, благодарю за информацию.

Я уже хотел было подняться со стула — и уйти. Но граф жестом остановил меня.

— Погодите, молодой человек, — сказал он. — Вы пришли ко мне домой. Подняли с постели за полночь. А, знаете ли, я уже в таком возрасте, когда уснуть трудновато. И вряд ли Морфей примет меня в свои объятия этой ночью. Поэтому налейте мне вина — бутылки стоят вон в том буфете. И давайте немного поговорим, прежде чем вы уйдете.

Отказаться я, само собой, не мог.

Принеся пару бутылок из буфета — в нем же я нашел и бокалы, — я разлил его. И снова присел на стул напротив графа.

— Вот вы каковы из себя, злой рок рода Амилахвари, — произнес граф после минутной паузы. — Аркадию вы были другом и учеником, но крайней мере, так он писал мне из Константинополя. Молодому Малхазу стали врагом. Смертельным.

— Я не был врагом молодому князю, — покачал головой я. — Это он отчего-то посчитал меня своим недругом. Мне же надо было только проникнуть в революционную организацию Тифлиса.

— Так и знал, — слегка прищелкнул пальцами граф, — что ученик Аркадия не может просто так вылететь из жандармов. Но «легенда» у вас, юноша, конечно, нарочно не придумаешь. Это же надо — надерзить самодержцу.

— Этого не было в планах, — усмехнулся я. — Я, действительно, повел себя недальновидно на приеме у его императорского величества. Просто этот факт был использован позднее для нашей выгоды. Я не стану углубляться в подробности с вашего позволения.

— Увольте-увольте, — выставил руки перед собой, будто бы защищаясь, граф, — от всех ваших подробностей. За пределами столиц об экспедиции без номера говорят только шепотом. Да и то мало кто в нее верит. Но я ведь верно понимаю, что вы здесь по ее делам?

Я кивнул.

— Аркадия Гивича тоже должны были перевести в экспедиции без номера после дела в Константинополе.

Я знал, что именно граф рекомендовал моего учителя в Питер в Третье отделение. И ему будет приятно узнать о том, что его протеже был отмечен.

— Газеты пишут, что вы были свидетелем гибели Аркадия, — неожиданно произнес граф Сегеди. — Расскажите, как это произошло. Я понимаю, что вам неприятно вспоминать те события, но прошу исполнить просьбу старика. У меня нет ни жены, ни детей. Аркадий был моим сыном. Я думал, что умру, когда узнал о его гибели на чужбине.

— Конечно, граф, — кивнул я. — Я все вам расскажу.

Конский рынок Стамбула. Жара. Чудовищная жара, которая давит на тебя. Кажется, что вместо воздуха в легкие вливается раскаленный металл. Запахи конского пота. Всхрапывают лошади и мулы, когда им смотрят в зубы. Верблюды взирают на все это с обыкновенным своим презрением.

А потом будто взрыв. Толпа фанатиков. Летят камни. Кровь. Смерть всюду. «Алла! Алла!» Падает урядник Бурмашов. Его тело кромсают в исступления. А потом…

Я замолчал на секунду. Очень хотелось соврать графу. Не рассказывать самого страшного. Но понял по проницательному взгляду старика, что обмануть его мне не удастся. Не тот это человек, при котором можно что-либо недоговорить. А уж ложь чует за версту.

— Бой разделил нас, — осторожно подбирая слова, произнес я. — Да и драться рядом с князем опасно.

— Да, — кивнул граф. — Я и сам учил его немного владеть саблей. Как это делают на моей родине. Он всегда был слишком неосмотрителен в бою. Полагался только на себя.

— Вот потому-то, — продолжил я, — я и не успел к нему на помощь вовремя. Аркадия Гивича пронзили копьем. А после подняли, словно трофей. После этого, говорят, дрался как черт. Но если бы не янычары, то вряд ли сейчас беседовал бы с вами, граф. Они сумели спасти только меня. И что самое интересное, в той схватке я не получил серьезных ранений. Только какие-то царапины, которые зажили раньше, чем мы выехали из Стамбула.

Граф медленно допил вино из бокала.

— Спасибо вам, молодой человек, — сказал он мне. — Спасибо большое. Я долго мучился неведением, не зная, как же на самом деле погиб Аркадий. Определенность, даже столь страшная, лучше во сто крат подобного неведения.

Я тоже допил вино — это было токайское, от вкуса которого я успел отвыкнуть. Снова поднялся со стула. На этот раз граф Сегеди не стал останавливать меня.

Из задумчивости меня вывел вопрос Ханкишиева. Он хотел узнать у меня, когда я буду готов отправиться в путь.

— Можно и прямо сейчас, — сказал я. — Вещи у меня собраны. Да и задерживаться дольше необходимого не хотелось бы. Денег у меня осталось не так много. А злоупотреблять чьим-то гостеприимством я не привык.

— О, вы ничуть им не злоупотребите, даже если приживете у меня неделю, — вскинул руки в эмоциональном жесте Ханкишиев. — Я верен законам гостеприимства и никогда не посмею прогнать гостя, если сам его пригласил под свой кров. Мне нужно еще дождаться двух человек, которые вызвались сопровождать вас, господин Евсеичев, в вашем нелегком пути до Наталя.

— А вот я бы хотел поскорее покинуть ваш дом, господин Ханкишиев, — заявил Буревестник. — Я так понимаю, что теперь вы возьмете на себя роль моего благодетеля.

— В некотором роде, — кивнул тот.

— Так вот что я скажу вам, господин Ханкишиев. Я слишком долго принимал подачки от вас и вам подобных. Хватит с меня! Теперь я буду работать сам. И если вы снова сунетесь ко мне — не обессудьте, но ваш роскошный дом может как-нибудь ночью взлететь на воздух.

— Вы угрожаете мне в моем доме? — улыбнулся Ханкишиев, но в глазах его блестела сталь. — Мои слуги, знаете ли, умеют много чего. Не только открывать двери и накрывать на стол.

— Но ведь вы не измените законам гостеприимства, господин Ханкишиев, раз уж пригласили меня в свой дом. Я извиняюсь перед вами за резкие слова — и ухожу. Немедленно. Распорядитесь, чтобы ваши замечательные слуги вернули мне мои вещи. Не буду и дальше злоупотреблять вашим гостеприимством.

Буревестник явно поднабрался науки восточного общения в Тифлисе. Равно как и здешнего коварства. С каждым днем этот человек становится все опасней и опасней для Русской империи. И мне было весьма неприятно провожать его взглядом.

Несмотря ни на что, мы были врагами. Именно с ним, а не с покойным князем Малхазом Амилахвари.

Я прожил в доме странного господина Ханкиши— едва немногим больше недели. И это, наверное, было самое удивительное время. Ведь жил этот человек один. Совсем один. Ни жены, ни семьи, ни детей. Его окружали только автоматоны. Они были его слугами и единственными собеседниками. Они заправляли его кровать. Делали всю работу по дому. Приносили еду из ресторана, находящегося по соседству. Казалось, Ханкишиев не позволяет им только набивать свой кальян.

К нему он относился с невероятным трепетом. Вообще, курение кальяна с самыми разными табаками было для Ханкишиева своеобразным ритуалом. Хотя иной раз я чувствовал характерный аромат опиума. А однажды решил это даже использовать.

Я редко покидал особняк Ханкишиева. Дел у меня в Баку не было никаких. А праздно шататься по улицам не позволяла портящаяся день ото дня погода.

Библиотека в доме Ханкишиева была весьма обширной. За ней ухаживал автоматон в виде пожилого человека скрюченного от долгого сидения. Он и разговаривал с дребезжащими интонациями, что делало его похожим на старого хранителя книг. У него даже пенсне было на металлическом носу!

В памяти его хранились названия всех томов в библиотеке. Кроме того, он безошибочно запоминал, когда я брал какую-то книгу — и если я приходил за другой, не отдав первую, вежливо напоминал мне о задолженности.

А вот хозяина особняка я в библиотеке не видел ни разу. За исключением одного дня.

Я как раз шел туда, чтобы вернуть несколько томов по истории колонизации Африки, но, не доходя до двери, почувствовал тяжелый запах опиума. И исходил он именно из библиотеки.

Решительно распахнув дверь, я обнаружил внутри отключенного автоматона-хранителя и разомлевшего на диване Ханкишиева. Он развалился в кресле, то и дело прикладываясь к костяному мундштуку, от которого тянулась трубка к пузатому кальяну. В прозрачной бутыли его курился опиумный дым и бурлила красная жидкость, кажется, вино. В общем, со стороны напоминало картину дантова ада. Бурление усиливалось, когда втягивал в легкие воздух.

С одной стороны, хотелось сразу же покинуть комнату. Слишком уж тут было неуютно. С другой же, я понимал, что расслабленного и разомлевшего Ханкишиева можно будет разговорить. И узнать от него какою-нибудь полезную информацию.

Поэтому я аккуратно поставил книги на столик перед автоматоном, а сам присел в удобное кресло напротив хозяина дома. Предварительно подвинув кресло поближе.

— Расслабляетесь, господин Ханкишиев? — поинтересовался я у него вкрадчивым голосом.

— Вроде того, — буркнул он. — Только не судите меня строго. Мне до смерти надоела эта империя. А особенно такие вот задворки, вроде этого Баку.

Только тут я понял, что ответил он мне на чистом английском. Без малейшего акцента. Быть может, он принимает меня за кого-то другого. Что мне, собственно говоря, только на руку сейчас.

— Интересы родины требуют вашего присутствия здесь, Ханкишиев, — подтолкнул его я.

Он снова приложился к костяному мундштуку. Глубоко вдохнул, так что в кальяне забурлило, будто в жерле вулкана.

— Меня даже имя это раздражает, — неожиданно выпалил он. — Я такой же подданный ее величества! Пускай моя мать и была индуской. Но отец женился на ней. И я имею все права. Имею право быть белым человеком, черт побери! А меня запихали в эту дыру в заднице, которую называют Русской империей. Да еще имя сменить велели! И я — Фрэнк Хэнкок, стал тут Фархадом Ханкишиевым.

Тут британец снова глубоко затянулся. Мне уже показалось, что сейчас кальянную бутылку просто разорвет. Но нет. Она осталась в целости. А вот Фархад Ханкишиев, он же Фрэнк Хэнкок, откинулся на спинку кресла. По подбородку его стекала струйка слюны, глаза закатились, — и он отключился.

Ясное дело, ничего мне от него не добиться сейчас. Однако признание, можно сказать, у меня на руках. Осталось только в ближайшее время отстучать телеграмму «мещанину Иволгину» в Петербург.

После моего разговора с Хэнкоком-Ханкишиевым я два дня опасался лишний раз показываться ему на глаза. Вдруг вспомнит, как наговорил лишнего и прикажет своим автоматонам прикончить меня, А я уверен, что такая функция включена во всех слуг британского резидента, включая даже благообразного библиотекаря. Однако, похоже, опиумный дым выветрил все воспоминания из головы Ханкишиева. На следующий день он общался со мной как ни в чем не бывало.

— Господин Евсеичев, — сказал он мне при следующей встрече, — мои люди прибудут со дня на день. Постарайтесь не удивляться их манере поведения. Она весьма своеобразна. Если не сказать больше. И, кстати, вы английским владеете?

Вопрос этот заставил меня насторожиться. Ведь тогда в опиумном бреду Ханкишиев говорил именно на языке Туманного Альбиона. Однако я решил ответить честно. Вряд ли вранье как-то поможет мне.

— Владею, — сказал я. — Хоть и не в совершенстве. Говорят, у меня жуткий акцент. Но понимаю все, что говорят.

— Отлично, — кивнул Ханкишиев. — Потому что парочка, которая будет сопровождать вас до британских колоний в Африке, говорит только на этом языке.

— Значит, я попрактикуюсь в знании английского, — усмехнулся я.

А про себя гадал, что же это за странная парочка, чье поведение можно счесть своеобразным. Если не сказать больше. Но я даже представить себе не мог, кем на самом деле окажутся эти двое.

Спустя два дня Ханкишиев прислал за мной одного из своих автоматонов. Тот пригласил меня в кабинет хозяина особняка. Я понял, что нужные мне люди пришли — и скоро мое путешествие продолжится.

Снова Ханкишиев предложил мне расположиться в одном из кресел. Сам он сидел напротив и покуривал кальян. На этот раз без всякой примеси опиума.

Стук туфлей я услышал минут за пять до появления гостей. Они четко отбивали ритм, как на параде. Удары двух пар каблуков по полу буквально сливались друг с другом.

— Нале-во! — раздалась команда. — Дверь — открыть!

Дверь распахнулась — на пороге стояли два моих шапочных знакомца по стамбульскому приключению. Я даже запомнил их имена. Пичи Карнахан и Дэниэл Древотт. В нашу первую и последнюю встречу Иволгин прострелил руку Древотту — и теперь ниже локтя у того красовался металлический протез весьма устрашающего вида.

— Пичи Карнахан, — представился Пичи, коротко кивнув нам обоим, — штаб-сержант артиллерии ее величества. В отставке.

— Дэниэл Древотт, — щелкнул каблуками Древотт, — капрал Девяносто шестого пехотного полка ее величества. В отставке.

Я поднялся со своего кресла. Отсалютовал им на военный манер.

— Никита Евсеичев — штабс-ротмистр Отдельного корпуса жандармов. Нахожусь в бессрочном отпуске.

— Погоди-ка, Дэниэл, — обернулся к спутнику Пичи, — а это не тот ли молодой русский, который вместе со своими товарищами едва не отправил тебя в преисподнюю.

— Мне кажется, это именно он, Пичи, — кивнул Древотт. — Как интересно все складывается, ты не находишь?

— Очень даже нахожу.

И тут не выдержал Ханкишиев. Он вскочил со своего кресла. Костяной мундштук с громким стуком врезался в пол.

— Довольно! — вскричал он. Говорил по-английски, но в этот раз с очень сильным акцентом. — Вы пришли в мой дом — и болтаете с порога какую-то ерунду. Заткнитесь оба, покуда я не вернул вас обратно в проклятый Аллахом Каферистан! Мне стоило немалых денег достать вас оттуда!

— Так вот кто помог нам, Пичи, — как ни в чем не бывало заметил Древотт. — Мы благодарим тебя, любезный благодетель.

Я слегка передернулся от слова благодетель. Слишком уж часто любил повторять его Буревестник. Интересно, где он сейчас? И что делает?

— Мы благодарим тебя, — повторил вслед за ним Карнахан.

— А теперь сядьте и выслушайте меня, наконец, — решительно заявил Ханкишиев. Оба британца послушались его. — Этот молодой человек, — Ханкишиев указал на меня, — хочет послужить в вашей, британской, армии. В Африке. По поскольку путь туда долог и сложен, то ему понадобятся проводники. Я знаю, что вы прошли по дорогам Аравии, были в горах Афганистана и даже нашли легендарный Каферистан, который обозначен далеко не на всех картах.

— На тех же, где он обозначен, — ввернул Карнахан, — как правило, уточняется, что эта страна скорее легендарная, нежели имеет место быть на самом деле.

— Вот именно, — кивнул несколько успокоившийся Ханкишиев. — Такие люди вполне способны добраться отсюда до британских колоний в Африке.

— Но путь будет труден, — заметил Древотт, — и весьма опасен.

— Не настолько, как вы хотите показать. Я помогу вам и деньгами, и оружием, и патронами. Однако на какое-либо вознаграждение можете не рассчитывать.

— Оно было бы справедливо… — начал было Карнахан.

— Вы и так должны мне по справедливости самое дорогое, что есть у вас. Ваши жизни! Я желаю, чтобы вы завтра же покинули мой дом. Не хочу терпеть у себя неблагодарных типов вроде вас, Древотт и Карнахан!

Ханкишиев повернулся ко мне. Приложил обе руки к сердцу.

— Перед вами я извиняюсь, Никита. Вы всегда желанный гость в моем доме, но, думаю, что лишняя задержка помешает вам в вашем стремлении в Африку. Не так ли?

Мне оставалось только кивнуть. Я понял, что путешествие в Африку будет весьма интересным.

Часть вторая

ЗИМЫ В ОСЕНЬ

Глава 1

Мои подозрения насчет приключений по дороге в Африку, как ни странно, не оправдались. Ни в малейшей степени. За одним только небольшим исключением.

Более того, компания двух таких отъявленных авантюристов, как Древотт и Карнахан, оказалась скучнее, чем я представлял себе. Особенно на фоне их рассказов о приключениях в загадочном Каферистане или тех, что предшествовали им.

— Где нам с Пичи только ни приходилось воевать, — любил начинать разговор Древотт. — И всюду мы, до знакомства — по отдельности, а после — уже вместе, искали главное — мы искали выгоду для себя. А это не так-то просто, мистер Евсеичев, доложу я вам. Это совсем непросто найти свою выгоду на войне, где куда как проще найти смерть.

Карнахан и Древотт упорно называли меня мистером, объясняя, что они хоть и отставные, но унтера, а к офицеру положено обращаться «мистер» — никак иначе.

Обычно разговор этот происходил в нашей каюте на пароходе «Баку», который ходил по Каспию до самой Персии. Потом продолжился в купе поезда, идущего из Астары в Бенден-Махшерхр. Путешествие мое теперь напоминало приключение Филеаса Фогга. Но если герой Жюля Верна описывал окружность, то мой путь скорее напоминал ломаную линию. Пароход, затем поезд, затем снова пароход. Но теперь уже в Персидском заливе. И под британским флагом.

В Астаре предприимчивый Карнахан умудрился продать-таки совершенно ненужное мне теплое пальто. Я подозреваю, что известная часть выручки осела в его карманах. Но и оставшиеся деньги почти вдвое перекрывали стоимость нового пальто в Петербурге. Когда я поинтересовался у Пичи, кто же купил у него в жаркой Персии теплое пальто, тот только руками развел и рассмеялся.

— Это же Восток, мистер Евсеичев. Здесь покупают и продают все, что душе угодно.

— Но вы выручили за него очень хорошие деньги, Карнахан.

— Ну, теперь один местный набоб будет хвастаться, что у него в гардеробе есть пальто самого русского царя. — Карнахан подмигнул мне. — Никак не меньше.

— Русского царя? — опешил я.

— Я позволил себе несколько вольно интерпретировать вашу историю, мистер Евсеичев.

— Пичи у нас очень силен в таких вот вольных интерпретациях, — усмехнулся Древотт.

Оружие в ход пустить нам пришлось лишь один раз. По дороге из Астары в Бенден-Махшерхр на наш поезд был совершен натуральный налет.

Мы как раз сидели в тесноватом для троих человек да еще и с вещами купе, когда поезд начал сбрасывать скорость.

Почти тут же Карнахан вытащил из корзины, стоящей на полу, пару револьверов и мой маузер. Древотт уже проверял свой жуткого вида протез, Я же выглянул в окно. Никаких бревен не перегораживало пути — просто крутоватый поворот рельсов. Чтобы войти в него, поезду пришлось сильно сбросить скорость.

— Быть может, не стоит… — Я не успел закончить фразу. Пичи ухватил меня за плечо и втолкнул обратно в купе. А следом в раму окна впилась нуля. Мгновением позже я услышал выстрел. Первый из многих.

— Это чертов Восток! — выкрикнул Карнахан, всовывая мне в руку мой маузер. — Если здесь есть хорошее место для засады, кто-нибудь обязательно использует его!

Они вылетели из-за барханов, словно стая саранчи. Только с того края, что я мог видеть, их было никак не меньше двух десятков. Одетые в грязные белые бурнусы, с винтовками и саблями в руках, они неслись к нашему поезду. Палили без остановки. В общем-то, налетчики ничем не отличались от тех, кто осаждал нас в Месджеде-Солейман. На секунду у меня даже возникло чувство deja vu.

— Я считал, что ограбление поезда это не Восток, — заметил Древотт, — а скорее Дикий Запад. С индейцами и коровьими парнями.

Если честно, я не очень понял, кого он имеет в виду под коровьими парнями. Разве что перегонщиков скота, но разве они грабят поезда? Хотя кто их там за океаном знает.

— Здешний Восток даст сто очков форы тамошнему Западу в дикости, — ответил Карнахан.

Словно подтверждая его слова, группа налетчиков атаковала наш вагон. Мы были вынуждены залечь, укрываясь за вещами. А над нашими головами свистели пули.

Голова одного налетчика показалась в окне, и мы — все трое — тут же отреагировали. Рискуя, мы высунулись из укрытия — и тот получил сразу три пули.

Теперь уже и мы открыли ответный огонь по налетчикам. Слишком уж те осмелели — подбирались к самому поезду. Так и норовили забраться на крышу, а то и выбить двери купе, чтобы добраться до пассажиров.

Мы палили по налетчикам — не скажу, чтобы слишком уж метко. Скорее, просто старались держать их на расстоянии. Однако то один, то другой всадник в грязно-белом бурнусе валился под ноги своему коню или верблюду, обливаясь кровью.

— Это хорошо, что у них динамита нет, — заметил Карнахан, перезаряжая свой веблей. — Помнишь, как ловко мы научили кидать бомбы тех дикарей в Каферистане, Дэни?

— Да уж, Пичи, отлично помню. — Древотт высунулся из укрытия — и трижды выстрелил в налетчиков. Один из них схватился за лицо и упал. — Пары десятков наших метателей вполне хватило, чтобы остановить такой вот поезд.

— Верно. — Теперь уже Карнахан вместе со мной вскидывает оружие.

Мы всадили во всадников по шесть патронов. Кажется, ранили лишь двоих. Да и то не уверен. В ответ на нас обрушился настоящий шквал огня.

— Хорошо, что у них динамита нет, — философически заметил Древотт, перезаряжая свой веблей. — Помнишь, Пичи, как мы выучили каферистанских дикарей швыряться горшками с горючей жидкостью из пращей.

— Отлично помню, — кивнул Пичи, снова скрываясь за нашими вещами.

Я подумал тогда, что эта парочка никогда не перестает болтать. Даже в столь жарких ситуациях, как нынешняя. И никогда не теряет присутствия духа.

— Мне кажется или поезд замедляет ход? — вдруг насторожился Карнахан, став похожим на встревоженную борзую.

— Так и есть, — подтвердил его опасения Древотт. Похоже, наши конные друзья добрались до машиниста.

— Если поезд остановится, — без особой нужды добавил я, — то у нас не останется шансов против этих налетчиков.

— Значит, — решительно заявил Древотт, — мы сами должны добраться до паровоза. Прогуляемся его крышам.

— Прямо как в юности, — усмехнулся Карнахан, — когда я бегал от контролера, чтобы не платить за билет.

— Только тогда по тебе вряд ли стреляла сотня арабских всадников, — заметил Древотт.

— Пара разъяренных кондукторов не сильно уступает им, — покачал головой Карнахан. — Вы составите нам компанию, мистер Евсеичев?

— Конечно, — кивнул я. — Пусть я и не бегал раньше по крышам вагонов, но всегда хотел попробовать.

— Тогда полезайте следом за мной, — бросил мне Карнахан. — Если что Дэни подстрахует вас.

И больше не говоря ни слова, Пичи ящерицей выскользнул из-за груды наших вещей, сваленных на полу купе. Окно вагона было давно разбито — и он легко ухватился на верхнюю часть рамы, рискуя поранить пальцы об осколки стекла. Подтянувшись, Пичи оттолкнулся ногами от пола — и через минуту его башмаки пропали из виду.

— Полезайте, — поторопил меня Древотт. — Пичи надо прикрыть.

Я бросился следом за Карнаханом — все-таки поранил руки о чертовы осколки. Кровь потекла по пальцам. Но я решил просто не обращать на это внимания. Налетчики обратили на меня пристальное внимание. Слева и справа в стенку вагона врезались пули. На них я тоже внимания не обращал. Поймаю свою — так тому и быть. Сейчас я с этим ничего поделать не могу.

Я подтянулся, оттолкнувшись ногами от нижней рамы. Пичи наверху перехватил мое запястье, потянул на себя. С его помощью я легко взобрался на крышу вагона. Тут же приник к ней, стараясь не подставляться под пули.

Надо сказать, тут народу было достаточно много. Проводники в обход кассы продавали билеты в «четвертый класс», а именно на крышу поезда. На подобное железнодорожное начальство всегда смотрело сквозь пальцы. А вот теперь купившие билет «четвертого класса» несчастные люди корчились, прижимаясь к разогретому солнцем дереву. Многие стонали от полученных ран. Шальные пули так и свистели в воздухе.

Древотта нам с Пичи пришлось вытаскивать вдвоем. Уж больно здоров тот был. Оказавшись на крыше, он повалился на спину, тяжело дыша.

— Проклятье, две пули отскочили от моей стальной лапы. — Он глянул на меня, хитро прищурив глаза. — Так что я, наверное, должен сказать вам спасибо, мистер Евсеичев. Будь моя рука живой — лежать бы мне под копытами этих проклятых Господом налетчиков.

— Считайте, что я спас вам жизнь тогда, в Стамбуле.

Кажется, я начинал становиться столь же циничным, как и эти двое. И не сказал бы, что мне это не нравилось. Подобная лихая бесшабашность пришлась мне весьма по душе.

— Заметано, — бросил Древотт. — А теперь бегите следом за Пичи. И падайте на крышу, когда он падает. Уж кто-кто, а Пичи всегда знает, когда надо бежать, а когда — падать.

— Если ты про Хайберский проход, — бросил через плечо Карнахан, — то это была чистая случайность.

— Или промысел божий, — добавил Древотт.

Но Карнахан не слушал его. Он уже вскочил на ноги и, согнув спину, бросился вперед. Я решил не отставать от него. Оружие мы оба снова сжимали в руках. Хотя толку от него сейчас не было никакого. Однако, наверное, Карнахану, как и мне, рукоятка в ладони придавала уверенности.

Пробежав пять шагов, Пичи повалился ничком. Я рухнул следом. Знал, что где-то за моей спиной упал будто подкошенный Древотт. Мы проползли несколько метров, активно работая локтями, расталкивая пассажиров, едущих «четвертым классом», и их вещи.

У самого края вагона Пичи снова подскочил на ноги, словно заведенный. Бросился бегом. И спустя секунду уже приземлился на крышу соседнего вагона. А там вновь распластался по ней.

Как только Карнахан оказался на крыше следующего вагона, я вскочил на ноги — и бросился вперед. Главное — не дать воли страху, не затормозить перед краем. Ведь это может обернуться для меня плачевно.

Я прыгнул, на секунду зависнув над жуткой, грохочущей пропастью между вагонами. Однако приземлился вполне удачно. Перекатившись через плечо и погасив инерцию, быстренько пополз вперед. Надо же и Древотту место освободить.

Так мы — один за другим — миновали три вагона подряд без каких-либо происшествий. Но надолго нашей удачи, конечно же, не хватило. Слишком уж изменчива эта особа. Да и налетчики поняли — чего мы добиваемся. И решили преградить нам дорогу.

Сразу двое забрались на ближайший к тендеру вагон. Они без жалости раскидывали пассажиров «четвертого класса». А из их вещей сложили своеобразный бруствер, за которым и залегли. Сразу же принялись палить но нам.

Пули впивались в доски вагонной крыши. В отпрянувших от нас пассажиров «четвертого класса». Они тут же в панике бросились бежать. Но мало кому это помогло. Налетчики палили без остановки. Все больше людей валились мертвыми или ранеными с крыши поезда.

Проклятая паника очень метала нам. Когда вокруг тебя носятся и умирают люди, сложно держать в себя в руках. Да и прицелиться во врагов было практически невозможно.

Я подполз к Пичи. Мы оба укрывались теперь за какими-то баулами и телом человека в белой чалме. В него то и дело с противным чавканьем впивались пули.

— Надо прыгать к ним, — крикнул я, стараясь переорать стук колес и выстрелы. — Мы с Древоттом прикроем тебя.

— Жаль, — усмехнулся Пичи, — вы пропустите все веселье.

И он тут же бросился вперед. Казалось, он даже не приподнялся над крышей вагона, а вот он уже прыгает на соседний.

Мы с Древоттом, сильно рискуя, принялись палить во налетчикам. Я не останавливался, пока не опустел магазин моего маузера. Древотт за это время успел один раз перезарядить свой веблей.

Нам повезло — бандиты, поставленные перед выбором в кого стрелять, попросту не успели определиться с целями. Все их пули прошли мимо. Правда, как и наши.

А вот Пичи совсем не повезло. Он не рассчитал прыжка — и скрылся за краем вагонной крыши.

— Пичи! — страшным голосом закричал Древотт.

Он вскочил. Не успей я схватить его за ноги и повалить обратно, точно поймал бы пулю.

Наверное, мы оба недооценили ловкость Карнахана. Впоследствии он утверждал, что намеренно прыгнул именно так, чтобы повиснуть на краю крыши вагона. Я лично не слишком верил ему. Однако в тот момент нашему с Древоттом удивлению не было предела.

Пичи перевалился через край крыши вагона, невидимый для налетчиков. Скорее всего, те удивились намного больше нашего, когда он вырос прямо перед ними. Четыре быстрых выстрела веблея оборвали жизни обоих бандитов.

Пичи обернулся к нам и махнул рукой, призывая следовать за ним. Мы с Древоттом не отстали. К тендеру по пустой крыше вагона мы бежали практически рядом.

— Не шути так больше, Пичи, — бросил на бегу Древотт.

— Не скажу, чтобы шутка понравилась даже мне, — усмехнулся Карнахан, — но, кажется, она все-таки удалась. По крайней мере, наши друзья-налетчики ее оценили.

Мы проскочили тендер — теперь надо было прыгать в локомотив. И вот тут первым отправился Древотт.

— С моей стальной рукой будет проще управиться там, — сказал он.

Он рывком бросил свое массивное тело вперед, распахнул дверцу паровоза и скрылся внутри. Конечно же, никаких звуков борьбы изнутри мы с Карнаханом не услышали. Да и не прислушивались особо. Все больше бандитов брало нас на прицел. Пули разбивали куски угля, оставляя в воздухе взвесь.

— Этак мы без всякой каторги чахотку заработаем, — усмехнулся Карнахан.

— Если не получим пулю раньше, — ответил я.

Тут из окна локомотива высунулась рука Древотта и поманила нас внутрь.

— Прыгайте, — велел мне Карнахан.

Спорить смысла не было никакого — я прыгнул.

Быть может, не слишком удачно. Однако меня подхватила стальная рука Древотта. Пальцы ее порвали рукав и до боли сжали кости. Я поспешил ухватиться за дверцу локомотива. Ногами утвердился на подножке.

Убедившись, что я не собираюсь падать под колеса поезда, Древотт отпустил меня. Рука продолжала болеть, но уже не так сильно, как когда ее стискивали стальные пальцы. Не без труда я забрался в тесную кабину машиниста. Кроме Древотта внутри оказались еще пять человек. Правда, все — за исключением самого Древотта, конечно, — были мертвы. В трех легко можно было опознать налетчиков — грязно-белые бурнусы были перепачканы в крови. На телах их остались следы глубоких порезов — явно работа металлической руки Древотта. Оставшиеся двое тоже были зарезаны, однако это, скорее всего, были машинист и кочегар нашего поезда.

Из-за лежащих на полу кабины тел развернуться внутри было почти невозможно.

— Придется выкинуть их из поезда, — кивнул на трупы Древотт, — а то Пичи сюда уже точно не поместится.

Я только плечами пожал. Дело неприятное, но делать его надо.

Я быстро открывал дверцу, а Древотт выкидывал одно за другим мертвецов. Палили по нам налетчики теперь совсем безбожно часто. Не раз и не два приходилось прятаться за прочной стальной дверцей, явно рассчитанной на то, чтобы остановить пулю.

— Пичи там приходится совсем несладко, — заметил Древотт. — Надо бы подать ему знак, чтобы прыгал. Я снова высуну руку, а вы подержите дверцу открытой. Висеть, как вы, он не сможет. Его прикончат в считанные мгновения.

Собственно, мне не надо было ничего объяснять. И без Древотта я отлично понимал все это.

— Давай, — бросил я ему, снова берясь за ручку дверцы. Рядом в металл ударила с цоканьем пуля.

Древотт высунул в окно руку до самого плеча. Не глядя, помахал ею раз, другой, третий. В нее тоже ударила пуля, выбив сноп искр. Древотт поспешил спрятаться. Я же распахнул дверцу. И первым, что увидел, был Пичи Карнахан, буквально летящий на меня. Он врезался в меня, обхватив будто любовницу. Древотт без особых церемоний ухватил его за ворот пиджака и втащил в кабину. Я же быстро захлопнул дверцу.

— Надеюсь, вы не сочли это поводом для женитьбы, — усмехнулся Древотт.

— Ничуть, — отмахнулся Карнахан, будто ничего и не было. — Ты же знаешь, что я слишком люблю женский пол. Кто-нибудь умеет управлять этой штукой?

Я и Древотт синхронно покачали головами.

— Ну, тогда я возьмусь за это дело, — кивнул Пичи. — Дэни, ты бери лопату и кидай уголь в топку…

— А ты разве умеешь поездом управлять? — удивился Древотт.

— Нет, черт возьми, не умею! — вспылил Карнахан. — Но тут ничего сложного вроде нет. Главное, следить за стрелками, чтобы они не попадали в красную область на всех этих приборах. А теперь, ради сына вдовы, Дэни, бери уже эту чертову лопату и начинай кидать уголь!

Древотт ничего больше говорить не стал. Стальной рукой он легко распахнул шуровочную дверцу, подсыпал угля из тендера и принялся энергично кидать его в топку.

— А вы, мистер Евсеичев, пока приглядите за окнами, — бросил мне Карнахан, не отрывая взгляда от многочисленных приборов, стрелок и шкал.

— Заряди оба ваших револьвера, — сказал ему я, — и давай их мне. Все равно вам некогда ими пользоваться.

— Что верно, то верно.

Древотт на секунду оторвался от работы, передавая Пичи свой веблей. Тот вытащил из карманов горсть патронов и принялся, почти не глядя, заряжать сначала один револьвер, потом и второй. Он отдал мне оба — и я засунул их по-пиратски за пояс. Правда, пришлось скинуть пиджак, чтобы можно было добраться до них. Все равно он был безнадежно испорчен, еще когда мы валялись на угле в тендере. Вот только другого у меня просто не было. Но об этом можно подумать и после. Если жив останусь.

Я быстро проверил магазин маузера. В нем было еще пять патронов. Еще дюжина в револьверах. Надеюсь, этого хватит. Я не взял с собой запасной магазин к пистолету. Да и у Древотта с Карнаханом вряд ли найдется внезапно солидный запас патронов.

Мне приходилось постоянно вертеть головой. Налетчики могли напасть на нас откуда угодно. Несколько раз они опасно приближались к поезду, но хватило пары выстрелов, чтобы отогнать их. Тем более что первый оказался весьма удачен. Всадник в грязно-белом бурнусе схватился за лицо — вывалился из седла. Скакавший рядом с ним бандит решил поскорее убраться — пока сам пулю не схлопотал. Правда, я был уверен, что не смогу попасть в него столь же лихо.

А поезд тем временем медленно, но верно набирал скорость. Древотт скинул свой порванный во многих местах и окровавленный пиджак. Следом расстался и с рубашкой. И вскоре стал похож на заправского кочегара. Он обливался потом. Кожа почернела от угля. Шикарные бакенбарды обгорели от жара, исходящего от топки. Карнахан будто статуя замер перед приборами.

Он глядел на них. Глаза постоянно перебегали с одной стрелки на другую. Но руки оставались неподвижны. Даже если стрелка и попадет в красную область шкалы, Пичи попросту не знал, что делать в таком случае. В этом я был уверен полностью.

— Хватит гнать, — бросил я, когда выстрелы вот уже несколько минут перестали щелкать по кабине. Да и всадников видно не было. — Кажется, оторвались.

Я рискнул высунуться в окно. Сначала в одно, потом в другое. Налетчики прекратили преследование. Теперь они стремительно уменьшались в размере.

— Точно оторвались, — сказал я.

Древотт захлопнул жадный зев топки — устало оперся о лопату. Пичи продолжал глядеть на приборы. Но уже без той напряженности, что несколькими секундами раньше.

— А это было славное приключение, — сказал он и вытер лоб носовым платком.

Те же самые слова он повторил, когда мы садились на английский пароход в Бенден-Махшерхр. На этом наше небольшое приключение в Персии, действительно, подошло к концу. Путешествие до южных берегов Африки прошло скучно и спокойно. Даже погода радовала, хотя все знатоки на борту утверждали, что нас ой как растрясет в дороге. Ведь в этих широтах на подходе зима — самое неприятное время для путешествия.

Наш пароход миновал экватор со всеми вытекающими церемониями для тех, кто пересекал его впервые. Это было весело и занимательно. Ведь морские традиции не меняются на протяжении многих лет.

На палубе установили громадных размеров бочку. Капитан парохода вырядился в совершенно жуткий карнавальный костюм Нептуна. Узнать в нем латинского бога морей и океанов можно было только по зеленоватой бороде да трезубцу в руках. Несколько офицеров изображали его слуг. А пара самых отчаянных дам прицепили к ногам русалочьи хвосты. Все эти слуги Нептуна одного за другим волочили пассажиров и членов команды, впервые пересекающих экватор, к бочке и купали их там. Хорошим тоном, как я понял, было поупираться для вида, когда тебя тащат к бочке. Дамы не из самых чопорных весьма весело визжали. Их, конечно, никто в бочку не кидал, только обрызгивали соленой водой из нее.

Безусловно, эта традиция порадовала далеко не всех на борту парохода. Однако противиться ей не стал никто. Понравилась церемония, наверное, больше всего детям. Хотя они и были сначала сильно напуганы всем этим странным действом.

И это было самым интересным во всем нашем плавании к берегам Африки.

Глава 2

Мы сошли в Кейптауне. Пароход прибыл точно по расписанию. Пятого марта. Вот только погода стояла совсем не весенняя. Ведь в южном полушарии и времена года меняются местами. Хотя в Африке этого не понять. Тут круглый год жарко. Правда, мне потом объяснили, что летом тут такое чудовищное пекло, что проще помереть, чем выходить на улицу. А большинство людей, если может, старается не покидать своих домов.

— На этом нашу миссию можно считать завершенной, — заявил Карнахан. — Однако, мистер Евсеичев, мы слишком много вместе пережили, чтобы бросить вас прямо в порту. Не так ли, Дэни?

— Конечно, Пичи, — согласился Древотт. — Тем более что и нам надо добраться до рекрутской конторы.

— А нам не в разные конторы надо? — предположил Карнахан. — Мистер Евсеичев все-таки претендует на черный мундир офицера.

— И такой дыре, как «тот Кейптаун», — усмехнулся Древотт, — вряд ли будет несколько контор такого рода.

Да уж, тут с ним поспорить было тяжело. Кейптаун был самой настоящей дырой. Даже после персидских городов выглядел он крайне неприглядно. Мостовых не было — по крайней мере, в порту. Причалы по большей части деревянные и такого вида, как будто вот-вот развалятся. По грязной морской воде снуют сотни лодок — на одной из них мы и прибыли в порт. Дома в городе все какие-то неопрятные, крытые соломой или тростником. Каменной была, как выяснилось, только контора капитана порта. Повсюду кабаки и толпы праздношатающихся матросов. Негры, с которыми обращаются хуже, чем с животными. Вот оно — лицо британской Южной Африки.

Но чем дальше от порта, тем становилось чище и спокойнее. Хижины сменились более-менее приличными домами из дерева, реже каменными. Публика стала получше. Можно было встретить и дам под зонтиками, вальяжно прогуливающихся по пыльным улицам, и сопровождающих их джентльменов, предпочитающих соломенные шляпы и пробковые шлемы котелкам и хомбургам. Смотрелись они несколько комично, однако я уже спустя пять минут на южноафриканской жаре понял, насколько практичнее в этом климате такая вот шляпа. Мы с Карнаханом и Древоттом быстро обзавелись такими. Благо недалеко от порта ими торговали за сущие гроши.

Было тут достаточно много морских офицеров. Как с военных, так и с гражданских судов. Они, наверное, единственные, кто носил фуражки, вместо соломенных шляп и пробковых шлемов. Правда, носили их все больше на сгибе локтя, а на головы повязывали платки, отчего выглядели совершенно по-пиратски. Хотя таким образом, скорее всего, офицеры эпатировали местных дам.

Попадались и армейские офицеры. Все, как один, в красных мундирах и при белых пробковых шлемах. Один из них любезно подсказал нам дорогу до рекру— терской конторы. Она в Кейптауне, действительно, была только одна.

Представляла собой эта контора небольшой домик всего с парой комнат. В прихожей мальчишка-негр при нашем появлении потянул за веревку — и здоровенное опахало, крепящееся к потолку, обдало нас относительно свежим воздухом. Это было весьма приятное ощущение после чудовищной уличной жары.

— Мы подождем тут, — бросил Карнахан. — С мистером вроде вас заходят всяко поговорить первым.

— Думаю, — сказал я, — тут наши пути разойдутся. Возможно, навсегда.

Я протянул руку им обоим. Карнахан и Древотт крепко пожали ее.

— Надеюсь, нам больше не придется стрелять друг в друга, — сказал на прощание Пичи.

— Вы чертовски хорошо умеете это делать, — добавил Древотт.

Попрощавшись с ними, надо сказать, не без сожаления, я постучал в крепкую деревянную дверь, отделявшую контору от прихожей.

— Войдите, — раздалось с той стороны.

Я распахнул дверь и вошел.

Внутри за большим столом черного дерева сидел совершенно скучного вида человек. Одет он был, как и все в Кейптауне, в легкий костюм. Узел на галстуке распущен, а верхняя пуговица рубашки расстегнута. Так что все желающие могли полюбоваться его красной шеей. Широкое лицо, украшенное шикарными усами и седоватыми бакенбардами, было вполне под стать такой вот могучей шее. Да и остальное телосложение не подкачало.

— С кем имею честь? — поинтересовался хозяин конторы. — По какому делу явились к нам?

— Никита Евсеичев, — прищелкнул каблуками я, — бывший ротмистр русской кавалерии. — Я решил добавить себе чин и не уточнять, в какой именно кавалерии служил. — Был вынужден выйти в отставку и покинуть пределы Русской империи.

Интересно, а сюда добрались новости о моей дерзости царю?

— А теперь решили примерить черный мундир ее величества, — кивнул как будто бы самому себе хозяин конторы. — Что ж, недурной выбор. Но вот как понять, подходите ли вы для этой работы? Кстати, забыл представиться, майор Фитцсиммонс. Все еще нахожусь на действительной военной службе, несмотря вот на это. — Он хлопнул себя рукой сначала по левому колену, потом по правому. — Проклятые черномазые продырявили мне обе ноги, а приличного протезиста в этих краях и сейчас-то не сыщешь, а уж тогда… Вот и поставили мне жалкие деревяшки. Воевать на них никак не получится. Приходится набирать свежее мясо для мясорубки.

Он неприятно рассмеялся. Похоже, самому ему подобная шутка не казалась такой уж веселой. Хотя, без сомнения, он повторял ее по нескольку раз на дню.

— И, наверное, вы копите деньги на возвращение в Европу и толкового врача-протезиста, — поддержал его я.

— В точку! — прищелкнул пальцами майор Фитцсиммонс. — Но пока все не так радужно, как мне казалось сначала. У пас тут назревает большая война с этим черным дьяволом Кечвайо — солдат из Метрополии шлют достаточно. А вот толковых офицеров как раз и не хватает. Все больше молокососы, которых пристроили в армию родители, не зная, что еще делать с такими бестолочами. Потому-то и идет набор черных мундиров. У нас тут несколько ганноверцев и даже пруссаков. А вот русского приходится видеть впервые. Далековато вы забрались от своей родины, мистер. Хотелось бы еще узнать, для какой цели собираетесь вступить в ряды армии ее величества?

Он вел беседу словно заправский мастер допроса. Все приемы, как по учебнику, по которому нас натаскивали для работы в Третьем отделении. Я даже восхитился его компетентностью в таком, казалось бы, далеком от вербовочного ремесла деле.

— Вам, мистер Фитцсиммонс, выдать стандартный набор лжи, — сказал я, перегнувшись через стол, так чтобы оказаться поближе к нему, — или вы надеетесь на честный ответ?

— Браво! — хлопнул ладонью по столешнице Фитцсиммонс. — Уели старика! Если вы столь же умело обращаетесь с оружием, как болтаете языком, то я буду уверен, что в славной британской армии стало на одного толкового офицера больше.

— А как же знание тактики? — поинтересовался я, откидываясь обратно.

— Бросьте, мистер, — отмахнулся Фитцсиммонс. — Здесь Африка. Никакая тактика или стратегия не помогут против проклятых черномазых ублюдков Кечвайо. Они-то воюют не по правилам. Черт, да они и не слышали о правилах войны! А вернее всего, — тут майор несколько понизил голос, — у них тут свои правила. Пленных не берут и всем на поле боя вспарывают животы. И наплевать им, кто валяется на земле, рядовой или генерал. Меня-то, слава богу, товарищи вытащить успели. Не то гнить бы мне на этом проклятом солнце. А какие-нибудь грифы или другие падальщики лакомились бы моими кишками.

Он смерил меня долгим взглядом, как будто оценивал результат своих слов. Но меня после Месджеде-Солейман мало что могло напугать. Так я думал тогда, по крайней мере.

— Не передумали еще вступать в армию? — задал мне сакраментальный вопрос Фитцсиммонс.

— Поздно мне передумывать, мистер Фитцсиммонс, — покачал головой я. — Денег у меня было на дорогу в один конец.

— Отлично, — кивнул он. — Тогда займемся кое— какими формальностями.

Формальности эти поглотили все время до самого вечера. Но в итоге я стал обладателем черного мундира и внушительной сбруи к нему, а также белого пробкового шлема.

— С кавалерией у нас тут не очень, — сказал на прощание майор Фитцсиммонс, вручая мне все необходимые бумаги, — поэтому придется повоевать в пехоте. Уж не обессудьте, мистер Евсеичев. Из кавалерии у нас только местная милиция — те же чертовы черномазые, только наряженные в мундиры и посаженные на коней. И арабы майора Лоуренса.

Мне стоило больших усилий сдержать эмоции при упоминании имени моего старого врага еще по стамбульским приключениям. Неужели и шериф Али тут? Ведь его тело не было найдено среди убитых при Месджеде-Солейман. Он вполне мог вернуться к своему другу и нанимателю. А тот, оказывается, пребывал теперь в Африке.

— По этим документам вы получите билеты на первый же поезд до Питермарицбурга, что в Натале. Дорога дальняя, поэтому советую поторопиться. Возможно, вы еще успеете на вечерний поезд.

Кроме документов мне выдали чек на некоторую сумму подъемных. Мои поиздержавшиеся финансы несколько пополнились. Правда, не стоило забывать, что форму придется оплачивать из жалованья, так как выдана она мне в кредит, равно как и другая амуниция. За билет на поезд тоже придется потом заплатить. Но все это сейчас меня мало интересовало. Мой путь лежал почти через все британские владения в Африке. В Питермарицбург — столицу колонии Наталь. Именно там, по словам майора Фитцсиммонса, формировалась армия для войны с зулусами. К ней мне надо будет временно присоединиться, чтобы понять — или хотя бы начать понимать — что же творится в Южной Африке.

Поезд, идущий до Питермарицбурга, оказался самым настоящим военным эшелоном. С парой вагонов, переделанных под пассажирские, хотя и весьма условно, в центре. Вокруг них теснились открытые платформы, на которых ехали солдаты — красные мундиры и неизменные белые каски, и стояли закрытые чехлами орудия. На другие были свалены мешки с провиантом и фуражом. Третьи были опечатаны, а на их дверях красовались надписи «боеприпасы». Сразу становилось понятно — это очередной эшелон, везущий свежие дрова для будущего костра войны.

Вот только как-то слишком уж основательно готовятся британцы к схватке с каким-то вождем чернокожих. Пусть у того и есть армия, похожая на настоящую, но без ружей и пушек он ничего не сможет противопоставить мощи Британской империи. Отсюда напрашивается очень простой вывод — вовсе не Кечвайо главный враг в грядущей войне. И все эти люди, орудия и боеприпасы нужны для другой кампании. Против кого — догадаться не сложно.

Внутри так называемые пассажирские вагоны были разделены на шесть отдельных купе, рассчитанных на одного человека. Да и тот там помещался с трудом. Питаться мы должны были на станциях — такой роскоши, как вагон-ресторан, военный эшелон себе позволить, конечно же, не мог. В купе этих было невыносимо жарко — даже ночью. А потому все офицеры, ехавшие в них, предпочитали выбираться на открытые платформы. Не на те, что занимали солдаты, естественно. На куда более спокойные, где перевозили орудия. Тем более что начальник над всем этим артиллерийским парком — майор Пикеринг оказался весьма, можно сказать, гостеприимным хозяином.

Этот полный человек обожал в жизни три вещи. Азартные игры — он просто жить не мог без разнообразных пари. Свои пушки — он мог рассказывать о них часами. И, как это ни удивительно, лингвистику — он долго служил в Индии и сейчас работал над книгой «Разговорный санскрит».

— Быть может, — любил говорить он всем, кто желал его слушать, — я, когда допишу свой труд о языках Индии, возьмусь вплотную за изучение африканских диалектов. Невероятная тема. Что уж говорить! Синтез европейских языков с местными. Пиджин. Африкаанс. Вы когда-нибудь слышали, как говорят эти белые варвары — буры? Иногда кажется, что разговариваешь с европейцем, пускай и деревенщиной, но иные пассажи разобрать просто невозможно!

— У вас очень длинный язык, майор, — обычно отвечал на это полковник Фланаган, старший офицер из всех нас, — чернокожие вырезают болтливым врагам языки и преподносят их своим вождям. Так они желают получить чужое красноречие.

— В таком случае, полковник, — усмехнулся неунывающий Пикеринг. — быть может, кто-то из чернокожих вождей проявит стремление к изучению языков.

— Разве что развесит их у себя на шее, — заметил полковник Фланаган, — рядом с черепами и большими пальцами прочих врагов.

Вот за подобными разговорами мы и коротали время до Питермарицбурга. В хорошие дни солдаты вытаскивали для нас прямо на платформу круглый стол — и мы до темноты резались в карты. Полковник Фланаган этого не одобрял, но и запретить не мог. Как втихомолку шутили офицеры, карт полковник не одобряет исключительно потому, что ему в них фатально не везет.

— И это так, — торжественно подтверждал капитан Хаммерсмит, который знал полковника дольше всех, — наш мистер Фланаган пообещал не касаться карт после того, как три года назад просадил все жалованье полковых офицеров. Его хотели отдать под суд, но он каким-то образом сумел выкрутиться. Никому, правда, не известно, как именно ему это удалось.

Играли мы по маленькой, потому что все офицеры были не особенно при деньгах. Да и чего ожидать от тех, кто не сумел удержаться в Европе и отправился служить в жаркую и опасную Африку.

И только один из нас — молодой лейтенант Бромхэд — иногда выдавал некие пространные речи о долге и патриотизме. Часто он любил поминать пресловутое «бремя белого человека» и цитировать стихи популярного британского поэта Киплинга к месту и не к месту.

— Вы же понимаете, господа, — распространялся он за карточным столиком, пока мимо нас пробегали равнины Южной Африки, — что мы несем цивилизацию во все уголки мира. Там, где ступила нога белого человека, жизнь уже не станет прежней. Вот вы смотрите на меня скептически, мистер Евсеичев, — он оборачивался ко мне, — а ведь ваша Русская империя занимается тем же самым, что и мы тут. Вы принесли цивилизацию народам Сибири, на границы с Китаем. Сейчас несете ее на Средний Восток, — этими словами в Европе было принято называть Среднюю Азию. — Теперь ваша страна граничит с нашей именно в том регионе. Так что не стоит осуждать меня подобными взглядами.

Крыть мне тут было нечем. Нe так и давно присоединились к Русской империи Хива и Коканд.

Бромхэд с видом победителя уставился в свои карты. Вот только я в качестве мелкой мести обыграл его в тот день, оставив без копейки денег. И это доставило мне ни с чем несравнимое удовольствие.

Майор Т. Е. Лоуренс всегда очень внимательно читал оперативную сводку и сведения, поступающие из Кейптауна. И не потому, что надвигалась война с зулусами, и даже не потому, что иные сведения могли быть весьма и весьма важны. Нет. Все гораздо проще. Майору Лоуренсу было скучно. Невероятно скучно в проклятой богом Африке.

Туземной кавалерией занимался в основном шериф Али. Он натаскивал чернокожих ездить верхом на лошадях. И, надо сказать, это ему неплохо удавалось. Конечно, до европейской кавалерии этим конникам было далеко, однако по местным стандартам — очень и очень неплохо. Лоуренс периодически устраивал смотры и проверки кавалерийским частям. Но, опять же, больше от скуки, нежели для того, чтобы проследить за успехами своего друга.

Проваливший свою миссию в Аравии шериф Али сейчас старался вовсю. Гонял своих харишей и местных негров в хвост и в гриву. По мнению Лоуренса, он был с ними излишне строг — никогда не хвалил, а вот за малейшие провинности жестоко наказывал. Однако вмешиваться в процесс обучения Лоуренс не спешил. Считал, что раз есть несомненные успехи, то пусть все идет своим чередом.

Лоуренс понимал, что до начала войны с серьезным врагом работы у него не будет совсем. Да и сейчас его сильно ограничивали в действиях. Буры слишком настороженно и неприязненно относились к тем, кого называли ойтландерами. А потому работать в их республиках было сложно. Во избежание каких-либо недоразумений руководство Бюро секретной службы прямо запретило какую бы то ни было разведывательную деятельность на территории обеих республик.

В общем, Лоуренсу оставалось изнывать от скуки и внимательно читать все оперативные сводки и сведения из Кейптауна. Он и представить себе не мог, что в один прекрасный день среди этой кипы скучной информации вдруг попадется что-то действительно интересное.

Он сразу обратил внимание на запечатанный конверт, помеченный его именем. Он лежал сверху всех листов. А значит, требовал немедленного ознакомления. И, естественно, майор первым делом вскрыл его. Внутри конверта лежали несколько аккуратно сложенных листов. Парочка изрядно пожелтела за время пути до Питермарицбурга.

Как обычно, майор сначала пробежал их глазами, однако уже на середине остановился. Вновь взял в руки первый лист и стал внимательно его читать. Эти сведения требовали всего его внимания. Нельзя было упустить ничего из того, что написано на этих нескольких листах бумаги. Разными почерками, в разное время. Но важность у всего примерно одна.

— Неужели русский медведь решил сунуть лапу в Африку, — начиная читать во второй раз, произнес Лоуренс.

Трижды перечитав документы, он высунулся в окно своего кабинета и крикнул шерифу Али:

— Иди сюда! — Он помахал ему рукой. — Давай же скорее! Наш добрый друг скоро прибудет в Питермарицбург!

Распекавший в это время кого-то из своих людей шериф Али обернулся к Лоуренсу. Он кивнул командиру, напоследок произнес еще несколько коротких фраз провинившемуся харишу и направился к домику Лоуренса. Хариш же поспешил обратно к десятку чернокожих, стоявших рядом со своими лошадьми. Даже по его спине Лоуренс мог понять — сейчас несчастным неграм не поздоровится.

Майор усмехнулся и прикрыл ставни. Солнце уже начинало разворачиваться в его окна. А значит скоро, несмотря на осень, наступит просто невыносимая жара.

Питермарицбург с первого взгляда выглядел намного аккуратнее Кейптауна. Основанный бурскими колонистами, он еще сохранил черты прежнего поселения выходцев из Голландии. Ровные улицы, небольшие домики, кое-какие даже с флюгерами на крышах, указатели на каждом перекрестке. В общем, ни малейшего сходства с кошмарным и хаотическим Кейптауном.

Сойдя с поезда, все офицеры, кроме двоих, кто командовал солдатами, и Пикеринга, оставшегося при орудиях, направились к командиру гарнизона. Представиться по всей форме. Обитал начальник всех британских вооруженных сил в Южноафриканских колониях генерал Челмсворд в большом особняке, без сомнения, занимаемом губернатором Наталя.

При помощи друг друга мы привели себя в относительный порядок после длительного путешествия на поезде, так чтобы выглядеть настоящими офицерами, а не какими-то оборванцами. О нас, конечно, уже доложили, поэтому негр-слуга, наряженный в ливрею, сразу же отворил перед нами ворота особняка.

— Бвана Челмсворд, — произнес он густым, как деготь голосом, — ждет господ в саду. Вас проводят.

Парочка слуг помоложе и в ливреях попроще тут же выросли будто из-под земли.

— Идемте за нами, господа, — выпалил один из них, делая нам приглашающий жест.

— Экие расторопные, — усмехнулся лейтенант Бромхэд.

— Держу пари, — заметил я, — если взглянуть на их спины, вы увидите следы того, как в них вбивали эту расторопность.

Бромхэд только плечами пожал. Ему совсем не хотелось развивать эту тему.

Вслед за чернокожими слугами мы обошли особняк и оказались на отличной лужайке, с коротко остриженным газоном, полем для игры в крокет и расставленными под деревьями столиками. За ними сидели дамы и джентльмены, последние почти все — военные. Лишь несколько человек были одеты в легкие костюмы.

— Господа офицеры! — выпалил самый молодой из военных, вряд ли сильно старше лейтенанта Бромхэда годами.

Все тут же обернулись в нашу сторону. Даже как-то неуютно стало от такого внимания.

Одна из пожилых дам слегка скривилась и произнесла, не слишком волнуясь о том, что ее могут услышать:

— Эти военные всегда такие несносно громкие. Ужас.

Сидящая рядом с ней не то родственница, не то воспитанница приложила ручку в перчатке к лицу. Кажется, скрывала улыбку.

— Свежее пополнение, — произнес человек в генеральском мундире, украшенном внушительным «иконостасом» наград. Безусловно, сам лорд Челмсворд. — Присаживайтесь с нами, господа, не стойте. Здесь все не так строго, как в Метрополии. Официально представитесь мне уже перед всем офицерским корпусом армии. А пока располагайтесь. Вы ведь только с поезда, верно? Отдохните немного. Скоро у всех нас будет много работы.

Мы расселись за столиками, благо свободных мест было достаточно. Негры-слуги быстро принесли нам тарелки и приборы, поставили перед нами сразу несколько стеклянных бокалов.

— Не ожидали подобного в дикой Африке? — поинтересовался подсевший ко мне человек.

Он намеренно потеснил лейтенанта, с которым я даже познакомиться не успел. Тот предпочел покинуть стол. А на его место уселся очень хорошо знакомый мне человек в черном бурнусе, с кинжалом и саблей на поясе. Да и спутника его я узнал сразу. Загар не изменил майора Лоуренса.

— Отвык как-то, — пожал плечами я с самым независимым видом. — Я ведь в последнее время едва ли не в бегах.

— Невероятно, — покачал головой Лоуренс. — Неужели в Русской империи так не ценят людей? Вы ведь подарили им залежи левантийского угля. И какова благодарность? Вы — и вдруг в бегах. Я просто поверить в это не могу.

— Неужели вы, майор, не в курсе обстоятельств, из— за которых я был вынужден бежать с родины? Я просто поверить в это не могу.

Лоуренс коротко рассмеялся. Но глаза его оставались при этом ледяными.

— Мой коллега, любитель пиратских фамилий, много чего написал о вас, даже газетные вырезки прислал. Я ведь в этой Африке одичал совсем — газет не читал давно.

Смотрю, ваши заслуги и у нас остались неоцененными. Всего-то лейтенант, — Лоуренс покачал головой, — а ведь в русской армии вы были кем-то вроде капитана.

— Штабс-ротмистр, — объяснил я, — это не совсем капитан. Ближе именно к лейтенантскому званию у вас. Майор Фитцсиммонс специально в книгу соответствия званий полез, чтобы проверить. Так что на нашей службе я не потерял ничего.

— Ну мистер Евсеичев, с потерями у нас тут скоро будет все в полном порядке. Войну с зулусами ждут со дня на день.

— А вы что делаете здесь в таком случае? — решил поинтересоваться я. — Вряд ли вам удалось бы наладить разведывательную сеть в Зулуленде.

— Отчего же, — усмехнулся Лоуренс, — некоторое количество платных информаторов у меня там есть. Они снабжают меня сведениями за винтовки и патроны. Далеко не все так любят своего вождя Кечвайо, как хотят показать.

— И все-таки не ваш масштаб, майор, — покачал головой я. — Кучка жалких информаторов, работающих за патроны и ружья? Это даже не смешно, майор.

— Ваш визит, лейтенант, тоже не вызывает у меня улыбки, — отрезал Лоуренс, мгновенно отбросив шутовской тон. — Знайте, что я и мои люди следим за вами. Очень внимательно следим.

— Никогда бы не стал сомневаться в этом, майор, — ответил я.

Наши взгляды пересеклись. Мы с минуту глядели друг на друга — никто не отводил глаз. Пока нас обоих не отвлек генерал Челмсворд. Он поднялся на ноги, чего ни я, ни Лоуренс не заметили, и несколько раз звякнул серебряным ножом о стекло бокала, привлекая всеобщее внимание.

— Дамы и господа, — произнес он, — я хочу поднять этот бокал за наших новых офицеров, которые только сегодня прибыли в Питермарицбург. За вас, господа!

Он поднял бокал и осушил его до дна. Чувствовалась в его движениях изрядная практика в этом деле. Остальные выпили вслед за ним. Кто так же до два, кто только пригубил. Наши же с Лоуренсом и шерифом Али бокалы так и остались пусты. Видимо, слуги решили не нарушать ход нашей беседы и подходить к нам, чтобы наполнить их.

Глава 3

Куан Чи более известный среди зулусов, как Белый Кван, оставался для чернокожих обитателей Южной Африки чужаком. Пускай он и был правой рукой у самого Чаки. Пускай он помогал тому в объединении племен. Пускай именно он помог Чаке повергнуть его главных врагов на пути к объединению — шаманов других племен. Несмотря на все это, несмотря на то, что многие поколения зулусов рождались и умирали, а Белый Кван неизменно стоял у трона правителя их страны, он оставался чужаком. И в первую очередь из-за цвета кожи. Потому что Белого Квана прозвали белым не просто так. Ни у одного жителя колоний, даже приехавшего в Африку с противоположного конца света — из Швеции или Дании — кожа не была столь белой. У Квана она была неестественного оттенка. Если бы подданные Кечвайо хоть раз видели мрамор, то они, конечно же, уподобили бы цвет кожи Квана именно ему.

На теле своем Кван носил татуировки неизвестного вида. Никто не знал, что они означают. И они страшили даже немногочисленных придворных шаманов Кечвайо, пресмыкавшихся перед Кваном. Как и все в племени зулусов он пренебрегал одеждой, ограничиваясь лишь набедренной повязкой да невиданным наплечником, украшенным рогами носорожьих детенышей. Никто не сомневался, что всех их, скорее всего, вместе с родителями, прикончил сам Кван.

Покрытое незнакомыми красными и черными знаками тело Квана было молодым и тренированным. Не раз выходил он на бой без оружия против вооруженного щитом и копьем поединщика. И неизменно выходил победителем. Врагов же Кван никогда не щадил. Не одному дерзкому, бросившему ему вызов, он вырвал сердце и швырнул к ногам еще живого противника. Всякий раз это вызывало ужас в глазах всех, кто наблюдал за схваткой, А если уж быть честным, то за убийством. Потому что никто в племени зулусов не мог сравниться с Кваном в искусстве рукопашного боя.

Кван помог прийти к власти и нынешнему правителю зулусов Кечвайо. Однако тот все годы правления раз за разом показывал Квану, кто правит страной. Так трудно белому шаману не приходилось со времен жестокого Чаки, на которого он почти не имел влияния. Но было одно дело, из-за которого Кван не покидал Африку. Только здесь Куан Чи мог проводить свои эксперименты.

Властями Китая, Японии, Британской Индии и Французского Индокитая, а также всего Азиатского альянса Куан Чи давно был приговорен к смерти. Точнее к десятку смертей — одна другой страшнее.

Но останавливаться на пути познания сути человека он не собирался. Правители зулусов исправно поставляли ему материал для экспериментов. И материал отличный. Негры были выносливее всех, с кем когда-либо приходилось работать Куан Чи. Да и познания в гипнозе, практикуемом местными шаманами, оказались далеко не лишними. Даже грядущая неизбежная война с белыми колонистами, как казалось тогда Квану, будет ему только на руку. Он уже смог поставить на поток настоящее производство воинов, которых начал называть зомби. Слово это пришло с северо-запада, из Дагомеи, и что оно означало, в стране зулусов никто точно не знал. Мм принято было называть некий неизвестный, непонятный человеку ужас, духов, привидений, ночные кошмары. И для воинов, создаваемых Кваном, это было самое лучшее название.

Когда грянет война с белыми колонистами из Наталя, их понадобится очень много. А это значит, что Кван сумеет в обмен на новых зомби добиться существенных преимуществ для себя.

Главное сейчас, не допустить, чтобы стареющий Кечвайо согласился с доводами тех, кто боится войны. Поэтому Кван ни на шаг не отходил от толстого правителя зулусов. Слушал каждое слово, что говорил тот или говорили ему. И давал верные советы — ведь нет лучше способа управлять человеком, чем давать ему исключительно верные советы.

Вот и сейчас перед украшенным перьями и львиными шкурами креслом Кечвайо стоял его двоюродный брат Хаму. Он был моложе Кечвайо и любил украшать себя перьями и носить львиную шкуру, подражая воинам масаи, среди которых прожил несколько лет, спасаясь от гнева Кечвайо. Перья и шкуры делали его похожим на кресло, в котором сидел правитель зулусов. Это всегда смешило Квана. Если он хотел уронить авторитет слов Хаму, то, как правило, обращался именно к такому сравнению.

— Белые люди придут в наши земли, — вдохновенно вещал Хаму, — их белая госпожа прикажет им сделать это. Уже приказала! Они соберут войска у брода через Буйволиную реку и войдут в наши земли. Если мы не примем их слова.

— Если мы не склонимся перед ними снова, — резко ответил ему Кечвайо, и Кван понял, что сегодня не понадобится принижать слова Хаму. Правитель зулусов хотел войны. — Сколько еще мы должны гнуть спины перед белыми? Не треснут ли они у нас от этого? Мы должны дать им отпор, пока мы сильны. Пока наши спины не согнулись от поклонов, да так сильно, что мы солнца не увидим. Нет, Хаму, я собираю воинов в иканда[16]. Ты остался единственный из моих индусов, кто хочет мира с белыми людьми. Отправляйся к моим союзникам из племен масаи. Обещай им все, чего они ни пожелают, у нас будет в достатке всего, когда мы прогоним белых с нашей земли.

— Ты прогоняешь меня, великий Кечвайо, — склонился перед ним Хаму так сильно, что перья его головного убора едва не мели по земле, — чтобы не слышать больше моего голоса. Пусть будет так, великий Кечвайо, но не говори потом, что я не предупреждал тебя.

Пятясь задом, он ушел. Кечвайо долго провожал его взглядом, не давай распрямить спину и идти нормально. Как только правитель зулусов обернулся к стоящему за его левым плечом Квану, Хаму быстро выпрямился и широкими шагами направился прочь. Его ждало долгое путешествие к масаям. Оно даже скорее радовало его, нежели тяготило. Хаму был согласен воевать с кем угодно, только не с проклятыми белыми дьяволами. Слишком уж велика была мощь их колдовства. Хаму не будет торопиться к масаям — и обратно тоже. Быть может, пока он ходит к ним и ведет войско на помощь Кечвайо, тот уже будет повержен белыми дьяволами. Несомненно, в благодарность те сделают правителем именно его — Хаму. Ведь он всегда был на их стороне. А еще можно будет ударить в спину Кечвайо — масаям ведь все равно за кого воевать, главное, чтобы им дали то, что обещано.

Обдумывая эти мысли, Хаму широкими шагами направлялся к своему дому.

Кван решил, что сейчас лучший момент для тою, чтобы обратиться к Кечвайо с просьбой. Ему давно нужно было проверить материал в настоящем бою. А для этого нужен не жалкий десяток. Тут нужны сотни. Лучше же всего заполучить в свое распоряжение мужчин целого амабуто[17], даже нескольких. С этой просьбой он немедленно то обратился к правителю.

— Ты получишь два амабуто, — кивнул Кечвайо, — составленных из женатых мужчин, имеющих детей.

— Чем моложе будут те, кого ты отдаешь мне, — решился возразить Кван, — тем лучшим будет результат.

— Я помню, что выживает каждый десятый из попавших к тебе, — отрезал Кечвайо. — Я давал тебе слишком многих. И я не дам тебе тех, кто станет будущим страны зулусов. Бери ее прошлое и делай с ним, что хочешь, но будущее не тронь!

— Воины-зомби сокрушат для тебя любого врага, великий Кечвайо, — склонился Кван. — Даже двух амабуто будет достаточно, чтобы ты увидел рассвет победы.

— Люди будут у тебя сегодня, — отмахнулся правитель зулусов. — Приступай к работе немедленно.

— Слушаюсь, великий Кечвайо, — снова поклонился Кван.

Он улыбался. Ведь ему удалось получить даже больше, чем он рассчитывал. Все-таки Кечвайо боялся войны с белыми колонизаторами — и был готов прибегнуть в ней к любым средствам. А это значит, что после первых успехов зомби он отдаст Квану для экспериментов столько людей, сколько тот попросит, лишь бы только не пресекался ноток почти неуязвимых воинов.

Офицерское собрание армии генерала Челмсворда оказалось на удивление небольшим. Увидев его, я понял, для чего так активно набирают черные мундиры. Ведь за длинным столом сидело не больше двадцати человек. Как сообщили мне, еще несколько были заняты. Один лейтенант со своей ротой все время нес службу на посту к Роркс-Дрифт, один командовал тамошним постом, и еще парочка офицеров надзирала за обучением солдат.

— Конечно, майора Лоуренса тоже нет, — произнес генерал Челмсворд. — Он снова не почтил нас своим присутствием. Майор Уайтхед, — обратился он к довольно молодому для высокого звания человеку, — объясните-ка вновь прибывшим офицерам наши традиции.

Уайтхед коротко козырнул генералу и поднялся из— за стола. Обратился к нам, стоящим на самом видном месте.

— Господа, у нас есть одна и самая почитаемая традиция. Представляющийся офицер должен выпить гостевой кубок вина. До дна, не отрываясь. Если он не сумеет сделать этого, то должен поставить по бутылке вина каждому офицеру из сидящих за столом.

Первым пришлось пить бедняге Бромхэду, как самому молодому из нас. У него глаза округлились, когда прислуживающий за столом стюард-негр поставил перед ним внушительных размеров кубок, полный вина.

— Гостевой кубок следует держать одной рукой, — заметил майор Уайтхед, увидев, как лейтенант берется за него сразу обеими.

Несчастный Бромхэд тяжко вздохнул, взялся за увесистый кубок, поднес его ко рту и после секундной паузы начал пить вино. Однако на третьем глотке поперхнулся. Вино потекло по его лицу. У него тут же забрали кубок. Капитан Хаммерсмит принялся хлопать его по спине под дружный смех остальных офицеров. Сам Хаммерсмит легко осушил кубок. На его подбородок не пролилось ни капли вина. Это вызвало уважительные хлопки за столом. Полковник Фланаган заявил, что обещал себе не нить вина и не касаться карт, однако готов поставить по бутылке всякому, кто согласен отравлять себя спиртным зельем. К этому отнеслись с уважением, хотя и поглядывали на штабного полковника без особой приязни.

Наконец, очередь дошла и до меня. Здесь ведь не родина, где гостю все в первую очередь. Пить мне пришлось кубок последним. Но это и неплохо. На первых смотрели с оценивающим вниманием. А вот мне будет проще всех удивить.

Для начала я поставил на стол свой новенький белый шлем, украшенный левантийским челенком. Знали бы Карнахан с Древоттом, какое богатство я вожу на расстоянии вытянутой руки от них! Все взгляды мгновенно уперлись в головной убор, а больше всего, конечно, их привлекло затейливое украшение с бриллиантами. После этого я взял кубок и принялся осушать его медленными, размеренными, глубокими глотками. Почувствовал, как по подбородку потекли прохладные струйки. Ничего страшного — лихость мне показывать не особенно хотелось. Когда кубок опустел, я отнял его от лица. Офицеры за столом уважительно захлопали. Однако редкие хлопки переросли в настоящие аплодисменты, когда я продемонстрировал всем кубок, вроде как пустой. Но стоило наклонить его посильнее, как из него пролилась тоненькая струйка вина. Она растеклась по земле у моих ног.

— Браво, мистер черный мундир! — воскликнул майор Уайтхед. — Вы умеете подать себя!

Я только усмехнулся и сделал слуге-негру жест принести всем офицерам по бутылке вина.

За завтраком, которым окончилось наше представление офицерскому составу армии генерала Челмсворда, нам, вновь прибывшим офицерам, начали раздавать направления в части. Бромхэд, несмотря на то, что опростоволосился с кубком, получил назначение командовать ротон в 24-й пехотный полк. В общем— то неплохо для столь юного офицера, что наводило на определенные мысли о неплохих связях где-то наверху. Капитан Хаммерсмит отправился командовать эскадроном Ньюкасльских конных стрелков.

— Теперь, как вы, мистер Евсеичев, надену черный мундир, — усмехнулся он, хлопнув меня по плечу, — правда, другого кроя. — Он указал на офицера с двумя золотыми саблями в петлицах мундира. — Вот он. Мой будущий командир. Пойду-ка, представлюсь ему лично. Все это любят.

Он поднялся из-за стола и направился к офицеру с парой золотых сабель в петлице.

Полковника Фланагана, конечно же, определили в штаб армии Челмсворда. Как выяснилось немного позже, у Фланагана не было вообще командного опыта. Свои погоны он заслужил на штабной работе.

А вот мне места не нашлось.

Распределявший нас капитан Уайтхед положил лист со списком офицеров и назначений на стол и сделал мне знак подойти к командующему.

— Это общая практика, мистер Евсеичев, — объяснил мне Челмсворд. — Я понимаю, что вы приехали сюда драться с зулусами и все такое, но мы должны проверить вас. Для начала послужите на посту у Роркс-Дрифт. Это брод через Буйволиную реку. На нем стоит наша застава, которой командует лейтенант Чард, из королевских инженеров. Верно ведь? — Генерал обернулся к капитану Уайтхеду. Тот кивнул. — Послужите первое время у него, а потом посмотрим, куда можно будет пристроить вас. Вакансий у нас более чем достаточно, и люди нужны, но я не могу нарушать строгих инструкций военного министерства. Есть среди них такие, на которые нельзя закрыть глаза даже здесь — в Африке.

Многословность и тот факт, что генерал вдруг лично захотел поговорить с каким-то наемным лейтенантиком, яснее ясного показывали, что Челмсворд врет. Нет никаких инструкций, ему просто приказали держать меня подальше. И он теперь старается загладить вину перед собственной совестью. Я даже подозревал, кто именно стоит за моим назначением на пост в этом самом Роркс-Дрифт.

— Понимаю, — коротко ответил я.

— Вы сделали очень красивый жест, мистер Евсеичев, — продолжил генерал, — и я понимаю, что потратили на него почти все подъемные. Я могу ссудить вас деньгами. На неопределенный срок.

— Я ни в чем не нуждаюсь, — ответил я. — Но спасибо за щедрое предложение.

— Оно действительно не только сегодня, — немного натянуто улыбнулся Челмсворд. — Если все же будете нуждаться в деньгах, обращайтесь ко мне смело.

— Благодарю вас, генерал, — прищелкнул каблуками я.

— Вот и отлично. Я не смею вас больше задерживать, мистер Евсеичев.

Я коротко отдал честь и вернулся на свое место за столом.

Как бы то ни было, а по части финансов генерал был полностью прав. Денег у меня осталось очень мало. До первого жалованья придется сильно ужаться в тратах. Ну да мне не привыкать. Да и на что тут тратить деньги в этой Африке, в самом-то деле?

Пит Торлоу всей душой терпеть не мог эту проклятую богом Африку. Мало того что тут днем с огнем не сыскать нормального виски и приходится пить вонючую араку, так еще и подраться толком не с кем! Негры вроде бы ребята все здоровые, как раз под стать Питу, но они принимали его удары с глухим равнодушием. И ни один не попытался дать сдачи. Все они тут в Натале — и особенно Питермарицбурге — были самыми настоящими рабами. Подними хоть один руку на белого человека, пускай даже его кожа отдает синевой, и его тут же забьют до смерти. Да не его одного, а еще и парочку родичей. Не найдется родичей — схватят первых попавшихся на улице. Поэтому бить негров Питу скоро наскучило.

Упражняться на солдатах его взвода запрещали офицеры. Самым страшным для солдата наказанием была порка перед строем. Мало кто переживал ее. Ведь доставалось чаще всего молодым и еще толком не оклемавшимся в здешнем климате парням. И они угасали за несколько мучительных недель, даже получив какие— то жалкие двадцать-тридцать плетей. Именно поэтому священное право рукоприкладства было в 24-м пехотном строго запрещено. Что тоже не вызывало особенно теплых чувств к Африке у Пита Торлоу.

В общем, куда ни кинь, всюду — клин. Ни выпить как следует, ни подраться. И это называется армия? Даже войны и то нет. А уж там бы Пит развернулся во всю широту своей души. Первые дни Торлоу был кем-то вроде питермарицбургской знаменитости. Он часто показывал всем желающим, особенно офицерам, свою чудо-пушку. Разносил напоказ штабеля бочек на расстоянии до полумили. Решительно отказывался продать ее кому бы то ни было, даже за очень хорошие деньги. Однако вскоре однообразный аттракцион наскучил.

Ударная сила пушки стремительно падала. Если бы не инженер лейтенант Чард, предложивший на свой страх и риск подключить ее генераторы — до того Торлоу и знать не знал такого мудреного словечка — к питермарицбургской электростанции, чтобы вновь напитать их энергией, наверное, сейчас любимая игрушка Пита не работала бы вовсе. Тогда жизнь для него стала бы совершенно беспросветной.

Но и так у него осталась только одна радость. Выпивка. И пока не было войны, и офицеры закрывали глаза на беспробудное пьянство сержанта Торлоу, он каждый божий день надирался дурной араки, чтобы проснуться с тяжелой головой и противным привкусом во рту.

Это утро для сержанта Торлоу ничем не отличалось от череды предыдущих. Он поднял голову, весящую, казалось, добрый десяток стоунов[18], огляделся вокруг себя. Оказывается, его снова дотащили в казарму. Это было тем удивительней, потому что Торлоу смутно помнил, что вчера был буен. И сильно буен.

Он попытался задирать арабов шерифа Али. Те, пока не было самого шерифа и его непосредственного начальника майора Лоуренса, были тоже вполне не прочь почесать кулаки о синеватую морду Пита. Однако командиры вернулись в конные части арабов, и те быстро присмирели. Теперь они старались вообще избегать буйного во хмелю сержанта.

— Отличный у вас монокль, сержант, — раздался в пустой казарме голос, колоколом прогремевший в голове Торлоу. — Вы не трудитесь подниматься, Я отлично знаю, как тяжко это после хорошей попойки. Вас вчера за полночь нашли люди шерифа Али. Вы храпели у самых дверей казармы. Чуть-чуть не дошли.

Торлоу с огромным трудом сел на койке. Теперь он увидел раннего визитера. Тот как раз примерял его монокль. Смотрелся с ним в правом глазу майор Лоуренс куда лучше, чем сам сержант.

— Наверное, я сейчас на немца похож, — усмехнулся Лоуренс. — Не то чтобы я не любил немцев. Скорее, мне претят все нации, кроме благородной британской. Ведь именно ей самим богом назначено править миром.

— Правь, Британия, — верноподданно прохрипел Торлоу.

— Весьма верно, — прищелкнул пальцами Лоуренс, а после вынул монокль и кинул его снова на крышку Питова цилиндра. — И зачем вы только носите всю эту дрянь, Торлоу? Избавились бы от нее давно. Смокинг этот несусветный, цилиндр, монокль. Вы же сержант армии ее величества. Неприлично просто таскать всю эту дрянь.

На это Торлоу, в чьей голове еще не до конца оформились хоть сколько-нибудь осознанные мысли, ничего отвечать не стал. Нечего ему было сказать.

— Ну да ладно, вы, наверное, просто привязались к ним, — продолжал разглагольствовать Лоуренс, прекрасно понимая, что до туповатого да еще и похмельного сержанта едва ли доходит смысл каждого десятого слова. — Я, собственно говоря, пришел угостить вас первоклассным виски с нашей с вами родины, Торлоу.

— По какому поводу, — пробурчал на удивление быстро соображающий сегодня утром Пит, — и почему именно меня?

— Да, знаете ли, мне много рассказывали о вас, сержант, — усмехнулся Лоуренс. — Как правило, весьма нелестно отзывались. Но такой человек мог бы вполне стать мне верным товарищем.

— Это как? — сообразительность Торлоу не то отказала, не то просто не справлялась с задачей. Как он — простой матрос, пускай и бывший боцман корпоративного флота, может стать верным товарищем настоящему офицеру и джентльмену. Такому как Лоуренс он никогда не будет ровней. Это — закон жизни!

— Все очень просто, Торлоу, я не такой уж офицер и джентльмен, каким хочу показаться. Все остальные слишком хорошо знакомы с моей биографией. Я ведь незаконнорожденный. Бастард. Ублюдок высокородного лорда. У вас вот хоть имя есть, как у всех людей, а у меня только инициалы Т и Е. Никто не знает, что они означают. Теодор Евгений? Тогда мне в самый раз монокль. Чистокровный ганноверец. Из-за этого меня не особенно привечают среди офицеров. Как и вас среди сержантов. А иногда так хочется выпить с кем-нибудь старого доброго виски. А шериф Али не пьет совсем спиртного. Ему этого Аллах не позволяет.

Торлоу пробасил глубокомысленное «аааааа». Вроде бы все понятно. Однако вроде бы и не все. Но с другой стороны, если уж офицер предлагает честному сержанту виски, то отказываться грех.

Распивать его отправились в заведение под названием «Львиная голова». Здесь на стенах висели побитые молью шкуры львов, ржавеющие копья и щиты с облупившейся краской. А чернокожие служанки красовались бритыми головами на манер женщин племени масаи. В остальном же заведение, гордо именовавшее себя рестораном, было построено во вполне европейском стиле. Оно стояло тут, и было трактиром еще при бурах. Центр главного зала занимал большой камин, который никогда не топился, само собой. А над ним висела голова громадного льва.

Торлоу, кажется, даже слышал легенду о нем. Что-то там о прокладке железной дороги и львах-людоедах, которых прикончил какой-то полковник или даже генерал. Вроде бы он и подарил ресторану голову и шкуру одного из этих львов. Но подробнее расспросить Торлоу не успел. Его выгнали из «Головы» в третий раз и запретили тут появляться. Пару раз Питер порывался почесать кулаки со здешними вышибалами — это было до крайности весело. Однако на третий — снова злосчастный третий — раз около ресторана уже прогуливался патруль с молодым офицером во главе. Понятное дело, стоит Торлоу попытаться позадирать вышибал, как он тут же окажется за решеткой на питермарицбургской гауптвахте. А то и отправится в кандалах куда-нибудь на каторгу. Этого же Питеру совершенно не хотелось.

Вышибалы грозно надвинулись на него, когда Торлоу вместе с Лоуренсом подошли к дверям «Львиной головы». Однако майор сумел остановить их одним мановением руки. В прямом смысле.

— Со мной, — бросил он, и вышибалы вынуждены были отступить. Вынырнувший было из-за угла патруль, снова с офицером во главе, тут же ретировался. Со старшим по званию, да еще и с самим таинственным Лоуренсом никто предпочитал не связываться.

— Видите ли, мистер Лоуренс, — зачастил единственный белый официант «Головы», гордо называющий себя метрдотелем, хотя он вряд ли знал, что означает это слово, — Торлоу строжайше воспрещен вход в наше заведение. Он…

— В этот раз можно, — отмахнулся Лоуренс. — Вы же не желаете спорить со мной?

— Нет-нет, никак нет, — затряс головой официант, да так сильно, что растрепал свои идеально уложенные на прямой пробор волосы.

— Вот и славно. Надеюсь, мой столик свободен?

Официант только кивал, будто китайский болванчик, которых Торлоу видел в своих многочисленных морских путешествиях во множестве лапок экзотических товаров. Официант сам проводил их к угловому столику. Сам прикрыл ширмой.

— Принеси виски из моих личных запасов, — распорядился Лоуренс, — и что-нибудь к нему. В общем, как обычно.

Официант, даже пробора своего не пригладивший, исчез. Виски он принес быстро. И закуску тоже. Все — сам. Ничего не доверив бритым чернокожим девочкам.

— За ее величество, — по традиции поднял первый тост Лоуренс.

— Правь, Британия, — уже куда более осознанно вторил ему Торлоу.

Они выпили первую рюмку. За ней незамедлительно последовала еще одна. Потом еще и еще и еще. Наконец, от тостов Лоуренс перешел к разговорам. Да к таким, что кулаки у Пита тут же зачесались, а перед глазами начала стягиваться багровая пелена.

— И вот ты понимаешь, Пит, — майор давно уже держался с ним запанибрата, — эти вот самые иностранцы так и зачастили в Африку. В наши колонии. А чего они хотят? Ясно ведь, что не собираются они служить Британии верой и правдой. — При этих словах Лоуренс пристукнул кулаком по столешнице. Когда его жест повторил Торлоу, стол подпрыгнул. Тарелки и рюмки на нем зазвенели. — Мало нам одного Эберхардта, он хотя бы ганноверец, а те — вассалы британской короны на континенте. Так теперь появляется этот русский. Русский, Пит! Ты понимаешь, русский?!

— А что в них такого? — Торлоу не очень понимал, куда клонит Лоуренс. — Если бы лягушатник, то — да. А русский что? Мы с ними вместе воевали… — И добавил: — Вроде бы.

Историю сержант знал не слишком хорошо.

— Воевали, — кивнул Лоуренс, — а после дрались против них в Крыму.

О том, что Крым этот — русская земля, и дрались они тогда вместе с половиной зарождающейся Коалиции И французами в том числе, майор тактично упоминать не стал.

— С тех пор они на нас зуб и точат, — продолжал увещевать Лоуренс. — И вообще, лягушатники-то хотя бы цивилизованные люди. А эти русские — они ничем не лучше буров или вон негров! — Он махнул рукой в сторону ширмы, прикрывающей их от остального зала ресторана. — Да даже хуже! Уж я-то имел с ними дело. Настоящие животные. Орда. Они наступают с востока на Европу. И вот один из них уже пробрался хитростью и обманом в наши колонии здесь. Теперь ты понимаешь, отчего мне хочется выпить с честным человеком?!

— Понимаю, — с легкой душой соврал Торлоу. Потому что в потоке слов Лоуренса он почти ничего не понял.

Однако майор щелкал и щелкал пальцами, подзывая официанта. Виски лилось рекой. Как же приятно было ощутить его вкус после месяцев питья противной араки! Торлоу и сам не заметил, как Лоуренс вывел его из ресторана, потащил куда-то настойчиво за рукав мундира. Вроде бы смотреть на этого русского. Хотя для чего это нужно, убей его бог, Питер понять не мог.

Здоровяк в мятом и грязном мундире буквально вывалился на меня из-за угла. Я шагал себе по улице к квартире, занимаемой лейтенантом Чардом, когда случилось это вот явление. Чард, к которому я поступал в заместители, находился в Питермарицбурге и, конечно же, присутствовал на том собрании, где мы представлялись. Я нашел его сразу после короткого разговора с генералом Челмсвордом. Чард оказался мрачноватым типом, часто повторял, что войны он толком не видел и в основном строит мосты и укрепления.

— Я тоже не видел, можно сказать, настоящей войны, — ответил ему на это я, — так что мы будем в равных условиях.

— Ноль да еще ноль, — буркнул тогда Чард, — это никак единицу не даст. Мы с вами, мистер черный мундир, так и будем двумя нулями.

Несмотря на этот мрачный диалог, мы условились встретиться завтра в обеденное время и переговорить в уже более спокойной обстановке.

Именно по дороге на Чардову квартиру на меня и налетел громадный сержант в грязном мундире. Лицо его было украшено роскошными бакенбардами.

— И как это понимать, сержант? — поинтересовался я.

— А! — взревел он разъяренным быком. От него за версту разило спиртным. — А! — повторил он в какой— то немой ярости и с размаху приложил меня кулаком в лицо.

Удар его был стремителен и весьма силен. Я отлетел на несколько шагов и пропахал еще пару аршин спиной по пыльной улице. Да так и остался сидеть, тряся головой. С разбитых губ капала кровь. Когда в голове хоть немного прояснилось, я быстро ощупал языком зубы — вроде ни один не шатается. И решительно поднялся на ноги.

Еще в гимназии я решил, что в драке никогда отступать не буду. А уж тут — на чужой территории, и подавно! Даже при условии, что противник явно намного сильнее.

Здоровяк надвигался на меня. Похоже, моя форма и возможные неприятности его ничуть не пугали. Хотя при том количестве спиртного, что, судя по запаху, сидело в нем, голову потерять очень легко.

От второго удара я сумел увернуться. Несмотря на силу, противник мой был малость неуклюж. Я пнул его в голень — отчего он слегка покачнулся. Но тут же врезал мне снова. Даже не разворачиваясь полностью. Длины рук хватило. Все, что я успел сделать, это принять удар на скрещенные руки. В предплечья будто паровой молот врезался. А следующий удар я и вовсе пропустил. Кулак здоровяка попал мне по ребрам — те затрещали. Боль рванула легкие. Я зашатался, но рук не опустил. Однако этого противнику моему и не требовалось. Его пудовые кулаки крошили мои ребра, выколачивая воздух. А потом последовал прямой удар ногой — и я вновь оказался повержен. На то, чтобы подняться, сил уже просто не было.

Я закашлялся от пыли. Попытался перекатиться на бок. Однако в живот мне врезалась нога в тяжелом ботинке. Внутри как будто бомба взорвалась. Еще пара ударов ногой сверху. Но я их почти не чувствовал.

По всему телу равномерно разливалась боль. Хотелось выть от собственного бессилия. Наверное, впервые после гимназических времен я оказывался столь жестоко унижен и избит.

После третьего или четвертого — я их, конечно, не считал — удара тяжелого ботинка надо мной послышались резкие окрики. Удары прекратились. Через пелену боли в ушах я услышал голоса. Они кричали что-то, но разбирал я только отдельные слова или короткие фразы. «На офицера»… «Ногами»… «Каторга»… «Вяжи его!»… и все это перемежалось потоком самой черной площадной брани.

Затем меня подхватили под руки, уложили на носилки и быстро понесли куда-то. Как оказалось, в госпиталь. Но я этого уже не увидел. От тряски все внутри меня взрывалось болью, и я быстро потерял сознание.

Мсоми был воином. Настоящим воином. Настоящим воином зулу. Он никогда и ничего не боялся. Он дрался с копьем и щитом сколько себя помнил. Его не страшили громовые палки белых людей. Он убивал их, убивал других зулусов, убивал зверей. Ничего не боялся отважный Мсоми. Ничего из реального мира. А вот чудовищ и призраков, злых духов и одноруких людоедов очень даже боялся. Потому что с ними не справиться при помощи копья или ножа.

Вот поэтому-то и было так страшно Мсоми, как и его товарищам по амабуто. Всех их отправили в Белый крааль. Крааль Белого Квана. А ведь всем известно, что он — великий колдун, который берет людей и обращает их в своих рабов.

За что только так благоволит к нему великий Кечвайо?!

В Белом краале никто не жил. Даже сам Кван, которому тот принадлежал. Все дома в нем, обмазанные глиной и обтянутые буйволиными шкурами, стояли пустыми. Что внутри них — не знал никто в народе зулу. Да и узнавать не хотел. Однако Мсоми, как и остальные воины амабуто «уДлоко», вскоре предстояло узнать это.

Они смело вошли в крааль, шагали вслед за Кваном по его улочкам. И отвага оставляла их с каждым сделанным шагом.

— Входите в дома по трое, — говорил им Кван. — Три воина в каждый дом. Внутри ложитесь в воду. Она теплая и приятная. — При этих словах идущие ближе всего к Квану видели на его черных губах насмешливую улыбку. — Ложитесь в воду и закрывайте глаза. Вода — это жизнь, воины зулу. Из нее все мы вышли при рождении, и выйдете снова — новыми, более сильными воинами. Воинами, достойными великого вождя всех зулусов Кечвайо.

Он говорил и говорил, не замолкая ни на секунду. И воины заходили в хижины, только чтобы не слышать больше его голоса и его слов. Внутри каждой хижины было углубление, вроде каменного бассейна, наполненного водой. Воины ложились в него. Вода, действительно, оказалась теплой и приятной. Те, кому она попадала на лицо, чувствовали, что вкус у нее слегка солоноватый. Как у крови.

Когда все три амабуто, что были отданы Квану, расположились в купелях, сам белый шаман вошел в центральное здание крааля. Изнутри оно сильно отличалось от любого дома в стране зулусов. И ему более всего подходило слово лаборатория. Колбы, реторты, большой перегонный куб. Правда, все это давно пылилось без дела. Главное место в доме Квана занимала большая машина. Он называл ее машиной перерождения. И именно благодаря ей он должен был сделать для Кечвайо совершенных — почти неуязвимых воинов-зомби. Не обезображенных ни избытком интеллекта, правда, этого нельзя сказать про зулусов вообще, ни какими бы то ни было нормами морали, ни даже инстинктом самосохранения. По приказу эти воины без колебаний спустятся хоть в ад — и, скорее всего, выйдут оттуда. А уж белым колонистам, хоть британцам, хоть бурам, не устоять против них.

Кван подошел вплотную к своей машине. Выдохнул. И опустил первый рычаг. Во всех домах Белого крааля раздался скрежет металла по камню. Завертелись шестеренки. Части машины Квана, что охватывала собой весь крааль, пришли в движение. В купелях начали закрываться каменные крышки. Воины зулу принялись колотить в них кулаками, но только разбивали руки в кровь. Никакого иного результата, конечно, добиться им не удалось. А крышки медленно, но верно вдавливали их в купели. Люди должны погрузиться в воду, чтобы та наполнила их легкие. Это не убьет их, вопреки ожиданиям. Нет. Это только первый этап на пути перерождения в бессмертных воинов-зомби.

Как только все крышки встали на место, у панели загорелась зеленая лампочка. Кван для верности выждал еще несколько секунд и провернул последовательно один за другим несколько колец, открывая громадные резервуары с жидкостью. Той самой, на разработку которой у него ушли все эти бессчетные годы. Ее секрет хранился века в семье Куан Чи. Именно она давала ее отпрыскам феноменальное долголетие и невероятный запас сил и здоровья. Про родственников Куан Чи говорили, что ни один из них не умер от старости или болезней на смертном одре. И так оно и было. Белые колдуны, как их звали на родине, видели взлеты и падения династий. Прадед Куан Чи, которого тот помнил с трудом, говорил, что видел самого великого Шихуана так же близко, как и своих многочисленных внуков и правнуков. Насколько это была правда — неизвестно. Однако Куан Чи был склонен верить ему. Прадеда зарубили во время налета на их дом злобные хунхузы. Однако старик перед смертью успел прикончить половину их, прежде чем его череп раздробили цепом.

Всю жизнь свою Куан Чи посвятил изучению свойств вещества, что впрыснули ему в кровь едва ли не при рождении. И он мечтал о собственной непобедимой армии, которую бросит к ногам императора Китая. Это изменит всё. Император изгонит из пределов страны проклятых белых завоевателей. И никакие канонерки не помогут им на этот раз.

Однако Куан Чи не был понят на родине. Его эксперименты страшили людей — ведь часто ему приходилось резать не только мертвых, но и живых. От Куан Чи отреклась его семья, чьи секреты он якобы использовал во зло. Он был вынужден бежать из Китая, где его приговорили к смерти, Точно так же поступили власти и других стран, в которых он пытался найти себе приют. Так он добрался до Африки. Места, где всем наплевать на ложную мораль, был бы результат.

И вот, спустя много лет, купели наполняются, наконец, нужным раствором. Тела людей меняются, но исподволь — незаметно. Их мышцы наливаются силой — теперь они выдержат даже попадание пули в упор. Кости укрепляются — теперь их почти невозможно сломать. Глаза становятся зорче. Кровь скорее бежит по жилам. Вышедшим из купелей воинам не страшны ни копье, ни стрела, ни пуля.

Резервуары опустели, о чем машина немедленно сообщила Квану. Он закрыл их при помощи тех же колец. Поднял рычаг, открывая крышки купелей. Из них выходили воины зулу. Они собирали копья и щиты, уложенные у входа в дома. Выстраивались в боевые порядки. Больше не было среди них ропота или переговоров. Воины зулу теперь больше напоминали автоматонов, которых Квану довелось видеть однажды. Они стояли ровными рядами, готовые в бою, и ждали команды. Его команды.

Куан Чи вышел вперед. Махнул рукой воинству. Крикнул: «За мной». И первым направился прочь из Белого крааля. Пора предъявить Кечвайо товар лицом. Посмотрим, как он теперь будет относиться к Квану и его воинам.

Глава 4

Гарнизонная гауптвахта Питермарицбурга мало отличалась от других подобных ей мест. Разве что тут было очень сухо, как всюду в столице Наталя. Никакой плесени и сырости. Наоборот, кругом пыль, постоянно скрипящая на зубах.

Питер Торлоу — именно так знали напавшего на меня здоровяка — сидел на лавке, скованный мощными ручными и, видимо, для надежности еще и ножными кандалами. Торлоу был сержантом 24-го пехотного полка, и весь город знал его как записного забияку. Однако габариты и сила Питера были таковы, что никто не рисковал связываться с ним уже давно. А мне вот, можно сказать, повезло.

Даже сейчас, сгорбившийся под тяжестью цепей, скованный по рукам и ногам, Торлоу все-таки казался опасным. Не смертельно опасным, но все же достаточно. Однако стоило ему поднять на меня взгляд, как я понял — бояться сейчас этого могучего человека мне не надо. Он как будто уже сам приговорил себя и был готов принять любое наказание. А ведь я хоть и не красный мундир, но все-таки офицер. Выходит, дело для Торлоу вполне могло закончиться виселицей. И Питер это преотлично понимал.

Это-то мне и было нужно.

Я склонился над столом, разделявшим нас с сержантом. Так что лица наши оказались очень близко друг к другу. Театральным шепотом я произнес одну короткую фразу:

— Жить хочешь?

Торлоу не нашел даже что сказать. Он только закивал, напомнив мне китайского болванчика.

— Тогда рассказывай, зачем напал на меня. Быстро!

Я чуть повысил голос — от чего Торлоу едва заметно дернулся. Но тут же начал говорить. Быстро. Сбивчиво. С каким-то неизвестным мне акцентом, делающим его речь неразборчивой. Я понимал из произнесенных им слов едва ли каждое пятое, однако и этого вполне хватало. Как я и подозревал, за нападением на меня стоял не кто иной, как майор Лоуренс.

— Что же это ты тогда меня бить кинулся? — усмехнулся я, дослушав сбивчивый рассказ Питера до конца. — Не я твой народ поносил и животными называл. Это Лоуренс по адресу русских проходился. А бить ты зачем-то отправился именно меня. Непонятно.

— Да отвык, мистер, от доброго виски, — грустно вздохнул Торлоу. Я понял, что он жутко мучится похмельем. — Все арака да арака. А вот майор Лоуренс меня крепко напоил. Я уже и не понимал, что творю. Он же меня на вас, мистер, вытолкнул почти что. Я в вас врезался — и пошло…

Торлоу пристыженно замолчал.

— Понятно, — кивнул я. — Теперь моя часть нашей сделки, Питер. — Я снова наклонился к нему. Очень хотелось зажать нос — такие «ароматы» издавал мой собеседник. Но тем быстрее стоит заканчивать разговор. — Слушай меня внимательно, Пит, повторять не стану. — Я говорил быстро и напористо, как и начал беседу. Каждое слово мое должно отпечататься в мозгу Торлоу. — Ты меня не бил. Вообще. На меня напала шайка бандитов. Ты отбил меня у них. К тому времени, как ты подоспел, они уже повалили меня и пинали ногами. Разогнав их, ты решил проверить, что со мной. Но был пьян и принялся ворочать меня сапогом. Думал, что я мертв. Тут тебя и схватил патруль. Ты все понял, Пит? — спросил я у него.

В глазах Торлоу стояла такая детская надежда, будто у ребенка перед Рождеством, Сейчас здоровяк больше всего напоминал большую собаку, заглядывающую в глаза к хозяину. Побьет или нет.

— А они какие были? — спросил у меня Торлоу. — Разбойники эти?

— Ты их не разглядел. Я — тоже.

— Да нет, — потряс он головой. — Черные или белые. Это-то и вы, мистер, и я видеть должны были.

Черт! Об этом-то я и не подумал. Сказывалось то, что в африканских реалиях я еще не слишком хорошо ориентируюсь.

— А что правдоподобней будет? — спросил я у Торлоу.

— Негров шайки так далеко редко забираются — патрули их сильно бьют и гонят дубинками куда подальше. А вот белые — пожалуйста. Отребья всякого у нас тут хватает. Только со мной они давно уже боятся связываться.

— Вот и отлично. Значит, белые. Количество сам придумаешь, я скажу, что не успел пересчитать.

— Значит, вы, мистер, на самом деле решили мне жизнь спасти, — протянул Торлоу, вслушиваясь в звук собственного голоса. Как будто не мог поверить словам, которые сам же и говорит.

— Да, я ведь обещал. А русские, — я подпустил в голос законной гордости, — всегда держат слово. Что бы там ни говорил про нас ваш друг майор Лоуренс.

— Да какой он мне друг, — передернул плечами Торлоу. — Под монастырь едва не подвел. Теперь бы поркой только отделаться. Ну да спина у меня твердая. Армейские плети ей нипочем.

— Вот и славно. — Я, наконец, отодвинулся от него подальше. Хотя мне казалось, что запахом, исходящим от Торлоу, я пропитался насквозь. — Запомни все, что я тебе сказал сегодня. Все повторишь слово в слово, когда тебя придут допрашивать офицеры. Со мной они уже говорили и остались в полном недоумении. Старший в патруле настаивает, что видел, как ты пинал меня ногами.

— Да что они видеть могли! — вспылил Торлоу. — Они на меня сзади накинулись и тут же руки вязать стали.

— Вот именно, — подтвердил я. — Держись этой линии поведения — не пропадешь.

Я дважды стукнул в дверь камеры. Часовой с той стороны открыл ее. Второй часовой тут же нацелил винтовку на сидящего за столом Торлоу. Нрав и силу здоровяка тут, видимо, знали все — и никто не хотел рисковать лишний раз. Однако Питер вел себя вполне благопристойно. Руки сложил на столе, так чтобы всякий мог убедиться — ничего такого он не замышляет. И кандалы его в полном порядке.

А ведь он не так туп, как мне показалось в первый момент. К этому человеку стоит присмотреться повнимательней.

Офицер, разбиравший дело о нападении на меня, был явно озадачен моими показаниями. Он даже попросил их изложить в письменном виде. Я хоть и не слишком хорошо писал по-английски, но все же сделал это и пришел к нему с листом бумаги. Чтобы строчки на нем были ровными, а буквы красивыми, мне пришлось извести полдесятка таких вот листов. И обошлось это мне недешево. Но не мог же я явиться с какими-то каракулями, будто нерадивый гимназист.

Офицер в чине лейтенанта быстро проглядел мои показания. Поднял на меня глаза.

В кабинете, где он принимал меня, было, конечно же, безумно жарко. Солнце светило прямо в окна. Оно слепило мне глаза — все время хотелось прикрыть их рукой, а лейтенант казался черно-красным призраком. Самому лейтенанту, наверное, жутко пекло спину. Но он сидел ровно и не выказывал никаких признаков неудобства.

— Значит, вы настаиваете на том, что вас бил вовсе не сержант Торлоу, а некие неизвестные люди, напавшие на вас большим числом.

— Именно так, — ответил я. — Сколько их было, затрудняюсь сказать. Они слишком быстро повалили меня на землю и стали бить ногами. Если бы не вмешательство сержанта Торлоу, вряд ли я отделался так легко.

На самом деле легко, учитывая чудовищную силу Питера. Все ребра у меня целы, руки и ноги — тоже. Внутренности, что удивительно, не пострадали. Хотя в первые часы после того, как я проснулся, мне казалось, будто в животе все превратилось в кашу. На лице только красовался хороший такой синяк, да нос пришлось вправить. Но это мелочи в сравнении с тем, что могло бы быть со мной, не подоспей вовремя патруль. В пьяном безобразии Торлоу мог и вовсе забить меня до смерти.

— Очень странно, — помахал бумагой лейтенант. — Но, с другой стороны, патруль прибыл на место и сразу же кинулся вязать Торлоу. А вы и он в один голос утверждаете, что бандитов к тому времени и след простыл. И с какой стати Торлоу нападать на офицера. — Казалось, что капитан сейчас говорит с самим собой, позабыв, что в кабинете, кроме него, еще кто-то есть. — Он ведь даже пьяный должен понимать, что это верный путь на виселицу.

— А что теперь с ним будет? — поинтересовался я, прерывая рассуждения капитана. Слушать их у меня не было никакого желания.

— Плети, — с каким-то мстительным удовольствием произнес капитан. — Вдоволь плетей. Надеюсь, это лекарство пойдет ему на пользу.

— Я могу быть свободен?

— Да-да, — кивнул снова ушедший в свои мысли капитан. Наверное, подсчитывал, сколько бы плетей начислить Торлоу.

Майор Лоуренс ждал меня прямо в моей маленькой комнатке. Ее выделили мне сразу, как я только приехал. Ока была настолько невелика размером, что заставляла вспомнить карцер, в котором мне, признаюсь, приходилось сиживать в юнкерские времена. Единственным отличием от того карцера было большое окно с тяжелой занавеской. Днем она была всегда опущена, а ближе к вечеру, когда заходило солнце, я поднимал ее, впуская в комнату прохладу.

Вот на подоконнике этого окна, с поднятой шторой, и сидел Лоуренс. Солнце по странному совпадению светило ему в спину, превращая в такого же красно-черного призрака, каким казался мне капитан, разбиравший дело Торлоу. Только из-за заката фигура Лоуренса была какой-то прямо-таки демонической.

— Браво, Евсеичев, — сказал он, не утруждая себя приветствием. — Я просто восхищен вами. Вы сумели сделать из врага — друга. И армия Её величества не потеряла столь ценного для нее сержанта.

— Что вам от меня надо, Лоуренс? — У меня снова заболели ребра, да и внутри покалывало, хотя врач и сказал, что все в порядке. Но я как-то не слишком верил гарнизонному костоправу. По традиции всех армейских врачей он уже с утра был слегка подшофе. В общем, настроение у меня к вечеру было совсем ни к черту. Очень хотелось достать маузер из кобуры и попросту пристрелить майора. — Зачем вы натравили на меня этого громилу?

— Чудеснейший человек, верно? — как будто и не услышал моего вопроса Лоуренс. — А вы знаете, Евсеичев, что он хранит среди своих личных вещей цилиндр и монокль. Да еще плюс к этому какой-то совершенно несусветный кафтан. И никто не знает — для чего ему все это барахло. Это я к тому, что умом тронуться на здешней жаре может всякий. А уж человек со столь странными пристрастиями, да еще и склонный с утра до вечера накачиваться аракой, — и подавно.

— Лоуренс, не прикидывайтесь, вы же понимаете, что Торлоу все мне рассказал. И про вас, и про виски, и про то, как вы толкнули его на меня. Вы так хотите сжить меня со свету, а? Мы были врагами, Лоуренс, но теперь — нет. Русская империя, быть может, и недруг Британии. Но она была слишком уж неласкова со мной. Я не хочу больше служить стране, которая не ценит своих подданных. Будь я немцем — даже из прибалтийских — или лучше даже кем-то из Европейской коалиции, мне бы простили подобную дерзость. Даже августейшей особе государя. Но нет. Меня угораздило родиться русским — чистокровным русаком. Вы знаете, где я сейчас должен находиться? В Усть-Куте, охранять каторжников. Представляете себе, где это?

Майор только руками развел. А я продолжил свою гневную отповедь. Даже не знаю, что на меня тогда нашло.

— Там холодно, как на Северном полюсе. Нет ничего хорошего. Охранники на каторге живут немногим лучше самих каторжников. За пару лет там можно совершенно опуститься — и стать тем самым полуживотным, какими вы считаете всех нас. И это, по— вашему, достойная плата за все, что было в Стамбуле и по дороге в Месджеде-Солейман? Да меня падишах левантийский наградил щедрее, чем родной государь! Теперь я буду служить только за деньги. Плевать мне на патриотизм — на Русскую империю, на Британию, да на всех! Платите — и я буду служить вам. Убивать кого угодно.

— Даже своих? — поинтересовался Лоуренс.

— Ну, до такого я не дойду, — покачал я головой. — Да и вряд ли кто-то будет нанимать русского, чтобы сражаться с русскими. Век наемных офицеров давно миновал. Сейчас можно послужить вам здесь, в Африке, да французам в их Легионе. Но гнить в Индокитае я совсем не хочу. Нет там таких перспектив, как здесь.

— Рассчитываете на африканские богатства, — усмехнулся Лоуренс. Вопросительных интонаций в его голосе не было и следа.

— Здесь они хотя бы есть, — пожал плечами я. — А в Индокитае нет ничего, кроме болот, малярии и узкоглазых партизан.

— Вот тут вы правы, Евсеичев, но знаете что? Я вам все равно не верю. Не знаю почему. Не могу сформулировать. Но — не верю и все тут. Это чутье настоящего разведчика. И я привык ему доверять.

— Тогда, быть может, нам стоит встать на рубеж? — предложил я. — Пара выстрелов или выпадов — и один из нас навсегда избавится от другого.

— Дуэли запрещены, — отрезал Лоуренс, но в глазах его загорелся такой огонек, что я сразу понял — на свою голову я подал ему идею. Теперь мне надо быть особенно осторожным.

— Тогда если у вас все, майор, — сказал ему я, — то не могли бы вы покинуть мою комнату. Я еще не оправился от побоев, что нанесла мне та банда, и хотел бы отдохнуть. В одиночестве.

— Конечно-конечно, — как будто спохватился Лоуренс и одним быстрым движением соскочил с окна прямо на улицу.

Прощанием, как и приветствием, он себя не затруднил.

Я же улегся в постель. Я не врал — мне действительно нужен отдых. Слишком уж напряженными выдались первые дни в Питермарицбурге. Особенно после долгого и какого-то сонного путешествия из Кейптауна.

Однако первое время мне никак не удавалось заснуть. Мешала и боль в теле, пронзающая меня при каждом движении. И мысли о Лоуренсе, готовящем очередную каверзу против меня. Наконец, повесив на спинку кровати маузер и сунув под подушку наган — подарок покойного Аркадия Гивича — я успокоился и смог заснуть.

Спал на удивление крепко, долго и без сновидений.

Единокровный брат Кечвайо Дабуламанзи разительно отличался от Хаму. И за это Кечвайо ценил его. Крааль Дабуламанзи стоял на берегу Буйволиной реки, и тот много общался с белыми колонистами Наталя. Он получал от них громовые палки, патроны к ним в достаточном количестве, чтобы охотиться на любого зверя, и всегда имел в достатке огненной воды. За все это Дабуламанзи щедро расплачивался рабами. Он отдавал белым мужчин для работы в нолях, женщин для утех, детей, чтобы те становились слугами в домах колонистов. Не раз и не два приезжали к нему через Буйволиную реку целые караваны, груженные ружьями, патронами и бутылками с горючей водой. Обратно повозки ехали забитые рабами.

Многие говорили, что Дабуламанзи продался белым за это. Но как только Кечвайо призвал его в себе — тот явился без промедления.

Вместо копья и щита Дабуламанзи вооружился ружьем. Через плечо у него висел патронташ. Приклад ружья покрывала затейливая резьба, с него свисали пряди волос из львиной гривы. Дабуламанзи не был масаем, но ему довелось прикончить не одного льва. От каждого он брал по небольшому куску гривы и крепил их сначала себе на копье, а после на приклад ружья.

Кечвайо восседал в своем кресле, вальяжно раскинувшись в нем. Он сильно располнел за годы правления. Давно уже не брал в руки копья для хорошей схватки. Это несколько настораживало Дабуламанзи — ведь он знал, что на пороге война. И не с кем-нибудь, а с белыми. У которых куда больше ружей, патронов, а есть еще и пушки, чьи снаряды превращают людей в кровавое месиво, и пулеметы, выплевывающие в секунду но сотне патронов.

За левым плечом Кечвайо замер вытянувшись Белый Кван. Дабуламанзи, как и многие зулу, ненавидел этого лысого человека. Хотя и понимал его полезность — особенно в грядущей войне с белыми колонистами.

— Ты отклонил условия, присланные тебе посланцем белой королевы, — говорил Дабуламанзи, — и с того дня в мой крааль никто не ездит с другого берега Буйволиной реки. Лишь несколько раз приходили люди с лицами подонков. Они предлагали на обмен только жалкие бусы и огненную воду. Плохую огненную воду, как будто я совсем дикарь и не разбираюсь в ней.

Годы торговли с Наталем, действительно, научили Дабуламанзи неплохо разбираться в огненной воде белых людей.

— Все это значит, что скоро красные мундиры перейдут Буйволиную реку и войдут в земли зулу. Скоро придет самое лучшее время для походов. Когда солнце не так сильно палит и можно находиться на улице даже в середине дня.

— Все будет так, как ты говоришь, — кивнул Кечвайо. — Чтобы знать это, не нужно быть великим шаманом. Я не склоню голову перед белой королевой из-за моря. Зулу сильны на своей земле. Пора показать белым, что они тут только гости. Гости, которые себе слишком много позволяют.

— Я вижу, тебя не страшат белые люди. Меня — тоже. Но они все же страшны. Своим оружием, которое может убивать сразу и на большом расстоянии. Не будет ли так, что после победы ты, великий Кечвайо, останешься правителем разоренной земли. Земли, где тебе некем будет править. У белой королевы за морем еще много людей. Мы убьем одних, она пришлет новых.

— Они тоже удобрят своей плотью землю зулу. И та станет родить лучше.

Дабуламанзи улыбнулся жестокой шутке своего правителя. Но ничего говорить не стал. Все, что он хотел сказать, уже сказано.

— Мы покажем им, что так и будет, брат, — заявил Кечвайо, и в голосе его было достаточно хвастливых ноток. Не оборачиваясь, Кечвайо сделал знак Квану. — Покажи моему брату своих воинов, Кван.

— Слушаюсь, великий Кечвайо, — склонился Белый Кван.

Он вышел из-за кресла Кечвайо и указал Дабуламанзи на ряды воинов, стоящих в десяти шагах от них. Несмотря на палящее солнце, буквально жарящее их, ни один из них не шелохнулся. Будто неживые стояли они. Не дрогнет копье. Не дернется щит. Кажется, даже капли пота не текут по их лицам.

— Идем, Дабуламанзи, — шагнул в сторону воинов, выходя из-под навеса, Белый Кван.

Тот прошел вслед за ним. Даже для него — всю свою жизнь прожившего в земле зулу — жара была очень сильной. Он сомневался, что выдержал хотя бы полчаса такого вот стояния. А ведь большинство воинов, замерших на самом солнцепеке, были либо ровесниками Дабуламанзи, либо даже превосходили его годами.

— Два амабуто отдал мне великий Кечвайо, — сказал Белый Кван, — и я сделал из них лучших воинов, каких только знала земля зулу. Возьми свое ружье, Дабуламанзи, и выстрели в любого из них.

— Но это убьет его, — покачал головой Дабуламанзи.

— Сделай это, — велел со своего кресла Кечвайо, — и ты увидишь всю силу колдовства Белого Квана.

С тяжелым сердцем снял с плеча ружье Дабуламанзи. Он очень не хотел делать этого. Но не мог ослушаться приказа своего правителя. Выстрел заглушил почти все звуки в большом краале Кечвайо. Многие обернулись на него. Женщины подняли головы от работы. Но никто из воинов, стоявших бок о бок с тем, кому пуля угодила точно в грудь, даже не шелохнулся.

Дабуламанзи хотел подарить своей жертве быструю смерть. Сраженный пулей воин рухнул как подкошенный. Вот только из раны на его груди пролилось удивительно мало крови. Конечно, пуля не копье, но Дабуламанзи видел и не раз, сколько крови льется из огнестрельных ранений. Однако то, что произошло потом, быстро заставило его забыть об этом. Воин, сраженный пулей в грудь, начал подниматься на ноги. Он оперся о копье. Подобрал щит. И вот он уже стоит в ряду с остальными как ни в чем не бывало. Рана на груди не закрылась, а просто перестала кровоточить. Но воина, похоже, совсем не беспокоила эта дыра прямо напротив сердца.

— Я дам тебе два амабуто таких воинов, Дабуламанзи, — произнес Кечвайо, и голос его стал из хвастливого торжествующим, — и еще четыре возьмут себе Нчингвайо Кхоза и Мавуменгвана Нтили. Вместе вы сокрушите красные мундиры, которые перейдут через Буйволиную реку.

Эти воины совсем не нравились Дабуламанзи. Но еще больше не нравился ему взгляд Белого Квана. Слишком много было в этом взгляде торжества. Куда больше, чем в голосе Кечвайо.

Мало кто называл Рудольфа Эберхардта полным именем. Еще с юности за ним закрепилась кличка Светлый Руди — она кочевала с ним повсюду. И в военном училище, и во время службы в панцергренадерах еще в родном Ганновере, и после, когда Руди ступил на скользкую стезю наемного офицера. Сам себя он предпочитал называть не иначе как Белокурая бестия. Кое-кто с этим даже готов был согласиться. В основном женщины. Ведь внешностью Руди обладал, можно сказать, магнетической. Она безотказно действовала на женщин.

Многие считали, что как раз из-за женщин Руди вынужден был покинуть родной Ганновер и завербовался во Французский иностранный легион. Поговаривали, будто он завел интрижку с какой-то благородной дамой, шепотом даже называли несколько фамилий. Иногда немецких, иногда английских, иногда даже русских. Однако все обстояло совсем иначе.

Из-за того случая Руди до сих пор иногда кричал во сне, частенько пугая женщин, деливших с ним постель. Он просыпался, а перед глазами у него стоит все та же девочка с чемоданом в руках. Он видел как наяву пляшущие в руках инсургентов винтовки. Чувствовал удары пуль о броню, отзывающуюся какой-то далекой и ненастоящей уже болью. Видел подполковника Краузе с его неизменным маузером. Стоящих за его спиной товарищей. Но яснее всего все равно была именно девочка с деревянным чемоданом. И тонкий, как струна, стальной шнур детонатора в ее руке.

Однако, конечно же, на публике Руди всемерно поддерживал свою репутацию ловеласа и записного сердцееда. Правда, в Питермарицбурге у него из-за этого сначала возникли проблемы. И довольно много. Потому что цветом общества тут были родственницы губернатора Наталя и лорда Челмсворда. Руди имел продолжительную беседу с ними обоими на тему нравственности.

Лучшим другом Руди в Питермарицбурге был майор Лоуренс. Тот оказался удивительно компанейским человеком. Любил поболтать. Но, главное, никогда не смотрел на Руди сверху вниз, потому что тот уроженец вассальвого Ганновера.

— Я — бастард благородного лорда, — говорил он. — У меня и имени-то нет — одни только инициалы. Но когда-нибудь я наберусь наглости — приду к папаше и спрошу у него, что они значат. Эти две чертовы буквы Т и Е!

В тот день они снова пили с Лоуренсом привозное вино. Оно было очень дорогим, и потому двум офицерам приходилось скидываться, тратя изрядную долю своего жалованья, чтобы купить хотя бы пару бутылок.

— Я скучаю по старому доброму рейнскому, — покачал головой Руди. — Какое все-таки вино у меня на родине. Никакое другое ему не чета.

— А я всем винам предпочитаю солодовый виски, — усмехнулся Лоуренс, — но если его пить тут — на этой чертовой жаре — то мозги закипят, наверное. А охлажденное вино в самый раз будет.

— Послушай, Лоуренс, — внезапно на Руди словно озарение сошло, — а где ты лед берешь для нашего вина? За эти несколько кубиков тут нужно заплатить куда больше, чем за бутылку.

Лоуренс только рассмеялся в ответ. Конечно, выделяемого ему финансирования хватило бы на ящик вина получше этого и на такое же количество льда. Но для того, чтобы поддерживать отношения с небогатым Руди, ему и самому приходилось изображать обыкновенного офицера из африканских колоний.

— Это все благодаря моим друзьям из Аравии и шерифу Али, — ответил он, на ходу придумывая небылицу. — Они привыкли жить в таких условиях и соорудили себе собственные ледники. Но только т-с-с-с — никому об этом не говори. — Он сделал заговорщицкую мину, чем немало насмешил Руди. — Если об этом прознают торговцы льдом, у арабов шерифа Али могут быть серьезные проблемы.

— Твои арабские друзья привыкли решать проблемы саблей, — рассмеялся Руди, на него уже начало действовать вино. — Саблей по горлу — и всего делов!

— Да уж, Руди, решались бы все проблемы так же легко, — притворно вздохнул Лоуренс, почувствовав, как всегда, нужный момент для начала деловой беседы.

— У тебя проблемы? — насторожился Руди. Он любил решать чужие проблемы. Конечно же, когда за это платили. А Лоуренс был его другом — уж он-то точно не поскупится. Не такой человек.

— Ты же видел уже этого нашего русского офицера, — буркнул Лоуренс. — Того, которого избили на улице, а он сделал вид, будто ничего не произошло. Вот он — моя главная головная боль.

— Чем он тебе насолить успел? — удивился Руди. — Вроде еще и недели не прошло, как он у нас объявился.

— Старые счеты, — дернул щекой Лоуренс, как будто на нее села надоедливая муха. — Но с этим человеком я должен покончить. Раз и навсегда. Я хотел было сам его на дуэль вызвать, чтобы решить все, как джентльмен, но слишком уж хорошо этот русский стреляет. Лучше меня. А фехтованию я посвящал прискорбно мало времени.

— И сколько ты готов заплатить за его смерть? — перешел на деловой тон Руди. Он не очень-то верил в сказочки Лоуренса, вроде той, что о льде, которой он попотчевал его только что. И держался его, понимая — этому человеку понадобятся его услуги.

— Достаточно, Руди, — таким же деловым тоном ответил Лоуренс. — Старые счеты стоят дорого. Но все должно быть чисто. И я нигде не должен фигурировать. Ты же понимаешь, Руди.

— Не надо учить меня делать мою работу, — хищно улыбнулся Рудольф Эберхардт, бывший оберлейтенант Гвардейского принца Ганноверского полка панцергренадер, а ныне лейтенант 24-го пехотного полка. Он чуял кровь и деньги. А ведь именно их он любил больше всего. Кровь и деньги. — Я делаю свое дело чисто. Всегда.

Глава 5

Срок ультиматума — и без того по мнению многих офицеров в Натале весьма затянутый — подходил к концу. Война с зулусами теперь становилась неизбежностью. Скоро мне с лейтенантом Чардом подойдет срок принимать заставу на ферме Роркс-Дрифт. Что меня там ждет, я пока представлял с трудом. Объяснений мрачноватого от природы Чарда для этого было явно мало.

— Да что тут вообще хорошего может быть, в этой Африке, — только и говорил он в ответ на все мои настойчивые расспросы о грядущем месте службы. Мы будем строить мост там, а проклятые дикари по нему же к нам и пожалуют. И вскроют всем животы. Вот будет потеха-то!

В общем, разговоры у меня с лейтенантом королевского инженерного корпуса явно не клеились. Хотя, как ни странно, отношения нам удалось наладить почти дружеские. Мрачный и неразговорчивый Чард оказался настоящим солдатом. Что называется, до мозга костей. Военным инженером, если уж быть точным.

— Я построил не один город, — любил говорить он. — Не Лондон, конечно, но уж размером с Глазго или Дублин — это уж будьте уверены, мистер Евсеичев. Но моего города не найти ни на одной карте. Все они были разрушены. Одни через несколько дней — а какие и недостроенными. Другие — через пару-другую месяцев. Их разбирали солдаты, чтобы выстроить укрепления где-нибудь в другом месте. И так снова, снова и снова. Но я всегда радовался, когда их разбирали и уносили. Это означало, что красные мундиры где-то выдержали атаку. Что выстроенные мной укрепления спасли много жизней.

— А хорошо ли укреплен Роркс-Дрифт? — воспользовавшись моментом, задал вопрос я.

— Неплохо, — пожал плечами Чард, — но всегда можно лучше. Тем более что держать его, если дела у лорда Челмсворда пойдут плохо, придется всего-то с одной ротой красных мундиров и моей саперной командой. Ну, еще и вы будете. Говорят, у вас неплохо получается обороняться? Расскажите, что было там, в Аравийской пустыне.

— Отчего бы не рассказать, — пожал плечами я.

Харишей шерифа Али поблизости не было. Не думаю, что им приятно было бы слушать мой рассказ. В то, что все они, кроме самого шерифа, не понимали по-английски, я попросту не верил. Зато вместе с нами сидели лейтенант Бромхэд, капитан Хаммерсмит в новенькой форме Ньюкасльских конных стрелков и майор Пикеринг. Последний все сокрушался по поводу столь любимых им паровых пушек.

— Вряд ли лорд Челмсворд возьмет их с собой в Зулуленд, — вздыхал он. — Слишком уж тяжелы они еще. Да против кого ими воевать? Жаль только ресурс будет вырабатывать против дикарей. С ними и армстронги справятся. Шрапнель их выкосит зулусов за пару залпов. Вряд ли нашим доблестным красным мундирам придется сделать хотя бы залп по этим дикарям.

— Кстати, мистер Евсеичев, — обернулся ко мне Чард, — вы вот тут спрашивали насчет укрепления Роркс-Дрифт. Так вот, могу вам с радостью сказать, что лорд Челмсворд ответил положительно на мой рапорт. В Роркс-Дрифт ведь стояли старинные пушки Паррота. Ума не приложу, как здесь оказались американские орудия. Но факт — два паррота стоят в Роркс-Дрифт. Я неоднократно докладывал об этом лорду Челмсворду, но то было мирное время. А сейчас, когда война с дикарями неизбежна, он распорядился поставить в дополнение к ним батарею из двух паровых пушек. — Теперь уже кивок в сторону майора Пикеринга.

— На стационарных позициях они себя покажут, — решительно заявил тот, — и, естественно, только с лучшей стороны.

— Кстати, Пикеринг, как там поживает ваша книга о санскрите? — неожиданно спросил у него капитан Хаммерсмит. — Быть может, вам лучше все же начать работать над книгой о зулусском языке? А то самих зулусов скоро может и не остаться.

— Уж не думаете ли вы, Хаммерсмит, что лорд Челмсворд сумеет одолеть дикарей одним полком, пятью пушками и парой эскадронов местной кавалерии, — развел руками Чард. — Зулусы не такие уж дикари, как их пытаются представить. Вы еще новичок в Африке, а я успел повидать этих черных дьяволов.

— Это где же? — удивился задетый за живое Хаммерсмит. Его невинная шутка внезапно обернулась против него самого.

— Я уже служил в Роркс-Дрифт, — ответил Чард, еще немного помрачнев, хотя казалось, это было невозможно, — а это самая граница с землей Дабуламанзи — кровного брата вождя всех зулусов Кечвайо. Тот охотно торговал с нами. Но отнюдь не за блестящие бусы он продавал в Наталь своих людей. Он брал за них араку, ружья, порох, пули. Современное оружие запрещено продавать дикарям, но контрабандистов никогда не останавливала строгость возможного наказания. Что ни день мы ловили не одного мошенника, который шел через Буйволиную реку, обвешанный ружьями и патронами с головы до ног. Другие же ждали засухи и вели через мелеющую реку целые караваны. Обратно они всегда возвращались с повозками, полными черных рабов.

— Торговать своими людьми — это подлость! — произнес лейтенант Бромхэд. — Л ишь дикари, не ведающие цивилизации, способны на такое.

— По-вашему, мистер Бромхэд, — усмехнулся Пикеринг, — жители Древнего Рима были дикарями? Раб — не человек в обществе рабовладельцев. Он — имущество. Ценное, если может трудиться, грошовое — если нет. Не так давно еще во вполне цивилизованных странах процветало самое настоящее рабство. Как бы оно ни называлось.

Майору можно было не бросать на меня выразительных взглядов. И так было отлично понятно, на что именно он намекает. Но оправдываться я не стал. Крепостное право отменено, хотя далеко не все в империи считают, что это было верным шагом. Я же как-то даже не задумывался над этим вопросом.

Однако подобные разговоры, можно сказать, привели к злополучной дуэли. А началось все, как и положено, на балу.

Давал бал, конечно же, губернатор колонии Наталь. Я даже имени его не запомнил. Несмотря на вицмундир с золотым шитьем и благообразную внешность настоящего британского лорда, он полностью терялся на фоне лорда Челмсворда. Вот кто был подлинным королем этого бала. Собственно, как и все военные. Немногочисленные, надо сказать, штатские лица на этом балу находились в тени от нас — военных. Наверное, в тот день я впервые испытал настоящее тщеславие. Мы, уходящие на войну с жестокими дикарями офицеры — были героями этого бала. И не важно, какой носили мундир — красный или черный. Дамы с удовольствием дарили нам вальсы, мазурки и контрдансы. Вели с нами пустопорожние разговоры, всячески стараясь свернуть на тему войны.

— О, мистер Бромхэд, вы такой молодой, а уже отправляетесь на войну, — хлопая длинными ресницами, ворковала лейтенанту юная леди. Кажется, это была одна из многочисленных племянниц или дочерей кузин губернатора. Семейство у того было весьма большим — и все, конечно же, кормилось от него. — А вам не страшно будет там — в Зулуленде? Ведь эти зулусы — настоящие кровожадные дикари.

— Страх свойственен человеческой натуре, мисс. — Бромхэд на балу чувствовал себя куда уверенней, чем на плацу. Что, в общем-то, удивительно для офицера из африканских войск — особенной утонченностью они не отличались. — Однако белый человек давно уже не живет примитивными инстинктами. Разум в нас победил их. Именно этим мы в первую очередь превосходим дикарей, вроде зулусов.

— Поверьте мне, мистер, — подошел к ним офицер в полковничьем мундире. Левый рукав его заканчивался пустотой, — в бою человеком — что белым, что черным — очень быстро овладевают именно инстинкты. Самые примитивные. И вот тут мы зулусам сильно уступаем.

— Полковник Дарнфорд, — кивнул ему Бромхэд. Отдать честь по всем правилам он не мог, потому что держал свой белый шлем на сгибе локтя. — Разрешите поинтересоваться, чем именно мы уступаем проклятым дикарям?

— Когда у нашего солдата срабатывают самые примитивные инстинкты, он бросает винтовку и бежит с поля боя, — ответил полковник Дарнфорд, о котором я был наслышан от того же лейтенанта Чарда. — Зулус же во власти инстинктов превращается в форменное чудовище. Оно бросается не от врага, а на него, стремясь разорвать его, хотя и бы голыми руками.

— Поэтому, как вы считаете, — вступила в разговор старшая дама, сопровождающая юную леди, — эта война обойдется нам дорого, не так ли, полковник?

— Очень дорого, — честно ответил ей Дарнфорд.

И тут я был вынужден отвлечься. Меня за плечо кто-то осторожно тронул. Обернувшись, я увидел майора Лоуренса. Его, как обычно, сопровождал шериф Али. Увидев меня, хариш заметно помрачнел лицом. Он явно не забыл своего поражения при Месджеде-Солейман, и был бы рад, наверное, прямо сейчас пустить мне кровь.

— Майор, — кивнул я, — чем обязан?

— Вы знакомы, мистер Евсеичев, с лейтенантом Эберхардтом?

Лоуренс обернулся ко второму своему спутнику. Я был наслышан об этом человеке. Однако в компании, с которой я общался, тот был явно не в чести. О нем говорили-то довольно редко. Зато за пределами нашего небольшого круга офицеров имя Светлого Руди временами буквально не сходило с уст. Особенно в связи с очередной его победой над особенно неприступной дамой. Я не уверен, что хотя бы половина слухов о нем была правдива. Однако, когда увидел его в первый раз, моя уверенность была поколеблена. Внешность у Рудольфа Эберхардта была просто убийственной для дам.

— К вашим услугам, — произнес он, пригладив левой рукой тщательно зализанные назад волосы. Шлемом Руди пренебрегал, а поверх черного мундира надел легкий белый плащ, рукава которого были украшены красными крестами, стилизованными под мечи.

— Никита Евсеичев, — прищелкнул каблуками я.

Рук, однако, мы друг другу не подали.

Лоуренс же как будто потерял к нам какой-либо интерес. Он шагнул ближе к полковнику Дарнфорду. Прищелкнул каблуками, обращая на себя внимание.

— Полковник, — обратился он к Дарнфорду, — простите, я невольно услышал ваши слова. Я так понимаю, вы не слишком высокого мнения о наших солдатах?

— Ни для кого не секрет, что мощь британской армии зиждется на отребье — каторжниках, преступниках, нищих, ворах и разбойниках с большой дороги, — пожал плечами Дарнфорд. — Но сейчас я говорю именно о различии между солдатом и воином. Вы понимаете, о чем я, майор?

— Не слишком, — покачал головой Лоуренс. — Если быть честным, то я не вижу разницы между этими двумя словами.

— Она проще, чем может показаться, — вступил в разговор Эберхардт. — Солдат — это подневольный человек. Он идет в армию либо от безысходности, либо потому, что выбора у него попросту нет. Он не умеет толком сражаться и скоро гибнет. Воин же — рожден для битв. Только они ему милы по-настоящему. Ни женщины, ни вино, ни карты — ничто так не радует настоящего воина, как сражение. Ведь он создан именно для него.

Говоря это, Эберхардт то и дело бросал победительные взгляды на юную леди. Та, казалось, совсем перестала обращать внимание на Бромхэда, глаза ее были прикованы к красавчику-немцу. Надо сказать, что и белый плащ с мечами-крестами на рукавах придавал ему известный шарм. Бромхэд стоял столбом, имея самый несчастный вид. Мне его даже жаль стало. О молодом человеке словно бы забыли все.

— Несколько поэтично и приукрашено, — кивнул Дарнфорд, — но в целом верно.

— Герр Эберхардт, — не удержался тут я, — а вы знаете, от какого слова происходит слово солдат?

— Вы насчет итальянской монеты? — уточнил полковник, опередив немца. — То это весьма спорная теория.

— Давайте найдем майора Пикеринга, — предложил Бромхэд, — он ведь у нас специалист по языкам.

Но его предложение осталось без ответа, И Бромхэд сделался еще несчастней по виду.

— Ну, если верить той теории, о которой вы говорите, мистер Евсеичев, — поддержал полковника Эберхардт, — то ни одного солдата современной армии и солдатом-то назвать нельзя. Деньги они редко видят. А уж причитающиеся им — и вовсе никогда.

Тут он был полностью прав. Платить солдатам в европейских, да и в нашей, русской, армии, конечно, должны были. Но деньги эти разворовывались — к до солдат не доходило ни гроша.

— За что же они тогда сражаются? — задала удивительно наивный вопрос юная леди.

— У них просто нет другого выбора, — несколько жестковато, но это было вполне в его манере, ответил ей Дарнфорд. — С дезертирами во всех армиях поступают одинаково жестоко.

— Хуже всего во Французском иностранном легионе, — тут же развил тему Эберхардт. — Я служил там в роте капитана Филибера, в Индокитае. И могу вам сказать, что худшего ада в жизни не видел.

— Ах, прекратите немедленно, — хлопнула его по ладони веером дама, сопровождающая юную леди. — Как вы можете говорить такие омерзительные вещи при женщинах? Идемте, — обернулась она к своей спутнице. — Мужчины, с их вечными разговорами о войне и убийствах, совсем неподходящая для нас компания.

— Разрешите мне сопровождать вас, — тут же воспрял Бромхэд.

— Вам — можно, — разрешила старшая дама. — Вы вполне учтивый молодой человек.

С этими словами она увела свою спутницу, хотя той, как мне кажется, как раз хотелось нас послушать еще. Бромхэд поспешил за ними. Но на течение нашего разговора это никоим образом не повлияло.

— Французский Индокитай сам по себе больше похож на ад, — заметил майор Лоуренс. — Я, вообще, с трудом представляю себе, как там может жить человек. Болезни, насекомые и толпы партизан, так и норовящих прикончить тебя. Какой черт занес вас на те галеры, а, Эберхардт? — Он подмигнул немцу. — Сознайтесь, от «рогатого» мужа бежали так далеко? Или от почтенного отца какой-нибудь симпатичной дамочки?

— Позвольте я оставлю эту историю при себе, — помрачнел Эберхардт. — Здесь не солдатский бардак, где место скабрезным историям.

Лоуренс откровенно рассмеялся. А вот полковник Дарнфорд предпочел удалиться. Так что мы остались втроем. И вот тут меня мороз по коже продрал. Я понял, что сейчас меня будут убивать. Очень похожие чувства я испытывал в Стамбуле, перед тем, как на нас кинулась озверевшая толпа. Да и в Месджеде-Солейман, когда готовился встать с товарищами по оружию, готовясь отразить очередную атаку.

Пускай мы были, что называется, средь шумного бала. Пускай прямо сейчас никто не кинется на меня с оружием. Не приставит ножа к горлу. В спину мне не ткнется пистолетный ствол. Однако ледяное дыхание смерти, как бы напыщенно это ни прозвучало, я ощутил в тот момент своей кожей.

Смерть была во взгляде Лоуренса. И в холодных голубых глазах Рудольфа Эберхардта. Кто из них двоих будет убивать меня, понятно сразу — Лоуренс предпочитает действовать чужими руками. Лишь однажды мне довелось схватиться с ним — в перестрелке на пустынных улицах Стамбула. Все остальные его каверзы воплощали в жизнь люди вроде Эберхардта.

— Отлично, что мы ненадолго остались одни, — заявил немец. — У меня к вам небольшое дело. Давайте упростим жизнь друг другу — и не станем устраивать тут скандала. Я просто пришлю вам свою визитку с указанием места. А вы мне — свою и на обороте напишете оружие, которым мы будем драться.

Я понял, что предчувствие меня не обмануло.

— С какой стати мне принимать ваш вызов? — глянул я прямо в глаза Эберхардту. — Причины для него у вас нет.

— Нo ее но трудно выдумать, — усмехнулся Рудольф. — Я могу устроить скандал прямо на балу. Или наступить вам на ногу в танце. Или попросту отхлестать но щекам. Но вам это так уж нужно, герр русский жандарм? Простите уж, имени вашего не помню.

А нот это меня зацепило всерьез. Этот светловолосый прохвост не знает моего имени, однако драться со мной это ему совершенно не мешает.

— Вы не нравитесь мне, repp Эберхардт, — бросил ему я ледяным топом. — Хотя я и знаю наше имя. Надеюсь, вы успеете прислать мне вашу визитную карточку до того, как мы отбудем на фронт.

— Безусловно, — усмехнулся немец и вынул из внутреннего кармана своего белого плаща картонку. Протянул ее мне.

Я принял ее двумя пальцами, стараясь не коснуться его ладони в белоснежной перчатке. Хотя уверен, пальцы под тонкой тканью весьма ухоженные. На обороте карточки аккуратным почерком были выведены несколько слов. «Плато» и ниже — «сегодня в полночь».

Я еще не успел обзавестись собственным набором визитных карточек. Да и не собирался, если уж быть честным. Кому мне их вручать на войне — зулусам, что ли? Поэтому я обратился с просьбой к Лоуренсу. Было в этом что-то иезуитское — просить заклятого врага дать мне карточку для дуэли. Это ведь почти то же самое, что сделать его своим секундантом.

— Вы не одолжите мне одну из своих визитных карточек? — спросил я у майора. — А то у меня тут совсем не было времени заказать их. Я ведь даже не знаю, кто этим занимается в Питермарицбурге.

— Охотно, — отозвался Лоуренс, вынув из кармана мундира визитную карточку и протягивая ее мне. Он даже был столь любезен, что дал мне перо. Перо это оказалось именным.

— Удивительно, — усмехнулся я, тщательно, почти каллиграфическим почерком выводя на картонке слово сабли, — именно перо у боевого офицера. Вы ведь, кажется, майор конницы Фэйна?

— Шутка товарищей по полку, — улыбнулся в ответ Лоуренс. — Я ведь только числюсь в этом полку, а служу, как вам отлично известно, совсем в другом ведомстве. Вот они мне и подарили как-то вместо сабли?то самое перо.

— Хорошая шутка, — кивнул я, возвращая ему перо, и обернулся к Эберхардту. — Я так понял, секундантов у нас не будет, верно? — Я протянул ему визитку Лоуренса.

— Война, — пожал плечами немец. — Дуэли и так под запретом, а теперь и подавно. Так что, чем меньше людей будет знать о нашем намерении драться, тем лучше.

— Местные извозчики знают это ваше плато? — уточнил я на всякий случай, хотя и был уверен, что это так.

— Конечно. Это ведь излюбленное место встреч разного рода парочек. Ближе к утру туда всегда приходят разные падальщики, чтобы объесть свежие трупы. Убитых на дуэлях редко опознают. Говорят, местные гиены особенно неравнодушны к лицам.

— Тем лучше, — кивнул я и, наконец, отошел от Лоуренса и Эберхардта.

Однако не сделал я и пары шагов, как меня ловко поймал за рукав своей единственной рукой полковник Дарнфорд. Он прошелся со мной немного, чтобы удалиться от Лоуренса и Эберхардта, и завел весьма странный разговор. А начал его полковник такими словами:

— Вам лучше всего покинуть Питермарицбург, мистер русский шпион. Я не лезу во все эти ваши игры с майором Лоуренсом. Скажу откровенно, они мне просто неприятны. Мало того что здешняя армия — настоящая помойка. Хуже любых других колониальных войск. Так еще и вы с Лоуренсом затеваете тут свои танцы.

Он глядел мне прямо в глаза, и надо сказать, мне стоило известных усилий выдерживать его взгляд.

— Из ваших манипуляций с карточками я понял, что вы приняли вызов этого прохвоста Эберхардта. Откажитесь от этой дуэли и покиньте Питермарицбург. Сегодня же. С первым конвоем, что отправляется к Роркс-Дрифт. Я и сам буду там, скорее всего, если все эти бальные дела меня не задержат.

Мне очень не хотелось лгать полковнику, особенно глядя в глаза. Ложь он раскусит в секунду — это я отлично понимал. Но и отмалчиваться не удавалось. Дарнфорд замолчал и явно ждал моего ответа. Мне не оставалось ничего, кроме как перейти в наступление.

— А откуда вдруг такая забота о русском шпионе, полковник? Чего вы хотите добиться, увезя меня в Роркс-Дрифт?

— Здешняя армия — несусветный сброд. Офицеров и сержантов не хватает катастрофически. А тут еще двое из них решили поубивать друг друга. Пускай вы и черные мундиры, но вы — даже вы — нужны сейчас нашей армии. В Роркс-Дрифт или Зулуленде, не важно. Поймите меня правильно, мистер русский, мне плевать на вас и ваши дела с майором Лоуренсом, равно как и на этого пройдоху Эберхардта. Погибнет он — так, наверное, все отцы семейств и мужья молодых жен вздохнут с облегчением. Но он должен сражаться вместе с нами в Зулуленде. Точно так же, как вы должны оборонять Роркс-Дрифт. Без офицеров, какими бы они ни были, не будет настоящей армии. А из-за вашей идиотской затеи мы можем лишиться сразу двух.

— Не беспокойтесь, полковник, — ответил я, — вы этой ночью лишитесь только одного.

— Вы, юноша, сумасброд и авантюрист, — выдал мне характеристику Дарнфорд.

Он уже собирался развернуться и уйти, когда я сказал:

— А кто другой отправился бы служить в Африку, проделав путь без малого через полмира?

На это полковник мне ничего не ответил. Он только мрачно попрощался со мной и ушел.

Извозчик, который подобрал меня после бала, конечно же, знал, где находится это самое плато. Этот заросший бородой по самые глаза человек, сидящий позади открытого кэба, больше походил на разбойника, чем на кэбмена. Я так и ждал всю дорогу удара по затылку, напрягаясь внутренне всякий раз, когда он щелкал вожжами. Однако ничего подобного не произошло. Несмотря на то что мы ночью покинули город и выехали довольно далеко за его пределы.

— Ждать? — спросил он, когда я выбрался из его кэба и протянул деньги.

— Подожди, — кивнул я.

— Тогда заплатишь, когда назад ехать будешь, — отверг монеты кэбмен. — Примета такая есть, — объяснил он. — Дурно, если оставляешь кэб ждать, а деньги платишь.

— Ну, как знаешь. — Я спрятал деньги обратно и направился к белой фигуре лейтенанта Эберхардта.

Тот приехал раньше и теперь рассеянно бродил по этому самому плато, носками туфель пиная мелкие камушки. Не так далеко от места нашей дуэли его тоже ждал кэб.

— Заплатили кэбмену? — не удержался от мелкой шпильки я.

— Я в приметы не верю, — ответил Эберхардт.

Он снял пояс со своей саблей. Вынул ее из ножен и отбросил их, вместе с поясом, подальше. Я поступил точно так же. Венгерская сабля — прощальный подарок графа Сегеди — с хищным шипением вышла из ножен. Сталь ее сверкнула в свете почти полной луны.

— Постойте, молодой человек, — голос старика ничуть не надтреснут. Говорит он четко и мыслит ясно. — Погодите минуту.

Граф Сегеди снимает со стены почти прямую саблю в простых ножнах. Она висит на ковре, вместе с куда более богатым оружием, и именно ее простота сразу бросается в глаза. Это оружие для убийства, а не для украшения стен.

— Возьмите ее, — говорит мне граф. — Я хотел подарить ее Аркадию, но у того имелась собственная фамильная шашка, что переходит от отца к сыну. Мал— хазу я ее дарить не стал, а теперь поздно. Возьмите ее вы, молодой человек. Пускай она верно послужит вам там, куда вы отправляетесь, как служила когда-то мне. У меня нет наследников, чтобы торжественно вручить им ее на смертном одре. Берите ее, молодой человек, я отказа не приму.

Мог ли я подумать тогда, в Тифлисе, что мне придется драться этой самой венгерской саблей на дуэли африканской ночью. От этой мысли я усмехнулся.

Стоило, однако, ножнам моей сабли удариться о камень, как Рудольф Эберхардт сделал первый выпад.

Он был отличным бойцом. Настоящим фехтовальщиком. Если бы не уроки покойного князя Амилахвари, что он давал мне еще в Стамбуле, быть мне покойником в первые же секунды. К вящей радости майора Лоуренса. Но я не просто так выбрал себе оружием для дуэли именно сабли, хотя стрелял куда лучше, чем фехтовал.

Клинки со звоном скрестились. Во все стороны полетели яркие искры, особенно хорошо видные ночью.

Я отбил второй и третий выпады Эберхардта. Сделал обманное движение и сам ринулся в атаку. Однако она мгновенно разбилась о почти несокрушимую оборону моего противника.

Мы разошлись на мгновение, чтобы перевести дух после первых стремительных атак. Однако Эберхардт не сумел удержаться от оскорбительного жеста. Он вытянул вперед левую руку и поманил меня затянутыми уже в черную кожу перчаток пальцами. При этом весьма скабрезно усмехаясь. И я тут же бросился в атаку очертя голову.

Выпад. Второй. Еще один. Еще. Еще. И еще. Все их Эберхардт отбивал легко. Клинок его тяжелой сабли мелькал ночным мотыльком, так и норовя зацепить меня то здесь, то там. Мои же движения, в сравнении с настоящим танцем противника, были какими-то скованными и неуклюжими.

— Медведь, — рассмеялся, дав мне короткую передышку, Эберхардт. — Настоящий русский медведь. Вы на дуэли деретесь, а не колбасу рубаете.

Я взревел раненым медведем и ринулся на него в совсем уж непродуманную атаку. В результате ее клинок моей сабли взвился в воздух, сверкнув ярко на фоне почти полной луны. И со звоном приземлился на камни. Правое запястье ныло от тупой боли. Я отступил на полшага от торжествующего Эберхардта. Нога моя зацепилась за камень. Я споткнулся, потерял равновесие и рухнул на спину. Хорошо еще, что не на зад плюхнулся. Выглядело бы это совсем уж позорно.

Эберхардт усмехнулся, замедлил шаг, примеряясь, верно, как бы поскорее прикончить меня. Видимо, благородство ему было чуждо. Предлагать мне встать на ноги и поднять оружие он явно не собирался. Ну да, мне этого и не надо было. Как только он оказался достаточно близко, да еще и поднял саблю для завершающего удара, я напал на него. Подобрав под себя ноги, я резко распрямил их, целя в живот немцу. Он явно не ожидал нападения и не успел отреагировать на него. Каблуки моих туфель врезались в него, заставляя согнуться пополам. Эберхардт скривился от боли, инстинктивно прижав левую руку к животу. Я же как мог быстро перекатился через плечо, поближе к моей сабле. Благо улетела она недалеко.

Я успел сомкнуть пальцы на ее эфесе раньше, чем Эберхардт полностью пришел в себя. Но все-таки не так скоро, как надо было бы. Мою атаку немец сумел-таки отбить, несмотря на чудовищную, наверное, боль, что терзала его. Она ясно читалась на его лица. И все же Эберхардт был отлично тренированным бойцом. Он парировал мои выпады, хотя и без прежнего танцующего изящества. Но я не давал ему передышки, упорно наседая, обрушивая на него удар за ударом. Я, действительно, как будто колбасу рубал. Почти так же, как когда-то пластал наседающих врагов в тесноте боя в Месджеде-Солейман. Ведь именно для этого и предназначена отнюдь не дуэльная сабля, подаренная мне старым графом Сегеди.

Я сознательно бил как можно сильнее. Заставлял Эберхардта парировать мои удары основанием клинка. Так, чтобы каждый из них причинял ему нешуточную боль. У него ведь тоже сабля не из легких. И все же Эберхардт сумел побить мой единственный козырь в нашей схватке. Он быстро приходил в себя после моего удара ногами в живот. Я понимал, что очень скоро немец заставит меня заплатить за это. Значит, остается только одно — идти ва-банк.

Позабыв про защиту, я сделал шаг вперед, опасно сблизившись с противником. Он не стал отступать. А мне только это и надо было. Мы ринулись навстречу друг другу. Плевать на оборону! Только атака! Кто быстрее — тот и победит!

Сталь вражеского клинка ледяным пламенем обожгла мне левую щеку. Вцепилась острыми зубами в ухо. Обжигающе горячая кровь потекла по лицу и по шее. Однако я своими глазами видел, что и мой удар достиг цели. Все лицо его было залито кровью. Но вот куда именно попал клинок моей сабли, я точно не знал.

Оба мы вынуждены были остановиться. Теперь я сквозь пелену боли все-таки разглядел, что с моим противником. Его лицо пострадало куда сильнее моего. Рана от моей сабли пересекала все его лицо поперек. Жаль все-таки, что тяжелый клинок ее не проломил ему череп.

Правда, когда Эберхардт припал на колено и сплюнул кровью, я нашел в себе силы порадоваться. Вместе с нею он выплюнул и несколько зубов. Хотя я не мог видеть себя со стороны. Вряд ли я выглядел намного лучше. Что-то мокрое и горячее елозит по коже на шее, и без того залитой кровью. Кажется, это мое собственное ухо или изрядный его кусок.

Первым выпрямиться нашел в себе силы именно Эберхардт. Я же, чтобы не упасть, был вынужден даже опереться на клинок своей сабли, словно на трость. Теперь меня можно брать голыми руками. Я отлично понимал это. Но сдаваться не собирался. Был у меня в запасе еще один трюк. Весьма рискованный, но только он сейчас и мог бы сработать.

Эберхардт рубанул меня сильно, жестоко, без всякого изящества. По узкой дуге его сабля опускалась мне на голову, чтобы разнести череп. Вот тут-то и пришло время действовать. Я снова рванулся вперед. В последний момент сумел-таки отбить вражий клинок. И сам коротко ударил противника. Снизу вверх. Целя в лицо.

По идее, моя сабля должна была раскроить череп Эберхардта. Но тот оказался все-таки слишком ловок. Он каким-то чудом успел откинуть голову назад. Так что мой клинок оставил лишь новую глубокую борозду на его лице. Кровь хлынула пуще прежнего.

Вот тут уже Эберхардт не выдержал. Он повалился на колени, зажимая обеими руками раны на лице. Стало понятно, что, несмотря ни на что, я выиграл эту проклятую дуэль. Осталось только одно — решить судьбу моего противника.

Я сделал шаг к нему, поднимая наливающуюся свинцом саблю, однако меня остановил знакомый до боли голос майора Лоуренса. Видимо, я слишком сосредоточился на Эберхардте — и попросту не заметил еще одного врага. А если уж быть точным, то сразу двух врагов. Рядом с Лоуренсом из ночной тьмы вышел шериф Али собственной персоной.

Конечно, я знал, что вождь харишей тоже находится здесь — в Питермарицбурге. Однако как-то до этого момента нам не представилась возможность встретиться снова. Шериф Али шагнул вперед, опережая Лоуренса.

— Даже не думайте о том, чтобы прикончить моего друга, мистер русский шпион! — крикнул мне Лоуренс.

— А какая мне разница, мистер английский шпион, — ответил я, занося над совсем уже беспомощным Эберхардтом свою саблю, — если ваш арабский приятель все равно прикончит меня.

— Прости, Руди, — эти слова явно предназначались Эберхардту, — но так и есть. Али, русский твой!

Я покрепче перехватил свою саблю.

Когда к лейтенанту Бромхэду снова подошел полковник Дарнфорд, тот в общем-то ничуть не удивился. Ведь молодой лейтенант все еще оставался в обществе юной леди и пожилой дамы, что не желала слушать про ужасы войны. Обе они приходились дальними родственницами Дарнфорду и приехали в Африку в надежде на то, что он их не бросит. Ведь в Европе их семейство впало почти в настоящую нищету, а о Дарнфорде ходили легенды. Особенно о его богатствах, нажитых в Африке. Конечно, надежды пожилой дамы были жестоко обмануты, ведь однорукий полковник гор злата и бриллиантовых россыпей не нажил за долгие годы службы. Но и не бросил дальних родственников — нищета, во всяком случае, им в Питермарицбурге никак не грозила.

Однако полковнику был нужен именно Бромхэд, а не дамы.

— Простите, милые родственницы, — несколько натянуто улыбнулся Дарнфорд, — но я вынужден похитить лейтенанта.

Он бесцеремонно взял Бромхэда за рукав мундира и повел в выходу из бального зала.

— Юноша, — говорил он ему на ходу, — вам уже, наверное, сообщили о месте под названием «плато», не так ли? — Бромхэд только кивнул, не рискуя произнести ни слова. Слишком уж сильным был напор полковника. — Немедленно берите людей и отправляйтесь туда. Вам надо остановить дуэль, что происходит там. Лучше всего, чтобы оба офицера, участвующие в ней, остались живы. Вы хорошо меня поняли, лейтенант?

— Так точно, — вполголоса выпалил Бромхэд.

— Вот и отлично, — кивнул Дарнфорд. — Поторопитесь.

Бромхэд вышел из бальной залы и быстрыми шагами сбежал по лестнице на первый этаж, громко стуча каблуками по каменным ступенькам. Попавшимся навстречу двум офицерам конных стрелков он быстро отсалютовал и бросился к выходу из губернаторского дворца.

Первым из солдат, кого он увидел, был сержант Торлоу. Тот держался за фонарный столб, что-то тому втолковывая. По обыкновению, Питер ближе к полуночи был уже пьян, что называется, в стельку. Поднимать солдат из казармы Бромхэд счел лишним. До нее далековато бежать, да и есть шанс просто-напросто не успеть. Ведь дуэль — дело весьма скоротечное.

О чудесной пушке Пита Торлоу Бромхэд был наслышан, хотя и не видел ее действия своими глазами. В общем-то, одного вида звероватого Торлоу должно хватить, чтобы остановить любую драку.

Бромхэд подбежал к сержанту и, не чинясь, отвесил тому пару сильных ударов по лицу. Занятия боксом не прошли даром. Торлоу дернул головой. Отлип от столба. Уставился на лейтенанта налитыми кровью глазами. Тот уже принял защитную стойку, честя себя мысленно на чем свет стоит. Теперь идея бить Торлоу уже не казалась ему такой уж хорошей. Однако в глазах Питера быстро показались проблески разума. Он увидел офицерский мундир и даже попытался встать навытяжку. Правда, при этом держался левой рукой за столб.

— Отлично, сержант, — кивнул Бромхэд. — Вы идете со мной. Только для начала надо будет прихватить вашу пушку.

— Есть, сэр, — браво выпалил Торлоу, обдав лейтенанта волной не самых приятных «ароматов». Тот даже был вынужден сделать полшага назад.

— Стоять всем! — прозвучал громкий голос, смутно знакомый мне, но из-за боли я никак не мог понять — откуда. — Всякий, кто сейчас сделает хотя бы шаг в сторону лейтенанта Евсеичева, тут же получит из пушки сержанта Торлоу!

Я без сил опустился на колени, навалившись всем весом на саблю. Да так, что она прогнулась, но выдержала меня.

— Я только заберу моего друга! — ответил стоявший за моей спиной Лоуренс.

— Пускай для начала ваш арабский друг уберет оружие!

— Али, — обратился Лоуренс к стоящему надо мной вождю харишей, — спрячь саблю. И помоги мне унести нашего друга Руди.

Шериф Али с яростью кинул свою кривую саблю в ножны. Он бросил на меня злобный взгляд, но ничего говорить не стал.

Вместе с подошедшим Лоуренсом он подхватил под мышки стонущего от боли Эберхардта. На его черный бурнус, с которым он и тут не расставался, и форму Лоуренса обильно полилась кровь из ран на лице немца. Вместе они потащили Эберхардта к открытому кэбу.

Через пару минут после этого меня подхватили сильные руки сержанта Торлоу. От него несло перегаром и каким-то местным дешевым пойлом. Сержант без особых церемоний взвалил меня на плечо, будто мешок с зерном.

— Вы меня уж простите, мистер, — сказал он, — но иначе вас нести несподручно будет.

В левую руку он взял мою саблю и потащил таким вот не самым комфортным образом к ждущему меня кэбу.

Хотя, надо сказать, в тот момент мне было на все наплевать. Я буквально растворялся в боли, раздирающей лицо, и усталости, сковывающей все тело. Еще до того, как меня опустили в кэб, я потерял сознание.

Что-то часто это со мной стало происходить в последние дни.

Глава 6

Рудольф Эберхардт стоял перед зеркалом. Что он мог видеть в нем — непонятно. Все лицо его покрывали бинты. Руди не раз пытался сорвать их, чтобы увидеть свое лицо. Однако стоило доктору, следившему за ним, пригрозить, что после следующей попытки лейтенанта попросту привяжут к койке, пока раны не заживут, и Руди стал как-то спокойнее. Однако тут же попросил, чтобы майор Лоуренс принес ему зеркало. Ни одну из медсестер ему на это уговорить не удалось. То ли природный магнетизм плохо работал из-за повязок, то ли строгий запрет врача перебарывал его.

— Ну хоть бы и осколок, Лоуренс, — просил друга хриплым голосом Руди. — Я должен поглядеть на себя сейчас.

— На что глядеть, Руди? — удивлялся тот. — Ты же в бинтах весь.

— Да вот боюсь, — признался тогда немец, — без бинтов буду выглядеть так, что глядеть не захочется вовсе.

Лоуренс внял мольбам человека, которого называл своим другом, и принес тому небольшое зеркальце. Оно легко поместилось в карман мундира.

— Оставить не смогу, — сразу же предупредил майор. — Мне с врачом тут проблемы не нужны.

— Вот интересное дело, — не обратив никакого внимания на его слова, произнес Руди, — дамам вполне можно хвастаться шрамами на теле. — Он распахнул больничный халат, демонстрируя Лоуренсу внушительную коллекцию, украшающую его торс. — Они даже будут трогательно просить прикоснуться к ним. Говорить, что шрамы украшают мужчину. Но стоит только появиться парочке на твоем лице — и ты становишься для них форменным парией.

— Ну не для всех, — протянул Лоуренс. Однако Руди явно не слушал его. Он говорил сам с собой.

— Почему все-таки шрамы на лице, выходит, вовсе мужчину не украшают, — задумчиво произнес он, вглядываясь до рези в глазах в небольшое зеркальце. Как будто старался рассмотреть свое новое лицо под повязками. — Я всегда считал, что лицо надо беречь как зеницу ока. Хоть я и не артист, а солдат, но не желаю довольствоваться продажными женщинами. Я хочу, чтобы меня любили!

Он обернулся к Лоуренсу. Лицо его под бинтами было перекошено от дикой злобы.

— Нагляделся? — решил слегка охладить его пыл майор. — Тогда возвращай зеркало. А то, не ровен час явится доктор — и мне тут не бывать больше.

— Невелика потеря, — отмахнулся Руди, бросая ему зеркальце. — Из-за тебя я стал таким, как сейчас.

Лоуренс никогда не считал себя особенно сентиментальным. Однако в тот момент сердце его буквально екнуло от неблагодарности Эберхардта. Лоуренс его своим другом никогда не считал. Даже шериф Али был для него скорее верным псом — и последнего эта роль вполне устраивала. И все же что-то шевельнулось в душе майора Лоуренса. Видимо, многовато выпили они вместе с Руди недорогого вина.

— Ну раз так, — протянул Лоуренс, — тогда пойду я. Выздоравливай.

В тот день, когда с лица Руди снимали повязки Лоуренс и близко к больнице не подошел. Как и пообещал себе тогда — парой недель раньше.

Нас с Эберхардтом держали не просто в разных палатах. Даже в разных крыльях большого офицерского госпиталя. Более того, за мной постоянно присматривал теперь Пит Торлоу. Гиганту наказал следить за мной денно и нощно лейтенант Бромхэд. Но я подозревал, что тут не обошлось без полковника Дарнфорда. Про него говорили, что у него хоть и одна рука, но ей он достанет дальше, чем многие двумя.

Торлоу легко прижился в госпитале. Перешел с араки на медицинский спирт. Его им снабжали санитары из отделения для буйнопомешанных. Тех оказалось из-за жары и дрянной выпивки достаточно много, попадались и офицеры. Торлоу помогал санитарам справиться с буйнопомешанными, взамен его как раз и снабжали медицинским спиртом. Правда, в весьма малых дозах. Ведь справиться с помешавшимся Торлоу вряд ли смог бы хоть кто-нибудь во всем госпитале. Разве что все санитары разом.

Навещать меня никто особенно не навещал. Собственно, в основном Торлоу был моим компаньоном долгими днями. Гигант сидел рядом с моей постелью, когда его не забирали, чтобы скрутить очередного буйствующего солдата или офицера. Я просил его рассказывать мне истории из жизни моряков. Самому мне говорить было еще больно — вражеский клинок глубоко разрезал лицевые мышцы. Поэтому рассказы и множество забавных историй спасали меня от госпитальной скуки.

Надо сказать, Торлоу знал уйму историй и баек. Он рассказывал их, не повторяясь ни разу, все те дни, что я провел в госпитале. Хотя уверен, половину — если не больше — он выдумывал тут же, как говорится, на ходу. А значит, не такой уж он и тупой верзила, как думает о нем большинство. Питер на самом деле обладает быстрым и пытливым умом, да и в воображении ему не откажешь.

В первые дни моего пребывания в госпитале ко мне заглядывали лейтенант Чард и лейтенант Бромхэд. Но с ними мы перекинулись лишь парой слов. Я узнал от Чарда, что в ближайшее время армия лорда Челмсворда перейдет Буйволиную реку. В Роркс-Дрифт прикрывать переправу останется лишь рота лейтенанта Бромхэда. И это немало пугало Чарда.

— Знаете ли, Евсеичев, — сказал он, — нас ведь будет не более полутора сотен там, в Роркс-Дрифт. Ну, возможно, еще полковник Дарнфорд со своей командой, но вряд ли он усидит на месте долго. Против нас же может обернуться колоссальная мощь проклятых дикарей.

— Вы не верите в победу? — говорить мне было еще больно, а потому я ограничивался короткими фразами.

— Верю, конечно, — фыркнул явно уязвленный моими словами Чард. — Вот только пока армия лорда Челмсворда будет громить зулусов в одном месте, у них вполне достанет сил и хитрости ударить в другом. Например, чтобы отрезать Челмсворду путь обратно в Наталь.

Тут мне и сказать было нечего. Аргумент железный — с ним не поспоришь. Армия зулусов намного превосходила британскую. Даже с учетом тех полков, что не отправятся на войну немедленно.

Когда же войска Челмсворда покидали Питермарицбург, а если быть точным, за день до этого, ко мне в палату заявился сам полковник Дарнфорд. Однорукий офицер обвел взглядом окружающее меня госпитальное благолепие и только головой покачал.

— Вот что значит мирное время, — сказал он. — Коек хватает на всех. Ни стонов раненых, ни криков, ни сушащихся бинтов. Скоро все здесь переменится, мистер Евсеичев. Через пару недель будет просто не узнать этот госпиталь. И это офицерский. А уж про то, что будет твориться в солдатском, я и говорить не стану.

Дарнфорд, одетый в парадный мундир, не стал присаживаться рядом с моей койкой. Хотя Торлоу, находившийся тут же, при его появлении моментально подскочил и вытянулся по стойке «смирно». На счастье Питера, в то утро он еще не успел «причаститься» медицинским спиртом и стоял ровно, а не пошатываясь, по своему обыкновению, как дерево под порывами урагана.

— Завтра наша армия выступает через Роркс-Дрифт и дальше в Зулуленд, — сказал полковник, — и вы отправляетесь с нами. Надеюсь, вам уже надоел скучный госпитальный быт? На ноги встаете?

— Так точно, — браво ответил я и даже сумел встать на ноги. Слабость в теле еще чувствовалась, и врачи запрещали мне длительные прогулки. Но я как раз был уверен, что вне стен госпиталя я скорее приду в себя. — Готов к службе полностью.

— Вот и отлично, — кивнул Дарнфорд. — Нечего вам тут разлеживаться. Сегодня же отправляйтесь на квартиру и собирайтесь. Завтра в полдень — парад войск. Сержант, — короткий кивок Торлоу, — вас это тоже касается, конечно же.

— Есть, сэр, — выпалил заскучавший уже Торлоу.

— Врачей я беру на себя, — усмехнулся Дарнфорд, предупреждая мой вопрос. — Уж с ними-то я поднаторел в общении. Будьте уверены.

И в самом деле, меня отпустили из госпиталя без лишней волокиты. Доктор только не меньше часа рассказывал, что мне еще нужен больничный уход, но раз доблестная армия покидает Питермарицбург, то не стоит задерживать меня.

В тот же день с лица моего окончательно сняли все повязки. Я, наконец, смог увидеть свое лицо.

— Шрам не трогать! — тут же осадил меня врач. А ведь действительно мои пальцы сразу же потянулись его пощупать. — Воспаление пройдет в течение двух— трех дней. Если же ситуация, не дай бог, ухудшится, немедленно возвращайтесь в Питермарицбург. Не доверяйтесь никаким фельдшерам. И особенно мистеру шведскому пастору, запамятовал его фамилию. Он почитает себя знатоком местной медицины и уже успел угробить нескольких солдат в Роркс-Дрифт. За это его надо под суд отдать. Так ведь нет же — духовное лицо!

Доктор быстро опомнился и прервал сам себя.

— Рана ваша, мистер, заживает хорошо, — сказал он. — Проблем с ней даже в местном климате возникнуть не должно. У вас вообще отменное здоровье.

— Благодарю вас, доктор, — машинально произнес я. Свежий шрам на лице отчаянно чесался. Как будто внутри, под розовеющей кожей, бегали сотни маленьких муравьев, щекочась своими тонкими лапками.

В общем-то, лицо мое пострадало не так и сильно, если разобраться. Длинный рубец пересекал щеку и уходил под основательно отросшие волосы. Самым неприятным было то, что вражеская сабля срубила мне половину уха. Спасти ее не удалось. Именно поэтому я пользовался вольностью, предоставленной черному мундиру, и отказывался коротко стричь волосы. Скоро они накроют уши — и этого не будет видно совсем. Я, по крайней мере, очень надеялся на это.

— Если лицо будет сильно чесаться, — закончил доктор, — обратитесь к моему коллеге в Роркс-Дрифт. У него должен быть хороший запас мази. Но старайтесь не особенно злоупотреблять ею.

Я наконец отвернулся от зеркала и поглядел на стоящего в двух шагах доктора.

— Спасибо вам, — сказал я снова и протянул ему руку.

— Пожалуйста, — без ложной скромности ответил тот, пожимая ее, и добавил неизменное: — Постарайтесь не попадать ко мне снова.

— Всеми силами, — заверил я его.

Рудольфа Эберхардта с того злосчастного дня никто уже не называл Красавчиком Руди. Да и Светлым тоже. Разве что с издевкой. Но издеваться над ним тоже не спешили. Эберхардт стал особенно вспыльчив и легко бросался выловами направо и налево. А в фехтовальном мастерстве он мало кому уступал.

Однако в тот день, когда сестра милосердия медленными движениями снимала повязки с столица, Рудольф Эберхардт был удивительно спокоен. Он долго глядел в большое зеркало на свое лицо. И что самое неприятное, узнавал себя в этом изменившемся человеке. Именно таким и ощущал себя Руди с тех пор, как пришел в себя на больничной койке. Именно это видел он каким-то другим зрением сквозь бинты, когда гляделся в маленькое зеркальце, принесенное Лоуренсом.

Нос — сломан и теперь торчит почти посередине его безобразная горбинка. Один шрам пересекает почти все лицо. Непонятно каким чудом уцелел правый глаз. Двух или трех зубов Руди недосчитался уже давно. Второй шрам уродует только правую щеку. Но он куда глубже первого. Весь какой-то бугристый и неприятный даже на вид.

— Могло быть и хуже, — слегка сконфуженно произносит за спиной доктор, Наверное, только для того, чтобы нарушить неловкое молчание. — Глаза-то на месте.

— Могло быть и хуже, — меланхолически повторяет вслед за ним Руди. Будто не человек сейчас сидит перед зеркалом, а диковинный попугай, только и умеющий, что бездумно вторить. — Глаза целы — уже хорошо.

В паре шагов за его спиной переминаются дюжие санитары. Их вызвали сюда из отделения для буйнопомешанных — на всякий случай. Они перебрасывались короткими взглядами. Оба слишком хорошо были наслышаны о бешеном нраве Рудольфа — и им не хватало здоровяка Торлоу. Но тот третьего дня покинул госпиталь вместе со своим русским подопечным.

— Жаль, что я не успеваю к войне с зулусами, — протянул Эберхардт, поднимаясь. — Кто-то должен ответить мне за мое новое лицо.

— Простите врагам своим, — с интонациями лютеранского пастора произнес доктор.

— И не подумаю, — усмехнулся Рудольф Эберхардт.

Тогда еще никто не знал, насколько знаменитой станет эта его улыбка во всем мире.

Парад — это всегда красиво!

Надо сказать, что я по долгу службы ни разу не участвовал в настоящем военном параде. Как-то не принято в империи, чтобы жандармы на серых лошадях, в синих мундирах и сверкающих касках гарцевали при полном параде на улицах Питера и Москвы. Говорят, что-то такое было при деде нынешнего государя, который лично возглавлял парадирующих жандармов. Но как-то эта традиция не прижилась.

И вот теперь я готовился пройтись по главной улице Питермарицбурга в колонне Инженерного корпуса Ее Британского королевского величества. Торлоу помог мне нарядиться в иссиня-черный мундир, затянуть его многочисленные скрипящие ремни. Я возблагодарил бога за то, что с утра солнце пряталось за плотными тучами. Того и гляди — дождь польет. Сержант принес мне начищенные до зеркального блеска форменные ботинки. Вряд ли он сам сделал это — не опустится до такого Торлоу. Скорее всего, заставил кого-то из солдат. Но меня это мало волновало. Питер подал мне саблю и револьвер. Я закрепил их на поясе. Теперь пришла очередь белого шлема. Я взял его под мышку — надену на голову уже в строю. Пока не хочется таскать лишние тяжести на голове.

Утро было хоть и не солнечным, но чудовищно душным. Наверное, к вечеру разразится-таки гроза. Не хотелось, чтобы она накрыла нас на первом же марше. До Роркс-Дрифт шагать и шагать. А по размокшей саванне да под проливным дождем — это то еще удовольствие. Конечно, я никогда не шагал вот так по размокшей грязи под проливным дождем, но и проверять свои догадки у меня особого желания не было.

— Первый день марша под дождем — к беде большой, — сказал под руку Торлоу. — Говорят, небо плачет по тем, кто уходит.

— Это африканское небо, — отшутился я, — и плачет оно по зулусам.

Но слова его почему-то запали мне в душу.

Мы подошли к строящимся коробкам пехоты. Рядом гарцевали, горяча коней, кавалеристы. По обыкновению, они поглядывали на всех сверху вниз. Что и немудрено, с лошадиной-то спины. Отдельной группкой стояли военные инженеры. Среди них я узнал и лейтенанта Чарда. Тот махнул мне рукой, призывая занять место в строю рядом с ним.

— Надевайте шлем, мистер Евсеичев, — сказал он мне. — Сейчас нас будет перед парадом инспектировать сам лорд Челмсворд.

Я поспешил последовать его совету. Шлем был заметно легче парадной жандармской каски, но таким же неудобным. А может, я просто еще не привык таскать его на голове. По крайней мере, никто вокруг не жаловался.

Торлоу давно покинул меня, встав в ряды роты Б. Но и с моего места его было неплохо видно, благодаря богатырскому росту сержанта. Вместо знаменитой пушки он нес на плече короткую винтовку с примкнутым штыком. На параде все должно быть но уставу.

— Я вчера с вашим новым приятелем-сержантом был на нашей электростанции снова, — усмехнулся Чард, проследив за моим взглядом. — Зарядили его чудо-пушку под самую завязку. Чувствую, она нам на войне с зулусами сослужит добрую службу.

— Мне не довелось видеть ее в действии, — пожал плечами я. С британским мундиром я вполне освоился, а вот шлем мне доставлял немало неприятных ощущений. От этого настроение было, мягко говоря, не самым лучшим. А тут еще эта удушающая, липкая жара и ощущение надвигающейся грозы.

— Поверьте, она стоит батареи легких орудий, — заявил Чард, — если не больше.

— Думаю, майор Пикеринг с вами бы не согласился, — вяло пошутил я.

— Ну, он помешан на пушках, — отмахнулся Чард. — Кстати, вы же в госпитале лежали и не слышали свежего военного анекдота. Наши немецкие союзники по Коалиции прислали лорду Родсу свою делегацию. Они просят разрешения доставить сюда своего гусеничного монстра — какую-то там их новейшую разработку. Или что-то в этом духе. Колосс или как-то так. Его уже за глаза прозвали «Железный капут». Роде ведь согласился с радостью. Он ведь готов обрушить на зулусов какое угодно оружие, даже столь абсурдное. Вот теперь по Кейптауну расхаживают прусские офицеры во главе с неким майором фон Швальцкопфом или как-то так. На них уже и карикатуры в газетах рисуют — так достали всех за пару дней союзнички со своими пиками на шлемах и моноклями.

От необходимости как-то реагировать меня спасло появление лорда Челмсворда. Он медленно ехал вдоль наших парадных колонн, придирчиво оглядывая солдат, сержантов и офицеров.

Мы с Чардом вытянулись по стойке «смирно», когда он проезжал мимо нас. Челмсворд лишь скользнул по нам взглядом. Инженеры шагали в конце колонны, так что уставшие от восторгов обыватели Питермарицбурга вряд ли уделят нам больше внимания.

В общем, так оно и вышло. Под гром барабанов шагала пехота. Под залихватское пение полковых труб гарцевали Ньюкасльские конные стрелки. Им кричали вслед. Аплодировали. А вот на нас уже люди подустали кричать и хлопать в ладоши. Оживились только когда вслед за нами покатили пушки и диковинно выглядящие батареи ракет. Да последними прошагал сводный оркестр, слегка растормошивший обитателей парой лихих песенок.

После того как армия покинула город и отошла от него на некоторое расстояние, пришел приказ останавливаться. Теперь начиналась обыкновенная военная рутина. Ее уже не положено видеть мирным людям — временами это слишком уж неприглядное зрелище Особенно когда начинается-таки дождь. Да не просто дождь, а ливень стеной. С ослепительными молниями и оглушительным громом. Как и положено при настоящем светопреставлении.

Солдаты быстро ставили палатки и сооружали временные навесы, чтобы спасаться от ливня. По они помогали плохо. Несмотря на какие-то там патентованные пропитки ткани, палатки мгновенно протекали. Вода скапливалась на их крышах — и пара обрушилась прямо на головы прячущихся внутри солдат. Самые умные укрывались под большими обозными фурами, что ждали нас в сборном пункте. Однако фуры эти то и дело передвигали с места на место, оставляя прикорнувших под ними солдат под проливным дождем. После того как двух солдат задавило насмерть — сержантам строю было приказано не давать больше никому забраться под фуры. А тех, кто уже сидит под ними, беспощадно выгонять.

Мы с группой Чарда заняли отдельную палатку. Хоть она и протекала, но не так уж сильно. А пара солдат, вооружившись длинными палками, не давала воде скапливаться на крыше. И общем, устроились, можно сказать, с максимальным комфортом, который можно было позволить себе в этих условиях.

И так как приказов никаких не поступало — и вряд ли они поступят до утра, — мы поужинали подмокшей слегка и холодной снедью и улеглись спать. Солдаты с шестами дежурили почти всю ночь, пока не прекратился ливень.

Хаос в военном лагере, который тут называли не иначе как железным порядком, продолжался и на следующий день. Солнце высушило саванну, но под слоем подсохшей земли часто скрывались небольшие грязевые озера, куда солдаты проваливались по колено, а колеса повозок и фур уходили по ступицы. Однако худо-бедно, но армия продвигалась к Буйволиной реке. К переправе у Роркс-Дрифт.

Медленно раскручивавшийся маховик военной машины все-таки завертелся на полную мощность. Теперь этот отлаженный прямо на ходу механизм было не остановить. Армия быстро и в полном порядке переправлялась через Буйволиную реку. На тот берег отправили конную разведку. Длинные колонны пехоты весь день переходили реку вброд. От недавнего ливня та хоть и поднялась, но не особенно сильно.

Войска на берегу провожал пастор из Роркс-Дрифт. Он держал в руках увесистую Библию и что-то кричал проходящим солдатам. Но его не было слышно.

— Вот же оглашенный, — покачал головой Чард. — А ведь нам с ним теперь жить бок о бок один бог знает сколько времени.

Я только плечами пожал. Если все наши проблемы будут заключаться в одном только соседстве с оглашенным проповедником, я буду этому безмерно рад.

— У нас тут есть гости и похуже этого пастора, — заметил я.

Чард согласно кивнул.

Как и все остающиеся в Роркс-Дрифт офицеры, мы провожали колонны, идущие на тот берег. Утомительно, конечно, но это один из важных военных ритуалов. Я не очень-то понимал его суть, однако противиться не стал. Хотя никто никого палками на это самое провожание не гнал. А вообще, было что-то тоскливое в этих ярких, но уже успевших покрыться первой пылью и грязью колоннах. Они уходили к врагу — в самую пасть Сатаны. Эти слова я услышал от охрипшего уже малость пастора Быть может, тут он оказался просто убийственно прав.

— Недолго им шагать, — сказал стоявший тут же полковник Дарнфорд. — До Изандлхваны. А там вышлют разведку и будут искать армию Кечвайо.

Полковник пока оставался в Роркс-Дрифт, что его сильно тяготило. Из левого рукава его мундира теперь выглядывал хищно поблескивающий сталью протез. Вроде того, что у Древотта. Полковник подготовил себя к войне, а его оставляли в тылу. Была в этом какая-то несправедливость. И он ее весьма остро переживал.

Когда пехотные колонны миновали брод на Буйволиной, к нам подошел майор Пикеринг. Его отрядили для того, чтобы передать нам орудия больших калибров.

— Они хорошо укрепят вам тут оборону, — сказал майор, махнув рукой за спину. Солдаты расчетов и волы тащили к невысоким стенкам Роркс-Дрифт пушки. — Полевые орудия мы все-таки берем с собой. А вот тe, что калибром побольше, оставим вам на попечение. И паровые — тоже все тут оставить придется. Лорд Челмсворд считает, что они слишком сильно тормозят продвижение армии.

Похоже, тот факт, что придется оставить его любимые паровые пушки, приводил майора в настоящее уныние.

— Мы тут позаботимся о них, — успокоил его полковник Дарнфорд. — Лейтенант Евсеичев, примите у майора орудия. Проследите за их расстановкой. После доложите лично мне.

— Есть, сэр, — браво козырнул я и направился вслед за Пикерингом к его ненаглядным пушкам.

— У нас здесь пара тяжелых армстронгов, — говорил на ходу тот. — Но я не уверен, что их вообще стоит применять против зулусов. Слишком уж дороги их снаряды, чтобы тратить их на черных дикарей. А вот паровые хорошо бы опробовать в настоящем деле. Это новая модель. Уже не секретная, но так как войн в Европе не было, ее негде было испытать в боевых условиях. Палите из них почаще.

Признаться честно, я впервые видел паровые пушки так близко. Первые из них британцы поставляли туркам во время войны с моей родиной. Однако левантийцы не умели ими правильно пользоваться. Более того, после падения Плевны довольно много их попало в руки наших солдат. Сверх этого я ничего об этих новых орудиях не знал. И потому теперь с удивлением глядел на чудо британской военно-инженерной мысли.

Недлинные стволы делали паровые пушки на вид какими-то тупорылыми, похожими на здоровенных стальных свиней. Установлены они были на крепких станинах, из-за которых перевозить их становилось, наверное, очень тяжко. Потому и тянули лямку перед ними сразу шесть надрывающих жилы волов. На той же станине позади ствола крепился к казеннику паровой котел. Я видел похожие на рисунках, изображающих внутренности парохода. Емкость для воды — сейчас, скорее всего, пустая. Зачем нужен липший груз, когда у нас целая река под боком будет. И небольшой тендер — или как он тут называется? — куда засыпают уголь. Прицел как на самых обыкновенных пушках. Запальную камору заменяет рычаг. Легко догадаться, что он открывает доступ перегретому пару в казенную часть орудия.

— Их у меня всего пара штук есть, — продолжал майор Пикеринг. — И ни одного толкового офицера, чтобы командовать. Сержанты ведь у нас самым азам артиллерийского дела обучены. Как-то не принято, чтобы они в случае гибели заменяли офицеров. Ну и недостаток такой, как у нас здесь в Африке, тоже ни одним уставом не предусмотрен опять же.

Он горестно вздохнул, будто прощаясь с любимыми орудиями.

— Я бы и сам остался тут, с вами. Но лорд Челмсворд прямо приказал мне двигаться дальше. Он считает, что зулусы ни за что не станут нападать на Роркс-Дрифт. А потому артиллерийский офицер нужен ему там, — Пикеринг махнул рукой в сторону противоположного берега, где еще пылили пехотные колонны, — в Зулуленде.

Сейчас через брод на плотах переправляли полевые орудия. Дело это не требовало личного надзора Пике— ринга. А вот грамотно расставить пушки здесь, в Роркс — Дрифт, мог, наверное, один только он.

— Что вы творите?!

Лютеранский пастор, заведовавший Роркс-Дрифт до прихода британцев, выбрал нас с Пикерингом целью своей новой атаки. С полковником Дарнфордом он, наверное, просто боялся связываться. Чард просто убивал своей вежливой мрачностью. А Бромхэд попросту не слезал с коня — и подступиться к нему не представлялось возможным.

— Прекратите немедленно! Сим орудиям, смерть сеющим, нет места в доме Господа нашего!

— Но тут и так стоят уже наши пушки, — пожал плечами Пикеринг, допуская главную ошибку. Он вступил-таки с пастором в диалог. А делать этого не следовало категорически. Теперь лютеранин не отвяжется от нас, будет постоянно мешаться со своими проповедями.

— Но нельзя множить число их до бесконечности! — возвысил он свой хрипловатый голос. — Уберите их немедленно из моего дома!

— Когда сюда придут зулусы, — зловещим тоном ответил ему Пикеринг, — вы еще возблагодарите своего лютеранского Господа за эти орудия.

— Не богохульствуй! — возопил пастор как оглашенный. У меня от его крика даже в ушах зазвенело. — Никогда я не стану благодарить Господа нашего за орудия смерти. Особенно столь кошмарные. Что же до зулусов, то они племя мирных варваров. Вы сами идете с мечом в их землю. Но они — благородны, и никогда не переступят наших границ.

— Как-то вы слишком уж идеализируете зулусов, — пожал плечами Пикеринг. — Не забывайте, они с радостью продают нам своих соплеменников за ружья и алкоголь.

— Это вы довели их до этого!..

Но договорить он не успел. Здоровенные волы, тащившие паровое орудие, остановились. Мимо нас пробежали с десяток солдат-артиллеристов. Теперь пришел их черед тащить пушку.

— Вон туда ее! — скомандовал Пикеринг, указывая на место для орудия. Он обернулся ко мне, теперь он показывал на холмы, господствующие над речной долиной. — Зулусы явно не дураки. Они вполне могут поставить там своих стрелков. Вам ведь, скорее всего, придется иметь дело с Дабуламанзи — здешним черным принцем. А он вел активную торговлю с нами. Значит, в его армии вполне может быть довольно много воинов с ружьями. Холмы тут подходят близко к ферме. С них можно обстреливать ее хоть из фитильных мушкетов. Одной паровой пушки вполне хватит, чтобы отбить у зулусов желание лезть на склоны этого холма.

Майор расставлял орудия, каждый раз поясняя мне выбор позиции. Если честно, я не очень хорошо понимал его, однако старался запомнить как можно точнее его наставления. Ведь мне их еще передавать полковнику Дарнфорду на докладе.

Лютеранский пастор вился вокруг нас, будто слепень. Такой надоедливый и никак не желающий отставать. Не будь это священник, я давно бы уже дал волю кулакам. Хотя, честно сказать, никогда не был особым любителем подраться. Просто своим вечным надрывом лютеранин кого угодно мог до греха довести. Не знаю уж, каким чудом сдержался. Наверное, помогло присутствие старшего офицера. Майор Пикеринг был полностью поглощен любимым делом — расстановкой пушек и расчетом секторов накрытия. На пастора он, казалось, не обращал никакого внимания. И только когда неожиданно для нас обоих — и меня, и лютеранина — вставлял какую-то реплику, мы понимали — майор внимательно следит за всем, что происходит вокруг него.

— Патер, — произнес как-то Пикеринг, — в вашей церкви сейчас разворачивают лазарет. Это ведь вполне богоугодное дело. Не могли бы вы помочь там доктору Рейнольдсу?

Сказать на это лютеранину, который так и не представился, оказалось нечего. Пока он стоял соляным столпом какое-то время, мы с Пикерингом перешли к позиции последнего мощного армстронга.

— Парроты пускай сосредоточат свои усилия на переправе, — сказал Пикеринг. — Они для этого только и годны. Мои ребята и здешние канониры сумеют организовать достаточную плотность огня. A меткости особой не надо, чтобы палить но толпе зулусов. А вот армстронги будут бить по тылам дикарей. С них сюит начинать и ими заканчивать их обстрел. Использовать их, чтобы держать дикарей как можно дальше от себя.

Я уже сто раз успел пожалеть, что не прихватил с собой никакого блокнота. Запомнить все, сказанное Пикерингом, казалось, было просто невозможно. И как он умудряется столько всего держать в голове? Ума не приложу.

Однако, на мое счастье, майор остался в Роркс-Дрифт для полного доклада об артиллерийских делах. Это спасло меня, можно сказать.

Выслушав его, полковник кивнул и предложил остаться на ферме до завтра.

— Нет, — покачал головой Пикеринг. — Я должен быть при моих пушках. Отправлюсь к Изадлхване сейчас же — и буду там еще до заката.

Это, как позже выяснилось, спасло его самого.

А вот полковник ошарашил всех нас, когда, пожав руку Пикерингу на прощание, сказал:

— Завтра встретимся там.

— Полковник? — удивленно воззрились на него мы с Бромхэдом и Чардом. Всем было известно о приказе лорда Челмсворда.

— Я не узник Роркс-Дрифт, — усмехнулся Дарнфорд. — Мне приказано прибыть сюда, но не было приказа не покидать ферму. А я должен быть на том берегу.

— Это же чистой воды казуистика, полковник, — покачал головой Чард. — Лорд Дарнфорд вполне может арестовать вас. И не обратит внимания на формулировки из своего приказа.

— Начинается война, — усмехнулся Дарнфорд и как будто помолодел на десяток лет, став едва ли не нашим с лейтенантами ровесником. — А на войне все средства хороши.

Часть третья

ПОБЕДА ПОРАЖЕНИЕ

Глава 1

Майор Лоуренс только сегодня понял, как же давно он не сидел в седле. А ведь числился он в 19-м уланском — коннице Фэйна. Однако специфика работы в разведке давно уже заставила его спешиться. Да и не был Лоуренс никогда лихим конником. В отличие от своего друга — шерифа Али. Как и все хариши, он буквально родился в седле. И держаться на конской спине научился немного раньше, чем ходить. Так что на его фоне Лоуренс выглядел бледновато.

Но все-таки он не мог отказать себе в удовольствии лично возглавить разведку в Зулуленде. После скучных будней — прозябания в Питермарицбурге — это было настоящее дело. И Лоуренс был ему рад.

Десяток всадников, натасканных шерифом Али и его харишами, ехали по саванне, пустив коней размеренной рысью. Никаких признаков врага не было видно на десяток миль вокруг. Что только радовало майора. Он отнюдь не рвался в драку. Особенно когда его врагами будут проклятые чернокожие дикари.

Сейчас Лоуренса как нельзя больше устраивал именно такой результат разведки. Еще немного — и можно будет поворачивать назад, к Изадлхване. Там уже становились лагерем войска лорда Челмсворда.

Но надеждам Лоуренса не было суждено сбыться.

Один из его разведчиков что-то гортанно выкрикнул, явно подражая речи харишей. Указал рукой на восток. Майор придержал своего коня. Этого молодого парня шериф Али выделял среди всех своих людей. Тот отличался замечательным — прямо-таки орлиным — зрением. Лоуренс поднес к глазам бинокль, проследил им направление, в котором указывал молодой всадник. А зрением тот, действительно, не уступал орлу!

Подкрутив настройку бинокля, Лоуренс сумел разглядеть на самой линии горизонта нескольких зулусов. Черные фигурки казались с такого расстояния безобидными оловянными солдатиками. Вон торчат коротенькие, безобидные на вид копья. Укрывают их такие же малюсенькие щиты. Однако как только эти ребята окажутся несколько ближе, сразу станет ясно, ничего безобидного в них нет. Длинное копье насквозь пробивает взрослого человека. А щит из бычьих шкур выдерживает удар уланской пики и тяжелой сабли. Так что, какими бы ни были зулусы дикарями — противники они куда как серьезные.

Но сейчас их было мало. А значит, для поднятия боевого духа стоит покончить с этим небольшим отрядом врага. Тем более что особой проблемы это не составит. При их-то численном преимуществе. В таком соотношении сил Лоуренс как раз и любил воевать!

Он опустил бинокль, выхватил саблю. Взмахнул ей так, чтобы она сверкнула на тусклом солнце. Враг увидит его — пускай. Сейчас это уже не так важно!

— Милиция, — воскликнул Лоуренс, — за мной! В атаку!

И они бросили коней в галоп. Понеслись лихой кавалерийской атакой на замерших зулусов. Те в первые минуты даже сбежать не пытались. Наверное, отвага оставила их. Однако вскоре инстинкт самосохранения взял верх. Зулусы бросились врассыпную.

«Умно, — сам себе кивнул Лоуренс. — Так у них куда больше шансов выжить. Но не против моих всадников».

— Рассыпаться! — крикнул он. — Никто не должен уйти!

Конные милиционеры Наталя были набраны преимущественно из чернокожих или случайных метисов. Всю жизнь прожившие в британских колониях, они все-таки не забывали, что происходили из вассальных зулусам племен. А с вассалами своими еще со времен жестокого Чаки зулусы обращались хуже, чем с животными. И потому всадники натальской милиции люто ненавидели своих былых поработителей. Да так люто, что забывали, что при белых они живут, собственно, не сильно лучше.

Теперь эта ненависть играла на руку британцам. Не было ни малейших сомнений в преданности милиционеров.

Они вихрем налетели на спасающихся бегством зулусов. Пики замелькали, разя врага с убийственной жестокостью. Зулусов валили на землю, намеренно протыкая конечности, и с удовольствием затаптывали конями.

Сам Лоуренс, хоть и числился уланом, подобных забав не любил. Быть может, еще и из-за этого он сам напросился в свое время в разведку. Однако подчиненным мешать не стал. Пускай забавляются — вымещают всю вековую злобу.

Майор прикончил лишь одного зулуса. Да и того почти случайно. Несчастный раненый воин, покрытый кровью с головы до пят, буквально сам прыгнул под копыта его коня. Он вовсе не собирался бить Лоуренса своим сломанным копьем. Наоборот, рухнул наземь, пытаясь едва ли не целиком спрятаться за основательно порубленным щитом из буйволиных шкур. Лоуренс, прежде чем нанести удар, успел даже разглядеть на нем какую-то эмблему. Но она ничего не говорила майору.

Тяжелая кавалерийская сабля, купленная не то в Мадрасе, не то еще где-то на просторах Британской Индии, была идеальным оружием для конной схватки. Не зря такими вооружали почти всех кавалеристов английской армии. Лоуренс, конечно, не был таким уж виртуозом сабельной рубки. Но уж на то, чтобы с одного раза прикончить лежащего прямо перед ним в пыли человека, его вполне хватило.

Искривленный клинок сабли врезался прямо в подставленный затылок, раскраивая зулусу череп. Тот дернулся в агонии раз, другой — и умер.

Собственно, бой — если это избиение можно так назвать — длился не больше нескольких минут. Теперь перед Лоуренсом стояла настоящая дилемма. Продолжать ли разведку. Или же вернуться в Изандлхвану. Конечно, у него теперь был железный повод разворачивать коней. Однако ответственность разведчика говорила — надо пройти по следам зулусов. Те были отчетливо видны на подсыхающей после ливня земле.

— Милиция, — приняв решение, скомандовал Лоуренс, — за мной!

Лорд Челмсворд ужинал. Что ему еще оставалось делать в этой ситуации? Его армия стоит хорошо — по его мнению — укрепленным лагерем на холме Изандлхвана. Он отправил во все стороны разведчиков. Теперь надо ждать. Ждать, с какой стороны подойдут проклятые зулусы.

Правда, лорд не верил в том что чернокожие дьяволы дадут ему открытый бой. Они ведь не настоящие солдаты — и не имеют представления о тактике и стратегии. Скорее всего, зулусы, как и прочие племена, с которыми уже приходилось иметь дело Челмсворду, изберут партизанскую тактику. За ними придется охотиться по всей этой чертовой саванне, вылавливая чуть ли не по одному.

Именно поэтому он разделил армию на три колонны, возглавив центральную. Дождавшись донесений разведки, он двинет свою колонну прямо на Улунди, где засел вождь дикарей. Две оставшиеся колонны прикроют его фланги от возможной атаки мелких групп зулусов. Вроде той, которую они разгромили два дня назад.

Армия вошла в селение зулусов под грохот пушек и стрекотание заранее расставленных пулеметов. В пороховом дыму метались черные фигурки. А доблестные красные мундиры поражали их беспощадными залпами. Вот как это замечательно выглядело через мощные окуляры бинокля. Хорошее начало славной войны, что особенно важно для поднятия боевого духа.

От приятных мыслей и позднего ужина лорда Челмсворда отвлекло появление адъютанта. Молодой лейтенант из хорошей семьи браво отсалютовал генералу.

— Что у вас? — спросил тот, не слишком довольный тем, что его оторвали от трапезы.

— Капитан Хаммерсмит с докладом разведки, — сообщил юноша. — Вы приказывали…

— Я знаю, что я приказывал, — кивнул Челмсворд. — Ведите сюда этого капитана. И велите слугам подать для него еще один прибор.

— Есть, сэр, — браво козырнул молодой человек и вышел из генеральского шатра.

Капитан Хаммерсмит опередил слугу на несколько секунд. Он буквально влетел к генералу. Как и положено кавалеристу, только что вернувшемуся из разведки, капитан был грязен, весел и от него разило конским потом. Есть при воцарившемся в палатке амбре генерал был просто не в состоянии. Однако появлению Хаммерсмита был рад. По усталому лицу бравого вояки сразу видно — он принес отменные новости.

— Докладывайте, — велел Челмсворд, звякнув прибором о край тарелки.

— Сэр, — выпалил Хаммерсмит, — не далее чем два часа назад мой отряд наткнулся на зулусов. Числом около сотни — никак не меньше. Дело было уже в сумерках, а потому точную численность вражеского подразделения доложить не могу. Мы атаковали дикарей, но те, не приняв боя, отступили, оставив лежать на земле не менее десятка убитых и раненых.

— Где именно вы столкнулись с дикарями? — заинтересовался Челмсворд.

— Там отличный ориентир, — растянул губы в улыбке капитан, — водопад размером с дом. Местные называют его Мангени.

Лорд постарался припомнить карты местности. Он не один вечер корпел над ними, планируя свои действия в Зулуленде. И уж позабыть, где находится водопад Мангени, лорд бы точно никогда не смог.

— Отлично, — произнес он. — Присаживайтесь к моему столу и разделите со мной ужин.

Лорд Челмсворд никогда не прибеднялся. Не называл то, что он ел, скромной солдатской трапезой, или как-то в этом духе. Он всегда считал, что офицер, а уж тем более генерал, который полностью сам оплачивает свой стол, не должен отзываться о нем настолько пренебрежительно.

Слуга как раз принес прибор для Хаммерсмита, поставил его перед присевшим за стол капитаном.

Лорд Челмсворд подумал, что с запахом конского пота, исходящим от Хаммерсмита, вполне можно примириться. В конце концов, идет война и надо чем-то жертвовать ради своих людей.

Однако прежде чем продолжить трапезу, Челмсворд велел слуге позвать дежурного адъютанта. В это время ничего не стесняющийся Хаммерсмит уже вовсю уплетал генеральскую еду.

Все тот же молодой человек из хорошей семьи вошел в шатер и отсалютовал генералу.

— Моей колонне готовиться выступить завтра через час после подъема, — сказал Челмсворд. — И передайте офицерам, что мы обнаружили зулусов.

Теперь коней уже не было смысла гнать во весь опор. Отряд майора Лоуренса двигался со скоростью, едва превосходящей скорость пешехода. Всадники натальской милиции покачивались в седлах, кое-кто даже дремал, рассеянно придерживая рукой поводья. Лоуренс не обращал на это внимания. После зоркий всадник из харишей шерифа Али жестоко отчитает нерадивцев, но это будет, когда они вернутся к сборному пункту на холме Изандлхвана. Сейчас же всем не до того — пускай отдыхают люди. Если только с седла никто не свалится. Тогда несчастный станет предметом для всеобщих насмешек — и долго еще ему будут припоминать этот случай.

Отряд Лоуренса глубоко ушел в земли зулусов, идя по отчетливым следам на мокрой земле. Дикари не считали нужным прятаться у себя дома. И теперь это играло на руку разведчикам. Влекомые азартом майора милиционеры не покидали седел больше суток. Солнце спряталось за горизонт — пришел чудовищный холод южноафриканской ночи. Затем оно снова поднялось — щедро одаряя жарой. Теперь клонилось к западу — и земля под копытами коней остывала. А всадники все ехали и ехали по саванне, следуя за хорошо видимой цепочкой следов вражеского отряда.

— Не нравится мне тут все, — подъехал к Лоуренсу всадник в бурнусе харишей. Он говорил с сильным акцентом, так что майор с трудом разбирал слова. — Дурно тут. Надо разведчика вперед послать.

— Разбуди кого-нибудь из тех, кто сейчас дремлет в седле, — согласился с его словами Лоуренс, — и гони вперед. А лучше сразу двоих. Так вернее будет.

— Да, — кивнул хариш. Приучить их к воинской дисциплине было совершенно невозможно.

Он подъехал к ближайшему спящему в седле милиционеру и без предупреждения огрел его плетью, проехавшись через всю спину. Тот громко вскрикнул, разбудив других дремлющих и подняв легкий переполох в отряде. Лоуренс улыбнулся, предчувствуя грядущую бурю. И та не замедлила обрушиться на голову несчастного.

— А если бы это был сабля?! — приглушенным голосом сипло кричал хариш. — Две твоя половинка уже валяться на земле! Любой самый глупый зулус проткнет копьем тебя, когда ты спишь! Ехать вперед на разведку! — Хариш ткнул милиционера плетью под ребра. — Ты! — Он указал на еще одного всадника. — И ты! — Плеть сместилась, указывая на третьего. — Ехать — тоже! Быстро скакать — и быстро говорить, что впереди!

Выбранные разведчиками тут же пришпорили коней, стремясь поскорее убраться подальше от гнева разъяренного хариша. Остальные теперь и думать забыли о том, чтобы прикрыть глаза хотя бы на минуту.

Разведчики вернулись через четверть часа — как и положено. Точнее, вернулся только один из них. Он мчался, то и дело вонзая шпоры в бока своей взмыленной лошади. А это могло означать только одно. Враг найден!

Лоуренс оставил отряд на попечение хариша, а сам поскакал навстречу разведчику. Тот начал кричать еще до того, как они встретились. Половины слов — не разобрать. Но общий смысл и так понятен.

— Большой иканда, — выкрикивал милиционер. — Много зулу! Наших пальцев не хватит пересчитать! Готовятся выступать!

— А остальные где? — спросил у него Лоуренс, подъехав вплотную.

Разведчик сглотнул.

— Следить остались. Меня назад послали — сообщить.

— Далеко отсюда этот иканда?

— Пять минут галопом. Мы зашли с той стороны, где его не охраняет никто. Он внизу — далеко его ехать до самого иканда. Но с холма — как на ладони.

— Конь твой обратно галоп выдержит?

— Он двужильный у меня, — не без гордости произнес милиционер. — Выдержит.

Лоуренс обернулся к подъехавшим всадникам.

— Галопом — марш! — скомандовал он. — За мной!

И пустил коня вперед. Прискакавший разведчик быстро нагнал его — и повел в нужном направлении.

Офицеры 1-го и 2-го батальона 24-го Пехотного полка ее величества праздновали встречу уже не первый вечер. Встречи этой не должно было состояться, если бы все шло согласно уставу британской армии. А он гласил, что пока один батальон полка сражается за границей — другой находится в Англии в месте постоянной дислокации и проводит тренировки. По возвращении потрепанного батальона его место на фронте занимает отдохнувший и пополнивший личный состав.

Однако сейчас положение в Африке требовало присутствия как можно большего количества войск. А потому из Питермарицбурга 24-й полк выступил в полном составе. И это только радовало многих его офицеров. Все-таки сражаться рядом с товарищами по полку намного лучше, чем с кем бы то ни было другим.

А уж пить с ними — так и вовсе одно удовольствие!

И офицеры пили. Не всегда умеренно. Ведь война эта была какой-то ненастоящей, что ли. Взяли всего одно жалкое селение дикарей, расстреляв их из пушек и пулеметов. Разве это война? Нет, насмешка какая— то. Офицерам хотелось настоящего дела. Но раз дела нет — почему бы и не выпить с боевыми товарищами по полку. Не забыть и артиллеристов. Тоже ведь ребята неплохие.

Поднимали неизменные тосты за Чиллинвалаху. И старшие офицеры неизменно добавляли: «Чтобы этого никогда не повторилось». Хотя, конечно, никто из них не был там — в Индии. Не шел в безумную штыковую атаку на сикхскую батарею среди огня и дыма. Не падали рядом с ними боевые товарищи, сраженные картечными залпами в упор. Не дрался никто из них саблей против голых фанатиков, защищавших батарею. Тех самых, кого так плохо брала проверенная веками, остро отточенная холодная сталь.

Но повторения Чиллинвалахи, где 24-й Пехотный потерял пятьсот солдат и офицеров, конечно же, не хотел никто.

Адъютант генерала Челмсворда ворвался в просторный шатер, что служил офицерам полка собранием, будто настоящий вихрь. Он так и лучился. А это означало хорошие новости. Хорошей же новостью для всех тут, на холме Изандлхвана, могло быть только одно. Найден враг. Скоро предстоит настоящее дело!

— Господа офицеры, — выпалил сияющий, словно новенький пенни, адъютант, — не далее как пять минут назад к командующему прибыл капитан Хаммерсмит. Он доложил результаты разведки. Сразу после этого лорд Челмсворд приказал выступать второму батальону завтра через час после подъема. И велел лично мне передать вам — зулусы найдены!

И тут же зашумело все офицерское собрание. Адъютанта усадили за стол. Налили ему полный бокал вина — заслужил столь хорошей новостью. Стали расспрашивать о настроении лорда и не слышал ли сам адъютант чего-нибудь из доклада капитана Хаммерсмита.

— Помилуйте, господа, — разводил руками юноша из хорошей семьи, — но я совершенно не обучен шпионскому делу. Вот будь на моем месте майор Лоуренс — другое дело.

— Уж Лоуренс сообщил бы нам все, — криво усмехнулся полковник Дарнфорд. — До последнего слова. Этот прохвост всегда знает все наперед. Не удивлюсь, если он сейчас встречается со своими чернокожими шпионами в самом Улунди.

Дарнфорд был мрачен после выволочки, которую ему устроил лорд Челмсворд за самовольное прибытие в лагерь. После нее, однако, он назначил однорукого полковника командовать натальской милицией и Ньюкасльскими конными стрелками. Вот только большинство его подчиненных сейчас находились в разведке. И делать полковнику было по сути нечего.

К тому же, как можно было понять из слов молодого адъютанта, кавалерию с собой брать лорд Челмсворд не собирался. Выходит, порывистому, хотя уже и не молодому, Дарнфорду придется сидеть в лагере. Как он должен был сидеть в Роркс-Дрифт.

Майор Лоуренс распластался на земле, даже не думая о том, насколько сильно она пачкает его мундир. Сейчас ему на это было ровным счетом наплевать. Все его внимание приковывала к себе громадная армия чернокожих дьяволов, что находилась внизу. Буквально под ним. В окулярах его бинокля разворачивалась картина, достойная дантова ада. Тысячи зулусов строились ровными рядами и шагали к выходу из иканда — военного крааля. Наверное, самого близкого к холму Изандлхвана.

Лоуренс нашел врага. Нашел всю армию Кечвайо. Тот готовился нанести удар по британцам. В этом и сомневаться не приходится. Зачем же еще нужно собирать в одном месте столько воинов.

Он вновь и вновь глядел на удивительно стройные для дикарской армии ряды полков-амабуто. Воины было вооружены длинными копьями и громадными щитами из буйволиной кожи, закрывающими все тело. Полк за полком покидали иканда и быстрым маршем двигались в сторону холма Изандлхвана.

— Ехать надо! — дернул майора за рукав хариш. — Скоро они отрезать нам назад дорогу!

— Верно, — согласился с ним Лоуренс, с большим трудом отвлекаясь от жуткого зрелища. — Возвращаемся в лагерь.

А он теперь казался ему таким неблизким. Быть может, не стоило уводить разведку так далеко?

Генерал Челмсворд поздно вечером вызвал в свой шатер двух офицером. Полковника Дарнфорда и майора Генри Пуллейна. Оба теперь стояли перед ним, а лорд переводил взгляд с одного на другого. Ночь давно уже вступила в свои права — и было довольно холодно. Шерстяные мундиры не особенно хорошо защищали от холода. Поэтому Челмсворд накинул на плечи шерстяной плед. Дарнфорду и Пуллейну оставалось только позавидовать ему.

Мелкие насекомые бились о стекло масляной лампы, пытаясь добраться до огня. И это был самый громкий звук в палатке лорда Челмсворда. Военный лагерь притих на ночь. Солдаты и офицеры предпочли отдохнуть подольше перед завтрашним выступлением.

Лорд Челмсворд мерил взглядом обоих офицеров. Даже когда он вызывал их к себе, то еще не знал точно, кого именно оставит старшим в лагере. Ведь доводов за и против каждого офицера было примерно поровну. И, что самое неприятное, резоны эти вполне уравновешивали друг друга.

Однако склонялся лорд все же к кандидатуре Пуллейна. Пускай майор и не имел еще реального боевого опыта, зато показал себя отличным администратором. А что еще нужно, если он остается руководить лагерем? Для подобной работы полковник Дарнфорд был слишком порывист. Несмотря на возраст.

— Итак, господа, — произнес Челмсворд, — догадываюсь, вы уже поняли, для чет я пригласил вас к себе накануне большого наступления. Именно вам, господа, я поручаю свои тылы. Лагерь моей армии. И дорогу в Наталь Помните, что за вашими спинами лишь горстка солдат в Роркс-Дрифт. Зулусы ни за что не должны миновать Изандлхваны.

— Мы этого не допустим, — решительно произнес Дарнфорд, только укрепляя решимость генерала. Нет. Однорукий полковник совсем не годится для руководства таким хозяйством, как большой военный лагерь.

— Вот именно, — кивнул Челмсворд. — Мы, — он выделил это слово, — этого не допустим. Поэтому утром я покину лагерь со вторым батальоном и всей артиллерией. В лагере останется первый батальон и вспомогательные войска. Для обороны я также оставлю здесь все пулеметы.

— Разрешите, сэр, — решительно заявил Дарнфорд, и, дождавшись кивка лорда, продолжил: — Но не разумнее ли вам будет взять с собой именно пулеметы? Они намного легче в транспортировке и их можно быстрее развернуть против врага. В то время как орудия — оставить для обороны лагеря.

— Позвольте мне, полковник, — теперь генерал тоном выделил звание Дарнфорда, — самому решать, что разумно, а что — нет. Я принял решение забрать с собой пушки. Пулеметы останутся в лагере. Этот вопрос обсуждению не подлежит. Равно как и мое решение, относительно того, кто будет главным в лагере. Кто будет нести за него ответственность.

— Я думаю, что могу поздравить вас, майор, — неожиданно усмехнулся Дарнфорд, повернувшись к Пуллейну и протягивая тому руку.

Майор бросил на Челмсворда непонимающий взгляд, но никак реагировать на выходку Дарнфорда не стал. Теперь генерал понял, что сделал полностью правильный выбор, поставив именно на Пуллейна.

— Полковник прав, — ледяным тоном произнес лорд Челмсворд. — Я своим решением временно произвожу вас в полковники и назначаю руководить лагерным хозяйством до моего возвращения. Вы можете смело пожать руку полковнику Дарнфорду. Я вижу, он отнюдь не против этого назначения.

— Именно так, — убирая руку, кивнул генералу Дарнфорд.

Временно произведенный в полковники Генри Пуллейн так и стоял еще пару секунд, будто громом пораженный.

Как проклятые чернокожие дьяволы заметили их, Лоуренс не догадывался. Они почти сразу убрались от громадного военного крааля. Пустили лошадей на первых порах галопом. И только через час перешли на размеренную рысь, чтобы не загнать бедных животных. Казалось, их никто не видел — и никто не заметил. Но не тут-то было!

Первыми зулусов углядел, конечно, самый глазастый в отряде. Тот же, что увидел их в первый раз. Вот только теперь фигурок было куда больше. И они медленно, но верно приближались сзади. Лоуренс не стал проверять этого, поверив словам молодого милиционера. Сейчас нельзя было терять ни секунды.

Но, несмотря на это — их все равно догоняли.

— Да что же это за дьяволы? — бурчал себе под нос хариш. — Почему не отстают от коней? Почему не устают?

На эти вопросы у Лоуренса не было ответов. Ему, как и всему отряду, оставалось только пришпорить коней. Да и то не сильно. Некоторые уже начинали спотыкаться от усталости. А надежд на привал не было ни малейших.

Рано утром — стоило только над лагерем горнам протрубить подъем — весь холм Изандлхвана превратился в настоящий муравейник. Сотни солдат в красных мундирах покидали палатки и строились в ротные коробки. Кричали, как и положено, надрывая глотки, сержанты. С важным видом прохаживались офицеры, изображая, будто именно они руководят во всем этом бардаке. Лорд Челмсворд нервно постукивал стеком по голенищу сапога, наблюдая за тем, как многочисленные слуги собирают его шатер и укладывают личные вещи в отдельную повозку.

И лишь два человека во всем лагере, казалось, всерьез воспринимали опасность, что исходила от врага. Это были полковник Дарнфорд и майор Пикеринг. Последнему предстояло вскоре покинуть лагерь, вместе с пушками. А пока они с Дарнфордом прохаживались мимо упакованных в ящики пулеметов. Следом за ними шагали сержанты — командиры пулеметных батарей.

— У нас тут четыре виккерса, — докладывал полковнику Пикеринг. Пуллейн не снизошел до пулеметов. — И еще пара максимов. Они, конечно, неплохие пулеметы, но есть у них один весьма существенный недостаток. Им нужна вода для охлаждения. Я предлагал оставить их в Роркс-Дрифт — там-то воды хоть залейся. Но мне отказали в этом.

— Разумность нашего командования просто зашкаливает, — буркнул больше себе в роскошные бакенбарды Дарнфорд. — Того и гляди все на воздух взлетим, когда зашкалит совсем.

От этих его слов сержантам захотелось оказаться куда подальше. Честному вояке незачем слушать, как офицеры командование поносят. Быть может, они и правы, но это уже совсем не сержантского ума дело.

— На самом деле, против орд дикарей, — решил несколько успокоить полковника Пикеринг, — пулеметы могут подействовать даже лучше орудий. Посудите сами, скольких разом может отправить на тот свет ядро или даже шрапнельный снаряд? На самом деле не больше десятка. В то время как хорошая очередь из пулемета прикончит полсотни в считанные секунды.

— Я не ретроград, майор, — усмехнулся Дарнфорд, — и отлично знаю преимущества пулеметов в войне с дикарями. Но меня откровенно пугает пренебрежение Пуллейна. Наш временный полковник, как видите, не снизошел даже до инспекции пулеметов. Приходится все делать мне. Лагерь оборонять будет трудно, а Пуллейн считает, что самого его положения на холме вполне хватит. Он отказывается посылать солдат на земляные работы. И пулеметы, когда я ему про них напомнил, вообще, отказался расчехлять, не говоря уже о том, чтобы устанавливать их по периметру лагеря. Он попросту не ожидает нападения дикарей. Не имел с ними дело. И не знает, что чернокожие дьяволы имеют дурную привычку появляться именно там, где их вовсе не ждут.

— Надеюсь, что все же наша разведка была права, — пожал плечами майор Пикеринг, — и мы разобьем армию зулусов.

— Не уверен, что для этого хватит одного батальона. Даже с шестью пушками.

С этим, к сожалению, майор был вынужден согласиться. Лорд Челмсворд и временно произведенный в полковники Генри Пуллейн слишком недооценивали врага. Даже немного пожив тут — на юге Африки, — Пикеринг понял, что зулусы вовсе не обыкновенные дикари. Будь они таковыми — с ними давно бы покончили. Но нет. Страна Кечвайо представляла собой не только помеху на пути к бурским республикам. Она обладала вполне серьезной военной силой, способной противостоять наравне даже прославленной британской армии.

Первое же столкновение с чернокожими дьяволами оказалось просто шокирующим для Лоуренса. Он, конечно, не ожидал такого легкого успеха, как в первой схватке. Но и того ужаса, что произошел, — тоже.

Зулусы медленно, но верно нагоняли его отряд. И Лоуренс решил принять бой. В конце концов, не так и много было этих странных дикарей. Атака же со стороны убегающего отряда должна была оказаться для зулусов полной неожиданностью. А подобные вещи часто решают исход даже больших сражений. Не говоря уж о мелких стычках, вроде предстоящей.

— Подпускаем их поближе, — велел Лоуренс передать по цепочке, — и атакуем. Быстро и безжалостно!

Эта команда несколько подняла боевой дух его всадников. Те уже устали постоянно убегать от врага. Пора уже проучить дерзких дикарей!

Всадники придержали коней, давая тем отдохнуть перед рывком. Зулусы не преминули воспользоваться этой возможностью. Казалось, они еще немного наддали — и теперь бежали почти наравне с уставшими лошадьми.

— По моей команде, — снова передал по цепочке Лоуренс, даже не оборачиваясь на бегущих за ними зулусов. — В атаку!

Он развернул коня. Выхватил саблю и бросил своего скакуна на врага. А следом за ним — и остальные.

Вот только в этот раз на лицах зулусов не было ни страха, ни даже удивления. Они как будто ожидали подобного фортеля от преследуемых врагов. Быстро затормозили, сбивая босые пятки о затвердевшую уже землю. Вскинули щиты. Ощетинились длинными копьями.

Но это уже не могло остановить атаку милиционеров.

Они налетели на сбившихся плотной группкой зулусов. Ударили в сабли. И почти тут же были вынуждены отступить, разбившись подобно волне о каменный утес. Клинки беспомощно бились о прочные щиты из буйволиной кожи. Зулусы приседали за ними — и били почти вслепую своими длинными копьями. В общем, потерь с обеих сторон не было. Лишь на боках некоторых лошадей красовались длинные красные порезы. Да и те не особенно глубокие.

Отъехав на пару шагов, натальские милиционеры пустили в дело винтовки. Сам Лоуренс сменил саблю на револьвер. Вот тут-то и началось самое удивительное. Пораженные в руки, ноги, даже в грудь, зулусы продолжали стоять твердо, как стена. Ни один не покачнулся, не попытался опереться на товарища. А из ран на землю почти не текла кровь.

— Проклятье! — выкрикнул хариш. — Это не люди! Это — черные дьяволы! Их родила эта земля и натравила на нас!

Кажется, большая часть отряда была с ним вполне согласна.

Однако зулусы не собирались стоять, сбившись в плотную группку, вечно. Теперь уже они сами бросились на врага, воспользовавшись его замешательством.

Милиционеры открыли по ним просто ураганный огонь. Но пули не брали чернокожих дьяволов. Те без страха бросались под клинки сабель, умело закрываясь своими здоровенными щитами. Били длинными копьями, целя уже не в лошадей, а в людей.

И те валились на землю один за другим.

Остальные же работали саблями с удвоенной силой. Тяжелые клинки кромсали буйволиную кожу щитов. Всадники легко маневрировали, уводя коней из-под ударов копий. Старались приложить неосторожного зулуса тяжелым ботинком по голове. Но все — тщетно. Ничто не помогало в схватке с этими воистину бессмертными войнами.

Сколько не поражали врага остро отточенные клинки сабель, тот продолжал сражаться, не обращая внимания на раны. И лишь когда харишу удалось лихим ударом раскроить голову зулусу — первый из врагов оказался повержен. Он повалился на землю, будто марионетка с обрезанными нитями. Не издал ни звука. Не было ни секунды агонии.

— Бей их головы! — как оглашенный заорал тогда хариш.

Он толкнул коня пятками. Налетел на другого зулуса. Скакун толкнул чернокожего грудью. Тот на секунду потерял равновесие. Этой секунды вполне хватило харишу. Ударом сплеча он легко разрубил его голову пополам, будто арбуз.

И снова — ни единого звука. Ни секунды агонии.

Лоуренс сам атаковал ближайшего зулуса. Но тот ловко закрывался щитом. Бил в ответ копьем. И весьма ловко. Дважды на крупе Лоуренсова коня появлялись глубокие порезы от широкого листовидного наконечника. Только чудом майор сумел уберечь ноги.

Он левой рукой неуклюже выхватил револьвер — и дважды выстрелил в дикаря. Больше пуль в барабане просто не было. Ему повезло. Обе пули попали в голову зулуса. Он дернулся — и рухнул под ноги товарищам.

Вскоре бой разбился на отдельные схватки. По двое, по трое всадников наскакивали на зулусов с разных сторон, пытаясь добраться до него. И рано или поздно у них это получалось.

Все зулусы лежали на пропитанной кровью земле. А по их трупам с наслаждением топтались победители. Даже Лоуренс не удержался от подобного варварства. Хотя думал, что уж ему-то, как человеку цивилизованному, оно полностью чуждо.

Когда его люди отвели душу, майор приказал двигаться дальше. Как бы ни устали люди и лошади, а отдых им пока еще не скоро светит. Разве что тем, кто остался лежать поверх трупов чернокожих дьяволов.

Когда примерно половина войск покинула лагерь в Изандлхване — там воцарилась непривычная тишина. И стало как-то удивительно пусто. Ведь с лордом Челмсвордом ушла большая часть громадного обоза армии. Фуры и фургоны. Десятки волов и лошадей. Все орудия, весь порох и все снаряды к ним. Все это покинуло лагерь вместе со 2-м батальоном 24-го Пехотного полка.

Оставшиеся солдаты казались какими-то неприкаянными на фоне громадного, но полупустого лагеря. Их надо было срочно чем-то занять. Пуллейн отлично понимал это. Ведь нет ничего опаснее, чем солдат, который не знает, что ему делать. Осталось только решить, чем именно занять солдат.

К Пуллейну подошел полковник Дарнфорд. Этот раздражающий тип все время крутился поблизости. Ему явно не давал покоя тот факт, что не его лорд Челмсворд назначил командовать лагерем в свое отсутствие.

— Полковник, — с предельной вежливостью первым поприветствовал его Пуллейн, как и положено по уставу.

— Я все-таки настаиваю, что солдат надо послать на земляные работы, — принялся нудить Дарнфорд. — К тому же стоило бы расчехлить пулеметы и выставить их по периметру лагеря.

— Не считаю это разумным, — при этих словах Пуллейна Дарнфорд криво усмехнулся, но майор, временно произведенный в полковники, предпочел никак на это не реагировать. — Нам не от кого тут защищаться. Генерал Челмсворд увел войска сражаться с армией Кечвайо. Кто же может угрожать нам? Или вы склонны не доверять докладам нашей разведки?

— Мы — на территории врага, — ответил Дарнфорд, — и всегда лучше быть излишне готовым к нападению. Даже если его не будет. К тому же солдат надо чем-то занять. Земляные работы ничуть не хуже других дел.

— Я не стану лишний раз утомлять моих солдат, — отрезал Пуллейн. — Но занять их и в самом деле стоит. Проведем совместные учения вне лагеря. Посмотрим, как будут взаимодействовать моя пехота и ваша вспомогательная кавалерия.

Он так выделил тоном слово «вспомогательная», что Дарнфорду стоило немалых усилий просто не рассмеяться в голос. Как бы то ни было, а совсем уж портить отношения с Пуллейном он не хотел. Да и идея с небольшими маневрами была ему очень даже по душе.

Вечером того же дня Дарнфорд вызвал к себе командиров кавалерии. Он никогда не называл ее вспомогательными частями или как-то так. Отлично понимал, что даже в современной войне роль конницы сводится не к одной только разведке. Как бы на этом не настаивали особенно прогрессивно настроенные генералы. А уж война в Африке и вовсе требовала большого количества хорошо подготовленных кавалерийских частей. Желательно набранных из лояльного местного населения, конечно, под командованием офицеров белой расы. Однако убедить в этом лорда Челмсворда Дарнфорду так и не удалось.

Перед ним стояли три человека. Двое в черных мундирах Ньюкасльских конных стрелков и один в столь же мрачного цвета бурнусе. Первыми двумя были лейтенанты Робертс и Роу — командующие эскадронами конных стрелков, оставленных в распоряжении Дарнфорда. Третьим же — шериф Али, близкий друг ушедшего в разведку майора Лоуренса. Собственно, он сейчас исполнял обязанности командира Натальской милиции.

— Завтра, — сказал им Дарнфорд, — временный полковник Пуллейн решил пронести учения. Для лучшей координации наших действий во время сражения. Конечно, он не верит в саму возможность нападения зулусов, но я надеюсь, что вы, господа, не столь самоуверенны.

Офицеры и араб в черном бурнусе промолчали. Собственно, Дарнфорду и не требовался их ответ.

— Я хочу, чтобы мы показали себя в наилучшем виде, — продолжал он. — А потому собираюсь сегодня обсудить с вами план действий во время завтрашних учений.

— Быть может, — прочистив горло, произнес лейтенант Роберте, — стоило бы поставить в известность о наших планах мистера Пуллейна?

— Риторический вопрос, — усмехнулся в бакенбарды Дарнфорд. — Раз мистер Пуллейн до сих пор не вызвал меня для обсуждения завтрашних учений, то, думаю, не стоит его тревожить лишний раз. Справимся как-нибудь своими силами. А завтра поставим мистера Пуллейна перед фактом. Присаживайтесь, господа.

Дарнфорд радушно указал гостям на стулья, стоящие перед столиком, застеленным картой окрестностей Изандлхваны.

— Я намерен разделить кавалерию на два отряда. Командование первым оставлю за собой. Вторым же будет командовать мистер Али. Соответственно, в состав первого отряда пойдут Ньюкасльскне конные стрелки, а второго — Натальская милиция. Мы обойдем построение мистера Пуллейна с флангов и углубимся в холмы. Для производства разведки и поиска возможного врага. В случае его обнаружения — немедленно играть сигнал тревоги и возвращаться к батальону Пуллейна.

— Мистер Дарнфорд, — протянул весьма удивленный этой короткой, но весьма экспрессивной речью полковника Роберте, — вы говорите так, будто зулусы непременно нападут на нас завтра. Прямо во время учений.

— Я не исключаю этого, мистер Роберте, — мрачно ответил Дарнфорд. — Вы — новичок в Африке, как и Пуллейн. А я, извольте видеть, потерял левую руку в схватке с этими черными дьяволами. И вот что я вам скажу, мистер Роберте, скорее повторю то, что не раз говорил лорду Челмсворду. Зулусы — куда умнее, чем может показаться, исходя из их внешнего вида. Они очень любят появляться там, где их никто не ждет. И, думаю, вы понимаете, где сейчас такое место.

— Такое место сейчас это, скорее, Роркс-Дрифт, — заметил лейтенант Роу, — а не Изандлхвана.

— У Кечвайо достаточно воинов, чтобы атаковать превосходящими силами сразу в обоих местах, — сказал на это полковник Дарнфорд.

Совещание не заняло много времени. Полковник не хотел утомлять своих офицеров перед завтрашними учениями. И только шерифа Али задержал, после того, как отпустил лейтенантов.

— Майор Лоуренс, как я понял, еще не вернулся из разведки.

— Нет, — ответил хариш. Понятия воинской дисциплины у него было свои и на британские он не соглашался ни под каким видом. Как, собственно, и остальные арабы. Однако за отличную подготовку Натальской милиции им прощалось многое.

— По плану крайний срок вышел еще вчера вечером. Я говорил об этом Пуллейну и Челмсворду, но они не прислушались. Завтра вы со своим отрядом пройдете по следам Лоуренса так далеко, как получится. Постарайтесь найти его.

— Если Лоуренс жив, мы его найдем.

— Отлично, мистер Али, а теперь вы свободны. Можете идти к своим людям.

Шериф Али молча вышел из палатки полковника.

Глава 2

Спокойствие опустилось на Роркс-Дрифт, как только колонны британских войск скрылись за горизонтом. Теперь всего-то дел осталось, что навести более прочную переправу по приказу лорда Челмсворда. Этим и занимался лейтенант Чард. Однако, надо сказать, он не спешил.

Солдаты работали медленно и с большими перерывами. В основном вечерами, чтобы не сильно страдать на африканском солнце. Хотя вроде бы и не должны. Ведь работы шли у реки, а часто и по пояс в воде. Буйволиная сильно разлилась после нескольких дней проливных дождей. И Чард на это время вообще велел свернуть все работы.

Такое отношение показалось мне странным, Я впервые видел офицера, который бы так заботился о своих солдатах. На третий день я решился-таки подойти к Чарду, наблюдающему за работой по наведению моста, и поговорить с ним начистоту.

— Этот мост здесь никому не нужен, — отмахнулся лейтенант. — Наш доблестный лорд увел почти всю армию в Зулуленд. Теперь только наша маленькая застава прикрывает Наталь от врага. И не собираюсь своими руками строить зулусам удобную дорогу.

— Значит, вы всерьез восприняли слова полковника Дарнфорда? — поинтересовался я. — Но ведь ваши действия — почти открытое неповиновение приказу командующего.

— Вот сразу видно, что вы у себя служили в тайной полиции, — усмехнулся Чард. — Тут же у вас бунт всплыл. У меня недостаточно людей для нормального проведения работ, — отчеканил он, — и к тому же погодные условия не способствуют работе. Да и сроков точных мне генерал не поставил. Поэтому я провожу работы, исходя из своего разумения.

Мне сразу стало понятно, что он выдал мне заготовленный для командования ответ. Оставалось только мысленно аплодировать предусмотрительности лейтенанта.

— А где наш третий товарищ? — перевел я беседу в другое русло. Очень уж не нравилось мне упоминание о моей службе в жандармерии. Быть может, Чард просто неуклюже пошутил, но я решил все-таки подстраховаться.

— На охоту уехал, как обычно, — пожал плечами Чард. — У него-то дел нет вообще никаких. За солдатами приглядывают сержанты или санитары из госпиталя. Вот он и носится по окрестностям с этим старым буром. Сегодня тот сообщил Бромхэду, что видел следы леопарда. Вот наш товарищ, как вы изволили его назвать, с самого утра и ускакал.

Я только покачал головой. С тех пор, как мы остались торчать в Роркс-Дрифт, лейтенант Бромхэд манкировал своими обязанностями командира роты. Действительно, все дела он переложил на сержантов, а сам либо торчал сутками в своей комнате, либо ездил охотиться с Давидом Поттером.

Пожилой бур-охотник появился на заставе в конце того же дня, что ее покинули британские солдаты. Он пришел пешком из Зулуленда — и был покрыт пылью и грязью с головы до ног.

— Смотрю я, — произнес он по-английски с сильным акцентом, — вы пошли воевать с Кечвайо. — Он по-хозяйски прошелся по ферме. Прислонил к стене длинное, допотопно выглядящее ружье с кремневым замком. — Это вы сделали зря, скажу я вам. Кечвайо всерьез настроился перебить всех, кто войдет в его земли. Он собирает всех своих вассалов. Я тут охотился неподалеку — и едва ноги унес от этих чернокожих дьяволов! Они гнались за мной три дня и три ночи, выкрикивая в спину: «Прикончить! Всех белых прикончить!» Ну, или что-то похожее, во всяком случае. Я не слишком хорошо знаю их язык. Да и прислушиваться особенно не было желания, сами понимаете.

— Быть может, вы представитесь? — поинтересовался у него лейтенант Чард, вместе со мной встретивший бура. — А то мы не имеем чести быть знакомыми с вами, мистер.

— Поттер, — коснулся края широкополой шляпы бур. — Давид Поттер по прозванию Три ружья.

Собственно, пожилой бур вполне оправдывал свое прозвище. Одно ружье его — самое длинное — было прислонено к стене дома, ставшего казармой для солдат. Два других висели за спиной крест-накрест. Это были охотничьи ружья разного калибра.

— Вы, верно, немало наслышаны о Давиде Поттере Три ружья.

Бур слегка подбоченился, словно готовясь услышать восторги в свой адрес. Однако его ждало разочарование. Ни я, ни Чард ни разу не слышали о нем.

— Мы оба, можно сказать, новички в Африке, — пожал плечами лейтенант, — и еще не слишком хорошо знаем местных знаменитостей. Но будем рады знакомству с вами.

С тех пор Давид Поттер поселился в Роркс-Дрифт. Он был неплохо знаком со шведским пастором Отто Уиттом, который, собственно, и основал когда-то миссию на границе с Зулулендом. Поттер был весьма невысокого мнения о пасторе. Тот в свою очередь платил ему той же монетой, частенько скатываясь в пространные нравоучения, стоило ему только обменяться парой реплик с буром.

На третий день Отто Уитт взял свою коляску, посалил на нее дочь и заявил, что покидает Роркс-Дрифт.

— Куда вы собрались? — тут же поинтересовался у него Чард.

— К вождю Кечвайо, — с гордостью ответил Уитт. — Я собираюсь донести до него слово Господа — и буду неустанно молиться о том, чтобы оно умиротворило его.

— Оставьте здесь дочь хотя бы, — предложил Чард. — Опасно везти столь юную особу в логово чернокожих.

— Уж лучше чернокожие, — отрезал Уитт, — чем красные мундиры. Когда меня здесь не будет, я не дам за сохранность ее девичьей чести и ломаного гроша. Лишь мой авторитет, как служителя Господа, удерживает вас от мыслей о насилии над нею.

При этих словах его весьма милая дочь вся зарделась и поспешила прикрыть лицо полой шляпы, Наверное, весь Роркс-Дрифт знал, что она неровно дышит к красавчику лейтенанту Бромхэду. А тот в ответ оказывает ей весьма недвусмысленные знаки внимания. Хотя, быть может, именно из-за этого пастор и решился на свою безумную поездку.

— Отец Уитт, — попытался урезонить его в своей обычной грубоватой манере Поттер, — да ведь сожрут вас дикари. Ладно, еще тобой подавятся. Но дочку твою жалко ведь.

Лицо пастора покраснело. Показалось, его сейчас кондратий хватит. Но нет. Это был самый настоящий праведный гнев.

— Да как ты смеешь, грязный язычник! — возопил Уитт. — Ты когда последний раз в церкви был?! Когда исповедовался — и позабыл уже, наверное! А туда же — смеешь советовать мне, покорному слуге Господа нашего!

Не сказав больше ни слова, даже не попрощавшись, пастор ловко запрыгнул на козлы своей коляски и щелкнул лошадей вожжами по крупам.

С тех нор на заставе стало совсем тихо и спокойно.

Дни текли за днями. Бромхэд и Поттер пропадали в саванне, охотясь временами сутки напролет. Чард скрипел зубами, но ничего поделать с этим не мог. Лишь попросил меня приглядывать за ротой Б в отсутствие командира. Собственно, обязанности Бромхэда с тех пор легли на мои плечи.

С другой стороны, хоть было чем заняться. Надо сказать, я жутко страдал от скуки.

— Неплохую синекуру подобрали для нашего товарища, — усмехнулся как всегда не слишком весело Чард. — Ему-то ведь было всего-навсего надо отслужить пару месяцев командиром, желательно там, где идет война. Лучшего места сейчас, чем Африка, для этого не найти. Воюем с туземцами, вооруженными копьями и щитами. Опасности для офицера нет почти никакой. По крайней мере, так это видится из Лондона. А когда тут станет по-настоящему жарко, наш приятель уже будет сидеть на тепленьком местечке в штабе. Где-то далеко от Африки.

— Смотрю, вы почти ненавидите его за это, — пожал плечами я.

— Не то чтобы сильно, — равнодушно ответил Чард. — У меня-то нет влиятельных родственников. И за моими плечами не маячат фигуры предков, уходящие в века. Мне все приходилось своим умом и горбом постигать. И дальше придется. А с другой стороны, никому бы не пожелал быть сыном графа Балаклавского.

— Графа Балаклавского? — не понял я. — Что вы имеете в виду?

— Папашу нашего товарища — отставного генерала Бромхэда, Тот в юности успел повоевать с вашей родиной в Крымии. Отличился в битве при Балаклаве. И на старости лет не было ни одного званого обеда или вечера с гостями, чтобы он не брался пересказывать ее. За это его и прозвали графом Балаклавским. Да и гости, как говорят, у него собирались все больше ветераны той войны. Все разговоры — только о ней. Наверное, его в детстве тошнило от красных мундиров.

— Посмотрим еще, какая из нашего поста выйдет синекура, — усмехнулся я, поняв, что подсознательно перенял привычку Чарда к невеселым ухмылкам.

Наблюдать и дальше за неторопливой работой солдат, наводящих понтон, мне надоело. Я решил прогуляться по заставе. Хоть какое-то, пускай и весьма сомнительное, развлечение. Я давно уже знал все закоулки в ней. Но раз делать все равно нечего, то почему бы просто не размять ноги.

Результат этой прогулки меня отнюдь не порадовал Я уже не раз встречал своего знакомца сержанта Торлоу в компании рядового Хитча, который обладал явными мелкоуголовными наклонностями. Поначалу считал, что тот просто прикрывается здоровым недалеким Питом. Использует его как стену между собой и остальными солдатами, которые не слишком любили этого парня. Хотя вряд ли биографии остальных солдат были такими уж кристально чистыми. Собственно, все армии мира набираются далеко не из лучших сынов отчизны зачастую. Исключением могут быть разве что гвардейские полки.

Однако в тот день я стал свидетелем отвратительной сцены. Отвратительна она была даже в рамках армейского быта в Африке. Хитч прижал к стене казармы молодого солдата и что-то нашептывал ему на ухо. Тот краснел и злился, но ничего не решался сделать. За спиной Хитча маячила здоровенная фигура Торлоу.

Не особенно скрываясь, я подошел к ним. Все трое не слишком много глядели по сторонам, а потому я смог подойти к ним незамеченным почти вплотную.

Остановившись в двух шагах, я громко откашлялся, привлекая к себе внимание. Молодой солдат обернулся ко мне с настоящей мольбой в глазах. Я вспомнил его имя — Джон Томас. Слыл он настоящим недотепой — сержант часто называл его образцом худшего солдата во всей британской армии. И вот теперь он, похоже, попал в серьезный переплет.

— Сэр, — первым опомнился, конечно же, Хитч, — у нас тут небольшой разговор с рядовым Томасом. Так, солдатские дела. Ничего такого, что может заинтересовать офицера.

— Уж насчет этого можете не беспокоиться, Хитч, — произнес я в ответ. — Позвольте мне самому решать, что меня побеспокоит, а что — нет.

— Конечно, сэр, конечно, — рассыпался в любезности тот, но в глазах его читалась откровенная ненависть ко мне. — Я не смел указывать вам.

— Очень на это надеюсь, Хитч. А теперь отпустите рядового Томаса. Я вижу, что ваша компания ему наскучила.

И тут Хитча прорвало. Вся мерзость этого человека полезла наружу.

— Вы считаете себя настоящим офицером, — прошипел он. Лицо его заметно изменилось, став почти черным. Теперь на нем не разглядеть даже щетину. — Так ведь это не так. На вас черный мундир. Вам никем не поручили командовать. Шляетесь тут — корчите из себя офицера. Да по вам никто и не заплачет, если вы помрете! И расследовать смерть черного мундира вряд ли будут. Так что шли бы вы отсюда подобру-поздорову. А то я могу попросить моего приятеля Пита поговорить с вами… — Он сделал многозначительную паузу и прибавил издевательским тоном: — Сэр.

— Я смотрю, вы быстро перестали быть солдатом, Хитч, — как будто не заметив угроз, сказал я, сделав пару шагов. Теперь нас с рядовым разделяли считанные дюймы. — Только зря вы в этот раз уповаете на сержанта Торлоу. Верно, Питер? — Я подмигнул здоровяку. Тот переминался с ноги на ногу и бросал взгляды то на меня, то на Хитча. — Мы еще поговорим с сержантом Торлоу относительно того, как он позволяет себя называть рядовым. А пока…

Я без замаха ударил Хитча пробковым шлемом по лицу. Рядовой от неожиданности выпустил мундир Томаса. Тот поспешил ретироваться, лишь бросив взгляд на Торлоу. Здоровяк даже не пошевелился. Я же добавил Хитчу коленом в живот. Тот переломился пополам. Теперь уже я притиснул его к стене. Уронив шлем на землю, я правой рукой выхватил маузер — и прижал его нагревшийся на африканском солнце ствол к разбитому лицу Хитча. Левой же я плотно сжимал мундир на его груди, не давая солдату пошевелиться.

— А кто заплачет о тебе, Хитч? — вкрадчивым голосом поинтересовался у него я. — Все только обрадуются, если тебя найдут с пулей в голове. А тот же рядовой Томас подтвердит, что ты первым набросился на меня.

Хитч дрожал в моих руках, будто малярийный. Глаза его застыли. Зрачки расширились, поглотив белок и радужку.

Я для профилактики врезал ему еще раз рукояткой маузера по здоровой щеке. Кажется, даже выбил пару его гнилых зубов. После этого отпустил. Хитч съехал по стене, распластавшись в грязи у меня под ногами.

— Верно, Хитч, — кивнул я, пряча маузер в кобуру. — Поднимите мой шлем, очистите его и верните мне.

Хитч отполз на пару шагов, опасаясь, что я могу добавить ему пинка для расторопности. Он встал на колени. Поднял мой шлем и принялся тщательно тереть его о свою форму. Там, где она оставалась хотя бы относительно чистой. После этого, не поднимаясь с колен, подал его мне.

— Благодарю вас, Хитч. — Я принял у него шлем. Обернулся к Торлоу. — Питер, можно вас на пару слов?

Я взял Торлоу под локоть — и повел прочь от все еще пытающегося прийти в себя Хитча.

— Как это произошло, Торлоу? — спросил я у сержанта, когда мы отошли достаточно далеко. — Как вы могли попасть практически в зависимость от Хитча? Вы можете мне ответить?

— Да оно, — мялся Торлоу, — вроде как само собой пошло. Этот Хитч поначалу неплохим парнем был. Араку помогал доставать. Делился всегда, как с братом, поровну. — Ну, конечно, на чем же еще можно было поймать простодушного здоровяка, как не на выпивке! — Потом только понял, во что он меня втягивает. Да и то вроде как не по-настоящему. Я ведь просто стоял рядом — отсвечивал, чтобы ему проще было с солдатами разговаривать…

Торлоу тяжко вздохнул. Видимо, ему самому давно уже не нравилось то, что они творили с Хитчем — все-таки законченным мерзавцем Питер не был. Однако так уж повелось в подобной среде — вход рубль, выход — два. Приходилось отрабатывать по-братски поделенную араку.

— Я надеюсь, вы не успели вляпаться во что-то по— настоящему грязное, сержант? — глянул я на Торлоу.

— Нет, — протянул тот. — Да, я бы и не стал из-за араки-то.

— Очень надеюсь на это, — многозначительным тоном произнес я. — Своей волей офицера я освобождаю вас от каких бы то ни было обязательств перед рядовым Хитчем. Реальны они или надуманы. Вы меня поняли, сержант Торлоу?

Да, сэр, — отчеканил Питер.

— Отлично, — кивнул я. — У меня будет еще один приказ. Сделайте из Хитча образцового солдата. Всеми доступными сержанту британской армии средствами.

— Есть, сэр! — воскликнул Торлоу. Широкое лицо его при этом расплылось в довольной улыбке.

Я бы теперь никому не пожелал оказаться на месте избитого мною рядового Хитча.

Куан Чи почти с любовью смотрел на ровные ряды его солдат. Они простояли не шелохнувшись уже почти сутки. И он отлично знал — могли так стоять еще очень долго. Собственно, пока не поумирали бы от истощения. Надо бы провести и такой опыт, — напомнил себе Куан Чи, — но не сейчас. Во время войны с британцами Кечвайо ни за что не разрешит ему ничего подобного. Зато после победы — другое дело.

Перед вождем стояли трое его военачальников. Нчингвайо Кхоза и Мавуменгвана Нтили, а также принц Дабуламанзи. Все трое ждали приказов от вождя.

А по лицу Кечвайо было слишком хорошо заметно — он испугался войны с британцами. Быть может, он в душе не верил в то, что они придут на его землю. Даже после истечения срока ультиматума.

Кечвайо не верит в победу, — понял Куан Чи. Несмотря ни на что, он боится британцев и не верит в собственную победу. А хуже этого не может быть ничего. Как можно выиграть, если не веришь в собственные силы?!

Однако Кечвайо сумел собраться. По крайней мере, на глазах у своих вассалов. Он прямо сидел на троне из черного дерева, опираясь на длинное копье — символ того, что зулусы ведут войну.

— Кхоза, подойди, — велел вождь своему вассалу. Тот сразу же сделал шаг вперед. — Ты и Нтили пойдете со своими воинами к холму Изандлхвана, где стоят лагерем красные куртки. Но первыми не нападайте. Покажитесь им издалека. Устрашите их видом ваших копий и щитов. Я даю вам три своих амабуто. Пускай они первыми пойдут в бой, если придется, и сломят боевой дух красных курток.

— Мой вождь, смею ли я говорить тебе? — низко склонил голову польщенный вниманием Кхоза. Кечвайо медленно кивнул ему. — Вождь красных курток увидел воинов, что идут в Улунди, и принял их за твою армию. Он разделил свои силы на две части. Сейчас самое время прикончить красных курток, пока они разделены.

— Нет! — треснул копьем об землю Кечвайо. — Только покажите себя — и все!

— Да, великий вождь, — протянул явно разочарованный Кхоза.

Старый воин привык доверять своему чутью. А сейчас оно говорило ему ровно то, что он сказал Кечвайо. Но великий вождь не внял его словам.

— Берите своих воинов, — велел Кхоза и Нтили Кечвайо, — и идите!

Те низко поклонились вождю и ушли. Остался один только принц Дабуламанзи.

— Подойди ко мне, Дабуламанзи, — сказал ему Кечвайо. — Ты мне ближе родного брата. Я доверяю тебе больше, чем всем остальным. Я знаю, ты не предашь меня. Скажи мне, Дабуламанзи, можем мы победить красных курток?

Сделав шаг вперед, принц не стал кланяться вождю. Имел он такую привилегию за то, что помог Кечвайо взойти на престол.

— Красные куртки — слабые воины. У них есть громовые палки и трубы, что швыряют ядра очень далеко. Но у них слабые сердца и глупые вожди. Мы победим, Кечвайо, если будем сильнее духом. Мы возьмем себе их палки — и сами станем стрелять по ним. А воины Белого Квана помогут нам очень сильно. Они перехватили лазутчиков красных курток и теперь гонят их, словно дичь. Они не знают усталости и боли. Рано или поздно, они прикончат красные куртки. Я хоть завтра могу собрать своих воинов и повести их к Буйволиной реке. Они оставили очень мало людей в своем иканда на переправе. Я покончу с ними одним ударом, а после приду в их страну. В Наталь. В их краали. К их женщинам и детям. Я покажу им ярость зулу!

Кечвайо долго глядел на него. Он понимал, что после такого — дорога назад у него не будет. Хуже того, ему не остановить кровожадного и хитрого Дабуламанзи. Тот уже вообразил себя разорителем британского Наталя — и избавить его от этих мыслей может только смерть. А значит, не было смысла окорачивать Кхозу и Нтили. Надо послать к ним гонца завтра — пускай принесет новый приказ. Напасть на красные куртки у Изандлхваны — и покончить с половиной армии белого лорда единым махом.

Быть может, прав Дабуламанзи — какое бы ни было оружие у красных курток, они слишком слабы сердцем. И слишком боятся воинов зулу.

— Останься у меня на один день, Дабуламанзи, — сказал Кечвайо. — И приводи воинов инДлу-йенгве — пусть выберут себе жен и проведут с ними ночь перед войной.

Воинов амабуто инДлу-йенгве набирали из молодых неженатых мужчин. Это было будущее народа зулу, а потому их старались беречь в сражениях. К примеру, в армии Кхозы не было ни одного подобного амабуто. Лишь Дабуламанзи привел с собой инДлу-йенгве. Теперь надо срочно женить всех молодых воинов, что завтра пойдут к Буйволиной реке. Пускай в краалях останется много вдов, но зато в эту ночь будут зачаты дети — как можно больше детей. Только тогда народу зулу не грозит самое страшное — вымирание.

— Я останусь, — кивнул Дабуламанзи. — Моим воинам, и правда, нужно познать жен перед войной. Только духи знают, сколько их вернется. Да, будет лучше, — он кровожадно усмехнулся, — если сначала они познают женщин зулу, и только после этого — белых женщин Наталя.

Кечвайо рассмеялся его шутке. Однако Куан Чи заметил натянутость в его смехе. Интересно, почувствовал ли ее Дабуламанзи?

Мы с лейтенантом Чардом наблюдали за наведением понтона. Солнце поднималось все выше — близился полдень. Солдаты, возящиеся по колено в воде, то и дело поглядывали на небо, ожидая, когда же лейтенант, наконец, объявит перерыв в работе. Дожди миновали — Буйволиная река заметно обмелела. Поэтому работы поначалу пошли быстрее. Однако это совершенно не было нужно Чарду. А потому он просто увеличил продолжительность отдыха. Теперь солдаты его команды были готовы буквально молиться на своего офицера.

Меня откровенно забавляла вся эта ситуация. Чард оказался сейчас, наверное, самым популярным командиром во всей британской армии. Где бы еще солдаты служили с такой ленцой, такими длинными перерывами, да еще и на глазах у начальства, и не получали за это никаких взысканий.

— Сэр, — выпрямился один из солдат, — кажется, наш милорд Бромхэд вернулся с очередной охоты.

Солдат указал рукой в сторону холмов. Там, действительно, показалась фигурка всадника. За едкое прозвище, данное солдатами командиру роты Б, они тоже не несли никаких взысканий от Чарда. Тот недолюбливал Бромхэда, собственно, как и я. Пускай тот когда-то вместе с сержантом Торлоу и спас мне жизнь. Но как я узнал после — сделал он это по приказу полковника Дарнфорда. Если бы не этот приказ, я уверен, Бромхэд ни за что не помчался бы среди ночи выручать меня. В общем, никаких особенно теплых чувств я к нему не питал. А Чард так и вовсе, кажется, проникся искренним презрением, хотя поначалу и пытался хоть как-то оправдывать его.

— Наш охотник спустился с холмов, — усмехнулся Чард. Глянул на солнце и скомандовал своим людям перерыв в работе. — Три часа отдыха — после обеда снова принимайтесь за работу.

— Есть, сэр! — бодро выпалили солдаты и поспешили выбраться из воды.

На берегу они тут же, не стесняясь, скинули с себя мокрое исподнее, оставшись в чем мать родила, и быстро стали натягивать благоразумно оставленную на берегу сухую одежду.

— Идемте, мистер Евсеичев, — сказал мне Чард, — посмотрим, что сегодня добыл наш охотник.

Через седло лошади Бромхэда была перекинута окровавленная косуля, или, может быть, это была антилопа. Я не слишком хорошо разбираюсь в местной фауне.

— Смотрю, мистер Бромхэд, вы снова обеспечили нас свежим мясом к ужину, — заметил Чард.

— Хорошим, свежим мясом, — подтвердил Бромхэд. Он как будто оживал во время своих охот. Как будто лишь они могли развеять его вечную меланхолию, что постигла лейтенанта в Роркс-Дрифт.

— А все-таки лучше бы вы мне дали выстрелить в нее, мистер, — проворчал ехавший позади Бромхэда Поттер. — Выстрел-то у вас был не слишком удачный. Несчастная еще милю пробежала с вашей пулей.

— Не милю, мистер Поттер, — спрыгнув с коня, обернулся к нему Бромхэд, — не больше сотни футов.

— Пусть бы и так, — отмахнулся бур, — у меня бы и шагу не сделала. Недаром же я зовусь Давид Поттер Три ружья.

Он тоже спрыгнул с седла. Но не доверил своего коня солдатам. Сам увел его в конюшню, чтобы обиходить.

— Кстати, а почему именно Три ружья? — задал я вопрос, по большей части риторический. Ведь ни Чард, ни Бромхэд ответить мне на него не могли. — И почему он всегда таскает с собой три ружья?

— Стрелял при мне он только из одного, — заметил Бромхэд.

Мы втроем отправились под широкий навес. Именно там мы проводили больше всего времени днем, спасаясь от жары. В душных казармах было попросту нечем дышать. А торчать на солнце сил уже не было. Большинство солдат роты Б сейчас валялись под почти таким же навесом, только в несколько раз больше. И только рядовой Хитч носился вокруг заставы с винтовкой, поднятой над головой. Торлоу всерьез воспринял мои слова — и принялся делать из Хитча настоящего солдата. В этом, как говорят, ему помогали другие сержанты роты.

Вскоре к нам присоединился и мистер Поттер. От него остро пахло конским потом и кровью убитой косули — или антилопы. Он уселся за стол, опершись на него локтями, и с истинно бурской основательностью закурил трубку.

— Мистер Поттер, — от нечего делать задал я ему вопрос, — а что означает ваше прозвище, которым вы так гордитесь?

— Три ружья, — усмехнулся он, и я понял, что бур давно уже ждет этого вопроса. Он был сильно разочарован, когда понял, что мы ничего не знаем о нем. — Первое у меня — для охоты. Из него я стреляю антилоп и прочую дичь. Второе — для обороны от хищников. Из него я бью леопардов и львов, когда те осмеливаются напасть на меня. А третье — старый роер моего деда — для самого опасного хищника.

Поттер весело рассмеялся.

— Это про кого вы? — не понял Бромхэд.

Поттер тут же прекратил веселиться. Вполне серьезно поглядел в глаза молодому лейтенанту.

— Для людей, юноша. Из третьего ружья я стреляю в людей. После пули из роера мало кто выживает.

После этих его слов надолго повисла напряженная тишина.

Зулусы плясали. Это была по-настоящему варварская пляска. Пляска тех, кто не верит в Господа. Пляска тех, кто завтра может уйти в небытие. Отец Уитт приехал в Улунди, к вождю Кечвайо, вечером того дня, когда играли свадьбы молодые зулусы, уходящие на войну.

Кечвайо с уважением принял черного жреца белых людей и его дочь. Он усадил их на почетное место рядом с собой. Предложил лучшей еды. И предложил вместе с ним освятить именем бога белых людей свадебный ритуал.

— Они завтра уходят воевать с красными куртками, — объяснил Кечвайо, — а этой ночью должны зачать побольше детей.

— Это лишь увеличит количество вдов и сирот, — ответил на это отец Уитт. — Я не стану благословлять языческих ритуалов. Я привез вам много крестов — и готов обратить в нашу веру всех, кто хочет этого. Я расскажу вам про Христа и Деву Марию. Послушайте меня и отвратите свои мысли от насилия.

— Ты не хочешь благословлять свадьбы, — вздохнул Кечвайо с притворным разочарованием. Не очень-то ему требовалось благословение бога белых людей. Что он может тут — в Зулуленде? Его земля и сила заканчиваются на том берегу Буйволиной. — Тогда просто посмотри.

Бьют барабаны. Зулусы пляшут свадебный танец. Молодые мужчины и женщины выделывают простые коленца. Чернокожие парни держат в руках копья, искусно вырезанные из дерева. Девушки с голой грудью, прикрытой лишь бусами и в юбках из листьев, закрываются легкими щитами. Выстроенные двумя длинными шеренгами, они напоминают солдат на плацу, если бы не ритуальные движения.

Под бой барабанов парни прыгают на девиц, целят копьями в их щиты. Те уклоняются. Шеренги меняются местами — и все начинается сызнова. А барабаны все наращивают и наращивают темп. Парни и девушки движутся все быстрее и быстрее. Мелькают копья. Дрожат перья на легких щитах. Шеренги меняются и меняются местами.

Раз. Другой. Третий!

Барабаны все громче. Темп все быстрей.

У преподобного Уитта начинает болеть голова от этого грохота и притопывания сотен ног. Ему кажется, что он вот-вот рухнет на землю. Дочь видит это и поддерживает отца. Маргарет тоже нехорошо, но она держится лучше. Ее личико побледнело, однако пальцы крепко сжимают отцовский локоть.

Преподобный Уитт, наверное, именно в этот момент понял, что ничего ему не добиться от зулусов словами и рассказами о Христе и Деве Марии. Ему слишком страшно. И мысль в голове лишь одна — поскорее убраться отсюда, из этого черного ада. Предупредить людей в Роркс-Дрифт, что зулусы готовятся к большой войне. А значит, нападения на пограничный пост не избежать никак.

Скорее, скорее, скорее, — бежать отсюда. Бежать, бежать, бежать!

Дурацкий вопрос Бромхэда буквально повис в воздухе. Хотя, если уж честно, любой из нас готов был задать его. Но мог ли ответить на него старый бур — каким бы важным он не хотел показаться. Ведь Давид Поттер все-таки охотник — вряд ли ему приходилось воевать с зулусами так, как приходится сейчас британцам.

Я поймал себя на мысли, что чуть было не подумал о британцах, как о «нас». Надо же, всего несколько недель прожил с ними, а уже готов отождествить себя с гордыми уроженцами Альбиона. Странное дело. Ведь я же, по сути, ни на шаг не приблизился к решению поставленной Иволгиным передо мной задачи. Мои знания о здешнем аналоге левантийского угля были, откровенно говоря, нулевыми. Давид Поттер мог оказаться ценным источником информации, однако не расспрашивать же его при англичанах. Нет. Пока я нахожусь здесь, в Роркс-Дрифт, мне нечего и думать о продолжении расследования.

Наверное, именно тогда в голове моей зародились первые мысли о дезертирстве. Слишком уж тесным оказался для меня черный мундир. Я не сумел ничего узнать в Питермарицбурге — там о «Большой дыре» знати только из местных газет. И свято верили в то, что добывают там алмазы. Некоторые шепотом добавляли, что алмазы эти черные — невероятной цены. И что Родс подарил несколько самых крупных королеве Виктории, а та велела вставить их в свою корону.

Раз не удалось ничего узнать в британской Африке — пора перебираться в Африку бурскую. Я был уверен, что там скоро заварится каша куда серьезнее всей этой возни с зулусами. Значит, мое место именно там. Как всякий уважающий шпион, стану удить рыбку в мутной воде.

Почему-то мне казалось, что там я всерьез столкнусь с майором Лоуренсом. И кто выйдет живым из этой схватки, я предсказать не мог.

Пока я предавался размышлениям, Давид Поттер раскурил свою трубку, выпустил несколько колец дыма. Казалось, он пребывал в крайней задумчивости. Когда же бур вынул из деревянных ножен длинный, зверского вида нож, офицеры, сидевшие с ним за одним столом, заметно напряглись. Однако Поттер принялся чертить лезвием ножа на столешнице прямые линии. Они быстро сложились в подобие бычьей головы.

— Вот так всегда воюют зулусы, — объяснил Поттер. — Центр — голова быка. Там собраны амабуто и старых и опытных воинов. Все они давно женаты и имеют по несколько детей. Их бросают в бой — напролом. Они могут нести самые большие потери. Не жалко. Свою главную задачу перед страной и народом они уже исполнили.

— Это о какой задаче идет речь? — не понял Бромхэд.

— Оставить нескольких потомков, — ответил с циничной прямотой Поттер, — тогда зулусам не грозит вымирание. Это еще Чака такую систему ввел — мудрый был человек. Хоть и дикарский царь.

Бур несколько раз пыхнул трубкой, не давая ей потухнуть. А после продолжил с того места, где его прервал наивный вопрос Бромхэда.

— Рога же — там амабуто, в основном из молодых воинов. В большой войне туда берут даже неженатых и бездетных. Рога прикрывают голову с флангов и развивают наступление. Добивают разбитого врага. А вот если разбили зулусов, то их никогда не кидают в бой. Наоборот, остатки разгромленной головы гибнут, чтобы дать уйти амабуто рогов.

— Зулусы заботятся о своем будущем, — протянул лейтенант Чард. — Удивительно для таких дикарей. Да понятие о стратегии и тактике. Вдвойне удивительно.

— Не такие уж они и дикари, мистер, — заявил Поттер, попыхивая трубкой. — Может, они ходят голышом и воюют копьями, но дерутся они отменно. Не так, как другие дикари Африки. Уж в этом можете мне поверить. Не раз мое коммандо сталкивалось с этими черными дьяволами. Мы давали им отпор, но бывали и биты. — Он расстегнул рубашку, продемонстрировав внушительную коллекцию шрамов. — Вот здесь и здесь, — он провел по глубоким следам от зулусских копий на правой стороне груди и немного ниже, — они достали меня, когда от коммандо осталось всего три человека. Мы едва успели унести тогда ноги. А ведь поначалу казалось, что перестреляем черных, как куропаток. Но молодые воины рогов обошли нас — и бросились с холмов, откуда их никто не ждал. В тот день погибло много славных буров.

— Посмотрим, что эти хитрые дьяволы противопоставят нашим ружьям и пушкам, — самоуверенно заявил Бромхэд.

Но почему-то мне показалось, он отнюдь не был так уверен в себе, как хотел показать нам. Судя по долгому взгляду, которым наградил его Чард, командир поста также заметил фальшь в бодром тоне Бромхэда.

Давид Поттер же пыхтел трубкой, будто паровоз. Пожилому буру все было как будто нипочем.

Глава 3

Когда чернокожие дьяволы снова стали настигать их, хариш неожиданно схватил лошадь Лоуренса под уздцы, останавливая ее.

— Бери моего коня, — выпалил человек шерифа Али. — Дай мне половину патронов к винтовке и саблю. Я задержу их — сколько смогу. А ты — скачи дальше. Меняй коней. Так доберешься!

Майор не стал спорить по пустякам. Хочет хариш сложить голову, защищая его, Лоуренс вовсе не против этого. Тем более что вторая лошадь будет совсем не лишней в этой ситуации.

Отряд Лоуренса сократился до него и хариша после новой стычки с проклятыми зулусами. На этот раз они устроили засаду. Выскочили из зарослей какого-то колючего кустарника. Тела их были покрыты мелкими ранами и царапинами. Но те почти не кровоточили. Как и более серьезные ранения.

Натальские милиционеры рубили их саблями. Расстреливали в упор. Вот только в этот раз неожиданность была на сторону проклятых черных дикарей. Ни сабли, ни ружья не могли спасти отряд.

Лишь непревзойденное воинское умение хариша помогло спастись ему самому и Лоуренсу. Они вместе прорубились через зулусов — и, пришпорив коней, помчались вперед. Оставив за спиной остальных милиционеров. Те своими жизнями оплатили харишу и Лоуренсу шанс на спасение.

А вот теперь пришла очередь араба оставаться позади. Теперь он будет платить за спасение Лоуренса.

Майор кинул ему свою винтовку. Высыпал все патроны к ней в подставленные ладони хариша. Несколько упали на землю, но араб не обратил на это внимания. Потом подберет. Затем пришел черед сабли. Клинок ее был все еще грязным от крови зулусов. Чистить его попросту некогда.

Рассовав патроны по карманам просторного одеяния, хариш ловко подхватил саблю, сунул ее за пояс. Теперь он стал похож на алжирского пирата из книжки, что читал Лоуренс когда-то в детстве. Только повязке через глаз — неизменного пиратского атрибута — не хватает.

Скачи! — крикнул Лоуренсу хариш. — Они уже слишком близко.

И тут майор понял, что даже не знает, как зовут хариша. Из всех их он знал по имени только шерифа Али — и до сегодняшнего дня это его вполне устраивало. Однако сейчас этот человек отдаст за него свою жизнь. Майор Лоуренс должен знать, как его зовут.

— Как твое имя? — спросил он у хариша.

— Ты не знал меня раньше, — ответил тот, сверкнув белыми зубами на загорелом лице, — и тебе не нужно было мое имя. А сейчас я столкнусь с черными дьяволами — злыми духами этой земли — и умру. Так какая разница, как меня звали раньше? Скачи!

И он хлопнул Лоуренсова коня по крупу. Разгоряченный, тот сорвался в галоп. Второй конь, влекомый стадным инстинктом, последовал за ним.

Вскоре их фигурки начали стремительно уменьшаться. А вот черные росли с каждой секундой.

Хариш вскинул отданное ему ружье. Скоро уже можно будет стрелять.

Учения. Солдат ненавидит их больше всего в своей службе. Ведь не по-настоящему же все, а выкладываться приходится, будто черный дьявол вот-вот вгонит тебе в брюхо свое проклятое копье. По крайней мере, так казалось солдатам 24-го Пехотного, когда их рано утром подняли на ноги трубачи. Трубачи играли тревогу. Трубачи трудились с отменным усердием, ведь им пришлось встать десятью минутами раньше. И теперь они раз за разом выдували сигналы, поднимая на ноги лагерь.

Солдаты выскакивали из палаток, на бегу одеваясь. Хватали оружие и бежали в строй. Лица их были помяты. Форма оставляла желать много лучшего. Однако все старались успеть как можно скорее. Никому не хотелось страдать потом от наказаний, придуманных пытливым умом сержанта.

Сами сержанты встали, казалось, еще раньше трубачей. Они подгоняли солдат окриками, а когда и пинками. Особенно если кто-то нерадивый не успел в строй вовремя. Их форма как раз была просто в идеальном состоянии — ни пятнышка грязи, ни лишней складочки. Таковы уж они — британские сержанты — гордость армии ее величества. Ведь именно на них все и держится. Это понимали и сержанты, и офицеры.

Наверное, поэтому немногочисленные офицеры полка как раз не спешили к построению. Для них сигналы трубачей были скорее досадной помехой сладкому утреннему сну. Однако подъем все-таки един для всех — приходится вставать и им. Слуги помогают офицерам надеть вычищенную и отглаженную за вечер форму. Натянуть сапоги. Приладить на место все ремни. Прицепить к ним сабли в ножнах и револьверы в кобурах. Только после этого, все еще позевывая, офицеры появятся на построении.

Однако так поступают далеко не все. Вот, к примеру, полковник Дарнфорд встал вместе с сержантами. Его не разбудила медь трубачей. Когда первые солдаты, подгоняемые сержантами, строились на импровизированном плацу, он уже расхаживал там. Протез руки его раздраженно поскрипывал. То и дело их костяшек пальцев показывались бритвенное отточенные лезвия. Правда, они тут же прятались обратно. Полковник не хотел из-за дурного настроения испортить свою форму.

Майор Пуллейн отчаянно зевал, выходя на плац. Он подошел к Дарнфорду — глянул на него злым взглядом.

— Вы зачем устроили побудку в такую рань, полковник? — тихо сказал он Дарнфорду. — Мы планировали учение в первой половине дня, но не настолько же рано, черт возьми.

— Это не учения, — ответил ему полковник. — Сегодня утром мои разведчики видели перемещения крупных сил зулусов. Они идут к нашему лагерю. Собственно говоря, они уже здесь. Вот, — он указал майору на ближайший холм, — можете убедиться в этом сами. Их видно даже в не самый сильный бинокль.

Пуллейн поднял бинокль, висящий у него на груди. Поглядел в указанном полковником направлении.

Действительно, ряды чернокожих воинов были видны отчетливо. Они стояли на холмах, не пересекая некую линию, как будто отделяющую их от британцев. Зулусы трясли копьями и щитами. Выкрикивали что-то, чего Пуллейн, конечно же, слышать не мог. В общем, черные бесновались, как обычно, вызывая в себе отвагу, чтобы напасть на хороню вооруженных и обученных белых людей.

— Нy что же, — произнес Пуллейн. — Раз они пришли к нам — мы примем бой. Господа офицеры, стройте солдат! Распечатать патронные ящики!

Дарнфорд ждал команды выставить пулеметы, но ее не последовало. Это удивило его — и разозлило настолько, что лезвия выскочили из протеза на всю длину.

— Вы забыли про пулеметы, — едко заметил он, глядя Пуллейну в глаза.

— Не забыл, — ответил тот с замечательным холодом в голосе. — Они нам не понадобятся против горстки негров. Обойдемся и без них.

— Тогда разрешите мне вывести моих всадников из лагеря, — произнес Дарнфорд. — Мы прикроем его с флангов.

— Отличная идея, полковник, — кивнул Пуллейн. — Действуйте!

Полковник, не отдав честь, почти бегом бросился к своим людям. Это была вопиющая наглость, но Пуллейн решил не обращать на нее внимания. Пусть себе делает что хочет — Пуллейн обязательно сообщит о поведении полковника лорду Челмсворду. А это, конечно же, скажется при распределении наград за эту битву.

В том, что он одолеет проклятых чернокожих варваров, Пуллейн не сомневался.

— По коням! — на бегу скомандовал своим людям Дарнфорд.

Сам он ловко взлетел в седло любимого вороного жеребца. Рядом точно так же поступали остальные кавалеристы. И ньюкасльцы, и натальпы. Не прошло и минуты, как все они уже сидели верхом и ждали команды.

— Выходим из лагеря двумя колоннами. Потом я — на правый фланг, а вы, мистер Али, на левый. Обходим холмы. Смотрим, сколько там зулусов. И сразу назад. В бой не встревать без необходимости.

— Да, — кивнул шериф Али, давая знать, что понял приказы Дарнфорда.

Они разъехались по эскадронам. И следом зарысили кавалеристы мимо строящейся в ротные коробки пехоты. Мимо бегущих сломя голову с белыми колышками мальчишек. Те вобьют их на расстоянии в сотню шагов друг от друга, чтобы солдатам легче было целиться. Давно уже ненужное дело, однако бойцов с колышками все еще посылали вперед готовить поле для правильного сражения.

Две колонны эскадронов покинули лагерь. Черная, состоящая из ньюкасльцев, рванула на правый фланг, по широкой дуге обходя холмы, на которых бесновались зулусы. Синяя, натальцы, обходила холмы быстрой рысью слева.

Вот уже слышны барабаны. Топот тысяч ног, приплясывающих в танце войны и смерти, сотрясает землю. Можно услышать и песни. Если кто знает язык зулусов, он понимает. Те поют о войне, о крови и о смерти. «Красные куртки сильней покраснеют! Мы убьем всех красных курток! Мы придем в их краали, к их белым женщинам! Мы возьмем их себе!» Вот, о чем поют зулусы. Вот какой ритм выбивают барабаны и сотни босых ног.

Лишь воины трех амабуто самого Кечвайо стоят не шелохнувшись. Им нипочем барабаны. Они не поют песен. Они умеют только ходить и лежать. Им почти не нужна еда. Они не узнают больше своих знакомцев по другим амабуто. Они вообще не разговаривают. А еще они умеют убивать. Очень хорошо умеют убивать.

Всадники шерифа Али обогнули холмы первыми. Первыми они увидели и тысячи черных воинов, стоящих за ними. Много тысяч. Те тоже бесновались и приплясывали, хотя их никто не видел. Просто яростный бой барабанов, казалось, никого не оставлял равнодушным.

Заметив всадников, зулусы заорали еще громче. Первые амабуто бегом ринулись с холмов на британский лагерь. Другие бегом побежали к всадникам шерифа Али.

Хариш понял, что он и его люди обречены. Их уже ничего не спасет. Он выхватил из ножен саблю.

— Назад! — скомандовал он. — Галопом назад!

Клинок сабли указывал обратно на британский лагерь.

Всадники натальской милиции развернули коней — и как могли быстро поскакали назад. За ними неслась неумолимая волна чернокожих воинов.

Нчингвайо Кхоза покачал начинающей седеть головой. Он был старым и опытным воином. Редко, кто из зулу доживал до первых седых волос в голове. У Кхозы почти половина была присыпана солью. Это говорило о многом.

— Мы сделали, что могли, — сказал он Мавуменгване Нтили. — Но битвы не избежать. Строй своих воинов на флангах — они станут рогами. А я приведу в порядок голову.

— Да, — кивнул Нтили. Он был моложе и потому старался слушать более мудрого Кхозу во всем. Тем более что сам не видел лучшего. Ведь нельзя же терять контроль над собственными воинами. — Придержи голову, чтобы мои рога успели за ней.

Кхоза кивнул в ответ и бегом бросился вперед, приводить в порядок несущуюся на врага армию.

Полковник Дарнфорд тоже развернул своих кавалеристов. Зулусы неслись на них черной волной, потрясая копьями и щитами. Барабанный бой забивал уши. От него быстро начинала болеть голова. Глаза, казалось, готовы выпрыгнуть из орбит. Лошади бесились и плохо слушались повода. Дарнфорд приказывал каждые пять минут скачки останавливать их — и давать залп по бегущим зулусам. Но это не могло остановить черной волны. Кто-то падал под ноги товарищам — его тут же затаптывали, превращая в кровавую кашу и даже не замечая этого. С каждым разом остановить лошадей было сложнее и сложнее.

Шериф Али был в такой же ситуации. Вот только зулусы были намного ближе к нему. И стремительно нагоняли. Натальские милиционеры и хариши стреляли прямо на скаку, без порядка, без залпов. Это позволяло хоть как-то держать дистанцию. Хотя шериф Али понимал, что это ненадолго. Скоро черная волна догонит их. Накроет и погребет под собой. Не помогут ни ружья, ни револьверы, ни сабли.

— Скачи в лагерь! — крикнул шериф Али своему воину, у которого была самая быстрая лошадь. Лучше только у самого шерифа, но он не мог бросить своих людей. — Расскажи все, что видел!

Тот обернулся на командира и вождя. Бросил лишь один умоляющий взгляд. Но шериф Али был непреклонен. Кто-то должен выжить — и сообщить белым командирам о громадной армии зулусов, которую те просто не могут видеть. Остальным же придется умереть.

— Воины! — Снова сверкает на солнце сабля шерифа Али. — Хватит бегать! В атаку!

Это даст хотя бы призрачный шанс его человеку добраться до лагеря британцев.

Натальские милиционеры и хариши развернули коней. Все они понимали, что черная волна — это смерть. Но никто не дрогнул, посылая скакуна вперед.

Левой рукой шериф Али выхватил револьвер. Родившийся, можно сказать, в седле, он легко управлялся с конем одними коленями. Повод ему не требовался. Пулю за пулей посылал он в стремительно приближающуюся толпу зулусов. Каждая находила цель. Но это ничего не значило. Что такое семеро упавших воинов, когда на тебя несутся тысячи.

Шериф Али первым ворвался в толпу врагов, нещадно круша всех вокруг кривой саблей. Один за другим валились на землю зулусы. Щиты из буйволиной кожи трещали под ударами. И только самые ловкие воины успевали закрыться ими. Кривой клинок был подобен жалу змеи — он легко обходил защиту и впивался в тела, оставляя глубокие раны.

Под стать шерифу Али дрались и его люди. Вокруг них громоздились тела убитых зулусов. А вот натальские милиционеры не могли похвастаться ни такой выучкой, ни умением крушить вражеские черепа прямо с седла. Клинки их сабель чаще врезались в прочную кожу щитов из буйволиной кожи. Не такие остро отточенные, как у харишей, они часто застревали, делая милиционеров легкой мишеныо. Их пронзали копьями. Стаскивали с коней. Валили наземь. Забивали руками и древками копий. Растаптывали в кровавую грязь.

Не прошло и пяти минут, а в живых остались только хариши шерифа Али. Они сбились плотной группкой. Сверкают клинки их сабель. Валятся на землю зулусы. Но и лихих всадников Аравии все меньше и меньше.

Кто-то замешкался — и получил копье в грудь. На всю длину. Так что наконечник вышел из спины. Зулуса прикончили следом, но хариша этим уже не вернуть. Они повалились друг на друга, чтобы тут же скрыться под валом новых чернокожих воинов. Сабля другого застревает в черепе зулуса — тот оказался прочнее, чем можно ожидать даже от негра. Хариш упирается ногой в грудь зулуса, чтобы освободить клинок. И тут же сразу три копья пронзают его. Хариша поднимают в воздух — по древкам обильно течет кровь, заливая бунчуки. Еще под одним арабом убили лошадь — и он скрылся среди моря черных тел.

Сердце шерифа Али обливалось кровью, когда он видел, как гибнут его люди. Его хариши! Ему было плевать на натальских милиционеров — их он натаскивал по просьбе майора Лоуренса. Но эти люди — его хариши — пришли сюда за ним. А он привел их на смерть. И то, что он погибнет вместе с ними, вовсе не искупало его вины.

Шерифу Али было суждено погибнуть последним. Хариши прикрывали его самого от ударов копий своими телами. Они падали рядом с ним, но разили и разили врагов. Но вот он остался один. Сабля в руке налилась свинцом. С каждым разом ее все сложнее поднять, чтобы почти тут же уронить на голову или плечи очередного зулуса. Внезапно бок пронзила дикая боль. По телу густой волной потекла кровь. Шериф Али успел перерубить копье, поразившее его. Успел даже, превозмогая боль, рубануть подбирающегося к нему с другой стороны зулуса. А вот для третьего замаха сил уже не осталось. Широкое лезвие копья вошло прямо под мышку шерифу Али. Затрещали кости. Боль сковала все его тело. Потом было еще одно копье. И еще одно, И еще. Но их ударов шериф Али уже не чувствовал.

С коня он упал уже мертвым.

Стрелял хариш быстро. Очень быстро. Надо было выпустить в приближающихся чернокожих дьяволов как можно больше пуль. Вряд ли это так уж поможет, но если он сумеет прикончить хотя бы парочку — это будет неплохо.

Хариш не назвал своего имени майору Лоуренсу. Он, действительно, думал, что оно ему больше ни к чему. Ведь солнце еще не скроется за горизонтом, а он уже будет мертв. Пробит сотнями копейных лезвий. Разорван на куски сотнями черных рук. Растоптан сотнями черных ног. Проклятые дьяволы — порождение самой этой земли. Хариш верил, что сражается не с обычными людьми. Нет! Те легко гибли под первыми ударами его кривой сабли. Эти же отказывались умирать даже после двух-трех тяжелых ранений. И только раскроив голову и выпустив духа из черного тела, можно было убить их.

Вот потому хариш стрелял в головы приближающихся зулусов. Пули пробивали лбы бегущих черных дьяволов — они валились под ноги своим товарищам. Но те и не думали замедлять шаг. Переступали через убитых, а то и шли прямо по ним. Даже не спотыкаясь.

Но вот пули, отданные Лоуренсом, подошли к концу. Осталась только верная сабля. Хариш выхватил ее из ножен. Кривой клинок ярко сверкнул в лучах тусклого зимнего солнца Африки. Стоять и ждать смерти — нет! Ни один из харишей не поступил бы так. Он бросился бегом на зулусов. На молчащих черных дьяволов. Точно так же, как за несколько миль отсюда кинулся в последний бой шериф Али-ибн-эль-Хариш.

Покрытый пылью натальский милиционер домчался-таки до лагеря. Зулусы не сумели догнать его. Возможно, дело было в его резвом коне. Возможно, в том, что как раз в тот момент Кхоза и Нтили притормозили стихийное наступление и принялись строить зулусов в боевые порядки. Как бы то ни было, но взмыленная лошадь натальца ворвалась в лагерь. Сам он едва держался в седле. И чуть не свалился с конской спины, когда к нему подбежали.

Посыльного подхватили под руки. Не дали упасть. Прямо так — на руках — и потащили к майору Пуллейну.

Майор в это время рассматривал вершину холма и несущихся оттуда на него зулусов. Тех было не больше нескольких сотен. Ерунда. Его парни управятся с ними в два счета. Зачем еще расчехлять эти пулеметы. Толку от них немного — старый добрый залповый огонь куда эффективней. А тут только лишний расход пуль.

— Что туг такое? — поинтересовался Пуллейн, глядя на странную процессию. Двое солдат из тыловой службы тащили на плечах чернокожего натальского милиционера. — Что это надо тут этой обезьяне?

— Срочное… донесение, — выдохнул милиционер. Он даже не услышал оскорбительного обращения майора. Сейчас в его голове билась только одна мысль. Передать донесение. Любой ценой. — Армия… зулусов… Тысячи… Идут сюда…

— Что за бред он несет? — отмахнулся Пуллейн. — Отнесите его в тень — пускай придет в себя. И воды на него полейте, что ли. Хотя не надо на эту обезьяну в мундире воду расходовать. Пусть так лежит.

Исполнительные солдаты из тыловой службы поспешили выполнить приказ.

Тем временем к майору подбежал молодой лейтенант. Из набранных недавно. Пуллейн не знал, как его зовут.

— Зулусы на расстоянии первого залпа, — доложил он, лихо взяв под козырек шлема. — Прикажете открыть огонь?

— Расстреляйте этих черных ублюдков, — кивнул Пуллейн.

Лейтенант так же бегом умчался. А майор поднес к глазам бинокль. Он хотел своими глазами видеть, как стройные залпы лучшей в мире пехоты рассеют по полю черных дьяволов.

Полковник Дарнфорд гнал своих людей так быстро, как только можно было. Загнанные кони надсадно храпели и задыхались. Начинали спотыкаться. Но полковник лишь снова и снова приказывал подгонять их. Плевать на коней. Надо как можно скорее оказаться в лагере. Соединиться с войсками Пуллейна. Вместе у них еще есть шанс — пускай и призрачный — отразить нападение этой армии.

— Сэр, впереди траншея! — выкрикнул лейтенант Роу.

Он махнул рукой. Полковник глянул и невооруженным глазом увидел в том направлении глубокую яму в земле. Видимо, на скаку они все-таки отклонились — теперь путь им преграждала траншея. Но она же может защитить их от зулусов. Глубины было достаточно, чтобы сделать траншею оборонительным рубежом. И тут уже не до брезгливости. Плевать, что траншею эту вырыли для слива дерьма из лагеря. Солдаты старались на славу, углубляя ее как можно сильнее и продлевая как можно дальше. Да и так уж сильно загадить ее не успели. Рыли-то на долгий срок, а тут мало того что половина армии ушла вперед, преследуя врага, так еще и зулусы явились куда как раньше срока. В общем, траншея была почти пуста, что только на руку ньюкасльцам Дарнфорда. Сражаться и умирать по колено в дерьме не хотелось никому.

— Занимаем оборону в этой траншее! — скомандовал Дарнфорд.

Его люди останавливали спотыкающихся коней перед траншеей. Спешивались. Аккуратно переводили их на ту сторону, следя, чтобы животные не поломали ноги.

Вскоре первые солдаты уже встали у импровизированного небольшого бруствера с винтовками наизготовку. А на них уже готово было нахлынуть море чернокожих тел.

Первые залпы винтовок оказались смертоносными для бегущих без порядка и строя зулусов. Пули рвали тела. Негры валились под ноги бегущим сзади товарищам. Те когда успевали перепрыгнуть, а когда и валились сверху, образуя кучу-малу. Из нее торчали руки-ноги-копья. На них тут же сосредотачивали огонь, не давая врагу подняться.

— Живее заряжай! — надрывались сержанты. — Целься ниже! Не мазать по этой черной сволочи!

И вот, кажется, чудо произошло. О скалы плотных залпов британской пехоты разбилось черное море воинов зулу. Они остались лежать на земле. Красной кровью пропитывая ее. А немногие выжившие бежали обратно к холмам. Им в спину дали еще пару залпов, но уже скорее для острастки.

— Воевать тут одно удовольствие, не так ли, сержант? — усмехнулся рядовой, глядя на могучего, несокрушимого, словно столетний дуб сержанта, возвышающегося над ним. Бородатый сержант и так был выше ростом, а тут еще рядовой опустился на одно колено. Теперь верхушка его шлема качалась где-то на уровне сержантского живота.

— Воевать для солдата всегда удовольствие, — ответил сержант. И тут же напустился на нерадивого бойца: — Глядеть перед собой! Нe болтать!

— Есть, сэр! — выпалил устрашенный сержантским гневом рядовой и послушно уставился на спины убегающих зулусов.

Майор Дарнфорд с удовольствием наблюдал за удирающими с поля боя зулусами. Не было для него большей радости сейчас, чем это зрелище. Первый боевой опыт майора оказался весьма удачен. А ведь мало кто верил, что он сумеет справиться с настоящей опасностью. Потому-то лорд Челмсворд и оставил его в тылу. Но теперь он всем им утер нос!

— Майор, сэр, — рискнул обратиться к нему капитан Хаммерсмит. Он с небольшим отрядом ньюкасльцев остался при Пуллейне. В основном для связи. — Вы слышите стрельбу? Полковник Дарнфорд принял бой — и, похоже, у него положение куда серьезней. Судя по темпу стрельбы.

Некстати вспомнились слова того полуобморочного милиционера. Быть может, сейчас Дарнфорд дерется с главными силами зулусов. Как бы то ни было, а вояка он отменный — и попусту его люди не палили бы так густо.

— Первой роте выдвинуться на звук стрельбы, — все-таки приказал Пуллейн.

Он обратил зулусов в бегство — здесь ему уже ничто не угрожает. Теперь можно и Дарнфорду помочь. Что опять же будет учтено при раздаче наград. Майор Пуллейн грезил орденом Бани и полковничьими погонами.

Он проследил в бинокль за тем, как солдаты роты А четко снялись с позиций и быстрым шагом направились на звук выстрелов. Подумал, что, быть может, стоит отправить и еще одну роту. Так он сведет потери к минимуму. Но зато здесь у него останется совсем мало солдат.

Проклятье! Майор Пуллейн пребывал в раздумьях. Взвешивал со всей нерасторопностью хорошего администратора все за и против. И пришел к выводу, что надо отправить еще одну роту. Это сведет к минимуму потери, а заодно покажет личную храбрость самого Пуллейна, не побоявшегося остаться с минимумом солдат перед неизвестной угрозой.

— Отправьте к Дарнфорду вторую роту, — приказал Пуллейн. — Судя по тому, что стрельба не прекращается, у него там дела совсем плохи.

Нчингвайо Кхоза вскинул над головой свой илква — копье с бунчуком из гривы льва. Воины вокруг него выстроились в боевые порядки. не было того хаоса бегущей в атаку толпы. Теперь вокруг него стояли амабуто. Первыми были воины самого Кечвайо. Те, кто не потерял боевых порядков — и не бросился на врага сломя голову, без приказа. Правильно сказал мудрый вождь — им и идти в бой первыми. Они не дрогнут под пулями красных курток. Не обратятся в бегство, как молодые и резвые воины, что сейчас возвращались к Кхозе. Они медленно брели через холмы, опустив головы, будто побитые собаки. А кем они были, как не глупыми щепками! Их побили — будет теперь наука. На одно только надеялся Кхоза, что они оставили вдовам детей после праздника свадеб, перед тем как уйти на войну. На большее такие не годны!

Воины! — крикнул Кхоза. — Голова буйвола! Вперед!

Амабуто словно по мановению руки — его, Кхозы, руки — ринулись в бой. Через холмы на тонкую линию красных мундиров.

У Пуллейна аж в глазах зарябило, когда из-за холмов, где скрылись, как ему казалось, всего мину— ту назад последние чернокожие воины, вышла целая орда зулусов. Копья с бунчуками. Большие шиты, украшенные разнообразными узорами. Они бежали к ставшей совсем уж тонкой красной линии. И майору стало ясно — эту волну не сдержать. Как не удержать могучего прилива.

— Капитан, — стараясь сохранять хладнокровие, подобающее настоящему офицеру и джентльмену, обернулся Пуллейн к Хаммерсмиту, — отправьте людей и немедленно верните обе роты. Пускай они строятся в боевой порядок — и принимают удар зулусов.

Так эти две роты хотя бы прикроют фланг Пуллейна и не дадут зулусам вбить клин между ним и Дарнфордом. Майору уже доложили, что спешенные всадники полковника заняли позиции в выгребной траншее.

— Расчехлить пулеметы, — велел Пуллейн старшему артиллерийскому офицеру. — Посмотрим, на что годны эти ваши новомодные игрушки.

Тот только зубами скрипнул. Сейчас на то, чтобы привести пулеметы в боевую готовность, уйдет слишком много времени. А уж им-то британцы как раз не располагают совсем. Он проклял про себя глупость командования. Однако ничего не стал говорить Пуллейну. Это означало бы потерять еще сколько-то столь драгоценного сейчас времени. Болтать некогда — надо действовать!

Наверное, лучше всего картину боя видели стервятники. Эти вечные спутники войн уже несколько часов кружили над лагерем Пуллейна, ожидая, когда же начнется их пиршество. Они видели, как красно— мундирные британцы выстроились в тонкую линию. Тоньше, наверное, чем знаменитая линия Балаклавы.

На левом фланге построения англичан укрылись в траншее солдаты в иссиня-черных мундирах Ньюкасльских конных стрелков. Красная линия готова была взорваться белыми клубами порохового дыма. Ведь сейчас на нее накатывало настоящее черное море. Не то, что ворочает волнами у далеких крымских берегов, где Альма, и Балаклава, и Севастополь. Нет. Это было совсем другое море. Море тел, черных, как ночь. Море копий, украшенных бунчуками из волос. Море ярко раскрашенных щитов. Море, вопящее «uSuthu!». И от этого боевого клича у многих британцев в тонкой красной линии сжималось сердце.

— Штыки из ножен! — закричал сержанты. Сотни солдат заученным движением сняли с поясов смертоносные полоски стали. — Штыки к стволу! — Сотни рук быстро прикладывают деревянные ручки к разогретым солнцем и несколькими недавними залпами стволам винтовок. — Штыки примкнуть! — Сотни лязгающих звуков сливаются в один, когда штыки занимают свое место. — Приклады к плечу! — Деревянные ложа уверенно прижимаются к красной ткани. — Прицел на пятьсот! — Самая большая эффективная дальность винтовок Пибоди. — Огонь!

И тонкая красная линия взрывается пламенем и пороховым дымом. Тысячи зулусов валятся на землю. В боевой клич врываются вопли боли и отчаяния. Но они не способны заглушить страшного «uSuthu!».

— Заряжай! — Привычными движениями тысячи рук щелкают затворами — вверх летят гильзы. А руки уже достают из подсумков новые патроны, чтобы быстро загнать их на место. Снова щелкают затворы. Солдаты замирают, ожидая следующей команды.

— Огонь!

Зулусы еще не миновали самых дальних колышков. Они валятся прямо на них. Сотни. Тысячи мертвых тел. Некоторые амабуто останавливаются. Залегают в высокой траве. Их воины не хотят умирать, так и не добравшись до врага. Не пустив ему кровь своим илква.

Но есть и те, кому словно плевать на смерть. Они идут через град британских пуль, не обращая на них внимания. И смерть словно боится их! С такого большого расстояния еще не видно, как они дергаются от попаданий пуль в их тела, продолжая размеренно шагать. Как будто пять-шесть ранений для них ничего не значат. А уж остановить не могут и подавно.

В пылу боя эти амабуто заметили не сразу. Сначала они не сильно выделялись на фоне остальной массы зулусов. Однако когда черное море, раз за разом окрашиваясь багровой пеной, миновало отметку в три сотни шагов, не обратить внимания на странных воинов уже было просто невозможно. Потому что они единственные, кто сохранил полный порядок во всей армии чернокожих. Ни один воин из этих амабуто не залег под вражеским огнем. А вскоре стало видно, что пули их не берут. В самом прямом смысле.

— Что это за дьяволы? — прошептал рядовой, лихорадочно перезаряжая винтовку. Пальцы начинали неметь от подкрадывающейся усталости. Сердце все сильнее сжималось от страха. — Сержант, — обратился он за поддержкой к единственному человеку, который был для него настоящей глыбой — альфой и омегой жизни, краеугольным камнем мироздания любого британского пехотинца, — этих дьяволов не берут пули!

— Не всех, сынок, — никто не должен видеть, что и сержанту тоже страшно от этого зрелища. В утешении солдат он ищет для себя уверенности — и находит ее. — Выстрели в них еще пару раз — и они свалятся.

Сам сержант успевает и командовать, и стрелять вместе со всеми. Как и положено самому крепкому человеку во всей британской армии. Ее основе. Вынь из армии сержанта — армия развалится, будто дом без фундамента.

Майор Лоуренс идет. Конь под ним давно пал. Второго он пустил по ложному следу — и эта нехитрая уловка сработала. Вот уже несколько часов кряду он не видел проклятых зулусов даже вооруженным глазом. Конечно, это было до того, как он бросил бинокль. Тот повис у него на шее неподъемным грузом, как будто с каждым шагом прибавлял по несколько футов веса. Лоуренс расстался и с револьвером — выкинул его вместе с кобурой и поясом. Выбросил он и шлем, намотав на голову тряпку, чтобы не потерять сознание на солнце. Оно пусть и зимнее, но все-таки африканское — жарит дай бог!

Потом Лоуренс расстался с мундиром. Тот пропитался лотом и стал слишком тяжел, чтобы идти в нем. Теперь на майоре остались лишь форменные брюки, бутсы и нательная рубашка. Он бы с удовольствием к разулся бы, но понимал, что далеко босиком не пройдет — не было у него такой привычки. А потому приходилось таскать на ногах настоящие колодки.

Впрочем, и их Лоуренс скинул, когда сил идти уже не осталось. Надо было ползти, цепляясь за еще не до конца высохшую после недавних проливных дождей землю. Теперь нужда в бутсах отпала совершенно.

В кровь обдираясь о колючий кустарник, разбив себе руки, майор Лоуренс полз через саванну. Он не знал даже, в верном ли направлении ползет. Ведь вполне мог сбиться с пути — и теперь уже никогда не доставит сообщения командованию. Он знал лишь одно — надо ползти. Надо. Остановка означает смерть!

Таким его и нашли всадники Ньюкасльских конных стрелков, что патрулировали окрестности лагеря лорда Челмсворда.

Заслышав дробный перестук копыт, Лоуренс хотел закричать. Подать знак. Но пересохшее горло не слушалось его. Он попытался подняться на ноги, но слишком обессилел для этого. Тогда он просто перевалился на спину, ощущая себя гигантским земляным червем — и вытянул вверх руку в надежде, что его заметят.

На счастье майора, трава над ним была невысока — его поднятую руку разглядели всадники из патруля. Они направили к нему своих коней. Спешились рядом с распростертым на земле человеком. Лоуренс хотел представиться им, но из горла вылетали лишь нечленораздельные хрипы и какой-то кашель.

— Бедолага, — покачал головой сердобольный стрелок, потянувшись за флягой.

— Погоди, — осадил его сержант — командир патруля. — На нем форменные брюки. Это — дезертир.

Майор понял, что из-за жуткого внешнего вида, его приняли за неудачливого беглеца из рядов британской армии.

— Раз дезертир, то надо его пристрелить, — пожал плечами тот же ньюкаслец, что хотел дать Лоуренсу напиться. Теперь он порывался сбросить с плеча винтовку.

Неужели ему суждено погибнуть вот так. Без толку. Посреди ничего, называемого Южной Африкой. Неужели все, что он сделал ради Британии, не может сейчас послужить ему щитом от пули ньюкасльского конного стрелка. Неужели все смерти оказались напрасны. Лоуренс откинулся на спину. Рука его безвольно упала вдоль тела. Он глянул в серое небо Южной Африки. Неужели это последнее, что ему суждено увидеть.

Артиллеристы, наконец, расчехлили и выставили на позиции пулеметы. Теперь к залповому огню шеренг британской пехоты добавился и их частый стук. Как будто кто-то непрерывно сыпал гвозди на дно ведра. И зулусы посыпались под длинными очередями, как горох. Пули рвали их тела. Ведь чернокожие воины успели уже подойти достаточно близко. На убийственную для пулеметов дистанцию.

Даже три амабуто, шагающих в центре, начали нести потери. Вот только от одного вида их многим становилось совсем уж страшно. Зулусы ползли на врага с тупым упорством автоматонов, даже если пули перебивали им обе ноги. Они словно не чувствовали боли.

— Не может же быть в армии Кечвайо автоматонов! — воскликнул наблюдавший за полем боя уже без бинокля майор Пуллейн. — Неоткуда им тут взяться!

Но глаза не обманывали его. Лишь пародии на людей — заводные куклы-автоматоны — были способными на такое. И никто больше. Но, проклятье, откуда они у этих чернокожих дьяволов?! Ведь не мог же никто их продать Кечвайо. Эту мысль майор отбросил как совершенно абсурдную.

— Сосредоточить пулеметный огонь на этих трех полках, — велел майор.

Но было слишком поздно. Подбадриваемые своими командирами, видящие передовые амабуто самого Кечвайо, зулусы снова ринулись в безумную атаку на тонкую красную линию. На пулеметы. Грудью встречая выстрелы.

Солдаты палили так часто, как только могли. Уже забыты команды. Теперь каждый стреляет сам по себе. Никаких залпов не надо. Замолчали сорвавшие глотки сержанты. Сами сосредоточились на беспрерывной стрельбе.

При таком темпе подсумки опорожнялись в одно мгновение. И тут же в тыл бежали солдаты, чтобы встать в очередь на получение очередной порции свинцовой смерти. А людей на раздаче не хватало катастрофически.

Седой сержант в форме интендантской службы, казалось, разрывался на части, мечтая отрастить себе еще несколько пар рук, как у осьминога, чтобы хватило всем. Он совал пачки патронов в протянутые ладони не глядя. Тут же выхватывал из ящика следующую порцию и совал в чьи-то руки. Уже не озабочиваясь тем, отстоял ли ушлый солдат очередь или же попросту не отходил от него. Очередь за патронами давно регулировала сама себя. Солдаты выталкивали тех, кто получил патроны. Не давали им снова подойти к седому сержанту и его патронному ящику.

В это время рядовой в таком же темном мундире тыловика пробегал мимо. Ему дали приказ ослабить растяжки на палатках, как это было положено по уставу. Однако его ухватили солдаты из очереди.

— Становись на раздачу! — крикнули ему, добавляя для понимания кулаком по шее. — Не видишь, сержант разрывается!

— Но палатки… — хотел было возразить рядовой, но его уже толкнули к патронному ящику.

— К черту палатки! — крикнули ему. — Один хрен в лагере никого нет! Не споткнемся! Раздавай! Не видишь, патронов не хватает!

Никто в очереди за патронами не знал, что именно это, возможно, привело к гибели всей армии при Изандлхване.

Наверное, если бы не жуткие амабуто, присланные Кечвайо, зулусам не удалось бы в тот день одолеть британцев. Слишком уж плотным был огонь тонкой красной линии. Понимая, что их жизни сейчас зависят только от сноровки, солдаты с небывалой ловкостью управлялись со своими винтовками. Па учебных стрельбах лучшие из них редко делали больше двух-трех выстрелов в минуту, а тут. сами того не замечая, они стремительно опустошали подсумки. Не успевая получить очередную порцию патронов, солдаты уже скребли ногтями по жесткой коже, вытаскивая последние. И тут же требовательно тянули руки за следующей.

Сейчас все скорее зависело от расторопности интендантов, выдающих пачки с патронами, и тех, кого за ними отправляли, нежели от меткости или отваги солдат в шеренгах. Сумеют британцы обеспечить достаточную плотность огня, заставят зулусов захлебнуться в собственной крови, значит, победа будет за ними.

Вот только у чернокожих был почти непробиваемый козырь. Проклятые амабуто, чьи воины не обращали внимания на самые тяжелые ранения. На них уже сосредоточили огонь едва ли не всех пулеметов, а они шли через него, будто навстречу сильному ветру. Гнулись под его смертоносными порывами, но продолжали шагать как ни в чем не бывало. И их пример заражал остальных зулусов. Быть может, те, кто послабее сердцем, и могли бы сбежать, не выдержав чудовищно плотного огня британцев. Они бы повлекли за собой остальных, превращая атаку на тонкую красную линию в позорное бегство. Но стоило только таким вот глянуть на неуязвимых воинов Кечвайо, как стыд за слабые мысли охватывал их. Они громче и громче кричали «uSuthu!», подстегивая этим криком и себя, и товарищей рядом.

Дистанция до врага медленно, но верно сокращалась. Сотни, тысячи черных трупов устилали землю. Но ничто уже не могло остановить жуткого наступления армии зулусов. Раз этого не сделал град пуль из ружей и пулеметов, не смогут и штыки. Это понимали почти все на холме Изандлхвана. Но еще лучше они знали, что зулусы пленных не берут. Тем же, кому не повезло умереть в бою, вспарывают животы, оставляя медленно умирать на солнце.

— Что будет, когда они доберутся до нас, сержант? — спросил рядовой, ожидая новой порции патронов.

— Ружья у нас коротковаты против их копий, конечно, — ответил сержант, — но это ничего. Ты, главное, бей штыком и прикладом, как учили. Штык и приклад, понял, солдат? — Сержант даже не глянул на рядового, когда тот вместо ответа только головой кивнул. Взгляд бывалого вояки был прикован к приближающейся черной волне.

И где только носят этого придурка с патронами?!

Выстрела так и не последовало. Сержант остановил ретивого солдата, порывавшегося расстрелять Лоуренса за дезертирство.

— Приглядись получше, — сказал он. — Штаны-то офицерские точно, хоть и потрепаны сильно. Бери его себе на седло. Отвезем в лагерь, пускай там разбираются.

Майор просто не знал, кому ему надо молиться за острый глаз сержанта конных стрелков.

— Слаб он совсем, — заметил рядовой, снова закидывая винтовку за спину. — Не усидит в седле.

— А ты его перед собой посади, — объяснил сержант, — и придерживай, чтобы не свалился.

Рядовой пробурчал нечто недовольное, однако подчинился. Не прошло и пяти минут, как Лоуренс болтался впереди него в седле. Конный стрелок крепко держал его за пояс, не давая упасть. И правда, если бы не он, майор давно бы вывалился из седла. Силы совсем оставили его. Тем более что со всей этой кутерьмой ему забыли дать воды.

По дороге Лоуренс понял, что действительно сильно сбился с пути. Потому что лагерь, куда его привезли, стоял совсем не на холме Изандлхвана. Он располагался близ живописного полопала. Майор, хорошо знавший карту местности, понял, что привезли его к водопаду Мангени. Ему очень повезло, что на него наткнулись патрульные.

Вдвойне ему повезло, когда офицер, проходивший мимо вернувшихся патрульных, узнал майора.

— Стоять! — закричал он, подбегая к всадникам. — Стоять!

Те послушно остановили коней. Рядовой с легким сердцем спустил Лоуренса с седла.

— Вы хоть понимаете, кого привезли?! — воскликнул майор Пикеринг. — Дайте же ему воды немедленно! Не видите, что ли, изверги, майор умирает от жажды!

— Я же говорил, что штаны офицерские, — с заслуженной гордостью заявил сержант.

Спрыгнувший на землю рядом с едва стоящим на ногах Лоуренсом рядовой снял-таки с плеча фляжку — и приложил ее к сухим губам майора. Тот хотел было жадно присосаться к горлышку, но опытный солдат не дал ему сделать этого. Каждый раз, когда майор с трудом делал пару коротких глотков, он отнимал фляжку от его губ.

— Медленно пить надо, — приговаривал рядовой, обняв Лоуренса за плечи, будто барышню. — Мелкими глотками. Не то худо будет.

Наконец, Лоуренс напился достаточно, чтобы заговорить. Он обернулся к все еще стоявшему тут же Пикерингу. Первым, что произнес майор, было:

— Мне надо поговорить с лордом Челмсвордом.

Генерал в это время как раз отдавал должное обеду. Он сидел за столом, накрытым для него на открытом воздухе, под большим навесом, и медленно ел, то и дело поглядывая на палатки лагеря на Изандлхване. Лоуренса он едва узнал, настолько изменился майор за эти пару дней. Страшно исхудал. Был грязен, будто прополз пол-Африки. Едва держался на ногах. А уж на еду смотрел так, словно не ел по крайней мере месяц.

— О боже, майор, что с вами приключилось? — спросил Челмсворд, жестом приглашая его к столу. Расторопный негр-слуга уже принес майору прибор.

Тот без сил опустился на раскладной стул рядом с генералом, но есть ничего не стал.

— Мой отряд наткнулся на огромную армию зулусов, — произнес хриплым голосом Лоуренс. — Их тысячи, милорд. Кечвайо собрал огромную армию. Скорее всего, он движется сейчас сюда.

— Что за ерунду вы городите, майор, — покачал головой Челмсворд. — Кечвайо напуган и никогда не решится на открытое столкновение. Я даже армию разделил, чтобы легче было поймать этого черта.

— Разделили армию, сэр? — непонимающе произнес Лоуренс. На ум ему сейчас пришло выражение: «Из огня да в полымя».

— Именно так. Я оставил первый батальон у Изандлхваны, а со вторым батальоном и пушками направился сюда — ловить Кечвайо. Разведчики капитана Хаммерсмита здесь столкнулись с отрядом зулусов.

С отрядом. — Лоуренс понял, что сейчас он рассмеется. Истерически расхохочется. Станет нести всякий бред, а то и кинется на Челмсворда с кулаками. В результате же окажется в местном филиале Бедлама. Тут с этим быстро. От жары слишком многие сходили с ума. Поэтому майор каким-то чудом нашел в себе силы успокоиться. Он взял со стола бокал с еще прохладной водой и осушил его парой глотков. Слуга тут же наполнил его снова. О хрустальные стенки зазвенели кубики льда.

Наверное, именно это окончательно отправило майора Лоуренса в глубины отчаяния. Он уронил голову на стол и разрыдался, будто ребенок. Когда его попытался успокоить, майор сполз под стол и свернулся в позе зародыша. Непонятно было: хохочет он или рыдает. Безумие накрыло его черной волной.

Генерал Челмсворд швырнул на стол салфетку. Обед был безнадежно испорчен этим чертовым Лоуренсом. Про него поговаривали, что он — сумасшедший, но генерал не верил этим словам. Теперь же он понял всю глубину своего заблуждения.

Отойдя от стола, он снова поглядел в сторону Изандлхваны. Там ему почудились какие-то белые облака. Лорд Челмсворд раскрыл подзорную трубу. Долго вглядывался в очертания далекого лагеря, пока глаза не заболели. Однако никаких признаков сражения в той стороне не заметил. Палатки стояли монолитно твердо. А уж такой педант, как майор Пуллейн, ни за что не пошел бы против устава, не ослабив натяжные веревки. Знвачит, за Изандлхвану он может быть спокоен. Слова же безумного майора Лоуренса можно просто забыть. Тому слишком сильно напекло голову во время разведки.

Вот только не ясно, что же случилось с его отрядом? И как он оказался так далеко от Изандлхваны, куда должен был вернуться еще вчера? По ответов на эти вопросы сейчас не найти. По крайней мере, пока Лоуренс пребывает в столь плачевном состоянии.

Майора как раз сумели поднять с земли двое офицеров и повели к палаткам. Возвращаться к столу лорд Челмсворд не стал. Обед безнадежно испорчен. Генерал отправился к своему шатру. Расторопный слуга принялся убирать со стола.

Завтра же утром надо возвращаться к Изандлхване, — решил для себя Челмсворд. Тут врага ему не найти. Кечвайо, получив по зубам от Хаммерсмита, предпочел скрыться. А значит, и дальше торчать у водопада смысла нет.

Да. Завтра же — обратно!

Полковник Дарнфорд в ярости отшвырнул револьвер. В барабане его не осталось патронов. Как и в подсумке, и в карманах полковника. Его люди то и дело делили между собой остатки боеприпасов. Плотность огня падала.

Будь на фланге армии зулусов хотя бы один амабуто из присланных Кечвайо — от отряда Дарнфорда не осталось бы и памяти. Однако все они были сосредоточены в центре — в голове — зулусской армии. Дарнфорду, можно сказать, повезло. Его люди дрались с одним из рогов армии Кхозы и Нтили. В нем было намного меньше людей и многие из них — совсем юны. Они не прошли еще горнила стычек с врагами и сильнее остальных боялись грома британских ружей. Будь у Дарнфорда хотя бы один пулемет, он легко остановил бы наступление врага. По у него не осталось даже патронов в револьвере.

А это означало одно — скоро начнется кровавая рукопашная схватка. В ней его людям не выстоять против зулусов. Это Дарнфорд понимал отчетливо.

— Надеюсь, Пуллейн понял, как обстоят дела, — сквозь зубы прорычал Дарнфорд. — Понял, насколько все серьезно.

К нему обернулся один из офицеров конных стрелков. Дарнфорд усмехнулся ему.

— У вас тоже вышли все патроны?

Молодой человек кивнул. Стрельба в рядах ньюкасльцев почти прекратилась. Тогда Дарнфорд вскинул искусственную руку, привлекая к себе общее внимание.

— Отходим! — скомандовал он. — На коней — и в лагерь! Мы сделали все, что могли, видит бог! Пусть другие попробуют сделать больше!

Дарнфорд последним вскочил в седло своего скакуна. Он обнажил саблю, видя приближающиеся толпы зулусов. Понимал, что и верхом ему и его людям не уйти. Их в любом случае ждет смерть. Но так могут спастись те, у кого лошади получше.

Зулусы нагнали их на полпути к палаткам на холме Изандлхвана. Бегство врага отращивает крылья на ногах преследователей, — так говорят в военных краалях зулу. Так и вышло на этот раз. Молодые и горячие воины быстро догнали кавалеристов. В тех полетели легкие копья, сбивая всадников на землю. Их обгоняли, выскакивая из-за невысоких холмов, а то и прямо из травы. В тот день копья зулусов славно попировали!

Энтони Дарнфорд отчаянно рубился саблей, отбиваясь от наседающих со всех сторон зулусов. Вокруг его падали конные стрелки. Сам он спасался лишь благодаря отменному умению обращаться с холодным оружием и своей искусственной руке. На ее металле осталась не одна зарубка от лезвия илква. Под ним убили лошадь, но зулусы стояли столь тесно, что несчастное животное не могло упасть несколько секунд. Но и на земле Дарнфорда не так легко было взять. Он без устали отмахивался от врагов саблей. Рукой с длинными, острыми шипами пробивал щиты из буйволиной кожи, проламывал черепа, оставлял на телах врагов глубокие раны.

Мгновения часто решают судьбу воинов. Одно мгновение стало роковым для Энтони Дарнфорда. Ловкий зулусский воин успел поднырнуть под клинок сабли. Шипы на левой руке полковника разорвали ему плечо, но он лишь скривился от боли, но не остановил удара Широкое и длинное лезвие его илква глубоко вошло в тело полковника, разорвав мундир и плоть. На бунчук пролилось много крови. Зулус прожил немногим дольше Дарнфорда. Удар сабли полковника оборвал его жизнь. Но жизни Энтони Дарнфорда он вернуть уже не мог.

Полковник упал на колено. В него тут же вонзились еще несколько илква. Его повалили на землю, окровавленного и уже бьющегося в агонии. Но не стали топтать и рвать на части. С достойными врагами воины зулу всегда поступали достойно.

Энтони Дарнфорд остался лежать среди тел убитых товарищей и врагов. А зулусы устремились во фланг небольшой армии майора Пуллейна.

Майор Генри Пуллейн грязно выругался. Дома его, даже в нынешнем возрасте, за такое совсем не похвалили бы. Мать напомнила бы о том, что в детстве за куда менее черные слова его заставляли по полчаса драить с мылом рот. А отец наградил бы таким взглядом, что все внутри Генри покрылось бы коркой льда. Но теперь было не до того. Совсем не до того. Отец и мать остались дома — в далекой Британии, — а на него, Генри Пуллейна, сейчас наседали уже с фронта и фланга тысячи зулусов. И далеко не все они честно умирали от пуль.

Гремели залпы. Заливались лаем, будто цепные псы, пулеметы. Но ничто, кажется, не могло остановить наступление зулусов. Черной волной накатывали они на позиции британцев. И не желали больше отступать. В некоторых местах дело уже дошло до рукопашной.

Зулусов отбросили, но это стоило маленькой армии Пуллейна слитком дорого.

Он принял, как ему тогда казалось, единственно верное решение. Отступить в глубь лагеря. Сократить фронт. А потом, если дела пойдут совсем плохо, сформировать батальонное каре. И там уж — будь что будет! Драться до последнего.

Горны заиграли отступление. Ротные коробки в полном порядке, словно на параде, начали отступать спиной вперед. Через каждые десять шагов останавливались и давали сокрушительный залп по зулусам. Черные тела после залпов валились целыми рядами. Только те, что шли в центре вражеского войска, упорно отказывались умирать.

Их тела пятнали, будто моровые язвы, следы множества ранений. Многие даже оружия не могли держать в простреленных несколько раз руках. Иные просто ползли по земле, волоча за собой перебитые пулями ноги. Но умирать — не умирали. Даже страшный пулеметный огонь не смог остановить их.

Расчеты перетаскивали свои орудия на новые позиции. Давали одну-две длинные очереди вместе с залпом шеренг пехоты. Когда же те снова отступали, они подхватывали виккерсы и следовали за ними. И так раз за разом.

— Красные куртки дрогнули! — прокричал Нчингвайо Кхоза. — Собирайтесь с силами — все вперед! Изиндуна![19] Все к своим амабуто! Пусть сердца наших воинов не дрогнут в этот час! Час победы!

И немолодые воины в леопардовых и львиных плащах, с высокими плюмажами из перьев многих птиц, бегом бросились вперед.

Одним из них был Мкосана Мвундлана Бивела, он ворвался в ряды уже готового дрогнуть амабуто Кандемпемву. Зулу этого амабуто понесли тяжелые потери. Трижды красные куртки отбрасывали их от своих позиций. На земле, пропитанной кровью, оставались лежать черные тела. Бивела бесстрашно выбежал вперед, протолкавшись через воинов, и завел песнь. Гимн богам войны и крови. Слова его подхватили другие. Молитва злобным богам зулу воспламенила сердца воинов. Забыв о страхе, в четвертый раз ринулись они на отступающих красных курток.

И никто не заметил, что самого гордого Мкосана Мвундлана Бивелу сразила вражеская пуля. Он упал на землю. Покатился по камням его красивый головной убор из перьев многих птиц. Сотни ног бегущих в атаку воинов зулу растоптали его великолепный леопардовый плащ.

Воины амабуто Кандемпемву обрушились на отступающих красных курток. И в этот раз тем не удалось их отбросить. Завязалась короткая, но жестокая рукопашная схватка. В ней красные куртки сильно уступали зулусам. Даже самым молодым.

А вскоре подошли и страшные воины из личных амабуто Кечвайо. Эти нежелающие умирать зулусы довершили разгром головы красных курток.

— Сэр! — в голосе молодого лейтенанта сквозила паника. — Вам надо немедленно покинуть лагерь! Линия прорвана! Зулусы разделили нас!

— Я вижу это не хуже вашего, лейтенант, — ответил Пуллейн на удивление спокойным голосом.

— Тогда уходите, сэр! Спасайтесь!

— Я не стану удирать от чернокожих, — сказал на это майор, так недолго побывший полковником. — Тем более что мы уже окружены. Дарнфорда смяли, и его отряд, скорее всего, уничтожен. Зулусы прорвались даже в лагерь и хозяйничают там. Теперь мы можем лишь продать свои жизни подороже.

Он вынул из ножен саблю. В левой его руке уже был зажат револьвер.

Наверное, пусти Пуллейн сейчас своего скакуна галопом, еще мог бы спастись. Но он слишком хорошо понимал — спасение означает вечный позор. Даже если его оставят в армии, и он не понесет никакого наказания, на его репутации останется пятно чудовищного поражения. И не от войск цивилизованных стран. Даже не от русских. Нет. Он навечно будет заклеймен как человек, проигравший битву толпе черных дикарей.

Майор Генри Пуллейн усмехнулся и толкнул своего коня пятками. Он, действительно, собирался продать свою жизнь подороже.

Вот только в отличие от погибшего получасом ранее Энтони Дарнфорда Пуллейн не был ни отличным наездником, ни отменным рубакой. Его быстро ссадили с седла. На него налетели сразу несколько зулусов. Он успел прикончить лишь двоих. Остальные уже вот-вот должны были вонзить свои копья в его грудь, когда прогремел оглушительный залп.

— Сэр! — воскликнул давешний лейтенант. — Это все, что осталось от полка!

Солдаты сами выстроились в каре, вокруг пары патронных ящиков и одного пулемета. Они отчаянно отстреливались. Пулемет заливался, будто бешеный пес. Зулусы не могли подойти на расстояние удара копьем. Они валились на землю обильно, будто спелые колосья под серпом.

— Дайте мне ружье! — велел майор Пуллейн.

Ему протянули винтовку с примкнутым штыком. Он еще помнил, как обращаться с ней.

Майор встал в каре плечом к плечу с простыми солдатами. Здесь и сейчас не было офицеров и рядовых. Все были равны перед страшным врагом. Пуллейн, как все стрелял, перезаряжал, снова стрелял. Когда заканчивались патроны, протягивал руку за новой порцией.

Но в какой-то момент в ладонь ему лег один-единственный патрон. Майор, не глядя, сунул его в казенник. Вскинул винтовку к плечу. Выстрелил. Вновь требовательно протянул руку. Однако рядом раздался голос.

— Это мой последний был, — сказал он.

Пуллейн повернулся на голос — и увидел совсем еще юного солдата в порванном и покрытом пороховой копотью красном мундире.

— Нет больше патронов, сэр, — сказал он.

— Значит, придется поработать штыками, — усмехнулся Пуллейн.

И тут переставших стрелять британцев накрыло море чернокожих тел.

Солнце в тот час как будто потускнело, не желая глядеть на поражении солдат Британской империи, но не могло отвести своего ока от них, ведь над ее территорией оно никогда не заходило. А потому вынуждено было сейчас глядеть, как рвется тонкая красная линия, как гибнут последние солдаты на холме Изандлхвана. И оно не прикрыло свой глаз — оно видело бой и поражение британцев. В отличие от севшего за пятичасовой чай лорда Челмсворда.

Генерал Челмсворд глядел на палатки. Чертовы палатки лагеря на холме Изандлхвана. Словно в насмешку над ним, они до сих пор стояли незыблемо, похожие на здоровенные сахарные головы. Никто не ослабил веревки во время боя. Это обмануло опытного генерала. Он положился на педантизм майора Пуллейна, а тот самым беспардонным образом подвел его.

Весь первый батальон 24-го Пехотного уничтожен. Челмсворд пришел слишком поздно, хотя и гнал своих солдат изо всех сил.

Когда солнце внезапно скрылось — и пала тьма, в этот страшный момент, черным вестником примчался в лагерь лейтенант Янгхасбенд. Лошадь его спотыкалась от усталости. Сам он был весь в крови — не понять, своей или чужой. Едва держался в седле от усталости. Но тут же попросил отвести его к самому генералу. Челмсворд увидел его — и в одночасье понял всё. Свой грандиозный просчет и гибель войск Пуллейна. Янгхансбенду не пришлось долго рассказывать.

— Моих людей оттеснили от главных сил, сэр, — добавил он в завершение. — Мы дрались в окружении, но не подпускали к себе этих черных дьяволов частым огнем. Тогда они закидали нас дротиками. Мои солдаты падали вокруг меня, пронзенные, их остриями. А среди нас не было ни хирургов, ни даже фельдшеров, чтобы извлечь их. — Янгхасбенд сокрушенно склонил голову. — Мои люди умирали, а я ничем не мог им помочь. Только драться с проклятыми зулусами наравне с остальными. Но и этого мне не дали. Я остался единственным верховым. Я должен был предупредить вас о трагедии в Изандлхване. Быть может, вы еще успеете спасти хоть кого-нибудь. Я прорвался через толпу зулусов, работая саблей направо и налево. Кажется, меня несколько раз ранили, но я до сих пор не чувствую боли. Что было сил я погнал коня к вам, сэр.

Отправив молодого человека отдыхать, Челмсворд поднял весь лагерь по тревоге и ускоренным маршем направился к Изандлхване. Но все равно опоздал. В лагере его встретили только сотни трупов со вспоротыми животами да стоящие непоколебимо грязные сахарные головы палаток.

Лорд Челмсворд подошел к ближайшей, по дороге споткнувшись о труп, сжал в кулаке веревку. С такой силой, что побелели пальцы.

И только тогда, наверное, он в первый раз услышал грохот, похожий на гром далекой грозы.

— Откуда это? — спросил он у оказавшегося тут же майора Пикеринга. — Откуда идет гроза?

— Это не гроза, сэр, — ответил тот, ухом опытного артиллериста опознавший свои орудия, — это стреляют пушки у Роркс-Дрифт.

Глава 4

Появления зулусов никто попросту не ждал. Можно сказать, мы их банально проспали. Конечно, мы всегда могли оправдаться тем, что у нас не было кавалерии, чтобы проводить разведку. Придумать еще тысячи разных отговорок. Но это не меняло того факта, что никто в Роркс-Дрифт не ждал по-настоящему нападения зулусов. В него перестали верить. Слова полковника Дарнфорда забылись со временем. Лагерный быт съел постоянную настороженность. Да и нервы, наверное, не выдержали бы постоянного натяжения.

Тем более что зловещие предупреждения Дарнфорда не спешили сбываться, Во время своих многочисленных охот лейтенант Бромхэд и старый бур Давид Поттер не встретили ни единого чернокожего. Те как будто покинули округу.

— Странное это дело, скажу я вам, — говаривал старина Поттер. — Это ведь земли их принца, Дабуламанзи, а он — хозяин рачительный и не допустил бы подобного запустения.

Объяснение отсутствию местного населения могло быть только одно — все ушли воевать вместе со своим черным сюзереном. Но вскоре оказалось, что ушли они не так уж далеко.

Горны затрубили тревогу за полчаса до общей побудки. Мы выскакивали из домиков и палаток, заполнявших небольшую ферму. Многие на ходу натягивали мундиры. Признаюсь, я был одним из таких. Однако, увидев тысячи зулусов, что заполняли черным ковром все окрестные холмы, мы позабыли о неопрятном виде. Чернокожие воины потрясали копьями с бунчуками из волос и раскрашенными щитами. Они кричали нам что-то, но до нас долетал лишь однообразный вой, в который сливались их крики. И, надо сказать, он пугал ничуть не меньше вида многотысячной армии зулусов.

— Артиллеристы, к орудиям! — первым опомнился лейтенант Чард. — Открыть огонь по этим тварям!

Бромхэд обернулся на него. Сейчас проблема командования обострилась как нельзя сильнее. Получалось, что мы — все трое — были в одном звании. Но если я отпадал сразу, потому что был наемником и фактически ничем не командовал, подчиняясь лейтенанту Чарду, то между ним и Бромхэдом с самого начала возникло серьезное противоречие. С одной стороны, Чард был командиром поста в Роркс-Дрифт. С другой же — Бромхэд руководил отдельным подразделением, расквартированным на территории поста, и не был обязан подчиняться ему.

— Мне вы тоже будете приказывать, лейтенант Чард? — поинтересовался Бромхэд, слегка изогнув бровь. Он считал эту гримасу весьма аристократичной, но ему, на самом деле, стоило бы почаще глядеть на себя в зеркало во время ее исполнения. Слишком уж комично она смотрелась.

— Если только вы не будете против, лейтенант Бромхэд, — спокойным, как всегда, голосом ответил Чард. — Если же вы считаете, что у вас больше опыта командования, то вы можете принять бразды руководства постом прямо сейчас.

Бромхэд выдержал паузу, вряд ли уместную в такое время, как сейчас, однако не стал лезть в бутылку.

— Можете располагать мной в полном объеме, мистер Чард, — сказал он. — Я — и моя рота В, в вашем полном распоряжении.

— Тем лучше, — кивнул Чард. — Стройте своих людей. Зулусы скоро перейдут от слов к делу.

В этот момент ударили наши первые орудия. Среди зулусов на холмах как будто расцвели огненные бутоны. Они взорвались смертельными семенами шрапнели, осыпая плотно стоящих негров. Мушкетные пули, которыми были начинены снаряды, превращали ближайших врагов в кровавые ошметки. В них невозможно потом было опознать человеческие тела. Доставалось и остальным. Но зулусы стояли слишком плотно, закрывая друг друга, поэтому эффект оказался не столь чудовищным.

За первым залпами последовали еще и еще. Шрапнель косила зулусов, стоящих на холмах и продолжающих кричать и потрясать копьями. И тут впервые выстрелили паровые орудия.

До того мне приходилось лишь слышать о них — новейшей разработке, использующейся преимущественно на тяжелых броненосцах и крейсерах, Несколько батарей таких пушек британцы продали туркам во время войны с нами, но те не смогли нормально использовать их. В итоге одна батарея попала в руки генералу Скобелеву во время взятия Плевны. Другую же британцам удалось вывезти из Стамбула.

И вот теперь я своими глазами мог наблюдать, как стреляет это орудие будущего. Часть наших позиций окуталась паром, из которого в зулусов полетели снаряды. Я не мог оценить скорость их полета и точность, однако разрушающий эффект был очевиден. Тысячи мушкетных пуль словно дождем осыпали плотные ряды зулусов. В одночасье несколько десятков чернокожих воинов превратились в кровавый фарш, начиненный свинцом. Другие же валились, будто сбитые с ног сильным ветром.

— Если все и дальше так пойдет, — позволил себе пошутить Чард, — то людям Бромхэда и стрелять не придется. Всю работу за них сделают артиллеристы.

Но он, как и я, понимал, что зулусы вполне могут позволить себе столь чудовищные потери. Слишком велик их численный перевес.

— Мистер Евсеичев, проследите пока за нашей артиллерией, — приказал мне Чард, наблюдая из-под руки за строящимися солдатами роты Б. — На нее у нас основной расчет.

— Да, сэр, — ответил я и быстрым шагом направился к батарее паровых пушек. Приказ Чарда играл мне на руку как нельзя лучше.

Командующего артиллеристами бравого сержанта я застал в недоумении трущим линзы бинокля. Он как раз поднес их к глазам — подкрутил колесико, чтобы получше разглядеть цель. А после разразился целым потоком отборной брани. Надо сказать, мои познания в английском давали мне понять каждое пятое слово из сказанных им, не более.

Я поинтересовался у него — в чем дело. Что заставляет его столь грязно ругаться.

— Эти чертовы черные дьяволы не желают умирать! — выпалил сержант. — Я не сошел с ума, сэр. Можете сами поглядеть на них. Мы сейчас как раз дадим по ним новый залп.

Последовав его совету, я поднял к глазам свой бинокль. Навел его на плотные ряды зулусов. Те явно готовились к атаке — и только ждали команды. Они просто рвались в бой. Но среди них выделялись несколько подразделений — иначе не скажешь, — стоявших ровными шеренгами, будто на плацу. Их копья не шевелились, словно тупыми концами были врыты в землю. А щиты стояли у ног чернокожих воинов. Они не поддались общему безумию. Не кричали и не потрясали оружием. И это страшило куда сильнее угроз и завываний остальных зулусов.

— Вот именно те, что стоят спокойно и не желают дохнуть от шрапнели, — угадав, а может и вычислив опытным взглядом, куда именно я смотрю, сказал сержант-артиллерист. — Вот глядите. — Я не видел, как он обернулся к своим людям, зато услышал громкую команду: — Залп!

Паровые орудия один за другим громко хлопали, будто здоровенные чайники, крышки которых приподнялись и упали обратно. Пар ударил вперед, выталкивая продолговатые снаряды, начиненные мушкетными пулями. Те с воем устремились по пологой дуге к строю зулусов.

А вот потом произошло то, чему я до сих пор не могу найти объяснения. Снаряды взорвались над стройными шеренгами чернокожих воинов. Шрапнель косила их, валила наземь, Но они поднимались. Вставали, правда, не помогая друг другу. Вставали, несмотря на смертельные раны. Вставали, не обращая внимания на удивительно медленно текущую из ран кровь. Вставали, заново строясь плечом к плечу. И лишь несколько тел, превращенных шрапнелью в какие-то совершенно несусветные обрубки, остались лежать. Но и они, к моему ужасу, продолжали шевелиться.

У меня крепкий желудок. Я хорошо помню груды разлагающихся на жарком солнце тел под стенами Месджеде-Солейман. Но даже у меня от такого зрелища рот наполнился противной кислотой, и начались рвотные позывы. Сержант глядел на меня понимающим взглядом.

— Видали дьяволов? — сказал он, и вопросительные интонации в голосе показались мне лишними. Конечно же видал! — Им наши пули нипочем. Хотел бы я знать, из какого ада они выбрались на нашу голову.

— А вот я бы совсем не хотел этого знать, сержант, — нашел в себе силы усмехнуться я.

— И что прикажете делать с ними, сэр?

— Сосредоточьте на них огонь всех орудий, что прикрывают этот сектор, — распорядился я. — И стреляйте не шрапнелью, а обычными снарядами. Посмотрим, как они им понравятся. Превратите их в кровавый фарш, сержант.

— В кровавый фарш, — теперь уже и сержант усмехался. Видимо, ему понравилось мое образное выражение. — А это неплохая идея. В кровавый фарш!

Он обернулся к своим людям и заорал хорошо поставленным и явно предназначенным перекрикивать канонаду голосом:

— А ну-ка зарядите пушки болванками! Поглядим, как они переварят железку покрупнее мушкетной пули! Превратим их в кровавый фарш, парни!

— Для болванок нужно больше жара, сэр, — отозвался один из канониров. — Далековато для них черные черти стоят.

Сержант поднял к глазам бинокль. Пожевал губами, вычисляя, наверное, расстояние до врага. Кивнул, соглашаясь с доводами бывалого канонира.

— Сейчас подбавлю нам угольку из личных запасов мистера Пикеринга, — сказал он, сунув в объемистую руку и начиная шарить внутри не глядя.

— А это правда, что у мистера Пикеринга уголь с самой большой дыры, а? — спросил у него другой канонир, намного моложе, с едва пробивающимися усиками.

Я тут же обратился в слух. Понимая, вот он — мой шанс! То, из-за чего все путешествие в Южную Африку и драка с проклятыми зулусами могут оказаться небесполезными.

— А черт его знает, откуда он у мистера Пикеринга, — пожал плечами сержант, вытаскивая из сумки холщовый мешочек, размером с пару хороших кисетов табака. — Но он передал мне немного. Сказал, для боевых испытаний, если придется стрелять. Вот и проверим сейчас этот уголек.

Развязав мешок, сержант высыпал на ладонь несколько крупных кусков угля, по виду ничем не отличающегося от обычного антрацита.

— По мне, — сказал он, — так самый обычный кардиф. А ну-ка, сыпани их в топку своей пушки.

Сержант кинул куски угля бывалому канониру. Тот ловко поймал их правой рукой, хотя на той не было двух пальцев. В это время молодой парень щипцами открыл дверцу топки — оттуда пыхнуло жаром. Но жар этот мгновенно и многократно усилился, стоило только беспалому канониру швырнуть в топку новые уголья. Даже меня обдало сухой волной этого жара, как будто я с мороза сунулся в натопленный дом. Молодой же канонир вскрикнул — и выпустил щипцы. Тех с глухим ударом упали на землю.

— Вот те на! — воскликнул беспалый, прикрывая рукой лицо. — Вот те кардиф! Жар, будто из самого пекла.

Однако он ловко подхватил щипцы — и захлопнул дверцу. Попутно даже успел отпустить подзатыльник молодому за нерадивость.

— Заряжай скорее! — поторопил их сержант. — А то сейчас паровую камору давление разорвет!

Пушка в это время начала издавать жутковатые звуки. Видимо, ее паровая камора, как артиллеристы называли котел пушки, действительно, была готова взорваться в любую секунду.

Это орудие выстрелило вместе с остальными. По снаряд его летел совсем иначе. Вместо дуги получилась почти прямая линия — такую он развил скорость. Потому он ударил в землю куда ниже положенного места. Но и так нанес весьма серьезные потери зулусам. Снаряд жуткой косой прошелся по рядам чернокожих, оставляя за собой кровавую просеку. И уже куда меньше зулусов поднялись после этого на ноги. А вот жутких шевелящихся останков на земле лежало намного больше.

Остальные снаряды тоже нанесли зулусам урон, но не столь серьезный. Однако это послужило для их командиров сигналом к началу атаки на наши позиции.

Тысячи зулусов, наконец, пришли в движение. Они побежали на нас, словно саранча. Вопли их напоминали мне стрекот крыльев. А затейливо раскрашенные щиты — сами крылья этих жутких насекомых.

Сержант криком подозвал к себе командиров остальных паровых орудий. Он принялся вытаскивать из мешка куски чудо-угля, раздавая его товарищам. Я понял, что должен во что бы то ни стало завладеть хоть одним образцом. Но пока это не представлялось возможным. А мешок в руках сержанта худел и худел, к моему вящему неудовольствию. Но ничего поделать я не мог.

И все же не выстрелы паровых пушек, в топках которых теперь горел левантийский уголь с шахты «Большая дыра», произвел сильнейшее впечатление. Как на нас, так и на зулусов. Пальму первенства в этом можно было уверенно отдать сержанту Торлоу — и его невероятной ручной пушке.

Я так и не понял, чем именно он стреляет. И есть ли вообще у нее снаряды. Просто в какой-то момент в рядах зулусов в небо взметнулся целый фонтан земли. Такого не было даже при попадании паровых пушек, усиленных левантийским углем. В небо взлетали куски земли и чернокожих тел, да и тела целиком. Их подбрасывало на полдюжины саженей точно, если не выше.

Раз. Другой. Третий. Выстрелы были почти бесшумными, по крайней мере, на фоне общей канонады их слышно не было. Но и это уже не могло остановить зулусов.

Они неслись на нас, потрясая копьями и щитами. В воздухе гремел их боевой клич. От грохота барабанов кровь начинала стучать в ушах.

Мимо нас пробежал десяток солдат во главе с сержантом. Они выстроились тонкой цепью, припав на колено у невысокой стенки, что ограждала ферму. Следом пробежал еще десяток, на этот раз без сержанта. Они выстроились за спинами товарищей. Сюда же подтащили здоровенный патронный ящик. С него быстро сняли крышку и содрали фольгу. Солдатам раздавали патроны пачками. Те рассовывали их по подсумкам и карманам. Интенданты, что прикатили ящик на тачке, раздав патроны, покатили его дальше.

Тем временем зулусы, несмотря на отчаянный огонь нашей артиллерии и выстрелы жуткой пушки Питера Торлоу, уже почти вплотную приблизились к нашим позициям.

— Картечью заряжай! — скомандовал сержант, и тут же: — Личное оружие разобрать!

Я остался рядом с ним. Конечно, можно было и встать на правом фланге стрелковой шеренги. Но сейчас меня куда больше занимал сержант. А если уж быть совсем честным, то холщовый мешок с левантийским углем. Забрать его у живого сержанта не выйдет никак, значит, придется поступить бесчестно. Осталось только выбрать для этого удобный момент. Вряд ли кто-то будет разбираться, от чего именно умер сержант— артиллерист.

В пальцах левой руки я нервно вертел короткий нож. Длины его клинка вполне хватит, чтобы прикончить человека ударом в спину. Правую же руку я положил на кобуру с маузером. Машинально расстегнул ее. Сжал рукоять. Скоро. Очень скоро он мне понадобится.

Дабуламанзи глядел на поле боя. Все шло совсем не так, как ему бы хотелось. Красные куртки вцепились в землю. У них было достаточно патронов, чтобы обороняться. Да к тому же и пушки имелись. Слишком много пушек для такого маленького поста, как Роркс— Дрифт. Неужели они ничего не взяли с собой в земли зулу? Это было бы верхом глупости, но сейчас играло на руку красным курткам.

Его люди не могли даже добраться до невысоких укреплений, окружающих ферму старого жреца распятого бога. А потери были очень велики. Уже сейчас его воины бежали по телам своих павших товарищей. Сухая земля покраснела и напиталась кровью воинов зулу. Только воинов зулу — не красных курток.

И все же Дабуламанзи не сомневался в своей победе. У него было колоссальное численное преимущество.

И амабуто, отданные Кечвайо. На них он сейчас надеялся сильнее всего. Этим воинам даже смерть была нипочем. Они надвигались на Роркс-Дрифт через град пуль и взрывы огненных цветов над головой. А когда они, наконец, достигнут фермы, их копья славно напьют крови красных курток.

— Повелитель, — подбежал к Дабуламанзи один из его воинов, — приехал на коляске черный жрец белых людей со своей дочерью.

— Проводите их ко мне, — кивнул тот.

Через пару минут отец Отто Уитт и его дочь Маргарет предстали перед Дабуламанзи. Надо сказать, что пастор, как всегда, держался так, будто он тут коронованная особа, а все остальные должны немедленно покаяться во всех грехах и пасть перед ним ниц.

— Я еду в Роркс-Дрифт, — сообщил он Дабуламанзи, — чтобы предупредить тамошний гарнизон об опасности, грозящей ему от вас.

— Ты опоздал, жрец распятого бога, — пожал плечами тот. — Ты был слишком невоздержан в употреблении огненной воды, наверное. И мои люди пешком обогнали тебя, едущего в повозке.

Дабуламанзи откровенно потешался над старым жрецом. Он не верил, что распятый бог может покарать его, — ведь здесь была не его земля. Жестокие боги зулусов здесь намного сильнее.

— Я вижу, что опоздал, — как ни в чем не бывало заявил Уитт, — но ты обязан пропустить меня в Роркс— Дрифт.

— Ты можешь ехать хоть сейчас, — пожал плечами Дабуламанзи, — я не держу тебя. Езжай.

И он махнул рукой в сторону кипящей схватки.

— Прекрати эту бойню, — безапелляционно заявил Уитт, — чтобы я мог нормально добраться до своей фермы. Мало того что ее оккупировала солдатня, так теперь еще и ты решил наводнить ее своими чернокожими воинами.

Дабуламанзи не понял, что значит слово «солдатня», видимо, так жрец называл красных курток. И, похоже, ему совсем не нравилось, что они сидят сейчас на его ферме.

— Пойди и попроси их уйти оттуда, — усмехнулся Дабуламанзи, — тогда мои воины пойдут дальше, а ты снова сможешь молиться своему распятому богу на ферме.

— Господи правый! — выпалил жрец. — Да ты что же, не понимаешь меня?! Я сказал — прекрати эту бойню!

Дабуламанзи уже начал выводить из себя тон белого человека, одетого в черное. Он разговаривал с ним — приближенным великого Кечвайо — как с одним из своих невольников. И это заставляло все внутри Дабуламанзи кипеть от ярости.

Он уже собирался прогнать жреца прочь, когда к нему подбежал изиндуна, командующий амабуто инДлу-йенгве. Он быстро зашептал что-то на ухо Дабуламанзи. Говорил скоро и на диалекте, которого не мог знать Уитт. А когда он закончил, губы Дабуламанзи едва заметно дрогнули в улыбке. Однако раздраженный сверх меры Отто Уитт не заметил этого.

— Я пропущу тебя к красным курткам, — сказал, наконец, Дабуламанзи. — И даже попробую остановить моих воинов. Ненадолго. Так что погоняй быстрее своего коня.

Отто Уитт предпочел пропустить мимо ушей последние слова Дабуламанзи. Он направился обратно к своей повозке, на которой сидела бледная от ужаса бедняжка Маргарет.

Я так и не успел воспользоваться маузером. Равно как и артиллеристы, разобравшие винтовки, что стояли при пушках в пирамидах, не успели сделать из них ни единого выстрела.

Зулусы отошли от наших позиций после чудовищного по силе залпа картечью. И того, что дали по врагу солдаты. Я видел только, как стреляли паровые пушки. Нас окатило волной нестерпимого, влажного жара. Будто бы распахнулась дверь основательно перетопленной бани. Кое-кому из охранявших нас солдат, как я узнал после, даже основательно досталось. Самых неудачливых даже слегка обварило. Но это сейчас никого не интересовало. Главное, что слитный залп двух десятков солдат и паровых пушек отбросил зулусов от наших укреплений. Их тела усеивали теперь равнину. А живые спешно отступали к холмам.

По ним дали еще один залп, но скорее для острастки. Давили шрапнелью, выкосив довольно много. Однако на холмах оставались еще сотни и сотни чернокожих, жаждущих нашей крови.

— Сейчас придут в себя и снова на нас попрут, — авторитетно заявил сержант-артиллерист, будто это и без него не было понятно, как белый день.

Я был зол на отступивших зулусов. Они сорвали весь мой придуманный на ходу план. До рукопашной так и не дошло. И кинжал так и остался висеть в деревянных ножнах у меня за спиной.

А тут еще меня вызвал к себе лейтенант Чард. Мне хотелось ругаться на чем свет стоит. Я ведь только подобрался к загадочному левантийскому углю с шахты самого Родса! Но не выполнить приказ я не мог.

— Проклятые дикари были близко, — сказал мне Чард. — Вы видели их лучше всех из офицеров. Можете сказать, что это за странные зулусы, которые отказываются умирать?

— Выглядят они точно так же, как остальные, — пожал плечами я. — И, слава богу, драться с ними нам не пришлось. Думаю, если бы дошло до рукопашной — нас бы просто смяли.

— Проклятье, вы правы! — воскликнул Чард. — И что нам теперь делать с ними? Я ведь отлично видел, как на них обрушилась вся наша артиллерия. По ним палили не картечью, а снарядами. Но и это не смогло остановить их. Да я видел, как полз по земле дикарь с оторванными ногами. И он не умер! Наверное, до сих пор барахтается где-то там среди трупов.

Мне нечего было сказать ему. Да и не очень-то Чард нуждался сейчас в чьих-либо словах. Скорее, ему надо было высказаться самому.

— Сэр, посмотрите туда! — подбежал к нам молодой солдат из интендантской службы. Он указывал Чарду на несколько движущихся фигур.

Мы с лейтенантом навели на них свои бинокли почти синхронно. Через линзы я разглядел знакомую повозку — она могла принадлежать только отцу Уитту. Я не раз видел ее стоящей за церковью проповедника. Когда она вынырнула на гребень невысокого холма, я увидел и самого священника и его дочь. С головы юной Маргарет сдуло шляпу, и волосы теперь развевались подобно полотнищу знамени. Я никогда прежде не видел ее без шляпы — и даже не представлял, какие у нее красивые и густые кудри.

Однако сейчас надо было думать совсем не об этом. Усилием воли — надо сказать, немалым — я изгнал из головы все мысли о Маргарет. Да и стоило только перевести взгляд немного ближе к позициям зулусов, как мне стало совсем не до женщин. Потому что за повозкой бежали чернокожие воины. И судя по количеству ран, которые они не удосуживались перевязать, это были те самые бессмертные зулусы.

— Перед хорошеньким же выбором они нас поставили, — процедил сквозь зубы Чард. — Из-за чертова проповедника мы не сможем вовремя открыть огонь! Знаете что, Евсеичев, отправляйтесь туда. К взводу, мимо которого проедет святоша, и примите командование. Делайте все, что хотите, но не дайте зулусам прорваться.

Легко ему говорить! Драться с бессмертными неграми придется мне. Но поднимать бунт было не в моих интересах сейчас. А потому я только попросил, чтобы со мной отправился сержант Торлоу.

— Его пушка сослужит мне там хорошую службу, — добавил я к своей просьбе.

— Пусть так, — кивнул Чард. — Я пришлю к вам сержанта Торлоу с его чудо-пушкой.

Отдав честь, я бегом направился к указанной позиции. Солдаты там уже видели своими глазами и несущуюся на них повозку, и преследующих ее зулусов. И это зрелище не придавало им уверенности. Все понимали, что рукопашной схватки, скорее всего, не избежать.

— Канониры, — обратился я к пушкарям, — стрелять только болванками или бомбами. Ни шрапнель, ни картечь этих черных чертей не возьмет. Как только сможете стрелять, не задев повозку, тут же палите что есть мочи!

— Есть, сэр, — ответил мне сержант-артиллерист, всем своим видом давая понять, что он и без меня знает, что делать.

Я встал на правом фланге взвода, прикрывающего это направление. Здесь позиция была наиболее удобной для отражения атаки. Стена миссии отца Уитта, некогда защищавшая ее со всех сторон, теперь местами совсем обвалилась, но тут оставалась достаточно высокой. Однако в ней зияла внушительная прореха, наскоро заделанная мешками с землей и набитыми камнями ящиками из-под патронов. Сейчас эту баррикаду спешно растаскивали солдаты в мундирах интендантской службы, чтобы повозка отца Уитта могла въехать на территорию миссии. Но вот успеют ли они вовремя восстановить ее — большой вопрос.

— Принимаете командование нами? — поинтересовался сержант с роскошными бакенбардами, какие лорду впору.

— Именно, — кивнул я, вынимая из кобуры маузер и взводя курок. — Сейчас здесь будет очень жарко — и лейтенант Чард решил не оставлять ваш взвод без офицерской опеки.

— Ясно, сэр, — ответил сержант.

Следом к нам подбежал Торлоу, неся на плече свое чудовищное орудие. Я впервые видел его знаменитую пушку вблизи, а потому потратил несколько секунд, чтобы рассмотреть ее получше. Наверное, только здоровяк вроде Торлоу и мог столь легко управляться с этакой дурой. Массивная, явно тяжелая, о трех стволах, да еще и с какими-то красными цилиндрами сбоку. В общем, пушка даже внешне производила внушительное впечатление. А уж в бою себя проявила наилучшим образом!

Тут прогремели залпы стоявшей рядом с нами батареи. Сержант на ней командовал двумя старинными парротами, однако сейчас мы были рады любой артиллерийской поддержке. Парроты синхронно рявкнули, выплюнув в зулусов гранаты. Как оказалось, снаряды были начинены пироксилином или еще какой взрывчаткой. Они взорвались под ногами бегущих зулусов, подбросив нескольких в воздух. Многим же попросту оторвало ноги. Они валились на землю, поливая ее кровью, но умирать отказывались. Те, кто мог встать — поднимались и продолжали ковылять в нашу сторону. Вид у них был исключительно жуткий. Покрытые кровью и грязью, с многочисленными ранами от нуль и шрапнели, кое-кто даже без одной, а то и бел обеих рук. Но все они перли на нас с какой-то тупой одержимостью. Такой я не видел даже у фанатиков на стамбульском конном базаре.

Мой маузер бил примерно на то же расстояние, что и винтовки Пибоди. Конечно, не так прицельно, но тут промахнуться было просто невозможно. Я вскинул оружие вместе со всеми — и вместе со всеми же нажал на курок. Машинально я прицелился в голову зулуса, как ни удивительно, мне удалось попасть в нее, пускай расстояние было довольно велико. Пуля вошла в переносицу негра — и вышла, разворотив тому затылок. Он покачнулся, начал заваливаться вбок. Его толкнули идущие рядом. Зулус рухнул им под ноги — и больше не шевелился.

Выходит, голова их самая — а то и единственная — уязвимая точка! Но это знание мало что давало мне. Ведь британские солдаты вряд ли обладали достаточной меткостью, чтобы легко поражать головы врага даже на не самом большом расстоянии. Однако я решил, пускай лучше мои пули уйдут в молоко, чем без толку будут дырявить тела зулусов.

Я выстрелил еще дважды — и оба раза попал. Зулусы исправно падали, подтверждая мою догадку. А вот залпы британцев особого урона им не нанесли.

— Целься ниже! — кричал сержант с роскошными бакенбардами. — Ноги им надо перебить, чтоб до нас не добрались!

И солдаты стреляли по ногам бегущих зулусов, валя их в кровавую грязь. Наверное, в данной ситуации это было самым эффективным. Так и вышло! Зулусы падали, пытались подняться, но им не давали напирающие сзади воины. И ведь ни один не пытался помочь товарищу. Наоборот, они толкали друг друга, отчего встающие снова падали, мешая двигаться остальным.

Их накрывали залпы пушек и ружей. Я стрелял в головы, убивая бессмертных до того воинов. Однако самым эффективным, да и, пожалуй, эффектным, оказался все-таки Торлоу. Точнее, его жуткое орудие. Результаты выстрела были просто ошеломляющими. Словно невидимый кулак врезался в бегущих зулусов, буквально разрывая их на куски. Какими бы бессмертными те ни были, а против такого удержаться не могли. Это было намного страшнее залпа картечью в упор. Тела разлетались кровавыми ошметками. В разные стороны летели руки-ноги-головы. Выстрел проделал в толпе бегущих зулусов кровавую просеку, оставив лежать на земле несколько десятков комков, лишь отдаленно напоминающих человеческие тела.

Наверное, любая другая армия обратилась бы в бегство после подобного. Но только не эти чертовы зулусы. Они неслись на нас, казалось, даже не обратив внимания на чудовищную гибель десятков своих товарищей.

— Мать твою! — в сердцах выругался Торлоу. — Да что же этим черножопым мало что ли врезал?!

Вопрос был чисто риторическим. Да и отвечать на него времени не было совершенно. Зулусы были слишком близко.

Повозка отца Уитта, наконец, миновала разобранную баррикаду. Теперь солдаты интендантской службы спешно возвращали на место ящики, набитые камнями, и мешки с землей. Страх заставлял их работать очень быстро. Не успели зулусы пробежать и двух дюжин шагов, как баррикада была восстановлена. За ней выстроились в два ряда солдаты.

— Штыки примкнуть, — скомандовал я, видя, что зулусы уже близко.

Сержант с роскошными бакенбардами принялся выкрикивать приказы один за другим. Солдаты последовательно выполняли их. Не прошло и десяти секунд, как все штыки оказались прим кнуты к стволам винтовок. А следом прозвучал новый слитный залп. Потом еще один. Еще. И еще.

Тем солдатам, кто стоял на колене в первом ряду, теперь было неудобно стрелять по ногам приближающихся зулусов. Хоть и невысокая, а стена мешала им. Они снова принялись всаживать патроны в тела бегущих на них чернокожих воинов. Но это не приносило особого эффекта. Те лишь покачивались, словно от внезапных порывов ветра.

— Торлоу! — крикнул я сержанту, даже не оборачиваясь. — Хватит их уже подпускать ближе — стреляй!

— Не могу, — пробасил тот. — Пушка перезарядиться должна. Не может она, проклятая, постоянно палить. Время ей для чего-то-там нужно!

Подгонять его смысла не было. Вряд ли сержант понимал хоть что-то в устройстве оружия, которым владел. Интересно все-таки, откуда она у него?

Но размышлять над этим вопросом было некогда. Я сунул в карман на поясе опустевший магазин. Выхватил новый. Этот оказался последним. А ведь казалось, мне их хватит, чтобы всю армию зулусов перестрелять! Я купил еще пару магазинов по сходной цене еще в Питермарицбурге перед отбытием на войну. Сделал это но совету Пичи Карнахана, который любил говаривать, что лишних патронов не бывает, и что магазин к моему пистолету во время боя перезарядить не получится никак. У меня их было четыре штуки — все забиты под завязку, два десятка патронов в каждом. Но вот теперь я держал в руках последний полный магазин.

Если зулусы доберутся до нас и начнется рукопашная, полагаться придется только на саблю — подарок графа Сегеди. Отстреливаться будет нечем. Да и нет особого смысла сейчас беречь патроны.

Лица зулусов были уже очень близко. Никакой особой меткости не требовалось, чтобы попасть в них. И я всаживал пулю за нулей в окровавленные, но удивительно спокойные черные рожи. Головы зулусов буквально взрывались. Они валились под ноги товарищам, хотя бы немного замедляя движение.

Остальные солдаты, кто посообразительней, конечно. увидели это, и тоже принялись стрелять зулусам в головы. Правда, не у всех получалось попадать, но так или иначе, другие выстрелы все равно не причиняли врагу никакого вреда.

Но вот зулусы уже настолько близко, что их копья готовы вонзиться в нас. Многие солдаты, рискуя жизнью, вонзали штыки в тела чернокожих воинов, ближе к шее, и давили на курок. Пули разносили головы врагов в клочья. Те взрывались, словно переспелые арбузы.

Я стрелял в упор, пока магазин не опустел. Тогда я быстро сунул маузер в кобуру. Выхватил саблю.

Зулусы были уже очень близко. Они прыжками пытались преодолеть стену. Но натыкались за ней на новую — из штыков и слитных залпов британских винтовок. А потом снова выстрелил сержант Торлоу.

Если в первый раз результаты были чудовищно жестокими, то для второго выстрела у меня просто нет слов. Ведь Торлоу стрелял в упор. Невидимая волна ударила с такой силой, что стоявших к сержанту ближе всего зулусов просто превратило в кровавый пар. А потом волна пошла дальше. Просека в рядах зулусов, сильно сгрудившихся, чтобы атаковать наши позиции, оказалась еще более страшной. Их уже не разбрасывало, а просто сминало, словно картонные фигурки. Кровь потоками хлынула на остальных зулусов. Да и нам перепало немало.

Когда осела пыль и рассеялся самый настоящий кровавый туман, повисший в воздухе после выстрела пушки Торлоу, перед баррикадой остались стоять не больше десятка зулусов. Да и те были не в лучшей форме. Любой человек на их месте давно отправился бы на тот свет — столько на их телах было ран. Но эти даже попытались напасть на нас. Страх смерти им был неведом.

Как только это жуткое нападение было отбито, мы смогли хоть немного расслабиться. Но тут прозвучали первые выстрелы зулусских стрелков.

Рядом со мной покачнулся сержант с роскошными бакенбардами. Пуля пробила ему левое плечо. Рукав мундира начал стремительно темнеть.

А пули врезались в землю и в стену миссии все чаще и чаще. Они разбивали в щепу ящики, набитые камнями. Застревали в мешках с землей. Конечно, особенной меткостью чернокожие стрелки не отличались, однако винтовок и патронов у них, похоже, было вдоволь.

— Взвод, на колено! — скомандовал я. — Сержант, отправляйтесь в лазарет немедленно. Сопроводите туда остальных раненых.

— Есть, сэр! — выпалил побледневший от боли и кровопотери сержант с роскошными бакенбардами.

Он и еще пять человек из взвода, которым мне пришлось командовать, пригнув головы, бегом направились к госпиталю. Еще двое так и остались лежать на земле. Их ранения были смертельными.

Остальные солдаты взвода тем временем опустились на колено. Мы с Торлоу последовали за ними. Теперь нас почти полностью скрывала баррикада и стена миссии. Можно было аккуратно осмотреться, чтобы понять — откуда по нам стреляют зулусы.

— Торлоу, — обратился я к здоровяку, — как скоро ваша пушка сможет стрелять?

— Полминуты, сэр, — тут же ответил он, — не больше.

Не знаю уж, как он узнавал это, но мне оставалось только верить его словам.

Сняв шлем, слишком хорошо видный из-за своей белизны, я аккуратно высунулся из укрытия, поводя линзами бинокля примерно в том направлении, откуда слышались выстрелы.

Увидеть их удалось далеко не сразу. Они засели на скалистой террасе, что возвышалась над постом примерно в направлении кухни. Стрелков было довольно много. И разглядеть их мне удалось только потому, что они напялили, словно в насмешку над нами красные мундиры прямо на голое тело.

— Питер, — обернулся я к сержанту Торлоу, — выстрели из своей пушки прямо по той скале. — Я указал ему на террасу, где засели зулусские стрелки.

— Вряд ли толк будет, сэр, — засомневался тот. — Угол не тот. Даже если в полный рост встану.

— Стреляйте, сержант, а не пререкайтесь! — оборвал его я.

Я не хуже Питера видел, что с нашего места ничего с зулусами на террасе не сделать. Ни чудо-пушка Торлоу, ни орудия — даже паровые — тут не помогут. Но я не ставил целью перебить зулусов одним или парой удачных попаданий.

Торлоу встал во весь рост. Казалось, его ничуть не волновали пули, что били в землю и в наши нехитрые укрепления вокруг него. И били они очень часто. А может быть, Питеру на самом деле было плевать на все зулусские пули. Он нажал на курок своего смертоносного орудия.

Волна кровавой земли поднялась в воздух. Неведомая сила разбрасывала останки зулусов. А после врезалась в скальную террасу, где засели стрелки. Но лишь для того, чтобы поднять пыль да отколоть пару некрупных камней.

Вот только именно это мне и было нужно.

— Все назад! — скомандовал я, вставая во весь рост. — Отходим к госпиталю! Помочь пушкарям с орудиями.

Зулусы снова начали стрелять по нам, когда мы уже успели отступить на приличное расстояние. Мы отошли почти к самой стене госпиталя, которая довольно хорошо прикрывала нас от их пуль. Правда, отсюда вести ответный огонь не удалось бы никак. Но я решил, что этим вполне можно пожертвовать.

— Торлоу, принимайте командование, — сказал я. — Мне надо вернуться к Чарду.

Хотя вернуться — это сильно сказано. Нас с командиром теперь разделяло не больше десятка шагов. Я подбежал к нему. Быстро отдал честь и доложил обстановку на моем участке сражения.

— Плохо, конечно, что вы отступили, — покачал головой Чард. — Мы даем зулусам и так слишком много места для маневра. Но я понимаю, что выбора у вас не было. Возвращайтесь к взводу. Верните сюда Торлоу, он тут нужнее будет. Если зулусы полезут с той стороны — отбивайтесь, сколько сможете. Не дайте им ворваться в госпиталь. Фельдшерам передайте мой приказ — всех легкораненых отправлять вам в помощь.

— Вас понял, сэр, — ответил я, снова отдал честь — и только тут понял, что шлем мой так и остался лежать у полуразрушенной стены миссии, Я забыл взять его, когда скомандовал отступление.

— Ничего, — усмехнулся Чард, видя мое недоумение по этому поводу. — Главное, чтобы наши головы не достались зулусам. А шлем — черт с ним, со шлемом.

Я был удивлен тому, что вроде бы обычно мрачный Чард оказался способен на шутки в таком жутком положении. Однако лейтенант не спешил впадать в уныние.

Я вернулся на позиции взвода. Там уже худо-бедно собирали баррикаду. В дело пошло всё. Опустошенные ящики из-под патронов. Только на сей раз пустые. Перевернутая повозка отца Уитта. Днище ее укрепили снятыми колесами. Пятеро солдат выносили из церкви лавки — они тоже пошли в дело. Сам святой отец периодически высовывался из задних дверей церкви, превращенной в госпиталь, и кудахтал о варварстве и причинении ущерба святой церкви. Этим он только мешал солдатам, которых то и дело хватал за рукава мундиров или пытался вырвать лавки у них из рук. Солдаты держались мужественно и спокойно. Хотя видно было — еще немного и кто-нибудь из не сильно верующих просто отмахнется от святого отца. А это может закончиться для Уитта довольно плачевно.

Походя одобрив действия солдат, я зашел в госпиталь. Мне надо было быстро переговорить со старшим фельдшером насчет легкораненых. Заодно я решил переброситься и парой слов с отцом Уиттом.

Он как раз кинулся к солдатам, выносящим последнюю лавку, когда я перехватил его за рукав рясы.

— Святой отец… — только начал я, но прервался. От Уитта несло дешевым спиртным. По всей видимости, он был пьян в стельку. И тогда разговор я повел совсем в ином ключе. — Что вы тут делаете в столь непотребном виде?

— Это моя церковь, — выпалил он, обдавая меня волной винного духа. — И я не позволю…

— Вы зулусам будете позволять или не позволять, когда войдут сюда, — оборвал его я. — Если не можете быть полезны нам, так хоть не мешайте. Возьмите пример с вашей дочери!

Я указал на юную Маргарет. Та как раз ловко бинтовала руку моему сержанту с роскошными бакенбардами. Под ногами их валялись оторванный рукав мундира и рубашки.

— Я не умею лечить людей, — отрезал Уитт, но в голосе его мне послышались виноватые нотки.

— Тогда помолитесь за нас, — отрезал я. — Или просто не мешайте.

Я направился к его дочери. Маргарет как раз закончила с перевязкой и мыла руки в тазу. Вода в нем стремительно окрашивалась кровью. Довольно жуткое, надо сказать, зрелище.

— Мисс Маргарет, — обратился к ней я, — подскажите, кто старший среди фельдшеров?

— Теперь я, — ответила она. — С тех пор, как беднягу Хэнкока застрелили. Слава Господу, он почти не мучился. Пуля пробила грудь навылет.

Меня мало интересовали подробности гибели фельдшера Хэнкока, но прерывать мисс Маргарет я счел невозможным. Слишком невежливо. Даже в сложившихся обстоятельствах.

— Раз вы теперь за старшую, — сказал я ей, — то вот вам приказ лейтенанта Чарда. Всех легкораненых, кто может продолжать сражаться, — отправляйте прямо ко мне.

— Но это же просто бесчеловечно, — лицо Маргарет вспыхнуло, — снова отправлять в бой тех, кто только покинул его с ранением.

— Мисс, — сказал ей я, — зулусы, как я слышал, имеют привычку вспарывать всем животы. Я думаю, лучше умереть в бою, чем от такой раны. Впрочем, бесчеловечно или нет, но приказ лейтенанта вы слышали.

Сейчас у нас на счету каждый человек, который способен держать винтовку.

Я указал ей на сержанта с роскошными бакенбардами. Тот одной рукой помогал солдатам вынести ящик из-под медикаментов. Он тоже пойдет в нашу баррикаду.

— Очень скоро нам придется драться с зулусами без прикрытия стен, — сказал я мисс Маргарет напоследок. — Я понимаю, что ваша христианская доброта застит вам глаза, но подумайте о том, что зулусы вспарывают животы всем и пленных не берут.

— А вы разве не христианин? — с укором поглядела на меня Маргарет.

— Сейчас, мисс, я — солдат.

И я вышел из церкви, превращенной в лазарет, вслед за солдатами, несущими пустой ящик из-под медикаментов.

— Снарядов мало осталось, — сказал мне артиллерист, стоило мне только покинуть стены церкви. — Да и пороха тоже.

— Беречь все равно не стоит, — отмахнулся я. — Вряд ли мы доживем до вечера.

— Это да, — кивнул артиллерист.

Мои солдаты быстро сооружали баррикаду. Но та не шла ни в какое сравнение с нашими первоначальными позициями. Укрыться за ней можно было разве что во время рукопашной. Но когда дойдет до нее — скорее всего все мы очень быстро окажемся покойниками. Тем более что Торлоу со своей чудо-пушкой давно убрался обратно к Чарду.

Солнце перевалило зенит, а солдаты наладили баррикаду, когда зулусы снова пошли на приступ.

По нам открыли просто ураганный огонь с террасы, но результата он не принес. Пули без толку бились в стену госпиталя, не в силах причинить нам вреда. Тем временем сотни зулусов устремились в атаку. Они ловко перепрыгивали стену миссии, почти не замедляя шага, и также бегом неслись на нас. Вот тут чернокожие воины были как на ладони. Этим и надо было пользоваться!

Орудия были заряжены картечью — и они выплюнули ее прямо в передние ряды атакующих. А следом стрелки принялись палить с такой скоростью, с какой могли. Не до меткости сейчас. Главное всадить в зулусов как можно больше пуль. Попытаться остановить их неудержимый, казалось бы, вал.

Я успел переснарядить все магазины для своего маузера — и теперь палил без разбора. Держал пистолет в левой руке — даже так вряд ли в кого промазал. Правой же крепко сжимал эфес венгерской сабли. Казалось, вот-вот мне придется-таки пустить ее в ход. Два десятка патронов в магазине маузера улетели почти мгновенно — не знаю уж, скольких зулусов удалось ими свалить. Я воткнул саблю в землю прямо перед собой. Выхватил новый магазин — перезарядил оружие. Снова принялся палить.

Рядом рявкали винтовки. Дважды еще прогрохотали орудия, осыпав наступающих зулусов картечью. Во второй раз их залпом буквально смели с баррикады. Несколько десятков чернокожих воинов рухнули замертво, иссеченные картечью.

— Слава Господу богу на небесах, — услышал я голос рядом, — это обычные черномазые, а не те черти.

Я скосил глаза на секунду — и увидел моего знакомца рядового Хитча. Тот быстро совал патрон в казенник винтовки. Он даже не заметил моего интереса. Все внимание Хитча сейчас поглощали зулусы. Я только усмехнулся — довелось драться вместе с тем, кто не так давно хотел прикончить меня. А ведь он вполне способен всадить мне штык в спину. Но оставалось надеяться, что он этого не сделает, потому что отвлекаться еще и на Хитча у меня просто не было возможности. Да и зулусы, скорее всего, прикончат нас раньше, чем Хитчу в голову взбредут дурные мысли.

Не знаю, каким чудом, но нам удалось трижды отбросить чернокожих от нашей баррикады. Ни разу не дошло до рукопашной. К тому времени как стрелка на моих часах миновала два пополудни, почти все пространство между старой стеной миссии и нашей баррикадой оказалось завалено трупами негров.

И все же им удалось выбить нас с позиций у стены госпиталя. Несколько воинов залегли в высоком кустарнике, что подбирался почти к самой старой стене миссии. Его, конечно, сильно проредили залпы пушек и винтовочные пули, но все-таки не настолько, чтобы там не смогли укрыться зулусы. Они вскакивали на ноги всего на секунду — раскручивали над головой пращу с горящим снарядом и швыряли его в госпиталь. Крыша его была крыта соломой, а не черепицей. Так что хватило всего пары снарядов, чтобы над нашими головами начался самый настоящий пожар.

— В госпиталь! — приказал я. — Помогаем выводить раненых! Пушки придется бросить!

— Мы прикроем вас, сэр, — заявил сержант-артиллерист. — Дадим последний залп прямо в зулусские морды.

— Отставить, сержант, — отрезал я. — У нас каждый человек на счету.

— Простите, сэр, — усмехнулся тот, — можете назвать меня бунтовщиком, но я отказываюсь выполнить ваш приказ. Как и все мои парни. Верно, ребята?

Пушкари согласно закивали. Хотя мало у кого из них вызывала энтузиазм идея погибнуть, прикрывая нас последним залпом картечью в упор.

— Ну, как хотите. — Я стиснул плечо сержанта напоследок. — Спасибо вам!

— Саблю, как шлем, не забудьте, — усмехнулся в ответ сержант.

Я понял, что подарок графа Сегеди все еще торчит из земли у меня под ногами. Я кивнул сержанту и спрятал оружие в ножны.

В пылу сражения я не понял, что с фланга нас все время поддерживали солдаты из госпиталя. Они не могли сражаться на передовой из-за ранений или болезни, однако постоянно стреляли из узких, больше похожих на бойницы, окон здания. Но теперь нам надо было спасать их. Солдаты моего взвода ворвались в помещение госпиталя и принялись помогать раненым и больными покидать его. Я и сержант с роскошными бакенбардами, а также мисс Маргарет пытались хоть как-то руководить этим процессом. Но, сказать по чести, получалось это у нас не слишком хорошо.

Жара стояла, как в аду. Огонь то и дело прорывался откуда-нибудь — откуда его и не ожидаешь совсем. На голову сыпались куски горящей соломы. Мы временами даже не обращали на них внимания. Боли почти не чувствовали, а пропитанная потом форма не желала гореть. Так бывало и бегал кто-то с клоком горящей соломы на плече и на спине, пока его не сбивали на землю.

Зулусы быстро поняли, что к чему, и бросились в новую атаку. Но было поздно. Мы уже выводили и выносили из госпиталя раненых. Тем более что атака чернокожих оказалась слишком спонтанной и некоординированной. Им мешали бежать трупы убитых. Да и у самых дверей госпиталя их ждал весьма неприятный сюрприз.

Артиллеристы, как и обещали, дали залп в самые лица бегущих зулусов. Картечь свалила несколько десятков негров. Покалечила многих. А следом из горящего госпиталя принялись палить мои солдаты, прикрывая бегущих прочь от пушек артиллеристов.

— Скорее! — кричали им, хотя те вряд ли могли нас слышать. — Бегите давайте!

Пригибая головы, чтобы не попасть под пули, артиллеристы бежали к госпиталю.

Я отослал сержанта с большей частью взвода и ранеными к Чарду, сам же остался руководить здесь в госпитале. Может, это и было безумство, но я тогда как-то совсем не думал об этом. Я просто встал во главе полудюжины солдат, прижавшись плечом к горячей, будто сковорода, стене, и палил в зулусов из пистолета.

Магазин маузера как раз опустел, когда артиллеристы ворвались в горящий госпиталь. Вместе мы бросились бежать через него. Кто-то на бегу оборачивался, чтобы послать прощальную пулю или две набегающим зулусам. Но я предпочитал не тратить маузеровские патроны. Не так и много их у меня осталось — даже россыпью. Хватит, наверное, чтобы зарядить все магазины еще раз. Да и то не факт.

— Боже мой, мистер Евсеичев, — приветствовал меня Чард, — да если все офицеры в русской армии подобны вам, с Русской империей воевать не стоит никому.

— А вы просто не проверяйте, мистер Чард, — усмехнулся я.

— Это вы лучше посоветуйте Роузбери[20], — заявил с необычной для него веселой улыбкой лейтенант Бромхэд.

Кажется, на обоих офицеров война с зулусами подействовала наилучшим образом. Оба как-то ожили и стали похожи на людей, а не на чопорных английских снобов, вроде Челмсворда. А может, так действовала на них близость почти неизбежной гибели.

— Берите взвод и всех раненых, мистер Евсеичев, — сказал мне Чард, — выдайте всем, кто может стрелять, оружие и укрывайтесь за вон той стеной. — Он указал на высокую — в человеческий рост, если не больше, — высотой стену из ящиков и мешков. — Здесь мы примем наш последний бой.

— Вы уверены, что надо отходить? — удивился я.

— Надо, — кивнул Чард. — Слишком хорошо нас видно с той проклятой террасы. Мы несем большие потери от выстрелов. А там, — он махнул себе за спину, — зулусы окажутся в мешке, и у нас будет хоть какой-то шанс расстрелять их перекрестным огнем. Но помните, мистер Евсеичев, вам и вашим людям высовываться до моей команды нельзя ни в коем случае. Вы — наш последний козырь в этой партии. Да, и возьмите с собой Торлоу.

— Не слишком ли много яиц в одну корзину, мистер Чард? — усомнился Бромхэд.

— Нет, — покачал головой тот. — Как раз достаточно, чтобы дать нам хотя бы призрачный шанс дожить до заката.

Солнце тем временем только начало клониться к горизонту.

Дабуламанзи глядел на иканда красных курток через линзы цейсовского бинокля. Эти волшебные стекла обошлись ему в полсотни рабов, но они того стоили — нечего сказать. Теперь весь военный крааль был у него как на ладони. Он видел, как красные куртки отступили к последнему рубежу. Дальше — некуда. Значит, пришла пора перебить их до последнего.

Он опустил бинокль. Жестом подозвал своих изиндуна. Могучие воины в леопардовых и львиных шкурах, в головных уборах из разноцветных перьев подошли к нему. Они держали в руках длинные копья и крепкие щиты. Рядом с каждым на почтительном расстоянии следовал десяток телохранителей.

— Изиндуна. — обратился к ним всем Дабуламанзи, — пришла пора покончить с красными куртками. За их спинами последняя стена, а дальше только Мзинуати[21]. Собирайте все амабуто — ударим в последний раз. Старый Кхоза взял победу у холма Изандлхвана, мы возьмем ее у переправы через Мзинуати!

— USuthu! — ответили ему изиндуна хором.

Зарядив все магазины к маузеру, я понял, что выстрелов у меня осталось всего полсотни. Не слишком много для такой толпы зулусов, как та, что готова вот— вот обрушиться на наши последние позиции тут. Поэтому я взял себе еще и винтовку. Новенькую — еще в масле.

Помощник комиссара Далтон щедро раздавал оружие и патроны. Это было не слишком похоже на этого обычно весьма бережливого, как все интенданты, человека. Но, видимо, близость огромного числа зулусов повлияла на него. Далтон и сам встал вместе с нами. Как и его люди в темных мундирах, чем-то напоминающих мой. Теперь не было нужды выдавать патроны — прямо за нашими спинами стояли три открытых ящика. Бери — не хочу.

Зулусская пуля пробила мешок рядом со мной. Из него прямо на меня и стоящего рядом солдата посыпались желтые зернышки.

— Да это же маис, сэр, — удивился рядовой. Он подставил под поток зернышек руку, набрав их полную ладонь. — На баррикаду пошли мешки с маисом.

— Ну и бог с ним, — пожал плечами я. — Сейчас нам нужны все мешки, не важно, чем они наполнены.

С той стороны баррикады раздались первые выстрелы. Зулусы пошли в отчаянную атаку. Но никто из нас этого не видел. Мы сидели за баррикадой и ящиков и мешков с маисом — и ждали команды.

— Просто жаль, что продукты так переводят зазря, — сказал рядовой и, опомнившись, добавил: — сэр. Я ведь хорошо знаю, что такое неделю кряду засыпать на пустой желудок.

Я поглядел на совсем еще молодого парня и узнал в нем Джона Томаса, которого когда-то спас от нападок Хитча. Юноша был до крайности измотан. Мундир его разорван во многих местах и покрыт копотью. Выходит, этот недотепа вместе со всеми дрался у стены госпиталя, а после вытаскивал из него раненых и больных. Война — особенно такая жестокая, как эта — быстро закаляет людей и делает из них солдат.

— Нами зулусы сегодня наедятся, Томас, — усмехнулся Хитч. Тот тоже был жив, и выглядел таким же грязным и измотанным, как и все мы.

— А это правда, что зулусы людей едят, сэр? — спросил у меня Томас. С ладони его зернышки маиса сыпались под ноги. Он уже и думать забыл о переводе продуктов.

— Ты ведь не хочешь это проверить, парень, — усмехнулся, правда, несколько натянуто, я.

— Никак нет, сэр.

— Тогда заткнись и стреляй в них, когда полезут! — заорал на него сержант, бакенбарды которого выглядели уже не столь роскошно.

— Слушаюсь, сержант! — тут же выпалил Томас.

— Для этого тебе понадобятся обе руки, рядовой! — продолжал распекать его сержант. — Так что бросай этот чертов маис — и берись за винтовку обеими руками.

— Слушаюсь, сержант!

Рядом со мной присел прямо на землю Пит Торлоу. Форма на нем представляла собой весьма живописные лохмотья. Костяшки пальцев на обеих руках были сбиты в кровь.

— Твоя пушка готова стрелять по первой команде? — спросил у него я.

— Вполне, — кивнул тот. — Будет чем угостить черножопых.

— Я смотрю, ты и кулаками поработать успел. — Я указал на его сбитые костяшки.

— Было дело. Когда подбирались слишком близко, приходилось проламывать черепа прикладом моей малышки. Хотя я и без нее обходился пару раз.

Стрельба и крики с той стороны стены нарастали. Топот сотен ног уже заглушал слитные залпы солдат Чарда и Бромхэда.

— Скорее бы, — протянул Торлоу. — Противно сидеть тут, когда другие дерутся с зулусами.

— Терпи, Пит, — сказал ему я. — Мне и самому тяжко. Но мы сейчас — засадный полк. — Я увидел, что Торлоу не понял меня. — Последний козырь, — пояснил я, — в той игре, что ведет с зулусами лейтенант Чард.

Кажется, такое сравнение было более понятным для сержанта. Конечно, он ведь никогда не слышал о Куликовской битве.

Стрельба стала частой, словно барабанная дробь. Крики зулусов усилились многократно. От грохота их проклятых барабанов уже раскалывалась голова. И в нее лезли дурацкие мысли. А вдруг Чард и Бромхэд мертвы. Ведь никто больше не знает, когда подать нам команду. Тогда зулусы перебьют всех по ту сторону — и примутся за нас.

Не раз я порывался уже скомандовать огонь. Но всякий раз останавливал себя. Все-таки я верил в Чар— да. Лейтенант не умрет, пока не выиграет этого боя. Почему-то я был в этом непоколебимо уверен.

И вот, когда сил терпеть уже не осталось, прозвучал голос лейтенант Чарда. Он изо всех сил заорал, стараясь перекричать частую стрельбу и вопли атакующих зулусов.

— Русский, давай!

Видимо, на то, чтобы произносить мою фамилию времени уже не было.

— Пали! — крикнул я, поднимаясь над стеной.

Одновременно со мной выстрелили десятки винтовок — и, конечно, чудо-пушка Питера Торлоу.

В этот раз даже эффект от ее чудовищного на столь близком расстоянии выстрела был не столь выдающимся. С виду, по крайней мере. Просто в первые секунды зулусы умылись кровью. Практически в прямом смысле этого выражения. Пули и невидимая сила пушки Торлоу косили их десятками. Они сыпались под ноги солдатам Чарда и Бромхэда, обильно орошая землю кровью. Она и так уже превратилась в кошмарную грязь багрового оттенка, но нам словно было мало. Мы лили и лили на нее новые потоки крови.

Я стрелял не раздумывая. Всаживал пулю за пулей в зулусские лица. Те лопались, будто перезрелые арбузы. Но на смену им появлялись все новые и новые. И казалось, не будет им ни конца ни краю.

Один за другим опустели магазины моего маузера. Я сунул его в кобуру — подхватил винтовку. Мне еще не приходилось пользоваться подобным оружием, но она оказалась столь проста и незамысловата, что я освоился с нею в считанные мгновения. Быть может, сказалась привычка к новому оружию, полученная еще во время службы во 2-й экспедиции.

Господи боже, как давно это было!

Раненый солдат сунул мне прямо в руку распечатанную пачку патронов. Я кое-как утрамбовал ее в подсумок. Наверное, прежде стоило избавиться от бумаги, но я в тот момент как-то не думал о подобных мелочах. Патрон — в казенник. Приклад — к плечу. Выстрел! Снова патрон — в казенник и приклад к плечу. Выстрел! А пальцы левой руки уже будто сами собой лезут за следующим патроном. Приклад больно с непривычки бьет в плечо. Я морщусь, но продолжаю стрелять. Вскоре плечо немеет. Правая рука грозит отказать в любой момент. Но и это не останавливает меня. Я стреляю, перезаряжаю и снова стреляю. И так, пока не заканчиваются патроны в подсумке. Я отшвыриваю скомканную бумажку — на пальцах остаются следы масла. А раненый, быстро заметив мой жест, уже сует мне прямо в ладонь следующую пачку.

Сколько раз повторялась эта процедура — я не могу сказать. Солнце медленно скатывалось за горизонт. Тени росли. Но я не замечал этого. Весь мир для меня свелся к лицу врага на мушке винтовки. Черное, перекошенное лицо зулуса.

Они не давали нам ни секунды передышки. Наваливались раз за разом, оставаясь лежать трупами у стены из ящиков и мешков маиса. Не знаю, каким чудом держались Чард и Бромхэд с остальными солдатами, лишенные этой защиты. Им не раз приходилось вступать в жестокую рукопашную схватку с зулусами, пока мы изо всех сил прикрывали их сверху. Раненых, кого успевали, перетаскивали в кратких передышках между атаками зулусов, на нашу сторону и отправляли в импровизированный лазарет к доктору Рейнольдсу. После того как зулусы сожгли его госпиталь, доктор оперировал в каменной церкви, у стен которой мы, собственно, и держали последний бой.

Нас продолжали обстреливать со скальной террасы. Достать нас тут было сложно, особенно для таких скверных стрелков, как зулусы, но все-таки одна-другая пуля достигали цели. Солдаты падали, сраженные ими, то по одну сторону стены, то по другую. Враг усиливал стрельбу по нам, когда его воины нападали в очередной раз на солдат Чарда и Бромхэда, держащих оборону под стеной. А мы не могли позволить себе укрыться от огня черных стрелков — слишком важно было стрелять самим. Потому не раз я видел, как валился с ног убитый вражьей пулей солдат, роняя винтовку и сползая со стены.

Сержант Торлоу стрелял из своей пушки — и всякий раз после этого выстрела зулусская атака захлебывалась в крови. В перерывах между этими чудовищными залпами Питер брался за обычную винтовку. Та казалась в его руках до смешного маленькой, особенно после бандуры его обычного оружия. Но и с ружьем он вносил свою лепту в общее дело. Промазать по врагу с такого расстояния было просто невозможно. Вот и близорукий Питер бил без промаха.

Тут же с нами был и Давид Поттер по прозвищу Три ружья. Он единственный из всех, кто стрелял по скальной террасе, сбивая то одного, то другого зулуса в красном мундире. Его длинный и мощный роер бил весьма метко. Одна беда — как и все старинные ружья, заряжать его приходилось почти минуту. Именно поэтому Поттер сосредоточился на истреблении чернокожих на скальной террасе. Толку от его мощного ружья в бойне по ту сторону не было почти никакого. Там куда важней был темп стрельбы, нежели точность или убойная сила.

А потом внезапно все закончилось. Пропали перекошенные черные лица. Командир зулусов не стал отправлять в бой новых воинов, а может, они у него просто закончились. Те же, кто дрался под стеной с солдатами Чарда и Бромхэда, либо погибли, либо бросились бежать обратно в холмы и густые кустарники. Некоторое время мы еще видели их спины. Но почти никто не стрелял по ним — все слишком устали за этот воистину бесконечный день.

Мы буквально сползали по стене. В нее еще кое-где врезались пули зулусов, засевших на скальной террасе, но скоро и они прекратили огонь.

Наверное, только когда прозвучали последние выстрелы, я осознал, что мы пережили этот день. Я совсем сполз на землю. Из меня будто воздух выпустили. На лицо мне сыпались зерна маиса, но я не обращал на это ровным счетом никакого внимания.

Сейчас меня, как и всех в Роркс-Дрифт, уже ничто не могло поднять на ноги. Приди зулусы в эту минуту, нас можно брать голыми руками.

Но зулусы не пришли ни в тот день, ни на следующий. Зато с первыми лучами солнца явился его сиятельство лорд Челмсворд со своей армией. Он-то и принес нам весть о гибели половины его войск у холма Изандлхвана. Так мы узнали — откуда у зулусов взялись чертовы винтовки.

Мы стояли по стойке «смирно» перед генералом Челмсвордом. Грязные. Оборванные. Уставшие, несмотря на короткий сон. Ночью мы наплевали на все уставы, даже не выставив караулов, улеглись спать, прямо среди трупов товарищей и врагов. Все слишком устали, чтобы думать о чем бы то ни было. Сейчас никому из нас не было стыдно за свой внешний вид. И даже за то, что мы слегка покачивались не только из-за чертовской усталости.

Первыми в Роркс-Дрифт прискакали разведчики моего старинного знакомца капитана Хаммерсмита. Тот сначала подумал, что никого в живых не осталось — и хотел было разворачиваться и нести эту печальную весть Челмсворду. По тут какой-то солдат увидел его — и выстрелил в воздух. Кричать ни у кого просто не было сил. Тогда Хаммерсмит решил проверить поле боя более тщательно — и нашел нас.

Мы перебросились только парой слов, прежде чем он с отрядом ускакал обратно к генералу. Капитан ничего не сказал тогда об Изандлхване. Он только подивился тому, что мы сумели выжить и перебить столько зулусов.

— Проклятье, — качал головой он. — Да вы из тут будто колосьев намолотили. Клянусь, я столько сразу зулусов еще ни разу не видал за всю службу в Африке.

Он оставил нам вместительную флягу с коньяком.

— Из запасов самого генерала, — подмигнул нам на прощание капитан. — Отличный коньяк. Тот слуга, что продал мне пару бутылок, клянется, будто его покупали в самой Франции. Врет, наверное, шельма, но коньяк, все равно, хорош.

Нам было откровенно наплевать, насколько хорош коньяк. И куплен ли он во Франции. Не знаю, как Чард и Бромхэд, а я попросту не чувствовал вкуса спиртного. Коньяк проливался по пищеводу в желудок огненной волной, тлея там какое-то время маленьким солнышком. Нам хватило и пары глотков, что мы сделали, чтобы основательно захмелеть.

— Что-то я совсем с ног валюсь, — усмехаясь, выдавил Бромхэд. — Умаялся за этот чертов день.

— Не ты один, — поддержал его Чард. Он ухватился за плечо Бромхэда — и они оба едва не свалились на трупы зулусов.

Я поймал их — помог удержаться на ногах. Однако нашел это столь смешным, что расхохотался в голос. Лейтенанты поддержали меня. Так мы и хохотали, держась друг за друга, чтобы не упасть, пока не прибыл генерал Челмсворд.

И вот теперь мы стояли перед ним по стойке «смирно». Конечно, как могли изобразить ее в пьяном виде. То и дело каждый из нас давился остатками истерического нетрезвого хохота, зажимая себе рот.

— Я вижу, джентльмены, капитан Хаммерсмит успел уже угостить вас моим коньяком, — произнес Челмсворд.

Интересно, он с самого начала был в курсе того, что его слуга подворовывает, а может, сам через него втихаря продавал коньяк. Эта мысль так заинтересовала меня, что я пропустил почти весь монолог лорда. В памяти остались лишь слова о поражении майора Пуллейна при Изандлхване и гибели полковника Дарнфорда. Мне было искренне жаль старого вояку, но я понимал, что он умер той смертью, какой, наверное, хотел бы.

— Свободны, — закончил речь лорд Челмсворд. — Завтра доложите мне обо всем, что тут происходило. Но одно я могу обещать вам твердо — кресты Виктории я раздобуду для каждого. От солдата до офицера.

В тот момент я подумал о странной иронии судьбы. Я всюду старался служить Родине, но получаю пока только заграничные награды. Если Челмсворд не покривил душой, а я был уверен, что он выполнит свое обещание, то к левантийскому челенку вскоре добавится крест Виктории. А ведь Родина за службу меня одарила только мнимой отставкой.

Эта мысль так развеселила меня, что пришлось прикусить щеки, чтобы не рассмеяться. И все равно губы предательски пытались растянуться в улыбке. Слава богу, Челмсворд трактовал ее по-своему.

— Да, мистер Евсеичев, — сказал он, — вас эта награда не обойдет — вы ведь служите британской короне. И служите хорошо.

Я, как мог, подтянулся — и прищелкнул каблуками. Иначе отдать честь у меня бы не получилось — шлем-то я так и не удосужился отыскать.

Эпилог

Куан Чи смотрел на остатки амабуто, что прошли его обработку. Воины показали себя с самой лучшей стороны, а это и ему послужило рекомендацией перед Кечвайо. Значит, в скором времени он попросит новых людей в свой крааль. И новые зомби выйдут оттуда, чтобы сражаться с британцами. А в том, что те вернутся в земли зулусов, Куан Чи ничуть не сомневался.

В приподнятом настроении он пришел к Кечвайо. Но тот был, наоборот, мрачен, будто грозовая туча. Кажется, среди имен вождя всех зулусов было и что-то подобное — Куан Чи точно не мог припомнить.

— О твоих воинах говорят разное, — сказал Квану Кечвайо, — и мало хорошего. Мои люди боятся их. Ведь многих они сами знали, а теперь те не узнают старых знакомцев и вообще не говорят ни с кем. Они только едят, спят и срут.

— И сражаются за тебя, Кечвайо, — добавил Кван. — Разве они плохо показали себя на поле боя под Изандлхваной?

— Там — славно, — признал Кечвайо, — но у брода они не смогли помочь Дабуламанзи.

Кван только плечами пожал — и процитировал зулусскую поговорку:

— Плохой воин всегда кивает на илква.

— Дабуламанзи не подводил меня прежде! — осадил его Кечвайо. — Он хороший воин и командир. Мы победили красных курток у Изандлхваны, потому что ими командовали дураки.

С этим даже далекому от военного искусства Квану было не поспорить с вождем всех зулусов. Глупее, чем вели себя британские командиры, пожалуй, вести себя было попросту невозможно.

— Но теперь белая королева пришлет лучших командиров и еще больше воинов, — заметил Кван. — Война началась и ее уже не остановить. Дай мне больше твоих людей — и я сделаю из них неуязвимых воинов. Ведь такие нужны тебе для сражений с красными куртками.

— А кто потом будет пахать землю, ходить за быками? Кто станет брюхатить женщин, чтобы рождались новые зулусы? Я не хочу выиграть войну, Кван, и потерять народ. Выйдя из твоего крааля, люди становятся только воинами, а мне нужно, чтобы они возвращались домой к женам, чтобы плодили новых зулусов, чтобы трудом умножали богатство земли зулусов.

— Тогда дай мне тех, у кого уже есть двое детей, — предложил Кван. — Они станут зомби, но это сбережет жизни молодым зулу. И те вернутся домой — к женам, земле и быкам.

Кечвайо задумался на какое-то время. Он считал, что не сможет выиграть войны с белой королевой далекого острова, но теперь в душе его забрезжил лучик призрачной надежды. А что если благодаря воинам Белого Квана зулу все-таки победят. Цена — высока, но Кечвайо готов заплатить ее за свободу земли зулу.

Вождь размышлял долго, но наконец кивнул Квану.

— Я отдам тебе воинов, у которых есть по двое детей. А теперь ступай в свой крааль — скоро у тебя будет много работы.

Куан Чи с глубоким поклоном удалился. Пускай Кечвайо и гнал его от себя, но он был прав — Квану предстоит много работы.

Солдаты лорда Челмсворда восстановили навес от солнца. И теперь под ним почти все время сидел кто-нибудь из офицеров или сержантов гарнизона Роркс-Дрифт. Всем нам было попросту нечего делать. Работу и службу за нас несли солдаты Челмсворда. Пристыженный тем, что сам не поучаствовал ни в одном серьезном сражении, лорд освободил наших солдат от всех обязанностей, вплоть до возвращения в Питермарицбург. Роту В отправляли в столицу Наталя для пополнения и на отдых. Чему все были только рады. Пожалуй, кроме меня.

Эта новость окончательно укрепила меня в мысли, что пора дезертировать. Не ждать же, в самом деле, обещанного креста Виктории. Но для начала надо сделать последнее дело, что держало меня в Роркс-Дрифт. И делом этим был левантийский уголь, что лежал в сумке сержанта-артиллериста.

В середине следующего за сражением дня мне подвернулась удача.

Я вышел из казармы, где дышать стало уже совсем невозможно. Хотя на улице, честно говоря, было не лучше. Вонь сотен зулусских трупов наполняла его, застревая в горле. Даже мысль о еде вызывала тошноту.

Сержант, имени которого я даже не знал, сидел под навесом, поигрывая обломком зулусского копья. Он то вгонял его посередину лезвия в землю, то принимался вырезать что-то острым концом на столешнице. Я подошел поближе к нему — и увидел, что сержант перечеркивает старый рисунок Давида Поттера с боевым построением зулусов. Я был немало удивлен тому, что стол каким-то чудом уцелел во всем этом аду.

— Полдня прошло, а трупы все еще тащат в ямы, — сказал я сержанту. — Даже вон оружие не все собрали.

— Что есть, то есть, сэр, — меланхолично кивнул тот. — А меня, как видите, из-за приказа даже не подпускают к нашим малышкам. Теперь там снова всем заведует майор Пикеринг. Правда, он поблагодарил меня — и даже руку пожал. А потом сказал, чтобы я отдыхал.

— Как вам удалось сберечь паровые орудия? — спросил у него я.

Я своими глазами видел их стоящими на прежних местах. Хотя не прошло и дня с тех пор, как вокруг бесновалась толпа зулусов.

— Подкинул побольше уголька в топку, — усмехнулся сержант, — и оставил заслонки приоткрытыми. Пар и жар от котлов не дали зулусам приблизиться к пушкам на десяток ярдов.

— А у вас остался еще тот уголь, что давал Пикеринг? Или вы вернули его ему?

— Да как-то запамятовал, — встрепенулся сержант. — Даже не знаю, сколько его и осталось-то.

Он порылся в сумке — и вынул мешочек с чудо— углем. Теперь тот походил на совсем уж тощий кисет. Развязав тесемки, сержант высыпал на стол три куска блестящего угля.

— Все, что осталось, — сказал он, пряча его обратно, — а я грешным делом думал, что весь в топки закинул.

— Давайте мне, — требовательно протянул руку я. — Я зайду к Пикерингу и отдам ему уголь.

Сержант не колебался ни секунды. Он затянул потуже тесемки — и отдал мешочек мне.

— Премного обяжете, сэр, — сказал он.

Я взял у него мешочек и, не прощаясь, отправился к позициям паровых орудий.

Теперь уходить из лагеря надо было как можно скорее. Вряд ли Пикеринг забыл о переданном сержанту угле — слишком уж дорого тот стоил. А значит, в самом скором времени моя афера вскроется. Но для того, чтобы уходить из Роркс-Дрифт, мне нужен был кто-то, кто проводил бы меня до бурских республик. Конечно, лучше всего подходит Давид Поттер, но согласится ли он — я не знал. Однако выбора у меня не было.

Поттера я нашел собирающим свои немногочисленные пожитки. Он как раз увязывал поместительный вещевой мешок.

— Решили дезертировать из армии, мистер? — поинтересовался он у меня, когда я обратился к нему с просьбой проводить меня до его фермы или просто до границ Трансвааля.

— Вроде того, — кивнул я. — Надоело мне носить этот черный мундир. Да и драться с зулусами, честно говоря, тоже. Не скрою, что хотел попытаться сколотить состояньице тут, но, вижу, что с британцами мне в этом деле не по пути. По крайней мере, с их армией. Вы ведь слышали о разгроме при Изандлхване? Не забросили бы меня на этот забытый богом пост, я бы вполне мог лежать сейчас мертвый у того холма.

— Не хочется оказаться в следующей мясорубке, — понимающе пыхнул трубкой Поттер. — Мне — тоже. Так что я вас хорошо понимаю, мистер. А состояние у нас сколотить вполне можно. Особенно если человек сметливый. Вроде вас.

Он скинул с плеча вещмешок — и вынул оттуда куртку.

— Берите пока, — сказал он мне. — Как отъедем от Роркс-Дрифт подальше, выкинете мундир и наденете ее. Вполне за бура сойдете, думаю.

Я поблагодарил его — и вместе мы направились к конюшням. Лошадей нам дали без разговоров. Все знали, что Поттер охотится в этих местах, а то, что компанию ему решил составить не Бромхэд, а я, никого не удивило. Почему бы и нет, собственно говоря, ведь дел у меня по приказу генерала Челмсворда не было никаких.

Мы сели на коней и пустили их легкой рысью. Впереди меня ждал Трансвааль.

Май-сентябрь 2013 г.

Примечания

1

Половой — трактирный слуга. Выполнял обязанности официанта; в том случае, когда при трактире сдавались номера для проживания, занимался также их обслуживанием.

2

Хомбург (нем. Homburg) — мужская шляпа из фетра с высоко загнутыми полями и лентой по тулье.

3

Дробь (угол.) — розги. Миноги (угол.) — плеть.

4

Каплюжник (угол.) — полицейский.

5

Михлютка (угол.) — жандарм.

6

Xрять (угол.) — ехать.

7

Головинский проспект — назван в честь генерала Е.А. Головина.

8

Погода (угол.) — опасность.

9

Стрела (угол.) — казак.

10

Маз, мазурик (угол.) — вор.

11

Приткнуть (угол.) — убить.

12

Ухрять (угол.) — уехать, сбежать.

13

Темное (угол.) — дурное, плохое, фальшивое.

14

Имеется в виду строящееся новое здание театра оперы и балета, сгоревшего в 1851 году.

15

Сэр Мартин Фробишер — английский мореплаватель и капер, совершивший три экспедиции к берегам Северной Америки.

16

Иканда — военный крааль.

17

Амабуто — зулусский полк.

18

1 стоун — 6,35 кг.

19

Изиндуна — предводители полков в зулусском войске и приближенные короля, составлявшие свиту Нчингвайо Кхоза.

20

Арчибальд Филипп Примроуз, 5-й граф Роузбери — британский государственный деятель шотландского происхождения, 48-й премьер-министр Великобритании с 1894 по 1895 год. Единственный премьер-министр Великобритании в викторианскую эпоху, который родился во время правления королевы, а также второй и последний, кто был младше ее. Известный коннозаводчик, патрон английского футбола

21

Мзинуати — зулусское название Буйволиной реки.

Content

Владимир Ралдугин
Викториум 2
Затмевая могущественных

Пролог

Часть первая ТИФЛИССКАЯ ЭСКАПАДА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая ЗИМЫ В ОСЕНЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья ПОБЕДА ПОРАЖЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Примечания