Эдвард Джорж Бульвер-Литтон

Последние дни Помпеи

© ООО «Издательство „Вече“», 2014

© ООО «Издательский дом „Вече“», 2011

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2014

Об авторе

Эдвард Джордж Бульвер-Литтон, автор знаменитой фразы «Перо сильней меча», родился 25 мая 1803 года в Лондоне. Он был третьим сыном генерала Уильяма Бульвера и Элизабет Литтон. Получив под руководством матери хорошее домашнее образование, Эдвард уже в юные годы был твердо убежден, что станет писателем. В 1822 году он поступил в Кембриджский университет, где прилежно изучал философию и античную литературу, а через три года получил университетскую награду за одну из своих поэм. По окончании учебы Эдвард женился вопреки желанию родителей и был лишен материнского пособия, а потому решил серьезно заняться литературной деятельностью.

Его ранние романы были основаны на уголовной тематике: «Пелэм, или Приключения джентльмена», «Пол Клиффорд» и другие. Все они имели успех. Популярность «Пелэма» в Европе была так велика, что даже А.С. Пушкин под впечатлением от этой книги собирался писать своего «Русского Пелама» (от этого замысла сохранилось лишь несколько развернутых планов). От чисто развлекательных романов Бульвер-Литтон вскоре перешел к серьезным историческим произведениям: «Последние дни Помпеи», «Пилигримы на Рейне», «Риенци, последний из римских трибунов». Первый из названных романов был написан под сильным впечатлением от знаменитой картины нашего соотечественника Карла Брюллова, которую писатель увидел на выставке в Милане. Книга в свою очередь тоже имела не меньший успех, чем полотно великого художника.

После нескольких лет супружеской жизни писатель, который очень ревниво относился к славе и много и самоотверженно работал, решает развестись с женой, препятствовавшей его литературной и политической карьере. А политика занимала Бульвер-Литтона не меньше, чем литература. В 1831 году он был избран в парламент и примкнул к партии вигов, часто выступая с резкой критикой аристократии, проявив себя как активный борец за либеральные реформы.

В 1841 году писатель решает оставить политику и вновь переключается на литературу. Сначала он пишет оккультно-эзотерический роман с элементами утопии «Занони», потом опять возвращается к чисто исторической тематике: «Последний барон», «Гарольд, последний из саксов» и другие. Бульвер-Литтон вновь добивается большого успеха, став модным светским автором. Его популярность уступает только Чарльзу Диккенсу, влияние которого отчетливо чувствуется во многих романах той поры. В 1858 году Бульвер-Литтон опять возвращается в политику и получает должность секретаря по делам колоний. Особый интерес на данном посту писатель проявил к Британской Колумбии. Заслуги его перед этой канадской колонией были высоко оценены: город у слияния рек Томпсон и Фрейзер был назван в честь министра Литтона. В 1866 году Бульвер-Литтон получает баронский титул и становится членом палаты лордов. В конце жизни писатель пробует себя в новом жанре – его роман «Грядущая раса» стал одним из первых больших произведений в еще не сформировавшемся направлении научной фантастики. Эдвард Бульвер-Литтон скончался 18 январе 1873 года, оставив после себя 29 романов, три больших поэмы и три пьесы, прочно заняв свое место как в истории, так и в литературе.

Избранные произведения Э. Дж. Бульвер-Литтона:

«Пелэм» (Pelham, 1828)

«Пол Клиффорд» (Paul Clifford, 1830)

«Последние дни Помпеи» (The Last Days of Pompeii, 1834)

«Пилигримы на Рейне» (The Pilgrims of the Rhine, 1834)

«Занони» (Zanoni, 1842)

«Грядущая раса» (The Coming Race, 1871)

«Кенельм Чиллингли» (Kennelm Chillingly, 1873)

Часть первая

I. Два помпейских щеголя

– А, Диомед! Здравствуй! Надеюсь, ты будешь сегодня на ужине у Главка? – проговорил молодой человек небольшого роста, задрапированный в тунику, ниспадавшую небрежными, изящными складками, – по всему видно, человек знатного рода и записной франт.

– К сожалению, нет, любезный Клавдий. – Я не приглашен, – отвечал Диомед, дородный, уже пожилой мужчина. – Клянусь Поллуксом, – очень досадно! Ведь его ужины слывут самыми изысканными в Помпее![1]

– Пожалуй, это верно, хотя, по-моему, на них вина бывает маловато… Видно, в жилах Главка не течет чистая греческая кровь, так как он уверяет, будто ему от вина на другой день всегда грустно…

– Ну, на такое воздержание у него, вероятно, есть и другой резон, – заметил Диомед, подымая брови. – При всей своей кичливости и сумасбродстве, он, кажется, вовсе не так богат, как хочет казаться, и, может быть, в этом случае больше бережет свою амфору, чем настроение духа.

– Тем более есть причины ужинать у него, покуда он не истратит всех своих сестерций. В будущем году, Диомед, нам придется поискать себе другого Главка.

– Я слыхал, он любит также игру в кости?

– Он пристрастен ко всем удовольствиям, а так как ему доставляет удовольствие давать ужины, то и мы все любим его.

– Га, га, Клавдий, недурно сказано! А кстати, видал ты мои погреба?

– Кажется, нет, мой добрый Диомед.

– Ну, так ты должен отужинать у меня как-нибудь на днях; у меня водится порядочный запас мурены[2] в садке, и я приглашу для компании Эдила Пансу.

– О, со мной, пожалуйста, без церемоний, – я и малым доволен. Однако смеркается; спешу в бани, а ты куда?

– К квестору, по государственному делу, а потом в храм Исиды. Vale!

– Хвастун, нахал, неуч! – проворчал про себя Клавдий, удаляясь тихими шагами. – Воображает, что своими пирами и винными погребами заставит нас позабыть, что он сын отпущенника. И в самом деле, мы забываем это, делая ему честь обыгрывать его. Эти богатые плебеи для нас, благородных мотов, сущий клад!

Рассуждая таким образом сам с собою, Клавдий вышел на дорогу Домициана, запруженную толпой гуляющих и экипажами и полную того веселого, суетливого оживления, какое в наше время представляют улицы Неаполя.

Колокольчики колесниц, быстро сновавших мимо, весело позвякивали в ушах Клавдия, и он беспрестанно приветствовал то улыбками, то фамильярными кивками своих знакомых в самых элегантных, причудливых экипажах. Во всей Помпее не было праздного жуира, более популярного.

– А, Клавдий! Хорошо ли ты спал после своего выигрыша? – крикнул ему приятным, звучным голосом молодой человек в колеснице самого пышного и изящного фасона.

Ее бронзовая обшивка украшалась искусно исполненными рельефными фигурами в греческом вкусе, представлявшими олимпийские игры. Кони, запряженные в колесницу, были редкой парфянский породы. Их стройные ноги как будто пренебрегали землей и рвались на воздух, однако при малейшем прикосновении возницы, стоявшего позади своего молодого господина, они останавливались как вкопанные, превращаясь в неподвижные, но дышащие жизнью, каменные изваяния Праксителя. Сам хозяин колесницы принадлежал к тому типу строгой, правильной красоты, которая служила образцом афинским скульпторам. Его греческое происхождение сказывалось в золотистых кудрях и безукоризненной гармонии черт. На нем не было тоги, со времени императоров переставшей служить принадлежностью римлян и даже подвергавшейся осмеянию со стороны представителей моды. Но его туника была из богатейшей, ярко окрашенной тирской ткани, а аграфы сверкали изумрудами. На шее его висела золотая цепь, заканчивавшаяся на груди змеиной головой, из пасти которой свешивался большой перстень с печатью, самой тонкой, художественной работы. Рукава у туники были широкие, отороченные у кисти золотой бахромой. Вокруг стана пояс из того же металла, испещренный арабесками, служил вместо карманов для платка, кошелька, кинжала и табличек.

– Дорогой Главк! – отвечал Клавдий. – Радуюсь, что твой проигрыш так мало повлиял на твое настроение. Тебя как будто вдохновляет сам Аполлон. Лицо твое так и сияет счастьем, – всякий принял бы тебя за выигравшего, а меня – за проигравшего.

– Да неужели же потеря или приобретение нескольких монет презренного металла может изменить настроение нашего духа, Клавдий? Клянусь Венерой, пока мы молоды, будем увенчивать свои кудри цветами. Пока цитра звучит в непресыщенных ушах, пока от улыбки Лидии или Хлои кровь наша быстрее течет в жилах, до тех пор будем наслаждаться жизнью и солнцем! Седовласый, лысый старец Время постепенно похитит у нас все эти радости. Конечно, ты ужинаешь у меня сегодня?

– Кто же когда-нибудь забывает приглашение Главка!

– Куда ты теперь направляешься?

– Я думал зайти в бани, но до положенного времени остался еще целый час.

– Хорошо же, так я отпущу свою колесницу и пройдусь с тобой. Ну что, Филиас, – промолвил он, гладя рукой ближайшую к нему лошадь, которая нагнула шею и игриво поводила ушами в знак признательности за ласку, – сегодня тебе праздник. Не правда ли, он красив, Клавдий?

– Достоин Феба, – отвечал благородный паразит, – или… Главка!

II. Слепая цветочница и модная красавица. – Исповедь афинянина. – Читатель знакомится с египтянином Арбаком

Весело беседуя между собой о различных предметах, молодые люди бродили по улицам. Они находились в квартале, наполненном самыми нарядными открытыми лавками, изукрашенными внутри фресками ярких, но гармонических оттенков и бесконечно разнообразных форм и рисунков. На каждом углу сверкающие фонтаны вскидывали вверх свои освежающие струи в жаркий воздух. Толпы прохожих, или, вернее, гуляющих, большей частью в одеждах тирского пурпура, веселые группы у каждой заманчивой лавки, рабы, снующие взад и вперед с бронзовыми кувшинами изящной формы на головах, деревенские девушки, стоявшие там и сям с корзинами румяных плодов или цветов, более любимых древними итальянцами, чем их потомками (последние точно воображают, что в каждой розе, в каждой фиалке скрывается какая-то зараза). Многочисленные места отдохновения, служившие для этого ленивого народа вместо нынешних кофеен и клубов. Лавки, где на мраморных полках стояли ряды ваз с вином и маслом и перед которыми сиденья, защищенные от солнца пурпуровыми навесами, манили усталых и ленивых прохожих отдохнуть, – все это составляло пеструю, оживленную картину, еще более располагавшую Главка наслаждаться радостями жизни.

– Не говори мне больше о Риме, – сказал он Клавдию. – Там удовольствия слишком чопорны и церемонны. Даже при дворе, даже в золотом доме Нерона и среди пышности дворца Тита есть что-то скучное в этом великолепии, – глазам больно, на душе тоскливо. Да и кроме того, Клавдий, мы всегда недовольны, сравнивая величавую роскошь и богатство других с посредственностью нашего собственного состояния. Зато здесь нам как-то привольно живется среди удовольствий. Мы пользуемся блеском роскоши, не подвергаясь ее скучным, утомительным церемониям.

– Так вот почему ты избрал себе летним местопребыванием Помпею?

– Именно. Я предпочитаю ее Байям. Согласен, что и Байи имеют свою прелесть, но не нравятся мне педанты, собирающиеся там: они как будто отвешивают себе удовольствия по драхмам.

– Однако ты тоже любишь ученых, а что касается поэзии, то дом твой – приют Эсхила, Гомера, эпического и драматического творчества.

– Да, но эти римляне, подражающие моим предкам, афинянам, делают это так тяжеловесно, неуклюже. Даже на охоту они заставляют рабов таскать за собой Платона, и, когда вепрь ускользнет, они принимаются за свои книги и папирусы, чтобы не терять времени. Когда танцовщицы носятся перед ними во всей неге персидской грации, какой-нибудь негодяй-отпущенник читает им вслух главу из «De officis» Цицерона. Неискусные фармацевты! Удовольствия и науки не такие элементы, чтобы смешивать их в одно, – ими надо наслаждаться в отдельности. А для римлян пропадает и то и другое, благодаря их скучной аффектации. Этим они только доказывают, что не имеют настоящего чувства ни к тому, ни к другому. О Клавдий, как мало твои соотечественники имеют понятия об истинном красноречии Перикла, об истинном очаровании Аспазии! На днях я посетил Плиния в его летней резиденции: он сидел и писал, между тем как несчастный раб играл на свирели. Его племянник (побить бы стоило таких хлыщей-философов) читал из Вукидада описание чумы и по временам кивал своей заносчивой головенкой в такт музыке, между тем как губы его бормотали омерзительные подробности ужасного очерка. Молокосос не находил ничего нелепого в том, чтобы слушать одновременно любовную песенку и читать описание чумы.

– Да ведь и то и другое почти одно и то же, – заметил Клавдий.

– Я так и сказал ему, но юноша задорно уставился на меня, не поняв шутки, и отвечал, что музыка тешит только внешний слух, между тем как книга (это описание чумы-то) возвышает сердце. «А! – проговорил его толстый дядюшка сиплым голосом. – Мой мальчик истый афинянин: те всегда соединяют полезное с приятным». О Минерва! Как же я посмеялся над ними исподтишка! Пока я был там, пришли доложить юному философу, что его любимый отпущенник умер от лихорадки. «Неумолимая смерть! – воскликнул он. – Подайте сюда моего Горация. Как прекраснодивный поэт утешает нас в подобных скорбях!» Способны ли такие люди любить, Клавдий? Как редко встретишь римлянина с сердцем! Он не более как гениальная машина во плоти!

Хотя Клавдия втайне немного уязвляли эти замечания о его соотечественниках, но он делал вид, как будто сочувствует своему приятелю, отчасти потому, что он по природе был паразит, отчасти же потому, что в то время среди кутящей римской молодежи было в моде отзываться с презрением о своем происхождении, которое в сущности и делало их такими заносчивыми. Считалось шиком подражать грекам и вместе с тем подтрунивать над своей несколько бестолковой подражательностью.

Разговаривая таким образом, они принуждены были остановиться, – им загородила путь толпа, собравшаяся на перекрестке трех улиц. Под тенью портика легкого, изящного храма стояла молодая девушка с корзиной цветов в правой руке и маленьким трехструнным инструментом – в левой. Она извлекала из него тихие, ласкающие звуки, аккомпанируя странной, полуварварской мелодии. В промежутках между пением она грациозно протягивала свою корзину гуляющим, приглашая их купить цветов. И много сестерций падало в ее корзину, как плата за музыку, или как дань сострадания к певице, так как она была слепа.

– Это моя бедная вессалийка, – сказал Главк, останавливаясь. – Я еще не видал ее после своего возвращения в Помпею. Тсс! не правда ли, как приятен ее голос? Послушаем… Я беру этот букет фиалок, прелестная Нидия, – продолжал Главк, пробираясь сквозь толпу и бросая в корзину пригоршню мелких монет, – твой голос еще очаровательнее прежнего.

Слепая девушка, услышав голос афинянина, вздрогнула и бросилась вперед. Но вдруг остановилась, и горячая краска залила ее шею, щеки и даже виски.

– Ты вернулся! – промолвила она тихим голосом и еще тише повторила про себя: «Главк вернулся!»

– Да, дитя мое, я приехал в Помпею всего несколько дней тому назад. Мой сад по-прежнему нуждается в твоем уходе. Надеюсь, ты навестишь его завтра же. И помни, что ни одна гирлянда в моем доме не будет сплетена иначе, как руками хорошенькой Нидии.

Нидия радостно улыбнулась, но не отвечала ни слова. Главк, приколов к груди выбранный им букет фиалок, беспечно и весело выбрался из толпы.

– Так эта девочка – одна из твоих клиенток? – спросил Клавдий.

– Да, не правда ли, она мило поет? Я принимаю участие в бедной рабыне! К тому же она из Вессалии, гора богов – Олимп бросала тень на ее колыбель…

– Она из страны волшебниц?

– Это правда. Но я нахожу, что каждая женщина – волшебница. А в Помпее, клянусь Венерой, самый воздух кажется мне любовным зельем, до того каждое безбородое лицо красиво, на мой взгляд.

– А кстати вот одно из красивейших лиц во всей Помпее – дочь старого Диомеда, богатая Юлия, – сказал Клавдий.

Действительно, к ним приближалась, идя в бани, молодая женщина с лицом, закутанным покрывалом, в сопровождении двух рабынь.

– Привет тебе, прекрасная Юлия!

Юлия приподняла вуаль настолько, чтобы показать смелый римский профиль, большие блестящие темные глаза и щеки оливкового оттенка, на которые искусство навело нежный розовый румянец.

– Главк вернулся тоже! – молвила она, многозначительно взглянув на афинянина. Затем прибавила полушепотом: – Уж не забыл ли он своих прошлогодних друзей?

– Прекрасная Юлия! Сама Лета если и исчезает в одном месте земли, тем не менее появляется в другом. Юпитер дозволяет лишь минутное забвение. Но Венера, еще более беспощадная, не допускает даже и минуты забывчивости.

– Главк всегда находчив в речах.

– Поневоле будешь находчивым, когда имеешь перед глазами предмет столь прекрасный!

– Надеюсь, мы скоро увидим вас обоих в вилле моего отца? – продолжала Юлия, обращаясь к Клавдию.

– Мы отметим белым камнем день нашего посещения, – отвечал игрок.

Юлия опустила покрывало, но медленно, так что последний взгляд ее опять остановился на афинянине с притворной застенчивостью. В этом взгляде выразились и нежность, и упрек.

Приятели пошли своей дорогой.

– Юлия, бесспорно, очень красива, – сказал Главк.

– В прошлом году ты сказал бы это с гораздо большей горячностью.

– Это правда, я был ослеплен с первого взгляда и принял за самородный камень то, что, в сущности, было лишь искусной подделкой.

– Ну, все женщины, в сущности, на один покрой, – возразил Клавдий. – Счастлив тот, кому достанется красивое личико и хорошее приданое. Чего же больше желать?

Главк вздохнул.

Они очутились теперь в менее людной улице. В конце ее виднелось безбрежное, великолепное море, которое у этих чудных берегов, казалось, утратило свою привилегию наводить ужас, – до такой степени мягок и приятен был ветерок, веющий над его поверхностью, так ярки и разнообразны оттенки, которые оно заимствовало от облаков, так дивны ароматы, несущиеся с берега над его глубиною. Не трудно поверить, что из такого моря восстала Афродита, чтобы властвовать над миром.

– Еще рано идти в бани, – сказал грек, чуткий ко всему поэтическому и прекрасному, – уйдем из шумного города и полюбуемся морем, пока еще солнце играет в его волнах.

– С наслаждением, – отвечал Клавдий, – в сущности, бухта всегда самая оживленная часть города.

Помпея представляла собою в миниатюре цивилизацию этого века. В темном пространстве, заключенном в ее стенах, были собраны образчики всех даров, какие только может предложить роскошь сильным мира сего. В ее миниатюрных, но блестящих лавках, в изящных дворцах, банях, форуме, театре, цирке – в самой испорченности, в самой утонченности порока можно было видеть образцы того, что творится во всей империи. Это была игрушка, прихоть, панорама, в которой богам, казалось, нравилось видеть отражение всего того, что делалось в больших размерах в величайшие монархии на земле и которую они впоследствии сохранили от времени на диво потомству, – как бы в оправдание пословицы, что ничто не ново под луною.

В бухте, гладкой как зеркало, толпились торговые корабли и раззолоченные галеры для потехи богатых граждан. Рыбацкие лодки быстро сновали взад и вперед. Вдали виднелись стройные мачты флота под командой Плиния. На берегу сицилиец, с оживленными жестами и выразительной мимикой, рассказывал группе рыбаков и поселян диковинные истории о кораблекрушениях и спасительных дельфинах, – точь-в-точь такие же, какие и в наше время можно услышать на неаполитанском моле.

Увлекая товарища вдаль от толпы, грек направил шаги свои в уединенное место побережья, и приятели, поместившись на скале среди гладких валунов, с наслаждением вдыхали полный неги, прохладный ветерок, носившийся над зыбью в такт ее движению. В окружающем зрелище было нечто, располагавшее к молчанию и мечтательности. Клавдий, защитив рукою глаза от палящего солнца, рассчитывал про себя свой выигрыш на прошлой неделе, а грек, опершись на руку и не закрываясь от солнца, – покровительственного божества своей нации, живительные лучи которого, полные поэзии, радости и любви, словно переливались в его собственных жилах, – молча любовался расстилавшейся перед ним ширью, а может быть, и завидовал ветерку, который несся к берегам Греции.

– Скажи мне, Клавдий, – проговорил наконец грек, – был ли ты когда-нибудь влюблен?

– Да, очень часто.

– Кто любил часто, тот никогда не любил, – отвечал Главк. – Эрот только один, хотя подделок есть много.

– Но и эти подделки, право, недурные божки, – заметил Клавдий.

– Согласен с тобой, я поклоняюсь даже тени любви, но ее самое боготворю еще больше.

– Так, значит, ты влюблен серьезно, не на шутку? Испытываешь то чувство, что описывают поэты, чувство, заставляющее человека забывать об ужине, бежать от театра и сочинять элегии? Вот уж никогда бы не подумал! Ты, однако, умеешь притворяться!

– До этого дело еще не дошло! – возразил Главк, улыбаясь. – В сущности, я еще не влюблен, но мог бы влюбиться, если б имел случай видеть предмет моих мечтаний. Эрот охотно зажег бы факел, но жрецы не дали ему масла.

– Ну, предмет-то не трудно угадать! Ведь это дочь Диомеда? Она обожает тебя и не старается этого скрывать, клянусь Геркулесом! Опять-таки скажу – красива и богата! Она позолотит все колонны в доме своего мужа.

– Нет, я не хочу продавать себя. Дочь Диомеда хороша, не спорю, и было время, когда… Не будь она внучкой отпущенника, я готов был бы… Но нет, вся красота ее только в лице. В ее манерах нет ничего девического, а ум лишен всякого развития и направлен только на удовольствия.

– Неблагодарный! Но скажи, кто же та другая счастливая дева?

– Так слушай же, Клавдий… Несколько месяцев тому назад я жил в Неаполисе, городе, дорогом моему сердцу, потому что в нем до сих пор сохранились нравы и отпечатки его греческого происхождения, и он заслуживает названия Парфенона, благодаря своему чудному воздуху и роскошным берегам. Однажды я зашел в храм Минервы вознести молитвы не столько о себе самом, сколько о городе, которому уже не покровительствует Паллада. Храм был пуст и безлюден. В голове моей теснились воспоминания об Афинах. Думая, что я один в храме, я углубился в религиозное созерцание. Молитва моя вылилась прямо из сердца, и я прослезился. Среди усердной молитвы я вдруг услыхал чей-то вздох. Обернувшись, я увидал за собою женщину. Она подняла покрывало и тоже молилась. Когда взоры наши встретились, мне показалось, что небесный луч из ее темных, чудных глаз сразу проник мне в душу. Никогда еще, Клавдий, я не видывал лица такой совершенной красоты: легкая меланхолия смягчала и вместе с тем возвышала его выражение: нечто неописуемое, исходящее прямо из души, то, что наши ваятели старались придать образу Психеи, сообщало ее красоте благородную, дивную прелесть. Из глаз ее струились слезы. Я сразу угадал, что она афинянка и что моя молитва об Афинах отозвалась в ее сердце. Я заговорил с ней дрожащим от волнения голосом: «Не афинянка ли ты, о прелестная девушка?» При звуке моего голоса она вспыхнула и закрыла лицо вуалью. «Прах моих предков покоится у берегов Илиса. Родилась я в Неаполисе, но родители мои родом из Афин, и сердце мое принадлежит Афинам». – «В таком случае, – сказал я, – принесем нашу жертву вместе».

И когда явился жрец, мы последовали за ним и стояли рядом, пока он произносил молитву. Мы вместе прикоснулись к коленям богини, вместе возложили на жертвенник свои оливковые гирлянды. Я испытывал странное чувство блаженства и умиления от такой близости. Оба чужеземцы, из далекой, падшей страны, мы были одни в храме родного божества: не мудрено, что сердце мое стремилось к моей соотечественнице, – разве не имел я права назвать ее этим именем? Мне казалось, что я уже давно знаю ее, и этот простой обряд как будто чудом соединил нас узами взаимного сочувствия. Молча мы вышли из храма, и я уже собирался спросить ее, где она живет и дозволено ли мне посетить ее, как вдруг молодой человек, отличавшийся родственным сходством с нею и стоявший на паперти храма, взял ее за руку. Она обернулась и простилась со мной. Толпа разделила нас, и я больше не видал ее. Вернувшись домой, я застал письма, принудившие меня ехать в Афины, так как родственники грозили затеять против меня тяжбу по поводу наследства. Выиграв процесс, я опять посетил Неаполис. Я обыскал весь город, но нигде не нашел ни малейших следов моей соотечественницы. Надеясь рассеять веселой жизнью воспоминания о прекрасном видении, я поспешил погрузиться в вихрь помпейских удовольствий. Вот моя история. Это не любовь, а воспоминания и сожаления…

Клавдий собирался отвечать, как вдруг послышались медленные, степенные шаги по камешкам, – собеседники обернулись и узнали пришельца.

Это был мужчина лет около сорока, высокого роста, худощавый, но крепкого и мускулистого сложения. Темный, оливковый цвет лица выдавал его восточное происхождение. Черты напоминали греческий тип (особенно подбородок, губы и лоб), кроме носа – орлиного и с горбинкой. Выдающиеся скулы и резкие очертания лишали его лицо той грации и гармонии, благодаря которым греки сохраняют, даже в пожилых летах, округлые и красивые формы юности. Его глаза, большие и черные, как ночь, светились каким-то стоячим, ровным блеском. Глубокое, мечтательное спокойствие с оттенком меланхолии выражалось в его величавом и властном взгляде. Его поступь и осанка были как-то особенно положительны и величественны, а в покрое и темных цветах широких одежд было что-то чужеземное, еще более усиливавшее впечатление, производимое его спокойной осанкой и статной фигурой. Молодые люди, приветствуя пришедшего, сделали машинально и украдкой легкий жест пальцами, – всем было известно, что Арбак-египтянин обладает роковым даром: у него дурной глаз.

– Вероятно, вид отсюда очень хорош, – промолвил Арбак, с холодной, но учтивой улыбкой, – если увлекает веселого Клавдия и обворожительного Главка так далеко от людных, шумных кварталов города.

– Разве в природе вообще так мало привлекательного? – спросил грек.

– Для людей, ведущих рассеянную жизнь, – да.

– Суровый ответ, но едва ли справедливый. Удовольствия любят контрасты. Благодаря рассеянной жизни, мы научаемся ценить уединение, а от уединения приятен переход к развлечениям.

– Так думают юные философы академии, – возразил египтянин, – они по ошибке принимают усталость за вдумчивость и воображают, что если им все надоело, то, значит, они находят наслаждение в одиночестве. Но не в их скучающем сердце природа способна пробудить энтузиазм, который один раскрывает целомудренные тайники ее невыразимой красоты. Природа требует от вас не пресыщенной страстями души, а всего того пыла, от которого вы думаете избавиться, обратившись к ней. О, юный афинянин, луна явилась Эндимиону в виде светлых видений не после дня, проведенного среди лихорадочной людской сумятицы, а на тихих горных вершинах, в уединенных долинах, где бродят охотники.

– Прекрасное сравнение! – воскликнул Главк. – Но крайне неверно примененное. Усталость! Это слово относится к старости, а не к юности! По крайней мере, что касается меня, то я еще не знал ни минуты пресыщения.

Египтянин опять улыбнулся, но холодной, мрачной улыбкой, и даже Клавдий, нелегко поддающийся фантазии, почувствовал мороз по коже. Арбак не отвечал на страстное восклицание Главка, но после небольшой паузы промолвил тихим, меланхолическим тоном:

– Как бы то ни было, вы хорошо делаете, что наслаждаетесь счастливыми минутами, покуда они вам улыбаются: роза скоро вянет, аромат ее быстро испаряется. А нам, о Главк, нам, чужеземцам, вдали от родины, от праха отцов наших, только и остается или пользоваться удовольствиями, или предаваться грусти! Для тебя – наслаждения, для меня – грусть!

Блестящие глаза грека вдруг помутились от слез.

– Не произноси таких речей, Арбак, – воскликнул он, – не говори о наших предках. Забудем, что были когда-то другие свободные города, кроме Рима. А слава! О, напрасно мы захотели бы вызвать ее призрак с полей Марафона и Фермопил!

– Твое сердце в разладе с твоими словами, – возразил египтянин, – и сегодня же ночью, среди развлечений, ты будешь более вспоминать о Леене[3], чем о Лаисе. Vale!

С этими словами он закутался в складки своей одежды и удалился тихими шагами.

– Как-то дышится свободнее! – сказал Клавдий. – Подражая египтянам, мы иногда вносим скелет на наши пиршества. По правде сказать, присутствие такой личности, как вот так крадущаяся тень, может заменить призрак – при нем покажутся кислыми роскошнейшие гроздья фалернского винограда.

– Странный человек! – отозвался Главк задумчиво. – Хотя он, по-видимому, умер для наслаждений и холоден к мирским удовольствиям, однако ходит слух – если только это не клевета, – что его дом и его страсти в противоречии с его суровыми учениями.

– Рассказывают, будто в его мрачном доме происходят иные оргии, кроме празднеств в честь Осириса. Кроме того, он, кажется, очень богат. Нельзя ли залучить его к нам и посвятить в прелести игры? Вот удовольствие из удовольствий! Лихорадочное возбуждение надежды и страха! Несказанная, неиссякающая страсть! О, игра! Как ты жестоко-прекрасна!

– Вдохновенные речи! – воскликнул Главк, смеясь. – Оракул заговорил устами поэта Клавдия. После этого какого еще ждать нам чуда!

III. История Главка. – Описание помпейских домов. – Классический пир

Небо даровало Главку все блага, кроме одного. Оно наделило его красотой, здоровьем, богатством, талантами, знатным родом, пылким сердцем, поэтической душой, – но оно отказало ему в свободе. Он родился в Афинах уже подданным Рима. Получив в ранней молодости большое наследство, Главк отдался склонности к путешествиям, столь естественной в молодом человеке, и не пил полной чаши опьяняющих наслаждений среди пышной роскоши императорского двора.

Это был Алкивиад, но без честолюбия. Он стал тем, чем так легко сделаться человеку молодому, с пылким воображением, богатому, талантливому, если он не вдохновляется мечтами о славе. Его дом в Риме служил сборищем для кутил, но также и для поклонников всего прекрасного. Греческие ваятели изощряли свое искусство, украшая портики и сени у афинянина. В его помпейском жилище, увы, краски теперь поблекли, стены лишились прежней живописи, главной красоты его; законченность, изящество украшений – все исчезло, а все-таки, когда этот дом снова увидел свет божий, какое восхищение, какие восторги возбудила его тонкая, блестящая отделка, его живопись, его мозаика! Страстно увлекаясь поэзией и драмой, напоминавшими ему гений и геройство его народа, Главк украшал свое жилище главными сценами из творений Эсхила и Гомера. Археологи, обращающие искусство в ремесло, ошибочно приняли патрона за самого мастера, и до сих пор они по привычке называют открытый при раскопках дом афинянина Главка – домом драматического поэта.

Перед тем как приняться за описание этого жилища, не мешает дать читателю общее понятие о помпейских домах, которые, как мы увидим, вполне соответствуют планам Витрувия, но с теми различиями в подробностях, какие зависят от прихоти и от личного вкуса и всегда ставят в тупик археологов.

Обыкновенно вы входите через небольшой коридор (называемый vestibulum) в помещение вроде сеней, иногда, но редко, украшенное колоннами. По трем сторонам сеней находятся двери, ведущие в различные спальни, из коих самые лучшие предназначаются для гостей. В конце сеней, направо и налево, если дом большой, находятся две небольшие комнатки, обыкновенно предназначенные для хозяек дома. В центре мозаичного пола сеней всегда устроено нечто, напоминающее мелкий, квадратный бассейн для дождевой воды (на классическом языке impluvium), стекающей через отверстие, проделанное в кровле. По желанию оно закрывалось ставней. Возле этого имплувиума, имевшего особое священное значение в глазах древних, помещались иногда (в Риме чаще, нежели в Помпее) изображения домашних богов. Гостеприимный очаг, часто упоминаемый римскими поэтами и посвященный ларам, в Помпее почти неизменно состоял из подвижной жаровни, а в каком-нибудь углу, почти всегда на виду, стоял большой деревянный ящик, окованный бронзовыми или железными полосами и укрепленный на каменном пьедестале при помощи крючков так прочно, чтобы никакой вор не мог сдвинуть его с места. Предполагали, что этот ящик служил сокровищницей или денежным сундуком для хозяина дома. Но так как ни в одном из них не было найдено денег в Помпее, то пришли к заключению, что он скорее служил для украшения, нежели для пользы.

В сенях (или атриуме, говоря классическим языком) обыкновенно принимались клиенты и посетители низшего сословия. В наиболее знатных домах существовал особый раб (atriensis) специально, чтобы состоять при атриуме. Он занимал важное, высокое положение среди прочей челяди. Как раз против входа в конце сеней находилась комната (tablintum) с полом, обыкновенно устланным дорогой мозаикой, и со стенами, покрытыми искусной живописью. Здесь хранились семейные документы или вообще бумаги, касающиеся общественного поста, занимаемого хозяином дома: по одну сторону – комната, которую мы назвали бы кабинетом для хранения драгоценностей и различных редкостей, наиболее ценных и художественных, а рядом непременно узкий коридор, предназначенный для рабов, чтобы они могли проходить на другую половину дома, минуя парадные покои. Все эти комнаты выходили на квадратную или же продолговатую колоннаду, известную под техническим названием перистиля. Если дом был мал, то он и кончался этой колоннадой, и в таком случае посреди нее был устроен род сада и стояли вазы с цветами на пьедесталах. Под той же колоннадой, направо и налево, вели двери в спальни[4], во второй триклиниум, или столовую (у древних имелось для этой цели, по крайней мере, две комнаты – одна летняя, другая зимняя, или же одна для будней, другая для парадных случаев), а если владелец дома был любитель литературы, то тут же помещался и кабинет, величаемый библиотекой, – в сущности, достаточно было очень небольшой комнаты для помещения нескольких свитков папируса, считавшихся у древних порядочной коллекцией книг.

В конце перистиля обыкновенно помещалась кухня. Если дом был просторный, то он не оканчивался перистилем, и в таком случае середина колоннады не заменяла сад, а украшалась иногда фонтаном или бассейном для рыбы. По ту сторону его, против таблиниума, находилась другая столовая, а по бокам – спальни и часто картинная галерея, или пинакотека[5].

Эти покои опять-таки сообщались с квадратным или продолговатым помещением, обыкновенно украшенным с трех сторон колоннадой, в роде перистиля, но подлиннее. Это и был собственно сад, или virdarium, с фонтанами, статуями и обилием роскошных цветков: на дальнем конце было жилище садовника. По бокам его, за колоннами, иногда имелись еще добавочные комнаты, если семья была многочисленна.

В Помпее второй и третий этажи редко имели значение. Они надстраивались лишь над небольшой частью дома и предназначались для рабов. В этом отношении они разнятся от великолепных римских зданий, где главная столовая зала (coenaculum) помещалась во втором этаже. Помпейские комнаты большей частью были невелики. В этом чудном климате гостей принимали в перистиле (или портике), в сенях или в саду. И даже банкетные покои, хотя и роскошно украшенные, были скромных размеров, так как интеллигентные люди в древности любили общество, а не толпу, и редко приглашали на пир более девяти человек зараз, так что им не нужны были, как нам, обширные столовые[6]. Но ряд комнат, если на них взглянуть от входа, представлял, без сомнения, очень величественный, эффектный вид: вы сразу могли видеть богато вымощенные и расписанные сени, таблиниум, изящный перистиль, а если дом был обширный, то банкетную и сад, замыкавший перспективу журчащим фонтаном или мраморной статуей.

Теперь читатель имеет ясное понятие о помпейских домах, похожих в некотором отношении на греческие, но большей частью построенных в стиле римской архитектуры. Почти в каждом доме замечалась какая-нибудь особенность в подробностях, но в общем все были устроены на один лад. Во всех вы находите сени, таблиниум, перистиль, сообщающиеся между собою. Во всех стены богато расписаны и всюду заметно стремление к утонченному изяществу жизни. Однако в чистоте помпейского вкуса по части украшений позволено и усомниться. Помпейцы любили пестрые цвета, фантастические узоры. Они часто окрашивали нижнюю часть колонн в ярко-красный цвет, оставляя остальную часть неокрашенной, а где сад оказывался слишком мал, они зачастую расписывали заднюю стену, чтобы обмануть глаз насчет его размеров – деревьями, птицами, храмами в перспективе. К этому эффекту прибегал сам Плиний при всем своем педантизме, и даже гордился остроумием выдумки.

Дом Главка был одним из самых миниатюрных, но вместе с тем самых изящно украшенных из частных домов Помпеи. Он мог бы служить образцом для квартиры какого-нибудь щеголя-холостяка, предметом зависти и отчаяния для страстных коллекционеров буля и маркетри.

Вы входите в длинные, узкие сени, на мозаичном полу которых изображена собака с известной надписью: «Cave canem», или «берегись собаки». По обе стороны сеней помещалось по комнате, довольно просторной. Так как внутренняя часть дома была не настолько велика, чтобы делить ее на частные и парадные половины, то эти две комнаты были устроены отдельно для приема посетителей, которые ни по своему положению, ни по степени близости с хозяином не могли быть допускаемы во внутренние апартаменты.

Затем, пройдя немного далее по сеням, вы входите в атриум, весь расписанный картинами, которых не постыдился бы сам Рафаэль. Теперь они перенесены в Неаполитанский музей, где ими восхищаются знатоки. Они представляют прощание Ахилла с Бризеидой. Нельзя не восторгаться силой, изяществом, выразительностью, с какими исполнены лица и фигуры Ахилла и его бессмертной рабыни.

По одну сторону атриума небольшая лестница вела в комнаты рабов, помещавшиеся во втором этаже. Там же находилось две-три маленьких спальни, со стенами, расписанными разными сюжетами, такими как похищение Европы, битва амазонок и т. д.

Далее был таблиниум, увешанный на обоих концах богатыми драпировками тирского пурпура, наполовину раздвинутыми. Живопись на стенах представляла поэта, читающего стихи друзьям, а пол был устлан мелкой чудной мозаикой, изображающей директора театра, дающего наставления своим актерам. За этим салоном следовал перистиль, и этим кончался дом (как это обыкновенно бывало в помпейских жилищах небольших размеров). На каждой из семи колонн, украшавших этот внутренний двор, фестонами висели гирлянды: середина его, заменяющая сад, украшалась редкими цветами в вазах белого мрамора на пьедесталах. Налево от этого маленького сада помещался миниатюрный храм, вроде небольших часовен, встречающихся по дорогам в католических странах. Храм этот был посвящен пенатам, и перед ним стоял бронзовый треножник. Налево от колоннады находились два небольших кубликулума, или спальни. Направо – триклиниум, где теперь и собирались гости.

Эту комнату археологи Неаполя прозвали «покоем Леды», и в прекрасном сочинении сэра Виллиама Джелля читатель найдет копию с изящной и прелестной картины, изображающей Леду, подающую супругу своего новорожденного. Эта красивая комната выходила в цветущий сад. Вокруг стола из лимонного дерева, тщательно полированного и выложенного серебряными арабесками, стояли три ложа, более употребительные в Помпее, нежели полукруглые седалища, с некоторых пор входившие в моду в Риме. На этих ложах из бронзы, с инкрустациями из более благородных металлов, лежали упругие подушки, украшенные тонкими вышивками.

– Признаюсь, – заметил эдил Панса, – твой дом, несмотря на миниатюрные размеры, настоящий перл в своем роде. Как прекрасно написано это расставание Ахилла с Бризеидой! Какой стиль! Какие лица!

– Похвала из уст Пансы действительно имеет цену, – с важностью проговорил Клавдий. – Взгляните на живопись стен в его доме! Вот так уж подлинно – рука мастера!

– Ты льстишь мне, Клавдий, право, льстишь, – отвечал эдил, знаменитый во всей Помпее своими отвратительными картинами, так как в качестве патриота он покровительствовал одним лишь помпейским художникам. – Ты льстишь мне. Но в самом деле, у меня есть кое-что хорошенькое, – по колориту, уж не говоря о рисунке. А что касается живописи в кухне, друзья мои, то тут разыгралась моя собственная фантазия!

– Каков же сюжет? – спросил Главк. – Я еще не видал твоей кухни, хотя часто имел случай восхищаться ее произведениями.

– Сюжет вот какой, афинянин: повар, приносящий в жертву Весте трофеи своего искусства, а в отдалении прекрасная мурена на вертеле (прямо с натуры!). Какова фантазия!

В эту минуту появились рабы. Они несли на подносах всякие принадлежности к пиру. Среди роскошных фиг, свежих трав, анчоусов, яиц, стояли маленькие кубки с охлажденным вином, разбавленным льдом, смешанным с небольшим количеством меда. Когда все было готово, молодые рабы стали разносить гостям (их было пятеро – не больше) серебряные тазы с душистой водой и салфетки, окаймленные пурпуровой бахромой.

Но эдил с важностью вынул свою собственную салфетку, которая хотя и была не столь тонкого полотна, зато окаймлена бахромой вдвое шире. Он вытер ею руки с самодовольством человека, сознающего, что он возбуждает восхищение.

– Какая великолепная салфетка! – сказал Клавдий. – Бахрома широка, как настоящий кушак!

– Нет, это так, безделица, Клавдий, сущая безделица! Говорят, впрочем, что такая кайма – новейшая мода в Риме. Но Главк больше меня понимает толк в этих вещах.

– Будь милостив к нам, о Бахус! – сказал Главк, благоговейно преклоняясь перед прекрасной статуей этого бога, стоявшей посреди стола, по концам которого красовались солонки.

Гости повторили молитву и совершили обычное возлияние, опрыскав стол вином.

После этого обряда все прилегли на ложах, и начался ужин.

– Пусть этот кубок будет моим последним кубком, если это вино не самое лучшее в Помпее! – воскликнул юный Саллюстий, когда со стола убрали яства, возбуждавшие аппетит, и заменили их более существенной частью трапезы, а главный раб наполнил кубки сверкающей влагой.

– Принести сюда амфору, – приказал Главк, – и прочесть историю происхождения этого вина.

Раб поспешил доложить обществу, что согласно ярлыку, привязанному к пробке, родина этого вина – Хиос, и что оно насчитывает добрых пятьдесят лет от роду.

– Как чудно освежил его лед, – заметил Панса, – как раз настолько, насколько нужно.

– Для вина, – воскликнул Саллюстий, – этот лед то же самое, что для человека опытность, которая, слегка охлаждая пыл его наслаждений, придает им двойную прелесть.

– Это то же самое, что отказ в устах женщины, – прибавил Главк, – он минутно охлаждает, но чтобы еще сильнее воспламенить нас.

– Когда же будет опять бой диких зверей? – обратился Клавдий к Пансе.

– Он назначен на девятый день после ид августа месяца, – отвечал Панса, – на другой день после праздника Вулкана. На этот случай у нас припасен чудеснейший молодой лев.

– В самом деле, я не шутя об этом подумывал, – сказал эдил серьезно. – Как возмутителен закон, воспрещающий нам отдавать диким зверям наших собственных рабов. Разве мы не вольны делать с нашим добром все, что нам угодно? Я нахожу, что это просто посягательство на принцип собственности.

– Не так было в добрые старые времена республики! – вздохнул Саллюстий. – И к тому же это мнимое милосердие к рабам сопряжено с лишениями для бедного народа. Как он любит смотреть на хороший бой между человеком и львом! И благодаря такому закону, он, пожалуй, лишится этого невинного удовольствия (если только боги не пошлют нам в скором времени настоящего преступника!).

– Хуже всего та политика, которая мешает мужественным увеселениям народа! – проговорил Клавдий поучительно.

– Ну, возблагодарим Юпитера и Судьбу, что нет больше Нерона, – воскликнул Саллюстий.

– Да, он действительно был тиран. Он закрыл наш амфитеатр на целых десять лет!

– Удивляюсь, как еще не произошло бунта! – сказал Саллюстий.

– Да и то он чуть было не случился, – возразил Панса, набивая себе рот жареным вепрем.

Тут разговор на минуту был прерван игрой на флейтах, и двое рабов внесли новое блюдо.

– Ага! Какими еще изысканными кушаньями ты намерен угостить нас, любезный Главк? – вскричал молодой Саллюстий со сверкающими от удовольствия глазами.

Саллюстию было всего двадцать четыре года, но величайшим наслаждением в жизни он считал еду. Быть может, он уже пресытился всеми другими удовольствиями. А между тем он был не лишен таланта и даже обладал добрым сердцем.

– Я знаю, что это, клянусь Поллуксом! – крикнул Панса. – Это амракийский козленок. Эй! (Он щелкнул пальцами, чтобы позвать раба.) Надо совершить еще возлияние в честь новоприбывшего.

– Я надеялся, – вставил Главк грустным тоном, – угостить вас устрицами из Британии, но ветры, те самые, что были так жестоки к Цезарю, лишили нас этого лакомства.

– Да разве они так вкусны? – спросил Лепид, распуская свою тунику, и без того уже распоясанную.

– В сущности, я подозреваю, что расстояние придает им известную прелесть, – в них нет того прекрасного вкуса, как в устрицах из Бриндизиума. Но в Риме ни один ужин без них не обходится.

– Бедные бритты! Значит, и они на что-нибудь годятся! Производят устриц! – молвил Саллюстий.

– Хотелось бы мне, чтобы они доставили нам гладиатора, – заметил эдил, практический ум которого был поглощен заботой о нуждах театра.

– Клянусь Палладой! – воскликнул Главк в то время, как его любимый раб увенчивал его кудри гирляндой из свежих цветов. – Я люблю дикое зрелище, когда звери борются со зверями, но когда человека, существо, подобное нам по плоти, хладнокровно бросают на арену для растерзания, – вместо интереса является ужас. Мне делается дурно, я задыхаюсь, мне так и хочется броситься и защитить его. Рев толпы кажется мне ужаснее голосов фурий, преследующих Ореста. Я радуюсь, что так мало шансов для нас увидеть такое кровавое зрелище в нашем амфитеатре!

Эдил пожал плечами. Молодой Саллюстий, слывший, однако, за самого добродушного человека в Помпее, уставился на Главка с изумлением. Изящный Лепид, редко открывавший рот, чтобы не нарушить гармонии своих черт, воскликнул: «Клянусь Геркулесом!» Паразит Клавдий пробормотал: «Клянусь Поллуксом», а шестой собеседник, являвшийся лишь тенью Клавдия и обязанный повторять слова своего более богатого покровителя в тех случаях, когда не мог восхвалять слова его, – тоже прошептал: «Клянусь Поллуксом!»

– Ведь вы, итальянцы, привыкли к таким зрелищам, а мы, греки, более сострадательны. О, тень Пиндара! Какая прелесть в настоящих греческих играх, – состязание человека с человеком, это великодушная борьба! Самое торжество вызывает как бы сожаление в победителе: он гордится, что боролся с благородным противником и вместе с тем печалится, что тот побежден! Но вы меня поймете…

– Превосходный козленок, – сказал Саллюстий.

Раб, чья обязанность специально заключалась в разрезании мяса, как раз окончил свое дело при звуках музыки, причем нож его орудовал в такт.

– Твой повар, разумеется, сицилиец? – спросил Панса.

– Да, он из Сиракуз.

– Мне хочется выиграть его у тебя, – предложил Клавдий. – Не сыграть ли нам партию в промежутке между переменами?

– Конечно, этот род игры лучше травли дикими зверями. Но я не могу рисковать своим сицилийцем: у тебя с твоей стороны нет такой драгоценной ставки…

– А Филлида, моя красивая танцовщица!

– Я никогда не покупаю женщин, – возразил грек, небрежно поправляя свой венок.

Музыканты, стоявшие в портике с наружной стороны, начали свой концерт с появлением козленка. Теперь мелодия перешла в более мягкий, игривый напев, и они исполнили известную песню Горация, начинающуюся словами: «Persicos odi» и т. д. и не поддающуюся переводу. Они считали ее подходящей для праздника, который, как бы он ни казался нам изысканным, отличался некоторой простотой сравнительно с пышными пирами той эпохи. Мы присутствуем на частном, а не на официальном празднике-пире, на приеме у дворянина, а не у императора или у сенатора.

– Добрый старый Гораций, – заметил Саллюстий тоном сострадания, – хорошо он воспевал пиры и дев, а все-таки далеко ему до наших современных поэтов.

– До бессмертного Фульвия, например! – добавил Клавдий.

– Фульвий бессмертен! – отозвалась эхом тень Клавдия.

– А Спурена, а Кай Муций, написавший три эпических поэмы в один год, – разве это было бы под силу Горацию или Вергилию? – вмешался Лепид. – Эти старые поэты впадали в ошибку, взяв себе за образец скульптуру, а не живопись. Простота и покой – вот их принцип. Зато у современных есть огонек, страсть, энергия. Мы никогда не спим, мы подражаем красками живописи, копируем жизнь, движение. Бессмертный Фульвий!

– Кстати, – заметил Саллюстий, – слышали вы новую оду Спурены в честь нашей египетской Исиды? Великолепно! Проникнуто истинным религиозным вдохновением!

– По-видимому, Исида у вас любимое божество в Помпее? – спросил Главк.

– Да, – ответил Панса, – она в большой славе как раз в настоящую минуту: ее статуя изрекает самые удивительные предсказания. Я не суеверен, однако должен сознаться, что она не раз существенно помогала мне своим советом в моей судебной деятельности. Ее жрецы чрезвычайно набожны! Не чета вашим веселым, надменным служителям Юпитера и Фортуны. Те ходят босые, не едят мяса и проводят большую часть ночи в уединении и молитве!

– Действительно, похвальный пример для нашего жреческого сословия! Храм Юпитера сильно нуждается в преобразованиях, – заключил Лепид, большой сторонник преобразований во всем, кроме самого себя.

– Говорят, Арбак-египтянин сообщил жрецам Исиды великие тайны, – заметил Саллюстий. – Он хвастается своим происхождением из рода Рамзесов и уверяет, что в его семье хранятся тайны из самой далекой древности.

– Бесспорно, что у него дурной глаз, – сказал Клавдий. – Всякий раз, как мне случится встретить эту физиономию Медузы и я не успею оградить себя талисманом, я или лишаюсь любимой лошади, или девять раз подряд выкидываю дурное число в игре в кости.

– Последнее, действительно, было бы чудом! – проговорил Саллюстий серьезно.

– Что ты хочешь сказать? – спросил игрок, вспыхнув.

– А то, что если б ты часто играл со мной, то обчистил бы меня как липку.

Клавдий презрительно усмехнулся.

– Не будь Арбак таким богачом, – сказал Панса с важностью, – я воспользовался бы своей властью и постарался бы расследовать, справедливы ли толки, будто он астролог и колдун? Агриппа, в бытность свою эдилом в Риме, изгнал всех подобных опасных граждан. Но раз он богатый человек – дело представляется иначе. Эдил обязан даже охранять богатых людей.

– А каково ваше мнение об этой новой секте, имеющей, как утверждают, несколько последователей в Помпее, – об этих приверженцах еврейского Бога – Христа?

– О, это пустые мечтатели и духовидцы! – отвечал Клавдий. – В их среде нет ни одного знатного человека. Их прозелиты – все бедняки, ничтожный, невежественный люд!

– Распять бы их всех следовало за их богохульство! – воскликнул Панса с горячностью. – Они отрицают Венеру и Юпитера! Назарянин – синоним атеиста. Только попадись они мне под руку!

Кончили вторую перемену. Пирующие откинулись на подушки ложа. Наступила пауза, в продолжение которой они слушали нежные голоса юга и музыку аркадских свирелей. Самым восторженным слушателем был Главк. Он менее всех был склонен нарушить молчание, но Клавдий уже начал подумывать, что жалко терять даром золотое время.

– Bene vobis (за твое здоровье!), любезный Главк, – сказал он, опрокидывая себе в рот по кубку на каждую букву его имени с проворством истого пьяницы. – А не хочешь ли отомстить мне за твой вчерашний проигрыш? Посмотри, кости так и манят нас!

– Как угодно, я готов, – отвечал Главк.

– Кости, летом? Не забудьте, что я эдил, – вмешался Панса авторитетно, – это противозаконно.

– Только не в твоем присутствии, мудрый Панса, – возразил Клавдий, встряхивая кости в продолговатой коробке, – твое присутствие сдерживает всякое злоупотребление, ведь не самая игра вредна, а неумеренное наслаждение игрой!

– Какая мудрость, – пробормотала тень Клавдия.

– Хорошо, я отвернусь, – согласился эдил.

– Погоди еще, добрый Панса, – сказал Главк.

Клавдий неохотно покорился, стараясь скрыть свою досаду зевком.

– «Он жаждет насытиться золотом», – шепнул Лепид Саллюстию, приводя цитату из комедии Плавта «Allularia».

– «О, как мне знакомы эти полипы, захватывающие все, к чему бы они ни присосались», – отвечал Саллюстий из той же комедии.

На стол подали третью перемену, состоявшую из всевозможных плодов, фисташек, сладостей, тортов и пирожных самых фантастических, причудливых форм. Прислуживающие рабы поставили на стол и вино (до сих пор им обносили гостей) в больших хрустальных кувшинах. На каждом был ярлык с обозначением сорта и года.

– Попробуй этого лесбосского, Панса, – сказал Саллюстий, – чудесное вино!

– Оно не очень старо, – заметил Главк, – но оно скороспело, как и мы: вследствие того, что его ставили на огонь, вино подверглось пламени Вулкана, а мы – пламени его супруги Венеры, – в честь ее я и подымаю этот кубок.

– Вино тонкое, – сказал Панса, – хотя, может быть, чуточку слишком отзывает виноградом.

– Какой красивый сосуд! – воскликнул Клавдий, взяв со стола кубок прозрачного хрусталя с ручками, отделанными драгоценными каменьями и выгнутыми в виде змеи – любимое украшение в Помпее.

– Это кольцо, – сказал Главк, снимая с первого сустава пальца перстень с дорогим камнем и вешая его на одну из ручек кубка, – это кольцо придаст кубку еще больше цены и сделает его достойным принятия другом моим, Клавдием. Молю богов, чтоб они даровали ему благоденствие и здоровье, и чтобы он мог часто наполнять этот кубок до краев!

– Ты слишком щедр, Главк, – отвечал игрок, передавая кубок своему рабу, – но твоя любовь придает подарку двойную цену.

– Пью в честь граций! – провозгласил Панса и трижды осушил чашу.

Остальные гости последовали его примеру.

– Мы еще не избрали распорядителя нашего пира! – воскликнул Саллюстий.

– Так бросим кости, кому придется, – предложил Клавдий, встряхивая ящик.

– Нет, – возразил Главк, – не надо нам холодного церемонного главы, обойдемся без диктатора на нашем банкете, без rех convivii. Разве не поклялись римляне никогда не повиноваться царю? Неужели мы будем пользоваться меньшей свободой, чем ваши предки? Эй, музыканты, сыграйте песню, которую я сочинил вчера вечером на стихи «Вакхический гимн часам».

Музыканты заиграли ионическую мелодию, между тем как юные голоса в хоре запели песню на греческом языке.

Гости шумно аплодировали. Когда сочинитель – сам хозяин дома, то стихи его, наверное, должны понравиться.

– В чисто греческом духе, – заметил Лепид, – римской поэзии недоступна сила, энергия, выразительность этого языка!

– Контраст, действительно, большой, – проговорил Клавдий с иронией в душе, хотя и старался этого не выказывать, – между этой песнею и старосветской, бесцветной простотой оды Горация, слышанной нами раньше. Мелодия прелестна и в ионическом вкусе. Кстати, слово это напоминает мне некий тост: друзья, выпьем за здоровье прекрасной Ионы.

– Иона! Имя греческое, – тихо промолвил Главк. – С наслаждением пью за ее здоровье. Но кто такая Иона?

– Ага! Хорошо, что ты недавно вернулся в Помпею, а то ты подвергся бы остракизму за свое невежество, – заметил Лепид самодовольно, – не знать Ионы – значит не знать главной красы нашего города.

– Она редкой красоты, – прибавил Панса. – А какой голос!

– Она, должно быть, питается исключительно соловьиными языками, – сказал Клавдий.

– Соловьиными языками, – какая остроумная мысль, – отозвалась его тень.

– Просветите же меня, прошу вас, – обратился к ним Главк.

– Так знай же… – начал Лепид.

– Дай мне рассказать, – перебил его Клавдий, – твои слова ползут, как черепахи.

– А твои бьют в голову, как камни, – пробормотал про себя франт, презрительно откинувшись на подушку ложа.

– Итак, было бы тебе известно, Главк, – продолжал Клавдий, – что Иона иностранка, лишь недавно приехавшая в Помпею. Поет она, как Сафо, и сама сочиняет свои песни. А что касается свирели, цитры и лиры, то я, право, не знаю, на котором из этих музыкальных инструментов она превосходит муз. Красота ее ослепительна. Дом ее – совершенство. Какой вкус, какие драгоценности! Какая бронза! Она богата и столь же щедра, как и богата.

– Разумеется, ее любовники заботятся о том, чтобы она не умирала с голоду, – молвил Главк, – а известно, что деньги, легко нажитые, так же легко и тратятся.

– Любовники! Ну нет, – тут-то и загадка. У Ионы один только порок – она целомудренна. Вся Помпея у ног ее, но у нее нет любовника, она даже не желает выходить замуж.

– Нет любовников! – отозвался Главк.

– Нет. У нее душа Весты и пояс Венеры.

– Какие утонченные выражения, – прошептала тень.

– Да это какое-то диво! – воскликнул Главк. – Нельзя ли увидать ее?

– Я сведу тебя к ней сегодня же вечером, – предложил Клавдий, – а покуда…

И он опять стал встряхивать кости.

– К твоим услугам, – отвечал Главк любезно. – Панса, отвернись!

Лепид и Саллюстий стали играть в чет и нечет, а тень наблюдала между тем как Главк с Клавдием мало-помалу погрузились в кости.

– Клянусь Поллуксом! – воскликнул Главк. – Вот уже два раза подряд я выкидываю самые дурные числа (caniculae)!

– Ну а теперь да покровительствует мне Венера! – сказал Клавдий, усердно встряхивая ящик. – О, чудная богиня, благодарю тебя! – прибавил он, выкинув самое крупное число, прозванное в честь этой богини.

– Венера неблагодарна, – сказал Главк весело, – уж я ли не приношу постоянно жертв на ее алтарь!

– Кто играет с Клавдием, – прошептал Лепид, – тот скоро поставит на ставку свой паллиум, как Циркулио у Плавта.

– Бедный Главк! Он слеп, как сама Фортуна, – отвечал Саллюстий также вполголоса.

– Довольно! – объявил Главк. – Я проиграл тридцать сестерций.

– Мне очень жаль, – проговорил Клавдий.

– Какой любезный человек! – воскликнула тень.

– Нечего жалеть! – отвечал Главк. – Удовольствие, которое доставляет мне твой выигрыш, вполне вознаграждает меня за мою потерю.

Разговор оживился и сделался общим. Кувшины с вином заходили вокруг стола, – а гости опять стали расхваливать Иону

– Вместо того, чтобы наблюдать, как загораются звезды, пойдем любоваться на ту, чья красота затмевает звезды, – предложил Лепид.

Клавдий, убедившись, что больше ему не удастся играть в кости, поддержал это предложение, и Главк, хотя и упрашивал гостей, из вежливости, продолжать банкет, но не мог, однако, скрыть, что любопытство его сильно возбуждено похвалами Ионе. И вот решено было всем отправиться (кроме Пансы и тени) в дом красавицы-гречанки. Выпили снова за здоровье Главка, провозгласили тост за Тита, совершили последнее возлияние, надели свои туфли, спустились с лестницы, прошли по освещенному атриуму и, миновав, не боясь укушения, страшную собаку, изображение которой охраняло вход, очутились на освещенных только что поднявшейся луной улицах Помпеи, все еще полных веселой, оживленной толпой.

Прошли мимо квартала ювелиров, сиявшего огнями драгоценных каменьев, выставленных в окнах, и наконец дошли до дверей дома Ионы. Сени сияли рядом ламп. Пурпуровые вышитые драпировки завешивали двери таблиниума, стены которого и мозаичный пол были разукрашены яркими художественными узорами. Под портиком, окружавшим благоухающий виридариум, они застали Иону в кругу очарованных ее поклонников и гостей.

– Кажется, ты сказал, что она афинянка, – шепнул Главк, входя в перистиль.

– Нет, она из Неаполиса.

– Из Неаполиса! – отозвался Главк.

В эту минуту группа, окружавшая Иону, расступилась, и он увидал перед собою блестящее видение – ту самую красавицу, подобную нимфам, которая в течение уже нескольких месяцев витала в его воображении, озаряя своим сиянием его воспоминания.

IV. Храм Исиды. – Ее жрецы. – Характер Арбака выясняется

Вернемся к египтянину. Мы оставили Арбака на берегу полуденного моря после того, как он расстался с Главком и его спутником. Приближаясь к более людной части гавани, он остановился, скрестил руки на груди и смотрел на оживленную картину. Горькая усмешка блуждала на его смуглом лице.

– Простаки, одураченные безумцы! – прошептал он про себя. – Каковы бы ни были ваши цели – еда, удовольствия, торговля или религия, – вы одинаково поддаетесь обману страстей, которыми вы сами должны в сущности управлять! Как я презирал бы вас, если б не ненавидел! Да, я вас ненавижу! Греки, римляне, – все вы похитили у нас в глубоких недрах египетской науки тот огонь, который воодушевляет вас. Ваши знания, ваша поэзия, ваши законы, ваше искусство, ваше варварское ведение войны, все это (но в каком жалком, искаженном виде, сравнительно с великим оригиналом) – вы украли у нас, как крадут рабы объедки после пира! И теперь вы – подражатели, выскочки, презренная шайка разбойников – вы наши повелители! Пирамиды уже не созерцают более потомков Рамзесов, орел витает над нильской змеей! Да, вы наши повелители, но не мои! Моя душа, в силу мудрости, властвует над вами, сковывает своими целями, хотя эти узы невидимы. До тех пор, пока знание способно укрощать силу, до тех пор, пока у религии останется хоть одна пещера, откуда оракулы могут морочить род человеческий, до тех пор мудрые будут властвовать над землей. Даже из ваших пороков Арбак извлекает наслаждения, невидимые глазам пошляков, – наслаждения высокие, богатые, неистощимые, о каких ваши расслабленные умы, в их тупой чувственности, не могут составить себе понятия. Старайтесь дальше в том же духе, рабы честолюбия и корысти! Ваша мелочная падкость до выгодных мест, квесторских должностей и прочей комедии раболепной власти возбуждает во мне только смех и презрение! Мое же могущество распространяется всюду, где царствует легковерие. Я попираю ногами даже людей, облеченных в пурпур. Пусть пали Фивы, пусть Египет существует только по имени – весь мир поставляет подданных Арбаку.

Разглагольствуя сам с собою, египтянин шел вперед тихими шагами. Когда он вступил в город, его статная фигура величаво направилась к небольшому, но изящному храму, посвященному Исиде.

В то время это здание было еще недавно воздвигнуто. Древний храм обрушился от землетрясения шестнадцать лет тому назад, а новый вошел в моду у непостоянных помпейцев, как входит в моду у нас новая церковь или новый проповедник. Оракулы богини в Помпее были поистине замечательны не столько таинственностью своих изречений, сколько меткостью их и верой, с которой их принимал народ. Если даже эти пророчества и не были голосом самого божества, то во всяком случае исходили из глубокого знания человеческого сердца. Предсказания как раз подходили к положению и обстоятельствам каждого данного лица и представляли резкий контраст с туманными и неопределенными общими местами, изрекаемыми в других соперничающих храмах. Когда Арбак подошел к решетке, отделявшей часть храма, предназначенную для непосвященных, от самого святилища, он застал толпу народа всех сословий, преимущественно торгового, собравшуюся в безмолвном благоговении перед жертвенниками, воздвигнутыми во дворе, на открытом воздухе. В стенах храма, возвышавшегося на семи ступенях из паросского мрамора, стояли в нишах статуи, а самые стены украшались ветками гранатов, посвященных Исиде. Продолговатый пьедестал занимал середину внутреннего здания, а на нем стояли две статуи – изображавшие Исиду и ее молчаливого, мистического спутника Ора. Но, кроме того, в храме находились еще и другие божества, составляющие как бы штат главной египетской богини: ее родич – Бахус, киприйская Венера, выходящая из ванны, Анубис с собачьей головой, бык Апис и различные египетские идолы причудливой формы и неизвестных наименований. Но не следует думать, что в городах Magna Graecia Исиде поклонялись по всем правилам и обрядам, присвоенным ей издревле. Смешанные новейшие национальности юга дерзко и невежественно перепутывали религии всех миров и веков. Глубокие таинства Нила искажались примесью легкомысленных и фальшивых обрядов из религий Сефиза и Тибура. В помпейском храме Исиды священнодействовали жрецы римские и греческие, не ведающие ни языка, ни обрядов древних почитателей этой богини. И потомок могущественных египетских царей, под видом благоговейного трепета, в душе издевался над этой пошлой комедией подражания величественным религиозным церемониям его отчизны.

По обе стороны ступеней, готовясь к жертвоприношению, стояла толпа в белых одеждах. На вершине ступеней двое второстепенных жрецов держали в руках – один пальмовую ветвь, а другой небольшой сноп колосьев. В узком проходе впереди толпились зрители.

– По какому случаю собрались вы сегодня к жертвеннику великой Исиды? – обратился Арбак к одному из зрителей, купцу, ведущему торг с Александрией, откуда, вероятно, и проникло в Помпею поклонение египетской богине. – Судя по белым одеждам этой группы людей, я полагаю, что они собираются приносить жертву и ожидают изречения оракула. На какой именно вопрос вы желаете получить ответ?

– Мы купцы, – шепотом отвечал ему зритель (это был не кто иной, как Диомед), – и желали бы узнать судьбу наших кораблей, отплывающих завтра в Александрию. Мы готовимся приносить жертву богине. Я сам не принадлежу, однако, к числу жертвоприносителей, ты это можешь видеть по моему платью, но я отчасти тоже заинтересован в участи этого флота, – клянусь Юпитером! Я веду недурную торговлю, иначе как мог бы я существовать по теперешним тяжелым временам!

Египтянин отвечал с важностью, что хотя Исида, собственно говоря, богиня земледелия, но тем не менее она также покровительница торговли. Затем Арбак обратился к востоку и углубился в безмолвную молитву.

На ступенях жертвенника показался жрец, одетый с ног до головы в белое, с покрывалом, ниспадающим по обе стороны его лица. Два новых жреца сменили тех, которые до тех пор стояли по углам. Эти новые жрецы были обнажены до пояса, а остальная часть их тела окутана в длинные, широкие, белые одежды. В то же время особый жрец на верхней ступени заиграл торжественную мелодию на духовом музыкальном инструменте. На средних ступенях стоял еще фламин, держа в одной руке жертвенный венок, а в другой белый жезл. Довершая эту живописную картину восточной церемонии, ибис (священная птица в Египте) безмолвно взирал со стены на этот обряд или гордо выступал возле жертвенника у подножия ступеней.

Главный жрец подошел к жертвеннику.

Лицо Арбака утратило свое суровое спокойствие, пока аруспиции рассматривали внутренности, и приняло выражение набожного страха. Когда все признаки оказались благоприятными, лицо его прояснилось и повеселело. Затем стали сжигать на ярком огне священные части жертвы среди благоухания мирры и ладана.

В эту минуту мертвая тишина воцарилась в толпе. Жрецы собрались вокруг жертвенника. Выступил один из них, почти обнаженный, с поясом вокруг стана, и стал плясать, неистово жестикулируя и умоляя богиню дать ожидаемый ответ. Наконец, выбившись из сил, он остановился, и изнутри статуи раздался слабый звук. Трижды шевельнулась голова богини, губы раскрылись, и глухой голос произнес мистические слова:

«Волны, как кони, рвутся и мчатся, разверсты могилы в скале под ними, на челе будущего собрались грозные тучи, но в этот страшный час ваши суда будут хранимы судьбой».

Голос замолк, толпа вздохнула с облегчением, купцы переглянулись между собой.

– Это ясно, как день, – пробормотал Диомед, – на море разразится буря, как это часто случается в начале осени, но наши корабли спасутся. О милосердная Исида!

– Хвала богине отныне и до века! – проговорили купцы. – Что может быть яснее ее предвещания?

Подняв руку, чтобы заставить народ умолкнуть, так как священные обряды Исиды требовали полного безмолвия, весьма трудного для подвижных, живых помпейцев, главный жрец совершил возлияние на жертвенник, и после краткой заключительной молитвы церемония окончилась.

Толпа рассыпалась, но египтянин остался у решетки. Когда все разошлись, к нему подошел один из жрецов и приветствовал его с дружеской фамильярностью.

Наружность этого жреца была замечательно неприглядная. Его бритый череп был так сдавлен, лоб так узок, что голова по своей форме приближалась скорее к типу африканского дикаря. Только на висках, в этом органе стяжания, как называют его последователи науки, по названию современной, но более практически знакомой древним (как мы видим из их скульптурных произведений), только на висках выступали какие-то неестественные выпуклости, еще более безобразившие эту уродливую голову: вокруг бровей кожа была собрана в тонкие, глубокие морщины, глаза, маленькие и темные, вращались в желтом, мутном белке. Нос вздернутый и неправильный, с раздутыми, как у сатира, ноздрями, толстые, бледные губы, выдающиеся скулы, синеватые грязные пятна на коже цвета пергамента дополняли наружность, на которую нельзя было смотреть без отвращения. Многим она внушала ужас и недоверие. Казалось, каковы бы ни были помыслы его ума, – тело способно было их выполнить: крепкие мускулы шеи, широкая грудь, жилистые, сухощавые руки, обнаженные по локоть, указывали на натуру, способную и на громадную энергию, и на пассивную выносливость.

– Калений, – обратился египтянин к уродливому жрецу, – я замечаю, ты воспользовался моим советом и значительно усовершенствовал голос богини. Да и стихи твои не дурны. Всегда предсказывай счастье, разве только уже не предвидится никакой возможности к осуществлению доброго предвещания.

– К тому же, – прибавил Калений, – если в самом деле случится буря и если даже погибнут проклятые суда, – разве мы не предсказали этого? И разве не правда, что судам будет хорошо, если они успокоятся навеки? Об успокоении молит мореплаватель, так, по крайней мере, говорит Гораций: «Моряку не может быть так спокойно на море, как на дне его».

– Справедливо сказано, Калений. Хотелось бы мне, чтобы Апекидес научился у тебя мудрости. Но мне надо поговорить с тобой относительно его и разных других предметов. Не можешь ли ты принять меня в менее священном месте?

– Конечно, – отвечал жрец, проводя его в одну из небольших келий, помещавшихся вокруг решетки.

Там они уселись у маленького столика, уставленного блюдами с фруктами, яйцами, холодным мясом, сосудами с превосходным вином. В то время как приятели стали угощаться, занавеска, задернутая в дверях, выходивших во двор, скрывала их из виду, но вместе с тем заставляла их или разговаривать тихо, или же не говорить никаких секретов. Они выбрали первое.

– Ты знаешь, – начал Арбак тихим, едва слышным голосом, так он был мягок и глух, – что я всегда имел склонность к молодежи. Из их гибких, не сложившихся умов я удобнее всего могу создавать себе орудия. Я гну их, скручиваю, леплю, как мне угодно. Из мужчин я делаю себе приверженцев и слуг, из женщин…

– Любовниц, – подсказал Калений, и противная улыбка разлилась по его невзрачным чертам.

– Да, не скрою – женщина главная цель, высшее стремление души моей. Подобно тому, как вы откармливаете жертву на убой, так и я люблю воспитывать жертв, предназначенных для моего наслаждения. Мне нравится образовывать их ум, лелеять расцвет их скрытых страстей, чтобы созрел плод по моему вкусу. Ненавижу ваших готовых, уже созревших куртизанок. По-моему, истинная прелесть любви заключается в постепенном, бессознательном переходе от невинности к страсти. Таким образом я не боюсь пресыщения. Любуясь свежестью и непорочностью других, я поддерживаю свежесть своих собственных ощущений. Из юных сердец моих жертв я черпаю те материалы, которые служат мне для обновления моей собственной молодости.

Но довольно об этом, перейдем к делу. Тебе известно, что несколько времени тому назад я встретил в Неаполисе Иону и Апекидеса, – брата и сестру, детей афинян, переселившихся в Неаполис. После я сделался опекуном молодых людей. Я добросовестно исполнял свои обязанности. Юноша, мягкий и послушный, легко поддался моему влиянию. После женщин я более всего люблю воспоминания о моей древней отчизне. Я люблю сохранять и распространять в далеких странах (быть может, до сих пор населенных ее колонистами) ее мрачные, мистические верования. Служа богам, я вместе с тем нахожу наслаждение морочить людей. Я посвятил Апекидеса в великую веру Исиды. Я открыл ему некоторые чудные, таинственные аллегории, скрывающиеся в ее культуре. Я возбудил в душе его, особенно склонной к религиозному чувству, тот энтузиазм, который создается пылким воображением. Я ввел его в вашу среду, и теперь он один из ваших.

– Он наш, – отвечал Калений, – но, возбуждая в нем веру, ты помрачил его рассудок. Он ужасается, узнав, что все это обман: наши мудрые уловки, наши говорящие статуи и потайные лестницы смущают его и приводят в негодование. Он мучается, тоскует, говорит сам с собою, отказывается участвовать в наших церемониях. Говорят, он посещает общество людей, подозреваемых в принадлежности к новой атеистической вере, отрицающей всех наших богов, называющей наших оракулов внушениями злого духа, о котором говорит восточное предание. Наши оракулы! Увы, нам хорошо известно, откуда они черпают свое вдохновение!

– Вот этого-то я и боялся, – молвил Арбак задумчиво, – судя по упрекам, которые он высказал мне в последнее наше свидание. С некоторых пор он избегает меня. Но я должен пойти к нему и продолжать свои уроки. Я введу его в святилище Разума. Я научу его, что есть две стадии святости, первая – вера, вторая – обман, первая для профана, вторая для мудреца.

– Я никогда не проходил через первую стадию, – возразил Калений, – да и ты также, я полагаю, Арбак?

– Ошибаешься, – отвечал египтянин с важностью. – Я до сих пор верю (не в то, чему я учу, а в то, чему я не учу). В природе заключается нечто священное, чего я не могу и не хочу отрицать. Я верю в свое собственное знание и в то, что оно открыло мне, – но не в этом дело. Обратимся к более земным и привлекательным предметам. Я достиг своей цели относительно Апекидеса, но каковы были мои планы, что касается Ионы? Ты, вероятно, угадываешь, что я намерен сделать ее своей царицей, своей супругой, Исидой моего сердца.

До того дня, как я увидел ее, я не знал всей силы любви, на какую способна моя натура.

– Я слышу со всех стороны, что это какая-то новая Елена, – сказал Калений и плотоядно причмокнул губами, в честь ли красоты Ионы или от выпитого вина – решить трудно.

– Да, красота ее такова, что во всей Греции никогда не бывало ничего подобного, – отвечал Арбак. – Но этого мало: у нее душа, достойная слиться с моей душой. Она одарена гением, неожиданным в женщине, умом смелым, живым, ослепительным. Поэзия так и льется из уст ее. Стоит высказать какую-нибудь истину, хотя бы самую глубокомысленную и сложную, – ум ее сразу схватывает ее и овладевает ею. Воображение и разум у нее не в разладе. Они гармонируют между собою и вместе направляют ее, подобно тому, как ветер и волны управляют величавым кораблем. При всем том она обладает смелой независимостью мысли: она может сама руководить своей жизнью. Она настолько же мужественна, как и кротка. Такой характер я всю жизнь искал в женщине и до сих пор еще не находил. Иона должна быть моею! Я люблю ее двойной страстью. Я желаю насладиться красотою души настолько же, как и красотою тела.

– Значит, она еще не твоя? – спросил жрец.

– Нет. Она любит меня, но как друга, одним умом. Она предполагает во мне те жалкие добродетели, которые я презираю. Но продолжаю ее историю. Брат и сестра молоды и богаты: Иона горда и честолюбива. Горда своим умом, очарованием своего поэтического дара и прелестью своей беседы. Когда брат ее расстался со мною и поступил в ваш храм, она тоже переселилась в Помпею, чтоб быть к нему поближе. Слава о ее таланте быстро распространилась. На ее пирах толпятся гости. Ее голос очаровывает их, стихи – приводят в восторг. Ей нравится слыть преемницей Эринны.

– Или Сафо?

– Но Сафо – без любви! Я сам поощрял ее в этой рассеянной жизни, полной тщеславия и удовольствий.

Мне нравилось, что она предается развлечениям и роскоши этого разгульного города. Заметь, Калений! Мне хотелось раздражить, утомить ее душу! Она была чересчур чиста, чтобы воспринять то дыхание, которое должно, по моим желаниям, не только коснуться, но и глубоко въесться в это чистое зеркало. Я хотел нарочно окружить ее поклонниками – пустыми, пошлыми, легкомысленными (по натуре своей она должна презирать их) для того, чтобы она ощутила потребность в истинной любви. И тогда, в промежутки утомления, всегда следующего за возбуждением, я могу действовать на нее своими чарами, внушить ей интерес, пробудить в ней страсть, овладеть ее сердцем. Не молодость, не красота, не веселье способны привлечь Иону. Надо поразить ее воображение, а вся жизнь Арбака была постоянным торжеством над людским воображением.

– И ты не боишься соперников? Итальянские франты большие мастера в искусстве нравиться.

– Никого не боюсь! Душа гречанки презирает варваров римлян. Она возненавидела бы самое себя, если б допустила даже мысль увлечься одним из сынов этой породы выскочек.

– Но ведь ты египтянин, а не грек!

– Египет, – возразил Арбак, – мать Афин. Их покровительница, Минерва, – наше божество. Основатель их Кекропс был выходцем из Египта. Этому я всегда учил Иону В моей крови она почитает древнейшую династию на земле. Однако я должен сознаться, что за последнее время в душу мою закралось тревожное подозрение. Она стала молчаливее обыкновенного. Она склонна к меланхолии и к тихой, грустной музыке, она часто вздыхает без всякой видимой причины. Быть может, это начало увлечения, если только не простая потребность в любви. В обоих случаях пора мне начать действовать на ее сердце и воображение: в первом случае, чтобы обратить на себя источник любви, а во втором – чтобы пробудить эту любовь. Вот почему я подумал о тебе.

– Но чем же могу я помочь?

– Я намерен пригласить ее на пир к себе в дом: мне хочется ослепить, поразить ее, воспламенить ее чувства. Надо прибегнуть к нашему искусству, к тому искусству, при помощи которого Египет соблазняет новопосвященных. И под покровом религиозных тайн я хочу раскрыть ей тайны любви.

– Ага, понимаю! Ты хочешь устроить одно из тех сладострастных пиршеств, на которых присутствовали в твоем доме и мы, жрецы Исиды, несмотря на свои страшные клятвы об умерщвлении плоти.

– Нет, нет! Неужели ты мог думать, что ее чистый взор уже способен видеть подобные зрелища? Нет. Прежде всего надо обольстить ее брата… задача более легкая. Выслушай хорошенько мои инструкции.

V. Опять о цветочнице. – Успехи любви

Солнце весело освещало красивую комнату в доме Главка, названную после раскопок «комнатой Леды». Утренние лучи проникали сквозь мелкие оконца в верхней части комнаты и в дверь, выходившую в сад: последний играл такую же роль у жителей южных городов, как у нас теплицы и оранжереи. Размеры его были настолько малы, что он не годился для прогулок, но наполнявшие его разнообразные и благоухающие растения делали его любимым, роскошным местом отдохновения для жителей жаркого климата, склонных к лени и праздности. Легкий ветерок с соседнего моря доносил из сада ароматы в красивую комнату, стены которой соперничали в ярких красках с самыми роскошными цветами. Кроме лучшего перла в ее убранстве – картины Леды и Тиндара, прочие стены украшались также картинами замечательной красоты. На одной из них был изображен Купидон, приютившийся на коленях у Венеры. На другой – Ариадна, спящая на берегу моря, не подозревая измены Тезея. Весело играли солнечные лучи на мозаичном полу и на блестящих стенах, но еще радостнее было на душе у юного Главка.

– Итак, я увидал ее, – говорил он сам с собою, расхаживая взад и вперед по небольшой комнате, – я слышал ее, я говорил с ней, я насладился дивной музыкой ее голоса, и она воспевала славу Греции. Наконец-то я нашел давно желанный кумир моих грез! И, подобно кипрскому ваятелю, я вдохнул жизнь в создание своей мечты.

Долго продолжался бы страстный монолог влюбленного, но в эту минуту чья-то тень мелькнула на пороге, и уединение Главка было нарушено появлением молодой девушки, по летам почти ребенка. Она была одета в простую белую тунику, ниспадавшую от шеи до щиколоток. В одной руке она держала корзину с цветами, а в другой – бронзовую вазу с водой. Черты ее лица были сложившиеся не по возрасту, тем не менее мягкие, женственные. Неправильные сами по себе, они казались красивыми, благодаря необыкновенной прелести выражения. В ее лице было что-то неизъяснимо трогательное, оно привлекало выражением кроткого терпения. Черта затаенной грусти согнала улыбку с ее уст. Что-то нерешительное и робкое в походке и несколько блуждающий взор очей заставлял подозревать недуг, которым она страдала с детства: она была слепа, но в самих глазах ее не было заметно никакого недостатка – они сияли меланхолическим, матовым блеском, чистым и безоблачным.

– Мне сказали, что Главк здесь, – могу я войти? – спросила она.

– А! Нидия, это ты? – сказал грек. – Я был уверен, что ты не забудешь моего приглашения!

– Рассчитывая на это, Главк только отдает справедливость самому себе, – он всегда был так добр к бедной слепой девушке.

– Да и кто мог бы относиться к ней иначе? – отвечал Главк с нежным, братским состраданием.

Нидия вздохнула и, помолчав немного, проговорила, не отвечая на его замечание:

– Ты недавно вернулся?

– Сегодня в шестой раз я вижу солнце в Помпее.

– Здоров ли ты? Впрочем, лишнее об этом спрашивать: может ли быть болен тот, кто видит землю, которая так прекрасна, как уверяют?

– Я здоров, а ты, Нидия? Но как ты выросла! В будущем году тебе придется задумываться над ответами твоим поклонникам!

Снова яркая краска залила щеки Нидии, но, вспыхнув, она нахмурила брови.

– Я принесла тебе цветов, – молвила она, опять не отвечая на замечание, очевидно, сильно взволновавшее ее. Ощупав руками столик возле Главка, она поставила на него корзину:

– Цветы мои скромны, зато свежи, – сейчас только что сорваны.

– Если б сама Флора принесла их мне в дар, и тогда я не мог бы так обрадоваться им, – отвечал он ласково, – повторяю свою клятву грациям, что не буду носить иных гирлянд, кроме тех, что сплетены твоими руками.

– А как ты нашел цветы в твоем виридариуме? Хорошо они растут?

– Удивительно! Вероятно, сами лары ухаживали за ними!

– Ты радуешь меня – ведь я приходила, как только могла найти досуг, поливать их в твое отсутствие.

– Как мне благодарить тебя, прелестная Нидия? – Главку и во сне не снилось, что найдется в Помпее добрая душа, которая вспомнит о его любимцах!

Руки девочки задрожали, а грудь ее заволновалась под туникой. Она отвернулась в смущении.

– Нынче солнце слишком сильно печет, это вредно для бедных цветочков, – промолвила она. – Я не должна забывать их. Я была больна и вот уже десять дней не приходила навещать их.

– Больна, Нидия! Но твои щеки стали румянее прежнего.

– Я часто хвораю, – отвечала слепая трогательным тоном, – и с годами все сильнее и сильнее грущу о своей слепоте… Но надо позаботиться о цветах.

С этими словами она слегка наклонила голову в знак приветствия и, пройдя в виридариум, занялась поливкой цветов.

«Бедняжка Нидия! – подумал Главк, глядя ей вслед. – Тяжела твоя участь! Не видишь ты ни земли, ни солнца, ни океана, ни звезд, а что всего хуже – не можешь видеть Ионы!..»

При этом воспоминании мысли его обратились ко вчерашнему вечеру. Но снова мечтания его были прерваны, – на этот раз приходом Клавдия. Насколько в один вечер усилилась и изощрилась любовь афинянина к Ионе, доказывает то, что хотя прежде он доверил Клавдию тайну первого свидания с нею и впечатление, произведенное ею на его сердце, – теперь же, напротив, он чувствовал непреодолимое отвращение при одной мысли упомянуть даже ее имя перед своим приятелем. Он видел Иону чистую, блестящую, прекрасную среди самой бесшабашной, легкомысленной молодежи Помпеи. Но даже самых развратных она умела обуздать, возбудить в них уважение к себе, не страхом, а очарованием, умела изменить натуру людей, наиболее чувственных и менее всего склонных к идеальному созерцанию: своим нравственным и благородным очарованием она, как Цирцея, только в обратном смысле, обращала животных в людей. Кому недоступно было понять ее душу, тот подчинялся духовному обаянию ее красоты, а кто не обладал чутким сердцем, чтобы понять ее стихи, имел, по крайней мере, уши, чтобы упиваться мелодией его голоса. Видя ее в таком обществе, очищающей и облагораживающей все окружающее своим присутствием, Главк, быть может, впервые понял благородство своего собственного характера, – он ясно почувствовал теперь, насколько недостойны богини его мечты все его товарищи и его образ жизни. Точно завеса спала с его глаз. Он увидел неизмеримую пропасть, отделявшую его от приятелей и скрытую до сих пор в обманчивом тумане наслаждений. Мужество, с каким он стремился обладать Ионой, возвышало его в собственных глаза. Он сознавал, что отныне судьба повелевает ему смотреть вверх и парить в выси. Он уже не мог произносить перед пошлым, непосвященным ухом это имя, звучавшее в его пылком воображении как нечто священное, божественное. Она уже не была для него просто красивой девушкой, которую он когда-то увидал и о которой вспоминал с увлечением, – она была божеством, царицей его души. Кто не испытал подобного чувства? Тот, кто никогда не знал его, никогда не любил!

Поэтому, когда Клавдий, с аффектированным восхищением, заговорил о красоте Ионы, Главк почувствовал лишь гнев и отвращение, что такие уста осмеливаются расхваливать ее. Он отвечал холодно, а римлянин вообразил, что страсть в нем потухла, вместо того, чтобы усилиться. Едва ли Клавдий сожалел об этом: ему хотелось, чтобы Главк женился на более богатой наследнице, на Юлии, дочери богача Диомеда, золото которого игрок мечтал припрятать в свои собственные сундуки. На этот раз разговор их не отличался обычной непринужденностью. И только что Клавдий ушел, как Главк направился к жилищу Ионы. На пороге своего дома он опять встретился с Нидией, окончившей поливку цветов. Она тотчас же узнала его шаги.

– Как рано ты собрался выйти из дому?

– Да, небеса Кампании не любят ленивцев, пренебрегающих ими.

– О, зачем не могу и я полюбоваться ими! – прошептала слепая, но так тихо, что Главк не расслышал ее жалобы.

Вессалийка простояла несколько минут на пороге и затем, ощупывая дорогу длинной палкой, которой она владела с замечательной ловкостью, направилась домой. Вскоре она повернула из пышных улиц в квартал, мало посещаемый изящными, порядочными людьми. Впрочем, ее недуг спасал ее от неприятности видеть вокруг себя низкое, грубое зрелище порока. В этот час, однако, на улицах было тихо и спокойно. Ее юное ухо не оскорблялось звуками, слишком часто раздававшимися в этих темных, бесстыдных убежищах разврата, мимо которых она проходила с тихой, терпеливой грустью.

Она постучалась в заднюю дверь дома, где помещался род таверны, и грубый голос тотчас же потребовал у нее ответа о собранных сестерциях. Не успела она ответить, как другой голос, менее вульгарный, проговорил:

– Полно, Бурбо, брось эти мелочные расчеты… Скоро опять понадобится голос нашей девочки на пиру у нашего богатого друга, а ты знаешь, он дорого платит за соловьиные языки.

– О, надеюсь, что нет! – воскликнула Нидия, дрожа всем телом. – Я скорее готова просить милостыню с утра до вечера, только не посылайте туда!

– Почему же? – спросил грубый голос.

– Потому что… Потому что я молода, из хорошей семьи, а женщины, которых я там встречаю, – неподходящее общество для… для…

– Для рабыни из дома Бурбо, – перебил иронический голос с грубым смехом.

Вессалийка поставила цветы на пол и, закрыв лицо руками, молча заплакала.

Между тем Главк направился к дому красавицы неаполитанки. Она застал Иону окруженной своими прислужницами, работавшими возле. Рядом стояла арфа. В это день сама Иона была ленивее, а может быть, и задумчивее обыкновенного. При дневном свете, в простом наряде, она показалась ему еще более красивой, нежели при ярком блеске ламп и разукрашенная драгоценными каменьями, как вчера вечером. Легкая бледность, разлитая по ее прозрачному лицу, сменилась румянцем при его приближении. Хотя Главк привык льстить, но в присутствии Ионы лесть замерла на его губах. Он чувствовал, что недостойно ее выражать словами то, что она и без того угадывает в его глазах. Они заговорили о Греции. На эту тему Иона еще более любила слушать, нежели говорить, а красноречие Главка было неистощимо. Он описывал ей серебристые оливковые рощи на берегах Илисса, окружающие храмы, уже лишенные прежнего величия, но все еще прекрасные в своем упадке! Он вспоминал о печальном городе Гармодия, поборника свободы Перикла Великолепного, и в этих отдаленных воспоминаниях все грубые, темные тени сливались в один общий мягкий, грустный тон. Он видел страну поэзии как раз в самые поэтические годы ранней юности, и патриотические чувства смешивались в его сердце с отрадными воспоминаниями весны его жизни. Иона слушала его молча, погруженная в задумчивость. Эти рассказы, эти описания были ей дороже всех похвал, которые щедро расточали перед ней бесчисленные обожатели. Ведь не грех любить своего соотечественника? Она любила в нем Афины. Его устами говорили боги ее народа, страны ее мечты! С этих пор они виделись каждый день. В прохладные сумерки они предпринимали прогулки по тихому, безмятежному морю. Вечером они опять встречались под портиком и в залах жилища Ионы. Любовь их была внезапна, но сильна, она наполняла всю их жизнь. Сердце, ум, чувства – все подчинялось этой страсти. Если уничтожить препятствия, разделяющие два существа, чувствующие взаимное влечение друг к другу, они тотчас же встречаются и соединяются. Они удивлялись только одному, как они могли так долго прожить врозь. Им казалось вполне естественным любить друг друга. Оба молодые, красивые, даровитые, одинакового происхождения и с родственными душами, – сколько поэзии было в их союзе! Сами небеса как будто радовались их любви. Подобно тому, как гонимый ищет убежища в храме, так и они считали алтарь своей любви прибежищем от всех земных горестей. Они покрывали его цветами, не подозревая, что под этими цветами могут притаиться змеи.

Однажды вечером, на пятый день после их первой встречи в Помпее, Главк и Иона, с небольшим обществом избранных друзей, возвращались с экскурсии по бухте. Их лодка грациозно скользила по гладкой, как зеркало, поверхности воды. Тишина нарушалась только ударами весел. В то время как остальное общество весело беседовало, Главк лежал у ног Ионы и не смел взглянуть ей в лицо. Она первая прервала молчание.

– Бедный брат мой, – промолвила она, вздыхая, – как он наслаждался бы прелестью этих минут!

– Твой брат! – сказал Главк. – Я еще не видел его. Занятый исключительно тобой, я не помышлял ни о чем другом, иначе осведомился бы, не он ли приходил за тобой тогда в храм Минервы, в Неаполисе?

– Это был он.

– Теперь он здесь?

– Да.

– Как, в Помпее и не с тобой? Может ли быть?

– У него другие обязанности, – отвечала Иона с грустью. – Он жрец Исиды.

– Так молод, а жреческое сословие, по уставу, по крайней мере, подчинено таким строгостям! – проговорил мягкосердный, пылкий грек, с состраданием и удивлением. – И что заставило его на это решиться?

– Он всегда отличался энтузиазмом и религиозным усердием. А красноречие египтянина, нашего друга и опекуна, пробудило в нем благочестивое желание посвятить жизнь свою самому мистическому нашему божеству. Быть может, в избытке рвения он находит, что строгость этого культа и составляет его главную притягательную силу.

– Он не раскаивается в своем выборе? Надеюсь, он счастлив?

Иона глубоко вздохнула и опустила покрывало на глаза.

– Мне жаль, что он поторопился! – заметила она, помолчав. – Может быть, как и все, кто многого ожидает, он слишком легко разочаруется!

– Так, значит, он несчастлив в своем новом положении? А этот египтянин, был он сам жрецом? Имел ли он какой-нибудь интерес в том, чтобы вербовать новых членов в жреческое сословие?

– Нет. Главной его заботой было наше благополучие. Он думал, что составит счастье моего брата. Мы остались круглыми сиротами.

– Как и я, – сказал Главк многозначительным тоном.

Иона потупила глаза, продолжая:

– Арбак старался заменить нам отца. Ты должен познакомиться с ним. Он любит людей даровитых.

– Арбак? Я уже познакомился с ним. По крайней мере, мы разговариваем, встречаясь. Но если б не твоя похвала, я бы и не старался узнать его ближе. Вообще я легко схожусь с людьми. Но при этом смуглом египтянине, с мрачным лицом и ледяной улыбкой мне кажется, как будто меркнет солнечный свет. Можно подумать, что он, как критянин Эпименид, провел сорок лет в подвале и после этого находит дневной свет неестественным.

– Нет, подобно Эпимениду, он добр, разумен и кроток, – отвечала Иона.

– О, счастлив тот, кто заслужил твою похвалу! Ему не требуется другой добродетели, чтоб быть дорогим и для меня.

– Его спокойствие, его холодность, – сказала Иона, уклончиво преследуя свою мысль, – быть может, последствия вынесенных страданий. Так же точно эта гора (она указала на Везувий), которую мы видим столь темной и спокойной в отдалении, когда-то дышала огнем, ныне угасшим.

Когда Иона говорила эти слова, оба невольно взглянули на вершину горы. В эту минуту небо было подернуто нежными розовыми тенями, но над серой вершиной, возвышавшейся среди лесов и виноградников, покрывавших склоны ее, повисло черное, зловещее облако, единственное мрачное пятно в ландшафте. Внезапная, безотчетная грусть вдруг запала им в душу. Повинуясь, при взаимной симпатии, которой уже научила их любовь, и побуждая их, при малейшей тени волнения, при малейшем предчувствии несчастья, искать убежище друг у друга, взоры их в одно и то же мгновение встретились с неизъяснимой нежностью. Им не нужно было слов, чтобы выразить свою любовь.

VI. Птицелов снова захватывает в свои сети ускользнувшую птицу и расставляет западню для новой жертвы

В нашем рассказе события быстро чередуются друг за другом, как в драме. Я описываю такую эпоху, когда в несколько дней созревали плоды, которым в другое время нужны годы.

С некоторых пор Арбак редко приходил в дом Ионы, а когда посещал ее, то не встречался с Главком и не знал до сих пор о любви, столь неожиданно ставшей преградой к осуществлению его планов. Занятый братом Ионы, он на время принужден был отвлечься от самой Ионы. Его гордость и эгоизм были встревожены и задеты за живое внезапной переменой в настроении юноши. Он трепетал при мысли, что может лишиться покорного ученика, а Исида – восторженного служителя. Юношу редко можно было встретить. Он угрюмо отворачивался от египтянина и даже убегал, увидев его издали. Арбак принадлежал к числу тех надменных и сильных характеров, которые привыкли властвовать над другими. Его возмущала мысль, что существо, которое он считал всецело своим, могло ускользнуть из-под его власти, и он поклялся в душе, что Апекидесу не удастся вырваться.

С такими мыслями он проходил по роще, отделявшей его дом от дома Ионы, куда он направлялся. Тут он нечаянно встретил молодого жреца Исиды, стоявшего, опершись о ствол дерева. Глаза его были опущены в землю, и он не заметил приближения египтянина.

– Апекидес! – окликнул его тот, ласково положив руку на плечо молодого человека.

Жрец вздрогнул, инстинктивно порываясь бежать.

– Сын мой, – продолжал египтянин, – что случилось, что ты избегаешь меня?

Апекидес угрюмо молчал, потупив глаза. Губы его дрожали, грудь тяжко дышала.

– Выскажи мне все, друг мой, – сказал египтянин. – Говори. Что-то лежит у тебя на душе. Что можешь ты открыть мне?

– Тебе ничего!

– Почему же ты не хочешь довериться мне?

– Потому что ты был бы мне врагом.

– Объяснимся, – промолвил Арбак тихим голосом и, взяв под руку сопротивлявшегося жреца, он повел его к одной из скамеек, расставленных в саду.

Они сели. Их мрачные фигуры вполне соответствовали уединенному, тенистому месту.

Апекидес переживал весеннюю пору юности, но на вид казался более отжившим, нежели сам египтянин, его нежные, правильные черты были истомлены и бесцветны, впалые глаза блестели лихорадочным блеском. Стан преждевременно сгорбился, руки его были малы, как у женщины, а синие вспухшие жилы обличали слабость и истощение. Лицо его поражало сходством с Ионой, но выражение было совсем иное, – в нем не было величавого душевного спокойствия, придававшего такую дивную, классическую прелесть красоте его сестры. В ней хотя и сквозил энтузиазм, но сдержанный, скрытый. В этом и заключалась главная прелесть, главное очарование ее наружности. Вид ее внушал желание пробудить душу спокойную, безмятежную, но, очевидно, не заснувшую. Во внешности Апекидеса все обличало, напротив, страстный, увлекающийся темперамент. Дикий огонь в глазах, ширина висков, сравнительно с размерами лба, беспокойное выражение дрожащих губ – все это указывало на то, что ум его всецело подчинен пылкой фантазии и стремлениям к идеалу. Воображение сестры его остановилось на золотом пороге поэзии, брата же, менее счастливого, оно кинуло в область смутных, фантастических видений. То самое качество, которое одаряло Иону гением, грозило ее брату безумием.

– Ты говоришь, что я тебе враг, – сказал египтянин. – Я знаю причину такого несправедливого обвинения: я ввел тебя в среду жрецов Исиды, и ты возмущен их плутовством и обманами. Ты думаешь, что и я тоже обманывал тебя, твоя чистая душа оскорблена, ты воображаешь, что я такой же обманщик…

– Ты знал все фокусы этого нечестивого культа, – отвечал Апекидес, – к чему ты скрывал их от меня? Когда ты возбудил во мне желание посвятить себя званию, к которому я теперь принадлежу, ты толковал мне о святой жизни этих людей, отдавшихся знанию, а, вместо того, ты бросил меня в какое-то невежественное, чувственное стадо, не ведающее никакой науки, кроме самого грубого обмана. Ты говорил мне о людях, жертвующих светскими удовольствиями ради высшего культа добродетели, – а поставил меня в среду людей, погрязших в пороке. Ты говорил мне о друзьях, просветителях рода человеческого, – а я вижу от них один обман и плутовство! О, какой низкий поступок! Ты отнял у меня высшее благо юности – веру в добро, святую жажду знания. Я был молод, пылок, богат, передо мною были все наслаждения земные, но я от всего отрекся без сожаления, – мало того, отрекся с радостью и восторгом, в уверенности, что жертвую всем ради сокровенных тайн божественной мудрости, ради сообщества с богами, ради небесного откровения, – вдруг, теперь…

Голос жреца оборвался судорожными рыданиями. Он закрыл лицо руками, крупные слезы закапали на грудь сквозь исхудалые пальцы.

– Все, что я обещал, – я дам тебе, друг мой, питомец мой! Все это было лишь испытанием твоей добродетели. Теперь кончен твой искус. Перестань думать об этих жалких обманщиках. Настало время, когда ты не будешь иметь ничего общего с этой низкой челядью богини, со слугами преддверия ее храма, ты достоин проникнуть в самое святилище. Отныне я сам буду твоим жрецом, твоим руководителем, и ты, в настоящую минуту проклинающий мою дружбу, скоро будешь благословлять ее.

Молодой человек поднял голову и растерянным, изумленным взором уставился на египтянина.

– Выслушай меня, – продолжал Арбак серьезным, торжественным тоном, пытливо озираясь, не подслушивает ли их кто-нибудь. – Из Египта исходит вся наука мира. Из Египта возникла ученость Афин и глубокомысленная политика Крита. Из Египта явились таинственные племена, которые (еще задолго перед тем, как римские полчища заполонили равнины Италии и отодвинули назад цивилизацию во мрак варварства) владели всеми отраслями знания и сокровищами интеллектуальной жизни. А как ты полагаешь, юноша, каким путем этот могущественный Египет, прародитель бесчисленных наций, достиг своего величия, воспарил на облачные вершины мудрости знания? Это результат глубокой, священной политики. Ваши современные нации обязаны своим величием Египту, а Египет своим величием – жрецам. Стремясь властвовать над благороднейшими чувствами человека, над его душой и верой, эти древние слуги богов были воодушевлены самой грандиозной идеей, когда-либо овладевавшей смертными. По течению звезд, по временам года, по вечному, неизменному кругу человеческих судеб они изобрели дивную аллегорию. Они сделали ее осязаемой, доступной для толпы, воплотив ее в образы богов и богинь, и то, что в сущности было правительством, они называли Религией. Исида – басня (не вздрагивай! слушай!), Исида – ничего. Но природа, которую она олицетворяет, есть мать всего живущего, – таинственная, сокровенная, непостижимая ни для кого, кроме немногих избранных. «Никто из смертных никогда не подымал моего покрывала» – так говорит Исида, которой ты поклоняешься. Но для мудреца покрывало это приподымалось, и нам дано было стать лицом к лицу с великими чарами Природы. Тогда жрецы были благодетелями, просветителями рода человеческого. Правда, они были также обманщиками, плутами, если хочешь. Но подумай, молодой человек, если б они не морочили людей, они не могли бы служить им. Невежественная, раболепная толпа должна быть ослепляема на ее же пользу. Она не поверила бы истине, но она поклоняется оракулу. Римский император властвует над многочисленными и разнообразными племенами земными и приводит в гармонию враждующие и разъединенные элементы, – отсюда проистекает мир, законность, блага жизни. Тебе кажется, что господствует таким образом сам человек, император римский? Нет, окружающее его величие, пышность, трепет, внушаемый его саном, – вот иллюзии, вот средства, с помощью которых он управляет народами. Так точно наши оракулы и прорицания, наши обряды и церемонии – вот наши средства к господству, орудия нашего могущества. Это те же способы для достижения одной и той же цели – благоденствия и гармонии среди рода человеческого. Я замечаю, ты слушаешь меня с напряженным вниманием и упоением – мысли твои начинают проясняться.

Апекидес молчал, но менялся в лице, и на выразительных чертах его можно было прочесть, какое сильное впечатление произвели на него слова египтянина, слова, красноречие которых становилось еще убедительнее благодаря звуку голоса, выражению лица и вкрадчивым манерам Арбака.

– Вот так-то, – продолжал египтянин, – наши отцы на Ниле достигли первых условий, необходимых для уничтожения хаоса, а именно повиновения и уважения толпы к немногим избранным. Из своих глубоких созерцаний и наблюдений над звездами они извлекли мудрость, которая уже не есть обман: они составили законы, измыслили искусства и все блага, скрашивающие жизнь. Они требовали веры и взамен ее давали цивилизацию. Да разве самый их обман не был добродетелью? Поверь мне, кто бы ни взглянул с тех далеких небес на наш мир, с улыбкой одобрил бы мудрость, достигшую подобных результатов. Но ты желаешь, чтобы я применил эти общие истины к тебе самому, – изволь! Спешу исполнить твое желание. Для храма богини нашей древней веры нужны служители и не такие служители, как эти бездушные, тупоумные создания, которых можно уподобить разве только колышкам и крючьям для вешания платья и поясов. Вспомни два изречения Секста пифагорейца, изречения, почерпнутые из египетской мудрости. Первое: «Не говори только о боге», а второе: «Человек, достойный бога, – есть бог среди людей». Подобно тому, как при помощи гения жрецы Египта сумели распространить веру, так сильно упавшую за последние века, так и теперь нужен гений для восстановления прежнего могущества. Я увидел в тебе, Апекидес, ученика, достойного моих уроков, – служителя, достойного высших целей. Твоя энергия, твои дарования, чистота твоей веры, твой искренний энтузиазм – все это делало тебя способным к призванию, требующему именно таких высоких и пылких качеств: поэтому я способствовал твоим святым желаниям и побуждал тебя совершить решительный шаг. Но ты осуждаешь меня за то, что не открыл тебе малодушия и фокусничества твоих товарищей. Если бы я это сделал, Апекидес, я не мог бы достигнуть цели: твоя благородная натура возмутилась бы сразу, и Исида лишилась бы жреца.

Апекидес громко застонал. Египтянин продолжал, не обращая внимания на перерыв.

– Вот почему я без всякой подготовки поместил тебя в храм. Я предоставил тебе самому раскрыть возмутительные комедии, которые и морочат, и ослепляют людское стадо. Я желал, чтобы ты сам увидел, как действует механизм фонтана, струями своими освежающего мир. Это искус, обязательный для всех наших жрецов. Те, кто привыкает к морочению толпы, тот и остается при этом занятии. Но для таких натур, как твоя, требующих более возвышенных целей, – религия раскрывает божественные тайны. Меня радует, что я не ошибся в твоем характере. Ты произнес обет, тебе нельзя отступить. Иди вперед, я буду твоим руководителем.

– Чему же ты еще научишь меня, странный, опасный человек? Новому плутовству, новым…

– Нет, я бросил тебя в бездну неверия, а теперь я возведу тебя на вершину веры. Ты видишь фальшь, теперь узнаешь истины, которые она покрывает. Не может быть тени, Апекидес, если нет сущности. Приходи ко мне сегодня ночью. Твою руку!

Взволнованный, возбужденный, очарованный речами египтянина, Апекидес протянул ему руку. Учитель и ученик расстались.

Действительно, для Апекидеса уже не могло быть отступления. Он произнес обет безбрачия. Он посвятил себя жизни, дававшей ему пока только суровость фанатизма, без утешительной веры. Весьма понятно, что он чувствовал горячее желание примириться с неизбежной карьерой. Глубокий, могучий ум египтянина опять приобрел влияние над его юношеским воображением, возбудил в нем какие-то смутные догадки, поддерживая в нем постоянные колебания между надеждой и страхом.

Тем временем Арбак тихими, величавыми шагами продолжал свой путь к дому Ионы. Входя в таблиум, он услыхал из портика перистиля голос, который, несмотря на его мелодичность, прозвучал неприятно в его ушах, – то был голос молодого, красивого Главка, и впервые невольный трепет ревности закрался в сердце египтянина. В перистиле он застал Главка сидящим возле Ионы. Фонтан среди благоухающего сада вскидывал на воздух серебристые брызги, поддерживая очаровательную прохладу в знойный полдень. В некотором отдалении сидели прислужницы, почти никогда не оставлявшие Иону. При всей своей свободе она соблюдала величайшую скромность и сдержанность. У ног Главка лежала лира, на которой он играл для Ионы лесбийские мелодии. Картина, представшая глазам Арбака, носила отпечаток той особенной, утонченной поэзии, какую мы до сих пор вполне справедливо считаем отличительной принадлежностью древних, – мраморные колонны, вазы с цветами, белые мраморные статуи ограничивали перспективу, а на первом плане виднелись две живые фигуры, которые могли бы вдохновить ваятеля, или привести его в отчаяние!

Арбак, остановившись на минуту, смотрел на эту прекрасную пару, и чело его утратило свое обычное, невозмутимое спокойствие. Сделав над собой усилие, он оправился, подошел к ним, но такой тихой, беззвучной поступью, что даже прислужницы не слыхали его, а тем более Иона и ее возлюбленный.

– А между тем, – проговорил Главк, – только пока мы еще не полюбили сами, мы воображаем, что поэты верно описывают страсть. Но чуть только взойдет солнце, сразу меркнут звезды, светившие в его отсутствие. Поэты существуют только до тех пор, пока в сердце ночь, но они для нас – ничто, когда мы внезапно почувствуем над собой власть бога любви.

– Прекрасное, чрезвычайно яркое сравнение, благородный Главк.

Оба вздрогнули, увидев за креслом Ионы холодное, саркастическое лицо египтянина.

– Неожиданный гость, – проговорил Главк, вставая с принужденной улыбкой.

– Как и следует быть всякому, кто уверен в радушном приеме, – отвечал Арбак, садясь и приглашая Главка сделать то же.

– Я рада, – заговорила Иона, – видеть вас обоих вместе. Вы так подходите друг к другу и созданы быть друзьями.

– Верните мне сперва лет пятнадцать жизни, – возразил Арбак, – а потом уже ставьте меня на одну доску с Главком. Я был бы рад приобрести его дружбу, но что могу я дать ему взамен? Способен ли я делать ему такие же признания, как он мне? Разве я могу говорить с ним о пиратах, гирляндах, парфянских конях и играть в кости? Такие удовольствия свойственны его возрасту, его натуре, его образу жизни, но они не для меня.

При этих словах хитрый египтянин потупил глаза и вздохнул, но украдкой взглянул на Иону, чтобы подметить, какое впечатление произведут на нее эти коварные намеки на жизнь и цели ее гостя. Но выражение ее лица, по-видимому, не понравилось египтянину. Главк слегка вспыхнул, весело поторопился отвечать. Может быть, и ему хотелось смутить и уколоть египтянина.

– Ты прав, мудрый Арбак, мы можем уважать друг друга, но едва ли между нами может быть дружба. На моих пирах недостает той таинственной соли, которая, если верить слухам, придает такое обаяние твоим празднествам. Клянусь Геркулесом! Когда я достигну твоих лет и, подобно тебе, пристращусь к удовольствиям зрелого возраста, я, без сомнения, также буду относиться саркастически к безумствам юности.

Египтянин поднял глаза на Главка и устремил на него пронизывающий взор.

– Я не понимаю тебя, – отвечал он холодно, – но теперь, кажется, принято нарочно затемнять остроумие.

Произнося эти слова, он отвернулся от Главка с едва заметной презрительной усмешкой и, помолчав немного, обратился к Ионе:

– Мне не посчастливилось, прекрасная Иона, застать тебя дома в те последние два-три раза, что я посетил тебя.

– Тихое, спокойное море часто манит меня из дому, – отвечала Иона с легким смущением.

Смущение это не ускользнуло от внимания Арбака, но, притворившись, что ничего не замечает, он отвечал с улыбкой:

– Ты знаешь, древний поэт сказал, что «женщинам следует сидеть дома и там вести беседу»[7].

– Этот поэт был циник и ненавидел женщин, – заметил Главк.

– Он говорил, сообразуясь с нравами своей страны, а этой страной была ваша хваленая Греция.

– Иные времена – иные нравы. Если бы наши предки знали Иону, они создали бы другие законы.

– Уж не в Риме ли научился ты преподносить такие милые любезности? – спросил Арбак с плохо скрываемым волнением.

– Конечно, никто бы не поехал в Египет, чтобы учиться любезностям, – возразил Главк, небрежно играя цепочкой.

– Полно, полно, – вмешалась Иона, спеша прервать разговор, который, к ее великому огорчению, далеко не мог способствовать скреплению дружбы между Главком и ее другом. – Арбак не должен быть так строг к своей бедной воспитаннице. Оставшись сиротой, без материнских попечений, я, может быть, и заслуживаю порицания за мой независимый, свободный, чисто мужской образ жизни. Но ведь такой же свободой пользуются римские женщины, да и греческим следовало бы брать с них пример. Увы! Неужели только между мужчинами свобода и добродетель могут уживаться между собой? Почему рабство, пагубное для вас, мужчин, считается единственным средством, чтобы охранить нашу чистоту? Ах, поверьте мне, это было величайшей ошибкой со стороны людей, ошибкой, жестоко влиявшей на их судьбы, что они вообразили, будто женская натура настолько отличается от их натуры (я уже не говорю, что она ниже мужской), что создали законы, неблагоприятные для умственного развития женщины. Поступая так, разве они не действовали в ущерб своим детям, которых женщины обязаны воспитывать, в ущерб мужьям, которым жены должны служить подругами, иногда даже советниками?

Иона вдруг остановилась, и лицо ее покрылось очаровательным румянцем. Она испугалась, что слишком далеко зашла в своем энтузиазме. Однако она менее боялась сурового Арбака, нежели учтивого, светского Главка, потому что любила последнего. А у греков не было в обычае дозволять женщинам (по крайней мере тем, которых они уважали) ту свободу, какой пользовались женщины в Италии. Поэтому она пришла в искренний восторг, когда Главк отвечал серьезным тоном:

– Желаю тебе всегда держаться этих мыслей, Иона, и пусть твое чистое сердце служит тебе руководителем. Счастлива была бы Греция, если б дала всем своим честным, целомудренным женщинам те интеллектуальные качества, которыми так славятся ее менее уважаемые красавицы. Никакое государство не может пасть от свободы знания, пока ваш пол будет поощрять свободу и мудрость.

Арбак молчал. Он не намерен был ни одобрить чувство Главка, ни порицать взгляды Ионы. После непродолжительного, натянутого разговора Главк простился с Ионой.

Когда он ушел, Арбак, придвинув свое кресло поближе к молодой неаполитанке, заговорил мягким, вкрадчивым голосом, под которым он так искусно умел скрывать хитрость и черствость своего характера.

– Не думай, моя прелестная питомица (если смею так называть тебя), чтобы я хотел стеснять ту свободу, которая так идет к тебе: если она и не превосходит свободу римских женщин, как ты справедливо заметила, однако не забудь, что женщина незамужняя должна пользоваться ею с величайшей осмотрительностью. Продолжай окружать себя толпой людей веселых, блестящих, ученых даже, продолжай пленять, но подумай, что злым языкам ничего не стоит запятнать репутацию девушки. Возбуждая восторг, не давай пищи злословию и зависти, умоляю тебя!

– Что хочешь ты сказать, Арбак? – воскликнула Иона встревоженным, дрожащим голосом. – Я знаю, ты мой друг и желаешь соблюсти мою честь и счастье. Объяснись, что ты хотел сказать?

– Твой друг, да – и какой искренний друг! Могу я высказаться откровенно, не обидеть тебя?

– Умоляю тебя, выскажись!

– Этот молодой кутила, этот Главк… Как ты познакомилась с ним? Часто ли ты с ним виделась?

При этих словах Арбак устремил на Иону пристальный взгляд, как бы желая проникнуть ей в душу.

Отшатнувшись перед этим взглядом со странным испугом, которого она не могла объяснить себе, неаполитанка отвечала со смущением и нерешительностью.

– Его ввел ко мне в дом один соотечественник моего отца, а следовательно, и мой. Я знакома с Главком не более недели. Но к чему эти вопросы?

– Прости меня, – отвечал Арбак, – но я думал, что знаешь его дольше. Какой же он низкий клеветник!

– Что это значит? Какие выражения!

– Оставим это. Я не желаю возбуждать твоего негодования. Этот человек не заслуживает такой чести.

– Умоляю тебя, продолжай. Что мог сказать Главк, или, вернее, чем, ты предполагаешь, он оскорбил меня?

Подавляя в себе досаду, вызванную последней фразой Ионы, Арбак продолжал:

– Ты знаешь, каков его образ жизни, каковы его товарищи и его привычки: кутеж и кости – вот единственные его занятия! А среди порочного общества может ли он помышлять о добродетели?

– Ты говоришь загадками. Именем богов, заклинаю тебя, скажи мне сразу даже самое худшее.

– Так хорошо же, пусть будет по-твоему! Узнай, Иона, что не далее, как вчера, Главк открыто хвастался в общественных банях твоей любовью к нему. Он говорил, что он забавляется ею. Однако, надо отдать ему справедливость, он расхваливал твою красоту. Кто мог бы отрицать ее? Но он презрительно засмеялся, когда кто-то из друзей, Клавдий или Лепид, спросил, любит ли он тебя настолько, чтобы жениться, и скоро ли он украсит колонны своего дома гирляндами?

– Быть не может! Кто передал тебе такую низкую клевету?

– Неужели ты потребуешь, чтобы я рассказывал тебе про комментарии, с которыми дерзкие щеголи распространяли эту историю по всему городу? Знай, что я сам сначала не поверил ничему, и только потом, к великому огорчению, должен был, на основании слов свидетелей, убедиться в истине того, что передаю тебе.

Иона отшатнулась, и лицо ее стало белее колонны, к которой прислонилась ее голова.

– Признаюсь, меня рассердило, раздосадовало, что твое имя перелетает из уст в уста, как имя какой-нибудь танцовщицы. И вот сегодня я нарочно поспешил прийти и предостеречь тебя. Я встретился с Главком и потерял всякое самообладание. Я не мог скрыть своих чувств, я был даже невежлив в твоем присутствии. Можешь ты простить своего друга, Иона?

Иона подала ему руку, но не отвечала на слова.

– Перестань об этом думать, – сказал он, – но пусть этот случай послужит тебе предостережением, напоминанием, насколько ты должна быть осторожна. Это не может затронуть тебя, Иона, вряд ли такое легкомысленное существо заслуживает серьезного внимания твоего. Подобные вещи оскорбляют только в том случае, если исходят от любимого существа, но он далеко не такой человек, какого могла бы полюбить Иона с ее возвышенной душой!

Небезынтересно заметить, что в те отдаленные времена и при общественном строе, существенно отличающемся от нашего, те же самые вздорные причины расстраивали и прерывали «течение страсти» – та же изобретательная ревность, те же хитрые клеветы, те же лукавые сплетни, которых и теперь достаточно, чтобы порвать узы самой искренней любви и совершенно изменить ход событий, по-видимому самых благоприятных. Когда судно плывет по волнам, самая мелкая рыба, облепляя киль, может остановить его ход: так бывает и с величайшими страстями человеческими, и если мы хотим дать верное описание жизни, то нам необходимо, даже в периоды наиболее романтические, описывая идеальную старость, изобразить также весь этот пошлый, вздорный механизм, при помощи которого злоба неустанно орудует у наших очагов. В этих-то мелких интригах жизни заключается общая черта между нашим веком и давно минувшим прошлым.

С величайшей хитростью египтянин затронул слабую сторону характера Ионы. Он ловко направил отравленную стрелу против ее гордости. Он думал, что положил конец тому, что считал не более, как зарождающимся увлечением со стороны Ионы, судя по недавнему знакомству ее с Главком. Поспешив переменить разговор, он повел речь о брате Ионы. Но беседа не клеилась. Он скоро ушел, дав себе слово не слишком доверяться долгому отсутствию, а посещать девушку и следить за ней ежедневно.

Едва успела скрыться тень Арбака, как всякая женская гордость, всякое притворство, свойственное ее полу, мгновенно покинули ее жертву, и надменная Иона залилась горькими слезами.

VII. Веселая жизнь помпейского кутилы. – Копия с римских бань в миниатюре

Когда Главк расстался с Ионой, ему казалось, что у него выросли крылья. В этом свидании он в первый раз ясно убедился, что любовь его принимается благосклонно и что он может надеяться на взаимность. Эта надежда наполняла его восторгом, небо и земля казались ему слишком тесными, чтобы вместить его. Не сознавая того, что оставил за собой врага, и забыв не только об его инсинуациях, но и о самом его существовании, Главк прошел по веселым, оживленным улицам, беспечно напевая про себя ту нежную мелодию, которую слушала Иона с таким наслаждением. Он очутился на улице Фортуны, с ее приподнятым тротуаром, с раскрашенными снаружи домами, сквозь открытые двери которых виднелись яркие внутренние фрески. Оба конца улицы украшались триумфальными арками. Главк подошел к храму Фортуны. Выдающийся портик этого прекрасного капища (предполагают, что оно было построено одним из членов семейства Цицерона, может быть, даже самим оратором) придавал почтенную, величественную черту картине, которая иначе имела бы более блестящий, нежели величавый характер. Этот храм был одним из самых изящных образчиков римского зодчества. Он был возведен на довольно возвышенном подиуме, и между двумя лестницами, ведущими к площадке, стоял жертвенник богини. С этой площадки другая лестница вела к портику, со стройными колоннами, обвитыми фестонами из роскошных цветов. На обоих концах храма возвышались статуи работы греческих ваятелей, а неподалеку от храма была воздвигнута триумфальная арка с конной статуей Калигулы и бронзовыми колоннами по бокам. На площади перед храмом собралась оживленная толпа – одни сидели на скамьях и толковали о политике империи, другие – беседовали о предстоящем зрелище в амфитеатре. Группа юношей расхваливала новую красавицу. В другой говорили о достоинствах последней пьесы, третья группа, более пожилых людей разглагольствовала о выгодах торговли с Александрией. В ней было много купцов в восточных костюмах. Их широкие, своеобразные одежды, пестрые туфли, усыпанные каменьями, их спокойные, важные манеры представляли резкий контраст с фигурами в туниках и оживленными жестами итальянцев. Уже тогда, как и теперь, этот живой, неугомонный народ имел особый язык знаков и жестов, язык чрезвычайно выразительный и оживленный: потомки их сохранили его до сих пор, и один ученый – Джорио – написал целое интересное исследование об этой иероглифической жестикуляции.

Пробравшись сквозь толпу, Главк очутился в группе веселых, беспутных друзей.

– А! – приветствовал его Саллюстий. – Сто лет тебя не видно!

– А как ты провел эти сто лет? Какие новые кушания изобрел?

– Я занимался наукой, – отвечал Саллюстий, – делал опыты откармливания миног и, признаюсь, отчаялся довести их до того совершенства, какого достигли в этом искусстве наши предки римляне.

– Несчастный! Но почему же?

– А потому, – возразил Саллюстий со вздохом, – что теперь запрещено законом кормить их мясом рабов! Все же мне часто приходит охота отделаться от моего толстого буфетчика и потихоньку столкнуть его в бассейн. Он придал бы рыбам тонкий вкус! Но нынче рабы уже перестали быть рабами и не входят в интересы своих господ, иначе Давий сам погубил бы себя, чтобы доставить мне удовольствие!

– Ну, что нового из Рима? – томно спросил Лепид, подходя к группе.

– Император задал роскошный пир сенаторам, – отвечал Саллюстий.

– Добрый он государь, – заметил Лепид, – говорят, он никогда не отпустит человека, не исполнив его просьбы.

– Может быть, он позволил бы мне убить раба для моих миног! – с живостью воскликнул Саллюстий.

– Весьма вероятно, – сказал Главк, – потому что кто оказывает милость одному римлянину, тот всегда должен это сделать в ущерб другому. Будьте уверены, что каждая улыбка, вызванная Титом, стоила слез целой сотни людей.

– Да здравствует Тит! – крикнул Панса, заслышавший имя императора, шествуя в толпе с покровительственным видом. – Он обещал моему брату квесторское место, потому что тот имел несчастие разориться…

– И теперь желает нажиться за счет народа, – добавил Главк.

– Именно так, – согласился Панса.

– Значит, и народ на что-нибудь да годится, – заметил Главк.

– Ну, конечно, – отвечал Панса. – Однако, пора мне пойти взглянуть на эрарий – он немного не в порядке.

И эдил суетливо убежал прочь, сопровождаемый целой вереницей клиентов, отличавшихся от прочей толпы своими тогами (тога, когда-то служившая отличительной принадлежностью свободного гражданина, теперь, наоборот, был признаком раболепной подчиненности патрону).

– Бедный Панса! – проговорил Лепид. – У него никогда нет времени на удовольствия. Благодарение небу, я не эдил!

– А, Главк, как поживаешь? Весело по обыкновению! – сказал Клавдий, подходя к группе приятелей.

– Уж не пришел ли ты приносить жертву Фортуне? – спросил Саллюстий.

– Я приношу ей жертвы каждый вечер, – возразил игрок.

– В этом я не сомневаюсь. Ни один человек не похитил столько жертв, как ты!

– Ого, какая язвительная речь! – смеясь воскликнул Главк.

– Ты вечно огрызаешься, как собака, Саллюстий! – сказал Клавдий с досадой.

– Тсс! – вмешался Главк и, подозвав цветочницу, взял у нее розу.

– Роза – символ молчания, – отвечал Саллюстий, – но я люблю видеть ее только за ужином. А кстати, Диомед дает большой пир на будущей неделе. Ты приглашен, Главк?

– Да, я получил приглашение сегодня утром.

– И я также, – сказал Саллюстий, вынимая из-за пояса квадратный кусочек папируса, – как видно, он приглашает нас часом раньше обыкновенного – верно, готовится что-то особенно роскошное[8].

– О, да он ведь богат, как Крез, и меню его пира длиннее эпической поэмы.

– Пора нам в бани, – сказал Главк, – теперь там все в сборе. И Фульвий, которым вы так восхищаетесь, прочтет нам свою новую оду.

Молодые люди согласились с готовностью, и все направились к баням.

Хотя общественные термы и бани были учреждены скорее для бедных граждан, чем для богатых (у последних были собственные ванны дома), однако это было любимое место сборищ для толпы всех классов: туда стекались люди праздные, беспечные, чтобы вести беседу и коротать время. Бани в Помпее, конечно, отличались по плану и постройке от обширных и сложных римских терм. Действительно, в каждом городе империи замечались свои незначительные особенности в устройстве и архитектуре общественных бань. Это удивляет ученых – как будто мода и архитектура не могли быть прихотливыми раньше XIX столетия!

Наши молодые люди вошли через главный портик, обращенный на улицу Фортуны. У входа сидел сторож бань, с двумя ящиками: в один он опускал собираемые деньги, а из другого раздавал входные билеты. Вокруг стен портика стояли скамьи, и на них расположились люди различных классов общества, между тем как другие, следуя предписанию врачей, расхаживали быстрыми шагами взад и вперед под портиком, останавливаясь иногда перед множеством афиш о зрелищах, о продажах, играх, выставках, – все эти объявления были написаны на стенах. Главным предметом разговоров было предстоящее зрелище в амфитеатре. К каждому новому лицу приставали с вопросами – не нашлось ли, наконец, в Помпее какого-нибудь чудовищного преступника, какого-нибудь удачного случая убийства или святотатства, которое дало бы эдилам возможность бросить человека в пасть льву? Все прочие зрелища казались бледными и бесцветными сравнительно с возможностью такой счастливой оказии.

– Что касается меня, – сказал веселый, разбитной помпеец, оказавшийся ювелиром, – я полагаю, что если император так добр, как уверяют, то он мог бы прислать нам еврея.

– Почему бы не взять кого-нибудь из новой секты назареян, – вмешался один философ. – Я не жесток, но ведь безбожник, отрицающий самого Юпитера, не заслуживает жалости.

– Мне все равно, скольким богам человеку угодно поклоняться, – возразил ювелир, – но отвергать всех богов – это нечто чудовищное!

– Однако, – сказал Главк, – мне кажется, эти люди не вполне атеисты. Говорят, они верят в Бога и в иной мир…

– Ты ошибаешься, любезный Главк, – возразил философ. – Я говорил с ними, и они рассмеялись мне в лицо, когда я упомянул о Плутоне и аде.

– О, боги! – воскликнул ювелир в ужасе. – Неужели водятся такие презренные негодяи в Помпее?

– Насколько мне известно, их очень мало, и они собираются втайне, так что невозможно открыть, кто они такие.

Главк отошел, и какой-то скульптор, большой энтузиаст, проследил за ним восторженным взглядом.

– Ах, если б можно было его выпустить на арену, вот была бы прекрасная модель! Какое сложение! Какое лицо! Ему следовало бы быть гладиатором! Образец достойный нашего искусства! Отчего бы не отдать его льву?

В это время Фульвий, римский поэт, которого современники провозгласили бессмертным, но имя которого, если б не эта история, осталось бы безвестным для нашего века, с живостью подошел к Главку:

– О, мой афинянин, о, мой Главк, ты пришел слушать мою оду! Какая честь для меня! Ведь у вас, греков, даже обыденная речь – сама поэзия! Как мне благодарить тебя! Это безделица, но, может быть, если я заслужу твое одобрение, мне удастся быть представленным Титу. О Главк! Поэт без покровителя все равно, что амфора без ярлыка. Вино в ней может быть превосходное, но никто его не расхваливает! А что сказал Пифагор? «Ладан – для богов, а похвала – для человека». Следовательно, патрон – это жрец поэта, он кадит ему ладаном и собирает вокруг него поклонников.

– Но вся Помпея – твой патрон, и каждый портик – жертвенник для прославления твоего имени.

– Да, пожалуй, бедные помпейцы очень любезны, они любят почитать достоинство. Но ведь они не более, как жители маленького городка – Spero meliora! He войти ли нам?

– Разумеется. Мы теряем время, вместо того чтобы слушать твою поэму.

В эту минуту из бань в портик хлынуло человек двадцать посетителей, и вслед за тем раб, поставленный у дверей небольшого коридора, впустил в него поэта, Главка, Клавдия и целую толпу друзей поэта.

– Как все это жалко сравнительно с римскими термами! – проговорил Лепид с пренебрежением.

– Однако потолок расписан со вкусом, – возразил Главк, указывая на звезды, украшавшие потолок. Сегодня он был в таком настроении, что расположен был все находить прекрасным.

Лепид пожал плечами, но отвечать поленился. Они вошли в довольно просторную комнату, служившую аподитериумом (то есть местом, где купальщики приготовлялись к роскошной ванне). Потолок со сводами подымался над карнизами, пестро расписанными яркой, аляповатой живописью. Самый потолок был разделен на белые квадраты с ярко-пунцовыми филенками. Гладкий, сияющий пол был устлан белой мозаикой, а по стенам стояли скамьи для отдыха изнеженных посетителей. В комнате не было многочисленных широких окон, какие приписывает Витрувий своему более роскошному фригидариуму.

Помпейцы, как и все южные итальянцы, любили прятаться от слишком ярких лучей своих знойных небес. По их понятиям роскошь и нега всегда соединялись с полумраком. Два стеклянных окна пропускали слабые, смягченные лучи солнца, а отделение, в котором помещалось одно из этих окон, украшалось большим барельефом, изображавшим гибель Титанов.

В этой зале Фульвий уселся с важностью, а слушатели, собравшиеся вокруг, просили его начать чтение. Но поэта и не надо было много упрашивать. Он вытащил из-за пазухи свиток пергамента, откашлялся, как бы приглашая к молчанию, а вместе с тем чтобы прочистить горло, и приступил к чтению пресловутой оды, от которой, к великому сожалению автора этой истории, не сохранилось ни единого стиха.

Судя по аплодисментам, ода, без сомнения, была достойна славы своего автора, и один только Главк из всех слушателей не признал, что она превосходит оды Горация.

Когда окончилось чтение, те, которые брали только холодную ванну, начали раздеваться. Они повесили свои одежды на крючки, вбитые в стену, и, получив из рук рабов – своих собственных или прислуживающих в термах, другую, широкую одежду, проходили в изящное, круглое здание, сохранившееся и поныне как бы для того, чтобы пристыдить неопрятное потомство помпеян.

Другие купальщики, наиболее изнеженные, уходили в тепидариум, залу, нагретую до приятной теплоты, частью при помощи переносного очага, а, главное, благодаря подогреваемому снизу полу, под которым находились теплопроводные трубы.

Здесь купальщики, сняв с себя одежды, некоторое время наслаждались искусственной теплотой воздуха, полного неги. Эта комната, как и подобало ее важному значению в процедуре омовений, была отделана богаче и тщательнее прочих: сводчатый потолок был украшен роскошной резьбой и живописью. Окна с матовыми стеклами, помещавшиеся вверху, пропускали лишь тусклые, смягченные лучи света. Под массивными карнизами красовались барельефы. Стены сияли яркой пунцовой краской, а пол был выложен искусной белой мозаикой. Здесь обычные посетители, совершавшие омовение раз по семи в день, оставались в состоянии томного, молчаливого изнеможения, до или, большей частью, после ванны. Многие из этих жертв страстной заботы о здоровье устремляли львиные взоры на входящих и только кивали друзьям, боясь утомить себя разговорами.

Из этой комнаты общество опять разделялось, смотря по прихоти и вкусу каждого: некоторые шли в судаториум, – вроде наших паровых бань, а оттуда в горячие ванны. Другие же, более привычные к моциону и не желая подвергаться утомлению, шли прямо в калидариум, или водяные ванны.

Чтобы дополнить этот очерк и дать читателю надлежащее понятие об этом главном наслаждении древних, проследим за Лепидом, аккуратно проделывавшим всю процедуру, кроме холодной ванны, недавно вышедшей из моды. Постепенно нагревшись в тепидариуме, помпейский щеголь переходил в судаториум. Пусть сам читатель представит себе последовательную процедуру паровой ванны, напитанной острыми ароматами. После этой операции купальщика подхватывали рабы, всегда дожидавшиеся его в банях, и снимали с его тела капли испарины небольшой лопаточкой. Кстати сказать, один современный путешественник серьезно уверял, что этот инструмент предназначен для соскабливания грязи, тогда как грязи ни в каком случае не могло оказаться на выхоленной, гладкой коже постоянного купальщика. Оттуда, немного охладившись, Лепид перешел в водяную ванну, опять-таки щедро уснащенную благоуханиями. Затем, когда он вышел в противоположные двери, освежающий дождь облил его с ног до головы. Закутавшись в легкую одежду, он вернулся в тепидариум, где застал Главка, который не входил в судаториум. Здесь-то и началось главное наслаждение и роскошь бань. Рабы приносили сосуды – золотые, алебастровые или хрустальные, осыпанные драгоценными камнями, и умащали купальщиков дорогими благовониями из всех стран света. Одни названия этих духов, употребляемых богатыми людьми, наполнили бы целые страницы: между прочими назовем Amaracinum, Megalium, Nardum – omne quod exit in um. В это время тихая музыка раздавалась из соседней комнаты, и те, которые пользовались банями умеренно, освеженные и подкрепленные этой приятной процедурой, беседовали между собой с живостью и увлечением, как будто помолодели.

– Да будет благословен тот, кто выдумал бани! – сказал Главк, развалившись на одном из бронзовых лож, покрытых мягкими подушками (до сих пор можно видеть такие ложа в этом самом тепидариуме). – Кто бы ни был он, Геркулес или Бахус, – он заслуживает быть причисленным к сонму богов.

– Скажи мне, – проговорил один толстяк, сопя и вздыхая, в то время как подвергался операции растирания, – скажи мне, о, Главк (проклятый раб, тише! ты меня царапаешь!), скажи мне, действительно ли так великолепны римские бани?

Главк обернулся и узнал Диомеда – впрочем, не без труда – до того красны и воспалены были щеки достойного гражданина после судаториума и растирания.

– Я полагаю, они должны быть гораздо роскошнее этих. А?

Главк отвечал, едва удерживаясь от улыбки:

– Вообрази себе, что вся Помпея превращена в бани – и тогда ты получишь понятие о размерах римских бань. Но это только о размерах… Представь себе, кроме того, все развлечения умственные и телесные, перечисли все гимнастические игры, изобретенные нашими отцами, все сочинения, написанные в Греции и Италии, представь себе помещения для всех этих игр, прибавь к этому бани громадных размеров и самого сложного устройства, при всем том сады, театры, портики, школы – словом, представь себе город богов, состоящий только из дворцов и общественных зданий, – и тебе удастся составить себе слабое понятие о великолепии грандиозных римских бань.

– Клянусь Геркулесом! – воскликнул Диомед, вытаращив глаза. – Да так, пожалуй, можно всю жизнь употребить на купание.

– В Риме это часто так и бывает, – отвечал Главк серьезно. – Многие постоянно живут в банях. Они приходят, как только отпираются двери, и остаются до тех пор, пока их не запрут. Эти люди как будто игнорируют все остальное в Риме и презирают всякое иное существование.

– Клянусь Поллуксом! Ты поражаешь меня!

– Даже те, которые берут ванны только три раза в день, умудряются посвящать всю свою жизнь этому занятию. Сперва делают моцион в портик или в зал игр, приготовляясь к первой ванне, а после нее идут в театр освежиться. Затем они обедают в саду, думая о второй ванне. Тем временем как приготовляют ванну, у них совершается пищеварение. После второго купания они отправляются в перистиль слушать стихи какого-нибудь нового поэта или в библиотеку подремать над каким-нибудь старым автором. Тут наступает час ужина, который также считается как бы частью ванны, и, наконец, они купаются в третий раз, и в это время беседуют с друзьями, считая бани самым удобным местом для такой беседы.

– Клянусь Геркулесом! Да и у нас в Помпее найдутся подражатели этому.

– Да, но в оправдание этого у них нет тех же условий. Изнеженные римляне счастливы в своих банях. Они видят вокруг себя одну роскошь и великолепие. Они никогда не посещают грязных кварталов города. Они не знают, что такое бедность. Вся природа им улыбается, и единственную превратность они испытывают лишь под конец, когда им приходится купаться в водах Стикса. Поверь мне, вот истинные философы.

Пока Главк говорил, Лепид, полузакрыв глаза и чуть дыша, подвергался всем положенным мистическим операциям. Ни за что он не позволил бы своим рабам пропустить хоть малейшую из них. После благовонных мазей, они осыпали его с ног до головы душистой пудрой, чтобы предохранить от жара. Затем, когда пудру сняли гладким куском пемзы, он облекся не в ту одежду, которую только что снял, а в другую, более парадную – «синтезис», надеваемую римлянами в знак уважения к предстоящей церемонии ужина, который, впрочем, приличнее было бы назвать обедом, так как он происходил в три часа пополудни, согласно нашему разделению времени. Когда кончилось одевание, он наконец открыл глаза и подал признаки возвращающейся жизни. В то же время и Саллюстий протяжным позевыванием обнаружил свое существование.

– Пора ужинать, – сказал эпикуреец, – Главк и Лепид, пойдемте со мной.

– Не забудьте, что вы все трое приглашены ко мне на будущей неделе, – крикнул им Диомед, гордившийся своим знакомством с такими модными щеголями.

– Помним! Помним! – отвечал Саллюстий. – Ведь память, Диомед, несомненно, сидит в желудке!

Покончив на этот день с церемониями помпейских бань, наши щеголи вышли сперва в прохладную залу, а затем и на улицу.

VIII. Арбак плутует в игре и выигрывает партию

Вечерний сумрак спускался над шумным городом, когда Апекидес направлялся к дому египтянина. Избегая более освещенных и людных улиц, он шел с опущенной на грудь головой и сложив руки под складками просторной одежды. Его строгое лицо и изможденная фигура представляли поразительный контраст с беспечным, оживленным видом прохожих, попадавшихся ему на пути.

Но вот какой-то человек, более степенного, положительного вида, два раза прошедший мимо, бросая на него любопытные, неуверенные взгляды, наконец дотронулся до его плеча.

– Апекидес, – проговорил он, быстро осенив себя знамением креста.

– Что тебе нужно, назареянин? – отозвался Апекидес, и его бледное лицо еще более побледнело.

– Я не хочу прерывать твоих размышлений, – молвил незнакомец, – но в последний раз, как мы виделись, ты, кажется, принял меня ласковее.

– Я и теперь рад видеть тебя, Олинтий, но ты видишь, я печален, утомлен сегодня и не в состоянии разговаривать с тобой о предметах, тебе близких.

– Какое малодушие! – сказал Олинтий с горечью. – Ты печален и измучен, а между тем отворачиваешься от источника, освежающего и исцеляющего.

– О земля! – вскричал юный жрец, страстно ударяя себя в грудь. – Когда же, наконец, увидят очи мои истинный Олимп, населенный истинными богами? Должен ли я верить вместе с этим человеком, что боги, которым столько веков поклонялись наши отцы, не существуют вовсе? Неужели следует свергнуть, как нечто святотатственное и нечестивое, самые алтари, почитаемые мною священными? Или же следует разделять верования Арбака?..

Он замолк и удалился скорыми шагами с нетерпением человека, желающего убежать от самого себя. Но назареянин был одним из тех сильных, стойких, восторженных людей, через которых Бог во все времена совершал перевороты на земле, в особенности в деле восстановления и преобразования религии, – такие люди как будто нарочно созданы, чтобы убеждать, потому что сами способны все вынести. Людей такого закала ничто не может обескуражить или смутить. Воодушевленные горячей верой, они воодушевляют других. Сперва рассудок воспламеняет в них страсть, и страсть есть орудие, к которому они прибегают. Они силой проникают в сердца людей, хотя, по-видимому, обращаются только к их рассудку. Нет ничего столь заразительного, как энтузиазм: это живая аллегория сказки Орфея – энтузиазм ворочает камнями, чарует зверей. Энтузиазм есть гений искренности, и без него истина не может одержать побед.

Олинтий не допустил Апекидеса ускользнуть от него. Догнав его, он заговорил:

– Не мудрено, Апекидес, что я волную тебя, смущаю твой дух, что погружаешься в сомнения, что твоя мысль блуждает в океане неопределенных, смутных мечтаний… Не удивляюсь этому, но выслушай меня терпеливо. Бодрствуй и молись, – тьма рассеется, буря усмирится, и сам Бог, подобно тому как Он однажды шествовал по озеру Галилейскому, – придет к тебе по утихнувшим волнам души твоей. Наша вера ревнива в своих требованиях, но зато как щедра она в своих даяниях! Она волнует тебя, зато дарует тебе бессмертие!

– Подобные обещания, – возразил Апекидес мрачно, – не более, как плутни, которыми всегда дурачат людей. О, как великолепны были обещания, завлекшие меня в храм Исиды!

– Но спроси свой разум, – продолжал назареянин, – может ли быть свята религия, оскорбляющая нравственностью? Вам велят поклоняться богам. Но что такое эти боги, даже судя по вашим понятиям? Каковы их поступки, их атрибуты? Разве вам не представляют их самыми черными преступниками, а между тем требуют, чтобы вы служили им, как величайшим святыням? Сам Юпитер – отцеубийца и прелюбодей. А кто такие второстепенные боги, как не подражатели его порокам? Вам запрещают убивать, а вы поклоняетесь убийцам. Вам запрещают прелюбодеяние, а вы молитесь прелюбодею! О, это насмешка над самыми священными чувствами человеческой природы, – над верой! Теперь обрати взоры на Бога, единого, истинного Бога, к алтарю которого я хочу привести тебя. Если Он покажется тебе слишком высоким, слишком недосягаемым, согласно человеческим понятиям о сношениях между Создателем и созданием, созерцай Его в Сыне, принявшем нашу смертную плоть. Человечество Сына Божия проявилось не в пороках, свойственных нашей природе, как у ваших сказочных богов, а в добродетельной жизни. В нем соединялась самая строгая нравственность с нежнейшими чувствами. Если б даже Он был простым смертным, Он заслужил бы стать Богом. Вы почитаете Сократа – у него своя секта, свои последователи, свои школы. Но что значат сомнительные добродетели афинянина сравнительно с лучезарной, неоспоримой, непрестанной святостью Христа? Я говорю тебе только о Его человеческом характере. Он олицетворял Собою образ для грядущих веков, тот идеал добродетели, который Платон жаждал видеть во плоти. Вот истинная жертва, принесенная им ради человечества, но сияние, окружавшее Его смерть на кресте, не только озарило землю, но и отверзло нам небеса! Ты тронут, ты взволнован. Сам Бог направляет сердце твое. Дух Его снизошел на тебя. Полно, не противься святому наитию: пойдем со мной не колеблясь. Некоторые из нас собрались ныне для толкования слова Божия. Дай мне руководить тобой. Ты печален, измучен. Внимай же слову Божию: «Придите ко мне все страждущие, обремененные, и Я успокою вас!».

– Не сейчас, – сказал Апекидес, – в другой раз.

– Сейчас, именно сейчас! – воскликнул Олинтий с жаром, схватив его за руку.

Но Апекидес, еще не приготовленный к отречению от той веры, от той жизни, ради которой он так многим пожертвовал, и все еще находясь под влиянием обещаний египтянина, вырвался из рук Олинтия, и, чувствуя, что нужно сделать усилие, чтобы побороть нерешительность, прокравшуюся в его пылкую, лихорадочную душу, благодаря красноречию христианина, он поспешно подобрал свою одежду и бежал с такой быстротой, что догнать его было бы трудно.

Измученный, запыхавшийся, он достиг наконец отдаленной, безлюдной части города и очутился перед уединенным домом египтянина. Он остановился перевести дух. В эту минуту выплыла луна из-за серебристого облака и ярко озарила стены таинственного жилища.

Поблизости не виднелось никакого другого жилья: перед зданием расстилался густой, темный виноградник, а позади высились сплошные деревья, как бы заснувшие под меланхолическим светом луны. Вдали тянулась туманная линия далеких гор, и между ними торчала спокойна вершина Везувия, тогда еще не столь высокая, какой она представляется теперь глазам путешественников.

Апекидес прошел под сводом густого виноградника и очутился перед широким, просторным портиком. По обе стороны лестницы покоились изображения египетских сфинксов, и лунный свет придавал еще более торжественное спокойствие этим широким, гармоническим, бесстрастным чертам, в которых скульпторы умели соединять красоту с величием, внушающим благоговение. Выше, по бокам ступеней, чернела темная, тяжелая зелень алоэ, а восточная пальма бросала длинную, неподвижную тень на мраморные ступени.

В тишине, царствовавшей вокруг, и в причудливых фигурах изваянных сфинксов было что-то таинственное и страшное. Кровь молодого жреца застыла от ужаса. Ему хотелось, чтобы хоть эхо его шагов по лестнице нарушило жуткое безмолвие.

Он постучал в дверь, над которой виднелась какая-то надпись, сделанная незнакомыми ему письменами. Дверь бесшумно отворилась, и высокий раб-эфиоп, без всяких расспросов и приветствий, пригласил его следовать за ним.

Широкие сени освещались высокими бронзовыми канделябрами искусной работы. По стенам были вырезаны крупные иероглифы темных, мрачных цветов, представлявших странный контраст с яркими красками и грациозными фигурами, которыми жители Италии украшали свои жилища. В конце сеней вышел ему навстречу раб с лицом если не африканского уроженца, то во всяком случае несколько смуглее обычного цвета южных жителей.

– Я хочу видеть Арбака, – сказал жрец, и его голос дрожал, заметно даже для его собственных ушей.

Раб молча наклонил голову и повел его во флигель, в сторону от сеней, затем по узкой лестнице. Пройдя несколько комнат, где главным украшением, привлекавшим внимание жреца, была опять-таки суровая, задумчивая красота сфинксов, Апекидес очутился в полуосвещенном покое, где находился египтянин.

Арбак сидел перед небольшим столом, заваленным развернутыми свитками папируса, покрытыми такими же письменами, как и надпись над дверями дома. На некотором расстоянии стоял маленький треножник, из которого медленно подымался дым ладана. Возле помещался большой глобус с небесными знаками, а на другом столе лежали какие-то инструменты причудливой, странной формы, незнакомые Апекидесу. Дальний конец комнаты был скрыт занавесью, а в продолговатое окно на кровле лились лучи месяца, смешиваясь с печальным светом единственной лампы, горевшей в комнате.

– Садись, Апекидес, – сказал египтянин не вставая.

Молодой человек повиновался.

– Ты спрашиваешь меня, – молвил Арбак после непродолжительного молчания, как бы очнувшись от глубокой задумчивости – ты спрашиваешь меня о величайших тайнах, какие только способен воспринять человек. Ты желаешь, чтобы я решил для тебя загадку жизни. Как дети в потемках, мы блуждаем в неведении, брошенные лишь на короткое время в эту тусклую, скоропроходящую жизнь. Мы сами себе создаем призраки во мраке. Наша мысль то обращается внутрь нас самих, наполняя нас ужасом, то необузданно кидается в беспросветный мрак, стараясь угадать, что там скрывается. Мы протягиваем туда-сюда беспомощные руки, иначе мы, словно слепые, наткнулись бы на какую-нибудь скрытую опасность. Не ведая границ наших владений, мы то чувствуем, что они душат нас, то нам кажется, что они простираются в бесконечную даль. При таком состоянии вся мудрость естественно должна заключаться в решении двух вопросов: «чему верить?» и «что отвергать?». И ты хочешь, чтобы я решил эти вопросы?

Апекидес утвердительно кивнул головой.

– Человеку нужна вера, – продолжал египтянин с оттенком грусти. – Он должен к чему-нибудь привязаться своими надеждами. Такова наша натура: когда человек видит с ужасом и изумлением, что все, на что он возлагает свои упования, уплывает от него, он носится по мрачному, безбрежному морю сомнений, он взывает о помощи, просит, чтобы ему бросили спасательную доску, за которую он мог бы ухватиться, чтобы ему указали берег, хотя бы туманный и далекий, куда он мог бы пристать. Ну, так слушай же. Ты не забыл нашего сегодняшнего разговора?

– Мог ли я забыть?!

– Я признался тебе, что божества, перед которыми вы сооружаете жертвенники, не более как вымыслы. Я открыл тебе, что наши обряды и церемонии – сущая комедия, имеющая целью морочить и обманывать людское стадо ради его же блага. Я объяснил тебе, что благодаря этим обманам возникли общественные порядки, гармония мира, власть мудрых – и этой властью они заставляют толпу повиноваться. Итак, будем продолжать этот благотворный обман, – если человеку нужны какие-нибудь верования, то почему не сохранить ему той веры, которая дорога ему по воспоминаниям об их отцах, ту, которая освящается и укрепляется обычаем. Отыскивая более утонченную веру для нас самих, чьи чувства слишком возвышенны для грубых верований, оставим другим на поддержку крохи, падающие с нашего стола. Это и мудро, и милосердно…

– Продолжай.

– Итак, – продолжал египтянин, – оставив старые грани неприкосновенными для других, мы опоясываем свои чресла и отправляемся на поиски новых областей веры. Изгони сразу из твоих помыслов, из твоей памяти все, чему ты верил до сих пор. Представь себе, что твой ум – чистый, неисписанный свиток, впервые способный воспринимать впечатления. Оглянись на мир, наблюдай его устройство, его порядок и гармонию. Кто-нибудь да создал его – создание говорит о Создателе. С этой уверенностью мы впервые вступаем на твердую почву. Но кто этот Создатель? Бог! – восклицаешь ты. Постой – не надо неясных, сбивчивых наименований! О Том, Кто сотворил мир, мы не знаем, мы ничего не можем знать, кроме Его атрибутов – могущества и неизменного порядка, – строгого, всеподавляющего, неослабного порядка, который не принимает в расчет личностей и единичных случаев, порядка, который идет своей дорогой – сокрушает, сжигает, не обращая внимания на сердца, оторвавшиеся от общей массы и раздавленные под его беспощадными колесами. Смесь зла с добром, существование преступления и страдания во все времена смущали мудрецов. Создав себе бога, они предполагали его милосердным. Откуда же проистекает зло? Как мог он допустить его, дать ему укорениться? В виде объяснения, персы создали себе другой дух, по природе своей злобный, и предположили, что происходит постоянная война между ним и духом Добра. Подобного же демона египтяне олицетворяют в своем мрачном, грозном Тифоне. Страшная ошибка, еще более сбивающая нас с толку! Безумие, порожденное пустой иллюзией, облекающей эту неведомую силу в осязательную, телесную, человеческую оболочку, и приписывающей Невидимому атрибуты и свойства Видимого. Нет, этой силе надо дать другое название, не отвечающее нашим сбивчивым понятиям, – и тайна разъяснится. Назовем ее роком. Рок, говорят греки, управляет богами. Тогда к чему же боги? Их посредничество становится ненужным, упраздните их совсем. Судьба управляет всем, что мы видим. Сила, порядок – вот ее главные атрибуты. Хочешь знать ее более? Напрасно, ты ничего не узнаешь, будет ли она вечна, готовит ли она нам, своим созданиям, новую жизнь после той тьмы, что зовется смертью, – мы ничего об этом не ведаем. Теперь оставим эту древнюю, невидимую, неосязаемую силу и обратимся к той, которая, на наш взгляд, является великой исполнительницей ее функций. Эту силу мы можем ближе исследовать, от нее мы можем больше узнать, она для нас очевидна, и имя ей – Природа. Мудрецы впали в ошибку, направив свои исследования на атрибуты Судьбы, в которой все непроницаемо и темно. Если бы они ограничили свои изыскания Природой, сколько знаний было бы уже приобретено! В этой области терпение, изучение никогда не пропадают даром. Мы видим то, что исследуем. Наш ум подымается по осязательной лестнице причин и следствий. Природа есть великий деятель внешнего мира, а Рок налагает на нее законы, согласно коим она действует и сообщает нам способности для наблюдения. Эти способности суть любознательность и память, совокупность их составляет разум, а усовершенствование их дает мудрость. Итак, благодаря этим способностям, я изучаю неистощимую Природу. Изучаю землю, воздух, океан, небеса. Я убеждаюсь, что между ними существует среда, где все живет и чувствует, – по звездам мы научились измерять пределы земли и делить время. Их бледный свет освещает нам бездны прошлого. Их таинственная наука учит нас проникать в судьбы будущего. Итак, хотя мы и не ведаем, что такое Рок, мы познаем, по крайней мере, его веления. А теперь какую мораль можно извлечь из этой религии? – так как это религия. Я верую в два божества: Природу и Рок. Последнему я поклоняюсь из уважения, первой – в силу того, что я изучил ее. Какова нравственность, проповедуемая моей религией? Вот она: все повинуется лишь общим законам. Солнце светит на радость большинству, но оно может принести горе кому-нибудь. Ночь навевает сон на большинство, но она покровительствует убийству, точно так же, как и отдыху. Леса украшают землю, но они скрывают в себе змею и льва. Океан носит тысячи судов и поглощает одно из них. Таким образом, Природа действует на общее благо, а не для личностей, а Рок подгоняет ее грозное шествие. Таково нравственное начало этих могучих двигателей мира, – таково же и мое, так как я их создание. Я хотел бы, чтобы жрец сохранил свою способность лукавить, так как этот обман полезен для толпы. Я посвятил бы человека в искусства, которые я открыл, в науки, которые я усовершенствовал. Я распространил бы знание и цивилизацию: в этом я оказываю услугу массе, выполняю общий закон, следую великому нравственному принципу, проповедуемому Природой. Но лично для себя я требую исключения, требую его для мудрецов: убежденный, что мои личные поступки ничего не значат на весах добра и зла. Убежденный, что мои познания могут доставить больше блага массе, нежели могли бы причинить вреда немногим (так как мои знания могут распространиться в далекие области и принести пользу народам, еще не родившимся на свет), я даю миру мудрость, а для себя требую свободы. Я просвещаю жизнь других и наслаждаюсь своей собственной жизнью. Да, знание вечно, но жизнь наша коротка, надо ею пользоваться. Отдай свою молодость – удовольствиям, свои чувства – наслаждению. Скоро настанет час, когда кубок разобьется и гирлянды поблекнут. Наслаждайся, пока можешь! Будь по-прежнему, о Апекидес, моим учеником, моим последователем! Я посвящу тебя в механизм природы, в ее глубочайшие, сокровенные тайны, я познакомлю тебя с наукой, которую глупцы называют магией, научу тебя великим тайнам звезд. Таким путем ты исполнишь свой долг относительно массы и будешь просвещать народ. Но я открою тебе также восторги, о каких обыкновенный смертный и не мечтает. Дни ты будешь отдавать людям, а дивные ночи будешь посвящать личным наслаждениям.

Египтянин замолк, в эту минуту со всех сторон – сверху, снизу – раздалась упоительная музыка, волны звуков ласкали чувства, возбуждая нервы, наполняя душу блаженством. Казалось, это были мелодии невидимых духов, подобные тем, что слышали пастухи золотого века в долинах Вессалии и полуденных рощах Пафоса. Апекидес хотел было отвечать на софистические рассуждения египтянина, но слова замерли на его дрожащих губах. Он чувствовал, что будет святотатством нарушить эту дивную мелодию. Впечатлительность его чувствительной натуры, чисто греческая мягкость и пылкость души были захвачены и поражены врасплох. Он сел и стал прислушиваться, полураскрыв губы и напрягая слух, между тем как хор голосов, нежных и сладостных, исполнял гимн Эроту.

Когда звуки замерли, египтянин схватил за руку взволнованного, опьяненного Апекидеса и почти насильно увлек его в дальний конец залы. В эту минуту за занавесом сверкнули как бы тысячи звезд. Сам занавес, до сих пор темный, вдруг осветился огнями, скрывавшимися позади, и принял нежнейший оттенок небесной лазури.

Он изображал небо, такое небо, какое сияет в июньскую ночь над Кастальским источником. Там и сям были написаны розоватые облачка, из-за которых мелькали лица дивной красоты, тела, достойные мечты Фидия и Апеллеса. Звезды, устилавшие прозрачную лазурь, быстро двигались, ярко сияя, между тем как музыка, перейдя в более живой, веселый темп, как бы аккомпанировала ликующей гармонии сфер.

– О! Какое это чудо, Арбак! – воскликнул Апекидес дрожащим голосом. – Отвергнув богов, неужели ты откроешь мне…

– Их наслаждения! – прервал его Арбак тоном, столь непохожим на его обычный холодный, спокойный голос, что молодой жрец вздрогнул. Ему показалось, что сам египтянин преобразился. В ту минуту, как они приблизились к заветному занавесу, из-за него полилась громкая, дикая, ликующая мелодия. При этих звуках занавес разорвался надвое, исчез, как бы растаял в воздухе, и ослепленным взорам молодого жреца представилась такая картина, какая не снилась и сибариту. Перед ними открылась обширная банкетная зала, сиявшая бесчисленными огнями. Теплый воздух был пропитан ароматами ладана, жасмина, фиалки, мирры. Все благоухания цветов и дорогих благовоний слились в несказанный сладостный аромат, подобный амброзии. С изящных, стройных колонн, подпиравших легкую кровлю, свешивались белые драпировки, усеянные золотыми звездами. По обоим концам зала били вверх струи фонтанов, сверкавших при розоватом свете, как бесчисленные алмазы. Когда жрец и египтянин вошли в зал, из середины с пола немедленно поднялся, при звуках невидимой музыки, стол, уставленный самыми изысканными блюдами и вазами, изделиями исчезнувшей миррской фабрики[9], самых ярких красок и прозрачнейшего материала, наполненными редкими, экзотическими растениями Востока. Ложа вокруг стола были покрыты тканями цвета лазури, затканными золотом.

Из невидимых трубочек в сводчатом потолке сыпались брызги душистой воды, приятно освежая воздух и споря с лампами, как будто духи воды и огня состязались между собой – которая из стихий распространит более приятное благоухание. И вот из-за белоснежных драпировок показались красавицы, подобные тем, каких созерцал Адонис, покоясь в объятиях Венеры. Одни несли гирлянды, другие лиры. Они окружили юношу и повели его к столу. Они опутали его гирляндами, как розовыми цепями. Душа его отрешилась от земли и земных помыслов. Он вообразил, что это сон, и затаил дыхание, боясь проснуться слишком скоро. Чувственность, которой он никогда еще не отдавался, пробудилась в нем. Пульс его ускоренно забился, в глазах помутилось. И в то время, как он был погружен в восторг и немое изумление, снова раздалась волшебная музыка, на этот раз в веселом, вакхическом темпе. Это была анакреонтическая песнь.

Когда пение замолкло, группа из трех дев, переплетенных гирляндой цветов и красотой своей способных пристыдить граций, которым они подражали, стали приближаться к нему плавными движениями ионийской ласки, подобные нереидам, озаренным лунным светом на желтых песках Эгейского берега, или тем девам, которых Цитерия обучала пляске к свадьбе своего сына с Психеей.

Приблизившись, они увенчали его чело гирляндой цветов. Одна из них, младшая, опустившись перед ним на колено, подала ему кубок, в котором сверкало и пенилось лесбосское вино. Юноша не сопротивлялся более, он схватил опьяняющий кубок, кровь закипела в его жилах. Он припал головой к груди нимфы, сидевшей возле него, и, обратив помутившийся взор на Арбака, о котором в первую минуту забыл в вихре удовольствия, он увидал его сидящим под балдахином, на другом конце стола, улыбкой поощряя юношу. Апекидес заметил, что он уже не таков, каким он видел его до сих пор, в темных, траурных одеждах, с суровым, торжественным выражением лица: теперь его величавая фигура была облечена в ослепительную белую одежду, сверкавшую золотом и драгоценными каменьями. Белые розы, перемешанные с изумрудами и яхонтами, образуя род тиары, увенчивали его кудри, черные, как вороново крыло. Казалось, он, как Улисс, приобрел вторую молодость: черты его утратили свою задумчивость и сияли красотой. Среди окружающих его прелестей он царил во всем блеске и благоволении олимпийского бога.

– Пей, веселись, наслаждайся, ученик мой! – сказал он. – Не стыдись своей молодости и страстности. Каков ты есть в настоящую минуту – говорит тебе жар твоей крови. А каким ты будешь – скажет тебе вот это: смотри!

С этими словами он указал рукой на нишу, и Апекидес, повернувшись в ту сторону, увидал на пьедестале, между статуями Бахуса и Идалии, скелет.

– Не пугайся, – продолжал египтянин, – этот дружелюбный гость напоминает нам лишь о краткости нашей жизни. Из его обнаженных челюстей я слышу голос, повелевающий нам наслаждаться!

Пока он говорил, группа нимф окружила скелет, они сложили венки на его пьедестал и, наполнив кубки искристым вином, совершили возлияние на этот старинный жертвенник. В это время другая группа пела вакхический гимн, посвященный смерти.

Часть вторая

I. Подозрительный притон в Помпее и борцы классической арены

Перенесемся теперь в ту часть Помпеи, где живут не богачи и прожигатели жизни, а их клевреты и жертвы, в логовище гладиаторов и бойцов, преступников и бедняков, бродяг и развратников, – словом, в трущобы древнего города.

То была просторная комната, выходившая прямо на узкий многолюдный переулок. На пороге собралась кучка людей. По их железным мускулам, коротким геркулесовским шеям, по наглым, беспечным лицам сразу можно угадать в них борцов арены. На полках, снаружи лавки, стояли рядами кувшины с вином и элем, а над ними, направо, красовалось на стене грубо намалеванное изображение пирующих гладиаторов – видно, уже и в древности существовал почтенный обычай вывесок! Внутри комнаты было расставлено несколько отдельных столиков, как и в современных кофейнях, а за ними сидело несколько групп, – одни пили, другие играли в кости, или в еще более замысловатую игру, называемую «duodecim scripta». Иные ученые ошибочно принимали ее за шахматы, в сущности же это была игра, напоминающая триктрак, в которую обыкновенно играли костями.

Пора была ранняя, задолго до полудня, и самая несвоевременность таких занятий лучше всего характеризовала обычную лень и праздность этих трактирных бездельников. Несмотря, однако, на характер дома и его посетителей, в нем не замечалось того убожества и отвратительной нечистоплотности, какой отличаются подобные притоны в современном городе. Веселый нрав помпейцев, вообще всегда старавшихся, по крайней мере, удовлетворять своим внешним чувствам, сказывался в ярких красках, которыми расписаны были стены, в фантастической, не лишенной изящества форме ламп, кубков и самой простой домашней утвари.

– Клянусь Поллуксом! – воскликнул один из гладиаторов, прислонившийся к косяку двери. – Вино, которое ты нам продаешь, старый Силен, способно разжижить лучшую кровь в наших жилах!

С этими словами он хлопнул по спине толстяка соседа.

Человек, с которым так бесцеремонно обращались и в котором, по засученным рукавам, белому переднику, связке ключей и салфетке, заткнутой за пояс, тотчас можно было узнать хозяина таверны, был уже в летах. Он до сих пор сохранил крепкое, атлетическое сложение и смело мог бы выдержать сравнение с окружавшими мускулистыми фигурами, но у него мускулы превратились в жир, щеки оплыли и раздулись, а объемистый, обвислый живот как-то скрадывал широкую, могучую грудь.

– Без грубых шуток со мною, – глухо прорычал атлет-трактирщик, как оскорбленный тигр, – вино мое достаточно хорошо для падали, которая будет скоро валяться в пыли сполиариума[10].

– Чего ты каркаешь, старая ворона! – отвечал гладиатор, презрительно усмехнувшись. – Погоди еще, доживешь до того, что повесишься с досады, когда я выиграю пальмовый венок. А как только я получу кошелек в амфитеатре, что, конечно, случится непременно, я сейчас же дам клятву Геркулесу – навсегда распроститься с тобой и твоим поганым пойлом.

– Послушайте-ка, что говорит этот шут! – воскликнул трактирщик. – Эй, Спор, Нигер, Тетред, он уверяет, будто отобьет у вас кошелек. Каков! Клянусь богами, каждого из ваших мускулов достаточно, чтобы придушить его целиком, или я ничего не смыслю в арене!

– А! – вскочил гладиатор, вспыхнув от ярости. – Наша ланиста может рассказать кое-что другое!

– Что может она сказать против меня, хвастливый Лидон? – проговорил Тетред, нахмурив брови.

– Или против меня, победившего в пятнадцати боях? – спросил великан Нигер, подступая к гладиатору

– Или против меня, – проворчал Спор со сверкающими глазами.

– Потише! – сказал Лидон, скрестив руки и оглядев своих соперников с вызывающим видом. – Скоро настанет час испытания, а до тех пор поберегите свою храбрость.

– И в самом деле! – вмешался хозяин сердито. – И если я пальцем шевельну, чтобы спасти тебя, пусть парки перережут нить моих дней!

– Ты хочешь сказать – веревку, а не нить, – заметил Лидон насмешливо, – вот тебе сестерций на покупку веревки.

Гигант кабатчик схватил протянутую руку и сжал ее, как в тисках, с такой силой, что кровь так и брызнула из-под ногтей его жертвы на одежду присутствующих.

Поднялся дикий хохот.

– Я научу тебя, хвастунишка, разыгрывать со мной македонянина! Ведь я не какой-нибудь слабосильный перс, – было бы тебе известно! Двадцать лет я дрался на арене, не покладая рук. Недаром я получал награды из рук самого эдила в знак победы, недаром мне дали позволение успокоиться на лаврах. Неужели мне теперь выслушивать уроки от мальчишки!

С этими словами он злобно отшвырнул руку Лидона. Не дрогнув ни одним мускулом, сохранив на лице ту самую улыбку, с какой он подзадоривал трактирщика, гладиатор вынес мучительное пожатие. Но едва успел противник отпустить его руку, как он весь съежился на минуту, точно дикая кошка, при чем ощетинились волосы на его голове и бороде, и вдруг с яростным, пронзительным криком прыгнул на великана и вцепился ему в горло. Прыжок был так неожидан, что трактирщик, при своей толщине и громадном росте, потерял равновесие и тяжело грохнулся на пол с треском обрушившейся скалы, а свирепый враг навалился на него.

Нашему трактирщику, вероятно, и не понадобилась бы веревка, так любезно предложенная ему Лидоном если б он еще минуты три пробыл в этом положении. Но шум падения привлек на арену побоища женщину, остававшуюся все время в одной из задних комнат. Эта новая союзница сама по себе могла бы выступить противницей гладиатора. Она была высока ростом, худа, и ее руки были, очевидно, способны не только на нежные объятия. В самом деле, кроткая подруга Бурбо-кабатчика, как и он, боролась в амфитеатре и даже в присутствии императора. Сам Бурбо – непобедимый Бурбо, как уверяют, уступал пальму первенства своей нежной Стратонике. Это прелестное создание, завидев опасность, угрожавшую ее худшей половине, тотчас же кинулась на лежавшего гладиатора без всякого оружия, кроме того, каким одарила ее природа, и, обхватив его вокруг стана своими длинными, как змеи, руками, с силой приподняла его над распростертой фигурой мужа, хотя он не выпускал из рук шеи врага[11]. Так иногда стараются оторвать собаку, вцепившуюся в распростертого противника, приподняв ее за задние ноги: половина ее туловища, пассивная, беспомощная, высоко вздернута на воздух, тогда как другая – голова, зубы, когти – крепко впилась в побежденного, растерзанного врага. Между тем гладиаторы, воспитанные, так сказать вскормленные, кровью, с восторгом толпились вокруг сражающихся, улыбаясь, с расширенными ноздрями, жадно устремив взоры на окровавленное горло одного и на истерзанные когти другого.

– Habet! Habet! (досталось ему!) – вопили они, потирая жилистые руку.

– Non habeo! Лжецы! – проревел трактирщик и с отчаянным усилием вырвался из смертоносных клещей. Вскочив на ноги, еле дыша, окровавленный, истерзанный, он уставился помутившимися глазами на своего врага, который со сверкающим взором и оскаленными зубами отбивался теперь (но отбивался с презрением) от свирепых объятий смелой амазонки.

– Вот это честная игра! – кричали гладиаторы. – Один на один! – И, окружив Лидона и женщину, они разлучили любезного хозяина от приветливого гостя.

Но Лидон, стыдясь своего положения и тщетно пытаясь вырваться из когтей мегеры, засунул руку за пояс и вытащил короткий нож. Взор его был так грозен, а клинок так ярко блеснул, что Стратоника, привыкшая к тому роду боя, который называется кулачным, отшатнулась в испуге.

– О боги! – воскликнула она. – Какой негодяй! У него спрятано оружие! Разве это честно? Разве это благородно и достойно гладиатора? Нет, таких молодцов я презираю!

С этими словами она повернулась спиной к гладиатору и поспешила к мужу, чтобы осмотреть, в каком он положении. Но Бурбо, привычный к подобным потасовкам, как английский бульдог, сумел уже оправиться. Багровые пятна исчезли с его румяных щек, жилы пришли в нормальное состояние. Он отряхнулся с радостным рычанием, довольный, что еще жив, и, смерив взглядом своего врага с ног до головы, проговорил с одобрительным видом:

– Клянусь Кастором! – а ведь ты молодец, гораздо сильнее, чем я воображал! Я вижу, ты человек достойный, – давай руку, герой!

– Молодчина, старый Бурбо! – закричали гладиаторы. – Вот душа-человек! Дай ему руку, Лидон.

– Конечно, дам, – отвечал гладиатор, – но теперь, когда я отведал его крови, мне хочется выпить ее всю до капли.

– Клянусь Геркулесом! – возразил трактирщик. – Очень натуральное чувство для истового гладиатора. Вот что может сделать из человека хорошее воспитание! Дикий зверь и тот не бывает кровожаднее.

– Дикий зверь! Ах ты, дурачина! Да мы легко побиваем диких зверей! – воскликнул Тетред.

– Ну ладно, ладно, – проговорила Стратоника, приводя в порядок свой костюм и приглаживая всклокоченные волосы, – если вы все опять помирились, то советую вам вести себя смирно и прилично, потому что несколько молодых господ, ваших патронов, дали знать, что придут сюда навестить вас: они желают осмотреть вас на досуге, прежде чем назначить ставки на пари для предстоящего большого состязания в амфитеатрах. Они всегда приходят к нам для этой цели, так как знают, что у меня собираются лучшие гладиаторы Помпеи. У нас общество очень избранное, – благодарение богам!

– Да, – подтвердил Бурбо, выпивая чашу, или, вернее сказать, целое ведро вина, – человек, стяжавший столько лавров, как я, может принимать у себя только храбрецов. Лидон, выпей и ты, сын мой. Желаю тебе дожить до почтенной старости, как дожил я!

– Поди-ка сюда, – сказала Стратоника, любовно притягивая к себе мужа за уши – ласка, так мило описанная Тибулом.

– Тише, волчица! Ты хуже всякого гладиатора, – проворчал Бурбо.

– Ну, полно! – И она тихонько шепнула ему на ухо: – Калений только что прокрался сюда, переодетый, с черного хода; надеюсь, он принес сестерции.

– Ого! Я сейчас пойду к нему, а ты пока поглядывай за кубками – не прозевай ни одного. Не давай себя в обман, жена. Положим, они герои, но вместе с тем продувные мошенники.

– Не бойся, олух! – был нежный супружеский ответ, и Бурбо, успокоенный этим уверением, прошел через лавку и скрылся в задних комнатах.

– Итак, милые патроны придут полюбоваться нашими мускулами? – спросил Нигер. – А кто уведомил тебя об этом визите, хозяйка?

– Лепид. Он приведет с собой Клавдия, известного своими пари в Помпее, и еще молодого грека Главка.

– Не хотите ли пари о пари? – предложил Тетред. – Держу двадцать сестерций, что Клавдий будет держать пари за меня! Что ты на это скажешь, Лидон?

– Скажу, что он выберет меня! – отвечал Лидон.

– Нет, меня! – проворчал Спор.

– Дураки! Неужели вы вообразили, что он предпочтет кого-нибудь из вас Нигеру? – проговорил атлет, скромно назвавший себя по имени.

– Хорошо, хорошо, – сказала Стратоника, откупоривая большую амфору для своих гостей, которые устроились вокруг одного из столиков, – вот все вы считаете себя великими людьми и силачами, – а скажите-ка лучше, кто из вас выйдет против нумидийского льва, в случае, если не найдется преступника, который стал бы оспаривать у вас эту честь?

– Раз мне удалось вырваться из твоих ручек, храбрая Стратоника, – сказал Лидон, – надеюсь, я смело могу выйти на льва.

– А скажи мне, пожалуйста, – спросил Тетред, – где та хорошенькая раба – слепая девушка с блестящими глазами? Что-то давно ее не видно.

– О, она слишком нежна для тебя, сын Нептуна[12],– отвечала хозяйка, – да и для нас даже слишком хороша, мне кажется. Мы посылаем ее в город подавать цветы и петь песни дамам: таким образом она зарабатывает нам больше денег, чем здесь, служа вам. Да и, кроме того, у нее есть еще другие занятия, но это остается в тайне.

– Другие занятия! – вмешался Нигер. – Но она еще слишком молода для других занятий.

– Молчи, животное! – крикнула Стратоника. – Ты думаешь, что уж нет других игр, кроме коринфских. Если б даже Нидия была вдвое старше, она и тогда была бы также не достойна Весты, бедняжка!

– Однако послушай, Стратоника, – сказал Лидон, – где это ты раздобыла такую нежную, кроткую рабу? Она больше годится в прислужницы какой-нибудь богатой римской матроне, чем тебе.

– Это правда, – отвечала Стратоника, – и когда-нибудь я надеюсь разбогатеть, продав ее. Ты спрашиваешь, как ко мне попала Нидия?

– Ну да.

– Вот видишь ли, моя раба Стафила… Помнишь Стафилу, Нигер?

– Как же! – такая рослая баба с большими руками и с лицом, смахивающим на комическую маску. Можно ли забыть ее, клянусь Плутоном, у которого она теперь, наверное, состоит в служанках!

– Тсс! Молчи!.. Так вот, Стафила умерла, – большая для меня потеря! И я отправилась на рынок покупать себе другую рабу. О боги! Рабы так вздорожали с тех пор, как я купила бедную Стафилу, а денег у меня было так мало, что я пришла в отчаяние и собралась уже уходить, как вдруг какой-то торговец дернул меня за платье: «Сударыня, – говорит он мне, – не хочешь ли купить рабу дешево? У меня есть девочка на продажу, – почти задаром. Правда, она мала, совсем еще ребенок, зато проворна, скромна, послушна и петь мастерица. Она хорошего происхождения, уверяю тебя». – «Откуда она родом?» – спросила я. «Из Вессалии». – А я знала, что вессалийки ловки и кротки, поэтому и согласилась посмотреть девочку. Нашла я ее почти такой же какова она теперь, немного разве меньше ростом и еще моложе на вид. Она показалась мне тихой, терпеливой и стояла передо мной, скрестив руки на груди и опустив глаза. Я спросила торговца о цене. Она оказалась умеренной, и я тотчас же купила девочку. Торговец привел ее ко мне на дом, а сам мигом исчез. Ну-с, друзья мои, представьте себе мое удивление, когда я убедилась, что она слепа! Ха! Ха! Ловкий мошенник этот торговец! Я побежала к судьям, но негодяй уже скрылся из Помпеи. И вот пришлось мне вернуться домой в очень дурном настроении духа, – могу вас уверить, это отозвалось на бедной девочке. Но ведь она не виновата, что слепа, – уж такой она уродилась. Мало-помалу, однако, мы примирились со своей покупкой. Правда, девушка не была так сильна, как Стафила, и мало приносила пользы в доме, но скоро она научилась пробираться по городу так же хорошо, как будто у нее глаза Аргуса, и однажды, когда она принесла нам горсть сестерций, которые она выручила, как она уверяла, за цветы, нарванные в нашем жалком садике, мы решили, что сами боги послали ее нам. С этих пор мы позволяем ей бродить, куда ей вздумается, наполняя ее корзину цветами. Из них она плетет гирлянды по вессалийской моде, и это нравится здешним щеголям. Помпейская знать полюбила ее, платит ей за цветы гораздо дороже, чем всякой другой цветочнице, а она все деньги приносит домой, чего бы не сделала другая раба. Вот я и работаю в доме сама, но из ее заработков скоро буду иметь возможность купить себе новую Стафилу. Вероятно, вессалийский торговец украл слепую девочку у благородных родителей[13]. Кроме искусства плести венки она поет и играет на цитре, что тоже приносит деньги, а за последнее время… Но это секрет.

– Секрет! – воскликнул Лидон. – Ты, кажется, обратилась в сфинкса?

– В сфинкса? Почему в сфинкса?

– Однако полно болтать, хозяюшка. Принеси-ка нам лучше поесть! Я голоден, – сказал Спор нетерпеливо.

– И я тоже, – отозвался угрюмый Нигер, пробуя свой нож на ладони.

Бравая амазонка отправилась на кухню и скоро вернулась с блюдом, нагруженным большими кусками полусырого мяса. В то время, как и теперь, кулачные герои считали эту пищу самой подходящей для возбуждения силы и свирепости. Они столпились вокруг стола, – мясо скоро исчезло, вино полилось рекой. Оставим пока этих важных деятелей классической жизни и последуем за Бурбо.

II. Два достойных мужа

В первые времена Рима профессия жреца была почетной, но не доходной. В жреческое сословие поступали благороднейшие из граждан, плебеи же не допускались вовсе. Впоследствии, задолго до описываемой эпохи, звание жреца стало доступно всем классам общества, по крайней мере та часть профессии, которая обнимала фламиков, служивших отдельным богам. Даже жрец Юпитера (Flamen dialis), предшествующий ликторами и имеющий вход в сенат, что составляло преимущество одних патрициев, был избираем народом. Менее национальным и менее почитаемым божеством служили жрецы из плебеев, и многие выбирали эту профессию не столько из набожности, сколько по бедности или из корыстных целей. Так и Калений, жрец Исиды, был самого низкого происхождения. Его родные, хотя и не отец с матерью, были отпущенники. У них он и воспитывался, а от отца получил небольшое наследство, которое скоро прожил, и звание жреца послужило ему последним прибежищем от нищеты. Помимо жалованья, получаемого служителями священной профессии, вероятно очень незначительного в те времена, жрецы популярного храма никогда не могли пожаловаться на отсутствие выгод. Нет профессий более прибыльных, нежели те, которые рассчитаны на эксплуатацию предрассудков толпы.

У Каления остался в живых один только родственник в Помпее – Бурбо. Какие-то темные, постыдные узы соединяли их сердца и интересы крепче даже кровных уз.

Часто служитель Исиды, переодетый, потихоньку убегал от своих строгих обязанностей мнимого благочестия и проскальзывал через черный ход к бывшему гладиатору – человеку низкому и по своему ремеслу, и по своим порокам. И перед этим достойным товарищем жрец рад был сбросить маску лицемерия. Впрочем, если б не скупость, главный его порок, он был бы не в силах вынести этой личины: его грубая натура с трудом мирилась с притворной святостью.

Закутанный в широкий плащ (такие плащи вошли в моду у римлян с тех пор, как они бросили тогу), скрывавший всю его фигуру и снабженный капюшоном, опущенным на лицо, Калений уселся в маленькой каморке позади винного погреба, откуда узкий коридор вел прямо к черному ходу, какие бывали почти во всех домах Помпеи.

Против него сидел дюжий Бурбо и аккуратно пересчитывал монеты, лежавшие перед ним в кучке и только что высыпанные на стол жрецом из своего кошелька, – кошельки уже и тогда были в таком же употреблении, как теперь, с той только разницей, что в тогдашние времена они бывали в большинстве случаев туго набиты.

– Как видишь, – сказал Калений, – мы платим тебе щедро и ты должен быть мне благодарен, что доставил тебе такое выгодное дельце.

– Да я и то благодарен, братец, – ласково отвечал Бурбо, сгребая монеты в кожаный кошель, который заткнул за пояс, потуже обыкновенного затянув пряжки вокруг своей объемистой талии. – Клянусь Исидой, Писидой или Нисидой – и прочими богами, какие там есть в Египте, – моя маленькая Нидия для меня просто сад гесперид, сущее золотое дно!

– Она хорошо поет и играет, как муза, – отвечал Калений, – а за такие таланты всегда щедро платит то лицо, поручения которого я исполняю.

– Он божество! – воскликнул Бурбо восторженно. – Всякий великодушный богач заслуживает поклонения. Однако выпей кубок вина, старый дружище, и порасскажи мне хоть немножко, в чем суть. Что она там делает? Она перепугана, ссылается на свою клятву и ничего не хочет открыть нам.

– И не откроет, клянусь своей правой рукой! Ведь и я тоже произнес страшную клятву соблюдать тайну.

– Клятву! Что такое клятвы для таких людей, как мы!

– Обыкновенные клятвы, пожалуй, но эта!.. – И жрец невольно вздрогнул. – Однако, – продолжал он, опорожняя огромный кубок неразбавленного вина, – однако признаюсь тебе, что мне клятва! Главное, я боюсь мести того, кто потребовал ее от меня. Клянусь богами, – это могущественный чародей, – он сумел бы выпытать мою тайну от самой луны, если бы мне вздумалось довериться ей. Не будем говорить об этом. Клянусь Поллуксом! Как ни упоительны его пиры, а мне там как-то не по себе. То ли дело провести часок с тобою, друг любезный, и с теми простыми, незатейливыми девушками, которых я встречаю в этой комнате, – хоть она и прокопчена дымом. Один такой час я предпочитаю целой ночи его роскошного разврата.

– Когда так, завтра же, если угодно богам, мы устроим здесь хорошенькую пирушку!

– Согласен от всей души! – отвечал жрец, потирая руки и поближе придвигаясь к столу.

В эту минуту они услыхали легкий стук, как будто кто-то нащупывал ручку двери. Жрец надвинул капюшон на лицо.

– Не бойся, это слепая, – проговорил хозяин.

Нидия отворила дверь и вошла в комнату.

– А, девочка! Ну что, как поживаешь? Немного бледна… Видно, поздно засиживаешься по ночам? Не беда, известное дело – молодость! – обратился к ней Бурбо ласковым тоном.

Девушка не отвечала, но в изнеможении опустилась на одну из лавок. Краска то являлась, то исчезала на ее щеках. Она нетерпеливо била об пол своими маленькими ножками, затем вдруг подняла голову и заговорила с решимостью:

– Хозяин, делай надо мной что хочешь: мори меня голодом, бей, угрожай мне смертью, а я больше не пойду в этот нечестивый притон!

– Как ты смеешь, дура непокорная! – крикнул Бурбо диким голосом, его широкие брови мрачно насупились над свирепыми, налитыми кровью, глазами. – Смотри у меня, берегись!

– Сказала – не пойду! – отвечала бедная девушка, скрестив руки на груди.

– Итак, скромница, кроткая весталка, ты не пойдешь? Хорошо же, тебя потащат силой!

– Я весь город подыму своими криками, – возразила она страстно, и яркий румянец залил ее лицо.

– И насчет этого мы примем меры – тебе заткнут глотку.

– В таком случае! – да сжалятся надо мной боги! Я прибегну к суду!

– Помни твою клятву! – произнес глухой голос. Калений в первый раз вмешался в разговор.

При этих словах несчастная девушка затряслась всем телом и с мольбою заломила руки. «Ах, я несчастная!» – воскликнула она и громко зарыдала.

Может быть, шум этого неутешного горя или что другое привлекло прелестную Стратонику, но в эту самую минуту ее страшная фигура появилась на пороге.

– Ну, что там такое? Что ты сделал моей рабе? – сердито спросила она Бурбо.

– Успокойся, жена, – отвечал тот полусердитым, полуробким тоном, – тебе ведь нужны новые пояса, красивые платья, не так ли? В таком случае смотри в оба за своей рабой, а то долго не дождешься обновок. Vae capiti tuo – месть на твою голову, несчастная.

– Да что такое случилось? – проговорила ведьма, вопросительно окидывая глазами то того, то другого.

Нидия порывистым движением вдруг отделилась от стены, к которой прислонилась. Она бросилась к ногам Стратоники, обнимала ее колени, устремив на нее свои незрячие, трогательные глаза.

– О, госпожа моя! – рыдала бедняжка. – Ты женщина, у тебя были сестры, сама ты была молода, как я, – вступись за меня, спаси меня! Я больше не пойду на эти ужасные пиры!

– Вздор! – воскликнула ведьма, грубо схватила ее за нежные руки, созданные не для грубой работы, а для плетения венков. – Вздор, все эти возвышенные чувства не к лицу рабам!

– Послушай-ка, – сказал Бурбо, вытаскивая кошелек и позвякивая монетами, – ведь хороша музыка, жена! Клянусь Поллуксом, если ты не сумеешь обуздать этого ребенка, так больше и не услышишь этой музыки!

– Девочка просто устала, – проговорила Стратоника, кивнув Калению, – она будет более послушна в другой раз, когда она вам понадобится.

– Вам… Вам! Кто же здесь? – крикнула Нидия и окинула глазами комнату с таким страшным, напряженным выражением, что Калений в тревоге вскочил со стула.

– С такими глазами она должна видеть! – пробормотал он.

– Кто это здесь? Скажите, во имя неба! Ах, если были бы слепы, как я, вы не были бы так жестоки, – промолвила она и снова залилась слезами.

– Убери ее отсюда, – воскликнул Бурбо с досадой, – терпеть не могу хныканья.

– Пойдем, – сказала Стратоника, толкая бедную девочку за плечи.

Нидия откинулась в сторону с решительным видом, полным достоинства.

– Послушай, – молвила она, – я служила тебе верой и правдой, – я, которая была воспитана… О, мать моя! Бедная мать! Снилось ли тебе когда-нибудь, что я дойду до этого? – Она отерла слезу и продолжала: – Прикажи мне все, что угодно, и я буду повиноваться, но я говорю тебе прямо, зная, как ты жестока, сурова, неумолима, говорю тебе, что я туда больше не вернусь, а если меня заставят идти туда силой, я буду молить пощады у самого претора, – вот мое последнее слово. Услышьте меня, о боги, – клянусь, это будет так!

Глаза ведьмы загорелись злобой. Одной рукой она схватила девочку за волосы, другой – высоко замахнулась над нею – этой грозной правой рукой, которая одним ударом могла раздавить нежную, хрупкую фигуру, дрожавшую в ее тисках. Но, вероятно, эта мысль поразила ее саму, – она отвела занесенную руку, изменила свое намерение и, дотащив Нидию до стены, сдернула с крючка веревку, увы! уже не раз служившую ей для той же цели, и через минуту пронзительные, раздирающие вопли слепой девушки огласили весь дом.

III. Главк делает приобретение, которое впоследствии обходится ему дорого

– Здорово, молодцы! – проговорил Лепид, нагнув голову, чтобы войти в низенькую дверь дома Бурбо. – Мы пришли взглянуть, кто из вас сделает больше чести вашей ланисте.

Гладиаторы почтительно встали из-за стола при появлении трех щеголей, известных как самые веселые и богатые среди помпейской молодежи, и голоса которых имели большое значение для репутации бойцов амфитеатра.

– Какие славные животные! – молвил Клавдий Главку. – Они достойны быть гладиаторами.

– Жаль, что они не воины, – возразил Главк.

Странно было видеть изящного, прихотливого Лепида, который боялся и сколько-нибудь резкого луча света, и малейшего дуновения ветерка, Лепида, в котором природа как будто спутала и извратила все естественные чувства, сделав из него какое-то сомнительное существо, изнеженное и искусственное, странно было видеть этого Лепида, теперь вдруг ожившего, полного энергии. Своей бледной, девичьей рукой он трепал гладиаторов по широким плечам, жеманно щупал их могучие, железные мускулы и, казалось, с восхищением любовался этой силой, которую всю жизнь старался уничтожить в самом себе.

Так и в наше время мы видим безбородых франтов лондонских салонов, толпящихся вокруг героев кулачного боя: точно так же они любуются, восхищаются, налаживают свои пари. Так и теперь мы видим, как сходятся две крайности цивилизованного общества – патроны удовольствий и их рабы – подлейшие из всех рабов, – свирепые, и в то же время продажные, – мужчины хуже проституток, торгующие своей силой, как женщины своей красотой, сущие животные, но еще более низкие по своим побуждениям, так как последние, по крайней мере, не дают себя калечить за деньги!

– Ну, Гинер, как ты будешь бороться и с кем?

– Меня вызвал Спор, – отвечал сумрачный великан, – и надеюсь, это будет бой на смерть.

– О, разумеется, – проворчал Спор, прищурив свои маленькие глазки.

– Он берет саблю, а я сеть и трезубец. Редкостное будет состязание. Надеюсь, тот, кто останется в живых, получит достаточно для поддержания достоинства короны.

– Не беспокойся, мы наполним твой кошелек, мой Гектор, – сказал Клавдий, – постой, ты дерешься с Нигером? Главк, не хочешь ли пари? Я держу на Нигера.

– Ну, что я говорил! – воскликнул Нигер торжествующим тоном. – Благородный Клавдий меня знает. Пиши пропало, Спор!

Клавдий вынул свои таблички.

– Пари на десять сестерций. Идет?

– Согласен, – отвечал Главк. – Но дай сперва рассмотреть, кто у нас тут? В первый раз вижу этого героя. – И он указал на Лидона, сложение которого было более нежное и тонкое, нежели у товарищей. Что-то изящное и даже благородное сквозило в чертах его лица. Очевидно, он еще не успел огрубеть в своей профессии.

– Это Лидон, юнец, до сих пор практиковавшийся только на деревянных мечах, – объяснил Нигер снисходительно. – Но в его жилах течет хорошая кровь, он уже вызвал Тетреда.

– Это он вызвал меня, а я только принял вызов, – возразил Лидон.

– А как будете вы драться? – спросил Лепид. – Смотри, малый, не рано ли тебе состязаться с Тетредом?

Лидон презрительно усмехнулся.

– А что, он свободный гражданин или раб? – осведомился Клавдий.

– Гражданин – все мы граждане, – отвечал Нигер.

– Вытяни руку, Лидон, – сказал Лепид с видом знатока.

Гладиатор, бросив многозначительный взгляд на товарищей, вытянул руку, которая хотя и не поражала громадностью размеров, как у других, зато отличалась такими твердыми мускулами и была так красива, симметрична в своих пропорциях, что все трое посетителей ахнули от восхищения.

– Отлично! Молодец! Какое же твое оружие? – спросил Клавдий, не выпуская из рук своих табличек.

– Сперва мы будем драться на шестах, а потом на мечах, если оба останемся в живых, – резко отвечал Тетред, нахмурившись от зависти.

– На шестах, – воскликнул Главк, – напрасно, Лидон, это греческий способ, я хорошо его знаю. Для этого тебе надо бы сперва потолстеть, ты слишком худ – избегай железной перчатки.

– Не могу, – отвечал Лидон.

– Почему же?

– Я уже согласился, потому что он сделал мне вызов.

– Но он не принуждает тебя принять выбранное им оружие?

– Моя честь принуждает меня! – промолвил Лидон гордо.

– Держу за Тетреда, два против одного, на шестах, – предложил Клавдий, – согласен, Лепид?

– Если бы ты даже предложил мне три против одного и тогда я бы не согласился, – отвечал Лепид. – Лиону несдобровать. Ты очень любезен.

– А ты, Главк, что на это скажешь? – обратился к нему Клавдий.

– Я согласен, три против одного.

– Десять сестерций[14] против тридцати?

– Идет.

Клавдий записал пари на своих табличках.

– Извини меня, благородный покровитель, – тихо проговорил Лидон, обращаясь к Главку, – как ты полагаешь, сколько достанется победителю?

– Сколько? Да, может быть, сестерций семь.

– Так много! Ты уверен?

– По крайней мере, семь. Но как тебе не стыдно! Грек, наверное, думал бы о славе, а не о деньгах. О, итальянцы! Всюду вы одни и те же.

Румянец выступил на смуглых щеках гладиатора.

– Не суди обо мне дурно, благородный Главк. Я думаю и о том, и о другом, но если бы не деньги, я никогда не был бы гладиатором.

– Низкий человек! Желаю тебе пасть на арене. Скряга никогда еще не был героем.

– Я не скряга, – возразил Лидон надменно и отошел в дальний угол.

– Однако я не вижу Бурбо, куда девался Бурбо? Мне надо с ним поговорить, – воскликнул Клавдий.

– Он там, – отвечал Нигер, указывая на дверь, ведущую в задние комнаты.

– А Стратоника, наша храбрая старушка, где она? – осведомился Лепид.

– Да она была здесь только что, перед вашим приходом, но услыхала что-то такое, что ей не понравилось, и исчезла. Клянусь Поллуксом! Бурбо, вероятно, беседовал с какой-нибудь девушкой в задней комнате. Я слышал женские крики, а старуха ревнива, как Юнона.

– Ого, чудесно! – засмеялся Лепид. – Пойдем, Клавдий, поделимся с Юпитером, – может быть, он подцепил новую Леду!

В эту минуту громкий крик, полный ужаса и страдания, заставил всех вздрогнуть.

– О! Сжалься надо мной! Я еще ребенок, я слепа, и без того я достаточно наказана судьбою!

– О Паллада! Знакомый голос – это моя бедная цветочница! – воскликнул Главк и немедленно бросился в ту сторону, откуда раздавались крики.

Он распахнул дверь и увидел Нидию, отбивавшуюся от разъяренной мегеры. Веревка, уже обагренная кровью, взвилась на воздух и вдруг опустилась…

– Фурия! – воскликнул Главк и левой рукой вырвал Нидию из ее когтей. – Как ты смеешь так обращаться с девушкой, с существом твоего же пола, с ребенком! Моя Нидия, мое бедное дитя!

– О, это ты! Это Главк! – воскликнула цветочница с выражением почти восторга. Слезы застыли на ее щеках. Она улыбалась, прижимаясь к его груди, целовала его одежду…

– А как смеешь ты, дерзкий незнакомец, становиться между свободной женщиной и ее собственной рабыней! Клянусь богами! Несмотря на то что ты наряжен в богатую тунику и что от тебя разит духами, сомневаюсь, чтобы ты был римским гражданином, – картонная кукла!

– Полегче, хозяйка, полегче! – вмешался Клавдий, входя в комнату вместе с Лепидом. – Это мой друг, все равно, что брат родной: его надо оградить от твоего язычка, моя голубка, – с него камни сыплются!

– Отдай мне мою рабыню, – вопила мегера, схватив грека за грудь своей могучей дланью.

– Не отдам, хотя бы к тебе пришли на помощь все твои сестры фурии! – отвечал Главк. – Не бойся, милая Нидия, афинянин никогда не покидал несчастных.

– Полноте! – воскликнул Бурбо, неохотно вставая. – Столько шуму из-за какой-то рабыни? Оставь в покое молодого господина, жена, уж так и быть, ему в угоду на этот раз простим дерзкую девчонку.

С этими словами он отвел или, вернее, оттащил прочь свою свирепую подругу.

– Мне показалось, когда мы вошли, тут был еще какой-то человек, – заметил Клавдий

– Он ушел.

Действительно, жрец Исиды смекнул, что ему давно пора убраться.

– О, это один приятель! Собутыльник… Малый смирный, не охотник до передряг, – отвечал Бурбо небрежно. – Однако ступай, дитя мое, ты разорвешь тунику этому господину, если будешь так на ней виснуть. Ступай, тебя простили.

– О, не оставляй меня, не оставляй! – вскричала Нидия, еще крепче прижимаясь к афинянину.

Тронутый ее беззащитным положением, ее обращением к его состраданию, точно так же как и ее невыразимой, трогательной грацией, грек сел на один из стульев и привлек Нидию к себе на колени. Он вытирал кровь с ее плеч своими длинными кудрями, поцелуями осушал слезы на ее щеках, шептал ей ласковые, нежные слова, какими обыкновенно утешают детское горе. Он был так хорош в роли кроткого утешителя, что даже тронул сердце свирепой Стратоники. Присутствие его как бы осветило этот гнусный, позорный притон. Молодой, красивый, блестящий, воплощение совершенного счастья на земле, он утешал несчастное существо, покинутое, отверженное всеми!

– Кто бы мог подумать, что на долю нашей Нидии выпадет такая честь? – проговорила мегера, вытирая вспотевший лоб.

Главк обратился к трактирщику:

– Любезный Бурбо, это твоя раба – она хорошо поет, она привыкла ухаживать за цветами. Такую точно рабу мне хотелось бы подарить одной даме. Продай мне ее!

При этих словах бедная девушка задрожала всем телом от восторга. Она вскочила, откинула от лица свои разметавшиеся кудри, пугливо озираясь кругом, как будто могла что-нибудь видеть.

– Продать нашу Нидию! Ну нет, ни за что! – угрюмо отозвалась Стратоника.

Нидия с тяжелым вздохом опустилась к ногам Главка и снова уцепилась за край его одежды.

– Пустяки! – вмешался Клавдий повелительно. – Вы должны это сделать из уважения ко мне. Помни, Бурбо, и ты, старуха, что оскорбить меня – значит погубить вашу торговлю. Ведь Бурбо клиент моего родственника Пансы! А разве я не оракул амфитеатра и его героев? Мне стоит сказать слово – и все пропало, вы не продадите ни одного кувшина вина. Главк, – раба твоя.

Бурбо почесывал затылок в смущении.

– Я ценю эту девушку на вес золота.

– Назначь свою цену, я богат, – сказал Главк.

Древние итальянцы были точно таковы, как и теперешние, – не было вещи, которую они не готовы были бы продать, а тем более бедную слепую.

– Я сама заплатила за нее шесть сестерций, а теперь она стоит двенадцать.

– Я дам тебе целых двадцать. Пойдем скорее к судье, а потом ко мне в дом, за деньгами.

– Я не продал бы милую девочку и за сто сестерций, да уж очень мне хочется угодить благородному Клавдию, – заметил Бурбо плаксиво. – А уж ты, Клавдий, пожалуйста, замолви за меня словечко у Пансы относительно должности указателя мест в амфитеатре, – она бы мне как раз годилась.

– Она за тобой, – отвечал Клавдий и шепотом прибавил: – Этот грек может составить твое счастье. Он так и сеет деньгами, словно через решето. Отметь сегодняшний день белым, Приам.

– An dabis? – проговорил Главк обычную фразу, употребляемую при купле и продаже.

– Dabitur, – отвечал Бурбо.

– Значит, я пойду с тобой… с тобой? О, какое счастье! – прошептала Нидия.

– Да, да, моя прелесть, и с этой поры единственной твоей обязанностью будет – петь греческие песни для красивейшей и благороднейшей женщины в Помпее.

Девушка вырвалась из его объятий. Лицо ее, столь радостное за минуту перед тем, вдруг изменилось. Она тяжко вздохнула и промолвила, снова схватив его за руку:

– А я думала, что буду жить в твоем доме!

– Да, пока. Пойдем, не будем терять времени.

IV. Соперник Главка спешит обогнать его

Иона была из тех блестящих натур, какие не часто приходится встречать в жизни. В ней соединялись два редких дара природы, доведенные до совершенства: талант и красота. Всякий, кто обладает высокими умственными качествами, не может не сознавать их, положим, соединение скромности и достоинств вещь прекрасная, однако, когда достоинства эти велики, покрывало скромности, которым так восхищаются, никогда не в состоянии утаить этих достоинств от их обладателя. Именно это гордое сознание известных качеств, которые гений не может разоблачать перед будничным миром, и придает гению тот застенчивый, сдержанный, смущенный вид, удивляющий вас, когда вы с ним встречаетесь.

Иона тоже сознавала свои недюжинные дарования. Но при очаровательной гибкости характера, свойственной только женщинам, она имела способность, очень редко встречающуюся у даровитых людей иного пола, – способность приноравливать свой изящный ум ко всем, кого ей случалось встречать. Сверкающая струя фонтана посылала свои брызги одинаково и на песок, и на пещеру, и на цветы. Она освежала, восхищала каждого, всем дарила свою улыбку

Гордость, результат превосходства, выработала в ней независимость. Она смело шла по своему светлому, одинокому пути. При ней не было никакой пожилой матроны, чтобы руководить ею, – она шла совершенно одна, освещая себе дорогу факелом своей собственной незапятнанной чистоты. Она не повиновалась тираническим, условным обычаям. Она сообразовывала обычай со своей волей, но так деликатно, с такой женственной грацией, что, казалось, она не нарушает обычая, а господствует над ним. Ее грация и изящество были неистощимы, она придавала особую прелесть самым обыкновенным вещам, – каждое ее слово, каждый взгляд имели волшебное очарование. Полюбив ее, человек вступал в новый мир, далекий от пошлого, банального земного мира. В ее присутствии чувствовалось, как будто слушаешь чарующую музыку, погружаешься в то неземное ощущение, которое способна внушать музыка, – сладкое упоение, возбуждающее, охватывающее чувства, но вместе с тем проникающее в душу.

Итак, Иона была создана, чтобы привлекать и очаровывать людей смелых, недюжинных. Любить ее – значило соединить две страсти – любовь и честолюбие. Не мудрено, что она окончательно покорила и околдовала мрачную, пылкую душу египтянина – человека, в котором клокотали дикие страсти. Красота тела и красота души одинаково пленяли его.

Сам он уединялся от света, и ему нравилась смелость ее характера, ее умение держаться свободно особняком среди пошлого мира. Он не замечал или не хотел заметить, что эта самая обособленность ставит ее дальше от него самого, нежели даже от окружающего мира. Их натуры представляли два противоположных полюса, отличались друг от друга, как день и ночь. Он держался особняком в силу своих темных, таинственных пороков, а она в силу своей пылкой фантазии и чистоты своей добродетели.

Если неудивительно, что Иона так очаровала египтянина, то еще менее удивительно, что она заполнила сразу и безвозвратно горячее, жизнерадостное сердце афинянина. Веселость и живость темперамента, как будто сотканного из лучей света, увлекла Главка на путь удовольствий. Предаваясь кутежам и развлечениям своего времени, он повиновался не порочным наклонностям, а исключительно потребностям юности и здоровья. Чистота его натуры спасала его от пропастей, встречавшихся ему на пути. Воображение ослепляло его, но сердце оставалось неиспорченным. Гораздо более проницательный, нежели воображали его приятели, он понимал, что они хотят попользоваться его богатством и его молодостью. Но он сам презирал богатство, считая его только средством к наслаждению, а молодость была звеном, соединявшим его с этими приятелями. Правда, он сознавал, что есть цели высшие, мысли более благородные, каких не может дать рассеянная жизнь, но в глазах его весь мир представлялся теперь обширной тюрьмой, а римский император – тюремщиком. Те самые добродетели, которые в дни свободы Афин внушили бы ему честолюбие, теперь в состоянии рабства всего мира оставляли его праздным и ленивым. Среди этой извращенной, неестественной цивилизации всякое благородное соревнование было запрещено. Единственные доблести, бывшие в ходу при деспотическом, пышном дворе, – лесть и пронырство. Главной целью всех стремлений была корысть. Люди добивались преторства и провинций только для того, чтобы свободнее грабить. В маленьких государствах слава наиболее деятельна и чиста. Чем теснее границы, тем сильнее патриотизм. В маленьких государствах общественное мнение сосредоточено и сильно, все ваши поступки на виду, ваша узкая сфера населена личностями и образами, знакомыми вам с детства, одобрение ваших сограждан приятно, как ласка друзей. Но в обширных государствах главный центр – это двор. Провинции, чуждые вам по обычаям, а может быть даже и по языку, не имеют права на ваш патриотизм. Предки их – не ваши предки. При дворе вы добиваетесь милостей, а не славы. Вдали от двора общественное мнение исчезает, и личный интерес не имеет противовеса.

Италия, Италия! В то самое время, как я пишу, твои небеса сияют надо мной, твое море плещется у ног моих, – не слушай слепой политики, которая стремится соединить твои города, оплакивающие республику, в одну империю. Фальшивая, вредная иллюзия! Единственная твоя надежда на возрождение – именно в разделении. Флоренция, Милан, Венеция, Генуя могут еще обрести свободу, если каждый из этих городов будет свободен. Но не мечтай о свободе целого, пока ты порабощаешь части. Сердце должно быть центром системы, кровь всюду должна переливаться свободно. А в обширных общинах мы видим лишь раздутого, но слабосильного гиганта, с тупым мозгом, с мертвыми членами. Болезнями и немощью он платит за то, что превысил естественные пропорции, необходимые для силы и здоровья.

Итак, предоставленные самим себе, лучшие, самые блестящие качества Главка не находили исхода, – разве только в пылком воображении, придававшем изящество наслаждениям и поэзию мыслям.

Безделье все-таки было не так презренно, как соревнование с паразитами и рабами, и если честолюбие не находило благородных целей, зато можно было довести роскошь до утонченности. Но все, что было лучшего и светлого в душе его, сразу проснулось, когда он познакомился с Ионой. Вот царство, завоевание которого достойно полубогов. Вот слава, которую не в состоянии омрачить и затуманить черный дым гнилого общества. Во все времена, при всех условиях, любовь всегда находит место, чтобы воздвигнуть свой золотой алтарь. Да и какая победа, даже в эпохи, самые благородные для славы, может быть упоительнее и почетнее победы над благородным сердцем?

Может быть, именно это чувство вдохновляло его, но в присутствии Ионы ум его как будто просветлялся, душа пробуждалась и сквозила в его речи. Если с его стороны было естественно полюбить ее, то так же естественно было и ей отвечать ему взаимностью. Молодой, блестящий, влюбленный и вдобавок афинянин, – он казался ей воплощением поэзии ее отечества. Оба были непохожи на будничные существа этого мира, где царит горе и раздоры, – они казались высшими созданиями, которые можно видеть только на празднике природы – такой прелестью, такой свежестью дышали их юность, красота и любовь. Они были не на своем месте в этом грубом, пошлом мире. По справедливости они принадлежали к веку Сатурна, к области мечты, где царили полубоги и нимфы. Вся поэзия жизни как будто сосредоточилась в них, а в их сердцах догорали последние солнечные лучи Делоса и Греции.

Но при всей своей независимости в выборе образа жизни Иона обладала гордостью чрезвычайно щепетильной, и встревожить ее было легко. Египтянин, видимо, глубоко изучил ее натуру и на этом построил сочиненную им клевету. Грубость и неделикатность со стороны Главка уязвили ее в самое сердце. Она сочла это укором ее характеру и всей ее жизни, а главное, наказанием за ее любовь. Впервые она тут почувствовала, как быстро она поддалась этой любви, и покраснела, стыдясь такой слабости. Она вообразила, что Главк презирает ее именно за эту слабость, и вынесла самую горькую пытку для благородной натуры – унижение! Однако и любовь ее была уязвлена не менее, нежели гордость. Правда, в первую минуту она шептала упреки Главку. Отрекалась от него, почти ненавидела. Но вслед за этим она залилась горькими слезами, сердце ее смягчилось, и она проговорила с тоскою: «Он презирает меня, он меня не любит!..»

После ухода египтянина она заперлась в самой уединенной комнате, отпустила своих служанок, велела не принимать толпу гостей, осаждавших двери ее дома. Главк был исключен вместе с остальными. Он удивился, не понимал, что это значит! Он не мог заподозрить Иону, свою царицу, свою богиню, в одном из тех женских капризов, на которые постоянно жалуются поэты Италии, воспевающие любовь. Он считал ее выше всех этих уловок, имеющих целью мучить влюбленное сердце. Он был смущен, но надежды его нисколько не омрачились. Он уже знал, что любит и любим взаимно, – какой еще нужен был амулет против опасений?

Глубокой ночью, когда на улицах все затихло при свете луны, высоко стоявшей на небе, Главк прокрался к храму своего сердца, к дому возлюбленной и выразил ей свое обожание, согласно прекрасному обычаю своей страны. Он украсил ее порог роскошными гирляндами, в которых каждый цветок выражал собою целую поэму нежной страсти, и услаждал долгие часы летней ночи звуками лидийской лютни и стихами, вылившимися под вдохновением минуты.

Но окно наверху не распахнулось, ничья улыбка не приветствовала его среди сияния дивной ночи. Кругом было все тихо и темно.

Он не знал, как приняты его стихи и услышано ли его пение.

Между тем Иона не спала и прислушивалась. Мягкие, нежные звуки проникли в ее комнату, успокаивали, очаровывали ее. Пока она слушала, она не верила ничему, что наговорили ей против возлюбленного, но когда музыка, наконец, смолкла и шаги Главка замерли вдали, очарование исчезло. И в глубине своей огорченной души она сочла это тонкое внимание за новое оскорбление.

Я сказал, что Иона никого не принимала. Однако было сделано исключение для одного лица, которому нельзя было отказать, так как оно пользовалось некоторым авторитетом, вроде родительского, над ее поступками и над ее домом. Арбак потребовал, чтобы для него было сделано исключение не в пример другим. Он вошел свободно и непринужденно, как человек, который чувствует свое привилегированное положение в доме. Он даже прошел в отдаленную комнату, где сидела Иона, совершенно спокойно и не извиняясь, что нарушил ее одиночество, словно имел на это право. При всей независимости характера Ионы, он сумел приобрести тайное и сильное влияние над ее душой. Она не могла стряхнуть с себя этой власти, хотя иногда и желала этого. Но, в сущности, она никогда и не боролась против него энергично. Его змеиный взор как будто притягивал ее. Он властвовал, повелевал ею волшебной силой ума, издавна привыкшего внушать страх и покорность. Не подозревая его истинного характера и скрытой любви, она чувствовала уважение к его уму и святости. Она смотрела на него, как на древних мудрецов, постигших тайны науки воздержанием от страстей. Она почти не считала его за существо земное, подобное другим, а видела в нем оракула таинственного и вместе с тем священного. Она не любила, но боялась его. Присутствие его не было ей приятно. Его появление всегда омрачало настроение ее духа, даже самое радостное. Со своей холодной, величавой фигурой он походил на какую-то возвышенность, набрасывающую тень на самое солнце. Но ей и в голову не приходило не принимать его. Она пассивно отдавалась влиянию, вызывающему в душе ее если не отвращение, то нечто подобное страху.

Арбак решил употребить все свое искусство, чтобы овладеть этим сокровищем, которого так горячо жаждал. Победа над ее братом наполняла его радостной гордостью. С той минуты, когда Апекидес отдался сладострастному волшебству на описанном нами пиру, египтянин почувствовал, что его власть над молодым жрецом прочно обеспечена. Он знал, что нет ничего легче, чем овладеть пылким юношей, в котором впервые пробудилась чувственность.

Правда, когда Апекидес очнулся на рассвете от глубокого сна, овладевшего им после упоительного празднества, он не помнил себя от ужаса и стыда. В ушах его звучали произнесенные им клятвенные обеты целомудрия и безбрачия, а жажда святости – неужели она была утолена из такого нечистого источника? Но Арбак знал, какими средствами укрепить свою победу. Дав ему отведать прелести наслаждений, он сразу перенес молодого жреца к ухищрениям своей науки. Он открыл его изумленным глазам глубокие тайны мрачной философии Нила, показал ему искусство читать будущее по звездам, посвятил в ту странную химию, которая в те времена, когда самый разум был лишь созданием воображения, могла сойти за дивную волшебную науку. В глазах Апекидеса египтянин являлся каким-то высшим существом, одаренным сверхъестественными способностями. Молодой жрец, уже с детства горячо жаждавший познаний в области высшей, не от мира сего, был ослеплен, поражен новыми откровениями до того, что его рассудок помутился. Он всей душой предался культу, потакавшему двум главным страстям человека – наслаждению и знанию.

Ему было противно думать, чтобы такой мудрец мог заблуждаться, что существо, столь возвышенное, унизилось до обмана. Запутавшись в паутине метафизической морали, он находил оправдание в софистических рассуждениях египтянина, возводившего порок в добродетель. Самолюбие его было польщено тем, что Арбак удостоил поставить его на одну доску с собою, сделать его участником и в своих мистических занятиях, и в своих волшебных наслаждениях. Чистое, суровое учение той веры, в которую старался обратить его Олинтий, испарилось из его памяти под наплывом новых страстей. А египтянин, посвященный в догматы этой истинной веры, узнав, какое впечатление она произвела на его ученика, искусно старался уничтожить, изгладить это впечатление, обсуждая ее полусаркастическим, полусерьезным тоном.

– Эта вера, – говорил он, – не более как заимствование одной из аллегорий, придуманных нашими жрецами в древности. Заметь, – продолжал он, указывая на свиток с иероглифическими письменами, – заметь, в этих старинных фигурах заключается зачаток учения о христианской Троице. Здесь тоже три божества: Бог, Дух и Сын. Заметь, что эпитет Сына – также Спаситель, а символ его человечества – крест. Обрати внимание на мистическую историю Осириса, на то, как он умер, как лежал в гробе и как восстал из мертвых! В этих историях мы имели в виду изобразить лишь аллегорию обновления природы и вечности небес. Но аллегория была оставлена в стороне, а самые типы доставили народам материал для различных верований. Точно так же и галилейская секта бессознательно повторяет предрассудки с берегов Нила!..

Этот последний аргумент окончательно убедил жреца. Как и все люди, он чувствовал потребность во что-нибудь веровать и наконец всецело, добровольно отдался той вере, которую проповедовал Арбак, – вере, благоприятствовавшей страстям и наслаждениям и льстившей самолюбию.

Одержав эту легкую победу, египтянин мог теперь отдаться другой цели, гораздо более дорогой и милой его сердцу. Ему удалось завлечь юношу, и он считал это счастливым предзнаменованием, сулившим победу и над его сестрой.

Он виделся с Ионой на другой день после описанного нами пира. Это был тот самый день, когда ему удалось восстановить ее против своего соперника. В следующие за тем дни он тоже посещал ее и каждый раз действовал с необыкновенным искусством – отчасти, чтобы укрепить в ней дурное настроение против Главка, отчасти, чтобы подготовить ее к новым впечатлениям, как он желал внушить ей. Гордая Иона старалась скрыть свое огорчение. А в этом отношении женщина способна так лицемерить, что может обмануть самых проницательных, самых хитрых людей. Однако Арбак был слишком осторожен, чтобы касаться щекотливого предмета, напротив, он считал политичным придавать ему как можно меньше значения. Он знал, что чересчур много говорить о проступке соперника – значит только возвышать его в глазах возлюбленной. Поэтому самое благоразумное – не выражать вслух своей ненависти и не осуждать его, а стараться унизить его, относясь к нему равнодушно, как будто и не подозревая, чтобы он мог быть любимым. Такова была и будет во все времена политика человека, изучившего женскую натуру, – этой же политики придерживался и египтянин.

Итак, он больше не обвинял Главка в дерзкой самонадеянности, и хотя упоминал его имя, но не так часто, как имя Лепида или Клавдия. Он делал вид, будто ставит их на одну доску, как людей ничтожных, низшего сорта, похожих на мотыльков, с той только разницей, что им недостает невинности и грации. Между прочим, он слегка упоминал о каком-нибудь выдуманном им кутеже приятелей, а иногда, к слову, выставлял их как людей, противоположных тем возвышенным, благородным натурам, к которым принадлежала Иона. Сбитый с толку гордостью Ионы, а быть может и своей собственной, он и не подозревал, что она уже полюбила Главка. Он только боялся, что она чувствует к нему легкое, мимолетное увлечение, которое часто ведет к любви. Втайне он скрежетал зубами от гнева и ревности, вспоминая о молодости, привлекательности и блестящих качествах своего опасного соперника.

Однажды, – это было на четвертый день после событий, закончивших первую часть этой книги, – Арбак и Иона сидели вместе.

– Зачем ты носишь покрывало дома, – сказал египтянин, – это не любезно для тех, кому ты даришь свою дружбу.

Действительно, Иона опустила вуаль на лицо, чтобы скрыть свои глаза, покрасневшие от слез.

– Но для Арбака, – отвечала она, – только душа имеет значение, не все ли ему равно, что лицо закрыто?

– Это правда, я смотрю только на душу, – отвечал египтянин, – поэтому покажи мне свое лицо, – на нем я вижу отражение твоей души!

– Ты научился говорить любезности в Помпее, – проговорила Иона с притворной веселостью.

– Неужели ты думаешь, прекрасная Иона, что только в Помпее я научился ценить тебя?

Голос египтянина задрожал.

– Есть любовь, прелестная гречанка, – продолжал он, помолчав немного, – не та любовь, что свойственна только людям молодым и легкомысленным, а иная любовь, высшая, она не глазами видит и не ушами слышит: это родство душ. О такой любви мечтал соотечественник твоих предков Платон. Его последователи старались подражать ему. Но эта любовь недоступна толпе, она есть удел одних только благородных, возвышенных натур. Она не имеет ничего общего с узами и симпатиями грубой привязанности. Морщины не смущают ее, некрасивые черты лица не препятствуют ей. Она требует молодости – это правда, но только из-за свежести ее впечатлений, она требует красоты – но красоты души, помыслов. Такова эта любовь, о Иона, – достойное тебя приношение со стороны холодного, сурового человека. Ведь ты считаешь меня холодным и суровым? Такова любовь, которую я осмеливаюсь предложить тебе, ты можешь принять ее, не краснея.

– Имя ей – дружба! – отвечала Иона. Ответ ее был прост, а между тем звучал упреком, как будто она сознавала намерение говорившего.

– Дружба! – воскликнул Арбак с горячностью. – Нет, это слово слишком часто профанируется, чтобы можно было применить его к такому святому чувству. Дружба – это узы, соединяющие глупцов и кутил. Дружба! Это связь между легкомысленными сердцами какого-нибудь Главка и какого-нибудь Клавдия! Дружба – нет, это земная привязанность, это общность пошлых привычек и низменных вкусов. Чувство, о котором я говорю, заимствовано у звезд[15], оно похоже на несказанное, мистическое волнение, овладевающее нами, когда мы созерцаем звезды. Оно жжет, но очищает – это лампа в алебастровой вазе, – пламя распространяет дивный аромат, но светит только сквозь чистейшие, тончайшие сосуды. Нет, не любовь и не дружбу чувствует Арбак к Ионе. Не давай названия этому чувству, – на земле нет для него имени, так как оно не от мира сего, – к чему же унижать его земными эпитетами, земными сравнениями?

Никогда еще Арбак не осмеливался заходить так далеко. Однако он осторожно ощупывал почву под ногами. В наше время аффектированного платонизма эти речи, может быть, звучали бы естественно в ушах красавицы, но в то время они казались странными, непонятными и не могли вызвать никакого определенного объяснения. Он знал, что после таких речей он всегда может незаметно или пойти дальше, или отступить, смотря по тому, улыбнется ли ему надежда, или он встретит отпор. Иона задрожала, сама не зная почему. Вуаль скрывала ее черты и выражение лица, которое сразу охладило бы египтянина и привело бы его в ярость, если б только он мог его видеть. В сущности никогда еще он не был так неприятен ей. Даже гармонические переливы его голоса резали ее ухо. Душа ее была все еще переполнена образом Главка, и нежные слова из уст другого только возмущали и пугали ее. Однако она не подозревала, что более пылкая страсть таится под этим платонизмом, о котором говорил Арбак. Она вообразила, что он, в самом деле, подразумевает привязанность и симпатию душ. Но ведь именно эта привязанность, эта симпатия входили в состав ее чувства к Главку. Неужели же кто-нибудь другой приблизится к святилищу ее сердца?

Желая поскорее переменить разговор, она отвечала холодным, равнодушным тоном:

– Если Арбак удостаивает кого-либо своим уважением, то весьма понятно, что его великая мудрость придает этому чувству особую окраску. Понятно также, что дружба его чище и возвышеннее, нежели у других смертных, заблуждений и недостатков которых он не разделяет. Но скажи мне, Арбак, давно ли видал ты моего брата? Вот уже несколько дней, как он не посещал меня. В последний раз, когда мы виделись, его вид и настроение смутили и встревожили меня. Боюсь, что он поторопился, выбрав такую суровую профессию, и что он раскаивается в своем непоправимом шаге.

– Успокойся, Иона, – отвечал египтянин. – Это правда, еще недавно он был смущен и грустен, его мучили сомнения и колебания, свойственные пылкому темпераменту. Но он пришел ко мне, Иона, он доверил мне свои тревоги и огорчения. Он обратился к человеку, который жалеет и любит его. Я успокоил его душу, я устранил его сомнения, я ввел его в самое святилище мудрости, и перед величием богини мятежный дух его смирился. Не бойся, он больше не будет раскаиваться: кто доверится Арбаку, тот недолго будет раскаиваться.

– Ты радуешь меня, – сказала Иона. – Милый брат! – если он доволен, то и я счастлива!

Разговор перешел на более легкие темы. Египтянин старался нравиться и даже снизошел до того, что занимал Иону беседой. Разнообразие и обширность его познаний давали ему возможность делать интересным всякий предмет, чего бы он ни коснулся, и Иона, забыв неприятное впечатление, произведенное на нее предыдущими речами, увлеклась, несмотря на свою грусть, волшебной прелестью его ума. Обращение ее стало непринужденным, речь потекла свободно, и Арбак, только и ждавший удобного случая, поспешил воспользоваться им.

– Ты еще ни разу не видела внутреннего устройства моего дома, – начал он, – может быть, это развлечет тебя. В нем есть комнаты, которые дадут тебе понятие об египетских жилищах. Разумеется, жалкие, миниатюрные размеры римской архитектуры не могут сравниться с массивностью, величавой громадой и исполинским великолепием фивских и мемфисских дворцов. Но все-таки ты увидишь кое-что, напоминающее ту древнюю цивилизацию, которая просветила мир. Подари же старому другу твоей юности один из этих ясных летних вечеров и дай мне похвастаться, что мое мрачное жилище удостоено посещением очаровательной Ионы.

Иона согласилась с готовностью, не подозревая, какой разврат гнездится в этом доме, не подозревая ожидавшей ее опасности. Посещение было назначено на завтрашний вечер, и египтянин удалился с веселым лицом Сердце его учащенно билось необузданной, нечистой радостью. Едва успел он уйти, как доложили о новом посетителе. Но вернемся к Главку.

V. Бедная черепаха. – Новая перемена в участи Нидии

Утреннее солнце ярко освещало маленький, благоухающий садик, заключенный в перистиле дома афинянина. Главк полулежал, грустный и задумчивый, на мягкой траве виридариума, легкий навес защищал его голову от палящих лучей летнего солнца.

При раскопках Помпеи в саду этого очаровательного жилища была найдена броня черепахи. Это странное создание, которому природа как будто отказала во всех радостях жизни, осудив его на пассивное, полусонное существование, обитало в этом доме задолго до того, как Главк приобрел его. Дом строили и перестраивали, владельцы его менялись несколько раз, целые поколения появлялись и исчезали, а черепаха все продолжала влачить свое безрадостное, смиренное существование. Во время землетрясения, за шестнадцать лет до описываемой нами эпохи, дом, занимаемый теперь Главком, страшно пострадал. Тогдашние владельцы покинули его на много лет. Вернувшись, наконец, они расчистили развалины, обрушившиеся на виридариум, и нашли черепаху невредимой, равнодушной к окружающему разрушению. Она вела как будто заколдованную жизнь, ленивую и застывшую, а между тем она вовсе не была так неподвижна, как казалось. Она неустанно совершала свой правильный, однообразный путь: дюйм за дюймом она двигалась по маленькой орбите своих владений. Целые месяцы требовались ей для прохождения всего пути. Неутомимой путешественницей была эта черепаха! Терпеливо, с усилием, совершала она свои добровольные странствия, не обращая внимания ни на что окружающее, – как философ, сосредоточенный в самом себе. Было что-то величественное в ее замкнутом эгоизме! Единственной ее неизменной отрадой было солнце, которое грело ее, вода, которая ежедневно лилась на нее, воздух, который она незаметно вдыхала. Нечувствительные перемены времен года в этом чудном климате не оказывали на нее действия. Она уходила в свою броню, как святой в свое благочестие, как мудрец в науку, как влюбленный в свою надежду.

Она была нечувствительна ни к каким потрясениям и переменам времени – она казалась эмблемой самого времени: такая медленная, постоянная, равнодушная к страстям, бушующим вокруг, и к треволнениям человечества. Бедная черепаха! Ничто, кроме разве извержения вулканов или переворотов мира, не могло замедлить ее ленивого хода! Неумолимая смерть, не щадящая ни величия, ни красоты, проносится мимо, как бы не замечая этого существа, для которого жизнь и смерть почти безразличны.

Живой, подвижный грек чувствовал к этому животному какое-то влечение в силу контраста. Он мог проводить целые часы, наблюдая, как она ползает, и размышлять над ее устройством. В счастье он презирал ее, а в горе – завидовал ей.

Так и теперь, лежа на траве, он наблюдал, как медленно ползла ее темная масса, хотя на вид казалась неподвижной, и тихо говорил про себя:

– Орел выронил из когтей своих камень, рассчитывая пробить твою броню, но, вместо того, камень размозжил голову поэту. Вот аллегория судьбы! Печальное создание! И у тебя были родители. Давно, может быть, век тому назад, была у тебя подруга. Любили ли тебя родители, и любила ли ты их? Обращалась ли твоя кровь быстрее, когда ты ползла рядом со своей подругой? Была ли ты способна к привязанности? Могло ли огорчить тебя ее отсутствие? Дорого бы я дал, чтобы узнать, что таится в твоей груди, окованной броней, заглянуть в твои желания, определить, какое расстояние отделяет у тебя горе от радости! Однако мне кажется, ты все-таки могла бы чувствовать присутствие Ионы – ее приближение было бы и для тебя отрадно, как яркое солнце, как дуновение ветерка. Теперь я завидую тебе – ведь ты не знаешь, что она отсутствует, – о, как я желал бы походить на тебя в промежутках между нашими свиданиями! Какие-то сомнения, тяжелые предчувствия закрались в мою душу. Отчего она не принимает меня? Сколько дней прошло с тех пор, как я в последний раз слышал ее голос. Впервые жизнь кажется мне пустой и скучной. Я чувствую себя, как человек, оставшийся один на банкете, когда свечи потухли и цветы завяли. О Иона, если бы ты только знала, как я боготворю тебя!

Влюбленные мечтания Главка были прерваны приходом Нидии. Легкими, осторожными шагами она прошла через мраморный таблиниум, вошла в портик и остановилась перед цветами, окаймляющими сад. В руках у нее был кувшин с водой, и она поливала истомленные растения, которые как будто ожили от ее приближения. Она нагибалась над ними, вдыхая их аромат, она прикасалась к ним робкой, ласковой рукой. Она ощупывала их стебельки, – нет ли на них засохшего листика или зловредного насекомого. Глядя на ее молодую фигуру, грациозно переходившую от цветка к цветку, трудно было бы представить себе более подходящую прислужницу для богини садов.

– Нидия, дитя мое! – позвал Главк.

При звуке этого голоса она вдруг вся замерла, прислушиваясь, краснея и затаив дыхание. С полуоткрытыми устами, подняв кверху лицо, она старалась уловить направление звука. Затем она поставила лейку и поспешила к нему. Удивительно было видеть, как ловко она пробиралась между цветов и нашла кратчайший путь к тому месту, где был ее новый господин.

– Нидия, – сказал Главк, нежно откидывая назад ее прекрасные, длинные волосы, – вот уже три дня, как ты живешь под покровительством моих домашних богов. Счастлива ты?

– О! Как счастлива! – вздохнула раба.

– А теперь, – продолжал Главк, – когда ты немного оправилась от ненавистных воспоминаний о прежней жизни, теперь, когда тебя одели (он дотронулся до ее вышитой туники) в платье, более приличное твоей грациозной фигуре, – теперь, дитя, когда ты привыкла к счастью – (молю богов, чтобы оно было вечно) я буду просить у тебя одной услуги.

– О, говори, что я могу сделать для тебя? – отвечала Нидия.

– Слушай, – молвил Главк, – как ты ни молода, ты будешь моей поверенной. Слыхала ли ты когда-нибудь имя Ионы?

Слепая с трудом перевела дыхание и, побледнев, как одна из статуй, украшавших перисталь, вымолвила с усилием, после короткого молчания:

– Да, я слышала, что она из Неаполиса и прекрасна собой.

– Прекрасна!.. Красота ее ослепительна, как божий день! Из Неаполиса, да, но она родом гречанка. Только Греция может дать такое совершенство форм. Нидия, я люблю ее!

– Так я и думала, – отвечала Нидия спокойно.

– Я люблю ее, и ты передашь ей это. Я хочу послать тебя к ней. Счастливица! Ты войдешь в ее комнату, будешь упиваться музыкой ее голоса, дышать воздухом, окружающим ее.

– Как! Ты хочешь удалить меня?

– Ты будешь у Ионы, – отвечал Главк таким тоном, как будто хотел сказать: «Чего же тебе еще остается желать?»

Нидия залилась слезами.

Главк, приподнявшись, привлек ее к себе с братской лаской.

– Дитя мое, милая моя Нидия, ты плачешь потому, что не знаешь, какое счастье ожидает тебя. Она кротка, добра, мягка, как весенний ветерок. Она будет сестрой тебе, она оценит твои чарующие таланты. Более чем кто-либо она способна полюбить твою скромную грацию, потому что она сама такова же… Ты все еще плачешь, милая моя дурочка? Я не стану принуждать тебя, дорогая. Но разве ты не хочешь доставить мне удовольствие?

– Хорошо, если я могу услужить тебе – приказывай. Видишь, я перестала плакать, я спокойна…

– Я узнаю мою Нидию, – продолжал Главк, целуя ее руку. – Иди же к ней: если ты не найдешь в ней той доброты, о которой я говорил, если окажется, что я обманул тебя, – можешь вернуться, когда захочешь. Я не дарю тебя, а только отдаю на время. Дом мой всегда будет твоим убежищем, дорогая! Ах, отчего он не может укрыть всех несчастных, бесприютных! Но если верно предчувствие моего сердца, то ты скоро вернешься ко мне, дитя мое. Мой дом будет домом Ионы, и ты будешь жить с нами обоими.

Слепая девушка вздрогнула всем телом, но она уже не плакала: она покорилась судьбе.

– Ступай же, Нидия, в дом Ионы. Тебе покажут дорогу. Снеси ей лучшие цветы, какие только можешь сорвать. Я дам тебе для них вазу: извинись за меня, что она так недостойна Ионы. Возьми с собой лютню, которую я вчера подарил тебе и на которой ты так очаровательно играешь. Передай ей также это письмо. После многих стараний я изложил в нем хоть малую долю моих мыслей. Прислушивайся хорошенько к малейшей интонации ее голоса и скажи мне, когда мы снова увидимся, звучал ли он благоприятно для меня, или же я должен отказаться от всякой надежды. Вот уже несколько дней, Нидия, как Иона не принимает меня. Тут кроется что-то таинственное. Меня терзают страх и сомнения. Выведай, пожалуйста, – ведь ты ловка и твоя привязанность удвоит твою смышленость, – выведай причину такой немилости. Говори обо мне как можно чаще, пусть имя мое будет постоянно на твоих устах. Намекни ей, хотя и не высказывай открыто, как сильно я люблю ее. Наблюдай, вздыхает ли она, слушая тебя, заметь ее ответы. Будет ли она осуждать меня, а если будет, то в каких выражениях? Будь мне другом, замолви за меня слово. О! Так ты отплатишь мне сторицей за то немногое, что я сделал для тебя! Понимаешь меня, Нидия? Но ты еще ребенок, быть может, я сказал более, чем ты можешь понять?

– Нет.

– И ты окажешь мне эту услугу?

– Да.

– Приходи ко мне, когда нарвешь цветов, и я дам тебе вазу, о которой говорил. Я буду в комнате Леды. Ну что, прелесть моя, перестала грустить?

– Главк, я раба, – имею ли я право грустить или радоваться?

– Не говори так, Нидия. Я дарю тебе свободу, пользуйся ею, как хочешь, и прости меня, если я рассчитывал на твое желание услужить мне.

– Ты обижен! О, за все блага свободы я не хотела бы оскорбить тебя, Главк. Мой покровитель, мой благодетель, прости бедную слепую! Я не буду даже печалиться при разлуке с тобой, если это может содействовать твоему счастью.

– Да благословят боги твое благородное сердце! – молвил Главк, глубоко тронутый и не подозревая пылких чувств, которые возбуждает. Он несколько раз поцеловал ее в лоб.

– Итак, ты прощаешь меня, не будешь больше говорить о свободе. Все мое счастье в том, чтобы быть твоей рабыней. Ты дал слово, что не подаришь меня никому?

– Я обещал.

– А теперь я пойду нарвать цветов.

Молча Нидия приняла из рук Главка драгоценную, осыпанную каменьями вазу и поставила в нее цветы, – одни других прелестнее и душистее. Не пролив ни единой слезы, она выслушала его прощальные наставления. Когда голос его замолк, она постояла перед ним молча, не надеясь на свои силы, чтобы отвечать, затем ощупью отыскала его руку, прижала ее к губам и, опустив покрывало на лицо, быстро удалилась. Дойдя до порога, она опять остановилась, протянула руки к дому и тихо прошептала.

– Три счастливых дня. Три дня невыразимого счастья миновали с той минуты, как я переступила тебя, о благословенный порог! Да будет мир над этим домом в мое отсутствие! Сердце мое разрывается от разлуки с тобой. Одно мне остается – умереть!

VI. Счастливая красавица и слепая раба

Раба вошла в комнату Ионы и доложила о приходе посланной от Главка. Иона колебалась.

– Посланная слепа, – сказала раба, – она не соглашается передать своего поручения никому, кроме тебя самой.

Только низкое сердце не уважает чужого несчастья. Услыхав, что посланная слепа, Иона почувствовала, что не в силах отослать ее с холодным ответом. Главк выбрал посланницу поистине священную, – посланницу, которую не могли не принять.

– Чего ему нужно от меня? Что может он прислать мне? – И сердце Ионы сильно забилось.

Занавеска, закрывавшая дверь, заколыхалась, тихие шаги раздались по мрамору, и Нидия, в сопровождении прислужниц, вошла в комнату со своим драгоценным подарком.

Она остановилась на мгновение, как бы стараясь уловить какой-нибудь звук, который направил бы ее шаги.

– Соблаговоли молвить слово, благородная Иона, – сказала наконец слепая кротким тихим голосом, – чтобы я могла знать, куда направиться и положить мое приношение к ногам твоим.

– Прелестное дитя, – отвечала Иона ласковым, растроганным голосом, – не трудись идти дальше по скользкому полу, моя прислужница подаст мне то, что ты принесла.

– Нет, эти цветы я должна передать тебе самой, – возразила Нидия, и по слуху тихо направилась к тому месту, где сидела Иона. Опустившись перед ней на колени, слепая подала ей вазу.

Иона приняла ее и поставила на стол рядом. Затем она осторожно подняла Нидию и хотела посадить ее возле себя на кушетку, но девушка скромно уклонилась.

– Я еще не исполнила возложенного на меня поручения, – сказала она и вынула спрятанное на груди письмо Главка. – Вот это, быть может, объяснит, почему господин мой выбрал посланницу, столь недостойную Ионы.

Неаполитанка взяла письмо, рука ее слегка дрожала, Нидия заметила это со вздохом. Скрестив руки на груди и потупив глаза, она стояла перед гордой, величественной Ионой – сама не менее гордая в своей покорной позе. Иона повелительно махнула рукой, и прислужницы ее удалились. Снова она окинула фигуру молодой рабы с удивлением и душевным состраданием. Затем, отойдя от нее в сторону, развернула и прочла следующее письмо:

«Главк пишет Ионе о том, чего не дерзает высказать в словах. Разве Иона больна? Твои рабы говорят, что нет, и это уверение утешает меня. Или Главк оскорбил Иону? О, этого вопроса я не мог задать рабам. Вот уже пять дней, как я изгнан из твоего дома. Сияло ли солнце за эти дни? Не знаю. Улыбались ли небеса? Я не видел улыбки. Мое солнце и мое небо – Иона. Может быть, я оскорбляю тебя? Может быть, я слишком дерзок? Выражаю ли я на этих табличках то, что язык мой не осмеливается вымолвить? Увы, в твое отсутствие я всего сильнее чувствую чары, которыми ты околдовала меня. Но отсутствие твое, лишая меня радости, вместе с тем придает мне мужество. Ты не желаешь видеть меня. Ты удалила также и всех прошлых льстецов, окружавших тебя. Неужели ты могла смешивать их со мною? Возможно ли это? Ты очень хорошо знаешь, что я не имею с ними ничего общего, что я создан из другой глины. Но даже если б я был существом самым ничтожным, то все-таки благоухание розы проникло в мою душу, благородство твоей натуры повлияло на меня, очистило, освятило, вдохновило. Может быть, меня оклеветали перед тобой, Иона? Но ведь ты не поверишь клевете. Если б сам дельфийский оракул сказал мне, что ты недостойна, я бы не поверил ему, а разве я более недоверчив, нежели ты? Я вспоминаю о нашем последнем свидании, о той песне, которую я пел тебе, о взгляде, который ты подарила мне в ответ. Как ты ни стараешься это скрыть, Иона, но есть что-то родственное между нами, – о том говорили наши глаза, хотя уста безмолвствовали. Соблаговоли принять меня, выслушать, а уж потом гони меня прочь, если тебе угодно. Не думал я так скоро признаться в своей любви. Но слова против воли рвутся из сердца… Удержать их нельзя. Прими же мое нежное признание. Мы встретились впервые в храме Паллады, не сойдемся ли мы с тобой перед другим, еще более приятным и древним алтарем?

Прекрасная, обожаемая Иона! Если моя пылкая юностью афинская кровь увлекла меня на путь соблазна, то, по крайней мере, эти свидания научили меня еще более ценить покой, тихую гавань, которой я достиг. Я вешаю свою промокшую одежду на алтарь бога морей. Я избегнул кораблекрушения. Я нашел тебя. Удостой видеться со мной, Иона. Ты милостива к чужеземцам, почему же не пожалеешь ты соотечественника? Жду твоего ответа.

Прими цветы, которые я посылаю тебе. Их сладостное дыхание красноречивее всяких слов. Они заимствуют от солнца свое благоухание и возвращают его. Они служат эмблемой любви, отвечающей на любовь сторицей, эмблемой сердца, упивавшегося лучами, исходившими от тебя. Посылаю тебе эти цветы с девушкой, которую ты примешь ради нее самой, если не ради меня. Она иностранка, как и мы с тобой, прах ее отцов покоится под более ясными небесами. Но менее счастливая, нежели мы, она рабыня и притом слепа. Бедная Нидия! Я стараюсь, насколько возможно, исправить несправедливости природы и судьбы и прошу позволения оставить ее у тебя. Она кротка, понятлива и покорна, вдобавок искусна в музыке и пении, а уж какая мастерица ухаживать за цветами – настоящая Флора! Она надеется, Иона, что ты полюбишь ее. Если нет, отошли ее обратно.

Еще одно слово… Прости мне мою смелость, Иона. Отчего ты имеешь такое высокое мнение о мрачном египтянине? С виду он не похож на честного человека. Мы, греки, с самой колыбели учимся распознавать людей. Правда, мы не прикидываемся мрачными, но это не мешает нам быть глубокими: уста наши улыбаются, а глаза остаются серьезными, – они наблюдают, изучают. Арбак не из тех, кому можно слепо довериться. Неужели это он оклеветал меня перед тобою? Подозреваю, что это так, потому что после моего ухода он оставался с тобою. Ты заметила, как мое появление задело его за живое, и с тех пор ты перестала принимать меня. Не верь ничему, что он может сказать тебе против меня. Если же ты ему веришь, то, по крайней мере, так и скажи мне сразу. Иона должна сделать это для Главка. Прощай! Рука твоя прикасается к этому письму. Глаза твои пробегают эти строки Неужели же мое письмо будет счастливее написавшего его? Еще раз, прощай!»

В то время, как Иона читала это письмо, ей казалось, что туман рассеялся перед ее глазами. В чем же заключается мнимый проступок Главка? В том, что он будто бы не любит ее! Но вот теперь он в ясных, недвусмысленных выражениях признается в своей любви. С этой минуты власть его восстановлена. При каждом нежном слове этого письма, полного доверчивой, поэтической страсти, сердце ее смягчилось. А она еще сомневалась в его искренности! Как могла она поверить другому, как могла она отказать Главку в праве, принадлежащем каждому обвиняемому – в праве защищаться? По щекам ее катились слезы, она поцеловала письмо, спрятала его на груди, и повернулась к Нидии, стоявшей на том же месте и в прежней позе, сказала ей:

– Присядь, дитя мое, отдохни, пока я напишу ответ.

– Ты будешь отвечать? – холодно промолвила Нидия. – В таком случае раб, сопровождающий меня, отнесет ответ.

– А ты оставайся у меня, – сказала Иона, – будь уверена, служба твоя будет легкая.

Нидия покорно склонила голову.

– Как твое имя, прекрасное дитя?

– Меня зовут Нидией.

– Откуда ты родом?

– Из страны Олимпа, из Вессалии.

– Ты будешь моей подругой, – ласково проговорила Иона, – тем более что оказалась почти моей соотечественницей. А пока, прошу тебя, не стой на этом холодном, скользком мраморе. Ну вот, теперь ты села, и я могу на минуту оставить тебя одну.

«Иона шлет Главку привет. – Приходи ко мне, Главк, приходи завтра, – писала Иона. – Может быть, я была несправедлива к тебе. Но при свидании я сообщу тебе, в чем тебя обвиняли. Отныне не бойся египтянина… Никого не бойся! Ты говоришь, что в своем письме высказал слишком много, увы! В этих торопливых словах и я тоже выдала себя. Прощай».

Когда Иона вернулась с письмом, которое она даже не решалась перечесть (обычная торопливость, обычная робость любви), Нидия поспешно вскочила.

– Ты написала Главку?

– Да.

– И он будет благодарен посланному, который передаст ему твое письмо?

Иона позабыла, что собеседница ее слепа, – она вся вспыхнула от лба и до шеи и молчала.

– Я хочу сказать, – прибавила Нидия более спокойным тоном, – что малейшая холодность с твоей стороны огорчит его, а самое слабое выражение нежности наполнит радостью. В первом случае, пусть раб исполнит твое поручение. Если же письмо может обрадовать Главка, то дай мне отнести его, я вернусь сегодня вечером.

– Но почему же тебе хочется передать мое письмо? – спросила Иона уклончиво.

– Значит, я угадала твои чувства! – проговорила Нидия. – Да и могло ли быть иначе! Кто может быть неласков к Главку?

– Дитя мое, – сказала Иона более сдержанным тоном, – ты говоришь с таким жаром. Должно быть, в твоих глазах Главк достоин любви?

– Благородная Иона! Главк был для меня тем, чем не были для меня ни судьба, ни боги, – другом!

Полная достоинства печаль, с которой Нидия произнесла эти простые слова, растрогала красавицу Иону: нагнувшись, она поцеловала слепую.

– У тебя благородное сердце, и действительно, признаюсь, не краснея, – Главк достоин твоей благодарности. Ступай, Нидия, отнеси ему сама это письмо, но возвращайся ко мне. Если меня не будет дома, когда ты придешь – вероятно, мне придется отлучиться сегодня вечером, – то тебе будет приготовлена комната рядом с моей. У меня нет сестры, Нидия, – хочешь быть мне сестрой?

Вессалийка поцеловала руку Ионы и проговорила с некоторым смущением:

– Осмелюсь ли просить у тебя одной милости, прекрасная Иона?

– Проси чего хочешь, я ни в чем не откажу тебе, – отвечала неаполитанка.

– Говорят, нет ничего на свете прекраснее тебя. Увы! Я не могу видеть того, чем все восхищаются! Позволь мне провести рукой по твоему лицу – для меня это единственный способ судить о красоте, и я почти никогда не ошибаюсь.

Не ожидая ответа, она тихо и нежно провела рукой по наклоненному лицу гречанки: один лишь образ на свете может дать понятие об этих дивных чертах, – это образ искалеченной, но все еще чудной статуи родного города Ионы, – Неаполиса, – статуи из паросского мрамора, перед которой красота флорентийской Венеры кажется жалкой земной, – это лицо, полное гармонии, сияет юностью, гениальностью и душевной красотой. Новейшие критики предполагают, что эта статуя изображала Психею[16].

Пальцы Нидии слегка коснулись волнистых волос, гладкого лба, атласных щек, покрытых пушком, прелестных губ и лебединой, белоснежной шеи Ионы.

– Теперь я знаю, что ты прекрасна, – сказала она, – твой образ запечатлелся передо мной во мраке отныне и навеки!

Когда Нидия удалилась, Иона предалась глубокой, сладостной задумчивости. Итак, Главк любит ее, он признался в своем чувстве, – да, он любит искренно. Еще раз она перечла дорогое признание, останавливаясь на каждом слове, целуя каждую строчку. Она не задавала себе вопроса, зачем его оклеветали, и только была уверена, что это действительно клевета. Она дивилась, как могла поверить хоть единому слову, сказанному против него. Ей казалось странным, что египтянину удалось вооружить ее против Главка. Холодная дрожь пробежала по ее телу при мысли, что Главк советует ей не доверяться Арбаку, и тайная боязнь, внушаемая ей этим мрачным существом, превратилась в ужас. Ее размышления были прерваны приходом служанок, доложивших, что приближается час, назначенный ею для посещения Арбака. Иона вздрогнула. Она забыла о своем обещании. Первой ее мыслью было отказаться. Но вслед за тем она рассмеялась над своим страхом, – с чего это ей вздумалось бояться вдруг самого старинного своего друга? Поспешно прибавив некоторые украшения к своей одежде, она направилась к мрачному жилищу Арбака. Дорогой она размышляла – следует ли ей подробнее расспросить Арбака по поводу обвинений, взводимых им на Главка, или подождать до тех пор, пока она сообщит Главку об этом обвинении, не назвав, однако, его источника?

VII. Иона попадает в западню. – Мышь пробует перегрызть сеть

– О, дорогая Нидия! – воскликнул Главк, прочтя письмо Ионы. – О, прелестнейшая посланница, когда-либо витавшая между небом и землей, как мне благодарить тебя?

– Я уже получила награду, – отвечала бедная вессалийка.

– Завтра… завтра! – как убить время до тех пор!

Влюбленный грек не хотел отпускать Нидию, хотя она несколько раз порывалась выйти из комнаты. Он заставлял ее повторять слово за словом ее короткий разговор с Ионой. Беспрестанно забывая о ее слепоте, он осыпал ее вопросами о выражении лица, о наружности своей возлюбленной. И тотчас же, извиняясь, просил ее начать сызнова прерванный рассказ. Часы, столь тяжелые для Нидии, пролетели для него быстро и упоительно. Уже настали сумерки, когда он вторично послал Нидию к Ионе с другим письмом и новыми цветами. Едва успела она уйти, как явился Клавдий с несколькими веселыми товарищами. Они подсмеивались над его затворничеством в продолжение целого дня. Удивлялись, отчего это его нигде не видно? Они пригласили его идти вместе с ними в различные увеселительные места, которыми изобиловал этот оживленный город, где жители могли найти разнообразные развлечения и днем, и ночью. Тогда точно так же, как и теперь на юге, итальянцы имели пристрастие к вечерним собраниям. Под портиками храмов, в тени рощ, чередовавшихся с улицами, они собирались слушать музыку или повествование какого-нибудь рассказчика и приветствовали восход луны среди возлияний и при звуках пения. Главк был слишком счастлив, чтобы избегать общества. Он чувствовал потребность излить избыток душившей его радости. Он охотно согласился на предложение товарищей, и все вместе весело вышли на многолюдные, ярко освещенные улицы.

Тем временем Нидия вернулась к Ионе, которая давно уже вышла из дому. Между прочим и совершенно равнодушно, слепая осведомилась, куда отправилась Иона.

Ответ поразил ее и ужаснул.

– К Арбаку, к египтянину? Быть не может!

– Однако это так, малютка, – отвечала раба. – Она давно знакома с египтянином.

– Давно! О боги! И Главк любит ее! – прошептала про себя Нидия. – А часто ли она бывает у этого человека? – прибавила она вслух.

– До сегодняшнего дня не была ни разу, – отвечала раба. – Если верить сплетням, которые ходят по городу, то, пожалуй, ей лучше было бы вовсе не ходить к нему. Но моя бедная госпожа не слышит того, что доходит до нас. Сплетни вестибюля не проникают в перистиль.

– До сих пор ни разу! – повторила Нидия. – Ты наверное знаешь?

– Наверное, душенька. Но ведь до этого ни тебе, ни нам нет дела.

Нидия колебалась несколько мгновений, затем поставила на пол принесенные цветы, позвала раба, сопровождавшего ее, и вышла из дому, не говоря ни слова. Только на полпути к дому Главка она нарушила молчание, проговорила про себя:

– Она не подозревает, не может подозревать тех опасностей, которым подвергается… Я безумная… Мне ли спасать ее! Да, я должна спасти ее, потому что люблю Главка больше самой себя.

Придя в дом афинянина, она узнала, что он ушел с компанией друзей, никто не знает куда, и, вероятно, вернется не раньше полуночи.

Вессалийка глухо застонала. Опустилась на одно из кресел в сенях, она закрыла лицо руками, как бы для того, чтобы собраться с мыслями.

«Нельзя терять ни минуты», – подумала она, вскочила с места и обратилась к рабу, провожавшему ее:

– Не знаешь ли ты, есть у Ионы какие-нибудь родственники или близкие друзья в Помпее?

– Клянусь Юпитером! – отвечал раб. – Глупенькая! Можно ли задавать такие вопросы? Вся Помпея знает, что у Ионы есть брат, молодой, богатый, но имевший безрассудство – между нами будь сказано – сделаться жрецом Исиды.

– Жрецом Исиды?.. О боги! Как его зовут?

– Апекидес.

– Теперь мне все ясно, – пробормотала Нидия, – значит, и брат и сестра – оба его жертвы! Апекидес!.. Да, именно это имя я слышала у… О! В таком случае он должен понять, какой опасности подвергается его сестра! Пойду к нему.

С этой мыслью она встала и, взяв посох, обыкновенно помогавший ей находить дорогу, поспешно направилась в соседний храм Исиды. До тех пор, пока она не очутилась под покровительством сострадательного грека, этот посох был единственной опорой, помогавшей бедной слепой девушке в ее странствиях из конца в конец Помпеи. Каждая улица, каждый поворот в наиболее людных кварталах были ей хорошо знакомы, а так как жители питали какое-то нежное, полусуеверное уважение к несчастным, пораженным слепотой, то всегда давали ей дорогу. Бедная девушка! Могла ли она думать, что недалеко то время, когда эта самая слепота будет служить ей охраной и руководить ею вернее, чем самое острое зрение!

Но с тех пор, как она находилась под кровом Главка, он назначил особого раба, чтобы сопровождать ее всюду.

Бедный малый, на которого пала эта обязанность, оказался на беду толстяком. Совершив два раза путешествие в дом Ионы и увидав, что ему предстоит еще третья экскурсия (куда – одним богам известно), он едва поспевал за нею, жалуясь на свою участь и торжественно клялся Кастором и Поллуксом, что у этой девушки – крылья Меркурия и слепота Купидона.

Нидия, однако, почти не нуждалась в его помощи, чтобы найти дорогу к популярному храму Исиды. Площадь перед храмом была теперь пуста, и слепая без препятствий проникла к священной решетке.

– Здесь нет ни души, – сказал толстый раб. – Чего тебе нужно, кого ты ищешь? Разве ты не знаешь, что жрецы не живут в храме?

– Позови погромче, – отвечала она нетерпеливо, – в святилище Исиды должен день и ночь дежурить один из жрецов.

Раб позвал, но никто не явился.

– Ну что, ты никого не видишь?

– Никого.

– Ошибаешься. Я слышу вздох, посмотри еще!

Раб, удивляясь и ворча себе под нос, озирался кругом своими сонными глазами, наконец, перед одним из жертвенников заметил склоненную фигуру, очевидно погруженную в созерцание.

– Я вижу какую-то фигуру, – объявил он, – и, судя по белым одеждам, это должен быть жрец.

– О, жрец Исиды! – воскликнула Нидия. – Служитель древнейшего божества, услышь меня!

– Кто это зовет? – послышался тихий, печальный голос.

– Некто, имеющий сообщить очень важную весть одному из членов вашего сословия: я пришла, чтобы сделать заявление, а не для того, чтобы допрашивать оракула.

– С кем ты желаешь говорить? Теперь не время для бесед, – уйди, не беспокой меня. Ночь принадлежит богам, а день – людям.

– Мне кажется, я узнаю твой голос! Ты именно тот, кого я ищу, – а между тем я слышала тебя всего один раз. Не ты ли жрец Апекидес?

– Да, я Апекидес, – отвечал жрец, выходя из алтаря и приближаясь к решетке.

– Это ты? Да будут благословенны боги!

Движением руки она приказала рабу удалиться. Тот, естественно, предполагая, что какое-нибудь суеверное опасение, касающееся, может быть, Ионы, привело слепую в храм, повиновался ей и сел на пол в некотором отдалении.

– Тише! – говорила Нидия быстро и вполголоса. – Это правда, что ты Апекидес?

– Если ты видела меня, разве ты не можешь припомнить мои черты?

– Я слепа, – отвечала Нидия, – но уши заменяют мне глаза, они-то и признали тебя. Но все-таки поклянись, что ты действительно Апекидес.

– Клянусь богами, моей правой рукой и луною!

– Тсс… Говори тише, нагнись ко мне, дай руку… Знаешь ты Арбака? О! Рука твоя холодеет… Но слушай дальше! Ты произносил страшную клятву?

– Кто ты такая, откуда ты, бедная девушка? – проговорил Апекидес с испугом. – Я тебя не знаю, не на твоей груди покоилась голова моя. Я никогда не видел тебя до этой минуты.

– Но ты слышал мой голос. Довольно! Об этом нам обоим стыдно вспоминать. Слушай – у тебя есть сестра…

– Говори, говори! Что с ней случилось?

– Ты знаешь, что такое пиры смерти, молодой чужеземец. Может быть, тебе нравится участвовать в них? А понравилось бы тебе, если бы на них присутствовала твоя сестра? Понравилось бы тебе видеть ее гостьей Арбака?

– О боги, он не посмеет!.. Девушка, если ты издеваешься надо мной – трепещи! Я разорву тебя на части!

– Я говорю сущую правду. И в эту самую минуту Иона находится в залах Арбака – его гостьей в первый раз. Ты сам знаешь, какая опасность в этом первом посещении! Прощай, я исполнила свой долг.

– Постой, постой! – воскликнул жрец, проводя по лбу своей исхудалой рукой. – Если это правда, то что надо сделать, чтобы спасти ее? Меня могут не впустить. Я не знаю всех ходов этого лабиринта. О Немезида! Поделом я наказан!

– Я отпущу раба, провожавшего меня, – будь ты моим проводником и товарищем. Я доведу тебя к потайной двери дома, я шепну тебе на ухо слово, по которому тебя впустят. Захвати с собой какое-нибудь оружие, оно может пригодиться!

– Постой одну минуту, – сказал Апекидес, удаляясь в одну из келий, помещавшихся по бокам храма. Через несколько мгновений он появился снова, закутанный в широкий плащ, скрывавший его священническую одежду, – такие плащи носили в то время люди всех классов. – Ну а теперь, – проговорил он, скрежеща зубами, – если только Арбак осмелился… Но нет, он не посмеет! Не посмеет! Зачем подозревать его? Неужели он такой низкий негодяй! Я не могу допустить этого. А между тем ведь он софист… Мрачный обманщик. О, да хранят ее боги… Но разве есть боги? Да, есть, по крайней мере, одна богиня, и к ней я прибегаю, – это богиня мщения!

Бормоча про себя несвязные слова, Апекидес, в сопровождении молчаливой слепой спутницы, быстро шел по безлюдным улицам к жилищу египтянина.

Раб, так неожиданно отосланный Нидией, пожал плечами, пробормотал себе под нос заклинание, но, впрочем, очень охотно побрел в своей кубикулум.

VIII. Уединение и монолог египтянина. – Анализ его характера

Вернемся назад и посмотрим, что происходило за несколько часов до описанных событий. На рассвете того самого дня, который Главк успел отметить белым, египтянин сидел один на вершине высокой пирамидальной башни, помещавшейся сбоку его дома. Высокий парапет, окружавший ее как стеной, вышина здания и мрачные деревья, осенявшие дом, не позволяли любопытному глазу проникнуть в это уединение. На столе перед Арбаком лежал свиток, покрытый таинственными письменами. В небесной выси звезды уже начинали бледнеть и меркнуть. Ночные тени, окутывавшие бесплодные вершины гор, понемногу рассеивались. Только над Везувием стояло густое, непроницаемое облако, которое за последние дни становилось все более и более темным и зловещим. Борьба мрака и света была всего заметнее над океаном, простиравшимся как тихое, исполинское озеро, окаймленное виноградниками и рощами. Кое-где белели стены городов, погруженных в сон и отлого спускающихся к морю.

То был священный час, когда египтянин обыкновенно предавался своей дерзновенной науке – искусству читать изменчивые судьбы людские по звездам.

Он исписал свиток, отметил свои наблюдения и, подперев щеку рукой, погрузился в глубокие думы.

– Опять звезды предостерегают меня! Значит, мне наверное грозит какая-то опасность, – проговорил он медленно, – опасность великая и внезапная. Звезды предвещают мне ту же жалкую участь, какую они, если верить нашим хроникам, когда-то предвещали Пирру: ему суждено было стремиться к великим целям, но ничем не наслаждаться, одерживать победы, но победы бесплодные, стяжать лавры, достигать славы, но не знать успеха и, наконец, помешаться на собственных предрассудках и быть убитым, как собака, черепицей от руки старухи! Право, звезды льстят мне, сближая меня с этим безумцем войны и обещая моим стремлениям к знанию те же результаты, какие сулили его безумному честолюбию, – вечные старания, но без верной цели! Труд Сизифа, гора и камни! – Кстати о камне. По-видимому, мне грозит смерть, сходная со смертью эпирца. Посмотрим еще. «Берегись, – говорят вещие звезды, – когда будешь проходить под ветхими кровлями, осажденными стенами или нависшими скалами, – камень, брошенный сверху, грозить тебе гибелью!» И опасность угрожает в близком будущем, хотя я не могу в точности определить дня и часа. Однако, если я избегну этой опасности, остаток моей жизни протечет ясно и светло, как полоса лунного света, отражающегося в водах. Я вижу почести, счастье, успех, сияющие на гребне каждой волны в той темной пучине, куда я должен погрузиться в конце концов. Неужели при такой блестящей судьбе за пределами опасности я не избегну самой опасности? В душе моей таится надежда, и это мужество – самое благоприятное предзнаменование. Если б мне суждено было погибнуть так скоро и так внезапно, мною овладело бы мрачное, леденящее предчувствие злого рока. Но у меня ясно на душе, и это предвещает спасение.

С этими словами египтянин поднялся с места и зашагал взад и вперед по узкому пространству плоской кровли. Затем, остановившись у парапета, он снова устремил взор на серое, печальное небо. Холодный, предрассветный ветерок освежал его пылающую голову, и мало-помалу мысли его пришли в обычное состояние спокойствия и рассудительности. Звезды, одна за другой, скрывались в глубине небес. Тогда глаза египтянина обратились на обширное пространство, расстилавшееся внизу. Смутно выделялись в заснувшей гавани мачты судов. Затихла дневная суета в этом центре роскоши и труда. Лишь кое-где перед колоннами храмов или в портиках замолкшего форума виднелись огоньки тусклой, утренней мглы. Ни звука не доносилось из центра неподвижного города, где через несколько часов снова забушуют страсти. Течение жизни остановилось, скованное ледяным поклоном сна. Из огромного амфитеатра, с его каменными сиденьями, нагроможденными друг на друга и имеющими вид какого-то свернувшегося в кружок дремлющего чудовища, подымался мрачный туман, сгущавшийся над темной зеленью, разбросанной там и сям. В эту пору, как и теперь, в глазах путешественника, после страшных переворотов семнадцати столетий, Помпея казалась городом мертвецов.

Даже океан – безмятежный, не знающий ни прилива, ни отлива океан, – также замер в глубокой тишине, и только из его груди вырывался, смягченный расстоянием, слабый, правильный ропот, подобный сонному дыханию. Вдаваясь далеко в зеленеющую, прекрасную страну, он словно сжимал в своих объятиях города, покато спускавшиеся к берегу, – Стабию, Геркуланум и Помпею, – этих возлюбленных чад своих.

– Вы спите, – промолвил египтянин, окидывая эти города грозным взором, – вы спите, – слава и цвет Кампании, – о, если б это был вечный сон смерти! Вы теперь драгоценные перлы императорской короны, – такими были когда-то и города Нила! Слава их сгинула, они спят вечным сном среди развалин, дворцы их и храмы обратились в могилы, змея лежит свернувшись на поросших травою улицах, ящерица греется на солнце в их опустелых сенях. В силу таинственного закона Природы, уничтожающей одних для того, чтобы возвеличить других, – вы преуспели на их развалинах. О, горделивый Рим! Ты похитил славу Сезостриса и Семирамиды, – ты разбойник, ты разжился награбленным добром! А эти города – рабы твоего могущества, на которые я взираю с высоты этой башни (я, последний потомок забытых царей) – да будут они прокляты! Настанет время, когда Египет будет отомщен! Когда золотой дом Нерона превратится в стойла для коней варваров, и ты, посеявший ветер своими завоеваниями, пожнешь бурю разрушения!

В то время, как египтянин произносил это пророчество, которому суждено было осуществиться таким ужасным образом, он был страшен: более торжественную, зловещую фигуру трудно было бы себе представить даже воображению художника или поэта. Утренний свет, при котором кажутся бледными и прозрачными даже молодые, красивые лица, придавал его величественным, гордым чертам почти могильный оттенок. Черные волосы густыми прядями обрамляли его лицо. Темное платье ниспадало длинными, свободными складками. Стоя на возвышенности, он простирал руку над расстилавшимся внизу городом, и глаза его горели дикой радостью, – не то пророк, не то злой дух.

Глаза его отвернулись от города и океана: перед ним лежали виноградники и луга богатой Кампании. Стены и ворота города, старинной полупеласгической постройки, очевидно, не замыкали всего протяжения его. Виллы и селения тянулись по склонам Везувия, в то время далеко не таким крутым и высоким, как теперь. Как самый Рим построен на потухшем вулкане, так и здесь жители юга, с полной уверенностью в безопасности, расположились на зеленеющих, покрытых виноградниками склонах вулкана, считая его успокоившимся навеки. От самых ворот города шла длинная улица могил, памятников разнообразных размеров и архитектуры. А надо всем этим подымалась увенчанная шапкой облаков вершина грозной горы. Окутывавшие ее тени, – то светлее, то темнее, – изобличали присутствие глубоких, мшистых пещер и скал, – все это свидетельствовало о бывших извержениях и предвещало новые. Но, увы, люди слепы!

Трудно было тогда угадать причину, почему традиция, связанная с этими местностями, имела такой мрачный суровый характер, почему именно эти цветущие равнины – от Бай до Мизенума – считались входом в ад, – Ахерон и Стикс. Почему на этих полянах, покрытых в то время виноградниками, по преданию, будто бы происходили битвы богов, когда дерзновенные титаны пытались завладеть небом, – чем объяснить такой выбор? Разве тем, что на опаленной, выжженной вершине Везувия воображение пыталось прочесть письмена олимпийских громовых стрел.

Но не мрачная вершина вулкана, не плодородие окрестных полей, не печальная аллея могил, не блестящие виллы богачей приковывали в настоящую минуту взор египтянина.

С одной стороны гора Везувий спускалась к равнине узким, невозделанным кряжем, местами перерезанным зазубренными утесами и зарослями дикой растительности. У подножия кряжа лежало болотистое, вредоносное озерко. Острое зрение Арбака уловило очертания какого-то живого существа, пробиравшегося по болотам, нагибаясь по временам и собирая дикие растения.

– А! – проговорил он вслух. – Видно, у меня нашелся товарищ в ночных бодрствованиях. Колдунья Везувия бродит по болотам. Разве и она тоже изучает науку великих звезд, как воображают легковерные? Или она колдует при луне, или собирает, как заметно по ее движениям, ядовитые травы в зловредном болоте. Надо мне повидаться с этим товарищем по искусству. Кто стремится к знанию, тот приходит к убеждению, что нет такой человеческой науки, которая была бы достойна презрения. Презренны только вы, разжиревшие, напыщенные создания, рабы роскоши, ленивцы, не умеющие мыслить. Ничего не возделывая, кроме чувственности, вы воображаете, что эта скудная почва может производить и мирту и лавр. Нет, только мудрым доступно наслаждаться, только нам дана истинная роскошь, когда душа, ум, опытность, мышление, ученость, воображение – все это вместе, подобно рекам, вздувает море чувственности. О Иона!

Проговорив это последнее, чарующее слово, Арбак погрузился в глубокое размышление. Он перестал ходить и сидел неподвижно, потупив глаза в землю. Раза два мелькнула веселая улыбка на губах его. Наконец он сошел с башни и, ложась отдохнуть после долгого бодрствования, пробормотал про себя:

– Если смерть угрожает мне так близко, я могу сказать, по крайней мере, что я пожил – Иона будет моей!

Характер Арбака представлял такое сложное хитросплетение, что ему самому подчас трудно было в нем разобраться. Потомок павшей династии, он естественно должен был таить в сердце своем чувство неудовлетворенной гордости, как всякий самолюбивый человек, навсегда исключенный из той сферы, где блистали его отцы и деды, и на которую он имеет право и по рождению, и по природным качествам. Это чувство непреклонно, оно враждует с обществом и все человечество считает своим врагом. Обыкновенно такое состояние духа имеет спутником своим бедность. Но Арбак был богат и мог удовлетворять свои страсти, не находившие выхода ни в общественной деятельности, ни в честолюбии. Путешествуя из одной страны в другую и всюду находя все тот же Рим, он еще более возненавидел общество и еще более пристрастился к наслаждениям. Он чувствовал себя как бы в обширной тюрьме. Вырваться из нее он не мог, следовательно, единственной его целью было придать ей вид роскошного дворца. Уже с древности египтяне были склонны к чувственным удовольствиям. Арбак унаследовал от них и чувственность, и пылкое воображение. Но, будучи необщительным в своих удовольствиях, как и в серьезных делах, не вынося ни высших, ни равных себе, он допускал лишь немногих в свое общество помимо покорных рабов его разврата. Он был одиноким властелином среди многолюдного гарема, но и ему суждено было испытать пресыщение – это вечное мучение людей, чей ум выше их поступков. И то, что возбуждало страсть, опошлилось и обратилось в привычку. Испытав такие разочарования в чувствах, он пытался возвысить себя, погрузившись в науку. Но так как он не задался целью служить человечеству, то он презирал всякое практическое и полезное знание. Его мрачная фантазия любила предаваться таинственным и призрачным исследованиям, столь приятным для угрюмого, необщительного ума. Он чувствовал к ним особое влечение благодаря своему смелому, гордому характеру и таинственным традициям своего отечества. Он не верил ни одной из смутных религий языческого мира, свою веру он возлагал на могущество человеческого знания. Он не ведал тех границ, какие природа налагает на наши открытия. Убедившись, что, чем больше мы преуспеваем в науке, тем большие чудеса открываются перед нами, он вообразил, что природа не только творит чудеса на своем обычном пути, но что ее даже можно совратить с этого пути чарами могучей души. Так, занимаясь наукой, он забирался за ее пределы в область призраков и загадочности. От истин астрономии он перешел к заблуждениям астрологии. От тайн химии – в темный лабиринт магии. Относясь скептически к могуществу богов, он глубоко верил в могущество человека.

Культ магии, в то время получивший необычайное развитие среди мнимых мудрецов, был собственно восточного происхождения. Сперва магии противилась философия греков, и она не прививались у них до времени вторжения в Грецию войск Ксеркса, после которого к простым суевериям Эллады присоединились и мрачные суеверия Зороастра. При римских императорах магия укоренилась в Риме (один из предметов, которые бичевал Ювенал в своих горячих сатирах). Культ Исиды был тесно связан с магией, и египетская религия служила средством к распространению египетского чародейства. И белая и черная магия были одинаково в ходу в первом столетии христианской эры. И чудеса Фауста ничто в сравнении с чудесами Аполлония. Цари, придворные вельможи, мудрецы – все трепетали перед чернокнижниками. Одним из самых замечательных среди этого сословия был мудрый, глубокомысленный Арбак. Его слава и открытия были известны всем занимающимся магией и даже пережили его. Но он приобрел известность, как волшебник и мудрец, не под настоящим своим именем, которого не знали в Италии: имя Арбака – собственно не египетское, а мидийское. Побуждения гордости, а также политические соображения (так как в молодости он участвовал в заговоре против римской власти) заставляли его скрывать свое настоящее имя и звание, но почитатели магии дали ему мистическое прозвище и его долго помнили в Греции и на Востоке под именем «Гермеса, повелителя с огненным поясом». Его утонченные мудрствования и хваленая наука, занесенные в несколько томов, находились в числе тех вещественных знаков темной науки, которые новообращенные христиане с такой радостью сожгли в Эфесе, чтобы лишить потомство этих произведений лукавства злого духа.

Совесть Арбака подчинялась только рассудку и не признавала никаких нравственных преград. Если человек мог наложить такую узду на толпу, то он уверен, что человек, в силу высшей мудрости, может возвыситься над этими законами

– Если я обладаю гением, чтобы предписывать законы, рассуждал он, – разве я не имею права повелевать моими собственными креатурами? А тем более я вправе не соблюдать, обходить, презирать законы, созданные людьми, стоящими ниже меня по уму!

Итак, если он был злодеем, то оправдывал свою низость именно тем, что должно было бы сделать его добродетельным: а именно, своими недюжинными способностями.

Большинство людей более или менее стремятся к власти. У Арбака эта страсть соответствовала как раз его характеру. Это не было стремление к внешней, грубой власти. Он не жаждал ни пурпура, ни короны, – знаков наружного господства. После того как было разбито его юношеское честолюбие, оно сменилось презрением. Его гордость, его пренебрежение к Риму, ставшему синонимом мира, не позволяли ему добиваться власти над другими, так как это сделало бы его самого орудием или креатурой императора. Чтобы он, потомок великого рода Рамзесов, исполнял приказания другого человека! – одна эта мысль приводила его в ярость. Но, отвергая честолюбие, направленное на достижение внешних отличий, он тем сильнее предавался иному честолюбию – властвовать над сердцами. Считая силу ума величайшим из земных благ, он любил ощущать эту силу в самом себе и проявлять ее на всех, кто встречался на пути. Особенно притягивала его юность, которую он всегда умел очаровать и подчинить себе. Ему нравилось покорять души человеческие, властвовать над невидимым, невещественным царством! Будь он менее сластолюбив и менее богат, он, может быть, стремился бы сделаться основателем новой религии. Как бы то ни было, его энергию несколько сдерживали удовольствия. Помимо смутной любви к нравственной власти (тщеславия, столь приятного мудрецам), на него влияла странная, мечтательная приверженность ко всему, что касалось мистической страны, где царствовали его предки. Не веруя в их божества, он, однако, верил аллегориям, которые они представляли (или, вернее, он по-своему толковал эти аллегории). Он старался поддержать верования Египта, потому что таким образом он поддерживал тень и воспоминания о его власти. Вот почему он осыпал жертвенники Осириса и Исиды царскими подарками и желал возвысить их жреческое сословие, привлекая новых, богатых прозелитов. А раз они произнесли обет и стали жрецами, он обыкновенно выбирал участников в своих оргиях именно из числа своих жертв, отчасти потому, что они сохраняли все в тайне, отчасти потому, что это укрепляло его власть над ними. Эти же мотивы объясняли его поступки с Апекидесом, но им способствовала также его страсть к Ионе.

Он редко оставался долго на одном месте. Но с годами его стали утомлять постоянно новые зрелища, и он прожил в очаровательных городах Кампании в течение такого долгого периода, что даже сам этому удивлялся. В сущности, гордость несколько стесняла его при выборе резиденции. После неудавшегося заговора ему стали недоступны те страны с жгучим климатом, которые он считал своими наследственными владениями и которые теперь прозябали, униженные и присмиревшие, под крылом римского орла. Сам Рим был ему ненавистен, и вдобавок ему не хотелось, чтобы придворные фавориты затмили его своим богатством, не хотелось очутиться в сравнительной бедности перед пышностью самого двора. Города Кампании давали ему все, чего жаждала его натура, – роскошь несравненного климата, утонченность сладострастной цивилизации. Он был избавлен от неприятности видеть людей богаче его. Здесь в богатстве он не имел соперников, ему нечего было бояться шпионов завистливого двора. Пока он был богат, никто не вмешивался в его поступки. Он продолжал идти своим темным путем без помехи и в полной безопасности.

Натуры чувственные тем и наказаны, что они не способны любить истинно, пока не узнают пресыщения в сладострастных наслаждениях. Их пылкая юность растрачена по мелочам, сердца их истощены. Точно так же и египтянин, всю жизнь гоняясь за любовью и, быть может, преувеличивая ее прелести в своем беспокойном воображении, прожил лучшие годы жизни, не достигнув цели своих желаний. Одна красавица сменялась другой, но все это были лишь тени любви, между тем как он гнался за сущностью. Но за два года до начала нашего рассказа, когда он увидал Иону, впервые он подумал – вот та, которую он может полюбить! В то время он находился на рубеже жизни, когда человек видит перед собой с одной стороны погубленную молодость, а с другой – надвигающийся сумрак старости: это момент, когда мы более всего жаждем обеспечить себе, пока еще не поздно, то, что всегда считали необходимым для наслаждения жизнью, лучшая половина которой уже миновала безвозвратно.

С горячностью и терпением, еще небывалым, когда дело касалось его удовольствий, Арбак старался заполнить сердце Ионы. Ему не довольно было любить, он хотел быть любимым. В этой надежде он зорко следил за развитием прекрасной неаполитанки, охотно содействовал расцвету ее дарований и просвещению ее ума, в расчете, что это сделает ее способной оценить то именно, чем он мог прельстить ее, – его характер, правда, преступный и развращенный, зато оригинальный, мощный и величественный. Когда он почувствовал, что она поняла его натуру, он охотно допустил ее окружить себя праздными людьми, преданными удовольствиям. Он думал, что душа ее, созданная для иных, высших стремлений, стоскуется по его душе и что, сравнив его, Арбака, с пустыми светскими юношами, она полюбит его еще сильнее. Он забыл, что как подсолнечник повертывается к солнцу, так и юность обращается к юности. Он понял свою ошибку лишь тогда, когда в сердце его запала ревность к Главку. С этой минуты, хотя он и не подозревал, как велика опасность, – долго сдерживаемая страсть его приняла более мятежное и бурное направление. Ничто так не распаляет любовь, как тревоги ревности. Тогда любовь вспыхивает ярким неудержимым пламенем, она забывает всякую мягкость, перестает быть нежной, она получает силу, свирепость ненависти.

Арбак решил не терять времени на благополучные, но опасные приготовления: он желал положить непреодолимую преграду между собою и соперниками. Он решил овладеть Ионой, хотя в его теперешней любви, так давно взлелеянной надеждами, более чистыми, нежели плотская страсть, простое обладание не могло удовлетворить его. Он желал завладеть сердцем, душой, не менее, нежели красотой Ионы. Но он думал, что раз он отделит ее смелым преступлением от всего человечества, раз он будет связан с Ионой такими узами, какие не могут изгладить из памяти, – она поневоле сосредоточит все свои помыслы на нем одном, а затем, с помощью искусства, он довершит свою победу. Таким образом, по примеру римлян и сабинянок, власть, достигнутая насилием, будет укреплена более мягкими средствами. Эту решительность еще более утвердила в нем его вера в пророчества звезд: давно уже они предвещали ему, что в нынешнем году, и даже в нынешний месяц, какое-то страшное бедствие будет угрожать его жизни. И вот, чуя близкую беду, он решил, подобно восточному монарху, собрать на своем погребальном костре все то, что дорого его сердцу. Словом, если суждено ему умереть, то он, по крайней мере, хотел пожить всласть и достигнуть обладания Ионой.

IX. Что стало с Ионой в доме Арбака. – Первый признак гнева грозного врага

Когда Иона входила в обширные сени египтянина, в душу ее закрался такой же ужас, какой почувствовал ее брат при входе в этот дом. Ей, так же как и ему, почудилось что-то зловещее и предостерегающее в мрачных, безмолвных лицах этих страшных фивских чудовищ, величественных, бесстрастных, черты которых так хорошо были переданы мрамором.

Высокий раб-эфиоп молча осклабился, впуская ее, и пошел вперед. Едва дошла она до середины сеней, как сам Арбак вышел ей навстречу в праздничных одеждах, сверкавших драгоценными каменьями. Хотя на дворе было еще совсем светло, но в доме, согласно обычаю богачей, царствовал искусственный полумрак. Благовонные лампы бросали неподвижный свет на мозаичные полы и потолки, украшенные слоновой костью.

– Прекрасная Иона, – сказал Арбак, нагибаясь, чтобы коснуться ее руки, – своим появлением ты затмила свет дневной, очи твои озаряют мои залы своим сиянием, твое дыхание наполняет их ароматом…

– Ты не должен говорить мне подобных речей, – молвила Иона, улыбаясь, – ты забываешь, что твоя мудрость достаточно просветила мой ум и научила меня относиться равнодушно к этим пустым похвалам. Ведь ты сам научил меня презирать лесть, неужели ты хочешь, чтобы твоя ученица забыла твои уроки?

В манерах и словах Ионы было что-то такое прямодушное и очаровательное, что египтянин еще более влюбился в нее и готов был повторить свой проступок. Однако он отвечал в легком, веселом тоне и поспешил перевести разговор на другие предметы.

Он повел ее по разным комнатам дома, и Ионе, привыкшей к изящной, миниатюрной элегантности кампанских городов, показалось, что здесь сосредоточены все сокровища мира.

Картины несравнимой художественной работы украшали стены. Лампы освещали статуи из лучшего периода Греции. Шкафы, наполненные драгоценностями (каждый шкаф сам по себе был художественной драгоценностью), заполняли промежутки между колоннами. Всюду сверкало золото и каменья. Иона и Арбак то оставались одни в этих комнатах, то проходили между рядов безмолвных рабов, которые преклоняли колена, когда она приближалась, подносили ей в дар браслеты, цепи и дорогие каменья. Но египтянин тщетно старался заставить Иону принять их.

– Я часто слышала, что ты богат, – говорила она, дивясь всей этой роскоши, – но мне и не снилось, что так велико твое богатство!

– Я желал бы слить все свои сокровища в одну корону, чтобы надевать ее на твое белоснежное чело!

– Увы! Такая тяжесть раздавила бы меня, я была бы второй Тарпеей, – смеясь, возразила Иона.

– Ты не должна презирать богатства, Иона! Кто не богат тот не знает всего, что может дать жизнь… Золото – это величайший волшебник на свете, оно осуществляет наши мечты, оно дает нам власть богов, в обладании им заключается величие и сила, это самый могущественный и вместе с тем послушнейший из наших рабов.

Лукавый Арбак старался ослепить молодую неаполитанку своими сокровищами и своим красноречием. Ему хотелось пробудить в ней желание быть обладательницей всего, что она видела. Он надеялся, что она в мыслях смешивает владельца с его богатством и что прелесть его роскоши отразится и на нем самом. Между тем Иона втайне чувствовала неловкость от этих любезностей, так мало ему свойственных. С тонким тактом, которым обладают одни женщины, она старалась отражать его стрелы, смеялась над комплиментами или вышучивала их так, чтобы пропадал их смысл. Нет ничего милее этого способа защиты, – точно чары африканского волшебника, который одним перышком берется изменить направление ветров.

Египтянин был опьянен и очарован ее грацией, даже более, чем красотой: он с трудом сдерживал свои чувства. Увы! Перышко имело власть только над летними ветерками и должно было сделаться игрушкой бури.

Вдруг, в то время как они стояли в одной из зал, обвешанной драпировками из белой материи с серебром, египтянин ударил в ладоши и, как по волшебству, перед ними поднялся роскошно сервированный стол. У ног Ионы появилось кресло, похожее на трон с пунцовым балдахином. В тот же момент из-за занавесей раздалась невидимая, дивная музыка.

Арбак поместился у ног Ионы, и дети, прекрасные, как амуры, прислуживали за банкетом.

Пир окончился, музыка перешла в еще более тихую мелодию, и Арбак обратился к своей прекрасной гостье:

– Скажи мне, дорогая воспитанница, не желала ли ты когда-нибудь, в этом мрачном, неверном свете, откинуть завесу будущего и взглянуть на тени своей грядущей судьбы? Ведь не у одного прошлого есть призраки, каждое грядущее событие имеет свой призрак. Свою тень. Когда настанет час, тень оживает, облекается в телесную оболочку и вступает в мир. Так в стране загробной есть два неосязаемых, духовных полчища – вещи, которые уже миновали, и те, которые еще будут. Если благодаря нашей мудрости нам удается проникнуть в эту область, тогда мы видим и то и другое Мы познаем, как познал я, не только тайны мертвых, но и судьбы живых.

– И ты это узнал? Неужели наука может проникнуть так далеко?

– Хочешь испытать мои познания, Иона, и увидеть свою собственную судьбу? Это драма, более поразительная, чем драма Эсхила, и я приготовил ее для тебя, если ты хочешь видеть, как тени исполняют свою роль.

Неаполитанка задрожала. Она подумала о Главке и глубоко вздохнула. Сольются ли их судьбы? Полуубежденная, полусомневающаяся, пораженная ужасом и беспокойством, слушая эти слова странного хозяина, она помолчала несколько мгновений и наконец отвечала:

– Это может испугать, смутить меня. Во всяком случае, знание будущего способно отравить настоящее!

– Нет. Иона Я сам заглядывал в твою будущность, тени твоей грядущей судьбы наслаждаются в садах Элизиума. Среди роз и златоцвета они свивают тебе гирлянды, и Рок, столь суровый к другим, готовит тебе лишь счастье и любовь. Не хочешь ли сама взглянуть на свою судьбу, чтобы заранее порадоваться ей?

Снова в сердце Ионы прозвучало имя Главка, и едва слышно она изъявила свое согласие. Египтянин встал и, взяв ее за руку, повел через банкетную залу. Занавесы раздвинулись словно волшебной рукой, музыка заиграла более громкий и радостный мотив. Они прошли между колоннами, по обеим сторонам которых били благоуханные струи фонтанов, затем они спустились в сад по широким отлогим ступеням. Настал вечер, луна уже высоко стояла на небе, чудные цветы из тех, которые днем спят, а ночью распространяют в воздухе сладкое благоухание, были разбросаны между зеленью, освещенной луною, или, собранные в клумбы, лежали, как приношения, у ног многочисленных статуй, сверкавших сквозь зелень.

– Куда ты ведешь меня, Арбак? – спросила Иона с удивлением.

– Туда, недалеко, – отвечал он, указывая на небольшое здание в конце аллеи. – Это храм, посвященный паркам.

Они вошли в узкие сени, в конце которых был протянут черный занавес. Арбак отдернул его, Иона вошла и очутилась в полном мраке.

– Не пугайся, – сказал египтянин, – свет не замедлит явиться.

И действительно, пока он говорил, мягкий, слабый свет постепенно разлился вокруг, и Иона увидала, что она находится в комнате средней величины, обтянутой черным. Того же цвета материей была обита кушетка, стоявшая возле нее. Посередине комнаты помещался небольшой жертвенник, а на нем бронзовый треножник. По одну сторону, на высокой гранитной колонне, находилась колоссальная голова черного мрамора, в венке из колосьев, изображавшая великую египетскую богиню. Арбак остановился перед жертвенником, положил на него гирлянду и стал лить на треножник какую-то жидкость из медной вазы. Внезапно из треножника взвилось вверх синеватое, дрожащее пламя. Египтянин отступил в сторону Ионы и произнес несколько слов на незнакомом ей языке. Занавес позади жертвенника бурно заколыхался, затем тихо развернулся, и в образовавшееся отверстие Иона увидела бледный, неясный ландшафт, который постепенно становился все ярче и отчетливее. Она ясно стала различать деревья, реки, луга, всю разнообразную роскошь плодородной местности. Наконец на переднем плане мелькнула смутная тень и остановилась перед Ионой. Постепенно и над этой тенью совершилось такое же волшебное превращение, как и над всем пейзажем: она приняла ясные очертания, и что же! В чертах и облике ее Иона узнала самое себя!

Тогда пейзаж на заднем плане стушевался, и на место его выступила картина, изображающая внутренности роскошного дворца. Посреди зала возвышался трон, вокруг него стояли ряды рабов и стражи, и чья-то бледная рука держала над троном диадему.

Но вот появилось новое действующее лицо. Человек, одетый с ног до головы в темное (черты оставались закрытыми), преклонил колена у тени Ионы и взял ее за руку, указывая на трон, как бы предлагая ей занять его.

Сердце неаполитанки усиленно забилось.

– Хочешь, чтобы тень открыла свое лицо, – прошептал сзади нее голос Арбака

– О да! – тихо промолвила она.

Арбак сделал знак рукой, призрак сбросил покрывало… Иона вскрикнула, – это был сам Арбак, стоявший перед нею на коленях.

– Вот твоя судьба! – снова раздался над ее ухом голос египтянина. – Тебе суждено стать невестой Арбака!

Иона вздрогнула. Черный занавес, опустившись, скрыл фантасмагорию, и сам Арбак, настоящий, живой Арбак упал к ее ногам.

– О Иона! – сказал он, бросая на нее страстные взгляды. – Выслушай человека, долго и тщетно боровшегося со своей любовью. Я боготворю тебя! Судьба не лжет, тебе на роду написано быть моею! Я обыскал весь свет и нигде не нашел существа, подобного тебе. С самой юности своей я мечтал о такой женщине, как ты, мечтал, покуда не встретил тебя: теперь мечта моя исполнилась. Не отворачивайся от меня, Иона, не думай обо мне так, как думала до сих пор. Я не то холодное, бесчувственное, суровое существо, каким я казался тебе. Никогда еще ни у одной женщины не было любовника более преданного, более страстного. Не вырывай у меня своей руки, ты видишь, я сам отпустил ее. Не отвергай меня, Иона, не отвергай легкомысленно, подумай, какой властью ты обладаешь над тем, кого ты можешь так легко преобразить: никогда еще я не преклонял колена ни перед одним смертным, а теперь я у ног твоих! Я привык повелевать судьбою, а теперь из твоих уст жду своего приговора. Не дрожи, Иона, ты моя царица, моя богиня, – будь моей женой! Все твои желания будут исполнены. Все блага земные будут твоим уделом – роскошь, почести, власть. У меня не будет иного честолюбия, кроме желания угодить тебе. Иона, взгляни на меня, озари меня своей улыбкой. Мрачна душа моя, когда я не вижу твоего лица – освети меня, о, мое солнце, мое небо, свет очей моих! Иона! Иона! Не отвергай любви моей!..

Одна, во власти этого странного, ужасного человека, Иона, однако, не испытывала страха. Почтительность речей, мягкость его голоса успокаивали ее. К тому же она чувствовала, что ее собственная чистота служит ей охраной. Тем не менее она была смущена, изумлена. Прошло несколько мгновений, прежде чем она могла опомнится и ответить.

– Встань, Арбак! – молвила она наконец, протянув ему руку, которую, однако, опять поспешно вырвала, почувствовав на ней ожог страстного поцелуя. – Встань! Если ты говоришь серьезно, если речи твои искренни…

– К чему тут «если»… – прервал он нежно.

– Хорошо, так слушай же: ты всегда был моим опекуном, моим другом, моим наставником, но для той новой роли, которую ты берешь на себя, я совсем не подготовлена… Не думай, – прибавила она поспешно, заметив, что темные глаза его сверкнули дикой страстью, – не думай, чтобы я сердилась, чтобы я оставалась нечувствительной к твоему поклонению. Напротив, оно делает мне честь… Но скажи, можешь ли ты выслушать меня спокойно?

– Да, если б даже слова твои были молнией и могли бы убить меня на месте!

– Я люблю другого! – отвечала Иона, краснея, но твердым тоном.

– Клянусь богами, клянусь адом! – вскричал Арбак, выпрямившись во весь рост. – Не смей говорить мне этого, не издевайся надо мною – это невозможно! Кого ты видела, кого ты знаешь? О Иона, это с твоей стороны женская уловка, хитрость, чтобы выиграть время. Я застиг тебя врасплох, я испугал тебя. Делай со мной что угодно, скажи, что не любишь меня, но не говори, что ты любишь другого!

– Увы! – проговорила Иона и, потрясенная этим неожиданным взрывом, залилась слезами.

Арбак подошел к ней. Его горячее дыхание обожгло ей щеки. Он обвил ее стан руками, но она вырвалась из его объятий. Во время борьбы таблички, спрятанные у нее на груди, упали на пол. Это было письмо, полученное утром от Главка. Иона бессильно опустилась на кушетку, полумертвая от страха.

Арбак быстро пробегал глазами строки письма, а неаполитанка не смела взглянуть на него. Она не видела мертвенной бледности, вдруг покрывшей его лицо, не видела, как грозно насупились его брови, как дрожали его губы и как конвульсивно подымалась его грудь. Он прочел письмо до конца и, когда оно выпало у него из рук, проговорил с притворным спокойствием:

– Автор этого письма и есть тот, кого ты любишь?

Иона зарыдала, но не ответила ни слова.

– Говори! – крикнул он.

– Да, это он!

– А имя его? Оно здесь написано… Это Главк?

Иона заломила руки, испуганно озиралась, словно ища помощи и средства бежать.

– Так слушай же, – сказал Арбак, понизив голос до шепота, – скорее ты сойдешь в могилу, нежели попадешь в его объятия! Как, ты воображаешь, что Арбак потерпит такого соперника, как этот ничтожный грек? Или ты полагаешь, что Арбак дал созреть плоду лишь для того, чтобы уступить его другому? Нет, безумная, нет! Ты принадлежишь мне – только мне одному! И я требую свою собственность!

С этими словами он схватил Иону и прижал ее к своей груди – в этом объятии было столько же мстительности, сколько любви.

Отчаяние придало Ионе сверхъестественную силу, – она вырвалась, бросилась в тот конец комнаты, откуда вошла, но едва она успела до половины отдернуть занавес, как он опять схватил ее. Вторично она ускользнула и в изнеможении, с громким криком упала к пьедесталу колонны, увенчанной головой египетской богини. Арбак остановился на мгновение, чтобы перевести дух, и снова ринулся на свою добычу.

В эту минуту занавес быстро распахнулся, и египтянин почувствовал, что кто-то схватил его за плечо свирепо, сильной рукой. Он обернулся, увидал перед собой сверкающие глаза Главка и бледное, исхудалое, но угрожающее лицо Апекидеса.

– А! – пробормотал египтянин, взглянув на того и другого. – Какая фурия привела вас сюда?

– Аmе! – воскликнул Главк и мгновенно схватился с египтянином.

Тем временем Апекидес поднимал сестру, лежавшую на полу в обмороке. Но он был так изнурен чрезмерным нервным напряжением, что оказался не в силах унести ее, несмотря на ее легкость и нежность сложения.

Он положил ее на кушетку и встал возле, потрясая кинжалом и наблюдая за борьбой между Главком и египтянином, готовый вонзить свое оружие в грудь Арбака в случае, если б он оказался победителем.

Быть может, нет на свете ничего ужаснее рукопашной борьбы двух существ, не имеющих другого оружия, кроме того, каким может снабдить их ярость. Оба противника крепко вцепились друг в друга, каждый старался схватить другого за горло. Лица их откинулись назад, свирепые глаза сверкали, мускулы напряглись до крайности, жилы раздулись, уста были полуоткрыты, зубы крепко стиснуты. Оба обладали недюжинной силой, обоих воодушевляла непримиримая вражда. Они изгибались, обвивались один вокруг другого, кидаясь из конца в конец своей узкой арены, испускали крики злобы и мщения. То метнутся к жертвеннику, то очутятся у подножия колонны, где началась борьба. Наконец оба на мгновение отпрянули, чтобы перевести дух: Арбак прислонился к колонне, Главк остановился в нескольких шагах дальше.

– О, древняя богиня! – воскликнул Арбак, обвив колонну руками и подняв глаза на увенчивавшее ее священное изображение. – Защити твоего избранника, порази твоей местью этого последователя самозванной веры, который с святотатской дерзостью оскверняет твое святилище и нападает на твоего служителя!

При этих словах неподвижные, массивные черты богини вдруг как будто загорелись жизнью. Сквозь черный мрамор, как сквозь прозрачное покрывало, засветилось алое пламя, вокруг головы засверкала яркая молния, глаза превратились в огненные шары и с нестерпимым сокрушающим гневом устремились на грека.

Пораженный, испуганный таким неожиданным, мистическим ответом на моление врага, не вполне чуждый наследственного суеверия своей расы, Главк побледнел при таком внезапном, страшном оживлении мрамора. Колени его задрожали, он стоял, охваченный религиозным страхом, смущенный, почти обессиленный перед своим врагом.

Арбак не дал ему времени оправиться от оцепенения.

– Умри, презренный! – крикнул он громовым голосом, бросаясь на грека. – Всесильная мать требует тебя, как живой жертвы!

Захваченный врасплох, среди остолбенения, навеянного суеверным страхом, грек потерял равновесие на гладком, как стекло, мраморном полу, поскользнулся и упал.

Арбак поставил ногу на грудь побежденного врага.

Апекидес, уже искушенный в своей профессии и хорошо знавший характер Арбака, научился не доверять подобным чудесам и не разделял смущения своего товарища. Он рванулся вперед… нож его сверкнул в воздухе… но осторожный египтянин на лету схватил его руку, одним движением вырвал оружие из слабых пальцев жреца, затем сильным ударом свалил его на пол и с громким торжествующим криком в свою очередь замахнулся кинжалом.

Главк, не моргнув глазом, ожидал своей участи с мрачной презрительной покорностью павшего гладиатора, как вдруг в этот ужасный момент пол затрясся под ними быстрым, судорожным содроганием: проснулся дух могущественнее, чем сила египтянина, исполинская, всесокрушающая сила, перед которой мгновенно обратились в прах и его страсть, и его чародейское искусство…

Пробудился, восстал грозный демон землетрясения, как бы издеваясь над хитростями людской магии и людской злобы. Подобно титану, на котором нагромождены горы, он проснулся от долголетнего сна, беспокойно заворочался на своем ложе, – под ним застонали пещеры и затрепетали от могучего движения его членов.

В тот самый момент, когда самообольщенный полубог, казалось, торжествовал в своем могуществе и в своем мщении, он был низвергнут в первобытный прах.

Широко и далеко под землею проносился глухой, раскатистый гул, занавеси в комнате заколыхались, как от дуновения бури, жертвенник дрогнул, треножник покачнулся, и высоко над ареной борьбы колонна пошатнулась, черная голова богини заколебалась и упала со своего пьедестала.

В ту самую минуту, как египтянин нагнулся над своей жертвой, мраморная масса обрушилась на его наклоненное тело, ударив его между плечом и шеей. Удар, казалось смертельный, распростер его на полу мгновенно. Он не успел ни крикнуть, ни шевельнуться и лежал без признаков жизни, как бы раздавленный тем самым божеством, которое он так святотатственно оживил и призывал на помощь.

– Земля спасла детей своих! – проговорил Главк, с усилием вскакивая на ноги. – Да будет благословенно это грозное землетрясение! Возблагодарим милостивых богов!

Он помог Апекидесу подняться и повернул Арбака лицом кверху. Египтянин казался мертвым, кровь хлынула из его рта на блестящие одежды. Тело грузно повалилось из рук Главка, и алая струя продолжала стекать по мрамору. Снова земля содрогнулась под их ногами. Они принуждены были схватиться друг за друга, чтобы не упасть. Землетрясение, однако, прекратилось так же мгновенно, как и настало. Недолго медля, Главк схватил Иону на руки, и они поспешили бежать от проклятого места. Но едва успели они выйти в сад, как отовсюду им стали попадаться навстречу беспорядочно бегущие, взволнованные группы женщин и рабов в праздничных, блестящих одеждах, представлявших странный контраст с торжественным ужасом минуты. Они, по-видимому, не обратили внимания на беглецов, занятые своими собственными страхами. После шестнадцатилетнего спокойствия эта пламенная, предательская почва снова грозила истреблением.

Слышен был лишь крик:

– Землетрясение! Землетрясение!

Пройдя незамеченными среди испуганных групп, Апекидес со своими спутниками, не входя в дом, побежали по одной из аллей сада, прошли через открытую калитку и там, на маленьком пригорке, под мрачной тенью темно-зеленого алоэ, они увидели при свете луны склоненную фигуру слепой девушки, – она горько плакала.

Часть третья

I. Помпейский форум. – Грубый остов механизма, способствовавшего зарождению новой эры

Час был полуденный, и форум кишел толпой разнокалиберного люда – и занятого, и праздношатающегося. Как теперь в Париже, так тогда во всех городах Италии люди жили почти исключительно вне дома: общественные здания, форумы, портики, бани, даже храмы могли считаться их настоящими жилищами. Не мудрено, что эти любимые места сборищ разукрашивались с необычайной роскошью, – горожане были привязаны к ним, как к собственному дому, уже не говоря о том, что они гордились этими общественными зданиями. Действительно, какое оживленное зрелище представлял в то время помпейский форум! На его мостовой, устланной широкими мраморными плитами, составились оживленные группы, разговаривавшие с той энергичной жестикуляцией, которая до сих пор отличает жителей юга. По одну сторону колоннады в семи ларях сидели менялы, разложив перед собою сверкающие стопы монет, и вокруг их прилавков толпились купцы и моряки в разнообразных одеждах. С другой стороны несколько человек в длинных тогах торопливо пробирались к величественному зданию, где судьи занимались совершением правосудия, – это были адвокаты, такие же деятельные, суетливые болтуны и шутники, каких и теперь можно видеть в Вестминстере. В центре всего пространства красовались на пьедестале различные статуи, – между ними самой замечательной была величественная фигура Цицерона. Вокруг двора тянулась правильная, симметрическая колоннада дорического стиля, и там многие, призванные сюда делами спозаранку, слегка закусывали и с жаром разговаривали о землетрясении прошлой ночи, обмакивая кусочки хлеба в кубки с разбавленным вином. На том же открытом пространстве можно было видеть множество мелких торговцев, предлагавших свой товар. Один показывал ленты красивой приезжей даме. Другой расхваливал толстому фермеру прочность своих башмаков. Третий – нечто вроде разносчика-ресторатора, какие и до сих пор водятся в Италии, угощал голодную публику горячим кушаньем из своей маленькой переносной печки. Тут же, – типичная черта тогдашних нравов, – школьный учитель толковал своим учеником основы латинской грамматики.

Галерея над портиком, в которую вела небольшая деревянная лестница, была также полна народу. Но так как здесь вершились самые крупные сделки, то группы имели более спокойный, серьезный вид.

Время от времени толпа внизу почтительно расступалась, давая дорогу какому-нибудь сенатору, который важно шествовал к храму Юпитера (помещавшемуся с одной стороны форума и служившему залом собрания для сенаторов). Эти знатные особы с надменной снисходительностью кивали друзьям или клиентам, попадавшимся в толпе. Среди роскошных одежд людей высших классов виднелись кое-где скромные костюмы окрестных поселян, пробиравшихся в общественные житницы. От храма открывался вид на триумфальную арку и тянувшуюся за ней длинную улицу, кишевшую народом. В одной из ниш арки бил фонтан, и струя его весело сверкала на солнце. А над карнизом ее высилась бронзовая конная статуя Калигулы, резко выделяясь на ясном, летнем небе. Позади меняльных лавок помещалось здание, называемое теперь Пантеоном, и толпы беднейших жителей Помпеи с корзинами под мышкой проходили через малый вестибюль, ведущий внутрь здания, и пробирались к дощатой платформе, устроенной между двумя колоннами, где были выставлены на продажу части мяса, отделенные жрецами от жертвоприношений.

В одном из общественных зданий, предназначенном для городских дел, каменщики работали над колоннами и по временам сквозь гул толпы слышался стук их инструментов. Колонны эти до сих пор остались неоконченными!

В общем трудно себе представить большее разнообразие в одеждах, манерах, званиях и занятиях толпы. Ничто не могло сравниться с суетой, оживлением, веселостью и кипучей жизнью, царившими вокруг. Всюду бросались в глаза признаки пылкой, лихорадочной цивилизации. Удовольствия и торговля, праздность и труд, алчность и честолюбие смешивали в один общий поток свои пестрые, стремительные волны, не лишенные, однако, гармонии.

Обернувшись лицом к ступеням храма Юпитера, стоял, скрестив руки и нахмурив брови, человек лет пятидесяти. Одежда его была замечательно проста, и простота эта не столько зависела от ткани, сколько от полного отсутствия украшений, обыкновенно носимых помпейцами всех сословий, отчасти из тщеславия, отчасти потому, что эти украшения имели форму, которая считалась наиболее действенной для предохранения от чар магии и от влияния дурного глаза. Лоб у него был высокий и лысый. Остатки волос, сохранившиеся на затылке, скрывались под капюшоном, составлявшим часть его плаща и который можно было подымать и опускать по желанию. В настоящую минуту капюшон прикрывал его голову до половины и защищал от солнца. Одежда его была темного цвета, не любимого у помпейцев. Все обычные отделки пурпурного и алого цвета были тщательно устранены. У пояса его висела на крючке маленькая чернильница, а также стиль и таблички необыкновенных размеров. Но что всего замечательнее – это было отсутствие кошелька, необходимой в то время принадлежности пояса, даже в том случае, если этот кошелек имел несчастье быть пустым!

Не часто случалось веселым, эгоистичным помпейцам наблюдать выражение лица и поступки своих ближних. Но в губах и глазах этого человека было что-то такое горькое и презрительное, когда он следил за религиозной процессией, подымавшейся по ступеням храма, что не могло не привлечь внимания многих.

– Кто это циник? – спросил один купец у своего собрата-ювелира.

– Это Олинтий, – признанный назареянин.

Купец вздрогнул.

– Опасная секта! – прошептал он испуганно. – Говорят, они собираются по ночам и в начале своих церемоний всякий раз убивают новорожденного младенца Вдобавок, они проповедуют общность имущества – негодяи! Общность имущества! Что станет с торговцами, в том числе и с ювелирами, если подобные понятия войдут в моду?

– Истинная правда, – отвечал ювелир, – кроме того, они не носят драгоценностей, они бормочут про себя заклинания, когда увидят змею, а у нас, в Помпее, все украшения делаются в форме змеи.

– И, заметьте, – прибавил третий собеседник, бронзовщик, – заметьте, как этот назареянин глумится над святостью религиозной процессии. Наверное, он шепчет проклятие храму. Знаешь ли, Сельциний, что этот человек, проходя намедни мимо моей лавки и увидев, что я работаю над статуей Минервы, сказал мне, нахмурив брови, что если б статуя была мраморная, он разбил бы ее, а бронза ему не под силу.

«Разбить богиню!» – воскликнул я.

«Богиню! – возразил безбожник. – Это демон, злой дух, а не богиня.» – И пошел своей дорогой с проклятиями. Можно ли терпеть такие вещи? Неудивительно, что земля так сильно дрожала прошлой ночью, вероятно, она желала сбросить с себя атеиста, что я говорю – атеиста, нет хуже того – ненавистника изящных искусств. Горе нам, фабрикантам бронзовых изделий, если подобные молодцы будут предписывать законы обществу!

– Вот эти же самые поджигатели сожгли Рим при Нероне, – простонал ювелир.

В то время, как делались эти колкие замечания по поводу наружности и веры назареянина, сам Олинтий стал замечать, какое впечатление он производит. Оглянувшись вокруг, он увидал устремленные на него любопытные взоры толпы, услыхал перешептывания. В свою очередь он с минуту наблюдал их сперва с вызывающим видом, затем с состраданием и, закутавшись в свой плащ, пошел своей дорогой, пробормотав достаточно громко, чтобы его могли услышать: «Слепые язычники! Неужели землетрясение прошлой ночи не послужило вам предостережением? Увы! Как-то вы встретите свой последний день?»

Толпа, услыхав эти зловещие слова, стала придавать им различные толкования, смотря по степени невежества и страха каждого из присутствовавших, однако все единодушно признавали, что это страшное заклинание. Они смотрели на христианина, как на врага человечества. Они осыпали его разными эпитетами, между которыми «атеист» повторялся всего чаще. Все это может служить предостережением для нас, последователей этой веры, ныне восторжествовавшей, чтобы мы не подвергали преследованиям религиозные убеждения и не применяли к людям, мыслящим иначе, чем мы, тех выражений, какими награждали в то время отцов нашей веры.

Олинтий пробрался сквозь толпу и, выйдя из форума, увидел чье-то бледное, грустное лицо, пристально глядевшее на него. Ему нетрудно было узнать, кто это.

Закутанный в паллиум, отчасти скрывавший его жреческие одежды, молодой Апекидес наблюдал этого ученика новой, таинственной веры, в которую одно время сам был наполовину обращен.

– Неужели и он тоже обманщик? Неужели и этот человек, настолько простой в своей жизни, одежде, наружности, также, подобно Арбаку, таит разнузданность под маской суровости? Неужели покрывало Весты скрывает пороки развратника?

Олинтий, соединявший с религиозным энтузиазмом глубокое знание человечества, угадал по лицу жреца, что происходит у него на душе. Он встретил его пытливый взор, не моргнув, с ясным челом и чистосердечной искренностью.

– Мир тебе! – молвил он, приветствуя Апекидеса.

– Мир! – отозвался жрец глухим голосом, проникшим прямо в душу назареянина.

– В этом пожелании, – продолжал Олинтий, – заключается все лучшее на свете – без добродетели не может быть мира. Мир подобен радуге, которая концами своими упирается в землю, а дугой своей теряется в небесах. Рождается она среди слез и облаков, это отражение Вечного Солнца, это залог спокойствия, это знак великого союза Бога с человеком. Таков мир, о юноша! Это улыбка души. Она исходит из далекого источника бессмертного света. Мир тебе!

– Увы! – начал Апекидес, но запнулся, заметив любопытные, пытливые взгляды прохожих, очевидно удивлявшихся, что может быть общего между признанным назареянином и жрецом Исиды.

Апекидес остановился, но тотчас же прибавил шепотом:

– Здесь мы не можем разговаривать. Я пойду за тобой на берег реки. Там есть аллея, которая в этот час дня обыкновенно пустынна и уединенна.

Олинтий кивнул головой в знак согласия. Он шел по улицам торопливым шагом, но ничто не укрывалось от его проницательных глаз. Иногда он обменивался многозначительным взглядом, едва заметными знаками с каким-нибудь прохожим, принадлежавшим, судя по одежде, к низшему классу, ибо в этом отношении христианство было образцом всех других, менее значительных переворотов – семя горчичное прежде всего западало в сердца людей простых, бесхитростных. В хижинах бедняков и тружеников берет начало великий поток, впоследствии охвативший своим могучими волнами и города, и дворцы всего мира.

II. Полуденная прогулка по морю Кампании

– Объясни мне, Главк, – говорила Иона в то время, как лодка их тихо скользила по реке Сарну, – объясни мне, как случилось, что ты поспел ко мне на выручку вместе с Апекидесом и спас меня из рук этого дурного человека?

– Спроси об этом Нидию, – отвечал афинянин, указывая на слепую девушку, сидящую в некотором отдалении, задумчиво опираясь на свою лиру, – не к нам, а к ней должна относиться твоя благодарность. Оказывается, что она пришла ко мне и, не застав меня дома, отыскала твоего брата в храме. Он сопровождал ее к Арбаку, но на дороге они встретили меня с компанией друзей, к которым я присоединился на радостях после получения твоего милого письма. Чуткое ухо Нидии тотчас же уловило мой голос, нескольких слов было достаточно, чтобы заставить меня идти за Апекидесом. Своим товарищам я не объяснял, почему я расстался с ними, – мог ли я отдать твое имя в жертву сплетням? Нидия привела нас к садовой калитке, той самой, через которую потом вынесли тебя. Мы вошли и только что собирались проникнуть в тайны этого проклятого дома, как вдруг услыхали крики в совсем другом направлении. Остальное тебе известно.

Иона покраснела и подняла глаза на Главка. В ее взоре он прочел всю благодарность, которой она не в силах была выразить словами.

– Поди сюда, Нидия, – сказала она с нежностью, обращаясь к вессалийке. – Не говорила ли я тебе, что ты будешь мне сестрой и подругой? Но ты уже была для меня большим – моей охраной, моей спасительницей!

– Это ничего… безделица… – холодно отвечала Нидия, не трогаясь с места.

– Ах, я и не сообразила! – воскликнула Иона. – Ведь это мне следует подойти к тебе. – И, пробравшись между скамеек лодки, она достигла того места, где сидела Нидия, и, ласково обвив ее шею руками, осыпала ее лицо поцелуями.

В это утро Нидия была бледнее обыкновенного, но лицо ее стало еще более прозрачным и бескровным под поцелуями прекрасной неаполитанки.

– Но как же ты догадалась, Нидия, об угрожавшей мне опасности? – прошептала Иона. – Разве ты знала что-нибудь дурное об египтянине?

– Я знала о его пороках.

– Но каким же образом?

– Благородная Иона, я была рабой людей порочных. Те, у кого я служила, были его клевретами.

– Значит, ты входила в его дом, если знала потайной ход?

– Я играла на лирах для Арбака, – отвечала вессалийка со смущением.

– А сама ты избегала той заразы, от которой спасла Иону! – прошептала неаполитанка, но так тихо, что Главк не мог ее слышать.

– Благородная Иона, у меня нет ни красоты, ни положения в свете. Я еще ребенок, к тому же раба и слепая. Такие презренные существа, как я, не подвергаются опасности.

Нидия произнесла этот смиренный ответ грустным, но вместе с тем гордым и возмущенным тоном, и Иона почувствовала, что она только оскорбила Нидию, расспрашивая ее. Она замолкла. Между тем лодка вышла в море.

– Сознайся, кто был прав, Иона, – сказал Главк, – уговорив тебя не терять даром этого чудного утра, сидя у себя в комнате, – сознайся, кто был прав?

– Ты был прав, – отвечала Нидия резко.

– Милый ребенок говорит за тебя, – заметил афинянин. – Но позволь мне поместиться против тебя, иначе наша легкая лодка потеряет равновесие.

С этими словами он сел против Ионы и нагнулся к ней. Ему казалось, что это ее дыхание, а не летний ветерок веет благоуханием над поверхностью моря.

– Ты хотела рассказать мне, – начал Главк, – почему столько дней дверь твоего дома была для меня закрыта?

– О, перестань об этом вспоминать, – поспешно проговорила Иона, – я напрасно слушала наветы, которые оказались клеветой.

– И клеветником был египтянин?

Молчание Ионы было красноречивым ответом.

– Цели его достаточно ясны.

– Не будем говорить о нем, – сказала Иона и закрыла лицо руками, как бы отгоняя неприятную мысль.

– Быть может, он теперь уже на берегах Стикса, – продолжал Главк, – а впрочем, мы, вероятно, услыхали бы о его смерти. Мне кажется, твой брат испытал на себе влияние его черной души. Вчера вечером, когда мы дошли до твоего дома, он поспешно простился со мной. Согласится ли он когда-нибудь стать моим другом?

– Его томит какая-то тайная забота, – отвечала Иона со слезами на глазах. – Ах, если б нам удалось отвлечь его от самого себя! Займемся вместе этим делом любви.

– Он будет мне братом родным, – добавил грек.

– Как тихо плывут облака по небу, – проговорила Иона, очнувшись от мрачных дум, навеянных воспоминанием о брате, – а между тем ты говорил мне – сама я этого не чувствовала, – что вчера вечером было землетрясение!

– И более сильное, чем когда-либо после страшного землетрясения, случившегося шестнадцать лет тому назад: в стране, где мы живем, кроются таинственные ужасы, и царство Плутона, лежащее под нашими полями, сотрясается какой-то невидимой силой. Ведь и ты чувствовала, как дрожала земля, Нидия, на том месте, где сидела прошлой ночью? Уж не от страху ли ты так горько плакала?

– Действительно, я чувствовала, как почва движется и трепещет под ногами, но ведь я ничего не видела и не испугалась: я вообразила, что это чары египтянина. Говорят, он может повелевать стихиями.

– Ты родом из Вессалии, моя Нидия, – заметил Главк, – и имеешь право, в силу твоей национальности, верить в магию.

– В магию! Да кто же в ней сомневается? – наивно возразила Нидия. – Уже не ты ли?

– До вчерашнего вечера, – когда, действительно, меня поразило чудо некромантии, – мне кажется, я не верил никакому волшебству, кроме волшебных чар любви! – молвил Главк дрожащим голосом, устремив взор на Иону.

– О! – вздохнула Нидия и машинально взяла несколько мелодических аккордов на лире. Звуки эти чудно гармонировали со спокойствием вод и полуденной тишиной воздуха.

– Сыграй нам что-нибудь, милая Нидия, – сказал Главк, – хоть одну из твоих старинных вессалийских песен, пусть будет в ней магия, если хочешь, но пусть она воспевает любовь.

– Любовь! – отозвалась Нидия, подняв свои большие, блуждающие глаза, на которых нельзя было смотреть, не испытывая чувства страха и сострадания. К этим глазам невозможно было привыкнуть, до того странным казалось, что эти темные зрачки лишены света. Так неподвижен был их глубокий, таинственный взгляд, а минутами так беспокоен и тревожен, что встретив его, вы чувствовали такое же смутное, леденящее почти сверхъестественное впечатление, как при виде безумного, живущего своей особой жизнью, неведомой, таинственной, не похожей на нашу.

– Итак, ты хочешь, чтобы я спела про любовь? – спросила она, вперив взор в Главка.

– Да, – тихо отвечал он, потупив глаза.

Слепая слегка высвободилась из рук Ионы, как будто это нежное объятие смущало ее, и, поставив на колено свой легкий, грациозный инструмент, после короткой прелюдии запела грустную песню о несчастной любви.

– Зачем так печальна твоя песня, милая девушка? – заметил Главк, когда она замолкла. – Это только темная сторона любви, совсем иные вдохновения навевает она, когда овладеет нами и засияет в нашем сердце.

– Я пою, как меня учили, – отвечала Нидия со вздохом.

– Значит, твой учитель был несчастлив в любви, попробуй спеть нам более веселую мелодию. Впрочем, нет, дай мне твой инструмент.

Нидия повиновалась, и когда рука ее нечаянно коснулась его руки, грудь ее заволновалась, щеки вспыхнули. Иона и Главк были слишком заняты друг другом, чтобы подметить эти признаки странного волнения, охватившего юное сердце, которое питалось одним воображением и не знало надежды.

Перед ними расстилалось теперь безбрежное синее море, столько же прекрасное тогда, как и в настоящую минуту, спустя семнадцать веков, когда я любуюсь им с тех же дивных берегов. И теперь все тот же благодатный край, действующий на нервы, как чары Цирцеи, отгоняющий все помыслы о тяжелом труде, о пылком честолюбии, о мятежности и суете жизни, навевает прелестные, упоительные грезы, так что самый воздух внушает жажду любви. Всякий, кто посетит тебя, как будто расстается с землею и тяжкими работами и вступает в страну мечты. Прошлое, будущее позабыты, наслаждаешься лишь настоящим. Лучший цветок мира – фонтан наслаждения, чудная, благодатная Кампания, как суетны были титаны, если в таком уголке они стремились еще овладеть небесами! Кто не мечтал бы прожить здесь вечно, здесь, в этом краю, где Господь водворил вечный праздник, прожить, ни о чем не помышляя, ни на что не надеясь, ничего не боясь, покуда твои небеса сияют над головою, покуда твое море сверкает у ног, покуда твой воздух приносит сладкое благоухание фиалки и померанца! И покуда сердце, бьющееся одним-единственным чувством, может найти глаза и уста, которые льстиво уверяли бы, что любовь может быть вечной!

В этом-то краю, на этом-то море афинянин созерцал лицо, достойное нимфы. Глаза его упивались румянцем, то появляющимся, то исчезающим на нежных щеках возлюбленной, и он был счастлив каким-то неземным счастьем, он любил и сознавал, что любим.

В повести о человеческой страсти из былых веков интересна даже самая отдаленность эпохи. Нам приятно чувствовать в самих себе ту связь, которая соединяет самые отдаленные эры. Люди, нации, обычаи – все исчезает. Одни привязанности бессмертны! Они и образуют симпатические узы, связующие одно поколение с другим. Прошлое оживает перед нами, когда мы читаем повести о былых чувствах и волнениях, оживает в нас самих! Что было прежде, то будет всегда! Волшебный дар, воскрешающий мертвых, извлекающий прах из забытых могил, заключается не в искусстве автора. Нет он в сердцах самих читателей!

Тщетно стараясь заглянуть в глаза Ионе, которая потупилась и избегала встретиться с его глазами, Главк запел тихим, нежным голосом. В своей песне он выразил свои чувства, внушенные более счастливыми, радостными мыслями, нежели те, которыми была проникнута песня Нидии.

Когда замерли последние звуки, Иона подняла голову и взоры ее встретились со взорами возлюбленного. Счастливая Нидия! В своей слепоте она не могла видеть этого очарованного, восхищенного взгляда, столь красноречивого, что, казалось, глаза заменяли голос души. Такой взгляд ясно говорил о невозможности перемены в чувствах!

Но хотя вессалийка не могла видеть этого взгляда, она угадала его смысл по их молчанию, по их вздохам. Она крепко прижала руки к груди, словно хотела сдержать горькие, ревнивые мысли, подымавшиеся в ее сердце, и поспешила заговорить. Это молчание было для нее невыносимо.

– А ведь и в твоей песне немного веселого, Главк.

– Однако, я хотел сделать ее веселой, когда брал в руки лиру, моя прелесть. Может быть, счастье не позволяет нам быть веселыми.

– Как странно, – вмешалась Иона, желая переменить разговор, который и смущал, и восхищал ее, – как странно, что за последние дни вон та черная туча неподвижно повисла над Везувием. Впрочем, она не совсем неподвижна, так как изменяет форму Мне кажется, теперь она похожа на какого-то чудовищного великана, простершего руку над городом. Замечаешь ты сходство, или это только моя фантазия?

– Замечаю, дорогая Иона. В самом деле, фигура удивительно ясна. Великан восседает на вершине горы, облака различных оттенков образуют белую одежду, как бы окутавшую его могучую грудь и члены. Он как будто склонил лицо и смотрит вниз на город – одной рукой он указывает на блестящие улицы, а другую (замечаешь?) простер к небесам: словно дух какого-то могучего титана, тоскующего по прекрасному миру, которого он лишился. Он грустит о прошлом, но вместе с тем как бы угрожает будущему.

– Не существуют ли отношения между этой горой и вчерашним землетрясением? Говорят, много веков тому назад, в самую отдаленную эпоху, о которой сохранилось предание, она была огнедышащей, как теперь Этна. Быть может, пламя до сих пор таится и клокочет под землею.

– Весьма возможно, – отвечал Главк задумчиво.

– Вот ты говоришь, что мало веришь в магию, – вмешалась Нидия, – а я слышала, что в диких пещерах горы живет колдунья, и эта туча, может быть, не что иное, как тень Демона, с которым она имеет отношения.

– Голова твоя полна романтических историй твоей родной Вессалии, – отвечал Главк, – в тебе странное смешение здравого смысла с самыми нелепыми суевериями.

– Все мы, темные люди, суеверны, – согласилась Нидия. – Скажи мне, – прибавила она, немного погодя, – скажи мне, Главк, все ли, кто прекрасны, имеют сходство между собою? Говорят ты прекрасен, Иона тоже. Одинаковы ли ваши лица? Мне кажется, нет, а между тем так бы следовало быть.

– Не воображай себе ничего подобного, – это было бы обидно для Ионы, – засмеялся Главк. – Увы! Мы не похожи друг на друга. У Ионы волосы темные, а у меня светлые. Глаза Ионы, – какого они цвета, Иона? Я не вижу, взгляни на меня. Черные? Нет, они слишком кротки. Голубые? Нет, они слишком глубоки. Они меняются с каждым лучом солнца. Словом, я не знаю, какого они цвета. А у меня, прелестная Нидия, глаза серые и блестят лишь тогда, как перед ними сияет Иона. Щеки Ионы…

– Я не понимаю ни слова из твоего описания, – прервала его Нидия с раздражением. – Одно мне ясно, что вы друг на друга не похожи, и я этому рада.

– Почему же, Нидия? – спросила Иона.

Слепая слегка покраснела.

– Потому, – отвечала она холодно, – что я всегда воображала вас совершенно различными, и, конечно, мне приятно, что я не ошиблась.

– А каков, по-твоему, Главк, на что он похож? – спросила Иона мягким тоном.

– Он – музыка! – молвила Иона.

– Какою же представляешь ты себе Иону?

– Не могу определить, – отвечала слепая девушка, – я еще не настолько знаю ее, чтобы облечь свои догадки в известный образ.

– Ну, так я скажу тебе, – воскликнул Главк с жаром, – Иона – это теплый луч солнца, это освежающая волна…

– Иногда и солнце жжет, иногда и в волне можно утонуть!

– В таком случае возьми эти розы, пусть их аромат даст тебе понятие о Ионе.

– Увы! Розы завянут! – заметила неаполитанка лукаво.

Беседуя таким образом, они не замечали, как летят часы. Влюбленные сознавали только сладость и счастье любви, а слепая девушка – одни муки ее и терзания ревности!

Лодка быстро скользила по волнам. Главк, снова завладев лирой, ударил по струнам небрежной рукой и заиграл мелодию, дышавшую такой страстной, увлекательной прелестью, что даже Нидия очнулась от задумчивости. Из уст ее невольно вырвался крик восхищения.

III. Религиозное сборище

В сопровождении Апекидеса назареянин дошел до берега Сарна. Эта река, превратившаяся теперь в незначительный ручей, в то время бойко катила свои воды в море, была покрыта бесчисленными судами и отражала в своих волнах сады, виноградники, дворцы и храмы Помпеи. Удаляясь от более шумных и людных берегов, Олинтий направился к тропинке, извивавшейся между тенистыми деревьями в нескольких шагах от реки. Вечером она была любимым местом прогулки у помпейцев, но во время дневной жары, в часы, посвященные делам, редко кто сюда заглядывал. Лишь кое-где попадались группы резвых детей, какой-нибудь мечтательный поэт или же философ, охотники поспорить. В конце сада, подальше от реки, среди более нежной, легкой зелени, местами выделялись купы букса, из которого были вырезаны самые причудливые фигуры – фавны, сатиры, подобие египетских пирамид, а иногда и буквы, составлявшие имя какого-нибудь популярного или знаменитого гражданина. Итак, значит, вычурность и испорченный вкус настолько же древние, как и классическая чистота вкуса, а между тем лет сто тому назад удалившиеся от дел торговцы Гакнеи и Паддингтона едва ли подозревали, что их искалеченные типы и фигуры из букса – лишь подобие тех украшений, что существовали в самый блестящий период римской древности в садах Помпеи и в виллах прихотливого Плиния.

В этот час, когда полуденное солнце бросало отвесные лучи сквозь узорчатую листву, эта аллея была совершенно пустынна. По крайней мере, кроме Олинтия с его спутником, никого не было видно. Они расположились на одной из скамеек, расставленных там и сям между деревьями. Слабый ветерок дул им в лицо. Перед глазами искрились и играли волны. Странный контраст представляли эти два человека – один из них последователь новейшей веры, а другой – жрец древнейшей религии в мире!

– Был ли ты счастлив с тех пор, как ты так неожиданно расстался со мной? – спросил Олинтий. – Нашло ли твое сердце успокоение под жреческой одеждой? Услышал ты голос Бога из уст оракулов Исиды, как того жаждало твое сердце? Твои вздохи, твое сумрачное лицо служат красноречивым ответом. Видно, оправдались предчувствия души моей…

– Увы! – отвечал Апекидес с грустью. – Ты видишь перед собою человека, сбитого с толку, глубоко несчастного! С детства мечты о добродетели были моим кумиром! Я завидовал святости людей, которые в пещерах и уединенных храмах входили в общение с существами высшими. Я проводил дни в смутных, лихорадочных грезах, а ночи среди обманчивых, но дивных видений. Обольщенный мистическими пророчествами обманщика, я облекся в жреческие одежды. Натура моя, сознаюсь откровенно, возмутилась против того, что я увидел и в чем я обречен участвовать. Ища истины, я сделался лишь служителем лжи. В тот вечер, когда мы встретились в последний раз, я был убаюкан надеждами, возбужденными тем же обманщиком, хотя мне уже и тогда следовало лучше знать его. Я стал… но все равно! Достаточно сказать, что к прежнему своему горю и опрометчивости я прибавил грех и клятвопреступничество. Теперь завеса упала с глаз моих. Я увидел негодяя там, где видел полубога. Все померкло для меня, я погрузился в глубокую бездну мрака. Я не знаю, существуют ли над нами боги, не дети ли мы случая и есть ли за пределами грустного, ограниченного настоящего что-либо, кроме полного уничтожения? Скажи же мне основы твоей веры, разреши эти сомнения, если ты, действительно, в силах это сделать.

– Я нисколько не удивляюсь, – отвечал назареянин, – что ты так блуждал во мраке и сделался скептиком. Восемьдесят лет тому назад еще не существовало общения Бога с человеком, не было уверенности в несомненном, определенном будущем за могилой. Теперь же провозглашены новые законы для тех, кто имеет уши. Открылись небеса, новый Олимп для тех, у кого есть очи. Слушай же и примечай.

С жаром человека, горячо верующего и искренно желающего обратить своего ближнего, назареянин поведал Апекидесу обетования Священного Писания. Он говорил о страданиях и чудесах Христа, он плакал, упоминая о них, затем он перешел к славному Вознесению Спасителя, к ясным обетованиям божественного Откровения. С восторгом описал он чистый, блаженный рай, уготованный для праведников, описал мучения и огонь неугасаемый, ожидающие грешников.

Сомнения, возникавшие в умах позднейших мыслителей относительно громадности жертвы искупления, совсем не похожи на те, какие могли прийти на ум язычнику тогдашних времен. Язычник привык верить, что боги живут на земле, принимают образ человеческий, разделяют людские страсти, людские труды и несчастия. Что такое подвиг сына Алкмены, на алтарях которого курился фимиам бесчисленных городов, как не радение на пользу человечества? А великий Дорийский Аполлон? Разве он не искупил мистического греха, сойдя в могилу? Словом, небесные божества были для них в то же время законодателями и благодетелями земными. Благодарность к ним порождала поклонение. Поэтому язычнику не казалось новым и странным учение о том, что Христос был послан с небес, что Он принял образ смертного и что Он испытал горечь смерти. Но цель, ради которой Христос страдал, – насколько возвышеннее казалась она Апекидесу, нежели те цели, из-за коих древние божества спускались на землю и проходили сквозь врата смерти! Разве не достойно Бога снизойти в нашу юдоль печали и страданий, чтобы рассеять тучи, нависшие над темной вершиной, разрешить сомнения мудрецов, превратить догадки в уверенность, своим примером установить правила жизни, своими откровениями решить загадку смерти и доказать, что душа не напрасно мечтала о бессмертии? Последнее было главным доводом смиренных простолюдинов, призванных совершить переворот в мире. Ничто так не льстит гордости и надеждам человека, как вера в грядущее царствие, а между тем нет ничего туманнее и неопределеннее, чем понятие языческих мудрецов об этом таинственном предмете. Апекидес уже знал по опыту, что вера философов – совсем не то, что верования толпы. Что если даже они втайне веруют в какую-нибудь божественную силу, они не считают разумным преподать эту веру народу. Он убедился, что жрец даже смеется над учением, которое он проповедует пастве, и что понятия немногих избранных никогда не сливаются с понятиями толпы. Но в этой новой религии ему казалось, что все согласованы – философ, жрец и народ, учителя веры и их последователи. Они не рассуждали и не спорили о бессмертии, а говорили о нем, как о вещи несомненной и верной. Великолепие этого обетования ослепило его, утешило и успокоило его сердце. Первые исповедники христианства вышли из среды грешников! Многие из отцов и мучеников веры были людми, изведавшими горечь порока, и поэтому их уже не прельщала его ложная заманчивость и не совращала с пути строгой, святой добродетели. Все обетования этой врачующей веры побуждали к раскаянию, они преимущественно относились к душам измученным, больным! Самое угрызение, терзавшее Апекидеса после его порочной невоздержанности, склоняло его прибегнуть к тому учению, которое признавало это раскаяние святым чувством и обещало блаженство грешнику раскаянному.

– Идем, – сказал назареянин, заметив впечатление, произведенное его речами, – идем в скромную обитель, где мы собираемся, лишь немногие избранные. Ты послушаешь наши молитвы, увидишь искренность наших слез, примешь участие в нашем смиренном жертвоприношении, – оно состоит не в жертвенных животных и не в гирляндах, а в чистых помыслах, возложенных на алтарь сердца. Цветы, приносимые нами, нетленны. Они продолжают цвести, когда нас уже нет на свете. Мало того, они сопровождают нас за пределы могилы, распускаются под нашими ногами на небесах. Они восхищают нас вечным ароматом, ибо они исходят из души: побежденные искушения, раскаяние во грехах – вот в чем состоят эти жертвы. Пойдем, пойдем! Не будем терять ни минуты. Готовься уже теперь к великому, страшному странствию от тьмы к свету, от печали к блаженству, от порока к бессмертию! Ныне день Спасителя, день, который мы посвящаем молитве. Хотя обыкновенно мы сходимся по ночам, но и теперь многие из нас уже в сборе. Какая радость, какое торжество будет для всех нас, если мы вернем заблудшую овцу в священное стадо!

Апекидес, от природы чистый сердцем, были поражен неизъяснимым величием и кротостью, одушевлявшими речь Олинтия, который находил блаженство в счастии других и в своем широком великодушии жаждал, чтобы и другие вошли вместе с ними в жизнь вечную. А юноша был тронут, смягчен и покорен. К тому же он был в таком настроении, что не мог оставаться один. Некоторое любопытство примешалось к другим, более чистым побуждениям, – ему хотелось видеть богослужение, о котором ходило столько темных, противоречивых слухов. Он остановился в нерешительности, оглянул свою одежду, вспомнил об Арбаке и вздрогнул от ужаса. Подняв глаза, он встретил пристальный взгляд назареянина, устремленный на него тревожно и пытливо, – очевидно, он думал только о его благе, о его спасении! Жрец плотнее завернулся в свой плащ, чтобы совершенно скрыть священнические одежды, и проговорил:

– Идем, я следую за тобой.

Олинтий радостно пожал ему руку и, сойдя к реке, кликнул одну из лодок, беспрестанно сновавших мимо. Оба вошли в нее. Навес, раскинутый над их головами, защищая от солнца, вместе с тем скрывал их от любопытных взглядов. С одной из лодок, плывших навстречу, с кормой, украшенной цветами, раздавалась тихая музыка. Лодка направлялась к морю.

– Вот так-то, – заметил Олинтий с грустью, – приверженцы роскоши и наслаждений, бессознательные и веселые в своих заблуждениях, плывут в великий океан бурь и погибели, а мы проходим мимо, молчаливые и незамеченные, направляясь к твердой земле!

Сквозь отверстие в навесе Апекидес успел различить лицо одного из сидевших в веселой лодке – это была Иона. Влюбленные отправлялись на прогулку, описанную выше. Жрец вздохнул и откинулся на спинку своей скамьи. Они остановились в предместье, где от самого берега тянулись ряды маленьких, жалких лачуг. Здесь они отпустили лодку, и Олинтий, идя вперед, повел жреца по лабиринту переулков. Наконец они дошли до запертых дверей жилища, несколько обширнее других. Олинтий постучал трижды, дверь отворилась и тотчас же опять захлопнулась, как только Апекидес со своим спутником переступили через порог.

Пройдя по пустынному атриуму, они вошли во внутренний покой средней величины, куда свет проникал лишь в маленькое оконце, проделанное над дверью. Но прежде, чем войти, Олинтий снова постучался, проговорив:

– Мир вам!

Голос изнутри отвечал:

– Мир тебе, но кто ты?

– Верный! – молвил Олинтий, и дверь отворилась. Человек двенадцать или четырнадцать сидели полукругом, в глубоком безмолвии, словно погруженные в созерцание, против распятия, грубо вырезанного из дерева.

Когда вошел Олинтий, они подняли на него глаза, не произнося ни слова. Сам Олинтий, прежде чем заговорить с ними, вдруг опустился на колени, губы его зашевелились, глаза устремились на распятие, и Апекидес понял, что он молится. Исполнив обряд, Олинтий обратился к собранию:

– Люди и братия! Не удивляйтесь, увидев среди вас жреца Исиды. Он блуждал среди слепых, но Дух Святой снизошел на него, – он желает видеть, слышать и разуметь!

– Аминь, – произнес один из присутствующих.

Апекидес заметил, что говоривший был юноша моложе его самого, с таким же бледным, исхудалым лицом и глазами, точно так же выражавшими беспокойную, страстную работу ума.

– Аминь! – повторил другой голос, и жрец, повернувшись к говорившему, увидал старца с длинной, седой бородой, он узнал в нем слугу богатого Диомеда.

– Аминь, – повторили единодушно остальные присутствующие, – очевидно, все люди низшего класса, за исключением лишь двоих: в них Апекидес узнал офицера гвардии и александрийского купца.

– Мы не обязываем тебя соблюдать тайну, – молвил Олинтий, – мы не заставляем тебя клясться, что ты не изменишь нам. Правда, нет положительного закона против нас, но толпа, более необузданная, нежели ее правители, жаждет нашей крови. Точно так же, когда Пилат колебался, народ громкими криками требовал распятия Христа! Но мы ничем не связываем тебя. Предай нас толпе, обвиняй нас, клевещи, если хочешь, мы стоим выше смерти, мы с радостью готовы идти в логовище льва или навстречу орудиям пытки Мы попрем мрак могильный, и то, что для преступника – смерть, то для христианина жизнь вечная.

Глухой одобрительный шепот пробежал по собранию.

– Ты явился к нам в качестве наблюдателя, дай Бог, чтобы ты остался здесь как новообращенный! Наша религия… Ты видишь ее! Этот крест – наш единственный символ, а в этом свитке заключаются все наши елевзинские таинства. Наши нравственные правила? Они в нашей жизни. Когда-то мы все были грешниками, но теперь кто может обвинить нас в преступлении? Крещение смыло с нас прошлое. Не думай, чтобы это было от нас, – это от Бога. Подойди сюда, Медон, – обратился он к старому рабу, – из всех нас ты один не пользуешься свободой. Но на небесах последние будут первыми, так и здесь. Разверни твой свиток, читай и объясняй.

Бесполезно было бы для нас следить за чтением Медона и за толкованиями собрания. Эти догматы, в то время новые и странные, хорошо знакомы всем нам. В течение восемнадцати веков мы имели время изучить Писание и жизнь Христа. Точно так же для нас показались бы мало интересными сомнения, могущие возникнуть у языческого жреца, и мало учеными те ответы, которые он получал от людей необразованных, грубых и простых, вся наука которых состояла в сознании, что они выше, чем кажутся.

Одна сцена глубоко растрогала Апекидеса. Когда окончилось чтение, послышался легкий стук в дверь. На оклик изнутри был произнесен условный пароль. Дверь отворилась, и двое маленьких детей – старшему было не более семи лет, – застенчиво вошли в комнату. Это были дети хозяина дома, смуглого, сурового сирийца, проведшего свою молодость в грабежах и кровопролитии. Старейший член собрания (это был старый раб) простер к детям свои объятия. Они бросились ему на шею, и его жесткие черты осветились улыбкой. Смелые, пылкие люди, испытавшие все превратности судьбы, вынесшие жестокие бури жизни, люди закаленной, несокрушимой стойкости, способные противостоять всему миру, готовые принять мучения и смерть, люди, представлявшие самый полный контраст с слабонервностью, веселостью и хрупкостью детского возраста, окружили детей, стараясь смягчить выражение своих суровых, бородатых лиц и ласково улыбаясь. Старик развернул свиток и заставлял детей повторять за ним слова Молитвы Господней. В простых выражениях он рассказал им о любви Бога к детям и о том, что ни один волос не упадет с головы помимо воли Творца. Этот прекрасный обычай поучать младенцев долго был особенно любим в первые века христианской церкви в воспоминание слов Спасителя: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им!», и быть может, этот обычай и был источником суеверной клеветы, приписывавшей назареянам то же самое преступление, какое в настоящее время торжествующие назареяне вменяют евреям, а именно – тайное умерщвление младенцев для религиозных обрядов.

А суровый отец, бывший великий грешник, чувствовал, как будто невинность детей возвращает его самого к прежней жизни, когда он еще не грешил. Он пристально следил за движением их юных уст. Он улыбался, слушая, как они повторяют святые слова тихим, благоговейным голосом. И когда урок окончился и дети радостно подбежали к отцу, он прижал их к груди своей, целовал их, между тем как по щекам его струились слезы, – трудно было бы проследить источник этих слез, до такой степени смешивались в них радость с печалью, раскаяние с надеждой, угрызения в грехах и любовь к детям!

Эта сцена, повторяю, произвела особенное впечатление на Апекидеса. И в самом деле, трудно было бы представить себе церемонию, более подходящую к религии милосердия, более близкую к домашним, семейным привязанностям. Она затрагивала самую чувствительную струну человеческого сердца.

В эту минуту тихо отворилась дверь из внутренних покоев, и вошел старец, опираясь на посох. Все присутствующие встали, на всех лицах появилось выражение глубокого уважения и любви. Апекидес, взглянув на старца, сразу почувствовал, что его влечет к нему непреодолимая симпатия. Да и никто не мог взглянуть на это лицо, не почувствовав к нему любви, – на нем когда-то покоилась улыбка Богочеловека, и сияние этой улыбки оставило на нем неизгладимую печать.

– Дети мои, с вами Бог! – сказал старец, простирая руки. Дети тотчас же бросились к нему.

Он сел, и они любовно приютились на его коленях.

Прекрасное зрелище представляло такое сближение двух крайностей жизни, – словно ручей у самого истока, и величавая река, катящая свои воды в океан вечности! Подобно тому, как на склоне дня, при свете сумерек, как будто сливаются небо и земля, очертания их становятся едва заметными, и дикие вершины гор сочетаются с облаками, точно так же и улыбка святого старца освещала все окружающее, уничтожая резкие различия возраста и разливая и над младенцами и над людьми зрелыми сияние небес, в которых он так скоро должен был скрыться.

– Отец, – сказал Олинтий, – ты, над которым Искупитель совершил чудо, ты, который был похищен из могилы, чтобы служить доказательством Его милосердия и Его могущества, взгляни: вот чужой на нашем сборище, новая овца, примкнувшая к нашему стаду

– Дайте мне благословить его, – молвил старец.

Толпа расступилась. Апекидес инстинктивно приблизился к нему и упал на колени. Старец положил руки на голову жреца и благословил его шепотом. В то время, как губы его шевелились, глаза были обращены к небу, и по щекам его катились обильные слезы, те благодарные слезы, какие проливает только праведник, в уповании на счастье ближнего.

Дети подошли к новообращенному. Сердце его было чисто, он стал одним из малых сих, для коих уготовано царствие небесное.

IV. Поток любви струится своим путем; куда-то он приведет?

В любви молодых людей дни кажутся годами, когда нет ни преград, ни препятствий между их сердцами, когда солнце ярко сияет, когда все идет гладко, когда любовь их счастлива и открыта. Иона уже не скрывала от Главка своей привязанности, и все их разговоры вращались исключительно вокруг их любви. Над восторгами настоящего сияло будущее, как небеса сияют над весенними садами. С полной доверчивостью их помыслы скользили по реке времени. Они заранее устраивали свое будущее, им казалось, что свет сегодняшнего дня должен распространиться и на завтрашний. Для их юных сердец заботы, перемены, смерть как будто не существовали. Быть может, они тем сильнее любили друг друга, что условия жизни не оставляли Главку иной цели, кроме любви, что афинянин не знал тех помех, какие обыкновенно отвлекают других мужчин от их привязанностей: он не участвовал в лихорадочной суете общественной деятельности, и честолюбие не являлось противовесом его любви, – вот почему над всеми их планами и намерениями царила одна любовь. Они воображали, что живут в золотом веке и предназначены исключительно для любви и наслаждения.

Для поверхностного наблюдателя, интересующегося только характерами, резко обрисованными и написанными широкой кистью, эти влюбленные могут показаться слишком ничтожными и пошлыми: пожалуй, читатель найдет, что недостаточно силы в обрисовке их характеров, намеренно смягченной. Может быть, в самом деле, я сделал ошибку, не обрисовав более резкими чертами их индивидуальности. Но, изображая их беззаботную жизнь, наподобие птиц небесных, я почти нечувствительно поддавался мысли о том, какие страшные перевороты ожидают их, перевороты, к которым они были так мало подготовлены. Именно эта безмятежность и веселость жизни представляют резкий контраст с превратностями их грядущей судьбы. Для дуба, который не имеет ни цветов, ни плода, и твердое сердце которого способно устоять против бури, не так страшны удары судьбы, как для нежных веток мирты и для гроздей виноградной лозы.

Наступил уже август, свадьба их была назначена в следующем месяце, и порог дома Главка был уже украшен гирляндами… Главк перестал существовать для своих веселых товарищей и почти не расставался с Ионой. Утром, во время зноя, они занимались музыкой. По вечерам, избегая шумных гуляний, куда стекалась веселая толпа, они катались на лодке или бродили по цветущим, покрытым виноградниками равнинам у подножия рокового Везувия. Землетрясение более не повторялось. Веселые помпейцы позабыли даже о страшном предостережении. Главк, в тщеславии своей языческой веры, воображал, что землетрясение было особо милостивым вмешательством богов, не столько ради его безопасности, сколько на пользу Ионы. Он принес благодарственные жертвы в храмах, и даже алтарь Исиды был покрыт жертвенными гирляндами. Что касается чуда с ожившей мраморной статуей, то он краснел при мысли о том, какое впечатление оно произвело на него. Он был убежден, что это чудо совершено человеком при помощи магии, и вследствие этого приходил к заключению, что оно вовсе не доказывало гнева богини.

Об Арбаке они узнали только одно – что он еще жив. Прикованный к одру болезни, египтянин медленно поправлялся от полученного удара. Он оставлял влюбленных в покое, но втайне размышлял о мщении.

И по утрам в доме Ионы, и во время их длинных вечерних прогулок Нидия была их неизменной и часто единственной собеседницей. Они не угадывали тайного пламени, сжигавшего ее сердце. Вольность, с какой она вмешивалась в их разговоры, ее капризные и зачастую раздражительные выходки охотно прощались ей в память о важной услуге, оказанной ею, а также из сострадания к ее немощи. Они принимали в ней участие, искреннее и сердечное, хотя и удивлялись ее странной, своенравной натуре, этим резким переходам от кротости к гневу, этой смеси невежества с даровитостью, деликатности с резкостью, детских вспышек с гордой сдержанностью женщины. Хотя она отказывалась принять свободу, тем не менее ей всегда предоставляли делать, что ей вздумается. Она ходила, куда хотела, ни слова ее, ни поступки не подвергались никакому контролю. Иона и Главк чувствовали к этой несчастной, так жестоко пораженной судьбой и столь чувствительной к малейшему оскорблению, такую же нежность и сострадательную снисходительность, какую чувствует мать к болезненному, избалованному ребенку, они боялись проявить власть даже там, где это, по их мнению, послужило бы ей на пользу. Она воспользовалась своей свободой, отказавшись выходить в сопровождении раба, нарочно приставленного к ней. Опираясь на легкую палку, помогавшую ей ощупывать дорогу, она ходила по людным улицам, как и прежде, когда никто не покровительствовал ей. Изумительно было видеть, до чего ловко и быстро она пробиралась в толпе, избегала всякой опасности, и могла найти дорогу по самыми извилистыми закоулкам города. Но главным ее удовольствием было посещать небольшой садик Главка и ухаживать за цветами, которые, по крайней мере, отвечали на ее любовь. Иногда она входила в комнату, где он сидел, и старалась завязать разговор, но тотчас же сама круто обрывала его, потому что у Главка была лишь одна тема для беседы – Иона, а это имя на его устах причиняло ей невыносимую муку. По временам Нидия горько раскаивалась в услуге, оказанной ею Ионе, и думала про себя: «Если бы Иона пала, Главк перестал бы любить ее». И тогда мрачные, странные мысли закрадывались в ее сердце.

Поступая так великодушно, она не могла предвидеть всех жестоких испытаний, ожидавших ее. Прежде она никогда не присутствовала при свиданиях Главка с Ионой, она не имела случая слышать, как этот голос, столь мягкий в разговоре с ней, становился еще несравненно мягче и нежнее, когда обращался к другой. Удар, поразивший ее сердце, когда она узнала, что Главк любит Иону, сперва только огорчил и ошеломил ее, но мало-помалу ревность принимала все более и более дикий, свирепый характер, разгораясь в ненависть и подсказывая мщение. Так ветер лишь колышет зеленую листву на верхушке дерева, между тем как лист, упавший на землю, увядший, высохший, растоптанный и смятый, покуда не иссякли в нем соки и жизнь, порывисто уносится тем же ветром, который кружит его, треплет во все стороны без устали и без жалости. Точно также и любовь, посетившая людей счастливых, полных надежд, подобна свежему, игривому ветерку, который и бушует-то ради забавы. Но сердце, оторванное от радостей жизни, лишенное надежды и отрады, уносится и треплется тем же самым ветром, который лишь ласкает его братьев, – нет у бедняжки дерева, к которому оно могло бы прильнуть, оно тревожно мечется по дорогам, покуда его не раздавят и не затопчут в грязь.

Безотрадное детство Нидии преждевременно ожесточило ее характер. Быть может, необузданные сцены разврата, среди которых она выросла, чрезмерно развили в ней страсти, не запятнав, однако, ее чистоты. Конечно, оргии Бурбо только возбуждали в ней отвращение, а пиры египтянина приводили ее в ужас, но ветер, проносящийся над землей, незаметно, украдкой, иногда оставляет в ней семена. Как темнота способствует работе воображения, так, вероятно, сама слепота питала любовь несчастной девушки дикими, исступленными видениями. Голос Главка первым прозвучал в ее ушах, как дивная музыка, доброта его произвела на нее глубокое впечатление. Во время отсутствия его в Помпее она свято хранила в своем сердце каждое произнесенное им слово. При ней говорили, что этот друг и покровитель бедной цветочницы – один из самых блестящих и изящных молодых кутил Помпеи, но она с гордостью лелеяла его память. Даже принятая ею обязанность ухаживать за его цветами еще более поддерживала в ней воспоминание о молодом афинянине. Она привыкла соединять с представлением о нем самые очаровательные свои впечатления. Немудрено, что она отказалась определить, на что, по ее понятиям, похожа Иона, так как все изящное и светлое в природе – с улыбкой, в возрасте, когда воображение опережает рассудок, – то пусть он сознается, что такая любовь, со всеми ее странными, сложными тонкостями, более всяких других, позднейших страстей восприимчива к ревности. Не стану доискиваться причины, знаю только, что обыкновенно так бывает.

Когда Главк вернулся в Помпею, Нидия стала старше на целый год. За этот год, полный горестей, одиночества, всевозможных испытаний, значительно развился ее ум и сердце. И когда афинянин бессознательно прижимал ее к груди, воображая, что она и душой, и летами все еще ребенок, когда он целовал ее нежные щеки и обвивал рукой ее трепещущий стан, Нидия вдруг поняла, как по внезапному откровению, что чувство, которое она в своей невинности так долго питала к нему, было не что иное, как любовь. Спасенная Главком от тиранства своих хозяев, она нашла убежище под его кровлей, ей суждено было, хоть на короткое время, дышать с ним одним воздухом, и вдруг в ту минуту, когда самые счастливые, благодарные, упоительные чувства нахлынули в ее сердце, ей пришлось узнать, что он любит другую! Любимый человек послал ее к сопернице рабой, прислужницей. Каково ей было убедиться сразу, что она сама ровно ничего не значит в его жизни и никогда не будет значить, хотя он для нее – все? Мудрено ли после этого, что если любовь взяла верх, то это была не та любовь, которая рождается из самых святых, нежных ощущений? То она боялась, чтобы Главк не открыл ее тайны, то приходила в негодование, что он не угадывает ее, считая это за признак презрения с его стороны. Чувства ее к Ионе менялись чуть ли не с каждым часом, – то она любила ее потому, что он ее любит, то ненавидела по той же причине. Бывали минуты, когда она способна была убить свою госпожу, не подозревавшую ее волнений. Но бывали и такие минуты, когда она готова была отдать за нее свою жизнь. Такие резкие, неистовые переходы были слишком тяжелы, чтобы можно было долго переносить их. Здоровье Нидии пошатнулось, хотя она этого и не замечала, – щеки ее побледнели, походка стала менее упругой, на глаза все чаще и чаще навертывались слезы, и эти слезы уже мало облегчали ее.

Однажды утром, когда она, по обыкновению, пришла в сад афинянина, она застала Главка у колонн перистиля с торговцем. Он выбирал драгоценности для своей нареченной невесты, он уже убрал ее комнату. Купленные украшения были положены туда же, но не суждено было Ионе носить их! И теперь можно их видеть в Неаполитанском музее в числе сокровищ, добытых при раскопках Помпеи.

– Поди сюда, Нидия, поставь свою вазу на пол и подойди ко мне, ты должна принять от меня эту цепочку – погоди, дай мне надеть ее тебе на шею. Как она идет к ней, не правда ли, Сервилий?

– Удивительно! – отвечал ювелир (и тогда уже ювелиры были так же любезны и льстивы, как и теперь). – Но когда эти серьги засверкают в ушах благородной Ионы, клянусь Бахусом, тогда-то ты увидишь, насколько мое искусство способно еще возвысить красоту.

– Иона? – повторила Нидия, принявшая подарок Главка улыбаясь и краснея.

– Да, – отвечал афинянин, небрежно играя драгоценностями, – я выбираю подарки для Ионы, но не нахожу ничего достойного ее.

Едва успел он произнести эти слова, как был поражен порывистым движением Нидии, она сорвала цепь с шеи и бросила ее на пол.

– Что это значит, Нидия? Тебе не нравится эта безделушка? Я оскорбил тебя?

– Ты всегда обращаешься со мной, как с рабой и как с ребенком, – отвечала вессалийка, с трудом сдерживая рыдания, и поспешно отошла в дальний конец сада.

Главк не подумал ни следовать за ней, ни утешать ее: он был обижен. Он продолжал рассматривать драгоценные украшения и делать свои замечания, – одно хвалил, другое критиковал и в конце концов сдался на уговоры ювелира купить все, – лучший способ для влюбленного, способ, который всякий рад бы усвоить, с условием, конечно, иметь такую невесту, как Иона.

Окончив покупки и отпустив ювелира, Главк удалился в свою спальню, переоделся, затем сел в колесницу и поехал к Ионе. О слепой девушке и ее оскорблении он уже не думал, он совершенно забыл и то и другое.

Все утро он провел у своей прекрасной неаполитанки, оттуда отправился в баню, потом поужинал (если можно передать словом «ужин» римскую трапезу caena, происходившую в три часа пополудни) в одиночестве и вне дома, так как в Помпее были рестораны, и, вернувшись домой, чтобы переодеться перед тем, как снова явиться к Ионе, прошел через перистиль, но в задумчивости и с рассеянным взором человека влюбленного, так что не заметил склоненной фигуры бедной, слепой девушки, сидевшей на том же самом месте, где он оставил ее. Хотя он не видел ее, но она чутко узнала его шаги. Она считала минуты, ожидая его возвращения. Едва успел он войти в свою любимую комнату, выходившую на перистиль, и сесть отдохнуть на кушетку, как почувствовал, что кто-то тихонько прикоснулся к его одежде, и, обернувшись, увидел Нидию на коленях перед ним. Она подавала ему букет цветов – как нежный, трогательный залог мира. Из глаз ее, устремленных на него, струились слезы.

– Я оскорбила тебя, – вымолвила она рыдая, – в первый раз в жизни… Я скорее готова умереть, чем причинить тебе хоть минутное неудовольствие. Смотри! Я взяла твою цепочку, я надела ее и никогда с ней не расстанусь, ведь это твой подарок!

– Милая Нидия! – отвечал Главк и, подняв ее, поцеловал в лоб. – Забудь об этом! Но скажи мне, дитя, отчего ты так неожиданно рассердилась! Я никак не мог угадать причины.

– Лучше и не спрашивай! – воскликнула она, вспыхнув. – Во мне много недостатков и капризов. Ты знаешь, я еще ребенок, ты сам это говоришь так часто: можно ли от ребенка ждать объяснения его безрассудств?

– Однако, прелесть моя, скоро ты перестанешь быть ребенком, и если ты желаешь, чтобы с тобой обходились, как с женщиной, ты должна учиться подавлять эти странные порывы и вспышки гнева. Не думай, что я браню тебя, я говорю ради твоего же счастья.

– Это правда, – согласилась Нидия, – мне надо учиться владеть собою. Я должна скрывать, должна подавлять свое сердце. Это долг и обязанность женщины. Мне кажется, что ее добродетель состоит в лицемерии.

– Самообладание не есть обман, Нидия, – возразил афинянин, – это добродетель, необходимая как для мужчины, так и для женщины. Это настоящая сенаторская тога, знак того достоинства, которое она прикрывает.

– Самообладание! Самообладание! Хорошо! Ты прав! Когда я слушаю тебя, Главк, самые дикие мои помыслы смягчаются и успокаиваются, на душе становится тихо и светло. Советуй мне, направляй меня, о мой покровитель!

– Твое любящее сердце будет тебе лучшим руководителем, Нидия, когда ты научишься управлять своими чувствами.

– Ах, этого никогда не будет, – вздохнула Нидия, утирая слезы.

– Не говори этого: только первое усилие тяжело.

– Я уже делала много таких первых усилий, – отвечала Нидия наивно. – Но ты, мой ментор, разве ты полагаешь, что так легко владеть собой? Можешь ты скрывать, хотя бы даже сдерживать, свою любовь к Ионе?

– Любовь! Ах, дорогая Нидия, это совсем другое дело, – возразил юный наставник.

– Я так и думала, – отвечала Нидия с печальной улыбкой. – Возьми мои бедные цветы, Главк, делай с ними, что тебе угодно, – можешь отдать их Ионе, – прибавила она после легкого колебания.

– Нет, Нидия, – ласково проговорил Главк, угадывая в ее словах тень ревности, хотя он и воображал, что это только ревность тщеславного, обидчивого ребенка. – Я никому не отдам твоих прелестных цветов. Сядь и плети из них гирлянду. Я надену ее сегодня вечером. Это будет не первой гирляндой, свитой для меня твоими нежными пальчиками.

Бедная девушка с восторгом села возле Главка. Она вынула из-за пояса клубок разноцветных ниток или, вернее, узеньких лент, которые употреблялись для плетения венков и которые она всегда носила с собой, так как это было ее ремеслом, затем проворно и ловко принялась за дело. Слезы уже высохли на ее юных щеках, слабая, но счастливая улыбка играла на ее устах. Как сущий ребенок, она наслаждалась радостью настоящей минуты: она помирилась с Главком, он простил ей, он сидит возле нее, ласково играя ее кудрями, его дыхание касается ее щеки. Иона, жестокая Иона далеко, никто не отвлекал, никто не занимал мыслей Главка. Да, Нидия чувствовала себя счастливой и готовой забыть все. Это была одна из редких минут в ее короткой и тревожной жизни, которые приятно было вспомнить и хранить, как сокровище. Как бабочка, привлеченная зимним солнцем, с минуту греется в неожиданном теплом луче, покуда не подует ветер и не наступит мороз, который сгубит ее к вечеру, так и Нидия наслаждалась светлым лучом счастья, проглянувшим невзначай в ее мрачных небесах. Инстинкт должен был бы предостеречь ее, дать ей почувствовать кратковременность этой улыбки судьбы, но вместо этого она только радовалась ей.

– Какие у тебя чудные волосы, – сказал Главк. – Когда-то они, наверное, были гордостью и радостью твоей матери.

Нидия вздохнула. Нетрудно было угадать, что она не родилась рабой, но она всегда избегала разговора о своих родных и о своем происхождении. Никто из ее благодетелей никогда не узнал о нем. Дитя печали и тайны, она являлась и исчезала, как птичка, на мгновение влетающая в комнату, – мы видим, как она порхает перед нами, но не знаем, ни откуда она взялась, ни куда скрылась.

Слепая вздохнула и, помолчав немного, проговорила, не отвечая на замечание Главка:

– Не слишком ли много роз я вплетаю в твой венок, Главк? Говорят, впрочем, что это твой любимый цветок.

– И всеми любимый, Нидия, всеми, кто обладает поэтической душой: это цветок любви и пиров, это также цветок, который мы посвящаем печали и безмолвию смерти, он украшает наши головы, пока стоит жить, и осыпает наши могилы, когда нас уже нет на свете.

– Ах, как я желала бы, – сказал Нидия, – вместо того, чтобы вить эту гирлянду, похитить из рук парки нить твоих дней, чтобы в нее вплести эти розы!

– Милая моя! Твое желание достойно твоего голоса, поющего такие дивные песни. Дух музыки вдохновляет тебя, и какова бы ни была моя судьба, – благодарю тебя!

– Твоя судьба! Но разве она не предназначена ко всему, что есть блестящего и прекрасного на сете? Мое желание напрасно. Парки будут так же нежны к тебе, как я бы желала быть.

– Быть может, я не был бы счастлив, Нидия, если бы не любовь моя! Пока я молод, я еще могу на время позабыть о своем отечестве. Но какой афинянин, достигнув зрелых лет, может помыслить о своем отечестве прежних времен и довольствоваться своим личным счастьем, когда Афины пали, пали безвозвратно, навсегда!

– Почему же навсегда!

– Как потухший пепел не может разгореться ярким пламенем, как погибшая любовь уже никогда не оживится, так и свобода, раз утраченная народом, не может вернуться. Но не будем говорить о вещах, для тебя неподходящих.

– О, ты ошибаешься! Я тоже скорблю о Греции: я выросла у подножия Олимпа. Боги покинули священную гору, но следы их остались, они чувствуются в сердцах верующих, в красоте их благодатного края. Говорят, он прекрасен, и я сама чувствовала его мягкий воздух, его горячее солнце. Перед ними здешний климат кажется суровым, здешние небеса – холодными и неприветливыми. Говори мне о Греции! Я бедная, неразумная девочка, но я понимаю тебя! Мне кажется, если б я осталась в той стране и была греческой девушкой, любящей и любимой, я сама вооружила бы моего возлюбленного для нового Марафона или для новой Платеи. Да, рука, которая теперь сплетает розы, была бы способна свить для тебя лавровый венок!

– Ах, когда бы настал такой день! – молвил Главк, заразившись энтузиазмом слепой вессалийки и приподымаясь на своем ложе. – Но нет! Закатилось солнце, настала темная ночь, мы поневоле должны забыться, в забвении быть веселыми… Продолжай плести свои розы!

Однако последние слова афинянин произнес тоном притворной веселости и тотчас же погрузился в мрачные думы. Несколько минут спустя он был выведен из задумчивости голосом Нидии, запевшей анакреонтическую песню, которой он когда-то сам научил ее.

V. Нидия встречает Юлию. – Свидание сестры-язычницы с новообращенным братом. – Понятие афинянина о христианстве

«Счастливица Иона! Какое блаженство быть постоянно возле Главка, слышать его голос! И вдобавок, она может видеть его!»

Так думала слепая девушка, возвращаясь в сумерках в дом своей новой госпожи, куда Главк уже пришел раньше ее.

Вдруг женский голос прервал ее влюбленные мечты:

– Слепая цветочница, куда ты идешь? У тебя нет с собой корзины. Вероятно, ты распродала все свои цветы?

Окликнувшая Нидию была дамой с красивым, смелым лицом, более похожая по наружности на женщину, нежели на молодую девушку, – это была Юлия, дочь Диомеда. Обращаясь к Нидии, она приподняла покрывало. Ее сопровождал сам Диомед, а раб нес перед ними фонарь. Купец с дочерью возвращались домой со званого ужина у соседа.

– Ты забыла мой голос? – продолжала Юлия. – Я дочь Диомеда.

– Ах, прости мне… Теперь я вспоминаю… Нет, благородная Юлия, я более не продаю цветов.

– Я слышала, тебя купил этот красавец грек – Главк, правда ли это, прелестная раба? – спросила Юлия.

– Я служу неаполитанке Ионе, – уклончиво отвечала Нидия.

– А, так это правда, что…

– Пойдем, пойдем! – торопил ее Диомед, кутаясь в плащ до самого носа. – Ночь становится холодной, не могу же я стоять тут, пока ты болтаешь с этой слепой девушкой. Пойдем, пусть она следует за нами, если ты желаешь поговорить с ней.

– В самом деле, иди за нами, дитя, – сказал Юлия тоном женщины, не привыкшей к отказам, – мне надо кое о чем расспросить тебя, пойдем.

– Не могу сегодня. Становится поздно, – возразила Нидия. – Я должна спешить домой, я не свободна, благородная Юлия.

– Как, неужели кроткая Иона будет бранить тебя? Ну, в таком случае, приходи завтра. Помни, что я всегда была твоим другом.

– Желание твое будет исполнено, – отвечала Нидия.

Диомед опять нетерпеливо окликнул дочь, и она принуждена была уйти, так и не успев задать Нидии вопроса, который она так близко принимала к сердцу.

А пока вернемся к Ионе. Промежуток времени между первым и вторым посещением Главка в этот день был проведен ею далеко не весело: ее навестил брат. С той самой ночи, когда он помог ей спастись от египтянина, Иона не видела его ни разу.

Поглощенный своими собственными мыслями, мыслями, столь серьезными и напряженными, молодой жрец почти не думал о сестре. В сущности, люди с возвышенным складом ума, «не от мира сего», мало склонны к земным привязанностям. Давно уже Апекидес не прибегал к дружескому обмену мыслями, к нежным, доверчивым излияниям, которые в ранней молодости связывали его с сестрой.

Иона, однако, не переставала сожалеть об этом отчуждении. Теперь она приписывала его всепоглощающим обязанностям его сана. Часто среди своих светлых надежд, своей новой привязанности к жениху, вспоминая о преждевременных морщинах на челе брата, о его устах, никогда не улыбающихся, о его сгорбленном стане, она горевала, что служение богам может набрасывать такую мрачную тень на землю, богами же созданную. Но в этот день, когда он посетил ее, на лице его было разлито какое-то странное спокойствие, в его потупленных глазах было необычное выражение самообладания и довольства – таким она не видела его уже несколько лет. Такое наружное улучшение было лишь мимолетным. Малейшее дуновение ветра могло нарушить это ложное спокойствие.

– Да благословят тебя боги, брат мой! – сказал она, целуя его.

– Боги!.. Не говори так!.. Один только Бог.

– Братец!

– Что, если возвышенная вера назареян и есть настоящая? Что, если Бог – есть Царь Небесный, Единый, Нераздельный? Что, если эти бесчисленные божества, алтари которых наполняют мир, – не более как злые демоны, отвлекающие нас от истинной веры? Ведь это может статься, Иона?

– Увы! Можно ли этому верить? А если б мы и верили, то какая это была бы скучная вера! – возразила Иона. – Как, чтобы весь этот прекрасный мир стал исключительно человеческим? Лишить горы волшебных дриад, а воды – нимф! Это дивное богатство в нашей вере, придающее всей природе божественный смысл, возвышающее самый скромный цветок, освящающее малейшее дыхание ветерка, – разве можно отрицать все это и видеть в земле один лишь прах и глину? Нет, Апекидес, самое светлое, самое дорогое в сердцах наших – это именно вера, населяющая весь мир богами.

Ответ Ионы был ответом язычницы, проникнутой поэзией древней мифологии. По этому ответу мы можем судить, какую упорную, тяжелую борьбу должно было вынести христианство среди язычников. Поэтическое суеверие сказывалось во всем. Самый будничный поступок их жизни был тесно переплетен с суеверием, оно составляло как бы основу самой жизни. При каждом случае язычники прибегали к какому-нибудь божеству, каждый кубок вина сопровождался возлиянием богам. Даже гирлянды на порогах были посвящены особому божеству. Сами предки, обращенные в богов, в качестве лар, покровительствовали их очагу. Так широко распространены были эти верования, что и до сих пор они не вполне искоренились в тех странах.

Но для христиан первых веков эти суеверия были не столько предметом презрения, сколько предметом ужаса. Они не думали со спокойным скептицизмом языческих философов, что эти боги – вымысел жрецов. Точно также они не разделяли убеждения толпы, что эти боги были когда-то существами смертными. Они воображали, что все языческие божества – злые духи. Они перенесли в Италию и в Грецию мрачных демонов Индии и Востока. В Юпитере и Марсе они с трепетом видели представителей Молоха и Сатаны.

Апекидес еще не принял формально христианской веры, но он уже находился на пути к обращению. Он уже усвоил учение Олинтия и думал, что пылкое воображение язычников внушено злейшим врагом человечества. Услыхав невинный, вполне естественный ответ Ионы, он вздрогнул от ужаса и поспешил ответить с такой страстностью, что Иона встревожилась за его умственные способности.

– Ах, милый брат! – сказала она. – Твои суровые обязанности расшатали твой рассудок. Поди сюда ко мне, Апекидес, мой дорогой брат, дай мне руку, позволь вытереть твой лоб, покрытый потом, не брани меня, но я тебя не понимаю. Будь только уверен, что Иона не хотела оскорбить тебя.

– Иона, – отвечал Апекидес, привлекая ее к себе и устремив на нее взоры с нежностью, – могу ли я подумать, что это прекрасное тело, это доброе сердце обречены на муку вечную?

– Dii meliora! Да сохранят меня боги! – произнесла Иона обычную фразу, употребляемую ее современниками для предотвращения беды.

Эти слова, а тем более суеверие, внушившее их, оскорбили слух Апекидеса. Он встал, что-то бормоча про себя, и направился к выходу, но вдруг, остановившись на полпути, пристально посмотрел на Иону и раскрыл объятия.

Иона радостно бросилась ему на шею, он горячо поцеловал ее.

– Прощай, сестра! – сказал он. – В следующий раз, когда мы встретимся, ты уже не будешь для меня тем, что прежде, прими же этот поцелуй в знак нежных воспоминаний детства, когда все у нас было общее – вера, надежда, обычаи, интересы, цели. Теперь связь эта будет порвана!

С этими странными словами он удалился из дома Ионы.

Величайшим и самым тяжелым испытанием для первых христиан было то, что обращение в новую веру отрывало их от самых дорогих привязанностей. Они уже не могли продолжать общения с близкими людьми, малейшие поступки которых, самые обороты речи были проникнуты идолопоклонством. Они содрогались, слыша слова любви, звучавшие в их ушах, как голос демона. Но это несчастие и составляло их силу. Отрешаясь от остального мира, они только теснее сближались друг с другом. Это были железные люди, распространявшие Слово Божие, и самые узы, соединявшие их, были также железными!

Главк застал Иону в слезах и старался утешить свою возлюбленную, как мог. Он выпытал у нее рассказ о свидании с братом. Но из этой неясной передачи слов, которые сами по себе были неясны для человека неподготовленного, Главк, как и Иона, не мог понять истинного смысла или намерений Апекидеса.

– Слыхал ли ты что-нибудь об этой новой секте назареян, о которой говорил брат? – спросила Иона.

– Мне часто приходилось слышать о последователях этой религии, но об их догматах я ничего не знаю, кроме того разве, что их учение кажется неестественно суровым и мрачным. Они отдаляются от людей, их возмущает даже наш простой обычай украшать себя гирляндами. Они произносят страшные угрозы, предсказывают конец мира, словом, они как будто извлекли свою мрачную, печальную веру из глубины пещеры Трофония. А между тем, – продолжал Главк, помолчав немного, – в их среде не было недостатка в людях могучих и гениальных, они вербовали последователей даже между афинскими ареопагитами. Я хорошо помню рассказы моего отца об одном странном человеке, посетившем Афины много лет тому назад, помнится, звали его Павлом. Мой отец попал в громадную толпу, собравшуюся на одном из наших холмов слушать толкования этого восточного мудреца: ни звука, ни шороха в несметном собрании. Шутки и ропот, с какими обыкновенно встречают наших национальных ораторов, замолкли для этого незнакомца, и когда на вершине холма, высоко над толпою, затаившей дыхание, появился таинственный посетитель, один вид его вселил священный трепет во всех сердцах, прежде чем он успел заговорить. Отец рассказывал, что это был человек невысокого роста, но благородной, выразительной наружности. На нем была широкая темная одежда. Косые лучи заходящего солнца (собрание происходило вечером) падали на фигуру, стоявшую на возвышении в неподвижной, внушительной позе. Изможденное лицо его носило печать вынесенных невзгод, но глаза сияли почти неземным огнем. Когда он простер руку и заговорил, он имел величественный вид человека, которого осенил Дух Божества!

«Афиняне, – сказал он, – я нашел среди вас алтарь с надписью: Неведомому Богу. Вы поклоняетесь бессознательно тому же Божеству, которому я служу. Пока Он был неизвестен вам, но теперь вы познаете Его».

Затем таинственный проповедник объяснил, что Великий Создатель Вселенной, Повелитель неба и земли, живет не в храмах, созданных руками человеческими, что Его присутствие, Его Дух вездесущи. Он в самом воздухе, которым мы дышим, в нашей жизни и в нашем бытии. «Неужели вы думаете, – восклицал он, – что Невидимый Бог подобен вашим статуям из мрамора и золота? Неужели вы воображаете, что Он нуждается в ваших жертвоприношениях, Он, сотворивший небо и землю?»

Далее проповедник упомянул о приближающихся страшных временах, о конце мира, о воскресении мертвых, в чем удостоверяет воскресение из мертвых могущественного Существа, религию которого он явился проповедовать.

В толпе пронесся, наконец, долго сдерживаемый ропот, и философы, замешавшиеся среди народа, стали вполголоса выражать мудрое презрение. Стоики хмурили брови, циники язвительно усмехались, а эпикурейцы, которые не верят даже в наш Элизиум, с шутками и смехом сновали в толпе. Но душа народа была глубоко затронута и потрясена. Люди трепетали, сами не зная почему. Действительно, незнакомец обладал голосом и величием человека, которого Неведомый Бог послал оповестить веру Его.

Иона слушала с восторженным вниманием. Серьезный, пламенный тон Главка свидетельствовал о впечатлении, произведенном на него самого рассказом отца, присутствовавшего в собрании, которое на холме, посвященном языческому Марсу, впервые услышало Слово Божие!

VI. Привратник, служанка и гладиатор

Дверь Диомедова дома была отворена настежь, и старый раб Медон сидел на нижней ступени лестницы, ведущей в покои. Роскошное жилище богатого помпейского купца до сих пор можно видеть как раз за воротами города, в начале улицы Могил. Околоток был бойкий, несмотря на соседство мертвецов. На противоположной стороне, но только в нескольких саженях ближе к воротам, находилась обширная гостиница, где часто останавливались и подкрепляли свои силы приезжие, посещавшие Помпею по делам и ради удовольствия. Перед гостиницей стояли теперь фургоны, колесницы, повозки – одни только что прибывшие, другие собирающиеся уезжать. Кругом царило суетливое оживление. У дверей несколько мызников сидели на лавке перед круглым столиком и за кубком вина толковали о делах. Сбоку от двери виднелась яркая, свеженамалеванная вывеска, изображающая шахматную доску. На кровле гостиницы находилась терраса, где сидело несколько женщин, жен земледельцев. Некоторые болтали с знакомыми, перегнувшись через перила.

В некотором отдалении от дома находился навес, где отдыхали два-три путешественника победнее. По другую сторону дома тянулось обширное пространство, прежнее место погребения, превращенное теперь в место сжигания умерших. Над ним возвышались террасы веселой виллы, наполовину скрытой за деревьями. Самые могилы – изящных, разнообразных форм, окруженные зеленью и цветами, не придавали пейзажу печального характера. У самых городских ворот, в небольшой будке, стояла неподвижная фигура римского часового. Солнце ярко отражалось на его глянцевом шлеме и на копье, на которое он опирался. Ворота разделялись тремя арками – средняя предназначалась для повозок и колесниц, а две боковые – для пешеходов. По ту и по другую сторон ворот тянулись массивные стены, опоясывавшие город, сооруженные, исправленные, подчиненные в различные эпохи, после того, как войны, время или землетрясения расшатывали эту бесполезную защиту. На известных промежутках высились четырехугольные башни, прерывая живописными неровностями прямую линию стены и представляя резкий контраст с новейшими постройками, белевшими неподалеку.

Извилистая дорога, ведущая из Помпеи в Геркуланум, терялась вдали, среди роскошных виноградников, а над ними мрачно хмурился величаво-угрюмый Везувий.

– Слыхал ты новость, старый Медон? – спросила молодая женщина, с кувшином в руках, остановившись у дверей поболтать немного с рабом, перед тем, как идти в соседнюю гостиницу, чтобы наполнить сосуд и кстати пококетничать с приезжими.

– Какую такую новость? – отозвался раб, угрюмо подымая опущенные глаза.

– Как же! Нынче рано утром, пока ты, вероятно, еще не успел продрать глаза, в ворота Помпеи прошел прелюбопытный гость!

– В самом деле? – отозвался раб равнодушно.

– Да, подарок от благородного Помпониана.

– Подарок! А ты сказала – гость?

– И гость, и подарок – все вместе. Так знай же, о глупый человек, что это не кто иной, как прекраснейший молодой тигр для предстоящих игр в амфитеатре. Слышишь, Медон? О, как весело! Я не засну, покуда не увижу его. Говорят, он так страшно рычит

– Бедная дурочка! – проговорил Медон, печально и цинично.

– Не бранись, старый ворчун! Тигр – ведь это прелесть! В особенности, если мы могли бы найти кого-нибудь, чтобы бросить ему на растерзание. Теперь у нас есть и лев и тигр – подумай-ка, Медон! А за недостатком двух подходящих преступников нам, может быть, придется любоваться, как эти два зверя пожрут друг друга. Кстати, ведь сын твой гладиатор, красивый мужчина и силач – нельзя ли уговорить его, чтобы он вышел на состязание с тигром? Постарайся-ка! Ты сделаешь мне большое удовольствие, – мало того, ты будешь благодетелем всего города.

– Э, полно! – грубо остановил ее раб. – Подумай-ка лучше о своей собственной опасности, вместо того, чтобы болтать о смерти моего бедного мальчика.

– О моей опасности! – молвила девушка, испуганно озираясь. – Не накликай на меня беды! Пусть твоя угроза падет на твою же собственную голову! – С этими словами она дотронулась до талисмана, висевшего у нее на шее. – Какая же такая опасность может угрожать мне?

– По-твоему, недавнее землетрясение недостаточное предостережение? Разве не сказало оно всем нам: готовьтесь к смерти, наступает конец миру?

– Пустяки! – возразила девушка, оправляя складки своей туники. – Ты говоришь точь-в-точь, как те назареяне, – сдается мне, что ты сам принадлежишь к их секте. Ну а теперь мне некогда болтать с тобой, седая ворона, с каждым днем ты становишься все несноснее. Vale! О Геркулес! Пошли нам одного преступника для льва, а другого для тигра!

И, напевая веселую песенку звонким, серебристым голосом, молодая девушка легкими шагами направилась к гостинице, слегка приподымая на ходу свою тунику, чтобы она не запылилась.

– Мой бедный сын! – молвил старик вполголоса. – Вот так-то и тебе суждено будет погибнуть! О вера Христова! Я стал бы исповедовать тебя со всей искренностью только из-за того, что ты противишься этим кровавым зрелищам!

Старик в унынии опустил голову на грудь. Он замолчал и казался погруженным в глубокое раздумье, но время от времени вытирал глаза рукавом. Сердце его рвалось к сыну. В своей задумчивости, он не заметил, как чья-то высокая фигура несколько надменного, беспечного вида, быстрыми шагами приближалась к воротам. Старик не подымал глаз, пока эта фигура не остановилась возле него, проговорив мягким, ласковым голосом:

– Отец!

– Сын мой! Лидон! Ты ли это! – радостно воскликнул старик. – А я все думал о тебе.

– Рад слышать, отец, – сказал гладиатор, почтительно прикасаясь к коленям и к бороде раба, – скоро, быть может, я всегда буду с тобой, не только в мыслях.

– Да, сын мой, но не в этой жизни, – печально возразил раб.

– Не говори этого, о господин мой! Гляди веселее, – я чувствую, что выйду победителем в состязании и на выигранное золото выкуплю тебя на волю. О отец, на днях меня заподозрил в корысти человек, которого я охотно желал бы разуверить, потому что он великодушнее своих товарищей. Он не римлянин, а грек из Афин, он-то и упрекнул меня в алчности, когда я спросил, какая сумма назначена призом победителю. Увы! Как мало он знает душу Лидона!

– Сын мой, сын мой! – вздохнул старик и, медленно подымаясь по ступеням лестницы, повел Лидона в свою маленькую каморку, сообщавшуюся с сенями (в этой вилле это был перистиль, а не атриум). Можно до сих пор видеть эту каморку – третья дверь направо от входа. Первая дверь вела к лестнице, вторая образовала только нишу, где стояла бронзовая статуя.

– Как ни великодушны, как ни святы твои цели, – начал Медон, когда они очутились одни, вдали от посторонних глаз, – тем не менее поступки твои греховны. Ты хочешь рисковать своей жизнью ради свободы отца, – это еще простительно, но цена победы – кровь твоего ближнего. О, это смертный грех! Никакая благородная цель не может очистить его. Не делай этого! Лучше я останусь рабом, чем соглашусь купить свободу на таких условиях!

– Полно, отец, перестань! – отвечал Лидон нетерпеливо, – ты набрался в твоей новой вере, о которой прошу тебя не говорить мне, ибо боги, одарив меня силой, не дали мне мудрости, и я не понимаю ни слова из того, что ты так часто проповедовал мне, итак, я говорю, ты набрался в этой новой вере каких-то странных, фантастических понятий о том, что хорошо и что дурно. Прости, если я оскорбляю тебя: но подумай сам, кто мои противники? О, если бы ты знал, с кем я буду состязаться ради тебя, ты подумал бы, напротив, что я делаю доброе дело, уничтожая хоть одного из них. Это звери, – кровожадные, безнравственные в самой храбрости своей. Они свирепы, бессердечны, бесчувственны, никакие привязанности в жизни не в силах обуздать их. Правда, они не знают страха, но им также неизвестны ни благодарность, ни милосердие, ни любовь! Они созданы только для своего ремесла, созданы убивать без жалости, умирать без страха! Могут ли твои боги, каковы бы они ни были, гневаться при виде моей борьбы с такими людьми, да еще для такой цели? О батюшка! Если силы небесные бросят взгляд на землю, они никогда не увидят долга, более священного, более благородного, как жертва, принесенная благодарным сыном ради престарелого родителя!

Бедный старый раб, сам человек темный и лишь недавно обращенный в христианскую веру, не находил аргументов, чтобы просветить невежество, столь полное и, однако, столь благородное в своем заблуждении. Первым его побуждением было броситься сыну на шею. Но он тотчас же отшатнулся, заломил руки, хотел что-то сказать, но голос его прервался, и он залился слезами.

– А если твое Божество (кажется, ты признаешь только одно), – продолжал Лидон, – если твое Божество действительно так милосердно и сострадательно, как ты уверяешь, то Оно узнает, что именно твоя вера в Него укрепила меня в моем намерении, которое ты осуждаешь.

– Как? Что ты хочешь сказать? – удивился старик.

– Ты знаешь, что я еще в детстве был продан в рабство, но был освобожден в Риме по воле моего господина, которому я имел счастье понравиться. Я поспешил в Помпею повидаться с тобой и застал тебя уже старым и дряхлым под игом капризного, взбалмошного хозяина. Недавно ты перешел в новую веру, и это обращение сделало твое рабство еще более тяжким, – оно утратило смягчающую прелесть привычки, часто примиряющей нас с худшей участью. Разве ты не жаловался мне, что ты принужден исполнять службу, не столько противную тебе, как рабу, сколько преступную, с точки зрения назареян? Разве не говорил ты мне, что жестокие угрызения терзают твою душу, когда тебя заставляют класть хотя бы крошки хлеба перед ларами, охраняющими этот имплувиум, что совесть твоя выносит постоянную борьбу? Разве ты не жаловался мне, что когда ты льешь вино перед порогом и призываешь имя какого-нибудь греческого божества, ты боишься заслужить кару более ужасную, чем страдания Тантала, вечные мучения, более жестокие, нежели те, что выносят грешники в Тартаре? Не говорил ли ты мне всего этого? Я удивлялся, я не мог понять, да и теперь ничего не понимаю, клянусь Геркулесом! Но я твой сын, и единственным моим долгом было пожалеть тебя и стараться облегчить. Мог ли я слышать твои стоны, мог ли я смотреть на твои таинственные страхи, на твою постоянную тоску, оставаясь в бездействии? Нет! Клянусь бессмертными богами, эта мысль поразила меня, как луч света с Олимпа! Денег у меня не было, зато была молодость и сила – это дары, полученные от тебя же, и в свою очередь я мог продать их для тебя! Я узнал сумму твоего выкупа, узнал, что обычная награда победившего гладиатора с избытком может покрыть ее. Я стал гладиатором, я связался с этими проклятыми людьми, которые встретили меня бранью и глумлениями. Я научился их искусству, – да будут благословенны эти уроки – они дадут мне возможность вернуть свободу моему отцу!

– Ах, если бы ты послушал Олинтия! – вздохнул старик, все более и более убеждаясь в душевной добродетели сына, но тем не менее твердо уверенный в преступности его намерений.

– Я готов слушать кого угодно, – отвечал гладиатор весело, – но лишь тогда, когда ты перестанешь быть рабом. Под твоим собственным кровом, отец, ты можешь хоть целый день ломать себе голову над вашими учениями и даже всю ночь, если это тебе доставляет удовольствие. Ах, какое местечко я для тебя высмотрел! Это одна из бесчисленных лавок старой Юлии Феликс, на солнечном месте города – грейся себе на солнышке у дверей весь день-деньской, я же буду торговать маслом и вином для тебя, батюшка! А там, смотришь, если угодно Венере, у тебя появится дочь, которая будет ухаживать за твоей старостью, и ты услышишь веселые, звонкие голоса своих внучат. О, как мы будем счастливы, – и все это купится на мой приз! Будь веселее! Ободрись, батюшка! Однако мне пора уходить, уже поздно, ланиста ждет меня. Прошу твоего благословения!

С этими словами Лидон выходил из темной каморки отца. Оживленно беседуя, оба остановились на том самом месте, где мы застали привратника в начале этой главы.

– Да благословит тебя Бог, мой дорогой мальчик! – проговорил Медон с жаром. – И пусть Всевышний, читающий в сердцах людских, увидит твое благородство и простит тебе твое заблуждение!

Высокая фигура гладиатора быстро промелькнула по дорожке. Глаза старого раба следили за его легкой, величавой походкой, покуда он не скрылся из вида. Затем старик тяжело опустился на ступени и потупил глаза в землю. Он сидел неподвижно и безмолвно, словно каменный. Сердце его… Но кто может в наше более счастливое, спокойное время, составить себе понятие о борьбе и треволнениях этого сердца?

– Можно войти? – послышался вдруг чей-то тихий голос. – Дома твоя госпожа, благородная Юлия?

Раб машинально кивнул головой, приглашая посетительницу войти в дом, но она не могла видеть этого жеста и робко повторила свой вопрос, более громким голосом.

– Ведь я уже сказал тебе, что можно! – проговорил раб раздражительно. – Войди!

– Благодарю, – отвечала гостья жалобно. Раб, тронутый этим тоном, взглянул на нее и узнал слепую цветочницу.

Горе способно сочувствовать тяжелому недугу. Старик встал, проводил девушку до ближней лестницы, ведущей вниз, в покои Юлии, и, позвав рабыню, поручил ей слепую девушку.

VII. Уборная помпейской красавицы. – Многозначительный разговор между Юлией и Нидией

Красавица Юлия сидела в своей комнате, окруженная рабынями. Уборная была мала, как и смежный кубикулум, однако гораздо просторнее обыкновенных спален, даже в самых богатых жилищах, которые были так миниатюрны, что те, кто не видел этих комнат, не может составить себе понятия о тех крошечных голубиных гнездах, где помпейцы считали удобным проводить ночь. Но в сущности постель у древних вовсе не была такой важной и массивной принадлежностью, как у нас. Их ложе было не что иное, как очень узкая, небольшая кушетка, достаточно легкая, чтобы сам владелец мог без труда переносить ее с места на место. Без сомнения, она и передвигалась из комнаты в комнату, смотря по прихоти хозяина и временам года, так как та часть дома, где обитатели проводили известные месяцы, в другие месяцы, напротив, пустовала. У итальянцев этой эпохи было странное, причудливое отвращение к яркому дневному свету. Их темноватые комнаты, плохое освещение которых с первого взгляда можно было бы приписать неумелости архитектора, в действительности нарочно устраивались так. Только в своих портиках и садах древние наслаждались солнцем, когда это нравилось их изнеженному вкусу. Внутри же домов они искали прохлады и тени.

В это время года покои Юлии помещались в нижнем этаже, как раз под парадными комнатами, и выходили в сад на одном уровне с ним. Одна только широкая стеклянная дверь пропускала лучи утреннего солнца: однако глаза красавицы настолько привыкли к потемкам, что могли различать, какие именно цвета ей более всего к лицу – какой оттенок нежных румян придает больше блеска ее черным глазами и больше юношеской свежести ее щекам.

На столе, перед которым она сидела, стояло небольшое круглое зеркало из гладкополированной стали. Вокруг него были разложены в строгом порядке различная косметика и мази, духи и румяна, гребни и драгоценности, ленты и золотые булавки, долженствовавшие с помощью искусства и прихотливой моды усилить блеск природной красоты. В полумраке комнаты выделялась яркая и пестрая живопись стен, ослепительные фрески в помпейском вкусе. Перед туалетным столом, под ногами Юлии, был разостлан ковер восточного тканья. Под рукою, на другом столике, стояли серебряный таз с кувшином и потушенная лампа изящной работы, художник изобразил на ней купидона, отдыхающего под ветвями миртового дерева. Тут же лежал небольшой свиток папируса с нежными элегиями Тибула. Вход в кубикулум закрывался занавесом, богато расшитым золотом и цветами. Такова была уборная красавицы восемнадцать веков тому назад.

Прелестная Юлия сидела, лениво откинувшись на спинку кресла, между тем как причесывавшая ее раба (ornatrix) громоздила один на другой целую кучу мелких локончиков, искусно перевивая фальшивые с настоящими и так высоко воздвигая все это здание, что голова ее госпожи казалась помещенной на середине туловища, а не на верхушке.

Ее туника темно-янтарного цвета, прекрасно оттенявшая ее темные волосы и несколько смуглый цвет кожи, падала широкими складками к ее ногам, обутым в туфельки, прикрепленные к стройным щиколоткам белыми ремешками. Туфли, пурпурового цвета, были богато вышиты жемчугом, и носок их несколько загибался кверху, как у турецких туфель. Старая рабыня, посвященная долгим опытом во все тайны туалета, стояла позади парикмахерши, держа на руке широкий, усыпанный каменьями пояс своей госпожи, и время от времени давала наставления художнице, воздвигавшей прическу, пересыпая эти замечания льстивыми похвалами по адресу самой госпожи.

– Воткни эту шпильку немного правее… Еще пониже, ах ты глупая! Разве ты не видишь, как ровны и правильны эти прекрасные брови? Подумаешь, что ты причесываешь Коринну, у которой лицо на сторону… Теперь приколи цветы… Что ты, дура, не эту блеклую гвоздику! Ведь ты подбираешь цвета не к бледному лицу Хлорисы, – только самые яркие цвета пристали к свежим щечкам молодой Юлии!

– Тише! – молвила госпожа, сердито топнув ножкой. – Ты мне выдираешь волосы, точно это сорная трава.

– Ах ты, глупое созданье! – продолжала старая раба, руководившая церемонией. – Не знаешь ты разве, как нежна твоя госпожа? Ведь ты причесываешь не жесткую лошадиную гриву вдовы Фульвии… Ну, теперь ленту – так, отлично! Прекрасная Юлия, взгляни в зеркало – видали ли на свете что-нибудь прелестнее?

Когда, наконец, после долгих обсуждений, хлопот и остановок, сложная башня была окончена, приступлено было к другой операции, – надо было придать глазам томное выражение при помощи темного порошка, которым подмазывались брови и ресницы. Маленькая мушка в виде полумесяца, ловко помещенная возле розовых губ, привлекала внимание на ямочки на щеках и на зубы, природная ослепительная белизна которых еще усиливалась всевозможными средствами.

Другой рабе, до тех пор стоявшей в бездействии, было поручено надеть драгоценности: жемчужные серьги (по две в каждое ухо), массивные золотые браслеты, цепь, состоящую из золотых же колец с хрустальным талисманом, изящный аграф на левое плечо, с драгоценной камеей, изображавшей Психею, пояс из пурпуровой ленты, богато вышитый золотом и скрепленный перевитыми змеями, наконец, различные перстни, унизавшие тонкие, белые пальцы красавицы. Туалет был окончен по последней римской моде. Красивая Юлия окинула себя последним довольным взглядом в зеркале и, снова развалясь в кресле, небрежным тоном приказала младшей из своих рабынь читать ей любовные стихи Тибула. Чтение еще продолжалось, когда другая раба ввела Нидию.

– Привет тебе, Юлия! – сказала цветочница, останавливаясь в нескольких шагах от Юлии и скрестив руки на груди. – Я исполнила твое приказание.

– И хорошо сделала, цветочница! Подойди сюда, можешь сесть.

Одна из рабынь поставила стул возле Юлии, и слепая села.

Несколько мгновений Юлия молча и пристально смотрела на вессалийку с некоторым смущением, затем она сделала знак рабыням выйти и затворить дверь. Оставшись наедине с Нидией, она проговорила, отвернувшись от нее и, очевидно, забыв, что слепая не может наблюдать за выражением ее лица:

– Итак, ты служишь у неаполитанки Ионы?

– Да, я живу теперь у нее.

– Правда ли, что она так красива?

– Не знаю, – отвечала Нидия. – Как я могу судить о ее красоте?

– Ах, я позабыла… Но у тебя есть уши. Что говорят твои товарки, другие рабыни, – хвалят они ее красоту? Обыкновенно рабы, беседуя между собой, забывают льстить своим господам.

– Все говорят, что она очень хороша.

– Гм… Высокого роста?

– Да.

– Как и я… Волосы у нее черные?

– Да, говорят.

– И у меня тоже черные… А Главк часто у нее бывает?

– Каждый день, – отвечала Нидия, подавляя вздох.

– Каждый день! В самом деле? И он тоже находит ее красивой?

– Полагаю, так как скоро их свадьба.

– Свадьба! – воскликнула Юлия, бледнея даже сквозь поддельный румянец, и вскочила с кушетки.

Нидия, конечно, не могла видеть, какое волнение причинила она своими последними словами. Несколько минут Юлия молчала. Но по ее тяжелому дыханию и сверкающим глазам всякий мог бы догадаться, как жестоко уязвлено ее тщеславие.

– Говорят, что ты вессалийка, – промолвила она наконец.

– Это правда!

– Вессалия – страна волшебников и колдуний, талисманов и любовных зелий? – продолжала Юлия.

– Она искони славилась своими чародеями, – робко заметила Нидия.

– Не знаешь ли ты, слепая, каких-нибудь привораживающих средств?

– Я! – вскричала цветочница, вспыхнув. – Я! Откуда мне знать? Конечно, нет!

– Тем хуже для тебя, я дала бы тебе столько золота, что ты могла бы откупиться на волю, если бы ты была поумнее.

– Но что заставляет богатую, красивую Юлию задавать рабыне подобный вопрос? – спросила Нидия. – Разве она не обладает всеми благами: молодостью, красотой, деньгами? Это такие любовные чары, что с ними можно обойтись и без магии!

– Для всех, кроме одного во всем мире, – надменно возразила Юлия. – Но можно подумать, что твоя слепота заразительна и что… Но все равно.

– Кто же этот человек? – поспешно спросила Нидия.

– Это не Главк, – отвечала Юлия с хитростью, свойственной ее полу. – Нет, не Главк!

У Нидии отлегло от сердца. Помолчав немного, Юлия продолжала:

– Кстати о Главке и о его привязанности к неаполитанке: это напомнило мне о могуществе любовных чар, к которым и она, может быть, прибегала, чтобы завлечь его. Слепая! Я влюблена и не нахожу взаимности… Может ли Юлия жить после такого признания? Это унижает… Нет, не унижает, а скорее глубоко уязвляет мою гордость. Мне хотелось бы видеть неблагодарного у ног моих, не с тем, чтобы поднять его, а с тем, чтобы уничтожить его своим презрением. Когда я услыхала, что ты вессалийка, я вообразила, что ты уже с юных лет посвящена в темные тайны твоей родины.

– Увы, нет, – прошептала Нидия, – и я сожалею об этом!

– Благодарю, по крайней мере, за это доброе желание, – сказала Юлия, не подозревая, что происходит в сердце цветочницы. – Но скажи мне, ты слышишь болтовню рабов, всегда склонных к суевериям, всегда готовых прибегать к колдовству для своих собственных пошлых любовных похождений, – не слыхала ли ты о каком-нибудь восточном волшебнике, обладающем тем искусством, которое тебе неизвестно? Я говорю не о пустых фокусниках и гадателях с рыночной площади, нет, а не знаешь ли ты какого-нибудь могущественного, искусного мага из Индии или из Египта?

– Из Египта? О, да! – отвечала Нидия, вздрогнув. – Кто в Помпее не слыхал об Арбаке?

– Арбак! В самом деле! – молвила Юлия, радостно схватившись за эту мысль. – Говорят, он человек, стоящий выше грубых, жалких обманщиков, человек, посвященный в науку звезд и в тайны древнего волшебства, почему бы и не быть ему сведущим в тайнах любви?

– Если есть на свете волшебник, чье искусство выше всех прочих, так это именно этот ужасный человек!

При этом Нидия украдкой дотронулась до своего талисмана.

– Он слишком богат, чтобы гадать за деньги, – презрительно заметила Юлия. – Не могу ли я посетить его?

– Это опасный дом для молодых, красивых женщин, – возразила Нидия. – Кроме того, я слыхала, что он болен, после…

– Опасный дом? – прервала ее Юлия, обратив внимание только на первую фразу. – Почему же?

– По ночам там происходят нечистые, ужасные оргии, – по крайней мере, таковы слухи.

– Клянусь Церерой, Паном и Цибелой! Ты только подстрекаешь мое любопытство, вместо того, чтобы возбуждать во мне опасения, – воскликнула своенравная, смелая помпеянка. – Я пойду к нему и расспрошу о его науке. Если на этих оргиях допущена любовь, то тем более он должен знать ее тайны!

Нидия промолчала.

– Я буду у него сегодня же, – продолжала Юлия, – почему бы не отправиться к нему сейчас?

– Среди белого дня и при его теперешнем состоянии тебе, конечно, нечего опасаться, – сказала Нидия, невольно поддаваясь тайному желанию узнать, не обладает ли в самом деле мрачный египтянин чарами, способными привлечь любовь, чарами, о которых вессалийка так часто слышала.

– Кто осмелится оскорбить дочь богача Диомеда? – сказала Юлия надменно. – Я иду!

– Можно мне прийти узнать о результате? – спросила Нидия с беспокойством.

– Поцелуй меня за участие, которое ты принимаешь в чести Юлии, – отвечала помпеянка. – Сегодня вечером мы ужинаем в гостях, приходи завтра в этот же час, и ты узнаешь все. Может быть, ты мне понадобишься, – однако, пока довольно. Постой, возьми этот браслет в награду за новую мысль, которую ты мне сейчас внушила. Помни, служа Юлии, что она щедра и благодарна.

– Я не могу принять твоего подарка, – сказала Нидия, отстраняя браслет, – но как я ни молода, я, однако, способна сочувствовать даром тем, кто любит, и любит без ответа.

– Вот как! – заметила Юлия. – Ты говоришь, как женщина свободная – и ты будешь свободна! Прощай!

VIII. Юлия посещает Арбака. – Результат этого свидания

Арбак сидел у себя в комнате, выходившей на террасу или род портика, ведущего в сад. Бледное, исхудалое лицо его еще носило следы перенесенных страданий, но его железная натура уже успела оправиться от страшных последствий несчастного случая, разрушившего все его планы в самый момент торжества. Напоенный ароматами воздух оживлял его ослабевшую голову, и в первый раз за все эти дни кровь стала быстрее обращаться в его жилах.

«Итак, – думал он, – гроза судьбы разразилась и миновала. Несчастье, предсказанное моей наукой и угрожавшее моей жизни, пронеслось мимо, – я жив! Случилось так, как предвещали звезды, и впереди мне улыбается долгая, блестящая, благополучная участь. Ведь такая участь должна была выпасть мне на долю, если я переживу ожидавшую меня катастрофу: я остался жив, я преодолел последнюю опасность моей жизни. Теперь я могу без боязни и с полным спокойствием устраивать свою будущность. Первым моим удовольствием, даже прежде любви, будет мщение! Этот мальчишка, этот грек, ставший мне поперек дороги, расстроивший мои планы, ускользнувший от меня в ту минуту, когда я уже готов был пролить его гнусную кровь, не увернется от меня вторично. Но каким способом отомстить? Надо обдумать это хорошенько. О Ате, если ты вправду богиня, вдохнови меня!»

Египтянин погрузился в глубокую задумчивость, но, казалось, не мог прийти ни к какому ясному, удовлетворительному решению. Он беспокойно ворочался на месте.

В голове его проносился план за планом, но он тотчас же отстранял их как неудобные. То и дело он ударял себя в грудь и громко стонал, сгорая желанием отомстить, но сознавая свое бессилие. Пока он предавался своим мыслям, отрок-раб несмело вошел в комнату.

– Какая-то женщина, очевидно высшего круга, судя по одежде и по виду сопровождавшей ее рабы, ожидает внизу, желая видеть Арбака.

– Женщина! – Сердце египтянина сильно забилось. – Молодая?

– Лицо ее скрыто под вуалью, но фигура ее стройна и вместе с тем, роскошна, как у молодой женщины.

– Проси ее, – сказал египтянин, на мгновение его тщеславное сердце надеялось, что это, может быть, Иона. Но одного взгляда, брошенного на посетительницу, вошедшую в комнату, было ему достаточно, чтобы разочароваться в своей мечте. Правда, она была одного роста с Ионой и, вероятно, одних лет с нею, изящно и роскошно сложена, – но где та невыразимая грация, которой отличалось каждое движение неаполитанки, где та целомудренная, художественная прелесть костюма, столь простого в своей изысканности, где та стыдливая, однако, полная достоинства походка, где та женственная величавость и скромность?

– Прости, я с трудом встаю, – сказал Арбак, пристально рассматривая незнакомку, – я еще не оправился от тяжкой болезни.

– Не утруждай себя, великий египтянин, – отвечала Юлия, стараясь под маской лести скрыть свой страх, – прости несчастной женщине, которая ищет утешения в твоей мудрости.

– Приблизься, прелестная незнакомка, – молвил Арбак, – и говори без боязни, с полной откровенностью.

Юлия села возле египтянина и с удивлением оглядывала комнату, изящная и дорогая роскошь которой далеко превосходила даже нарядное убранство в доме ее отца. С некоторым страхом она заметила иероглифические надписи на стенах, какие-то таинственные изображения, глядевшие на нее из всех углов, и треножник, стоявший поблизости. Но более всего поражала ее величественная, странная фигура самого Арбака: длинная белая одежда, скрывая до половины его черные, как смоль, кудри, спускалась до самых ног. Болезненная бледность придавала его лицу еще больше выразительности, а черные глаза, казалось, пронизывали ее покрывало и читали тайны ее тщеславной, неженственной души.

– Что привело тебя, прелестная незнакомка, в дом пришельца с Востока? – спросил он низким глубоким голосом.

– Его слова, – отвечала Юлия.

– В каком смысле? – спросил он со странной улыбкой.

– Можешь ли ты спрашивать, о мудрый Арбак? Твоя ученость гремит по всей Помпее.

– Действительно, я приобрел кое-какие познания, но разве серьезные, отвлеченные тайны науки могут интересовать молодость и красоту?

– Увы! – отвечала Юлия, немного приободренная этими льстивыми словами, привычными ее уху. – Горе всегда прибегает к мудрости за помощью и утешением, а самые избранные жертвы горя – это те, кто любит безнадежно.

– О! – воскликнул Арбак. – Не может быть, чтобы безнадежная любовь была уделом существа, обладающего такими красивыми формами, пластичность которых легко угадать даже под складками твоей пышной одежды. Прошу тебя, подними покрывало, чтобы я мог видеть, соответствуют ли твои черты красоте фигуры.

Юлия была не прочь похвастаться своими прелестями, думая таким образом еще более заинтересовать мага в своей участи. И вот, после короткого колебания, она подняла вуаль и открыла свое красивое лицо, которое, если б не косметика, показалось бы египтянину действительно привлекательным.

– Ты жалуешься на несчастную любовь, – сказал он, – но тебе стоит только повернуть это лицо к неблагодарному, каких же ты еще хочешь любовных чар?

– О, прекрати свои комплименты! – воскликнула Юлия. – Мне в самом деле нужно какое-нибудь привораживающее средство, и я надеялась на твое искусство…

– Прелестная незнакомка, – возразил Арбак с оттенком презрения, – любовные чары не принадлежат к числу секретов, которые я изучал долгие ночи.

– А! Ну, в таком случае, извини меня, великий Арбак, и прощай!

– Постой, – остановил ее Арбак.

Несмотря на страсть к Ионе, красота посетительницы задела его за живое, и не будь он в таком расслабленном состоянии, он, может быть, попытался бы утешить красавицу иными средствами, а не ухищрениями волшебства.

– Постой! Хотя я и признаюсь, что не занимаюсь колдовством с его зельями и чарами, я предоставляю это людям ремесла, однако, в ранней молодости, увлекаясь красотой, я не раз прибегал к этим чарам для самого себя. Я могу дать тебе полезные советы, если ты будешь со мной откровенна. Судя по твоей одежде, ты еще не замужем?

– Нет, – отвечала Юлия.

– И, может быть, пользуясь дарами фортуны, желаешь подцепить богатого жениха?

– Я богаче того, кто пренебрегает мною.

– Странно, очень странно! И ты любишь того, кто тебя не любит?

– Не знаю, люблю ли я его, – отвечала Юлия надменно, – знаю только, что я хочу восторжествовать над соперницей, хочу видеть этого человека у ног моих, хочу, чтобы он презирал ту, которую предпочел мне.

– Желание вполне естественное и достойное женщины, – сказал египтянин тоном слишком серьезным, чтобы в нем можно было заподозрить иронию. – Еще одно слово, чудная девушка, – можешь ты доверить мне имя твоего возлюбленного? Неужели он из Помпеи? Помпеец не пренебрег бы богатством, если б даже был слеп к твоей красоте…

– Он родом из Афин, – отвечала Юлия, опустив глаза.

– А! – воскликнул египтянин с горячностью, и кровь прилила к его щекам. – Здесь, в Помпее, один только афинянин, молодой и благородный. Ты говоришь о Главке!

– О, не выдай меня! Это он!

Египтянин откинулся на спинку кресла, устремив рассеянный взор на потупленное лицо купеческой дочери, и думал про себя: не может ли пригодиться ему, для его личной мести, эта беседа, которую он до сих пор вел полушутливо, забавляясь суеверием и тщеславием своей посетительницы?

– Я вижу, что ты не можешь помочь мне, – сказала Юлия, обиженная его продолжительным молчанием, – по крайней мере, храни мою тайну. Еще раз, прощай!

– Госпожа! – вскричал Арбак пылким тоном. – Твоя просьба тронула меня, я готов исполнить твое желание. Выслушай меня: сам я не впутывался в эти мелочные тайны колдовства, но я знаю кое-кого, кто этим занимается. У подножия Везувия, не дальше мили от города, живет могущественная чародейка. Ночью, в новолуние, при росе, она собирает травы, обладающие способностью приковывать любовь на веки вечные. Ее искусство может привести твоего возлюбленного к ногам твоим. Пойди к ней и назови только имя Арбака, – она боится его и даст тебе самые верные зелья.

– Увы! – возразила Юлия. – Я не знаю дороги к жилищу этой волшебницы, и как ни короток туда путь, он все-таки слишком далек для девушки, украдкой отлучающейся из отцовского дома. Вся местность заросла диким виноградом и изрыта опасными пещерами. Я не решусь взять постороннего человека в провожатые: репутацию женщины моего круга так легко запятнать, и хотя мне все равно, если узнают, что я люблю Главка, но мне не хотелось бы, чтобы подумали, будто я хочу добиться его любви при помощи волшебных чар.

– Мне надо бы еще три дня, чтобы окончательно поправиться, – сказал Арбак, вставая и расхаживая по комнате (словно пробуя свои силы), но медленными, неверными шагами, – тогда я мог бы сам сопровождать тебя. Ты должна подождать.

– Но скоро свадьба Главка с этой ненавистной неаполитанкой.

– Свадьба!

– Да, в начале будущего месяца.

– Так скоро? Ты наверное знаешь?

– Я слыхала от ее собственной рабы.

– Этому не бывать! – с жаром воскликнул египтянин. – Не бойся, Главк будет твоим! Но когда ты получишь зелье, как ты воспользуешься им?

– Мой отец пригласил Главка и, кажется, неаполитанку также на пир, назначенный на послезавтра, тогда я буду иметь случай влить снадобье в кубок грека.

– Пусть будет так! – И глаза египтянина сверкнули такой дикой радостью, что Юлия задрожала и потупилась под их взглядом. – Завтра вечером прикажи подать носилки, ведь у тебя есть носилки в твоем распоряжении?

– Конечно, есть, – отвечала Юлия, кичась своим богатством.

– Так прикажи подать носилки: милях в двух от города есть увеселительное заведение, посещаемое богатыми помпейцами, оно славится своими роскошными ваннами и красивыми садами. В виде предлога ты можешь сказать, что отправляешься туда, и там я встречу тебя у статуи Силена в роще, прилегающей к саду, встречу непременно, – хотя бы больной и даже умирающий, – и сам провожу к колдунье. Мы выждем, пока взойдет вечерняя звезда и пастухи загонят стада коз. Тогда сумерки скроют нас, и мы никого не встретим на пути. Ступай домой и не беспокойся. Арбак, египетский чародей, клянется самим адом, что Иона никогда не будет женой Главка!

– И что Главк будет моим, – прибавила Юлия, доканчивая недосказанную фразу.

– Именно так, – подтвердил египтянин, и Юлия, полуиспуганная этой страшной сделкой, но подстрекаемая ревностью и желанием уязвить соперницу еще более чем любовью, решилась сдержать данное слово.

Оставшись один, Арбак дал волю своему волнению:

– О, ясные звезды, вы никогда не лжете! Уже начинают исполняться ваши предсказания, успех в любви, победа над врагом – вот что ожидает меня в счастливом будущем! В ту самую минуту, когда ум мой тщетно искал способа мести, не вы ли послали мне на помощь эту красивую, но взбалмошную женщину?

Он остановился, глубоко задумавшись.

– Да, – продолжал он уже более спокойным тоном, – я сам не мог дать ей яда в виде любовного зелья – меня могли бы обвинить в смерти моего врага… Другое дело колдунья… Вот самое удобное, самое естественное орудие для осуществления моих планов.

Он позвал раба и приказал ему выследить, куда пойдет Юлия, разузнать ее имя и звание. Покончив с этим, он вышел под портик. Небо было чисто и ясно. Но его привычный глаз подметил по облакам на далеком горизонте и слегка волнуемым ветром, что приближается буря.

– Точь-в-точь как мое мщение, – проговорил он, – небо ясно, но туча надвигается.

IX. Буря на юге. – Пещера колдуньи

Когда полуденный зной стал постепенно спадать, Главк и Иона выехали подышать свежим, благодатным воздухом. В это время у римлян были в ходу различного рода экипажи. Наиболее распространенным среди богатых граждан был бига – коляска для одного человека. Для матрон употреблялся другой, двухколесный экипаж – карпентум[17]. Древние употребляли также носилки в виде большого кресла, более удобно устроенные, нежели современные носилки, так что в них можно было спокойно лечь, вместо того, чтобы подвергаться постоянным перпендикулярным толчкам и покачиваниям сверху вниз. Для путешествий и экскурсий за город употреблялся экипаж опять-таки другого рода: он был удобен, в нем могли свободно поместиться три-четыре человека, имел фордек, подымаемый и опускаемый по желанию. Словом, он отвечал назначению современной брички, хотя был совершенно иной формы. В таком-то экипаже наша влюбленная чета выехала на прогулку, в сопровождении одной из рабынь Ионы. Милях в десяти от города находились в то время древние развалины, остатки храма, очевидно греческого. Для Главка и Ионы все греческое имело особую привлекательность, и вот они условились посетить эти развалины – это и было целью их прогулки.

Дорога пролегала между виноградниками и оливковыми рощами. Подымаясь постепенно к вершине Везувия, она становилась затруднительной. Мулы подвигались медленно и с усилием. В прогалинах, среди леса, наши путешественники видели перед собою в расселинах скал страшные, серые пещеры, описанные Страбоном, но постепенно исчезнувшие с течением времени вследствие различных переворотов вулканического свойства. Солнце склонялось к закату, и на горе сгущались длинные тени. По временам слышались звуки пастушеской свирели под купами буков и дубов. Кое-где мелькали грациозные серны, с шелковистой шерстью, закрученными рогами и блестящими серыми глазами. Гроздья винограда, уже поалевшие под лучами жаркого летнего солнца, сверкали между фестонами, свешивавшимися от дерева к дереву. Легкие облачка плыли на ясном небе, но так медленно, что казалось – они не двигаются с места. Направо местами виднелось тихое, спокойное море, со скользившими по нему легкими лодками. И солнце сверкало над его глубиной, переливаясь разнообразными, нежными оттенками, свойственными этому чудному морю.

– Какой прекрасный обычай – называть землю матерью! – проговорил Главк полушепотом. – С какой одинаковой, нежной любовью она распространяет благодеяния на детей своих! Даже этим бесплодным местам, которых природа не наделила красотой, она дарит свою улыбку! Взгляни на этот виноград, обвивающий дикую, выжженную почву потухшего вулкана. О! В такой именно час и при этой обстановке так и ожидаешь увидеть смеющееся лицо Фавна между этих фестонов или горную нимфу, убегающую в густую чащу леса. Но нимфы исчезли, прекрасная Иона, с тех пор, как ты появилась на свет.

Никто не способен льстить усерднее влюбленного. Однако в своем увлечении он полагает, что говорит самые обыкновенные вещи. Странная излишняя расточительность, которая, впрочем, скоро истощается, хлынув через край!

Наконец наши путешественники добрались до развалин. Они смотрели их с тем умиленным чувством, какое всегда овладевает нами при виде священных останков древних мест, где жили наши предки. Главк и Иона замешкались там до тех пор, пока не взошел Геспер на розовом небе. Возвращаясь домой в сумерках, они были молчаливы, так как в полумраке, при сиянии звезд, они еще глубже чувствовали свою взаимную любовь.

В это время гроза, предсказанная египтянином, стала собираться над их головами. Сперва глухие, отдаленные раскаты грома возвестили о приближающейся борьбе стихий. Затем сразу накопились на небе густые, темные тучи. Быстрота и неожиданность, с какой разражается гроза в этих жарких странах, поистине имеют в себе нечто сверхъестественное, и немудрено, что суеверие искони усматривало в этом явлении действие божественных сил. Но вот крупные дождевые капли забарабанили сквозь листву, нависшую над дорогой, и вдруг частая, нестерпимо яркая молния засверкала перед их глазами, сменяясь глубоким мраком.

– Скорее, скорее, добрый возница! – кричал Главк. – Буря сейчас разразится над нами!

Раб понукал мулов, они быстро неслись по неровной, каменистой дороге. Тучи сгущались, все ближе грохотал гром. Дождь полил, как из ведра.

– Тебе страшно? – прошептал Главк, пользуясь бурей, чтобы ближе придвинуться к Ионе.

– С тобою – нет, – тихо отвечала она.

В эту минуту экипаж, непрочный и плохо устроенный (как и все экипажи того времени, несмотря на их изящный внешний вид), вдруг рухнул в глубокую выбоину, поперек которой лежал упавший ствол дерева. Возница с проклятиями хлестнул по мулам, понукая их выбраться из рытвины, но тут сорвалось колесо, и экипаж неожиданно опрокинулся.

Главк проворно высвободился из-под экипажа и поспешил помочь Ионе, которая, к счастью, не ушиблась.

Не без труда подняли карруцу (экипаж), но убедились, что она не может служить им убежищем: ремни, прикреплявшие навес, лопнули, и дождь с силой струился внутрь.

Что делать? До города еще далеко, а поблизости, по-видимому, не было никакого жилья.

– На расстоянии мили отсюда, – сказал раб, – есть кузница. Я пойду к кузнецу, он, по крайней мере, починит колесо. Но, клянусь Юпитером! Какой противный дождь! Моя госпожа вся вымокнет, покуда я успею вернуться.

– Беги скорее! – воскликнул Главк. – Мы постараемся как-нибудь укрыться до твоего возвращения.

Дорога была окаймлена деревьями. Выбрав самое густое, Главк укрыл под ним Иону. Он старался защитить ее от дождя своим плащом, но ливень свирепствовал с такой неистовой силой, что невозможно было от него уберечься. Склонившись к своей прекрасной спутнице, Главк нашептывал ей ободряющие слова, как вдруг молния ударила в одно из ближайших деревьев и с оглушительным треском расщепила надвое его могучий ствол. Этот страшный случай дал им понять, какой опасности они подвергаются в своем убежище, и Главк стал тревожно озираться, отыскивая кругом другое, менее опасное место, куда бы можно было укрыться.

– Мы теперь на полпути к вершине Везувия. Здесь должна быть какая-нибудь пещера или углубление в скалах, одетых виноградом, – бывшее убежище нимф.

С этими словами он отошел от дерева и, внимательно окинув взглядом склон горы, заметил сквозь сгущающийся мрак дрожащий, красноватый свет на небольшом расстоянии.

– Вероятно, это костер пастуха или винодела, свет приведет нас к гостеприимному шалашу. Хочешь остаться здесь, Иона, пока я отправлюсь на разведку?.. Но нет, я не могу покинуть тебя в опасности…

– Я охотно пойду с тобой, – сказала Иона. – На открытом пространстве все-таки лучше, чем под предательской защитой деревьев.

Главк, поддерживая Иону, почти неся ее на руках, в сопровождении перепуганной рабыни, пошел прямо на огонь, продолжавший гореть красным, довольно ярким пламенем. Открытое место было пройдено. Заросли дикого винограда затрудняли их путь и по временам заслоняли путеводный огонек. А дождь все усиливался, убийственная молния сверкала, не переставая. Но они продолжали идти вперед, надеясь по крайней мере, если даже их обманет огонек, напасть на пастушескую хижину или на какую-нибудь спасительную пещеру. Виноградные ветви переплетались все теснее и гуще под их ногами, свет совершенно скрылся. Но узкая тропинка, по которой они с трудом пробирались, при свете вспыхивающей молнии, продолжала вести их по тому же направлению. Дождь вдруг перестал. Перед путниками торчали обрывистые, шероховатые утесы из отвердевшей лавы, казавшиеся еще более страшными при отблеске грозы. Порою молния, озаряя серые груды шлака, частью покрытые мхом и захиревшими деревьями, как бы останавливалась в нерешимости, отыскивая предмет, более привлекательный, более достойный ее пламени. Порою, оставляя в потемках всю эту часть ландшафта, молния сверкала над океаном длинными, красными зигзагами, словно зажигая волны. Так ярок был свет, что можно было различить резкие очертания самых отдаленных извилин бухты – начиная от Мизенума с его высотами, и кончая прелестным Сорренто на фоне исполинских гор.

Наши влюбленные остановились в сомнении, – что делать далее, как вдруг среди густого мрака, наступавшего в промежутках между яростными вспышками молнии, снова появился впереди таинственный огонек. Опять вспышка молнии, – небо и земля озарились багровым светом, и благодаря ему они смогли разглядеть всю окрестность: поблизости не было никакого жилья, но как раз на том месте, где показывался огонек, мелькнули у входа в пещеру очертания человеческой фигуры. Опять наступил мрак, и слабый огонек замерцал по-прежнему. Главк и Иона решились подняться прямо к нему. Приходилось пробираться между огромными обломками скал, кое-где поросших диким кустарником. Но наши путники все ближе и ближе подвигались к огню и, наконец, очутились у входа в пещеру, очевидно образовавшуюся из обломков скал, упавших друг на друга. Заглянув внутрь, оба невольно отшатнулись, охваченные суеверным ужасом.

В глубине пещеры горел костер, а над ним висел небольшой котелок. На высокой, тонкой железной колонке стояла грубо сделанная лампа. Над той стеной, возле которой находился костер, висели для просушки ряды разнообразных трав и злаков. Лисица, прикорнувшая перед огнем, поглядывала на чужих блестящими, красными глазами и, с ощетинившейся шерстью, глухо рычала сквозь зубы. Посреди пещеры красовалась глиняная статуя о трех головах странного фантастического вида – то были черепа собаки, лошади и вепря. Низенький треножник стоял перед этим безобразным изображением простонародной Гекаты.

Но не странные атрибуты и убранство пещеры леденили кровь путников, а фигура самой хозяйки. Перед огнем, освещенная его отблеском, сидела старая-престарая старуха. Кажется, ни в одной стране нет такого множества страшных старух, как в Италии. Нигде красота не меняется так ужасно с годами, превращаясь в самое гнусное, отвратительное безобразие. Но эта старуха не представляла такого образчика крайнего человеческого уродства. Напротив, на лице ее еще сохранились следы правильной, строгой красоты. Ее стеклянные глаза уставились на пришельцев пристальным роковым взглядом. При виде этого страшного лица молодым людям показалось, что перед ними труп, – тот же стеклянный мутный взор, те же синие, ввалившиеся губы, те же осунувшиеся, желтые челюсти. Ее матовые волосы бледно-серого цвета, зеленоватая, мертвенная кожа, казалось, уже приняли оттенки могилы.

– Это мертвец! – сказал Главк.

– Нет, она шевелится. Это призрак или larva! – промолвила Иона, испуганно прижимаясь к афинянину.

– Уйдем, уйдем отсюда! – простонала раба. – Это колдунья Везувия.

– Кто вы такие? – послышался глухой, замогильный голос. – Как вы сюда попали?

Этот страшный, леденящий голос вполне соответствовал наружности ведьмы и казался скорее голосом какого-нибудь бесплотного скитальца с берегов Стикса, нежели голосом живого существа. Одного звука его было достаточно, чтобы заставить Иону бежать отсюда, несмотря на беспощадную грозу, но Главк, хотя и сам невольно поддавался чувству страха, увлек ее в пещеру.

– Мы из соседнего города, нас застала буря, и твой костер привлек нас сюда. Мы ищем убежища и отдыха у твоего очага.

Пока он говорил, лисица поднялась с места и направилась к пришельцам, с глухим рычанием оскалив свои белые зубы.

– Прочь, раба! – крикнула на нее колдунья. При звуке этого голоса животное мгновенно улеглось, уткнув морду в свой пушистый хвост, только быстрые, зоркие глаза не отрывались от нарушителей ее покоя.

– Подойдите к огню, если хотите! – сказала старуха Главку и его спутницам. – Я никогда не приветствую здесь ни одного живого существа, кроме совы, лисицы, жабы и змеи, так что и вас не могу принять любезно. А вы все-таки не церемоньтесь, подходите к огню, к чему церемонии?

Старуха говорила на каком-то странном латинском языке, перемешанном со словами старинного варварского диалекта. Она не трогалась с места, но смотрела своими стеклянными глазами, как Главк, освободив Иону от промокшей верхней одежды, усаживал ее на бревно – единственное сиденье, какое было в пещере, и затем стал раздувать потухающий костер. Раба, несколько ободренная смелостью своих господ, также сняла свой длинный плащ и боязливо забилась в угол с противоположной стороны очага.

– Может быть, мы обеспокоили тебя? – сказала Иона своим серебристым голосом, стараясь умилостивить хозяйку.

Колдунья не отвечала. Она походила на мертвеца, лишь на минуту восставшего из могилы и затем снова погрузившегося в вечный сон.

– Скажи мне, – заговорила она вдруг после долгого молчания, – вы брат с сестрой?

– Нет, – отвечала Иона, краснея.

– Муж и жена?

– Нет еще, – сказал Главк.

– Ага! Влюбленные, ха, ха, ха! – И колдунья рассмеялась громким, протяжным хохотом, который разнесся эхом под сводами пещеры.

Сердце Ионы застыло при этом странном приливе веселья. Главк пробормотал про себя заклинание, чтобы отвратить несчастье, а раба стала бледнее самой колдуньи.

– Чему ты смеешься, старая ведьма? – спросил ее Главк резким тоном.

– Разве я смеялась? – рассеянно отозвалась старуха.

– Она впала в детство, – прошептал Главк, но в эту самую минуту встретил взгляд колдуньи, сверкавший злобным огнем.

– Ты лжешь! – проговорила она отрывисто.

– Однако ты не любезная хозяйка, – сказал афинянин.

– Полно, не раздражай ее, дорогой Главк! – вмешалась Иона.

– Хочешь, я скажу тебе, почему я засмеялась, узнав, что вы влюбленные, – сказала старуха. – Потому, что дряхлому, поблекшему существу приятно смотреть на молодых людей, таких, как вы, и сознавать, что придет время, когда вы будете ненавидеть друг друга, да, ненавидеть, ненавидеть… Ха, ха, ха!

В свою очередь, Иона прошептала молитву, чтобы отклонить зловещее предсказание.

– Да сохранят нас боги! – молвила она. – Бедная женщина, верно, ты не испытала истинной любви, иначе знала бы, что она никогда не изменит.

– Или ты думаешь, что я не была молода? – с живостью возразила колдунья. – Потому только, что теперь я дряхла, безобразна и похожа на мертвеца? Какова оболочка, таково и сердце.

С этими словами она опять погрузилась в неподвижность, такую глубокую и страшную, как будто жизнь снова застыла в ней.

– Давно ли ты живешь здесь? – спросил Главк немного погодя, чувствуя, что это безмолвие удручает его.

– О да, очень давно.

– Мрачно же твое жилище!

– Ага! Можно сказать по справедливости, что «ад под нашими ногами», – отвечала ведьма, указывая на землю своим костлявым пальцем. – Скажу тебе по секрету, темные подземные духи угрожают вам своим гневом, вам, людям молодым, красивым и легкомысленным!

– У тебя на языке одни только злые слова, плохо же ты понимаешь гостеприимство! – заметил Главк. – Впредь я согласен лучше подвергаться грозе, чем просить у тебя убежища.

– И хорошо сделаешь. Никто не должен приходить ко мне, кроме несчастных.

– Почему же несчастных? – спросил афинянин.

– Я колдунья Везувия, – отвечала старуха с угрюмой усмешкой, – мое ремесло в том и состоит, чтобы возвращать надежду безнадежным, для несчастных в любви у меня есть любовное зелье, для скупцов – обещания сокровищ, для злых, жаждущих мщения, – ядовитые снадобья. Но для счастливых и для добрых у меня есть одни проклятия! Не беспокой меня более!

Сказав это, страшная обитательница пещеры впала в упорное, мрачное молчание, и Главк тщетно пытался втянуть ее в разговор. По ее суровым, застывшим чертам не было даже заметно, что она слышит его. К счастью, буря, столь же сильная, как и кратковременная, стала утихать. Дождь перестал. Наконец, рассеялись тучи, выглянула луна и залила своим ярким, чистым светом роковое жилище. Никогда, быть может, она не озаряла группы, более достойной кисти художника: красавица Иона сидела около грубого очага. Ее возлюбленный, уже позабыв о присутствии колдуньи, расположился у ног невесты, нежно смотрел ей в глаза и нашептывал слова любви. В некотором отдалении виднелась фигура бледной, испуганной служанки, а страшная колдунья вперла в пришельцев свои мертвенные глаза. Главк и Иона казались совершенно спокойными и довольными (взаимная любовь делает такие чудеса), словно какие-то высшие, неземные создания, попавшие в эту мрачную, нечестивую пещеру, с ее странными, волшебными атрибутами. Лисица поглядывала на них из своего угла своими живыми, блестящими глазами. Случайно повернувшись к волшебнице, Главк впервые увидел под ее табуретом сверкающие глаза и голову большой змеи. Быть может, яркого цвета плащ афинянина, накинутый на плечи Ионы, раздражил пресмыкающееся, но только гребень его стал надуваться, как будто оно грозило броситься на неаполитанку. Главк проворно схватил головню из костра, но еще более разъяренная этим движением змея выползла из своего убежища и с громким шипением выпрямилась почти в рост Главка.

– Колдунья! – крикнул он. – Уйми змею, иначе ты увидишь ее мертвой!

– У нее вынуто ядовитое жало! – возразила колдунья, очнувшись при этой угрозе.

Но едва успела она произнести эти слова, как змея кинулась на Главка. Ловкий грек проворно отскочил в сторону и так сильно и метко ударил змею в голову, что она, корчась и извиваясь, упала прямо в горячую золу костра.

Старуха вскочила и бросилась к Главку с лицом, которое годилось бы для злейшей из фурий, до такой степени гневно и свирепо было его выражение, – однако, даже во всем своем ужасе это лицо сохранило очертания и следы былой красоты.

– Ты нашел убежище под моим кровом, – заговорила она медленным, твердым тоном, не согласовывавшимся с выражением ее лица, до такой степени он был спокоен и бесстрастен, – обогрелся у моего очага. Ты отплатил мне злом за добро. Ты ударил, может быть, убил существо, принадлежавшее мне и любившее меня, – мало того, существо, преимущественно перед всеми посвященное богам и почитаемое людьми, как священное. Знай же, какое наказание ожидает тебя: именем луны, покровительницы волшебницы, именем Орка, бога мести, – проклинаю тебя! Будь проклят! Да сгинет твоя любовь, да посрамится твое доброе имя… Да отметят тебя силы ада, да иссохнет и да сгорит твое сердце, в свой последний час вспомни пророческий голос колдуньи Везувия! А ты, – резко обратилась она к Ионе, подняв правую руку…

Но тут Главк стремительно прервал ее.

– Колдунья! Берегись… – вскричал он. – Меня ты прокляла, и я поручаю свою судьбу богам, я не боюсь тебя и презираю! Но осмелься только произнести хоть слово против этой девушки, и проклятие на твоих мерзких устах мгновенно превратится в предсмертный стон. Берегись!..

– Я кончила, – отвечала старуха с диким хохотом, – ибо судьба той, которая любит тебя, связана с твоей судьбой, тем более что из ее уст я слышала твое имя, теперь я знаю, как назвать тебя, отдавая во власть демонов. Главк – будь проклят!

С этими словами она отвернулась от афинянина и, опустившись на колени возле раненой змеи, которую вытащила из очага, уже не обращала ни на кого внимания.

– О Главк, – прошептала Иона в ужасе, – что мы сделали? Поскорее бежим отсюда! Гроза миновала. Добрая хозяйка, прости его, возьми свои слова назад, – он хотел только защитить себя! Прими этот залог мира и откажись от своих слов! – И Иона, нагнувшись, положила свой кошель на колени старухи.

– Прочь! – крикнула та гневно. – Вон отсюда. Проклятие произнесено, – одни Парки могут развязать этот узел. – Прочь!

– Пойдем, дорогая, – сказал Главк нетерпеливо. – Неужели ты думаешь, что боги небес или ада услышат бессильный бред сумасшедшей старухи? Пойдем!

Под сводами пещеры долго отдавался эхом страшный хохот колдуньи, – она так и не удостоила посетителей другим ответом.

Влюбленные вздохнули свободно, выйдя на свежий воздух. Однако сцена, которой они были свидетелями, слова и хохот ведьмы тяжело удручали Иону. Даже Главк не мог стряхнуть с себя вынесенное впечатление. Гроза миновала. Лишь по временам раздавались вдали глухие раскаты грома, и далекая зарница боролась с царственным светом луны. С трудом выбрались они на дорогу, где отыскали свой экипаж, уже починенный. Возница громко призывал Геркулеса, умоляя его сказать ему, что сталось с его господами.

Главк тщетно старался развеселить опечаленную Иону, да и ему самому никак не удавалось вернуть своего обычного веселого и бодрого настроения. Скоро они прибыли к городским воротам. При въезде им загородили путь чьи-то носилки.

– Слишком поздно для выезда из города, – крикнул часовой человеку, сидевшему в носилках.

– Ничего не значит, – отвечал знакомый голос, при звуке которого наши влюбленные вздрогнули, – я отправляюсь на виллу Марка Полибия и скоро вернусь. Я Арбак, египтянин.

Страж замолк, и носилки прошли бок о бок с экипажем Главка и Ионы.

– Арбак! И в такой поздний час! Едва оправившись от болезни… Что заставило его выехать из города? – проговорил Главк.

– Увы! – отвечала Иона, заливаясь слезами. – Душа моя все более и более предчувствует беду. «Спасите нас, о боги! – прибавила она про себя, – или, по крайней мере, спасите Главка!»

X. Повелитель с огненным поясом и его клеврет. – Судьба начертала свое пророчество огненными буквами, но кто в состоянии прочесть его?

Арбак выждал, пока миновала гроза, чтобы отправиться под покровом ночи к колдунье Везувия. Несомый надежными рабами, которым он привык доверяться во всех своих секретных экспедициях, он лежал, распростертый в носилках, предаваясь розовым мечтам об удовлетворительной мести и счастливой любви. В таком коротком путешествии рабы двигались тише мулов, и Арбак скоро достиг конца узкой тропинки, которую нашим влюбленным не удалось открыть сразу и которая сквозь густую заросль виноградных лоз вела прямо к притону волшебницы. Здесь носилки остановились. Приказав рабам спрятаться и скрыть носилки в кустах от глаз случайного прохожего, Арбак стал подыматься по крутому склону все еще слабой поступью и опираясь на длинный посох.

Дождь перестал. Небо было ясно, но дождевые капли, стекая с листвы, образовали лужи и ручейки в рытвинах скалистой тропинки.

– Как изумительно сильно действие страстей даже на такого философа, как я, – размышлял Арбак, – страсти заставляют меня, только что вставшего с одра болезни и привыкшего окружать себя изнеженной роскошью, – пускаться в ночное странствие по диким скалам. Но любовь и мщение, достигая своих целей, способны из ада сделать рай.

Чистым, печальным светом озаряла луна путь египтянина, отражаясь в каждой луже и бросая длинные тени на покатые склоны горы. Он видел впереди тот же огонек, который служил путеводителем его намеченным жертвам, но теперь при лунном свете казался гораздо тусклее.

Достигнув входа в пещеру, он остановился перевести дух. Затем со своей обычной спокойной, величественной осанкой переступил через порог зловещего жилья.

Лисица вскочила при появлении незнакомого и протяжным воем известила свою хозяйку о его приходе. Колдунья сидела на прежнем месте в мрачной, мертвенной неподвижности. У ног ее на подстилке из сухих трав, полускрывавших ее, лежала раненая змея. Но зоркий глаз египтянина тотчас же заметил ее чешую, сверкающую при свете костра в то время, как она то вытягивала, то свивала свои кольца от боли и гнева.

– Прочь, раба! – крикнула колдунья на лисицу, и животное по-прежнему покорно улеглось на пол, притихнув, но зорко наблюдая своими блестящими глазами.

– Встань, слуга ночи и Эреба! – повелительно проговорил Арбак. – К тебе явилось существо, еще более сведущее в твоем искусстве! Встань и приветствуй его.

При этих словах старуха повернулась и бросила взгляд на высокую фигуру и на мрачные черты египтянина. Долго смотрела она пристальным взором на незнакомца, стоявшего перед ней в восточных одеждах, со сложенными на груди руками и надменным челом.

– Кто ты такой, – молвила она наконец, – что похваляешься, будто превосходишь в искусстве меня, волшебницу огненных полей, дочь погибшего этрусского племени?

– Я тот, у кого черпали свою науку все мудрецы, занимающиеся магией – от севера к югу, от востока к западу, от Ганга и Нила до долины Вессалии и берегов желтого Тибра!..

– В здешних местах есть только один такой человек, – отвечала колдунья, – люди светские, не ведающие его высших способностей и скрытой славы, зовут его Арбаком египтянином. Но мы, существа высшего порядка, обладающие глубокими знаниями, знаем, что настоящее его имя – Гермес, повелитель с огненным поясом.

– Взгляни на меня внимательно, – сказал Арбак, – это я.

С этими словами он распахнул одежду и показал пояс, который сверкал как огонь вокруг его стана, стянутый по середине бляхой с вырезанным на ней знаком, по-видимому, неопределенным и таинственным, но, очевидно, хорошо знакомым колдунье. Она поспешно встала и бросилась к ногам Арбака.

– Я видела могущественного властелина с огненным поясом, – сказала она, – привет тебе!

– Встань, – приказал Арбак, – ты мне нужна.

Он поместился на том самом бревне, где перед тем сидела Иона, и сделала знак колдунье, чтобы она тоже села.

– Ты говорила, что ты дочь древнего этрусского племени, – продолжал он. – Могучие стены их городов, построенных на скалах, до сих пор угрюмо высятся над разбойничьим племенем, завладевшим их древним царством. Этруски – выходцы частью из Греции, частью переселенцы из более жарких, первобытных стран. И в том, и в другом случае ты египетского происхождения, так как греки – повелители первобытных илотов, были из числа сынов Нила, изгнанных из его лона. Итак, волшебница, ты происходишь от предков, которые клялись в повиновении моим предкам. Как по своему рождению, так и по знаниям, ты подвластна Арбаку. Слушай же меня и повинуйся!

Колдунья кивнула головой.

– Как бы мы ни были искусны в магии, – продолжал Арбак, – мы иногда принуждены прибегать к естественным средствам для достижения нашей цели. Кольцо, кристалл, пепел, травы не всегда дают безошибочные результаты. Даже высшие тайны луны не избавляют Гермеса от необходимости употреблять время от времени человеческие средства для достижения человеческой цели, – заметь это. Кажется, ты посвящена во все тайны смертоносных трав. Ты знаешь, какие травы останавливают течение жизни, какие сжигают и иссушают душу, заставляя ее покидать тело, от каких стынет кровь в юных жилах, так что никакое солнце не в состоянии растопить этого льда. Не преувеличиваю ли я твоего искусства? Говори откровенно!

– Могущественный Гермес, действительно я обладаю такой наукой. Взгляни на эти призрачные черты, страшные, как у мертвеца. Они поблекли, утратили окраску жизни только благодаря тому, что я сижу, наклонившись над ядовитыми травами, что день и ночь кипят вон в этом котле.

Египтянин невольно отодвинулся, чтобы избавиться от зловредного, тлетворного соседства с котлом.

– Это хорошо, – сказал он. – Ты соблюдаешь великое право высшей науки, которое гласит: презирай тело, но умудряй своей ум. Однако вернемся к делу – завтра, как только загорятся на небе звезды, к тебе придет тщеславная девушка, которая потребует от тебя любовного напитка, чтобы приворожить к себе любимого человека, увлеченного другою. Вместо любовного зелья дай ей яду, одного из самых сильных твоих ядов. Пусть душа ее возлюбленного переселится в царство теней.

Колдунья задрожала всем телом.

– О, прости меня, грозный учитель, – проговорила она запинаясь, – но я не смею этого сделать. Законы этого города строги и бдительны, меня схватят, убьют…

– К чему же служат все твои травы и зелья, бесполезная ты волшебница! – презрительно заметил Арбак.

Старуха закрыла свое страшное лицо руками.

– О, много лет назад, – сказала она непривычным голосом, жалобным и мягким, – я была не такой, как теперь, – я любила и мечтала о взаимной любви.

– Какое же отношение имеет твоя любовь к моим приказаниям? – спросил Арбак запальчиво.

– Имей терпение… – продолжала колдунья, – умоляю тебя, выслушай меня… Я полюбила, а другая похитила у меня сердце моего избранника, хотя я была красивее ее, клянусь Немезидой, красивее! Я была родом из мрачного племени этрусков, где почти всем известны тайны черной магии… Моя мать тоже была колдуньей: она разделяла гнев своей дочери. Из рук ее я получила зелье, которым я могла снова приворожить моего возлюбленного, от нее же я получила и яд, чтобы погубить мою соперницу. О, отчего не раздавят меня эти ужасные стены! Мои дрожащие руки ошиблись пузырьками, мой любовник действительно упал к ногам моим, но мертвый!.. С тех пор чем была для меня жизнь? Я сразу состарилась, отдалась всей душой колдовству, присущему моему племени. Повинуясь непреодолимому влечению, я наложила на себя страшное наказание: я продолжаю отыскивать самые вредоносные травы, составляю яды, и до сих пор мне все кажется, что они предназначаются для моей ненавистной соперницы. Я разливаю их в склянки, воображая, что они обратят в прах ее красоту, – но вдруг пробуждаюсь и вижу перед собой покрытые пеной уста, угасающий взор и предсмертные корчи моего Авлия – убитого… мною!

Все тело колдуньи, тощее, как скелет, корчилось точно в судорогах.

Арбак бросил на нее взгляд, полный любопытства и вместе с тем презрения.

«И этому гнусному существу тоже знакомы человеческие чувства! – думал он. – И в ней тлеет тот самый огонь, который пожирает Арбака! Все мы таковы… Таинственные узы человеческих страстей связывают между собой и великих, и малых…»

Он ответил не сразу, дав старухе время оправиться и прийти в себя. Она сидела, покачиваясь на своем табурете и устремив свои стеклянные глаза на пламя очага: по мертвенным щекам ее текли крупные слезы.

– Печальна твоя история, надо сознаться, – заговорил наконец Арбак. – Но такие волнения пристали только молодости, – лета должны закалять наши сердца против личных волнений. Подобно тому, как с каждым годом прибавляется новый слой на чешуе черепахи, точно так же с летами должна становиться более непроницаемой броня, охраняющая наше сердце. Полно, брось эти бредни! А теперь выслушай меня еще раз. Во имя мести, которая была так дорога твоему сердцу, я приказываю тебе повиноваться! Ведь и я пришел к тебе с целью добыть средство для мщения. Этот юноша, который встал мне поперек дороги, расстроил мои намерения, несмотря на все мои козни, это созданье, одетое в пурпур и золото, улыбающееся, но бездушное и бессмысленное, не имеющее ничего, кроме красоты – проклятой красоты! Это ничтожное насекомое, это Главк… Клянусь Орком и Немезидой, он должен умереть!

Оживляясь при каждом слове, позабыв о своем недуге и о своей странной собеседнице, обо всем на свете, кроме своей собственной мстительной ярости, египтянин расхаживал крупными, быстрыми шагами по мрачной пещере.

– Главк?… Ты сказал Главк… О, могущественный повелитель! – с жаром воскликнула волшебница. Ее тусклые глаза вспыхнули яростной злобой, как это бывает у всех одиноких, отверженных отшельников, при воспоминании об обиде, хотя бы самой пустой.

– Да, так зовут его, но что тебе в имени? Чтобы через три дня его не было в живых!

Колдунья глубоко задумалась.

– Выслушай меня, – проговорила она после непродолжительного молчания, – я в твоей власти, я твоя раба! Но пощади меня! Если я дам этой девушке яду, который должен погубить Главка, меня наверное поймают – мертвые всегда найдут мстителей. Мало того, о, страшный человек, если узнают о твоем посещении и о твоей ненависти к Главку, тогда тебе понадобится все могущество твоей магии, чтобы спасти самого себя!

– А! – воскликнул Арбак, пораженный этими словами.

В ослеплении страсти и мщения он до сих пор ни разу не подумал о риске, которому подвергался, прибегнув к такому способу мести.

– Но, – продолжала ведьма, – если вместо яда, останавливающего биение сердца, я дам ему снадобье, которое сушит и притупляет мозг, которое сделает этого человека никуда не годным, существом отвратительным, тупым полоумным, то разве месть твоя не будет удовлетворена, и цель твоя не будет достигнута?

– О волшебница! Отныне ты уже не слуга, а сестра, существо равное Арбаку, насколько ум женщины изобретательнее нашего, даже в мщении! Ведь такое наказание, на мой взгляд, хуже смерти!

– И вдобавок, – продолжала старуха, смакуя свой гнусный план, – в таком случае мы не подвергаемся большой опасности, ведь наша жертва может точно так же сойти с ума от тысячи других причин, до которых люди не станут докапываться. Он мог встретить в виноградниках нимфу[18], а иногда и вино производит такое же действие. Ха, ха! Люди никогда не вникают слишком усердно в дела, в которых, может быть, замешаны боги. Даже в худшем случае, если узнают, что это действие любовного зелья, так что же? Сумасшествие – обычный результат этих зелий, и к красавицам, прибегающим к таким средствам, всегда относятся снисходительно. Что ты на это скажешь, могущественный Гермес? Не правда ли, я хитро придумала?

– За это ты проживешь лишних двадцать лет, – отвечал Арбак. – Я перепишу заново твою судьбу по бледным звездам, недаром ты окажешь услугу властелину с огненным поясом. А вот тебе средство, чтобы устроить себе более уютный уголок в этой мрачной пещере, – одна услуга, оказанная Арбаку, стоит дороже тысячи прорицаний каким-то безмозглым поселянам.

С этими словами он бросил на пол тяжелый кошелек. Звон золота сладко звучал в ушах волшебницы, которая любила сознавать, что она в состоянии доставить себе жизненные удобства, хотя и презирает их.

– Прощай, – сказал Арбак, – смотри же, займись приготовлением твоего снадобья до тех пор, пока не померкнут звезды. Ведьмы, твои сестры, будут еще более уважать тебя, когда узнают, что Гермес-египтянин – твой покровитель и друг. Завтра вечером опять увидимся!

Не слушая даже прощальных приветствий и выражений благодарности колдуньи, он быстрыми шагами вышел на освещенную луною тропинку и стал спускаться с горы.

Колдунья, проводив его до порога, долго простояла у входа пещеры. Печальная луна, озаряя ее призрачную фигуру и мертвенное лицо, среди мрачных скал, придавала ей какой-то таинственный вид, словно сверхъестественное существо, одаренное магической силой и ускользнувшее от мрачного Орка. Затем волшебница тихими шагами вернулась в пещеру, со стоном подняла тяжелый кошелек, взяла лампу с подставки и отправилась в отдаленный угол своей кельи, где перед нею открылся черный коридор, незаметный издали, так как вход заслонялся торчащими наружу острыми камнями. Пройдя несколько сажень по темному коридору, спускавшемуся вниз, как будто углубляясь в самые недра земли, она сдвинула большой камень и положила свое сокровище в вырытую под ним яму, где при свете лампы засверкала куча разнообразных монет, накопленных с легковерных и благодарных посетителей.

– Люблю я смотреть на вас! – сказала она, обращаясь к монетам. – Глядя на вас, я чувствую, что действительно сильна. И, к счастью, у меня в запасе еще лишних двадцать лет, чтобы приумножить вас! О, великий Гермес!

Положив камень на место, она отошла на несколько шагов назад и вдруг остановилась у глубокой, неправильной трещины в земле. Она нагнулась и стала прислушиваться к каким-то страшным глухим, раскатистым звукам, раздававшимся время от времени с громким шипящим шумом, похожим на скрип стали об колеса. Из трещины вырывались клубы темного дыма и спиралями стлались по пещере.

– Тени что-то расшумелись сегодня, – заметила старуха, тряхнув своими седыми космами. Она заглянула в расселину, увидала далеко внизу длинную, огненную полосу ярко-багрового цвета. – Странно! – пробормотала она, отшатнувшись. – Вот уже два дня, как показался этот огонь, что бы это значило?

Лисица, сопровождавшая свою госпожу, вдруг протяжно завыла и бросилась назад в пещеру У самой колдуньи пробежала по телу холодная дрожь, – вой животного, казавшийся беспричинным, считался, однако, зловещим предзнаменованием, по суеверным убеждениям того времени. Старуха пробормотала заклинание и побрела назад в свое логовище, где стала рыться в травах, собираясь исполнить приказания египтянина.

– А! Этот Главк называл меня полоумной, выжившей из ума старухой, – говорила она, наблюдая пар, валивший из кипящего котла, – когда челюсти отвисли, зубы выпали, когда сердце едва бьется, даже и тогда – что может быть хуже, как выжить из ума, но если человек молодой, красивый, сильный вдруг поражен безумием – о, это ужасно! Гори, огонь, кипи, трава… Я прокляла его, и он будет проклят!

В ту же ночь, в тот же час, как происходила темная, нечестивая сделка между Арбаком и колдуньей, Апекидес был крещен.

XI. Дальнейший ход событий. – Интрига запутывается. – Сеть сплетена, но переходит в другие руки

– Неужели ты решишься, благородная Юлия, отправиться сегодня вечером к колдунье Везувия, да еще в сопровождении этого страшного человека?

– Что ж такое, Нидия? – робко возразила Юлия. – Разве ты в самом деле думаешь, что тут есть чего бояться? Эти старые колдуньи, с их волшебными зеркалами, решетами и травами, собранными при лунном свете, по-моему, просто ловкие обманщицы. Они ровно ничего не знают, кроме разве приготовления того зелья, из-за которого я обращаюсь к их искусству и которое зависит только от знакомства их с полезными травами.

– Но разве ты не боишься своего спутника?

– Арбака? Клянусь Дианой, я не видывала человека более любезного, чем это чародей! Не будь он так смугл, он был бы даже красив.

Несмотря на свою слепоту, Нидия с обычной проницательностью тотчас же догадалась, что Юлия не из тех, кого могут испугать любезности Арбака. Она перестала отговаривать ее, но в сердце своем таила страстное желание узнать, правда ли, что колдовство обладает силой привораживать любовь.

– Возьми меня с собой, благородная Юлия, – попросила она, – конечно, мое присутствие не может защитить тебя, но мне хотелось бы остаться с тобой до последней минуты.

– Твое предложение мне очень лестно, – отвечала дочь Диомеда. – Но как это устроить? Я, может быть, вернусь поздно, и тебя хватятся дома.

– Иона добра и снисходительна, – возразила Нидия, – и если ты позволишь мне ночевать под твоим кровом, я скажу ей, что ты, давнишняя моя покровительница, пригласила меня провести с собой весь день и петь мои вессалийские песни. Она так любезна, что охотно согласится сделать тебе это маленькое одолжение.

– Нет, лучше проси от своего имени! – сказала надменная Юлия. – Я не унижусь до того, чтобы просить одолжения у неаполитанки.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Теперь я прощусь с тобой, выпрошу позволения ночевать у тебя, на что моя госпожа наверное охотно согласиться, и скоро вернусь назад.

– Устрой это. Твоя постель будет приготовлена в моей собственной спальне.

После этого Нидия рассталась с красавицей помпеянкой.

По пути в дом Ионы слепая встретила колесницу Главка. Его горячие кони обращали на себя всеобщее внимание на улицах. Он остановился на минуту поговорить с цветочницей.

– Ты цветешь, как твои розы, милая Нидия! А как здоровье твоей прекрасной госпожи? Надеюсь, оправилась после вчерашней грозы?

– Я не видела ее сегодня, – отвечала Нидия, – но…

– Но что?.. Однако отойди немного, не стой так близко от лошадей!

– Как ты думаешь, позволит мне Иона провести день у дочери Диомеда? Юлия этого желает… Она была добра ко мне прежде, когда у меня не было друзей.

– Да благословят тебя боги за твое благодарное сердце! Ручаюсь, что Иона не откажет тебе.

– Значит, я могу ночевать у Юлии и вернусь завтра? – проговорила Нидия, смущаясь этой похвалой, которую так мало заслуживала.

– Как угодно тебе и прелестной Юлии. Кланяйся ей от меня. Кстати, послушай, Нидия, когда она заговорит, заметь, какой контраст между ее голосом и серебристым голосом Ионы. Vale!

Совершенно оправившийся от мрачных впечатлений предыдущей ночи, с развевающимися по ветру кудрями, с легким сердцем, радостно трепетавшим при каждом скачке его парфянских коней, сияя молодостью и любовью, Главк поскакал к своей возлюбленной.

Как только стемнело, Юлия, развалясь в своих носилках, достаточно просторных, чтобы в них могла также поместиться ее слепая спутница, отправилась в загородные бани, указанные Арбаком. Благодаря врожденному легкомыслию ее нрава, затеянное предприятие казалось ей не только не страшным, а даже приятным, но более всего ее радовала мысль о скором торжестве над ненавистной неаполитанкой.

Небольшая, но оживленная группа собралась у дверей виллы, в то время как носилки Юлии проходили мимо к особому входу, ведущему в женское отделение бань.

– Мне кажется, я узнаю рабов Диомеда, несмотря на темноту, – заметил один из присутствовавших.

– Ты угадал, Клавдий, – сказал Саллюстий, – по всей вероятности, это носилки его дочери, Юлии. Она богата, друг мой, отчего бы тебе не посвататься?

– Ведь я когда-то надеялся, что Главк на ней женится. Она не скрывает своей привязанности к нему, а так как он игрок и притом вечно проигрывает, то…

– То сестерции все равно перешли бы в твою собственность, мудрый Клавдий. Жена вещь недурная… когда она принадлежит другому!

– Но так как Главк собирается жениться на неаполитанке, то я, пожалуй, не прочь попытать счастья у покинутой красавицы. Как бы то ни было, светильник Гименея будет позолочен, и ценность сосуда может примирить меня с запахом, распространяемым его пламенем. Как тебе угодно, Саллюстий, а я запротестую, если Диомеду вздумается сделать тебя опекуном состояния его дочери[19].

– Ха! Ха! Однако войдем, насмешник, вино и гирлянды давно ожидают нас.

Отпустив своих рабов, отправившихся в ту часть дома, которая была предназначена для их увеселений, Юлия вошла в бани вместе с Нидией и, отказавшись от услуг банщиц, вышла в сад, лежавший позади заведения.

– У нее, верно, назначено какое-нибудь свидание, – заметила одна из рабынь.

– А тебе что за дело? – язвительно возразила главная надсмотрщица. – Она платит за ванну и не изводит шафран. Такие посещения самые выгодные для нашего торгового дела. Слышишь, вдова Фульвия бьет в ладоши. Беги, дура, беги скорей!

Юлия с Нидией, избегая самой многолюдной части сада, пришли к месту, указанному египтянином. На небольшой круглой лужайке виднелась при сиянии звезд статуя Силена: бог веселья стоял, опершись на обломок скалы и в протянутой руке держал над ртом кисть винограда, которой улыбаясь любовался, прежде чем съесть.

– Я не вижу нашего чародея, – сказала Юлия, озираясь. Но в эту самую минуту Арбак показался из ближайших кустов, и бледное сияние звезд озарило его длинные одежды.

– Salve, прелестная девушка! Но что это? Мы не должны иметь никаких спутников!

– Это только слепая цветочница, мудрый маг, – возразила Юлия, – она сама вессалийка!

– А, Нидия! – я хорошо ее знаю.

Нидия вздрогнула и отшатнулась.

– Кажется, ты была у меня в доме? – шепнул он на ухо Нидии. – Помнишь клятву? Молчание и тайна – иначе берегись! «Однако, – прибавил он про себя, – к чему доверяться другим, хотя бы слепой, когда в этом нет надобности?» Разве ты не решаешься отправиться со мной одна? Поверь мне, чародей не так страшен, как кажется.

С этими словами он тихонько отвел Юлию в сторону.

– Колдунья не любит принимать слишком много посетителей зараз, – сказал он, – оставь Нидию здесь до твоего возвращения. Она ничем не может быть нам полезна, а что касается защиты, то достаточно одной твоей красоты и твоего положения в свете. Да, Юлия, мне известно твое имя и происхождение. Пойдем со мной, доверься мне, прекрасная соперница молодых наяд!

Как мы уже видели, тщеславную Юлию нелегко было испугать. Лесть Арбака оказала на нее действие, и она охотно согласилась не брать с собой Нидии. Впрочем, и сама Нидия рада была остаться. При одном звуке голоса египтянина страх, который он внушал ей, вернулся с прежней силой, и бедняжка обрадовалась, что ей не придется путешествовать в его обществе.

Она вернулась в бани и в одной из отдельных комнат ждала их возвращения. Печальны и горьки были размышления бедной девушки, пока она сидела там одна, погруженная в вечный мрак. Она думала о своей несчастной участи, вдали от родины, от нежных ласк и попечений, когда-то облегчавших ее детские печали. Лишенная зрения, не имея никого близкого, кто бы мог направлять ее неверные шаги, разочарованная в единственной, нежной привязанности сердца, влюбленная безнадежно, она не знала отрады, и только теперь в ее уме как будто мелькнул слабый луч света – суеверная, как истая вессалийка, она смутно надеялась на силу чар и ухищрений колдовства.

Природа посеяла в сердце бедной девушки семена добродетели, которым не суждено было созреть. Уроки несчастья не всегда полезны, в иных случаях они смягчают и исправляют человека, но чаще всего ожесточают и развращают его. Если мы находим, что судьба к нам суровее, нежели к другим, и не сознаем, что наши поступки оправдывают такую несправедливость, мы склонны всюду видеть врагов, замкнуться в недоверии, подавлять в себе лучшие порывы и давать волю страстям, которые так легко приходят в брожение от сознания несправедливости. С детства она была продана в рабство, попала в руки жестокого хозяина: немудрено, что добрые чувства, которыми она была наделена от природы, заглохли и иссякли. Ее понятия о добре и зле спутались благодаря страсти, всецело овладевшей ею. В душе ее бушевали те же сильные, трагические чувства, какие мы видим у женщин классической древности – у Мирры и Медеи.

Прошло много времени. Вдруг послышались легкие шаги, и кто-то вошел в комнату, где сидела Нидия, погруженная в мрачную задумчивость.

– О! Благодарение бессмертным богам! – воскликнула Юлия. – Вот я и вернулась, вышла, наконец, из этой страшной пещеры. Идем, Нидия, идем скорее!

Только когда они сели в носилки, Юлия заговорила снова.

– Ах, – сказала она, вздрагивая, – какая сцена! Какие ужасные заклинания! И это мертвенное лицо! Но не будем вспоминать об этом. Я достала зелье, – колдунья ручается за его действие. Моя соперница сразу опротивеет ему, и я стану единственным кумиром Главка.

– Главка? – воскликнула Нидия.

– Да, дитя мое. Сперва я сказала тебе, что люблю не афинянина, – но теперь я убедилась, что можно вполне довериться тебе – да, я люблю красивого грека!

Легко себе представить, что почувствовала Нидия, услыхав это признание, – она сама помогала, способствовала тому, чтобы отвлечь Главка от Ионы, но только для того, чтобы силой волшебства еще безнадежнее привязать его к другой! Сердце ее сжималось так, что у нее захватывало дыхание. В потемках Юлия не могла заметить волнения своей спутницы. Она продолжала болтать о действии волшебного зелья, о близком торжестве над Ионой, по временам вдруг вспоминая об ужасах пережитого приключения, о невозмутимости Арбака и его власти над страшной колдуньей.

Между тем Нидия успела опомниться, неожиданная мысль пришла ей в голову, ведь она будет ночевать в комнате Юлии, не завладеть ли ей самой волшебным зельем?

Они вернулись в дом Диомеда и прошли прямо в комнату Юлии, где был приготовлен ужин.

– Выпей вина, Нидия, ты, должно быть, озябла. Что до меня касается, то я совсем окоченела.

И Юлия не колеблясь сделала несколько глотков вина, приправленного разными пряностями.

– У тебя снадобье? – спросила Нидия. – Дай мне подержать его в руках. Какая маленькая склянка! Какого цвета зелье?

– Прозрачно, как вода, – отвечала Юлия, взяв пузырек из рук Нидии, – его не отличишь от простой воды. Колдунья уверяет, что оно безвкусно. Как ни мала склянка, ее достаточно, чтобы обеспечить верность на всю жизнь. Ее можно влить в любой напиток, и Главк узнает, что он выпил, лишь тогда, когда почувствует на себе действие моего зелья.

– Итак, это напиток по виду совсем как вода?

– Да, такой же прозрачный и бесцветный! Милая водица! Как ты сияешь сквозь хрусталь, словно роса, озаренная луною, так же светлы и радостны мои надежды!

– А чем закупорена склянка?

– Простой пробочкой, вот я ее вынула – запаха ровно никакого. Странно, снадобье, по-видимому, не действующее ни на одно из чувств, в то же время способно повелевать всеми чувствами!

– Его действие мгновенно?

– По большей части, но иногда оно заставляет ждать себя несколько часов.

– О, какой прелестный запах! – сказала вдруг Нидия, взяв со стола небольшой флакон и с наслаждением вдыхая аромат духов.

– Ты находишь? Флакон украшен довольно дорогими каменьями. Но ты отказалась от браслета вчера утром, не хочешь ли взять это флакон?

– Мне кажется, что это именно такие духи, которые напоминают щедрую Юлию тому, кто не может видеть ее лица. Если флакон не слишком дорог…

– О, у меня есть множество других, гораздо более драгоценных, возьми этот себе, дитя мое.

Нидия поблагодарила и спрятала флакон на груди.

– И это зелье всегда действительно, кто бы ни воспользовался им?

– Говорят, его сила такова, что если б даже он был влит самой отвратительной старухой, и тогда Главк стал бы считать ее красавицей, единственной в мире!

Юлия, разгоряченная вином, была полна оживления и восторга. Она громко смеялась, болтала о том о сем и только поздно ночью, почти под утро, позвала своих рабынь, чтобы раздеться.

Отпустив их, она сказала Нидии:

– Я ни за что не хочу расстаться с этим дивным зельем до тех пор, пока не настанет время воспользоваться им!

Сказав это, она положила склянку под подушку. Сердце Нидии сильно забилось.

– Отчего ты пьешь одну воду, Нидия, выпей вина, оно стоит рядом.

– У меня лихорадка, – отвечала слепая, – вода освежает меня. Я поставлю графин возле постели, это прохлаждает в летнюю ночь. Благородная Юлия, я принуждена уйти от тебя очень рано утром… Так приказала Иона, быть может, раньше твоего пробуждения, поэтому прими теперь же мои искренние поздравления.

– Благодарю. В следующий раз, когда мы встретимся, Главк уже будет у ног моих.

Обе улеглись в постель, и Юлия, утомленная впечатлениями прошедшего дня, очень скоро заснула. Но вессалийку волновали тревожные, жгучие мысли, и она не могла сомкнуть глаз. Она прислушивалась к спокойному дыханию Юлии, и ее чуткое ухо, привыкшее улавливать малейшие звуки, вскоре убедило ее, что красавица спит крепким сном.

– Ну а теперь помоги мне, о Венера! – тихо прошептала слепая.

Осторожно поднявшись с постели, она вылила на мраморный пол духи, подаренные Юлией, тщательно выполоскала флакон чистой водой и, без труда отыскав постель Юлии (ведь день и ночь были для нее одинаковы), засунула дрожащую руку под подушку и вытащила пузырек со снадобьем. Юлия не шевельнулась, ее ровное дыхание опахнуло пылающие щеки слепой девушки. Затем, откупорив склянку, Нидия перелила ее содержимое во флакон из-под духов, а склянку наполнила чистой водой, от которой, по словам Юлии, так трудно отличить таинственное зелье, и, не медля, опять сунула ее на прежнее место. Проделав все это, она снова улеглась в постель и с волнением ждала рассвета.

Взошло солнце. Юлия все еще спала. Нидия беззвучно оделась, спрятала свое сокровище на груди, взяла своей посох и поспешно вышла из дома.

Привратник Медон ласково поздоровался с нею, когда она спускалась с лестницы, но она не слышала его: в голове ее вихрем проносились смутные, беспорядочные мысли. Чистый утренний воздух не освежил ее пылающего лица.

– О Главк! – шептала она. – Все зелья всесильной магии не могут заставить тебя полюбить меня так сильно, как я люблю тебя! А Иона?.. Но нет, прочь сомнения, прочь угрызения совести! Главк – вся жизнь моя в твоей улыбке, а твоя судьба… О радость! О надежда! О восторг! Твоя судьба – в моих руках!..

Часть четвертая

I. Размышления о рвении древних христиан. – Опасное решение. – Иногда и у стен бывают уши, в особенности у стен священных

Рассматривая историю первых времен христианства, нетрудно убедиться, насколько необходим был для торжества новой веры дух горячего, ревностного прозелитизма, который, не страшась опасностей, не допуская никаких сделок, вдохновлял подвижников и поддерживал мучеников. В господствующей церкви дух нетерпимости может скорее повредить делу, но в церкви юной, подвергающейся преследованиям, этот же дух поддерживает и укрепляет. Необходимо было осуждать, презирать, всячески опровергать все другие веры, чтобы победить соблазны, которые они могут представить. Необходимо было верить, что учение евангельское не только есть истинная вера, но что это единственная вера, дающая спасение. Это придавало мужество христианам к перенесению суровых правил их учения и подбодряло их в священном, опасном деле обращения язычников в христианство. Так как по суровым принципам веры добродетель и царствие небесное были уделом немногих избранных, так как все иные боги считались демонами, а всех исповедующих иную религию ожидали муки ада, то первые христиане, естественно, старались обращать в свою веру близких, – родных и друзей, чтобы спасти их от погибели. Вдобавок к этому присоединялось еще другое, более высокое побуждение – желание содействовать славе Божьей. Проникнувшись такими убеждениями, христианин смело боролся со скептицизмом одних, с ненавистью других, преодолевал презрение философов и священный трепет толпы, – самая его нетерпимость служила ему лучшим орудием успеха, и язычники стали, наконец, думать, что, действительно, должно быть нечто святое, им незнакомое в этом решении, которое не останавливалось ни перед какими препятствиями, не страшилось ни опасностей, ни мучений, ни даже казни.

В числе этих пылких, смелых, стойких людей Олинтий был одним из самых усердных. Как только Апекидес, после его крещения, был принят в лоно христианской церкви, назареянин поспешил убедить его в невозможности оставаться долее жрецом Исиды. Ясно, что он не мог исповедовать истинную веру и в то же время продолжать, хотя бы только для виду, поклоняться нечестивым языческим божествам.

Да и притом пылкий, увлекающийся Олинтий рассчитывал воспользоваться положением Апекидеса, как жреца, для того, чтобы показать обманутому народу недостойные проделки, творившиеся в храме Исиды. Он думал, что само Небо послало ему это орудие, чтобы раскрыть, наконец, глаза толпе и, быть может, подготовить путь к обращению целого города. Он не колеблясь обратился к энтузиазму Апекидеса, стараясь возбудить его мужество и подстрекнуть его усердие. Они условились встретиться вечером, в день крещения Апекидеса, в роще Цибелы, уже описанной нами.

– В первый же раз, когда обратятся за советом к оракулу, – сказал Олинтий, с жаром наставляя новообращенного, – подойди к решетке, громко провозгласи перед толпой, что она жертва обмана, пригласи присутствующих войти, чтобы они сами могли убедиться в грубом, надувательском механизме который ты описывал мне. Не бойся ничего. Господь, спасший Даниила из рва львиного, защитит и тебя. Все мы, члены христианской общины, будем в толпе. Мы станем убеждать сомневающихся, и при первой же вспышке негодования и гнева в толпе, я сам водружу на этом же алтаре пальмовую ветвь, символ Евангелия, на меня снизойдет Дух Святой и будет глаголить моими устами.

План этот понравился Апекидесу, в то время сильно взволнованному и разгоряченному. Он обрадовался столь близкому случаю доказать свою веру перед своей новой сектой, и к этим святым чувствам присоединилась еще мучительная радость, что ему удастся отплатить за обман, которого он сам был жертвой. В своем увлечении (увлечении, необходимом для всякого, кто предпринимает рискованное, великое дело), ни Олинтий, ни новообращенный не замечали главного препятствия их плану, – заключавшегося в суеверии самого народа, который перед священным алтарем великой египетской богини, вероятно, не захочет поверить даже свидетельству жреца против ее могущества.

Итак, Апекидес согласился на предложение Олинтия с готовностью, глубоко обрадовавшей его учителя. Они расстались, условившись, что Олинтий переговорит с главными из его христианских братий о своем важном предприятии, спросит у них совета и заручится их поддержкой для великого дня. Случилось так, что через два дня после этого разговора был один из праздников Исиды. Этот праздник представлял удобный случай для осуществления их плана. Они уговорились встретиться еще раз в следующий вечер, на том же самом месте, чтобы окончательно решить между собой подробности и порядок действий.

Последняя часть беседы происходила как раз возле sacellum’a, или маленького храма, описанного мною выше. Едва успели христиане и жрецы скрыться из рощи, как из-за храма вынырнула какая-то темная, неприглядная фигура.

– Недаром же я подсматривал за тобой, братец-фламин! – проговорил шпион. – Ты, жрец Исиды, не попусту вел беседу с этим мрачным христианином. Увы! Как жаль, что я не мог расслышать всего вашего разговора. Но и того, что я слышал, довольно! По крайней мере, я понял, что вы замышляете разоблачить священные тайны храма и завтра намерены снова сойтись сюда, чтобы условиться о подробностях. О, Озирис, обостри мой слух! Дай мне узнать доподлинно, до чего доходит их неслыханная дерзость! Разузнав обо всем, я пойду посоветоваться с Арбаком. Мы разрушим ваши козни, друзья мои, как вы ни хитры! А пока ваша тайна для меня сокровище, которое я скрою в своей груди.

Бормоча про себя, Калений – это был он – плотнее завернулся в плащ и задумчиво побрел домой.

II. Амфитрион. – Классический повар и классическая кухня. – Апекидес и Иона. – Их беседа

Наступил день, назначенный Диомедом для званого пира, который он давал избранным друзьям. Изящный Главк, красавица Иона, важный Панса, благородный Клавдий, бессмертный Фульвий, щеголь Лепид, эпикуреец Саллюстий были не единственными гостями, долженствовавшими почтить празднество своим присутствием. Диомед ожидал также одного больного сенатора из Рима (человека очень влиятельного и пользовавшегося особыми милостями при дворе), затем знаменитого воина из Геркуланума, сражавшегося с Титом против евреев и сильно разбогатевшего в войнах, хотя друзья его уверяли, будто отечество обязано ему вечной признательностью за его бескорыстные услуги! Но число приглашенных было еще больше, хотя в известную эпоху у римлян считалось хорошим тоном иметь на банкетах не менее трех и не более девяти гостей. Однако люди чванные иногда отступали от этого правила. В истории упоминается, что один из роскошнейших амфитрионов угощал сразу избранное общество в триста человек. Диомед, более скромный, удовольствовался цифрой, вдвое превосходящей число муз. Его общество должно было состоять из восемнадцати гостей, число это считается фешенебельным и в наше время.

Было утро дня, назначенного для банкета. Диомед хотя и важничал своим благородным происхождением и ученостью, но отлично понимал, наученный торговой практикой, что над слугами нужен хозяйский глаз. И вот в распоясанной тунике на объемистом брюшке, обутый в спокойные туфли, с небольшой палочкой в руках, которой он то указывал слугам на их обязанности, то прописывал им легкий урок по спинам, он делал обход по всем комнатам своей роскошной виллы.

Он не пренебрегал даже посещением святилища, где жрецы пира приготовляли свои жертвоприношения. При входе в кухню слух его был приятно поражен стуком посуды и сковородок, перебранкой между слугами и повелительными возгласами повара. Как ни мала была эта необходимая комната (все кухни в Помпее отличались крохотными размерами), она была снабжена бесчисленным множеством разнообразных печей, конфорок, кастрюлей, сковородок, ножей и форм, без которых ни один гениальный повар – древний или современный, – не в состоянии состряпать самого простого блюда. А так как в то время, как и теперь, топливо было очень дорого в тех краях, то требовалась большая ловкость, чтобы состряпать как можно больше кушаний на небольшом огне. Изумительное приспособление такого рода до сих пор можно видеть в Неаполитанском музее, – это переносная кухня, размерами не больше фолианта, снабженная конфорками для приготовления четырех блюд, а также аппаратом для нагревания воды и разных напитков.

По маленькой кухне носились взад и вперед какие-то фигуры, незнакомые хозяину.

– Ого! – проворчал он про себя. – Этот проклятый Конгрио набрал себе целый легион поваров в помощники. Пользы они мне не принесут, зато прибавят новую статью к моим сегодняшним расходам. Клянусь Бахусом! Я буду трижды счастлив, если рабы не стянут чего-нибудь, руки у них проворные, а туники поместительные. Горе мне!

Повара продолжали, однако, работать, как ни в чем не бывало, словно не замечая появления Диомеда.

– Эй, Евклий, где твоя сковорода для яичницы? Как, это самая большая? Но в ней помещается всего тридцать три яйца. В тех домах, где я обыкновенно работаю, самая маленькая сковорода вмещает полсотни штук!

«Бессовестный негодяй! – подумал Диомед. – Он толкует об яйцах, как будто сотня стоит всего сестерций».

– Клянусь Меркурием! – воскликнул какой-то дерзкий поваренок, только что поступивший в учение, – где это видано, чтобы употреблялись такие старомодные формы для пирожного? Невозможно показать своего искусства с такой грубой посудой! Вот у Саллюстия – так самая простая форма для пирожного изображает всю осаду Трои: Гектора, Париса, Елену с маленьким Астианаксом, да еще деревянного коня в придачу!

– Молчи, дурак! – крикнул на него Конгрио, повар Диомеда, который, по-видимому, предоставил все поле битвы в распоряжение своих союзников. – Хозяин мой, Диомед, не из тех расточительных глупцов, что гонятся за модой во что бы то ни стало!

– Лжешь, подлый раб! – воскликнул Диомед в гневе. – Ты стоишь мне достаточно дорого, чтобы разорить самого Лукулла! Поди сюда, мне надо поговорить с тобой.

Раб, лукаво подмигнув своим союзникам, повиновался приказанию.

– Мошенник! – сказал Диомед, с лицом, пылающим бешенством. – Как смел ты позвать в мой дом всех этих негодяев, – ведь у них на лице написано, что они воры!

– Уверяю тебя, господин мой, что это почтеннейшие люди, лучшие повара в городе. Достать их – большое счастье. Но ради меня…

– Ради тебя, несчастный! – прервал его Диомед. – А чем же ты купил их уважение, как не деньгами украденными у меня, плутовски утаенными с рыночных расходов, вырученными за кушанье, проданное тобой на сторону, или же утянутыми из сумм, назначенных на покупку новой медной посуды и глиняных кувшинов, взамен старых, будто бы попорченных?

– О хозяин, не пятнайте мою честность! Да накажут меня боги, если…

– Не клянись! – снова прервал его раздраженный Диомед. – Иначе боги поразят тебя как клятвопреступника, и я останусь без повара перед самым обедом. Но пока довольно об этом. Смотри в оба за своими проклятыми помощниками, и чтобы завтра я не слышал никаких историй о разбитых вазах, исчезнувших кубках, или все это отзовется на твоей спине. Да слушай хорошенько, сам знаешь, ты заставил меня заплатить за фригийских атагенов (птицы вроде куропаток) так дорого, что на эти деньги можно было бы целый год прокормить воздержанного человека, так смотри же, берегись, чтобы они не были пережарены! Помнишь, Конгрио, в последний раз, когда я давал банкет друзьям, ты похвастался, что сумеешь справиться с мелисским журавлем, а на деле он вышел жестким, как камень, высушенным, словно на огне Флегетона! Будь скромнее на этот раз, Конгрио, скромнее и осторожнее. Скромность – мать великих деяний. И если уже ты не щадишь кошелька своего господина, то подумай, по крайней мере, о его доброй славе.

– Со времен Геркулеса не бывало такого пира, какой будет у нас сегодня!

– Тише, тише – опять твое проклятое хвастовство! Но кстати, Конгрио, скажи мне, что такое болтал этот презренный человечишка, этот пигмей, этот дерзкий поваренок, осуждая наши формы для пирожного? Мне не хотелось бы прослыть старомодным, Конгрио!

– У нас, поваров, уж такая привычка, – отвечал Конгрио с важностью, – критиковать посуду и утварь, чтобы еще более выставить на вид наше искусство. Положим, формы красивы и хороши, но я советую моему господину, при первом же случае, купить новые, более…

– Довольно! – воскликнул Диомед, по-видимому, решивший не давать рабу кончать своих фраз. – А теперь принимайся за дело, превзойди, перещеголяй самого себя. Пусть гости позавидуют Диомеду, что у него такой повар, пусть рабы всей Помпеи прозовут тебя великим, Конгрио! Ступай!.. Нет, погоди, ведь ты, надеюсь, не издержал всех денег, которые я отпустил тебе на провизию?

– Всех денег? Увы! За соловьиные языки, за римские колбасы и за британские устрицы, и за множество других вещей, которые было бы слишком долго перечислять, – еще ничего не заплачено. Но не беда, все поверят в долг повару богача Диомеда!

– О, бессовестный расточитель! Какие безумные траты! Я разорен! Но иди скорее! Хлопочи! Наблюдай за всем, пробуй! Словом, превзойди самого себя! Пусть римский сенатор не презирает бедного помпейца. Ступай, раб, – и главное – не забудь фригийских птиц.

Повар скрылся в своих владениях, а величественный Диомед направил стопы свои в парадные комнаты. Там все оказалось в порядке – цветы были свежи, фонтаны весело журчали, мозаичный пол сиял, как зеркало.

– Где дочь моя, Юлия? – осведомился он.

– В банях.

– А! Кстати и мне пора в бани!

Вернемся к Апекидесу. Очнувшись от беспокойного, лихорадочного сна на другой день после принятия им новой веры, столь поразительно отличавшейся от той религии, которую он исповедовал в юности, молодой жрец был в недоумении – уж не сон ли все это? Он переступил через роковую черту. Отныне прошлое не должно иметь ничего общего с настоящим. Эти два мира были строго разграничены. Какому смелому, опасному предприятию он отдает свою жизнь! Разоблачить тайны, в коих он сам участвовал, развенчать алтарь, которому он служил, унизить богиню, жрецом которой он состоял! Постепенно он стал сознавать, какой ужас возбудит среди набожных людей, даже в случае успеха. Но если ему не удастся его смелая попытка, какое наказание ожидает его за такое неслыханное поругание святыни – на подобные случаи не существует даже специального закона и, вероятно, для него заимствуют какой-нибудь пункт из сурового арсенала устарелых, давно не применявшихся законов. А друзья его, даже родная сестра, товарищ его юности, – может ли он ожидать от них справедливости? Хорошо, если они отнесутся к нему с состраданием! В глазах язычников его мужественный, геройский поступок сочтется, быть может, гнусным отступничеством, или же, в лучшем случае – жалкой выходкой сумасшедшего.

Он был готов на все, жертвовал всем на свете, в надежде заслужить вечную жизнь, так неожиданно раскрытую перед ним новой верой. С одной стороны, эти чувства овладели душой его, а с другой – его поддерживали и возбуждали гордость, мужество, желание отомстить за обман, негодование и отвращение к лукавству жрецов.

Борьба была ожесточенная. Однако новые чувства побороли старые. И победа, одержанная смиренным жрецом над старыми убеждениями и наследственными порядками, служит доказательством того, что они уже отжили и что с ними надо было покончить. Если бы первые христиане более подчинялись «торжественным преданиям старины», если бы они были в меньшей степени демократами, в настоящем, возвышенном смысле этого слова, – то христианство погибло бы в самой колыбели!

Все жрецы по очереди должны были проводить несколько ночей подряд в кельях при храме. Срок дежурства Апекидеса еще не истек. Он встал с постели, облекся, по обыкновению, в свои жреческие одежды и, выйдя из своей тесной кельи, очутился перед алтарем храма.

Измученный своими беспокойными мыслями, он поднялся поздно, и горячие лучи солнца уже падали вертикально на святилище богини.

– Salve, Апекидес! – произнес голос, природная грубость которого была намеренно смягчена, благодаря упорным стараниям и перешла в какую-то неприятную, приторную вкрадчивость. – Поздно же ты поднялся, уж не являлась ли тебе богиня во сне?

– Если бы она явилась народу в своем истинном виде, Калений, тогда ей перестали бы воскурять фимиам на этом алтаре!

– Может быть, это и правда, – возразил Калений, – но божество настолько разумно, что ни с кем не входит в общение, кроме одних жрецов.

– Настанет время, когда все тайны будут раскрыты без ее согласия.

– Не думаю, она торжествовала в течение бесчисленных веков. А что выдержало такое продолжительное испытание, то редко погибает под напором новизны. Однако послушай, юный брат, твои слова неосторожны.

– Во всяком случае не тебе наставлять меня, – надменно отвечал Апекидес.

– Что так сердито? Впрочем, я не хочу ссориться с тобой. Но скажи мне, разве египтянин не убедил тебя, что нам необходимо жить в согласии? Разве он не объяснил тебе, как разумно обманывать народ и в то же время наслаждаться жизнью? Если нет, то он вовсе не такой великий маг, каким его считают.

– Значит, и ты пользовался его уроками? – спросил Апекидес с мрачной улыбкой.

– Да, но я меньше нуждался в них, чем ты. Природа и без того уже наделила меня любовью к наслаждениям, жаждой власти и наживы. Длинен путь, ведущий сластолюбца к суровой жизни, зато от приятного греха до всепокрывающего лицемерия – всего один шаг. Берегись гнева богини, если узнают, как короток этот шаг.

– А ты берегись того часа, когда разверзнется могила и обнаружится вся мерзость, скрывающаяся в ней, – возразил Апекидес торжественным тоном. – Vale!

С этими словами он ушел, оставив жреца наедине со своими размышлениями. Отойдя на несколько шагов от храма, Апекидес оглянулся. Калений уже скрылся в общей комнате жрецов, так как приближался час трапезы, называемой у древних «prandium» и соответствовавший нашему завтраку. Изящное белое здание капища ярко сверкало на солнце. На жертвенниках перед ним курился фимиам и красовались гирлянды. Молодой жрец долго не спускал пристального взора с этого зрелища, – не зная, что ему уже более не суждено было увидеть его!

Затем он направился медленным шагом к дому Ионы. Перед тем, как подвергнуться опасности, ожидавшей его на другой день, ему хотелось повидать свою единственную, оставшуюся в живых, родственницу, лучшего друга своего детства.

Он застал ее в саду с Нидией.

– Вот это мило с твоей стороны, – сказала Иона радостно, – мне так хотелось повидаться с тобой! Как мне благодарить тебя! Но отчего ты не отвечал ни на одно из моих писем, отчего не приходил до сих пор, чтобы дать мне возможность выразить тебе мою благодарность! О, ты спас сестру от бесчестия!

– Милая Иона, не благодари меня, все, что касается тебя, близко моему сердцу. Оставим этот разговор, не будем вспоминать о нечестивце, ненавистном для нас обоих! Быть может, мне вскоре представится случай открыть миру, какова его мнимая мудрость и лицемерная строгость нравов. Но сядем, сестра, зной истомил меня. Сядем в тени и будем хоть еще раз тем, чем были прежде друг для друга.

Могла ли Иона подозревать, что это их последняя беседа в этой жизни? Брат и сестра поместились под раскидистым явором, окруженным кустами ежевника. Перед ними журчал фонтан, а под ногами их расстилался зеленый дерновый ковер. Кое-где из травы показывались веселые цикады, когда-то столь любимые афинянами. Яркие бабочки, прекрасные эмблемы души, посвященные Психее, и на крыльях которых как будто отражались благодатные сицилийские небеса[20], порхали по цветам, сами представляя собою подобие живых, крылатых цветов. До сих пор можно видеть это место. Но сад уже не существует, колонны обвалились, фонтан перестал играть. Пусть путешественник поищет дом Ионы среди развалин Помпеи. Остатки его до сих пор сохранились. Но мне не хотелось бы выдавать их заурядным туристам. Кто обладает более тонкой чувствительностью, тот сам легко отыщет их, и когда найдет, пусть лучше сохранит тайну про себя.

Иона и Апекидес остались одни. Нидия, также жаждавшая одиночества, ушла в дальний конец сада.

– Иона, сестра моя, – начал новообращенный, – положи руку мне на лоб, ее прикосновение освежит меня. Дай мне услышать твой голос, нежный и успокаивающий, как музыка. Говори со мной, но остерегайся благословлять меня! Не произноси ни одного из тех выражений, которые мы с детства привыкли считать священными!

– Увы! Что же мне говорить? Выражения любви и нежности у нас так тесно связаны с религией, что слова покажутся холодными и принужденными, если я стану избегать упоминания о наших богах.

– О наших богах! – прошептал Апекидес, вздрагивая. – Ты уже теперь не исполнила моей просьбы!

– Ты хочешь, чтобы я говорила об одной Исиде?

– Злой дух… Нет, лучше онеметь навеки, чем произносить эти нечестивые слова! Но не будем спорить и препираться между собою, не будем строго судить друг друга – ты смотришь на меня, как на отступника, а я скорблю за тебя, потому что ты идолопоклонница. Нет, сестра, оставим этот разговор и эти помыслы. В твоем присутствии душу мою охватывает мир и спокойствие. Я забываюсь хоть на время! Когда голова моя покоится на твоей груди, вот как в эту минуту, когда я чувствую твою нежную руку вокруг шеи, мне кажется, что мы с тобой еще дети, и что небеса сияют над нами кроткой улыбкой. О! Если я избегну опасности, если мне дано будет поговорить с тобой об одном священном, страшном предмете, что будет со мной, если ты останешься глуха к моим просьбам, если сердце твое ожесточится против меня? Разве надежда обрести спасение для самого себя может утешить меня в моем отчаянии за тебя? В тебе, сестра моя, я вижу подобие самого себя, но более прекрасное, облагороженное. Неужели зеркало останется цело навеки, а существо, в нем отражавшееся, разобьется, как глиняный сосуд? Нет, нет, ты выслушаешь меня! Помнишь то время, когда мы рука об руку бродили по полям Байи, собирая весенние цветы? Точно так же, рука об руку, мы войдем с тобой в вечный Эдем, увенчанные неувядающим златоцветом!

Изумленная и смущенная этими речами, которых она не могла понять, но тронутая до слез жалобным тоном брата, Иона слушала эти излияния переполненного, тоскующего сердца. От природы Апекидес был нрава угрюмого и вспыльчивого. Но в эту минуту голос его смягчился, зазвучал кротко и нежно.

– Хочешь, будем говорить о нашем детстве? – предложила Иона. – Пусть слепая девушка споет нам песню о детских годах. Голос у нее нежный и музыкальный. Она знает песню, где нет тех намеков, которые тебе тяжело слышать.

– Спой мне сама, Иона. Я не расположен слышать незнакомый голос, а твой голос, напоминая прошлое, всегда казался мне слаще всех мелодий Лидии и Крита. Спой мне!

Иона приказала рабе, стоявшей в портике, принести лютню и, взяв ее, запела грустную, трогательную песню: «Тоска по детским годам».

С большим тактом и благоразумием Иона выбрала эту песню, как ни грустен был ее припев. Ибо, когда человек глубоко опечален, всякая веселость для него неприятна, как резкий диссонанс. Лучшей отрадой служит ему меланхолия, гармонирующая с его печальным настроением. Мрачные мысли можно смягчить, если их нельзя рассеять совершенно. Они теряют свою определенную, резкую форму и тонут в идеале. Так было и с Апекидесом. Под влиянием этого серебристого голоса, напоминавшего ему прошлое, он позабыл о более непосредственном, жгучем источнике горя и тревоги. Несколько часов он провел с Ионой, то заставляя ее петь, то беседуя с ней. Он казался успокоенным и утешенным.

– Иона, – сказал он, – если мое имя очернят и оклевещут, поверишь ты этим наветам?

– Никогда, брат мой, никогда!

– И ты полагаешь, что творящий зло бывает наказан впоследствии, а добрый награжден?

– Можешь ли ты в этом сомневаться?

– Итак, ты убеждена, что кто истинно добр, тот должен все свои эгоистические интересы принести в жертву добродетели?

– Кто так поступает, тот равен богам.

– И, согласно его мужеству и чистоте души, ему воздано будет за пределами могилы?

– Так нас учат.

– Поцелуй меня, сестра. Но еще последнее слово: ты выходишь замуж за Главка, и, быть может, этот брак разлучит нас с тобой еще безнадежнее, любишь ли ты своего жениха? Отвечай на мой вопрос, сестра…

– Люблю, – промолвила Иона, краснея.

– Чувствуешь ли ты, что ради него ты способна отречься от своей гордости, пренебречь бесчестьем, рисковать жизнью? Я слыхал, что когда женщина истинно любит, она способна дойти до подобных крайностей!..

– На все это я готова для Главка и даже думаю, что это не было бы жертвой с моей стороны. Для любящего сердца нет жертв…

– Довольно! Но если женщина питает такие чувства к мужчине, то не будет ли мужчина менее усерден к Богу?

Он замолк. Лицо его дышало божественным воодушевлением, грудь его волновалась, глаза сияли, на челе было написано величие человека, готовящегося к смелому, благородному подвигу! Еще раз он устремил на Иону пристальный, пылающий взор, нежно обнял ее и прижал к груди, – минуту спустя его уже не было в доме.

Иона долго просидела, не трогаясь с места, в глубокой задумчивости. Несколько раз служанки приходили докладывать ей, что пора одеваться на банкет Диомеда. Наконец она очнулась от тяжелых дум и стала готовиться к пиру, – но не с радостной гордостью красавицы, а безучастно, с грустью в душе. Одна мысль еще примиряла ее с этим празднеством – уверенность увидеть Главка и сообщить ему свою тревогу относительно брата.

III. Светское собрание и обед по последней помпейской моде

Тем временем Саллюстий с Главком тихими шагами направлялись к дому Диомеда. Несмотря на свой рассеянный образ жизни, Саллюстий не был лишен хороших качеств. Он был бы преданным другом, полезным гражданином, – словом, прекрасным человеком, если б не решил быть философом. Воспитанный в римских школах, которые слепо придерживались отголосков греческой мудрости, он проникся учениями последователей Эпикура, искажавших простые правила своего великого учителя. Он предался удовольствиям и воображал, что лучший на свете мудрец – тот, кто живет весело. Однако он обладал некоторой ученостью, был великодушен и добр от природы. Самая откровенность, с которой он признавался в своих пороках, казалась чуть ли не добродетелью, сравнительно с крайней испорченностью Клавдия и презренной изнеженностью Лепида. Поэтому Главк любил его больше всех других товарищей, а Саллюстий, в свою очередь, высоко ценил благородные качества афинянина и любил его почти так же, как холодную миногу или кубок доброго фалернского.

– Какой пошлый старикашка этот Диомед, – заметил Саллюстий, – но все-таки у него есть хорошие качества… в винном погребе.

– И вдобавок очаровательная дочь.

– Это правда, но последнее, по-видимому, не слишком трогает тебя, Главк. Мне кажется, Клавдий собирается заменить тебя.

– На здоровье. К тому же на празднестве ее красоты, наверное, ни один гость не считается лишним.

– Ты слишком строг. Впрочем, в ней есть что-то коринфское, во всяком случае, их будет пара! Как мы добры, допуская в наше общество такого игрока и негодяя.

– Удовольствия сближают иногда самых разнородных людей, – возразил Главк. – Он забавляет меня…

– И льстит тебе – но заставляет дорого платить за это! Он посыпает свою лесть золотым песком.

– Ты часто намекаешь, что он плутует в игре. Неужели это правда?

– Милейший Главк, благородному римлянину надо поддерживать свое достоинство, а это обходится дорого… Клавдий принужден плутовать, как последний мошенник, для того, чтобы жить вельможей!

– Ха, ха! Это мило! Но за последнее время я бросил игру в кости. Ах, Саллюстий! Когда я женюсь на Ионе, я надеюсь искупить безумства молодости. Мы оба созданы для лучшей жизни, чем та, какую видим теперь, созданы служить иным идеалам в благородных храмах, а не в хлеве Эпикура.

– Увы! – отвечал Саллюстий меланхолическим тоном. – Разве мы знаем что-нибудь, кроме того, что жизнь коротка и что за пределами могилы царит мрак. Поэтому лучшая мудрость – та, которая повелевает нам наслаждаться!

– Клянусь Бахусом! Иногда я прихожу в сомнение – умеем ли мы наслаждаться жизнью, как следует!

– Я человек умеренный, – возразил Саллюстий, – и не требую невозможного. Все мы, как преступники, нарочно одурманиваем себя вином и миррой, стоя на рубеже смерти, иначе бездна показалась бы нам слишком страшной. Признаюсь, я сам был склонен к мрачным мыслям, пока не пристрастился к вину – тогда-то и началась для меня новая жизнь, Главк!

– Да, но каково бывает на другое утро?

– Конечно, чувствуешь себя не совсем хорошо, согласен с тобой, но если б было иначе, то, пожалуй, человек никогда не был бы расположен читать. Я занимаюсь иногда наукой – но, клянусь богами, – собственно, потому, что не в состоянии предпринять ничего другого до полудня.

– Какой скиф!

– Кто отрицает Бахуса, тот заслуживает участи Пентея.

– Ну а все же, Саллюстий, при всех твоих недостатках ты самый симпатичный кутила, какого мне случалось встречать. Право, если б мне угрожала смертельная опасность, ты был бы единственным человеком во всей Италии, который протянул бы мне руку спасения.

– Может быть, и нет, если б это случилось среди ужина. В сущности, все мы, итальянцы, страшные эгоисты.

– Таковы все люди несвободные, – проговорил Главк со вздохом. – Только одна свобода делает нас способными жертвовать собою друг для друга.

– В таком случае, свобода должна быть очень утомительна для эпикурейца, – сказал Саллюстий. – Однако вот мы и пришли к дому нашего амфитриона.

Так как вилла Диомеда была одной из самых замечательных в Помпее по своим размерам и вдобавок была построена римским архитектором по специальному плану, приспособленному для загородного дома, то небезынтересно описать в нескольких словах расположение покоев, по которым должны были проходить гости.

Они вошли в небольшие сени, уже знакомые нам и охраняемые старым Медоном, и очутились сразу под колоннадой, называемой перистилем, так как главная разница между загородной виллой и городским домом состояла в том, что в вилле эта колоннада помещалась как раз на том месте, где в городском доме был атриум. Посреди перистиля находился открытый двор, снабженный имплувиумом.

Из перистиля спускалась лестница к службам, другой узкий коридор с противоположной стороны сообщался с садом. Колоннаду окружали несколько маленьких комнат, предназначенных, вероятно, для гостей, приехавших издалека. Дверь налево от входа вела в небольшой треугольный портик, смежный с баней, а позади помещалась гардеробная, где хранились праздничные одежды рабов, а, быть может, также и самого господина. Семнадцать столетий спустя были найдены эти останки древних нарядов, обугленные и истлевшие – увы! они сохранились дольше, чем предполагал даже бережливый хозяин.

Вернемся в перистиль и постараемся представить читателю общий вид целого ряда апартаментов, куда направились гости.

Колонны портика были обвиты гирляндами из живых цветов. Нижняя часть колонн была выкрашена в красный цвет, а на стенах пестрели разнообразные фрески. За занавесом, откинутым по обе стороны, виднелся таблинум, или гостиная (в нее вели стеклянные двери, теперь задвинутые в стены). По ту и другую сторону таблинума помещались небольшие комнаты – одна из них была хранилищем различных драгоценностей: все эти покои, как и таблинум, сообщались с длинной галереей, открывавшейся по обеим концам на террасы, а между террасами был род залы, где и приготовлен был банкет. Эти комнаты, находящиеся на одном уровне с улицей, помещались, однако, выше сада. А террасы, сообщавшиеся с галереей, продолжались в виде коридоров, построенных над колоннами, окаймлявшими сад справа и слева.

Внизу, на одном уровне с садом, тянулся ряд покоев, предназначенных почти исключительно для Юлии.

В упомянутой галерее Диомед принимал своих гостей.

Купец имел большие претензии прослыть знатоком литературы, поэтому выказывал пристрастие ко всему греческому. Главка он принял с особенной любезностью.

– Ты увидишь, друг мой, – сказал он, указывая рукою на окружающую обстановку, – что у меня здесь все устроено на классический лад – в духе Кекропса, а? Зала, где мы будем ужинать, в чисто греческом стиле. Говорят, в Риме нет покоев в этом роде, не правда ли, благородный Саллюстий?

– О, – заметил тот с полуулыбкой, – вы, помпейцы, умеете выбирать все, что есть лучшего и в Греции, и в Риме. Желал бы я, Диомед, чтобы твое угощение было так же хорошо, как архитектура твоего дома.

– Увидишь, увидишь, Саллюстий, – отвечал купец. – У нас, помпейцев, есть вкус – водятся и денежки

– Две превосходные вещи, – отозвался Саллюстий. – Но вот и прекрасная Юлия!

Главная разница между обычаями афинян и римлян заключалась в том, что у первых скромные женщины редко участвовали в пирах, у римлян, напротив, женщины почти всегда украшали празднества своим присутствием, но в таких случаях пир оканчивался рано.

Великолепно разодетая в белое платье, вышитое жемчугом и золотом, красивая Юлия вошла в комнату.

Едва успела она принять приветствия обоих гостей, как явились почти одновременно Панса с женой, Лепид, Клавдий и римский сенатор. Вслед за тем вошла вдова Фульвия, а потом – поэт Фульвий, не имевший ничего общего со вдовой, кроме имени. Наконец пришел воин из Геркуланума в сопровождении своей тени-паразита и другие менее знаменитые гости. Иона еще мешкала.

У древних было в моде льстить при всяком возможном случае и считалось признаком невоспитанности садиться тотчас же по приходе в дом. Поздоровавшись – это делалось, как и у нас, дружеским пожатием руки или более интимным поцелуем, – гости в продолжение нескольких минут осматривали убранство покоев, любовались бронзой, картинами или мебелью, – что считается очень неприличным, согласно утонченным английским понятиям, так как величайшая благовоспитанность у нас состоит в равнодушии. Ни за что на свете англичанин не стал бы слишком восхищаться домом своего знакомого, из боязни, чтобы не подумали, будто он никогда не видывал ничего лучшего! Но в древнем мире были другие понятия.

– Какая прекрасная статуя Бахуса, – заметил римский сенатор.

– Полноте! Это безделица! – отозвался Диомед.

– Очаровательная живопись! – восклицала вдова Фульвия.

– Пустячки! – отвечал хозяин.

– Чудные канделябры! – сказал воин.

– Чудные! – как эхо повторил за ним паразит.

– Пустячки! Пустячки! – твердил купец.

Между тем Главк очутился возле Юлии у одного из окон галереи, ведущей на террасу.

– Скажи, пожалуйста, Главк, разве у вас, афинян, считается добродетелью избегать тех, чьего общества вы прежде искали? – спросила дочь купца.

– Нет, прелестная Юлия!

– Однако мне кажется, это одно из качеств Главка.

– Главк никогда не избегает друга, – отвечал грек, сделав особое ударение на последнем слове.

– А может ли Юлия причислить себя к его друзьям?

– Сам император почел бы честью иметь такого прелестного друга.

– Ты уклоняешься от моего вопроса! – возразила влюбленная Юлия. – Но скажи мне, правда ли, что ты восхищаешься неаполитанкой Ионой?

– Разве красота не вправе возбуждать восхищение?

– Ах, лукавый грек! Ты не хочешь понять меня. Скажи же мне, наконец, считаешь ты Юлию своим другом?

– Если она окажет мне эту милость, то я благословлю богов! День, в который она почтит меня своей дружбой, будет отмечен белым!

– Однако пока ты разговариваешь со мной, глаза твои беспокойно бегают… ты меняешься в лице, ты невольно отстраняешься, ты, видимо, сгораешь нетерпением подойти к Ионе.

Действительно, в эту минуту входила Иона, и Главк невольно обнаружил волнение, подмеченное ревнивой красавицей.

– Но разве любовь к одной женщине мешает питать дружеские чувства к другой? Не говори этого, Юлия, иначе ты оправдаешь клевету, возводимую поэтами на ваш пол.

– Ты прав, и я постараюсь настроить себя на этот лад. Еще одно слово, Главк! Правда ли, что ты женишься на Ионе?

– Если дозволят парки, это моя лучшая мечта!

– В таком случае, прими от меня, как залог нашей новой дружбы, подарок для твоей невесты. Ты знаешь, у нас такой обычай, чтобы друзья дарили что-нибудь жениху и невесте в знак своего уважения и добрых пожеланий.

– Я не могу отказаться принять подарок от такого друга, как ты, Юлия. Я приму его, как дар самой Фортуны, предвещающей счастье.

– Итак, после пира, когда гости разойдутся, приходи ко мне в комнату и получи подарок из моих собственных рук. Не забудь же! – прибавила Юлия, подходя к жене Пансы и предоставляя Главку идти навстречу Ионе.

Вдова Фульвия и супруга эдила были погружены в серьезный спор о важных вопросах.

– О, Фульвия, могу тебя уверить, по последним известиям из Рима, мода на локоны уже устарела. Теперь носят прическу в виде башни, как у Юлии, или в виде каски – смотри, как у меня. Очень эффектно, не правда ли? Уверяю тебя, что Веспий (так звали героя из Геркуланума) в восторге от этого убора.

– Значит, никто не носит греческой прически, как у той неаполитанки?

– Как! С пробором посередине и с большим узлом волос на затылке? О, никто! Это просто смешно! Точно статуя Дианы! А все-таки эта Иона красива, не правда ли?

– Мужчины находят ее красивой. Но ведь она и богата. Она выходит замуж за афинянина. Желаю ей счастья! Да он недолго останется ей верен, – все эти иностранцы люди очень легкомысленные.

– О Юлия! – сказала Фульвия, когда к ним подошла хозяйка дома. – Видела ты нового тигра?

– Нет!

– Но все дамы ходили смотреть на него. Какая красота!

– Надеюсь, найдется преступник или вообще кто-нибудь, на растерзание и тигру и льву, – отвечала Юлия. – Твоему мужу, – прибавила она, обращаясь к жене Пансы, – следовало бы поэнергичнее взяться за дело.

– Беда в том, что законы слишком мягки, – возразила дама в каске. – Так мало преступлений, за которые полагается смерть на арене, да и гладиаторы становятся все более и более изнеженными! Самые известные силачи заявляют, что они готовы бороться против вепря или быка, но что касается льва или тигра, то они находят, что такое состязание им не под силу.

– Они достойны носить митру[21],– добавила Юлия с презрением.

– А видели вы новый дом Фульвия, нашего дорогого поэта? – спросила жена Пансы.

– Нет, хорош он?

– Прелестен! Какой изысканный вкус! Но говорят, милая моя, что там есть неприличные картины. Он не хочет показывать их женщинам: какова нелюбезность!

– Все поэты – чудаки, – заметила вдова, – А все-таки он преинтересный, сочиняет такие хорошие стихи! Вообще, мы сделали большие успехи в поэзии. В настоящее время просто невозможно читать старье.

– Я совершенно согласна с этим, – подтвердила дама в каске. – В современной поэзии столько силы, сколько энергии!..

Воин разлетелся к дамам.

– При виде таких красивых лиц я начинаю понимать все прелести мирного времени.

– О, все вы, герои, отчаянные льстецы, – сказала Фульвия, поспешив присвоить себе комплимент.

– Клянусь этой цепью, полученной мною из собственных рук императора, – отвечал воин, играя короткой цепью, окружавшей его шею в виде ожерелья, вместо того, чтобы спускаться на грудь, как у мирных граждан, – клянусь этой цепью, вы, дамы, несправедливы ко мне! Я человек прямой, как и подобает солдату.

– Как вы находите помпейских дам вообще? – осведомилась Юлия.

– Клянусь Венерой – очаровательными! Правда, они балуют меня немного, и это придает им двойную прелесть в моих глазах.

– Мы любим военных, – сказала жена Пансы.

– Я это вижу! Клянусь Геркулесом! Даже неприятно быть слишком знаменитым в этих городах. В Геркулануме влезают на крышу моего атриума, чтобы посмотреть на меня сквозь комплувиум. Восхищение сограждан приятно вначале, но в конце концов надоедает.

– Правда, сущая правда, о Веспий! – воскликнул поэт, присоединяясь к группе. – Я сам это испытал.

– Ты? – проговорил статный воин с невыразимым презрением, смерив глазами маленькую фигурку поэта. – В каком же легионе ты служил?

– Мои трофеи можно видеть на самом форуме, – отвечал поэт, бросив многозначительный взгляд в сторону дам. – Я был в числе сотоварищей, contubernales самого великого мантуанца.

– Я не знаю никакого генерала из Мантуи, – с важностью сказал воин. – В какой кампании ты участвовал?

– В кампании Геликона.

– Не слыхал!

– И не мудрено, Веспий, он шутит, – засмеялась Юлия.

– Шутит! Клянусь Марсом, я не такой человек, над которым можно шутить.

– Но ведь сам Марс был влюблен в богиню веселья и шуток! – возразил струсивший поэт. – Так знай же, о Веспий, что я – поэт Фульвий. Это я воспеваю славу воинов и делаю их бессмертными.

– Да помилуют нас боги! – шепнул Саллюстий на ухо Юлии. – Если Веспий сделается бессмертным, какой образец несносного хвастуна перейдет в потомство!

Воин казался озадаченным. Но в эту минуту, к великому облегчению всего общества, подали знак к началу пира.

Мы уже присутствовали на парадном собрании в доме Главка, поэтому избавим читателя от повторения подробностей о сервировке блюд.

Диомед, любивший церемонии, назначил «указчика» (nomencla-tor), обязанность которого состояла в том, чтобы указывать места каждому гостю.

Банкет был накрыт на трех столах – один посередине, два по бокам. Гости помещались только с наружной стороны столов, а внутренняя осталась незанятой, чтобы слугам удобнее было подавать. На конце одного из боковых столов сидела Юлия, как царица празднества, на конце другого стола – Диомед. По углам центрального стола помещались эдил и римский сенатор – это были самые почетные места. Остальные гости были рассажены таким образом, чтобы молодые мужчины сидели возле молодых женщин, а более пожилые также рядом, – обычай довольно приятный, но часто подававший повод обижаться тем, кто желал казаться моложе своих лет.

Кресло Ионы стояло рядом с ложем Главка[22]. Кресла были отделаны инкрустациями из черепахи и снабжены пуховыми подушками, украшенными роскошной вышивкой. Вместо наших современных украшений посреди стола красовались изображения богов из бронзы, слоновой кости и серебра. Конечно, не были забыты и лары, домашние боги. Над столом свешивался с потолка богатый навес в виде балдахина. По углам стола стояли высокие канделябры, ибо, несмотря на то, что час был ранний, в зале царил искусственный мрак. Расставленные в разных местах треножники распространяли аромат мирры и ладана. Буфет (abacus) украшался большими вазами и разными серебряными вещами, расположенными с таким же тщеславием, но, пожалуй, с большим вкусом, чем на наших современных празднествах.

Обычай читать молитву перед началом трапезы заменялся возлияниями в честь богов. Весте, как царице домашних богов, обыкновенно первой воздавалась эта дань благоговения.

Когда кончилась церемония, рабы осыпали цветами весь пол и ложа гостей, затем увенчали их головы гирляндами из роз, искусно переплетенными лентами и корой липы, и перевитыми плющом, который считался предохранительным средством от опьянения. В венках женщин плюща не полагалось, так как у них было в обычае не пить вина в обществе. Тогда Диомед, как председатель за столом, счел нужным выбрать распорядителя празднества, «basileus’a» (важная должность, на которую назначался один из гостей по жребию или по выбору хозяина дома).

Диомед был в немалом затруднении – на ком остановить свой выбор. Расслабленный сенатор был слишком серьезен и дряхл для выполнения этой обязанности. Эдил Панса мог бы годиться, но назначить его, стоящего в официальном мире ниже сенатора, было бы обидой для самого сенатора. Обсуждая про себя достоинства других кандидатов, Диомед встретился глазами с веселым взглядом Саллюстия и по внезапному вдохновению назначил разбитного эпикурейца распорядителем пира – arbiter bibendi.

Саллюстий принял это звание с подобающей скромностью.

– Я буду милостивым повелителем для тех, кто пьет, но зато неумолимее самого Миноса к непокорным! Берегитесь!

Рабы стали обносить тазы с благовонной водой, и этим омовением начался пир. Столы уже ломились под тяжестью первой перемены.

Разговор, сначала отрывочный и несвязный, дал возможность Ионе и Главку обменяться шепотом нежными словами, которые выше всякого красноречия в мире. Юлия следила за ними сверкающим взором.

«Скоро я буду на ее месте!» – думала она.

Но Клавдий, сидевший на середине стола так, что мог удобно наблюдать лицо Юлии, угадал ее досаду и решился воспользоваться ею. Он обращался к ней через стол с изысканными любезностями, а так как он был благородного происхождения и мужчина недурной наружности, то тщеславная Юлия оказалась чувствительной к его вниманию. Не настолько она была влюблена, чтобы пренебрегать другим поклонником.

Саллюстий между тем не давал рабам ни минуты отдыху и приказывал им наполнять один кубок за другим с таким усердием, как будто дал себе слово осушить поместительные погреба, которые читатель до сих пор может видеть под домом Диомеда. Почтенный купец начал уже раскаиваться в своем выборе, так как откупоривались и осушались амфора за амфорой. Рабы – все малолетние (младшие из них, мальчики лет десяти, наливали вино, а старший, лет пятнадцати, смешивал вино с водою) – по-видимому, разделяли усердие Саллюстия, и Диомед вспыхивал при виде рвения, с каким они помогали царю праздника.

– Извини меня, о сенатор! – воскликнул Саллюстий. – Я вижу, ты начинаешь отлынивать. Но твой пурпур не спасет тебя – пей!

– Клянусь богами, – отвечал сенатор, покашливая, – мои легкие как в огне. Ты действуешь с такой волшебной быстротой, что сам Фаэтон за тобой не поспеет. Я человек больной, любезный Саллюстий: ты должен пощадить меня.

– Ни за что, клянусь Вестой! Я монарх беспристрастный – пей!

Бедный сенатор, подчиняясь застольным законам, принужден был сдаться. Увы! Каждый кубок вина только приближал его к берегам Стикса.

– Потише, потише, повелитель, – простонал Диомед, – мы уже начинаем изнемогать…

– Измена! – прервал его Саллюстий. – Здесь нет сурового Брута! Никто не смеет вмешиваться в распоряжения властелина!

– Но наши дамы…

– Амур тоже не прочь выпить! Разве Ариадна не поклонялась Бахусу!

Пир продолжался. Гости становились все болтливее и шумнее. Десерт, или последняя перемена, был уже на столе. Рабы обносили гостей тазами с водою, надушенной миррой и исопом, для заключительного омовения. Но вот маленький, круглый столик, стоявший в свободном пространстве, против гостей, вдруг раскрылся посередине, как по волшебству, и из него брызнул душистый дождь, опрыскавший стол и гостей. Вслед за тем был отдернут навес, спускавшийся над столом. Гости увидели, что под потолком протянут канат, и один из искусных плясунов, которыми славилась Помпея, начал свои воздушные упражнения как раз над их головами.

Эта фигура, висящая на одной веревке и исполняющая самые затейливые прыжки, как будто намереваясь обрушиться на головы гостей, вероятно, привела бы в ужас любое современное общество, но наши пирующие помпейцы, по-видимому, любовались зрелищем с восторгом и любопытством и рукоплескали тем усерднее, чем более акробат грозил свалиться на кого-нибудь из гостей. Он оказал сенатору особую честь, буквально сорвавшись над ним с каната, но тотчас же снова поймал канат, когда уже все общество думало, что череп римлянина размозжен, как у того поэта, которого орел принял за черепаху. Наконец, к великому облегчению Ионы, не привыкшей к подобного рода развлечениям, плясун вдруг остановился, когда издали раздались звуки музыки, но тотчас же опять заплясал с еще большим увлечением. Послышался другой мотив, и танцор снова остановился, как будто хотел сказать: «Нет, этот мотив не может нарушить чары, овладевшие мною!» Он изображал человека, который, повинуясь какому-то наваждению, должен плясать поневоле и которого может исцелить только известный музыкальный мотив[23].

Наконец, музыкант, по-видимому, уловил надлежащий тон, плясун сделал прыжок, соскочил с каната на пол и скрылся.

Одно искусство сменялось другим. Музыканты, расположившиеся на террасе, заиграли мягкую, нежную мелодию, и раздалась тихая песня, едва слышная в отдалении.

– Прелестная песня, – изрек Фульвий покровительственным тоном.

– О, если б вы сами сделали нам удовольствие пропеть что-нибудь, – прошептала супруга Пансы.

– Вы желаете, чтобы Фульвий спел? – воскликнул распорядитель пира, только что предлагавший обществу выпить за здоровье сенатора – по кубку на каждую букву его имени.

– Что за вопрос! – отвечала матрона, бросив на поэта любезный взгляд.

Саллюстий щелкнул пальцами и, подозвав раба, отдал ему какое-то приказание. Раб вскоре вернулся с маленькой арфой и миртовой веткой.

Низко кланяясь поэту, он подал ему арфу.

– Увы! Я не умею играть! – молвил Фульвий.

– Ну, в таком случае ты должен спеть песню этой миртовой ветке. Это греческая мода: Диомед любит греков, я тоже люблю греков, все мы любим греков, – и, между нами будь сказано, это не единственная вещь, которую мы позаимствовали от них. Как бы то ни было, я ввожу этот обычай, я, царь пира. Пой, мой подданный, пой!

Поэт с застенчивой улыбкой взял в руки миртовую ветку и, после короткой прелюдии, запел приятным, звучным голосом песню любви. Эта песня, гармонировавшая с веселым, оживленным настроением помпейцев, была встречена громкими аплодисментами, и вдова Фульвия непременно захотела увенчать своего тезку той же самой миртовой веткой, в честь которой он пел. Ее тотчас же сплели в гирлянду, и бессмертный Фульвий был коронован при восторженных рукоплесканиях и криках «Iо triumphe!» Затем арфу и другую миртовую ветку стали передавать из рук в руки вокруг стола, и всякий, кто мог, должен был петь.

Солнце уже садилось, и пирующие пробыли за столом уже несколько часов, но они этого не замечали, так как дневной свет не проникал в зал пира. Однако утомленный сенатор и воин, которому надо было возвращаться в Геркуланум, встали из-за стола и первые подали сигнал расходиться.

– Погодите еще немного, друзья мои, – остановил их Диомед, – если уж вы непременно желаете уйти так рано, вы должны, по крайней мере, принять участие в нашей заключительной забаве.

С этими словами он знаком подозвал одного из рабов и шепнул ему что-то. Раб вышел и тотчас же вернулся с небольшой чашей, содержавшей несколько табличек, тщательно запечатанных и по виду совершенно одинаковых. Каждый гость должен был купить одну из табличек за самую мелкую серебряную монету. Главная соль этой лотереи (любимого развлечения Августа, который и ввел ее в употребление) заключалась в неравенстве, а иногда и в несоответствии выигрышей, обозначенных на табличках. Например, поэт с гримасой вытянул одну из своих поэм (известно, что ни один доктор не проглотит охотно свое собственное лекарство). Воину досталась пачка шпилек, что подало повод к остротам по поводу Геркулеса и прялки. Вдова Фульвия получила большой кубок, Юлия – мужскую пряжку, а Лепид – коробку с дамскими мушками. Самый подходящий выигрыш выпал на долю игрока Клавдия – он побагровел от досады, вытащив коробку с фальшивыми костями[24]. Веселье, вызванное этими курьезными выигрышами, было несколько омрачено приключением, которое все сочли зловещим предзнаменованием. Главку достался самый ценный приз – небольшая мраморная статуя Фортуны, работы греческого художника. Но раб, передавая ему статую, уронил ее, и она разбилась вдребезги.

Трепет ужаса охватил собрание, и все в один голос взмолились к богам, прося их предотвратить беду.

Один Главк, хотя и был суеверен в душе не менее остальных гостей, сделал вид, что это нисколько не взволновало его.

– Прелестная неаполитанка, – нежно прошептал он, обращаясь к Ионе, побледневшей, как мрамор статуи, – мне понятен смысл этого предзнаменования: оно означает, что Фортуна, отдавая мне тебя, уже не может дать ничего лучшего. Она разбивает свой образ, чтобы оставить мне только твой.

Желая рассеять впечатление, произведенное этим случаем на собрание, которое, принимая во внимание степень цивилизации гостей, могло бы показаться чудовищно суеверным, если б нам не случалось и теперь видеть, как дамы часто приходят в меланхолическое настроение и выходят из комнаты, если за столом тринадцать человек, словом, чтобы сгладить это впечатление, Саллюстий обвил свой кубок цветами и провозгласил здоровье хозяина дома. За сим следовал тост за императора, и, наконец, выпив прощальный кубок в честь Меркурия, посылающего приятные сны, общество заключило пир последним омовением и стало расходиться.

Экипажи и носилки мало употреблялись в Помпее, отчасти вследствие чрезвычайно узких улиц, отчасти благодаря небольшим размерам самого города. Большинство гостей, надев свои сандалии, снятые ими при входе в зал пиршества, и закутавшись в плащи, отправились домой пешком, в сопровождении своих рабов.

Между тем Главк, простившись с Ионой, вернулся к лестнице, ведущей вниз, в покои Юлии, один из рабов проводил его в комнату, где дожидалась Юлия.

– Главк, – молвила она, потупив глаза, – я вижу, ты действительно любишь Иону, – она так красива!

– Юлия настолько прелестна сама, что может быть великодушной, – отвечал грек. – Да, я люблю Иону. Желаю тебе, чтобы среди всей молодежи, увивающейся вокруг тебя, нашелся хотя один поклонник, столь искренний.

– Да ниспошлют мне боги такого же преданного. Вот, Главк, жемчуг, который я назначаю в подарок твоей невесте. Пусть она носит его на здоровье, молю о том Юнону!

С этими словами она передала Главку футляр с ниткой довольно крупного и ценного жемчуга. В то время там распространен был обычай делать подарки помолвленным, так что Главк без всяких затруднений принял ожерелье. В душе, однако, гордый афинянин решил отплатить за этот подарок другим, второе дороже. Юлия, не дав ему времени поблагодарить ее, налила немного вина в небольшой кубок.

– Ты пил много тостов с отцом моим, – сказала она улыбаясь, – выпей один со мной, за здоровье и счастье твоей невесты!

Прикоснувшись губами к кубку, она подала его Главку. Этикет требовал, чтобы Главк выпил все до последней капли, – он поспешил осушить кубок. Юлия, не подозревая обманной проделки Нидии, наблюдала за ним сверкающими глазами. Хотя колдунья и предупредила ее, что действие снадобья может быть и не мгновенным, она, однако, твердо надеялась, что сила чар не замедлит обнаружиться. Каково же было ее разочарование, когда она увидела, что Главк холодно поставил кубок на место и продолжал разговаривать с ней прежним любезным тоном, но без малейшего волнения, и хотя она удерживала его у себя, насколько позволяли приличия, но никакой перемены не произошло в его обращении

– Зато завтра, – подумала она с упоением, оправившись от минутного разочарования, – завтра… берегись, Главк!

И в самом деле, горе Главку!

IV. Ход рассказа прерывается неожиданным эпизодом

В тоске и беспокойстве Апекидес весь день бродил, не находя себе места, по самым уединенным окрестностям города. Солнце медленно близилось к закату, когда он, наконец, остановился на пустынном берегу Сарна. Сквозь зелень и виноградные лозы белели вдали здания города. В это укромное место не доносилось ни звука, ни гула людской суеты. На зеленеющих берегах мелькали ящерицы и кузнечики. Кое-где в густой листве внезапно раздавалась песня одинокой птицы и сразу замолкала. Кругом царила глубокая тишина, но еще не тишина ночи. В воздухе все еще чувствовалась свежесть и дневное оживление, в траве копошились насекомые. На противоположном берегу белая, грациозная коза пощипывала траву, подходила к берегу и останавливалась у воды, чтобы напиться.

Апекидес стоял у реки, задумчиво поглядывая на волны, как вдруг возле него раздался лай собаки.

– Молчи, бедный дружище, – проговорил чей-то голос поблизости, – незнакомец не сделает вреда твоему господину.

Новообращенный узнал этот голос и, обернувшись, увидал таинственного старика, которого он видел на сборище назареян.

Старик сидел на камне, обросшем мохом, возле него лежал посох и сумка. У ног его свернулась небольшая мохнатая собачка, его спутница во многих опасных странствиях.

Один вид этого старика был бальзамом для измученной души новообращенного. Он подошел к нему и, попросив благословения, сел с ним рядом.

– Ты уже собрался в дорогу, отец мой? – сказал юноша. – Ты покидаешь нас?

– Сын мой, – отвечал старик, – не много дней осталось мне прожить на этом свете, и я пользуюсь ими, как мне подобает, странствуя с места на место, укрепляя тех, кто собирается во имя Господне, всюду проповедуя славу Сына Божия, явившуюся рабу Его.

– Говорят, ты сам видел Христа?

– Да, и Он воскресил меня из мертвых. Знай же, юный прозелит, обращенный в новую веру. В далекой Иудее, в городе Наине жила вдова, смиренная душой и с сокрушенным сердцем. Единственным звеном, привязывавшим ее к жизни, был сын, которого она любила нежной, грустной любовью, ибо он напоминал ей умершего мужа. И этот сын умер. Посох, служивший ей опорой, был сломан. Елей иссяк в сосуде вдовы. Мертвеца положили в гроб, но когда его проносили близ городских ворот, где собралась толпа народу, вопли вдруг замолкли, так как в эту минуту проходил мимо Сын Божий. Мать, следовавшая за гробом, тихо плакала, и всякий, кто смотрел на нее, видел, что сердце ее разбито. И Господь сжалился над нею, прикоснулся к гробу и сказал: «Говорю тебе, встань!» Мертвец ожил и взглянул в лицо Господа. О! Какое спокойное, торжественное чело, какая несказанная улыбка, какое печальное, изможденное заботами лицо, освещенное Божественной добротой! Оно рассеяло тень могилы! Я встал, я заговорил, я ожил, я очутился в объятиях матери… Да, я воскрес из мертвых! Народ поднял крик восторга, погребальные рожки зазвучали ликующей песнью. Отовсюду слышались восклицания: «Господь посетил народ свой!» Но я ничего не слышал, ничего не чувствовал и не видел, кроме лица Спасителя!

Старик замолк, глубоко взволнованный. Юноша почувствовал, что кровь его стынет и волосы подымаются дыбом, – он видел перед собой человека, познавшего тайну смерти!

– До тех пор, – продолжал сын вдовы, – я был таким же, как и все люди: легкомысленным, ни о чем другом не помышляющим, как о любви и наслаждениях. Мало того, я чуть не увлекся темными учениями саддукеев! Но восстав из мертвых, пробудившись от страшных снов, тайну которых уста мои не дерзают открыть, возвращенный на землю, чтобы свидетельствовать о могуществе Небес, снова ставший смертным в доказательство бессмертия, я стал совсем другим человеком. О, злосчастный погибший Иерусалим! Того, Кто дал мне жизнь, я видел преданным на страшные муки и позорную смерть! В несметной толпе я видел сияние, остановившееся и сверкавшее над крестом. Я слышал вопли черни, – я кричал, бесновался, угрожал, но никто не обращал на меня внимания. Меня затерли в сутолоке, голос мой был заглушен ревом нескольких тысяч народу. Но даже и тогда, в моем горе и среди Его мучений, мне казалось, что очи Богочеловека ищут моих очей, на устах Его мелькала улыбка, в знак того, что Он покорил смерть, эта улыбка заставила меня умолкнуть, и я успокоился. Что для Него смерть, когда Он извлек меня из могилы? Косые лучи солнца озаряли Его бледные, мощные черты – и вдруг потухли. Тьма пала на землю. Как долго она продолжалась, не знаю. Сквозь мрак раздался резкий, страшный крик!.. И все замолкло.

Но как описать ужасы этой ночи? Я бродил по городу, земля колебалась у меня под ногами, дома сотрясались до основания, живых людей не видно было на улицах, зато мертвецы встали из гроба. Во мраке я видел, как скользили темные, страшные призраки в саванах, скорбь, ужас и угроза выражались на их неподвижных устах и в тусклых глазах. Они задевали меня, смотрели на меня, своего бывшего брата, и кивали мне головами, как знакомому; они восстали, чтобы сказать живым, что мертвые могут воскреснуть!..

Снова старик остановился и затем продолжал уже более спокойным тоном:

– С этой ночи я оставил все земные помыслы и задался единственной целью – служить Ему. В качестве странника и проповедника я обошел самые отдаленные страны земли, всюду провозглашая Его божественную славу и обращая новых учеников в Его веру. Я являюсь, как ветер, и, как ветер, исчезаю. Подобно ветру я сею семена, обогащающие мир.

Сын мой, мы больше не увидимся с тобой. Не забудь этого часа. Что значит пышность и наслаждения земные? Жизнь светит не надолго. Как светильник, она горит и угасает. Но свет души – это звезда, сияющая вечно в лоне беспредельного пространства…

Затем беседа их коснулась общих великих истин бессмертия. Это успокоило и возвысило душу юного неофита, который все еще не мог отрешиться от призраков прежней веры, так недавно покинутой им, он, словно узник, вырвавшийся на волю, вдыхал в себя чистый воздух. Существовала резкая, определенная разница между христианством старика и христианством Олинтия, первое было мягче, кротче, божественнее. Суровый героизм Олинтия отличался какой-то порывистостью и нетерпимостью, это было необходимо для роли, которую он призван был играть. Словом, Олинтий олицетворял собою мужество мученика, а не милосердие святого. Он ободрял, подстрекал, укреплял, вместо того, чтобы успокаивать и смягчать душу, тогда как сердце божественного старца было все преисполнено любви. Улыбка Господа очистила его от земных, грубых страстей и соединила в нем с энергией героя кротость младенца.

– Ну а теперь, – молвил старец, вставая, между тем как последние лучи солнца потухали на западе, – теперь в прохладе сумерек я намерен продолжать свой путь к Риму императоров. Там еще есть несколько святых людей, узревших, как и я, лицо Христа. Их мне хочется повидать перед смертью.

– Однако ночь холодна, а ты так стар, отец. Путь предстоит далекий, и разбойников немало по дороге, – отдохни здесь до завтрашнего дня.

– Дорогой сын мой, в этой сумке нет ничего, что могло бы соблазнить разбойников! Что касается ночи и уединения, то в эту пору я вижу лестницу, на которой собираются ангелы, и у подножия ее дух мой созерцает Бога. О, никто не поймет, что испытывает странник, совершая свой священный путь. Он не знает ни страха, ни трепета, опасности ему нипочем, ибо с ним Бог! Он слышит, как ветер шепчет радостные вести. Леса дремлют под сенью Божьих крыл. Звезды – это письмена небес, залог любви, свидетели бессмертия. Ночь создана для странника, – она для него лучше дня.

С этими словами старец прижал Апекидеса к груди своей и, подняв посох и сумку, побрел своей дорогой, тихими шагами, потупив глаза. Собака весело запрыгала вокруг него.

Новообращенный следил глазами за его согбенной фигурой, пока она не скрылась за деревьями. Звезды стали загораться на небе. Тогда он вдруг очнулся от своих мечтаний, вспомнив о свидании, назначенном Олинтием.

V. Волшебное зелье. – Его действие

Вернувшись домой, Главк застал Нидию сидящей под портиком. Она пришла сюда в смутной надежде, что он, быть может, вернется рано. Слепая была в страхе и волнении, она решилась воспользоваться удобным случаем, чтобы испытать силу любовного зелья, – в то же время втайне надеялась, что такой случай представится не скоро.

В таком возбужденном состоянии духа, с сильно бьющимся сердцем и пылающими щеками, Нидия дожидалась – не вернется ли Главк до наступления ночи. Он вошел под портик, когда показались первые звезды и небо горело ярким пурпуром.

– А! Дитя мое, ты ждала меня?

– Нет, я поливала цветы и присела отдохнуть немного.

– Жарко! – проговорил Главк, опускаясь на одну из скамеек под колоннадой.

– Очень жарко!

– Позови, пожалуйста, Дава! Выпитое вино разгорячило меня, мне хочется освежиться чем-нибудь прохладительным.

Таким образом нежданно-негаданно представился тот случай, на который рассчитывала Нидия. Афинянин сам добровольно шел навстречу ее желанию. Она чуть не задыхалась от волнения.

– Лучше я приготовлю тебе питье, – летнее питье, которое так любит Иона, смесь меда со слабым вином, охлажденным на льду.

– Благодарю, – отвечал Главк, не подозревая волнения Нидии, – если это любимый напиток Ионы, для меня этого достаточно, я с удовольствием выпью его, хотя бы это был яд.

Нидия нахмурилась, но тотчас же на губах ее мелькнула улыбка. Удалившись на несколько минут, она вернулась с питьем. Главк взял кубок из рук ее. Чего бы только ни дала Нидия, чтобы прозреть хоть на один час, чтобы наблюдать осуществление своих надежд, чтобы уловить первый луч желанной любви, чтобы поклониться, как перс, солнцу, этой новой заре, которая, по ее суеверным убеждениям, должна была озарить мрак ее существования! Как отличны были ее чувства от помыслов тщеславной помпеянки в подобном же случае! Какие жалкие, легкомысленные страсти руководили Юлией и заставили ее принять смелое решение! Из какой мелочной досады, жалкой мстительности и тщеславия образовалось это чувство, которое она величала любовью! Но в сердце вессалийки клокотала чистая страсть, правда, необузданная, безумная, не женственная, но без примеси всяких других, менее благородных чувств. Она жила и дышала одной любовью, – могла ли она устоять против искушения завоевать взаимность любимого человека?

Нидия прислонилась к стене, чтобы не упасть. Лицо ее, перед тем раскрасневшееся, вдруг стало белее снега. Ее нежные руки были судорожно сжаты, губы полуоткрыты, глаза опущены в землю. С тревогой она ждала, что скажет Главк.

Афинянин поднес кубок ко рту и отпил почти четверть содержащейся в нем жидкости, как вдруг, случайно взглянув на лицо Нидии, он был поражен его страдальческим, странным выражением. Он вдруг остановился и, продолжая держать кубок у рта, воскликнул:

– Что случилось, Нидия? Ты больна или в горе? На лице твоем написано страдание. Что с тобой, бедное дитя?

С этими словами он поставил кубок на стол, встал с места и подошел к ней, как вдруг почувствовал какую-то томительную боль, от которой похолодело его сердце, затем странное, острое ощущение охватило его мозг, так что голова закружилась. Казалось, пол ускользает из-под его ног и он движется по воздуху, – буйная, неземная веселость овладела им, он чувствовал, что слишком легок для земли, он жаждал крыльев, ему даже чудилось, что у него уже выросли крылья. Совершенно невольно он залился громким, страшным хохотом. Он хлопал в ладоши, прыгал и скакал, точно вдохновенная пифия. Потом это неестественное возбуждение отчасти улеглось. Он почувствовал, что кровь его бурлит и клокочет в жилах, словно поток прорвавшийся сквозь все преграды и устремившийся в океан. В ушах его стоял громкий гул, наполнявший мало-помалу и голову. Жилы на висках его вздулись и готовы были лопнуть от прилива крови, но вот в глазах его потемнело, однако не совсем, сквозь туман он видел, что противоположная стена как будто запылала, а написанные на ней фигуры стали двигаться и ползти словно призраки. Что всего страннее, он не чувствовал себя больным, он не страдал под натиском страшного безумия, овладевшего его мозгом. Новость ощущений казалась ему даже приятной и увлекательной, точно он переживал новую юность. Он был близок к сумасшествию, но не сознавал этого!

Нидия не отвечала на его первый вопрос, – она не в состоянии была вымолвить ни слова. Но страшный, дикий хохот вывел ее из сомнения: она не могла видеть яростной жестикуляции афинянина, не могла заметить его шаткой, неверной походки, когда он бессознательно метался по комнате. Но она слышала бессмысленные, безумные слова, срывавшиеся с его губ. Она ужаснулась и бросилась к нему, отыскивая его ощупью и, когда коснулась его ног, упала перед ним, обнимая его колени и рыдая от волнения и ужаса.

– О, скажи мне что-нибудь! Ты ненавидишь меня? О, говори, говори!

– Клянусь богиней красоты, – чудная страна этот Кипр! Там в наших жилах течет вино вместо крови! Смотрите, у того Фавна вскрыли жилы, чтобы показать, как кровь в них переливается и клокочет! Поди сюда, веселый бог! Ты сидишь верхом на козле? Какая у него славная, шелковистая шерсть, он стоит всех парфянских коней! Но послушай – твое вино слишком крепко для нас, смертных. О, как здесь хорошо! Ни один листочек не шелохнется! Зеленые волны леса подхватили зефир и потопили его! Ни малейшее дуновение ветерка не шелестит листвой. Я вижу, как сновидения дремлют со сложенными крылами на неподвижном вязе… Вдали сверкает синий поток в лучах полуденного солнца… струя фонтана бьет кверху… Ах, фонтан! Не погасить тебе лучи моего греческого солнца, как ты ни стараешься, простирая свои цепкие, серебристые руки! Но что это за фигура мелькает там, за кустами? Она лучезарна, как луч луны. На голове ее венок из дубовых листьев. В руке она держит опрокинутую вазу, из которой сыплются мелкие, розовые раковины и льется сверкающая струя воды. О, взгляните на это лицо! Люди никогда не видывали ничего подобного… Смотрите… она и я – мы одни в дремучем лесу. Уста ее без улыбки, она движется тихо, печально. О! Бежать… это нимфа! Кто увидит ее, тот сходит с ума! Бежать скорее… она отыскала меня!

– О Главк, Главк! Разве ты не узнаешь меня? Не волнуйся так, или ты убьешь меня одним своим словом!

Новая перемена, казалось, произошла в потрясенном, расстроенном рассудке несчастного афинянина. Он положил руки на шелковистые волосы Нидии, стал гладить ее локоны, пытливо, заглядывая ей в лицо, и так как в разорванной цепи его мыслей два или три звена еще сохранились, то вид ее, по-видимому, напомнил ему Иону. При этом воспоминании его безумие разгорелось с еще большей силой. Страсть звучала в его голосе, когда он воскликнул:

– Клянусь Венерой, Дианой и Юноной, что будь у меня целый мир на плечах, как у моего земляка Геркулеса (о, ничтожный Рим! Все, что было великого, принадлежит Греции. Не будь нас, римляне не имели бы богов), повторяю, будь я на месте Геркулеса, я сбросил бы этот мир в бездну хаоса за одну улыбку Ионы. О, красавица моя обожаемая, – прибавил он голосом невыразимо нежным и жалобным, – ты не любишь меня! Ты неласкова со мной. Египтянин оклеветал меня перед тобою, ты не знаешь, какие долгие часы я провел под твоим окном… ты не знаешь, я всю ночь дожидался, пока потухнут звезды, надеясь, что, наконец, покажешься ты, мое солнце ясное, но ты меня не любишь, ты покинула меня! О, не оставляй меня хоть теперь! Я чувствую, что жизнь моя будет недолга, дай насмотреться на тебя в последний раз! Я родом из чудной страны твоих отцов, я взбирался на высоты Фила, я собирал розы и гиацинты в оливковых рощах Илисса. Ты не должна покидать меня, ведь твои предки были братьями моих предков! Говорят, здешний край прекрасен, здешнее небо безоблачно, но я возьму тебя с собою… О, мрачное видение, зачем ты становишься между мною и моей возлюбленной? На челе твоем смерть, страшная смерть! На устах твоих – убийственная улыбка. Имя твое Орк, но на земле люди зовут тебя Арбаком. Видишь, я знаю тебя! Исчезни, мрачный призрак, твои чары бессильны!

– Главк, Главк! – бормотала Нидия и, выпустив его из рук, упала на пол без чувств от волнения, испуга и угрызений совести.

– Кто зовет? – воскликнул он. – Иона… это она! Ее унесли, похитили, но мы спасем ее… Где мой стилет? А, он тут! Иду, Иона, спешу к тебе на помощь… Иду, иду!..

Сказав это, афинянин выскочил из портика, пробежал через весь дом и, бормоча про себя, быстрыми, но шаткими шагами бросился бежать по улицам, слабо озаренным светом звезд. Роковое снадобье огнем горело в жилах несчастного. Действие зелья, вероятно, еще усилилось вследствие выпитого Главком вина. Привыкшие к излишествам ночных кутил прохожие, улыбаясь и подмигивая, давали дорогу молодому человеку, нетвердому на ногах. Они думали, что он находится под влиянием Бахуса, которого недаром очень почитали в Помпее. Но те, которые пристальнее вглядывались в его лицо, отшатывались от него с необъяснимым ужасом, и улыбка исчезала с их губ. Главк пробежал по самым людным улицам. Машинально направляясь к дому Ионы, он очутился в более пустынном квартале и вошел в рощу Цибелы, ту самую, где Апекидес имел свидание с Олинтием.

VI. Собрание разнообразных личностей. – Потоки, которые, по-видимому, текли врозь, устремляются в один и тот же залив

Сгорая от нетерпения узнать поскорее, было ли дано ядовитое снадобье его ненавистному сопернику и какое действие оно оказало, Арбак решил вечером отправиться к Юлии и покончить с этой тревожной неизвестностью. В то время был обычай, как уже сказано выше, чтобы мужчины носили с собой повсюду таблички со стилем, прикрепленные к поясу. Дома они обыкновенно снимали этот пояс. В сущности, под видом карандаша для письма римляне носили с собой очень острое и опасное оружие. Таким стилем[25] Кассий заколол Цезаря в здании сената.

Надев плащ и захватив свой пояс, Арбак вышел из дому, опираясь на длинный посох – он был еще немного слаб, хотя надежда и жажда мести, вместе с его собственными глубокими медицинскими познаниями, значительно способствовали укреплению его сил. Он направился к вилле Диомеда.

Прекрасен лунный свет на юге! В тех странах ночь наступает так быстро, что сумерки проходят почти незаметно. На одну минуту небо заволакивается темным пурпуром, в воде отражаются розовые облака, а затем сразу загораются бесчисленные звезды, всходит луна, и ночь полновластно царит над природой!

Яркие и вместе с тем короткие лучи ночного светила озаряли древнюю рощу, посвященную Цибеле, величественные деревья, молодость которых терялась в тумане древности, бросали длинные тени, и сквозь густые ветви сияли частые звезды. Маленький храм резко, поразительно выделялся своей белизной среди темной листвы, – он напоминал, чему был посвящен этот лес, и придавал ему какую-то особенную святость и торжественность.

Калений быстро пробирался к часовне, крадучись под тенью деревьев. Осторожно приподнимая ветки, он забился в свой тайник. Убежище это было так надежно скрыто с одной стороны храмом, с другой – деревьями, что ни один прохожий ни за что бы не заметил спрятавшегося жреца. Снова роща, по-видимому, опустела. Издали слабо доносились голоса каких-то буянов и звуки музыки, весело игравшей в группах гуляющих, которые, по обычаю этих стран, пользовались летней ночью, наслаждаясь свежим воздухом и прозрачным светом луны.

С возвышенности, на которой находилась роща, сквозь деревья виднелось вдали необъятное, синее море, белые домики Стабии на извилистом берегу, и туманные лектиарийские холмы, сливавшиеся с дивным небом. Вдруг в конце рощи показалась статная фигура Арбака, направлявшегося к дому Диомеда. В эту самую минуту с египтянином встретился Апекидес, явившийся на свидание с Олинтием.

– А, Апекидес! – приветствовал его Арбак, узнав жреца с первого взгляда. – В последний раз, когда мы виделись, ты был моим врагом. Но с тех пор я все желал встретиться с тобою, мне хотелось бы навсегда сохранить своего ученика и друга.

Апекидес вздрогнул, услыхав голос египтянина, и, круто остановившись, взглянул ему в лицо с выражением презрения и гнева.

– Негодяй, обманщик! – выговорил он. – Удалось-таки тебе вырваться из когтей смерти. Но не вздумай опутывать меня своими преступными кознями. Теперь у меня есть против тебя оружие.

– Тс… потише, – отвечал Арбак шепотом. Видно было, однако, по дрожанию его губ и краске, разлившейся по его смуглому лицу, что природная гордость этого потомка царей глубоко уязвлена оскорбительными эпитетами жреца.

– Тише! – повторил он. – Нас могут подслушать, и если посторонние уши, кроме моих, слышали эти слова…

– Ты угрожаешь? Но если бы даже весь город услыхал меня…

– Души моих предков не позволили бы мне просить тебя. Но выслушай меня. Ты сердишься за то, что я оскорбил сестру твою. Но успокойся…погоди одну минуту, умоляю тебя. Ты прав, я обезумел от страсти и ревности, я горько раскаиваюсь в своем сумасшествии… Прости меня. Я, который никогда в жизни ни у кого не просил прощения, умоляю тебя простить меня… Я готов загладить оскорбление и прошу руки твоей сестры. Не трепещи… подумай хорошенько, что значит брак с этим щеголем-греком, в сравнении с союзом со мною? Богатство несметное, происхождение столь древнее, что перед ним ваши греческие и римские фамилии – ничтожны. Ученость… но это ты сам знаешь! Отдай мне сестру свою, и я всей жизнью своей постараюсь загладить минутный проступок.

– Египтянин! Если бы даже я согласился на твое предложение, сестра моя ненавидит самый воздух, которым ты дышишь… Но, кроме того, я не в силах простить твоей вины против меня самого. Я еще могу забыть, что ты пользовался мной как орудием для твоих обманов, но никогда не прощу тебе, что ты заставил меня разделить твою порочную жизнь, что ты сделал меня нечистым клятвопреступником. Трепещи! Скоро твои проделки и твои ложные боги будут разоблачены! Твоя развратная, сластолюбивая жизнь будет выведена на чистую воду, твои лживые оракулы обличены, храм идола Исиды сделается предметом презрения, а имя Арбака – предано в жертву ненависти и гнева народного! Трепещи!

Краска, вспыхнувшая на лице египтянина, сменилась вдруг мертвенной бледностью. Он испуганно озирался, как бы желая убедиться, нет ли кого поблизости, и затем устремил на молодого жреца свой темный, расширенный от ужаса взор, с таким страшным выражением ненависти и угрозы, что всякий другой, не воодушевленный религиозным рвением, как Апекидес, не мог бы вынести этого пристального, ужасного взгляда. Но молодой неофит не смутился и ответил на него взглядом гордого, презрительного вызова.

– Апекидес, берегись! – молвил египтянин глухим, дрожащим голосом. – Что ты замышляешь! Одумайся хорошенько, прежде чем ответить. Может быть, ты говоришь под влиянием гнева, без всякого определенного намерения, или ты уже задумал какой-нибудь план?

– Я говорю по наитию истинного Бога, которому служу, – смело заявил христианин, – и в уверенности, что скоро настанет день, когда с Его помощью человеческое мужество разоблачит твое лицемерие и поклонение демонам. Прежде чем солнце взойдет трижды, ты узнаешь, в чем дело! Трепещи, нечестивый колдун! Прощай!

Все необузданные, дикие страсти, унаследованные египтянином от предков, страсти, плохо скрываемые под маской наружного спокойствия и холодной философии, сразу заклокотали в его груди. Одна мысль быстро сменяла другую. Перед ним воздвигалось непреодолимое препятствие даже к законному союзу с Ионой. Он увидел перед собою человека, который действовал заодно с Главком, разрушая его заветные планы. Этот человек собирался опозорить имя Арбака, изменить богине, которой он служил, не веруя в нее, и наконец обличить его собственные обманы и пороки. Любовь его, доброе имя, мало того, сама жизнь подвергалась опасности, и, по-видимому, уже назначен день и час для осуществления враждебных ему планов. Из слов Апекидеса он узнал, что молодой жрец принял христианство, а ему было известно, какое непоколебимое религиозное усердие воодушевляет последователей этой веры.

«Так вот каков мой враг! – подумал он, сжимая в руке свой стиль. – И этот враг в моей власти…»

В эту минуту оба очутились у храма. Египтянин еще раз торопливо оглянулся, – никого поблизости… тишина и безлюдье соблазнили его.

– Так умри же из-за своего безрассудства! – пробормотал египтянин. – Исчезни, живое препятствие к моему благополучию!

И в то мгновение как молодой христианин повернулся, чтобы уйти, Арбак высоко занес руку над левым плечом Апекидеса и дважды вонзил свое острое оружие в его грудь.

Апекидес упал, пораженный в самое сердце, упал даже не вскрикнув, у подножия священного храма.

Несколько мгновений Арбак смотрел на него с дикой, животной радостью победы над врагом. Но вдруг его осенило сознание опасности, которой он подвергается. Он тщательно вытер оружие об высокую траву и об одежду своей жертвы, потом закутался в плащ и уже собирался уйти, как вдруг увидел перед собой фигуру молодого человека, идущего к нему навстречу, как-то странно шатающегося. Спокойный свет луны прямо падал на его лицо, казавшееся при бледных лучах белее мрамора. Египтянин узнал черты и фигуру Главка. Несчастный обезумевший грек пел какую-то бессвязную, сумасшедшую песню, состоявшую из обрывков гимнов и священных од, бессмысленно переплетенных.

«Ага! – подумал египтянин, сразу угадав его состояние и чем оно вызвано. – Значит, адское зелье действует, и судьба привела меня сюда нарочно, чтобы я мог одолеть двух врагов сразу!»

Поспешно, почти бессознательно он отпрянул в сторону от часовни и спрятался в густой зелени. С этого наблюдательного поста он, как тигр из логовища, караулил приближение второй жертвы. Он подметил блуждающий, беспокойный огонь в прекрасных глазах афинянина, судороги, искажавшие его черты, правильные как у статуи, и подергивавшиеся бескровные губы. Он видел, что грек совершенно потерял рассудок. Однако, когда Главк приблизился к телу Апекидеса, из которого медленно стекала на траву струя алой крови, – такое страшное и необычайное зрелище не могло не поразить даже его отуманенного, блуждающего рассудка. Он остановился, провел рукой по лбу, как бы стараясь собраться с мыслями, и проговорил:

– Эй, Эндимион, как ты крепко заснул! Что сказала тебе луна? Глядя на тебя, меня берет зависть! Пора вставать! – И он нагнулся, с намерением приподнять мертвое тело.

Забыв все, не чувствуя более никакой слабости, египтянин выскочил из засады и, в то время как грек нагибался, с силой повалил его наземь, как раз на тело христианина. Затем, возвысив свой могучий голос, закричал изо всех сил:

– Эй, граждане, помогите! Сюда, сюда скорее! Убийство перед самым храмом. Спешите, иначе убийца скроется!

С этими словами он поставил ногу на грудь Главка, – напрасная предосторожность, так как от действия снадобья и от силы падения грек лежал без чувств и без движения, только из уст его порою вылетали неясные слова, как в горячечном бреду.

Стоя над Главком, в ожидании прохожих, которых он продолжал скликать громким голосом, египтянин почувствовал в глубине души некоторую жалость и угрызение совести – ведь, несмотря на свои пороки, он все-таки был человеком! Беспомощное состояние Главка, его несвязные бормотания, расстройство его рассудка, – все это поразило мага сильнее, чем даже смерть Апекидеса. Едва слышно прошептал он про себя:

– Жалкий прах! Бедный рассудок человеческий! Куда девалась теперь душа этого несчастного? Я мог бы пощадить тебя, о мой соперник… отныне лишенный возможности быть мне соперником… но судьба решила иначе, надо мне подумать о своей собственной безопасности. Она требует этой жертвы.

И, чтобы заглушить в себе невольное раскаяние, он еще громче позвал на помощь, вынул стилет из-за пояса Главка, обмакнул его в кровь убитого и бросил возле трупа.

Между тем к месту убийства сбежалось несколько запыхавшихся граждан. Иные с факелами, совершенно ненужными, благодаря яркому лунному сиянию, и бросавшими багровый отблеск среди темных деревьев. Скоро целая толпа окружила роковое место.

– Подымите мертвое тело, – приказал египтянин, – и хорошенько сторожите убийцу!

Тело подняли. Каков же был ужас и священное негодование присутствующих, когда узнали в этом безжизненном трупе жреца всеми обожаемой и почитаемой Исиды… Но еще сильнее было всеобщее удивление, когда увидели, что обвиняемый не кто иной, как блестящий, очаровательный афинянин.

– Главк! – вскричали все присутствующие в один голос. – Быть не может!

– Скорее можно думать, что это сделал сам египтянин, – шепнул один из присутствовавших на ухо соседу.

Тут сквозь толпу пробрался центурион с важным, начальническим видом.

– Что это! Кровопролитие! Кто же убийца?

Народ указал на Главка.

– Он? Клянусь Марсом, он сам больше похож на жертву, чем на убийцу! Кто обвиняет его?

– Я, – проговорил Арбак, надменно выпрямляясь. Драгоценные каменья, украшавшие его одежду, засверкали перед глазами воина и тотчас же убедили достойного центуриона в почтенности этого свидетеля.

– Извини, твое имя?.. – спросил он.

– Арбак. Надеюсь, оно хорошо известно в Помпее. Проходя через рощу, я увидел грека, о чем-то горячо спорившего с жрецом. Меня поразили резкие жесты, буйные телодвижения и громкий голос афинянина. Он показался мне пьяным или сумасшедшим. Вдруг я увидел, что он занес свой стилет над жрецом… Я бросился к нему, но было уже поздно, я не успел предупредить удара. Он дважды ударил свою жертву и нагнулся над нею. В эту минуту, охваченный ужасом и негодованием, я повалил убийцу наземь. Он упал сразу, без борьбы, и это еще более подтверждает мое подозрение, что, совершая преступление, он был не в своем уме, так как, недавно оправившись от тяжкой болезни, я не мог нанести очень сильного удара, а телосложение у Главка, как видите, крепкое и юношеское.

– Он открыл глаза… губы его шевелятся, – сказал воин. – Говори, обвиняемый, что можешь ты сказать в свое оправдание.

– В оправдание, ха, ха! Ловко было сделано дельце! Когда старая колдунья напускала на меня змею, а Геката стояла возле, хохоча во все горло, что мне оставалось делать?.. Но я болен, мне дурно… огненное жало змеи уязвило меня. Уложите меня в постель и пошлите за доктором. Сам старый Эскулап придет ко мне, если вы скажете ему, что я грек. О, сжальтесь, сжальтесь… Я весь горю, мозг и внутренности мои в огне!

И со страшным, раздирающим стоном афинянин упал на руки присутствующих.

– Он бредит, – проговорил офицер с состраданием, – вероятно, он в припадке безумия ударил жреца. Видел его кто-нибудь сегодня?

– Я, – отозвался один из зрителей, – сегодня утром он проходил мимо моей лавки и заговорил со мной. Он показался мне здоровым, как никто из нас.

– А я видел его с полчаса тому назад, – заметил другой, – он бежал по улице, что-то бормоча про себя со странными жестами. Вид у него был именно такой, как описывает египтянин.

– Новое подтверждение свидетельства Арбака, оно должно быть справедливо. Во всяком случае обвиняемого надо отвести к претору. Жаль, такой молодой, такой богач! Но ведь и преступление ужасно: умертвить жреца Исиды, в священнических одеждах и у подножия самого древнего храма!

Эти слова напомнили толпе о гнусности совершенного святотатства, чего она вначале, может быть, и не заметила в своем возбуждении и любопытстве. Народ проникся священным трепетом.

– Не мудрено, что земля заколебалась, – сказал один из зрителей, – если на ней водятся такие чудовища!

– В тюрьму его, в тюрьму! – закричали все хором.

Один пронзительный, веселый голос резко прозвучал над всеми:

– Ну, теперь не понадобится гладиатор для состязания с дикими зверями.

То был голос молодой девушки, разговор которой со стариком Медоном был передан выше.

– И в самом деле, как это удачно совпадает с играми! – воскликнуло несколько голосов, и при этой мысли всякая жалость к обвиняемому сразу исчезла. Его молодость и красота делали его еще более подходящим для арены.

– Принесите досок или, по возможности, носилки для переноса мертвого тела, – распорядился Арбак, – не подобает переносить жреца Исиды в храм грешными руками, как какого-нибудь зарезанного гладиатора.

Присутствующие с благоговением расправили тело Апекидеса на траве, повернув его лицом кверху. Несколько человек побежало отыскивать носилки для перенесения тела, чтобы к нему не прикасались руки непосвященных.

В эту минуту, расталкивая толпу, пробиралась вперед какая-то мрачная фигура, и лицом к лицу с египтянином очутился христианин Олинтий. Но сперва глаза его остановились с невыразимой горестью и ужасом на окровавленной груди и обращенном к небу лице покойника, на котором еще виднелись следы предсмертной агонии.

– Убит! – прошептал он. – Что довело тебя до этого, – твое святое рвение? Или они открыли твое благородное намерение и твоей смертью спасли себя от посрамления?

Он круто повернулся, и взор его остановился на величественной фигуре Арбака. Взгляд христианина, его лицо и даже легкая дрожь, пробежавшая по телу, выражали отвращение и ненависть к этому человеку, которого он считал таким опасным и преступным. Это был взгляд птицы, устремленный на василиска, – взгляд долгий, безмолвный. Но, стряхнув с себя овладевшее им оцепенение, Олинтий простер правую руку к Арбаку и произнес громким, проникновенным голосом:

– Этот юноша предательски убит! Но кто же убийца? Отвечай, египтянин! Клянусь Богом живым – это дело рук твоих!

На одно лишь мгновение тень тревоги и беспокойства мелькнула на мрачном лице Арбака, но тотчас же сменилась выражением гнева и негодования. Пораженные силой и неожиданностью обвинения, свидетели этой сцены столпились еще теснее вокруг двух главных действующих лиц.

– Я знаю, кто мой обвинитель, – гордо отвечал Арбак, – я угадываю, почему он возводит на меня эту клевету. Люди и граждане, знайте, что этот человек – один из самых ревностных назареян, или христиан, как они называют себя! После этого неудивительно, что он в своей злобе осмеливается обвинять даже египтянина в убийстве жреца египетской богини!

– Знаем мы его, знаем эту собаку! – крикнуло несколько голосов. – Этот Олинтий христианин, или, вернее, безбожник – он отрицает богов!

– Тише, братья, – молвил Олинтий с достоинством, – выслушайте меня! Этот умерщвленный жрец Исиды перед смертью принял христианскую веру. Он открыл мне тайну темного разврата и колдовства этого египтянина, рассказал о плутнях и фокусах, которыми морочат народ в храме Исиды. Он даже собирался разоблачить все это публично. Апекидес был чужестранец, человек безобидный, у него не было врагов! Кто стал бы проливать его кровь, как не тот, кто боялся его разоблачений. А кому они были страшнее всего? – Арбаку, египтянину!

– Слышите? – воскликнул Арбак, – слышите, как он богохульствует! Спросите-ка его, верует ли он в Исиду?

– Могу ли я верить в злого демона! – смело возразил Олинтий.

Трепет и вопль гнева пробежали по собранию. Но не страшась ничего, всегда готовый встретить опасность, и в своем возбуждении потеряв всякую осторожность, христианин продолжал:

– Прочь, идолопоклонники! Эти останки не могут быть отданы вам для ваших нечестных, богомерзких обрядов… Нам, последователям Христа, подобает оказать последний долг христианину. Я требую этот прах во имя Создателя, принявшего его душу!

Христианин произнес эти слова таким торжественным, властным голосом, с таким повелительным видом, что толпа не осмелилась громко выразить всей ненависти и ужаса, охвативших ее. Никогда еще, с тех пор как Люцифер и Архангел спорили между собой из-за тела великого Законодателя, не представлялось для художника сюжета более поразительного, более достойного гениальной кисти. Темные деревья, величественный храм, лунный свет, озаряющий мертвое тело, на заднем плане факелы с колеблющимся пламенем, разнохарактерные лица толпы. На некотором расстоянии бесчувственное тело афинянина, а на переднем плане выдающиеся фигуры Арбака и христианина. Первый стоял выпрямившись во весь рост, головою выше окружающих, скрестив руки на груди, с нахмуренным челом, неподвижным взором и с презрительной усмешкой на губах. На челе христианина, изможденном и покрытом морщинами, было такое же величаво-повелительное выражение. Черты его лица были суровы, но дышали искренностью и благородством. Спокойное достоинство всей его фигуры производило неотразимое впечатление среди жуткой тишины, навеянной его словами. Левая рука его указывала на тело Апекидеса, а правая была воздета к небу.

Центурион опять протиснулся вперед.

– Прежде всего, имеешь ли ты, Олинтий, или как там тебя зовут, какое-нибудь доказательство обвинения, которое ты возводишь на Арбака, – или это только одно смутное подозрение?

Олинтий молчал. Египтянин презрительно засмеялся.

– Ты требуешь тело жреца Исиды, как последователя секты назареян, или христиан?

– Да, требую.

– Так поклянись же этим храмом, этой статуей Цибелы, этим древнейшим святилищем Помпеи, что покойный принял вашу веру!

– Безумец! Я отрицаю ваших идолов! Я презираю ваши храмы! Как же могу я клясться Цибелой?

– Долой, долой безбожника! Долой! Земля поглотит нас, если мы потерпим такие богохульства в священной роще, – смерть нечестивцу!

– Зверям его! – раздался из толпы женский голос. – Теперь у нас есть по жертве и для льва и для тигра!

– Если ты не веруешь в Цибелу, о назареянин, то какого же из наших богов ты признаешь? – вмешался воин, не обращая внимания на крик толпы.

– Никакого.

– Слышите, слышите, что он говорит! – кричали в толпе.

– О слепые безумцы! – продолжал христианин, возвышая голос. – Можно ли веровать в кумиры из дерева и камня? Неужели вы воображаете, что у них есть глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слушать, или руки, чтобы помочь вам? Разве этот бесчувственный идол, созданный руками человеческими, может быть богиней? Разве он сотворил род человеческий? Напротив, это он сделан человеком! Убедитесь же наконец в ничтожестве этого кумира и в вашем собственном безумии!

Сказав это, он подошел к храму и не успели присутствующие догадаться о его намерении, как он сбросил деревянную статую с ее пьедестала.

– Смотрите! – воскликнул он. – Ваша богиня не может отомстить за себя! Можно ли поклоняться неодушевленной вещи?

Дальше ему не дали говорить: такое смелое, такое дерзкое святотатство, и вдобавок в одном из самых чтимых святилищ, привело в ярость и ужас самых равнодушных. Толпа дружно бросилась на Олинтия, схватила его и, если бы не вмешательство центуриона, разорвала бы его на части.

– Тише, тише! – вскричал воин повелительным тоном. – Отведем этого дерзкого богохульника в суд, – и без того уже потеряно много времени. Положите тело жреца на носилки и унесите его домой…

В эту минуту выступил вперед жрец Исиды:

– Я требую эти останки, согласно обычаям нашего жреческого сословия.

– Исполнить требование фламина! – приказал центурион. – В каком положении убийца?

– Он спит или в обмороке…

– Если бы преступление его было не так ужасно, я мог бы пожалеть его! Вперед!

Арбак, обернувшись, встретил взгляд жреца Исиды – Каления. Этот взгляд был так выразителен и зловещ, что египтянин пробормотал про себя:

– Неужели он был свидетелем преступления?

Из толпы выскочила молодая девушка и с любопытством заглянула в лицо Олинтия.

– Клянусь Юпитером! Здоровенный малый! Говорила я вам, что у нас будет одна жертва для льва, другая для тигра!

– Го! Го! – заревела толпа. – Твоя правда! Один для льва, другой для тигра.

VII. Где читатель узнает положение Главка. – Дружба подвергается испытанию. – Любовь всегда одинакова, ибо она слепа

Наступила поздняя ночь, а любимые места прогулки помпейцев все еще были переполнены народом. На лицах праздных гуляк замечалось непривычное, более серьезное выражение. Всюду образовались группы, как будто гуляющие старались численностью своей смягчить полупечальное, полурадостное возбуждение, навеянное предметом их разговоров: это был вопрос о жизни и смерти.

Какой-то молодой человек поспешно пробежал мимо изящного портика храма Фортуны, так поспешно, что чуть не сбил с ног величественную, дородную фигуру почтенного Диомеда, возвращавшегося домой, в свою загородную виллу.

– Эй, – крикнул купец, чуть не потерявший равновесия, – глаз у тебя нет, что ли? Или ты думаешь, что я ничего не чувствую? Клянусь Юпитером, ты едва не убил меня! Еще такой толчок, и душа моя очутилась бы в Стиксе!

– А, Диомед! Это ты? Прости мою неосторожность. Я был погружен в размышления о превратностях судьбы. Наш бедный друг, Главк, кто мог бы подумать!..

– Но скажи мне, Клавдий, неужели его будут судить в сенате?

– Да, говорят, преступление так необычно, что только один сенат может судить его. Ликторы должны доставить его туда.

– Так что, он уличен публично?

– Конечно, где это ты был, что ничего не знаешь?

– Я только что вернулся из Неаполиса, куда уехал по делам как раз на другое утро после преступления. Как странно – он был у меня в тот же вечер!

– Его виновность не подлежит сомнению, – сказал Клавдий, пожимая плечами, – а так как подобные преступления имеют преимущество над всеми мелкими, пустыми проступками, то судьи поторопятся произнести приговор до игр.

– До игр! Милосердные боги! – воскликнул Диомед с легкой дрожью. – Может ли быть, чтобы его отдали зверям на растерзание? Он так молод, так богат!

– Правда, зато он грек. Будь он римлянин, тогда все пожалели бы его. Этих иностранцев можно терпеть только в дни их благополучия. Но в несчастии мы не должны забывать, что они, в сущности, рабы. Как бы то ни было, мы, люди высших классов, всегда сострадательны, и если бы его судьба зависела только от нас, он отделался бы гораздо легче, так как между нами будь сказано, что такое жрец Исиды? Что такое сама Исида? Но простой народ суеверен. Он требует крови того, кто совершил святотатство. Опасно не поддаваться общественному мнению.

– А тот христианин, или назареянин, или как их там называют, что с ним будет?

– О, жалкая собака! Если он согласится принести жертву Цибеле или Исиде, то его простят, – если же нет, тогда он достанется тигру. По крайней мере, я так полагаю, но суд решит все дело. Мы говорим, пока урна еще пуста! Но довольно об этом мрачном предмете. Как поживает прелестная Юлия?

– Хорошо, я полагаю.

– Кланяйся ей от меня. Но слышишь… Вот заскрипела дверь… Это дом претора. Кто-то вышел!.. Клянусь Поллуксом, да это египтянин! Что ему нужно у нашего друга – судьи?

– Без сомнения, у них было какое-нибудь совещание насчет убийства, – заметил Диомед. – Но какое же побуждение руководило убийцей? Говорят, Главк собирался жениться на сестре жреца.

– Да, но иные рассказывают, будто Апекидес не соглашался на этот брак. Вероятно, между ними неожиданно возникла ссора. Очевидно, Главк был пьян до бесчувствия, и меня уверяли, что он до сих пор бредит, – от вина ли, страха или угрызений, под влиянием фурий или Бахуса, – уж, право, трудно решить.

– Бедный малый! Хороший ли у него адвокат?

– Лучший, – Кай Поллион, человек очень красноречивый. Поллион нанял всех бедных, прокутившихся дворян Помпеи, велел им сновать по улицам, похваляясь своей дружбой с Главком, а тот прежде ни за какие блага не стал бы даже говорить с ними, так как надо отдать ему справедливость – он умел выбирать свои знакомства. Эти люди стараются разжалобить каменные сердца граждан. Но едва ли им удастся: Исида слишком популярна в народе, именно в эту минуту.

– Кстати, у меня есть товары в Александрии! Да, Исиду следует охранять…

– Твоя правда. Ну, прощай, старый друг. Скоро увидимся, а нет, так будем держать дружеское пари в амфитеатре. Все мои расчеты спутаны этим проклятым приключением с Главком. Он держал пари за гладиатора Лидона. Придется изменить мои таблички. Vale!

Простившись с Диомедом, который медленно шел к своей вилле, Клавдий продолжал свой путь, напевая греческую арию и распространяя вокруг себя аромат духов, которыми были пропитаны его белоснежная одежда и развевающиеся кудри.

«Если Главка отдадут на растерзание льву, – думал он, – Юлии некого будет любить, кроме меня. Без сомнения, она влюбится, и я должен буду жениться. Клянусь богами! Счастье начинает изменять мне: стоит мне встряхнуть кости, как люди начинают как-то подозрительно смотреть на мои руки. Этот проклятый Саллюстий распространяет слухи, что я плутую, и если узнают, что мои кости фальшивые, тогда прощай веселые ужины и раздушенные записки, – погиб Клавдий! Лучше уж жениться, пока еще время, бросить игру и направить свое состояние (или вернее состояние прелестной Юлии) к императорскому двору».

Предаваясь этим честолюбивым мечтам, если можно так назвать планы Клавдия, игрок заметил, что его кто-то нагоняет, обернувшись, он узнал мрачное лицо Арбака.

– Здравствуй, благородный Клавдий. Извини меня за беспокойство, – прошу тебя, укажи мне дом Саллюстия.

– Он в нескольких шагах отсюда, мудрый Арбак. Но разве у Саллюстия сегодня вечерний прием?

– Не знаю, – отвечал египтянин, – и не думаю, чтобы я принадлежал к числу желанных собеседников. Тебе, вероятно, известно, что в этом доме находится убийца – Главк.

– Ага! Мягкосердечный эпикуреец верит в невиновность грека! Ты напомнил мне, что он действительно взял его на поруки и до судебного разбирательства отвечает за его явку в суд. Ну что же, дом Саллюстия получше тюрьмы, в особенности – этой жалкой ямы в форуме. Но тебе-то зачем нужно к Главку?

– Затем, благородный Клавдий, что, если б мы могли спасти его от казни, это было бы хорошо. Осуждение богача – удар, нанесенный целому обществу. Я желал бы потолковать с ним, – говорят, он пришел в чувство, – и удостовериться, из-за каких мотивов он совершил преступление. Быть может, они настолько уважительны, что послужат ему оправданием.

– Ты очень добр, Арбак.

– Доброта есть долг всякого, кто стремится к знанию, – скромно отвечал Арбак. – Как же мне пройти к дому Саллюстия?

– Вот я покажу тебе, – продолжал Клавдий, – если позволишь… Но скажи, что сталось с бедной девушкой, невестой афинянина – сестрой убитого жреца?

– Увы, она почти помешалась. То она проклинает убийцу, то вдруг останавливается и восклицает: «К чему проклинать? О, брат мой! Не Главк был твоим убийцей, – никогда этому не поверю!» И через минуту снова шепчет с ужасом: «А что, если это он?»

– Несчастная Иона.

– Хорошо еще, что религиозные обязанности по отношению к покойнику немного отвлекают ее от мыслей о Главке и о самой себе. Отуманенная горем, она едва сознает, что Главк обвиняется и скоро будет судим. По окончании погребальной церемонии она очнется, и я сильно опасаюсь, что она приведет в негодование своих друзей, бросившись на помощь убийце ее брата!

– Такого скандала не следует допускать!

– Надеюсь, что принятые мною предосторожности окажутся действенными. Я законный опекун девушки и только что получил разрешение, тотчас же после похорон Апекидеса увести ее в свой дом – там, благодарение богам, она будет в безопасности.

– Ты хорошо сделал, мудрый Арбак. А вот и дом Саллюстия. Да хранят тебя боги! Кстати, Арбак, отчего ты так мрачен и чуждаешься общества! Говорят, ты умеешь быть веселым, когда захочешь, позволь мне посвятить тебя в развлечения Помпеи… Льщу себя надеждой, что никто не знает их лучше меня!..

– Благодарю, достойный Клавдий, под твоим покровительством я, пожалуй, готов попробовать… Но в мои годы я, может быть, окажусь неспособным учеником!

– О, не беспокойся, я обращал на путь истинный семидесятилетних старцев. К тому же богачи никогда не стареют.

– Ты мне льстишь. При случае напомню тебе о твоем обещании.

– Марк Клавдий к твоим услугам во всякое время. До свиданья.

«Не люблю я проливать кровь, – рассуждал про себя египтянин, – я охотно спас бы этого грека, если б, сознавшись в преступлении, он навсегда потерял бы Иону и избавил бы меня от боязни подозрений. А я могу спасти его, убедив Юлию признаться, что она влила ему любовное зелье, – ведь это обстоятельство послужит ему в оправдание. Но если он не признается в совершении преступления, тогда к чему напрасно позорить Юлию? В таком случае он должен умереть! Умереть, чтобы не стать моим соперником перед живыми, умереть, чтобы искупить мою вину перед мертвым! Но сознается ли он? Нельзя ли убедить его, что он нанес удар в припадке бреда? Мне это доставит даже большую безопасность, чем смерть его. Гм! Попробуем сделать опыт».

Пробираясь по узкой улице, Арбак приблизился к дому Саллюстия, как вдруг увидел темную фигуру, завернутую в плащ и растянувшуюся поперек порога.

Она лежала не шевелясь, и так смутны были ее очертания, что всякий другой на месте Арбака почувствовал бы суеверный страх, вообразил, что видит перед собой одну из тех мрачных лемур, которые и после смерти посещают свои прежние жилища. Но такие мысли не были свойственны Арбаку.

– Вставай! – молвил он, толкая лежавшую фигуру ногой. – Ты загораживаешь дорогу!

– А! Кто ты такой? – воскликнула фигура резким голосом. Она приподнялась с полу, свет звезд прямо озарил бледное лицо и неподвижные, незрячие глаза вессалийки Нидии. – Кто ты такой? Мне как будто знаком звук твоего голоса.

– Слепая! Что ты тут делаешь в такой поздний час? Фи, разве это пристало твоему полу и твоим годам? Домой, девушка!

– Я знаю, – тихо отвечала Нидия, – ты Арбак египтянин.

И вдруг, под влиянием внезапного порыва, она вскочила на ноги и, обхватив его колени, воскликнула диким, страстным голосом:

– О, всесильный, страшный человек! Спаси его, спаси его! Он не виноват, виновата я! Он лежит там, больной, умирающий, а я, я… проклятая, всему причиной! Но меня не пускают к нему, слепую выгоняют из сеней. О, вылечи его! Ты знаешь какую-нибудь траву, какое-нибудь зелье, какое-нибудь противоядие, потому что ведь его бред вызван также напитком.

– Тише, дитя! Я все знаю! Ты забыла, что я провожал Юлию в пещеру колдуньи. Без сомнения, ее рука влила зелье, но ради ее репутации тебе надо молчать. Не упрекай себя: чему быть, того не миновать. Тем временем, я хочу видеть преступника, – его еще можно спасти. Прочь!

С этими словами Арбак вырвался из объятий вессалийки и громко постучал в дверь.

Через несколько мгновений слышно было, как тяжелые засовы стали вдруг отодвигаться, и привратник, полуотворив дверь, спросил, кто там.

– Арбак, по важному делу к Саллюстию по поводу Главка. Я от претора.

Привратник, позевывая и ворча, впустил египтянина. Нидия бросилась к привратнику.

– Как его здоровье? – воскликнула она. – О, скажите, скажите мне!

– Ах ты сумасшедшая! Опять ты здесь? Экий стыд. Что ж, говорят, будто он пришел в себя.

– Хвала богам! Но отчего ты не пускаешь меня. О! Умоляю тебя…

– Пустить тебя? Ну, нет! Славно досталось бы вот этим самым плечам, если б я стал пускать таких, как ты! Ступай домой!

Дверь захлопнулась. Нидия с глубоким вздохом снова улеглась на холодных камнях и, закутавши лицо в плащ, продолжала свое утомительное бдение.

Между тем Арбак прошел в триклиниум, где Саллюстий сидел за поздним ужином со своим любимым отпущенником.

– Как! Это ты, Арбак? В такой поздний час… Выпей этот кубок.

– Нет, любезный Саллюстий, по делу, а не ради удовольствия я решился беспокоить тебя. Как здоровье твоего протеже? В городе говорят, что он пришел в себя.

– Увы, это правда, – отвечал добродушный, но легкомысленный Саллюстий, смахивая с глаз навернувшуюся слезу, – но нервы его и организм так потрясены, что я едва узнаю блестящего, веселого кутилу, каким я всегда знал его. Однако странная вещь, – он не может объяснить себе причины внезапно охватившего его безумия, он сохранил лишь смутное сознание всего случившегося, и, несмотря на твое свидетельство, мудрый египтянин, он торжественно утверждает, что он неповинен в смерти Апекидеса.

– Саллюстий, – с важностью молвил Арбак, – в деле твоего друга многое заслуживает особого внимания. И если б мы могли из уст его услышать признание и объяснение причины его преступления, то еще можно было бы надеяться на милосердие сената, ибо сенат, как тебе известно, имеет власть или смягчать закон, или применять его еще суровее. Об этом я совещался с высшими властями города и добился разрешения иметь сегодня ночью секретную беседу с афинянином. Завтра, как тебе известно, начнется процесс.

– Ну, – возразил Саллюстий, – ты будешь достоин своего восточного имени и своей славы, если тебе удастся что-нибудь выпытать у него, попробуй! Бедный Главк! Какой у него был чудесный аппетит! А теперь ничего не ест!

Эта мысль, видимо, растрогала сострадательного эпикурейца. Он вздохнул и приказал рабам снова наполнить его кубок.

– Ночь скоро минет, – сказал египтянин, – позволь мне сейчас же повидаться с твоим больным.

Саллюстий кивнул в знак согласия и повел египтянина к небольшой комнате, охраняемой двумя задремавшими рабами. Дверь отворилась. По просьбе Арбака Саллюстий удалился, и египтянин остался наедине с Главком.

Возле узкой постели горела одинокая лампа на высокой изящной подставке, какие употреблялись в то время. Бледный свет ее падал на лицо афинянина, и даже Арбак был тронут, заметив, как сильно изменилась его наружность. Роскошный румянец пропал, щеки ввалились, губы были бледны и судорожно искривлены. Жестока была борьба между рассудком и безумием, между жизнью и смертью. Молодость и сила Главка победили. Но свежесть крови и души, самое ядро жизни, то, что составляет ее сладость и венец, – исчезли навсегда.

Египтянин спокойно уселся у постели. Главк продолжал лежать безмолвно, не сознавая его присутствия. Наконец, после продолжительной паузы, Арбак заговорил:

– Главк, мы с тобой до сих пор были врагами. Я пришел к тебе один, среди мрака ночи, – другом, а может быть, и спасителем.

Как конь трепещет под лапой тигра, так Главк встрепенулся, задыхаясь, встревоженный, испуганный, почуяв отрывистый голос и внезапное появление врага. Глаза их встретились, и ни тот, ни другой не могли несколько мгновений отвести взгляда.

Краска то приливала к лицу афинянина, то снова исчезала, а смуглые щеки египтянина слегка побледнели. Наконец, с глухим стоном Главк отвернулся, провел рукой по лбу, откинулся назад и пробормотал:

– Неужели это все еще сон?

– Нет, Главк, ты не спишь. Клянусь моей правой рукой и головой отца моего, ты видишь перед собой человека, который может спасти тебе жизнь. Послушай! Я знаю, что ты сделал, но я знаю также оправдание твоего поступка, то есть то, что ты сам не знаешь. Ты совершил преступление, это правда, – святотатственное преступление: не хмурься, не вздрагивай – я видел это собственными глазами. Но я могу спасти тебя, могу доказать, что ты был не в своем уме, был человеком, лишенным свободной воли и рассудка. Но чтобы я мог спасти тебя, ты должен покаяться в своем преступлении. Подпиши только эту бумагу, сознайся в своем участии в убиении Апекидеса, и ты избегнешь роковой урны.

– Что ты говоришь? Убийство и Апекидес! Разве я не увидел его уже распростертым на земле и окровавленным трупом? И ты хочешь убедить меня, что это я совершил преступление? Ты лжешь! Прочь!

– Не горячись, Главк, не будь так поспешен. Деяние твое доказано. Полно, полно, тебе можно извинить то, что ты не помнишь поступка, сделанного тобою в бреду и о котором тебе страшно было бы подумать, если б ты был в своем уме. Но дай мне освежить твою утомленную, ослабевшую память. Ты знаешь, что ты шел с жрецом, споря с ним насчет его сестры. Тебе известно, что он был наполовину обращен в веру назареян и старался обратить тебя, – вы повздорили между собой. Он осуждал твой образ жизни, клялся, что не позволит тебе жениться на Ионе, и тогда, в своем гневе и ярости, ты внезапно нанес ему удар. Полно, полно, это ты можешь припомнить! Прочти этот папирус, в нем говорится обо всем, – подпишись и ты спасен.

– Варвар, дай мне эту писаную ложь, чтобы я мог разорвать ее! Я – убийца брата Ионы! Чтобы я сознался, что тронул хоть один волос с головы любимого ею человека! Да пусть лучше я погибну тысячу раз!

– Берегись, – молвил Арбак тихим, шипящим голосом, – тебе остается только один выбор – сознание и подпись или же амфитеатр и львиная пасть!

Устремив пристальный взор на страдальца, египтянин с радостью заметил следы волнения, охватившего его при этих словах. Легкая дрожь пробежала по телу афинянина, губы его сжались, выражение внезапного страха и изумления появилось на его лице и в глазах.

– Великие боги! – проговорил он тихим голосом. – Какие превратности! Казалось, вчера еще жизнь улыбалась мне среди роз, Иона должна была принадлежать мне, – юность, здоровье, любовь осыпали меня своими сокровищами… А теперь – горе, страдание, безумие, смерть! И из-за чего? Что такое я сделал? О, я все еще в бреду!

– Подпишись и будешь спасен! – промолвил мягкий, вкрадчивый голос египтянина.

– Никогда, искуситель, – воскликнул Главк в порыве ярости. – Ты меня не знаешь: ты не знаешь гордую душу афинянина! Лик смерти мог внезапно устрашить меня на одну минуту, но теперь страх уже пропал. Позор же страшит вечно! Кто согласится унизить свое имя, лишь бы спасти свою жизнь? Кто обменяет чистую душу на мрачный позор? Кто оклевещет себя и предстанет очерненным перед очами любви и добра? Если и найдется какой-нибудь гнусный трус, который сделает это ради того, чтобы выиграть несколько лет оскверненной жизни, не мечтай, египетский варвар, найти его в том, кто попирал ногами ту же почву, что попрал Гармодий, кто дышал одним воздухом с Сократом. Ступай вон! Оставь меня жить без упрека или погибнуть без страха!

– Одумайся хорошенько! Представь: когти львов, гиканье грубой черни, любующейся на твою предсмертную агонию и на твои истерзанные члены. Твое имя посрамлено… Твое тело будет лишено погребения, позор, которого ты хочешь избегнуть, будет твоим уделом навеки!

– Ты бредишь! Это ты сумасшедший! Позор не в том, чтобы лишиться уважения других людей, а в том, чтобы потерять свое собственное уважение! Уйдешь ли ты? Глаза мои не выносят тебя! Я всегда ненавидел тебя, а теперь вдобавок презираю!

– Я ухожу, – сказал Арбак, уязвленный и выведенный из себя, чувствуя, однако, жалостливое восхищение к своей жертве. – Я ухожу. Мы с тобой встретимся еще два раза – на суде и в день твоей смерти! Прощай!

Египтянин медленно встал, закутался в складки своей одежды и вышел из комнаты. Он еще повидался с Саллюстием, глаза которого уже помутились от долгой беседы с кубком.

– Он все еще без сознания, или упорствует. Нет более для него надежды.

– Не говори этого, – возразил Саллюстий, не чувствовавший большого раздражения против обвинителя афинянина, так как он не обладал строгой добродетелью и скорее был тронут несчастиями своего друга, нежели убежден в его невиновности, – не говори так, мой египтянин, такой добрый кутила будет спасен, если возможно. Бахус потягается с Исидой!

– Увидим, – промолвил египтянин.

Засовы снова были подняты, дверь отперта, Арбак очутился на улице, и бедная Нидия опять вскочила с полу.

– Спасешь ты его? – воскликнула она, всплеснув руками.

– Дитя, следуй за мной. Мне надо поговорить с тобой, – ради него прошу тебя об этом!

– И ты спасешь его?

Жадное ухо слепой девушки тщетно ловило ответ, Арбак уже далеко ушел вперед. Нидия колебалась немного, затем молча пошла за ним следом.

– Надо мне припрятать эту девушку, – сказал он себе задумчиво, – иначе она что-нибудь расскажет про снадобье. А что касается тщеславной Юлии, то она себя не выдаст.

VIII. Классические похороны

В то время как Арбак занимался этим, в доме Ионы царили горе и смерть. Был канун того утра, когда назначены были торжественные похоронные обряды над останками убитого Апекидеса. Тело было перенесено из храма Исиды в дом ближайшей родственницы, и Иона услыхала разом весть о смерти брата и обвинение, возведенное против ее жениха. Первое сильное потрясение горя, делающее нечувствительным ко всему прочему, осторожное молчание рабов – помешали ей узнать в подробностях обстоятельства, связанные с судьбой ее возлюбленного.

Его болезнь, его безумие и предстоящий суд над ним были ей неизвестны. Она узнала только об обвинении, возведенном на него, и сразу с негодованием отвергла эту клевету. Мало того, услыхав, что обвиняет Арбак, она сочла это достаточным, чтобы убедиться непоколебимо и торжественно в виновности самого египтянина. Но важное и всепоглощающее значение, придаваемое древними похоронной церемонии над умершим родственником, до сих пор приковывало все ее внимание и все помыслы к покою умершего. Увы! Не ей выпала на долю нежная, трогательная обязанность ближайшей родственницы уловить последний вздох – отлетающую душу – любимого существа. Зато ей пришлось закрыть эти беспокойные очи, эти искаженные уста, сторожить священные останки, чисто обмытые и уснащенные ароматами, покоившиеся в парадных одеждах на ложе из слоновой кости. Осыпать ложе это зеленью и цветами и менять священную ветку кипариса на пороге двери. И среди этих печальных обязанностей, в плаче и молитве, Иона забыла о самой себе. Одним из самых милых обычаев у древних было – хоронить молодых людей на утреннем рассвете. Так как они старались дать самое отрадное толкование смерти, то они поэтически воображали, будто Аврора, любившая юношей, похищала их в свои объятия.

Звезды скрывались одна за другой на сером небе, и ночь медленно отступала перед приближающимся утром, когда мрачная группа неподвижно остановилась у дверей Ионы. Высокие, стройные факелы, казавшиеся еще бледнее на заре, бросали свет на разнообразные лица, с застывшим в эту минуту торжественным выражением. И вдруг раздалась тихая, мрачная музыка, гармонировавшая с печальным обрядом, и широко разлилась по пустынной, тихой улице. Хор женских голосов (praeficae, так часто упоминаемые римскими поэтами) с аккомпанементом мизийских флейт запел грустную похоронную мелодию.

Когда замерли звуки гимна, группа расступилась, и тело Апекидеса, распростертое на ложе и покрытое пурпурным покровом, было вынесено ногами вперед. Руководитель, или маршал, печальной церемонии, сопровождаемый факельщиками, одетыми в черное, подал сигнал, и процессия тихо тронулась в путь.

Впереди шли музыканты, играя погребальный марш. Торжественные звуки более нежных инструментов по временам прерывались громкими и дикими завываниями похоронных труб. Далее следовали наемные плакальщики, певшие песни в честь покойника, и женские голоса смешивались с голосами мальчиков, нежный возраст которых делал еще более разительным контраст между жизнью и смертью – свежим, зеленым побегом и сухим, увядшим листом. Однако комедианты, шуты, архимимы (обязанность которых заключалась в олицетворении умершего), все эти обычные участники на погребальных церемониях, были изгнаны с этих похорон, связанных с такими ужасными обстоятельствами.

Затем шли жрецы Исиды в белоснежных одеждах, босоногие, с пучками колосьев в руках. А перед телом несли изображения умершего и многих из его афинских предков. За гробом, среди женщин, шла единственная, оставшаяся в живых, родственница покойного – с обнаженной головой, с распущенными волосами, с лицом бледнее мрамора, но спокойным и застывшим. Лишь время от времени, когда какое-нибудь скорбное воспоминание, воскрешенное музыкой, нарушало мрачную летаргию горя – тогда Иона закрывала лицо руками и рыдала украдкой: ее горе не было шумным, с пронзительными воплями, с необузданными жестами, свойственными менее искренней привязанности. И в тот век, как и в наше время, поток глубокого горя струился тихо и бесшумно.

Так подвигалась процессия. Она прошла по улицам, миновала ворота и достигла того кладбища за городскими стенами, которое путешественник может видеть и до сих пор.

Возвышенный в виде жертвенника из елового дерева, в расселинах которого были положены горючие вещества, стоял погребальный костер. Вокруг него нависли мрачные кипарисы, в поэзии посвященные мертвым.

Как только гроб поставили на костер, присутствующие расступились, Иона подошла к ложу и несколько минут молча, неподвижно простояла перед бездыханным телом брата. Черты мертвеца приняли более спокойное выражение после первоначального страдальческого искажения, вызванного насильственной смертью. Затихли навеки и страх, и сомнения, и буря страстей, и религиозный трепет, и борьба прошлого с настоящим, и надежда, и ужас будущего! От всего, что когда-то волновало грудь молодого искателя жизни вечной, какие остались следы на безмятежной ясности этого непроницаемого чела и бездыханных уст? Сестра смотрела на него, и толпа безмолвствовала: было что-то страшное, но вместе с тем и успокоительное в этом безмолвии. Наконец оно было резко нарушено громким, страстным криком долго сдерживаемого отчаяния.

– Брат мой! Брат мой! – восклицала бедная сирота, падая на ложе. – Ты, который никого никогда не обидел, какого врага мог ты восстановить против себя? О, неужели до этого дошло? Проснись! Проснись! Мы вместе росли с тобой! Неужели нам суждено быть оторванными друг от друга! Ты не умер, ты спишь!.. Пробудись, пробудись!

Звук ее пронзительного голоса возбудил жалость даже в плакальщицах, и они разразились громкими воплями. Это поразило Иону, заставило ее очнуться. Она оглянулась поспешно и смущенно, словно впервые почувствовала присутствие окружающих.

– Ах, – промолвила она, вздрогнув, – ведь мы не одни!

После короткой паузы она встала: ее бледное прекрасное лицо снова стало спокойным и неподвижным. Нежными, дрожащими руками она разомкнула одежды умершего, но когда мутный, стеклянистый взор, уже не сияющий жизнью и любовью, встретился с ее взглядом, она громко вскрикнула, как будто увидела призрак. Еще раз оправившись, она несколько раз поцеловала веки, уста и лоб покойника, затем машинально приняла погребальный факел от верховного жреца из храма Исиды.

Внезапно опять грянула музыка, затем заголосили плакальщицы, возвещая, что возгорелось очистительное пламя. Ярко и высоко взвился огонь к утреннему небу. Он засверкал сквозь мрачные кипарисы, разлился над массивными стенами соседнего города, и поднявшийся спозаранку Арбак с трепетом наблюдал пламя, бросавшее красный отблеск на зыбь волнующегося моря.

Иона села поодаль, одинокая, и, подперев лицо руками, не видала огня и не слыхала похоронной музыки: ее охватило сознание одиночества, она еще не дошла до того отрадного, утешительного чувства, когда мы сознаем, что мы – не одни, что мертвые с нами!

Бриз помогал действию горючих веществ, вложенных в костер. Мало-помалу пламя заколебалось, ослабло, потускнело и медленно, неровными вспышками потухло. Эмблема самой жизни: где только что перед тем все было оживление и огонь, там теперь лежит мрачный, тлеющий пепел.

Последние искры были потушены присутствующими, и пепел тщательно собран. Смоченные редким вином и дорогими благовониями останки были положены в серебряную урну, которую торжественно установили на хранение в один из соседних склепов у дороги. Туда же положили стеклянный сосуд, полный слез, и мелкую монету, которая предназначалась как плата за переправу мрачному лодочнику. Могилу покрыли цветами и венками, окурили фимиамом и обвешали многочисленными лампадами.

Но на другой день, когда жрец вернулся на могилу с новыми приношениями языческого суеверия, он увидел, что чья-то неведомая рука прибавила зеленую пальмовую ветвь. Он оставил ее на месте, не зная, что это погребальная эмблема христианства.

Когда все описанные церемонии окончились, один из префиксов трижды окропил присутствующих водою с очистительной лавровой ветки, произнося последнее слово: «Ilicls!» – «Расходитесь!». Похоронный обряд был окончен.

Но присутствующие сперва остановились и с плачем много раз произнесли прощальное: «Salve eternum!» И так как Иона еще мешкала, то запели еще последнюю прощальную песнь – Salve eternum.

IX. С Ионой случилось приключение

Между тем как многие еще остались, чтобы разделить с жрецами похоронный пир, Иона со своими служанками грустно вернулась домой. И теперь, когда она исполнила свой последний долг по отношению к брату, она очнулась от своего оцепенения, вспомнила о женихе и о возведенном на него страшном обвинении. Не веря ни минуты противоестественному обвинению, но питая мрачные подозрения против самого Арбака, она почувствовала, что справедливость к ее жениху и убитому брату требовала, чтобы она отправилась к претору и сообщила свои впечатления, как бы они ни были малоосновательны. Расспрашивая своих девушек, которые до сих пор из нежного участия, как я уже сказал, остерегались уведомлять ее о состоянии Главка, она теперь узнала, что он был опасно болен, что он находился на поруках в доме Саллюстия, и что день его процесса уже назначен.

– Да хранят его боги! – воскликнула Иона. – И как могла я так долго забывать о нем? Я как будто избегала его! О, надо поспешить воздать ему справедливость, показать, что я, ближайшая родственница покойного, верю в его невиновность. Скорее, скорее поспешим! Дайте мне успокоить, приласкать, подбодрить его! А если мне не поверят, если не согласятся с моим убеждением, если его осудят на ссылку или на смерть, пусть и я разделю его участь!

Инстинктивно она ускорила шаг, смущенная и растерянная, почти не сознавая, куда идет. То намеревалась сперва броситься к претору, то бежать в комнату Главка. Так прошла она в городские ворота и очутилась на длинной улице, пересекающей город. Двери домов были уже отворены, но на улицах не замечалось движения, – уличная жизнь только что проснулась. Но вот Иона вдруг наткнулась на небольшую группу людей, окружавших крытые носилки. Из группы выделилась высокая фигура, и Иона громко вскрикнула, увидав перед собою Арбака.

– Прекрасная Иона! – проговорил он кротко, по-видимому не замечая ее испуга. – Моя воспитанница, моя ученица! Извини меня, если я потревожил твое священное горе. Но претор, заботясь о твоей чести, желая, чтобы ты не была неосторожно замешана в предстоящий процесс, к тому же, зная странную затруднительность твоего положения (так как ты должна требовать правосудия от имени брата, а между тем боишься наказания для твоего жениха), сочувствуя также твоему одинокому, беззащитному положению и думая, что было бы жестоко оставить тебя действовать и горевать одинокой, – претор, повторяю, мудро и отечески доверяет тебя попечению твоего законного опекуна. Взгляни, вот бумага, которая вверяет тебя моей опеке.

– Ступай прочь, страшный египтянин! – воскликнула Иона, гордо отпрянув в сторону. – Это ты сам убил моего брата! Твоим ли попечениям, в твои ли руки, обагренные кровью, хотят отдать сестру убитого? Ага! Ты побледнел! Совесть твоя смутилась! Ты дрожишь, страшась громов бога мщения! Уходи и оставь меня одну с моим горем!

– От горя ты теряешь рассудок, Иона, – сказал Арбак, тщетно стараясь придать своему голосу обычное спокойствие. – Я прощаю тебе. Теперь, как и всегда, ты найдешь во мне вернейшего друга. Но на улице – неподходящее место нам разговаривать, а мне – утешать тебя. Подойдите, рабы! Пойдем, прелестная моя воспитанница, носилки ждут тебя.

Испуганные, изумленные служанки окружили Иону и припали к ее коленям.

– Арбак, – сказала старшая из девушек, – это положительно против закона! Разве не гласит он, что в течение девяти дней после похорон родственников покойного не следует беспокоить в их домах и не следует нарушать их одинокого горя?

– Женщина, – возразил Арбак, повелительно махнув рукой, – поместить девицу под кров опекуна ее не значит нарушать закон похоронных обрядов. Говорят тебе, у меня есть письменное разрешение претора. Такая отсрочка неприлична. Посадите ее в носилки.

Сказав это, он крепко обвил рукою дрожащий стан Ионы. Она отшатнулась, пристально взглянула ему в лицо и разразилась истерическим хохотом:

– Ха, ха! Вот это мило! Прекрасный опекун, отеческий закон! Ха, ха, ха!

И сама, пораженная страшным эхом этого резкого, безумного смеха, она повалилась без чувств на землю… Не прошло минуты, как Арбак уже положил ее на носилки. Носильщики быстро тронулись в путь, и несчастная Иона скоро исчезла с глаз ее плачущих служанок.

X. Что сталось с Нидией в доме Арбака. – Египтянин чувствует сострадание к Главку. – Сострадание часто бесполезно для виновного

Читатель, вероятно, помнит, что, по приказанию Арбака, Нидия пошла за египтянином в его дом. Там он узнал из ее исповеди, полной отчаяния и угрызений совести, что не Юлия, а слепая собственными руками влила Главку роковое зелье. В другое время египтянин, может быть, заинтересовался бы с философской точки зрения изучением глубины и источников этой странной, всепоглощающей страсти, которую осмеливалась питать эта девушка, несмотря на свою слепоту и рабство, но в настоящую минуту он думал исключительно только о себе. Когда после своей исповеди бедная Нидия бросилась перед ним на колени и умоляла его вернуть Главку здоровье и спасти его жизнь, – ибо в своем невежестве она воображала, что чернокнижник всесилен и может сделать и то и другое, Арбак, не слушая ее слов, думал лишь о настоятельной необходимости удержать Нидию пленницей, пока не решится приговор над Главком и судьба его. Пока он считал ее просто сообщницей Юлии в добывании зелья, он чувствовал, что для полного успеха его мести было бы опасно держать слепую на свободе, и, быть может, позволить ей явиться свидетельницей, так как она могла бы сказать на суде, что именно омрачило рассудок Главка, и подать судьям повод к снисхождению. Теперь же, узнав, что она сама влила ему напиток, Арбак еще более мог опасаться, что она даст показание в пользу Главка и, воодушевленная любовью, пожелает во что бы то ни стало, ценою даже позора, искупить свой проступок и спасти своего возлюбленного! К тому же как недостойно было бы положения и репутации Арбака, если б узнали, что он замешан в таком деле, – что он поощрял страсть Юлии и участвовал в нечестивых заклинаниях колдуньи Везувия! Одно только могло заставить его рассчитывать на признание Юлии – это желание, чтобы Главк сознался в убийстве Апекидеса: это было бы выгодно для собственной, прочной безопасности Арбака и для его успешного ухаживания за Ионой.

Что касается Нидии, которая, благодаря своей слепоте, была как бы отстранена от действительной жизни, и которая, как раба и иностранка, естественно, не подозревала строгостей римских законов, то она больше думала о болезни и бреде своего афинянина, чем о преступлении, возводимом на него, как она смутно слышала, или об опасностях, угрожавших ему на суде. Несчастное существо! С ней никто не говорил, ею никто не интересовался, – что могла она знать о сенате и о приговоре, о суровости закона, о свирепости народа, об арене и львином логовище? С мыслью о Главке она привыкла соединять только понятие о чем-то возвышенном и счастливом. Она не могла себе представить, что его священной голове может грозить какая-нибудь другая опасность, кроме разве от безумия ее любви. Он казался ей предназначенным только для благ жизни. Лишь она одна прервала течение его благополучия. Она не знала, не подозревала, что светлый когда-то поток его жизни порывисто устремился к мраку и к смерти. И вот она искала помощи могущественного египтянина только для того, чтобы вернуть к сознанию рассудок, который она сама омрачила проклятым зельем, и чтобы спасти жизнь, которую она по своей вине подвергла опасности.

– Дочь моя, – сказал Арбак, очнувшись от задумчивости. – Ты должна остаться здесь. Неприлично тебе бродить по улицам и везде встречать грубые пинки рабов. Я жалею о твоем проступке, навеянном любовью, и сделаю все возможное, чтобы поправить его. Подожди здесь терпеливо несколько дней, и Главк выздоровеет.

С этими словами, не дожидаясь ответа слепой девушки, он поспешно вышел из комнаты, задвинув засов поперек двери и поручив надзор за пленницей рабу, приставленному заведовать этой частью дома.

Затем, оставшись один, в глубокой задумчивости, он стал ждать утренней зари, и, когда рассвело, вышел из дома с целью завладеть Ионой, как мы уже видели раньше.

Первым его намерением относительно несчастной неаполитанки было то, что он уже высказал Клавдию, то есть помешать ей принять деятельное участие в процессе Главка, а также оградить себя самого от ее обвинений в прежнем его вероломном покушении на нее, его питомицу, – надо было, во что бы то ни стало, не дать ей разоблачить, какие он имел поводы ко мщению, не допустить ее раскрыть лицемерие его характера и набросить тень сомнения на правдивость обвинения, возведенного им на афинянина. Пока он не встретил Иону в это утро, пока не услышал ее громких обвинений в убийстве ее брата, он и не подозревал, что ему угрожает такая опасность вследствие ее подозрений. Теперь же он радовался при мысли, что предмет его страсти и его опасений находится в его власти. Более чем когда-либо он верил в льстивые предвещания звезд. И когда он пошел к Ионе в комнату, отведенную ей в самом отдаленном конце его таинственного дома, когда он застал ее удрученною посыпавшимися на нее ударами, то в состоянии какого-то оцепенения, то в истерических припадках, он больше помышлял о ее красоте, которую не могло уничтожить никакое испытание, нежели о горе, какое он навлек на нее. С оптимистическим тщеславием, свойственным всем людям, знавшим в жизни одни лишь удачи, он льстил себя надеждой, что когда Главк погибнет, когда имя его будет торжественно очернено законным судом, то он навеки потеряет право на ее любовь, как убийца ее брата, и тогда ее привязанность сменится отвращением. Зато его собственная нежность и страсть, при помощи всех искусных ухищрений, какими он умел ослеплять женское воображение, доставят ему господство в ее сердце, откуда будет позорно изгнан его соперник. Вот каковы были надежды египтянина, но если б они не сбылись, его нечистая болезненная страсть нашептывала ему: «В худшем даже случае теперь она в моей власти».

Однако он чувствовал какую-то тревогу, какое-то беспокойство, всегда сопровождающее опасность быть открытым, даже если преступник нечувствителен к голосу совести, – тот смутный страх за последствия преступления, который часто ошибочно принимают за угрызения совести. Благодатный воздух Кампании тяжело давил ему грудь – бежать бы теперь от опасных мест! И, овладев наконец Ионой, он втайне мечтал, как только он увидит предсмертную агонию соперника, перенести все свое богатство и ее самое, драгоценнейшее из своих сокровищ, в какие-нибудь отдаленные края.

«Да, – рассуждал он сам с собою, расхаживая взад и вперед по комнате, – да, закон, отдавший в мои руки питомицу, отдал мне также и невесту. Далеко, за широкие моря отправимся мы вместе искать новое счастье, новые неизведанные наслаждения. Руководимые звездами, подкрепляемые предчувствиями души моей, мы проникнем в те обширные славные страны, которые, как говорит мне наука, лежат еще неисследованные за пределами морей. Там, быть может, это сердце, пока поглощенное одной любовью, снова проснется для честолюбия – там, среди народов, еще не попавших под римское иго и чье ухо еще не слыхало имени „Рим“, я могу основать новое царство и пересадить туда веру моих предков. Я могу оживить там пепел мертвого фивского владычества, продолжить династию моих венценосных праотцов и пробудить в благородном сердце Ионы радостное сознание, что она разделяет судьбу человека, который вдали от обветшалой, гнилой цивилизации, восстановил первобытное величие и соединил в своей могучей душе атрибуты пророка и царя».

После этого восторженного монолога Арбак собрался идти в суд, присутствовать на процессе афинянина.

Изможденное, бледное лицо его жертвы тронуло его менее, чем крепость его нервов и бесстрашие его души. Арбак принадлежал к числу тех, кто питает мало сострадания к несчастным, зато живое сочувствие ко всему смелому и сильному. Нас всегда привлекают в других черты, имеющие нечто общее с нашей собственной натурой. Герой менее сочувствует несчастью своего врага, нежели мужеству, с каким он переносит беду. Все мы люди, и Арбак, как бы он ни был преступен, также разделял наши общие чувства и слабости. Если б только он добился от Главка письменного сознания в его преступлении, что, конечно, вернее, чем всякий суд погубило бы его в глазах Ионы и избавило бы Арбака от опасности быть открытым впоследствии, – то египтянин употребил бы все свои старания, чтобы спасти своего соперника. Даже и теперь ненависть его прошла. Жажда мщения ослабела: он топтал свою жертву не из вражды, а как препятствие, встретившееся ему на дороге. Тем не менее он твердо, настойчиво держался намеченного им пути, чтобы погубить человека, гибель которого была необходима ему для достижения его целей, и в то время, как он с притворной неохотой и состраданием давал против Главка показание, обвинявшее его, он втайне, через посредство жрецов, подзадоривал народное негодование, которое именно и препятствовало снисхождению сената. Он посетил Юлию, рассказал ей в подробностях про исповедь Нидии и таким образом легко усыпил угрызения совести, которые могли бы заставить Юлию умалить вину Главка, если б она призналась, что сама виновна в его безумии: тем легче это удалось ему, что ее тщеславное сердце любило блеск и счастье Главка, а не самого Главка. Она не чувствовала никакой привязанности к человеку опозоренному. Мало того, она почти радовалась несчастью, унижавшему ненавистную Иону. Если Главк не хотел быть ее рабом, не должен он также быть обожателем ее соперницы. Вот достаточное утешение в том сожалении, какое могла возбудить в ней его судьба. Легкомысленная и непостоянная, она уже начала интересоваться внезапным, усердным ухаживанием Клавдия и не желала подвергать риску свой союз с этим низким, но знатным патрицием, выставив перед публикой свои прошлые слабости, нескромную любовь к другому.

Итак, все улыбалось Арбаку, и, напротив, все угрожало афинянину.

XI. Нидия притворяется колдуньей

Когда вессалийка убедилась, что Арбак не возвращается к ней, что ее оставили час за часом мучиться пыткой неизвестности, еще более невыносимой вследствие ее слепоты, она протянула руки и стала шарить вокруг себя, ища выхода из своей тюрьмы. И уверившись, что единственная дверь заперта, она стала громко кричать с необузданностью характера, от природы горячего, а тут еще раздраженного нетерпеливым ожиданием.

– Эй, ты, девушка, – сказал, отворяя дверь, приставленный к ней раб, – что это, уж не укусил ли тебя скорпион? Или ты воображаешь, что мы здесь все умираем и можем быть спасены только шумом, как младенец Юпитер?

– Где твой господин? И зачем меня здесь заперли? Мне нужны воздух и свобода: выпусти меня!

– Увы! Крошка, видно, ты еще мало знаешь Арбака и не успела убедиться, что его воля – все равно, что императорский приказ? Он велел запереть тебя в клетку, – ты и заперта, а я приставлен сторожем. Нельзя тебе пользоваться ни воздухом, ни свободой, зато ты получишь кое-что получше: пищи и вина вдоволь!

– О Юпитер! – воскликнула девушка, ломая руки. – За что же меня заключили в тюрьму? Какая надобность великому Арбаку в таком жалком создании, как я?

– Этого я не знаю, разве, может быть, чтобы ты служила твоей новой госпоже, которую привезли сюда нынче.

– Как, Иона здесь?

– Да, она здесь, бедняжка, боюсь, ей это не очень-то нравится. Однако, клянусь храмом Кастора! Арбак любезен с женщинами. Эта дама – его питомица, сама знаешь.

– Отведи меня к ней.

– Она больна от гнева и досады. Да и, кроме того, мне этого не приказали, а я никогда ничего не делаю по собственной воле. Когда Арбак поставил меня слугой вот над этим рядом комнат, он сказал: «Я сделаю тебе только одно наставление: пока ты служишь мне, ты не должен иметь ни ушей, ни глаз, ни собственных мыслей, ты весь должен обратиться в послушание».

– Но что ж тут дурного, повидаться с Ионой?

– Ничего не знаю. Но если тебе нужен собеседник, я, пожалуй, готов поговорить с тобой, крошка, я сам достаточно одинок в моем скучном кубикулуме. А вот, кстати, ты – вессалийка. Не знаешь ли какой-нибудь занимательной игры ножами или какой-нибудь интересной ворожбы для препровождения времени?

– Полно, раб, молчи или если хочешь говорить, то скажи – не слыхал ли ты чего о положении Главка?

– Мой хозяин как раз пошел на разбирательство по делу афинянина, – Главку несдобровать за это.

– За что?

– Да за убийство жреца Апекидеса.

– Ах! – воскликнула Нидия, прижав руки ко лбу. – Кое-что я, правда, слыхала об этом, да не поняла. Кто же посмел тронуть хоть единый волос на его голове?

– Боюсь, что лев не поцеремонится!..

– Боги милостивые! Какие ужасы ты рассказываешь!

– Просто-напросто, если его найдут виновным, то палачом его будет лев, а то, может быть, и тигр…

Нидия вскочила, как ужаленная, она дико взвизгнула и, падая на колени перед рабом, закричала таким голосом, что даже его грубое сердце смягчилось.

– Ах, скажи мне, что ты пошутил, – не может быть, чтобы это была правда, – говори же, говори!

– Честное слово, девочка, я ничего не смыслю в законах. Может быть, они и не так строги, как я говорю. Но Арбак обвиняет афинянина, а народ требует жертвы для арены. Приободрись! Ну что может быть общего между судьбой афинянина и тобой?

– Все равно, все равно, он был добр ко мне! Итак, ты не знаешь, что с ним сделают? Арбак его обвинитель! О рок! Народ, народ! Все увидят лицо его, – кто же в силах быть жестоким к афинянину. Однако разве сама любовь не была жестока к нему!

При этих словах голова ее опустилась на грудь, она замолкла, горячие слезы потекли по ее щекам и ласковым стараниям раба не удалось утешить ее или отвлечь от горьких дум.

Когда домашние обязанности заставили слугу уйти из комнаты, Нидия стала понемногу собираться с мыслями. Арбак – обвинитель Главка. Арбак же задержал ее здесь. Не есть ли это доказательство, что ее свобода может быть полезна Главку? Да, очевидно, она попалась в какую-то ловушку, она способствует гибели своего кумира. О, как она жаждала освобождения! К счастью, все ее горе было поглощено желанием бежать, и по мере того, как она начала обдумывать возможность освобождения, она становилась все спокойнее и рассудительнее. В ней было много лукавства, свойственного ее полу, и оно еще развилось в ее душе вследствие рабства с ранних лет. Всякому рабу присуща хитрость. Она решила провести своего сторожа и, вспомнив вдруг о его суеверном вопросе относительно вессалийского колдовства, она надеялась с помощью этого измыслить какой-нибудь способ освобождения. Эти сомнения заняли ум ее весь остаток дня и долгие часы ночи, и когда Созий пришел к ней на другое утро, она поспешила направить его болтовню на ту тему, которой он раньше, видимо, интересовался.

Она сознавала, однако, что единственная возможность бежать может представиться ей ночью. И с глубоким огорчением, вызванным этой отсрочкой, принуждена была отложить свою попытку до вечера.

– Ночь, – сказала она рабу, – единственная пора, когда мы можем разбирать тайные начертания судьбы, тогда-то ты и должен прийти ко мне. Но что именно хочешь ты узнать?

– Клянусь Поллуксом! Мне хотелось бы знать столько же, сколько знает мой господин, но об этом нечего и думать! Открой, по крайней мере, удастся ли мне скопить достаточно денег, чтобы выкупиться на волю, или же, может быть, египтянин отпустит меня даром? Иной раз он делает такие великодушные дела. Затем, предположив, что это сбудется, – удастся ли мне обзавестись собственной лавкой благовонных товаров, той самой, в Митрополии, на которую я давно точу зубы? Это славное ремесло – торговца благовониями, как раз сподручное для отпущенника с изящными вкусами!

– Ага! Так ты желаешь определенных ответов на все эти вопросы? Есть разные способы удовлетворить тебя. Есть литомантия, или говорящий камень, отвечающий на мольбы голосом младенца, да у нас нет этого драгоценного камня, – слишком он дорогой и редкий. Затем есть гастромантия, когда демон показывает на воде бледные, мертвенные образы, предсказывающие будущее. Но это искусство также требует сосудов особой формы для вливания в них священной жидкости, а у нас их не найдется. Поэтому я полагаю, что проще всего можно исполнить твое желание при помощи воздушной магии.

– Надеюсь, – промолвил струсивший Созий, – надеюсь, что в этой операции нет ничего страшного? Я не охотник до привидений.

– Не бойся. Ты ничего не увидишь, а только услышишь по журчанию воды – сбудется ли твое желание, или нет. Во-первых, не забудь, с восходом вечерней звезды, оставить отпертой садовую калитку. Чтобы демон заметил, что его приглашают войти. Поставь плодов и воды возле калитки в знак гостеприимства. Затем, три часа спустя после наступления сумерек, приходи сюда с сосудом самой холодной, чистой воды, и ты узнаешь все. Этому искусству научила меня моя мать-вессалийка. Да смотри, не забудь калитку – она должна быть отперта, когда ты придешь, и за три часа раньше.

– Будь покойна, – отвечал простодушный Созий, – я знаю, что должен испытывать порядочный человек, когда ему перед носом запирают дверь, как это со мной случалось не раз у трактирщика. Знаю я также, что почтенная особа, – какою, конечно, и должен быть демон, – будет довольна всяким признаком вежливого гостеприимства. А пока, душечка, вот твой завтрак.

– А что же, как процесс?

– О, судьи все еще говорят, говорят… Суд затянется до завтра.

– До завтра? Ты наверное знаешь?

– Так я слыхал.

– А Иона?

– Клянусь Бахусом! Видно, она недурно чувствует себя сегодня, потому что была достаточно сильна, чтобы заставить моего господина топать ногами и кусать себе губы нынче утром. Я сам видел, как он выходил из ее комнаты с лицом мрачнее бури.

– Она помещается здесь, поблизости?

– Нет, в верхних покоях. Однако мне некогда болтать здесь с тобою. Прощай!

XII. Оса попадает в паутину

Наступил второй вечер судебного разбирательства. Близился тот час, когда Созий собирался заглянуть в страшные тайны будущего. Вдруг в ту самую калитку, что раб оставил приотворенной, вошел не один из таинственных духов земли и воздуха, а тяжеловесная, далеко не воздушная фигура Каления, жреца Исиды. Он едва обратил внимание на скромные приношения из дешевых плодов и еще более плохого вина, которые набожный Созий счел достаточно хорошими для невидимого незнакомца. «Какая-нибудь дань богу садов, – подумал он. – Клянусь головою моего отца! Ну, если это божество всегда угощают так плохо, то ему только остается сложить с себя свои божеские обязанности. Ах, если б не мы, жрецы, богам пришлось бы скверно. А теперь примемся за Арбака. По-видимому, я ступаю по сыпучему песку, но под ним, может быть, скрывается клад. Жизнь египтянина в моей власти, что-то он мне за нее заплатит?»

Рассуждая сам с собою, он прошел по открытому двору в перистиль, где зажженные лампы местами боролись с царством звездной ночи. Тут он неожиданно столкнулся с Арбаком, выходившим из комнаты, примыкавшей к колоннаде.

– А, Калений, ты меня ищешь? – проговорил египтянин, и в голосе его слышалось легкое смущение.

– Да, мудрый Арбак, надеюсь, визит мой кстати?

– Конечно. Сейчас мой отпущенник Каллий трижды чихнул по правую мою руку. Поэтому я угадал, что меня ждет какая-нибудь приятная неожиданность, и вот! Боги послали мне Каления.

– Не войти ли нам в твою комнату, Арбак?

– Как тебе угодно. Однако ночь так ясна и тепла, а во мне еще осталась некоторая слабость после недавней болезни. Воздух освежит меня, походим по саду, и там мы можем быть одни.

– Согласен от всей души, – отвечал жрец, и оба друга медленно прошли на одну из многих террас, пересекавших сад и окаймленных мраморными вазами и дремлющими цветами.

– Чудная ночь, – молвил Арбак, – такая же голубая и прелестная, как та ночь двадцать лет тому назад, когда я впервые увидел берега Италии. Да, Калений, старимся мы! Ну, что ж, по крайней мере, будем сознавать, что пожили…

– Ты-то можешь этим похвастаться, – отвечал Калений, стараясь найти удобный случай, чтобы сообщить тяготившую его тайну и еще живее ощущавший свой обычный страх перед Арбаком, вследствие дружеского, снисходительного тона египтянина. – Да, тебе есть чем похвастаться. Ты пользуешься несметным богатством, телосложением, которого не проберет никакой недуг, счастливой любовью, неистощимыми наслаждениями и даже… в настоящую минуту можешь упиться торжеством мщения.

– Ты намекаешь на афинянина. Прежде чем взойдет завтра солнце, смертный приговор его будет произнесен. Сенат не смягчится. Но ты ошибаешься: смерть его не даст мне другого удовлетворения, как то, что избавит меня от соперника в расположении Ионы. Право же, я не питаю иного чувства вражды к этому несчастному убийце.

– Убийце! – проговорил Калений медленно и многозначительно и, остановившись, пристально устремил взор свой на Арбака.

Свет звезд слабо озарял гордое лицо прорицателя, но не выдавал ни малейшей в нем перемены. Глаза Каления с досадой опустились. Он быстро продолжал:

– Убийца!.. Пожалуй, можно обвинять его в этом преступлении, но из всех людей ты лучше всего знаешь, что он невиновен.

– Объяснись, – сказал Арбак холодно, он приготовился дать отпор этим намекам, которых втайне опасался.

– Арбак, – начал Калений, понизив голос до шепота, – я был в священной роще, спрятанный в густой листве, окружавшей храм. Я все слышал и наблюдал. Я видел, как твой кинжал пронзил сердце Апекидеса… Я нисколько не осуждаю этого поступка, – уничтожен враг, отступник…

– Ты все видел! – проговорил Арбак сухо. – Так я и думал. Ты был один?

– Один! – отвечал Калений, удивляясь спокойствию египтянина.

– Зачем же ты прятался за храмом в такой час?

– Потому что я узнал об обращении Апекидеса в христианскую веру. Узнал, что в этом месте он должен встретиться с свирепым Олинтием и что они должны вместе обсуждать план для разоблачения народу священных тайн нашей богини, вот я и пришел туда, чтобы подслушать их замыслы и разрушить их.

– Говорил ли ты кому-нибудь о том, что видел?

– Нет, господин мой, тайна скрыта в душе твоего слуги.

– Как! Даже твой родственник Бурбо ничего не угадывает? Полно, говори всю правду!

– Клянусь богами…

– Тише! Мы знаем друг друга, – что для нас боги?

– В таком случае, клянусь страхом твоего мщения…

– Отчего ты до сих пор скрывал от меня эту тайну? Отчего ты ждал кануна того дня, когда будет произнесен приговор над Главком, – прежде чем сказал мне, что Арбак – убийца? И наконец, почему же, промедлив так долго, ты объявляешь мне об этом теперь?

– Потому что… потому что… – лепетал Калений, краснея от смущения.

– Потому, – прервал его Арбак с кроткой улыбкой, похлопывая жреца по плечу ласковым, фамильярным жестом, – потому, мой Калений (смотри, я буду читать в твоем сердце и объяснять твои мотивы), потому, что Калений хотел запутать меня в процессе до того, чтобы у меня уже не осталось лазейки для спасения. Чтобы я безвозвратно погрузился в клятвопреступничество и вероломство, как и в убийство, и чтобы я, сам возбудив в толпе жажду крови, уже никакими силами, никакими богатствами не мог более спастись от участи сделаться ее жертвой. И ты открываешь мне твою тайну теперь, прежде чем процесс окончен и невинный обвинен. Именно, чтобы показать, какое сплетение козней одно слово твое может завтра уничтожить. Ты рассчитывал в последнюю минуту увеличить цену за твое молчание, ты хотел обнаружить, что мои собственные происки, подстрекание народного гнева – по одному твоему слову – могут пасть на меня самого, и что не Главк, а я предназначен льву на растерзание. Не так ли!

– Арбак, – отвечал Калений, сразу отбросив тон пошлой самоуверенности, свойственной его характеру, – поистине ты маг, – ты читаешь в сердцах, как в свитке папируса…

– Это мое призвание, – отвечал египтянин с тихим смехом. – Хорошо же, помалкивай. Когда все кончится, я озолочу тебя.

– Прости меня, – сказал жрец, быстро сообразив под влиянием главной своей страсти – алчности, что нельзя доверяться великодушным обещаниям в будущем, – прости меня. Ты сказал правду, мы знаем друг друга. Если хочешь, чтобы я молчал, ты должен кое-что заплатить мне вперед, в виде жертвоприношения Гарпократу (богу молчания). Если желаешь, чтобы роза – прелестная эмблема скромности, пустила глубокие корни, то надо сегодня же вечером напоить ее золотой влагой.

– Остроумно и поэтически сказано! – заметил Арбак все тем же кротким голосом, который убаюкивает и подбодряет его товарища вместо того, чтобы встревожить и привести в ужас. – Не подождешь ли ты, однако, до завтра?

– К чему такая отсрочка? Быть может, если я не смогу дать своего показания, почувствовав стыд, что не дал его раньше, прежде чем пострадал невиновный, ты и забудешь о моих правах, и в самом деле твое теперешнее колебание не предвещает мне ничего хорошего.

– Ну, хорошо, Калений, сколько же ты от меня потребуешь?

– Твоя жизнь очень драгоценна, а богатство несметно, – возразил жрец, осклабившись.

– Остроумно, опять-таки остроумно. Но говори, какая тебе нужна сумма?

– Арбак, я слыхал, что в твоих потайных сокровищницах, под массивными сводами, подпирающими твои величественные хоромы, у тебя накоплены груды золота, сосудов и драгоценных каменьев, которые могут соперничать с сокровищницами богоподобного Нерона. Из этих богатств ты легко мог бы уделить кое-что Калению, – достаточно, чтобы сделать его одним из богатейших жрецов Помпеи. При этом ты сам даже не заметишь ущерба!..

– Пойдем, Калений, – сказал Арбак приветливо, добродушным и любезным тоном, – ты старый друг и был мне добрым слугою. Не можешь ты желать лишить меня жизни – равно и я не желаю оттягать от тебя награду. Сам спустись со мной к сокровищам, о которых ты говоришь, полюбуйся несравненным блеском золота, сверканием бесценных каменьев и возьми себе в виде награды сегодня ночью, сколько сможешь спрятать под плащом. Да, когда ты увидишь, чем обладает твой друг, ты узнаешь, как глупо было бы повредить тому, кто располагает такими богатствами. Когда Главка не станет, ты еще раз можешь посетить мои сокровища. Ну, что, не правда ли, я говорю с тобой откровенно, по-дружески?

– О, величайший, лучший из людей! – воскликнул Калений, чуть не плача от восторга. – Неужели ты когда-нибудь простишь мне мои обидные сомнения в твоей справедливости, в твоем великодушии!

– Тс, полно! Еще один поворот, и мы спустимся под своды подвалов.

XIII. Раб вопрошает оракула. – Слепой может иногда провести того, кто добровольно ослепляет самого себя. – Два новых пленника в одну ночь

Нидия с нетерпением ожидала появления Созия, не менее ее взволнованного. Подкрепив свое мужество обильными возлияниями вина, получше того, какое он приготовил для демона, легковерный слуга прокрался в комнату слепой девушки.

– Ну, что, Созий, готов ты? Принес сосуд с чистой водой?

– Все готово, но, признаться, я немного трушу. Уверена ли ты, что я не увижу демона? Я слыхал, что эти господа отнюдь не отличаются приятным видом и любезным обхождением.

– Успокойся! А оставил ты садовую калитку слегка приотворенной?

– Да, и положил вдобавок прекрасных орехов и яблок на столик, возле…

– Отлично. Значит, калитка отперта, и демон может войти?

– Конечно.

– Ну, так отопри и эту дверь – так, оставь ее чуть-чуть приотворенной. А теперь, Созий, дай мне лампу.

– Надеюсь, ты не собираешься потушить ее?

– Нет, но я должна произнести заклинание над ее пламенем. Ведь в огне тоже сидит дух. Садись, Созий.

Раб повиновался, а Нидия нагнулась над лампой в молчании, затем встала и тихим голосом запела песню, посвященную духу воздуха.

– Наверное, призрак скоро явится, – проговорил Созий, – я уже чувствую, что мурашки забегали у меня по спине!

– Поставь сосуд с водою на пол. Теперь дай мне полотенце, я завяжу тебе глаза.

– Ага! Так всегда делается во время ворожбы. Только не затягивай так крепко, – полегче, полегче!

– Вот так, видишь ты что-нибудь?

– Какое вижу! Клянусь Юпитером, ни зги не вижу в такой темноте.

– Ну, так обращайся к демону с каким хочешь вопросом, шепотом, повторяя вопрос трижды. Если последует утвердительный ответ, ты услышишь, как вода заволнуется и забулькает под дыханием демона, в случае же отрицательного ответа вода останется спокойной.

– Но ты не станешь сама нарочно плескать воду?

– Я поставлю сосуд у ног твоих, – вот так. Ведь ты сам понимаешь, что я не могу прикоснуться к ней без твоего ведома.

– Совершенно верно. А теперь, помоги мне, о Бахус! Ты знаешь, я всегда любил тебя больше всех других богов, и я посвящу тебе этот серебряный кубок, украденный мною у толстого дворецкого, если ты поможешь мне сладить с этим водяным демоном. А ты, о дух, внимай мне! Могу ли я выкупиться на волю в будущем году? Ты это должен знать, ведь ты живешь в воздухе, а птицы, наверное, поведали тебе все наши домашние тайны. Ты знаешь, что я воровал и подбирал честным, то есть безопасным, образом все, что попадалось мне под руку за последние три года, а мне еще недостает двух тысяч сестерций до полной суммы. Удастся ли мне, о добрый дух, пополнить эту недостачу в течение года? Говори же… Ну, что же вода, – журчит? Нет, все тихо, как в могиле. Ну, так в два года! Ага, я кое-что слышу, демон царапается в дверь, верно, сейчас здесь будет. Итак, в два года, дружок. Не правда ли – два года, это вполне разумный срок. Как! Все еще молчание. Ну, два с половиной, три, четыре года! Пропади ты пропадом, приятель-демон! Ясно, что ты не женщина, а то не мог бы молчать так долго. Пять, шесть, десять лет! Плутон тебя побери! Не стану больше спрашивать.

И Созий в ярости опрокинул воду себе на ноги. Потом, после долгой возни и руготни, ему удалось высвободить себе голову из плотно окутывавшего ее полотенца. Он оглянулся кругом и увидел, что находится в потемках.

– Что это значит, Нидия? Лампа потухла… Ах, ты проказница, и ты исчезла! Да я изловлю тебя, ты заплатишь мне за эту проделку

Раб ощупью стал искать дверь. Она оказалась запертой на засов снаружи. Что тут делать? Стучать громко он не смел, кричать также, чтобы сам Арбак не услышал его и не узнал, что его надули. А тем временем Нидия, вероятно, уже пробралась через садовую калитку на волю и бежала.

«Но, – думал Созий, – должна же она вернуться к себе домой или, по крайней мере, остаться где-нибудь в городе. Завтра, на рассвете, чуть только рабы начнут убирать перистиль, я позову их, и меня, наверное, услышат. Тогда я отправлюсь отыскивать ее и приведу назад, прежде чем Арбак узнает о происшествии. Да! Это лучшее, что я могу сделать. Ах она лукавая изменница… Руки у меня так и чешутся! И притом оставить мне только сосуд с водой – добро бы еще это было вино, все же я мог бы утешиться!»

В то время как Созий, попавший в ловушку, сокрушался о своей участи и придумывал, как ему изловить Нидию, слепая с удивительной ловкостью и проворством, свойственными ей, как мы уже заметили выше, неслышными шагами шмыгнула по перистилю, вышла из противоположной двери, ведущей в сад, и с бьющимся сердцем направилась было к калитке, как вдруг услышала приближающиеся шаги и голос самого грозного Арбака. Она замерла в сомнении и ужасе. Но вот в ее голове быстро промелькнуло воспоминание, что есть другой ход, редко кем употребляемый, кроме разве прекрасных участниц в тайных пиршествах египтянина. Ход этот извивался вдоль фундамента массивного здания и вел к двери, также сообщавшейся с садом. Может быть, по счастливой случайности, дверь эта не заперта. При этой мысли она поспешно вернулась назад, спустилась по узенькой лестнице направо и очутилась у входа в коридор. Увы! Дверь была крепко-накрепко заперта. Пока она удостоверялась, что это действительно так, она услышала позади голос Каления, а секунду спустя и тихий ответ Арбака. Она не могла здесь оставаться. Очевидно, они шли к этой самой двери. Она бросилась вперед и очутилась на незнакомой почве. Воздух становился сырым и спертым, и это успокоило ее. Она подумала, что, вероятно, находится в подвалах роскошного дворца или, во всяком случае, в каком-нибудь месте, куда не забредет надменный владелец, как вдруг ее чуткое ухо снова уловило звук шагов и голосов. Дальше и дальше спешила она, протянув руки, которые теперь беспрестанно натыкались на массивные, толстые колонны. С чутьем, которому помогал ее страх, она избегала этих опасностей и продолжала идти. Чем дальше, тем воздух становился все сырее. По временам она останавливалась, чтобы перевести дух и слышала за собой приближающиеся шаги, неясный шепот. Наконец, она прямо уперлась в стену, очевидно, составлявшую крайнюю преграду на ее пути. Нет ли тут какой-нибудь норки, куда бы она могла спрятаться? Неужели никакой ямы, никакого отверстия? Нет, ничего. Она остановилась и заломила руки в отчаянии, но встрепенулась, когда голоса стали приближаться, и опять бросилась в сторону, к стене, и наткнувшись на острые устои, торчавшие кое-где, упала наземь. Хотя она сильно ушиблась, но не лишилась сознания, даже не вскрикнула. Напротив, она приветствовала этот случай с радостью, так как это давало ей нечто вроде убежища, куда можно укрыться. Прижавшись к углу, образуемому устоем, так что с одной стороны она была скрыта из виду, она сжала в комочек свое тщедушное легкое тело и, еле переводя дух, ждала своей участи.

Тем временем Арбак с жрецом направлялись к тайнику, где хранились хваленые сокровища египтянина. Они находились в обширном подземном атриуме, или зале. Низкий потолок подпирался короткими, толстыми колоннами, архитектуры очень отдаленной от греческого грациозного стиля тогдашнего периода. Единственная лампа, которую нес Арбак, бросала тусклый отблеск на голые шероховатые стены, сложенные из огромных камней, скрепленных странным образом, без цемента. Потревоженные гады тупо оглядывали пришельцев и быстро скрывались в тени стен.

Калений вздохнул, озираясь вокруг и вдыхая в себя сырой, спертый воздух.

– А между тем, – молвил Арбак с улыбкой заметив, что жрец дрожит, – вот эти самые мрачные погреба доставляют всю роскошь верхних покоев. Они похожи на землепашцев, – мы презираем их за грубую неотесанность, а они-то и питают тех гордецов, что презирают их.

– Куда ведет вон та темная галерея слева? – спросил Калений. – Она кажется бесконечной и как будто извивается в глубину Гадеса.

– Напротив, она ведет лишь в верхние хоромы, – отвечал Арбак небрежно, – мы же направляем путь свой направо.

Зала, как и во многих других домах в наиболее населенных кварталах Помпеи, в конце разветвлялась на два крыла, или коридора. Хотя длина их была, в сущности, невелика, однако казалась преувеличенной для глаза вследствие внезапной темноты, с которой боролся слабый свет лампы. К правому из этих коридоров (alae) приятели и направили свои стопы.

– Завтра блестящего Главка поместят в апартаменты столь же сырые, но гораздо менее просторные, чем эти, – заметил Калений, когда они проходили как раз мимо того места, куда забилась вессалийка, совершенно скрытая тенью широкой выдающейся подпорки.

– Да, но зато на другой день у него будет большой простор и сухое помещение на арене. А подумаешь, – продолжал Арбак медленно, – что одного твоего слова было бы достаточно, чтобы спасти его, а Арбака обречь на погибель!

– Это слово никогда не будет произнесено! – сказал Калений.

– Верно, друг Калений! Никогда не будет, – отвечал Арбак, фамильярно опираясь рукой о плечо жреца, – а теперь стой – вот мы и пришли…

Свет затрепетал на маленькой двери, глубоко вдавленной в стену и окованной несколькими железными скобками по темному грубому дереву. Арбак вынул из-за пояса небольшое кольцо, на котором висело три-четыре коротких, но крепких ключа. О, как забилось сердце жадного Каления, когда он услыхал скрип ржавого замка, как будто нехотя допускавшего к оберегаемым им сокровищам!

– Войди, друг мой, – пригласил Арбак, – а я повыше подыму лампу, чтобы ты мог насладиться видом сверкающих червонцев.

Нетерпеливый Калений не заставил вторично просить себя. Он бросился в дверь.

Едва успел он переступить через порог, как сильная рука Арбака толкнула его вперед.

– Да, слово это никогда не будет произнесено! – повторил египтянин с громким, торжествующим хохотом и захлопнул дверь за жрецом.

Калений полетел с нескольких ступенек, но, не чувствуя в эту минуту боли от падения, вскочил, бросился к двери и стал колотить в нее кулаком в отчаянии, крича диким голосом, более похожим на звериный вой, чем на человеческий вопль:

– О, выпусти меня, выпусти, я не стану просить у тебя золота!

Слова глухо доносились сквозь массивную дверь, и Арбак снова засмеялся. Затем, с силой топнув ногой, воскликнул, дав волю долго сдерживаемому гневу:

– Все золото Далмации не даст тебе ни корки хлеба. Умирай с голоду, негодяй! Твои предсмертные стоны не пробудят даже эхо в этих обширных залах, воздух никогда никому не откроет, как, изнемогая от голода и грызя свои собственные руки, погиб тот, кто смел грозить Арбаку и мог погубить его! Прощай.

– О, сжалься, сжалься! Бесчеловечный злодей! Затем ли я…

Конец фразы не долетел до ушей Арбака, он уже шел по темной зале. Жаба, толстая и вздутая, лежала неподвижно поперек его дороги. Луч лампы упал на отвратительное животное и на его красные, поднятые кверху глаза. Арбак осторожно обошел жабу, чтобы не наступить на нее.

– Ты мерзка и противна, – пробормотал он, – но не можешь сделать мне зла, поэтому тебе нечего меня бояться.

Крики Каления, заглушенные массивной дверью, все еще ясно доносились до слуха египтянина. Он остановился и стал напряженно прислушиваться.

«Неприятно, – подумал он, – что я не могу уехать из Помпеи, пока этот голос не замолкнет навсегда. Все мои запасы и сокровища лежат, положим, не в этом подвале, а в другом, противоположном флигеле. Мои слуги, расхаживая по дому, не должны слышать этого голоса. Но что этого бояться? Дня через три, если даже он останется жив, голос его ослабнет. Клянусь бородой отца моего, ослабнет настолько, что не проникнет сквозь стены его могилы. Клянусь Исидой! Как холодно! Не мешает выпить кубок фалернского, приправленного пряностями».

С этой мыслью египтянин, не ощущая ни малейшего угрызения совести, закутался плотнее в свой плащ и вышел на свежий воздух.

XIV. Нидия беседует с Калением

Какие слова, полные ужаса и вместе с тем надежды подслушала Нидия! Завтра Главк будет осужден, а между тем существует человек, который может спасти его, а Арбака обречь на погибель, и этот человек всего в нескольких шагах от того места, где она спрятана! Она слышала его крики и вопли, его жалобы и проклятия, хотя они слабо доносились до ее уха. Он был в темнице, но она знала тайну его заточения: если б только ей удалось бежать, она бросилась бы к претору: еще не поздно пролить свет на это дело и спасти афинянина. Волнение почти душило ее. Голова ее кружилась, она чувствовала, что обмирает, но усилием воли овладела собою и, напряженно прислушавшись несколько минут, пока не убедилась, что Арбак удалился, оставив ее в одиночестве, она подползла, руководствуясь слухом, к той самой двери, которая захлопнулась за Калением. Здесь она еще отчетливее услышала его крики отчаяния и ужаса. Трижды она пыталась заговорить и трижды голос ее замирал, не проникнув сквозь массивную дверь. Наконец, найдя замок, она приложилась губами к его щелке, и пленник явственно услыхал нежный голос, шептавший его имя.

Кровь его застыла в жилах, волосы поднялись дыбом. Какое таинственное, сверхъестественное существо могло забраться в это страшное уединение?

– Кто там? – крикнул он в новой тревоге. – Какой призрак, какая страшная Larva посетила несчастного Каления?

– Жрец, – отвечала вессалийка, – помимо ведома Арбака я была, по воле богов, свидетельницей его коварства. Если я смогу сама выбраться отсюда, я попытаюсь спасти тебя. Но отвечай на мои вопросы в замочную скважину.

– О! Небесный дух! – воскликнул жрец с восторгом, повинуясь приказанию Нидии. – Спаси меня, и я продам все кубки из самого храма, чтобы отплатить тебе за твою доброту.

– Не нужно мне твоего золота, а нужна только твоя тайна. Хорошо ли я расслышала? Ты можешь спасти афинянина Главка от тяжкого обвинения, угрожающего его жизни?

– Могу, могу! За это и запер меня здесь вероломный египтянин (да разразят его фурии), за это он и оставил меня умирать с голоду и гнить в этом подвале…

– Афинянина обвиняют в убийстве, можешь ли ты опровергнуть обвинение?

– Только освободи меня, и тогда ни одна самая надменная голова в Помпее не будет в такой безопасности, как голова грека. Я собственными глазами видел, как совершилось преступление, видел Арбака наносящим удар, я могу уличить истинного преступника и спасти невинного. Но если я погибну, тогда и он умрет. Разве ты принимаешь в нем участие? О, благословенная незнакомка, в моем сердце приговор, осуждающий или спасающий его!

– И ты дашь полное показание всего, что знаешь?

– О да! Хотя бы сам ад раскрылся у меня под ногами! Мщение предателю-египтянину, мщение, мщение, мщение!

Между тем как Калений выкрикивал эти последние слова, скрежеща зубами, Нидия поняла, что в его лютой страсти именно и заключается спасение афинянина. Сердце ее забилось. Неужели ей предназначено судьбой избавить от смерти ее кумира, ее обожаемого Главка?

– Довольно, – сказала она про себя, – высшие силы, приведшие меня сюда, помогут мне и дальше. Да, я чувствую, что спасу тебя. Жди с терпением и надеждой.

– Будь осторожна, осмотрительна, милая незнакомка. Не пробуй умилостивить Арбака, – у него сердце каменное. Ступай к претору, расскажи ему все, что ты знаешь, добейся приказа произвести обыск, приведи сюда солдат, искусных слесарей, ведь эти замки удивительно крепки. Я могу умереть, умереть с голоду, если ты замешкаешься! Иди, иди! Однако нет, погоди, так страшно остаться одному. Воздух здесь, как на кладбище, а скорпионы… О! Какие-то бледные привидения… О, останься, останься!

– Нет, – молвила Нидия, зараженная ужасом жреца и жаждавшая остаться одной, чтобы все обсудить про себя, – нет, для твоей же пользы я должна уйти. Да подкрепит тебя надежда. Прощай!

С этими словами она ускользнула прочь, ощупывая протянутыми руками колонны, пока, наконец, добралась до дальнего конца залы и достигла входа в галерею, которая вела на открытый воздух. Но там она остановилась, поняв, что рассудительнее было бы подождать, пока не минует ночь и не наступит рассвет. Тогда весь дом будет погружен в сон, и она может выйти незамеченной. Поэтому она еще раз легла наземь и стала считать долгие минуты. В ее сердце, полном надежды, радость была преобладающим чувством. Правда, Главк подвергается смертной опасности, но ей суждено спасти его!

XV. Арбак и Иона. – Нидия выбралась в сад. – Удастся ли ей бежать и спасти афинянина?

Согревшись несколькими глотками душистого вина, приправленного пряностями и столь ценимого в богатых классах, Арбак почувствовал на сердце непривычную легкость и ликование. Во всяком достигнутом успехе кроется гордость, которая чувствуется не меньше, даже если цель была преступна. Наша тщеславная человеческая натура, прежде всего чванится в сознании своего совершенства и достигнутого успеха, а уже потом является страшная реакция угрызений.

Но вряд ли Арбак стал бы испытывать угрызения совести по поводу участи презренного Каления. Он изгнал из своей головы самое воспоминание о мучениях жреца и его жестокой смерти: он сознавал только, что для него самого миновала великая опасность и что возможный враг обречен на молчание. Теперь ему оставалось одно – объяснить жрецам исчезновение Каления, а это, думал он, нетрудно будет сделать. Калений часто посылался им с различными религиозными миссиями в соседние города. Поэтому Арбак мог уверить, что и теперь послал его с приношениями в Геркуланум и Неаполис, в тамошние храмы Исиды, с умилостивительными жертвами богине, разгневанной недавним убийством своего жреца, Апекидеса. Когда Калений умрет, тело его можно будет выбросить, перед отплытием египтянина из Помпеи, в глубокий поток Сарна. А в случае, если б его нашли, убийство можно было бы свалить на назареян, как отместку за казнь Олинтия на арене. Перебрав мысленно все эти планы для личного ограждения, Арбак старался позабыть о злополучном жреце и, воодушевленный успехом, недавно увенчавшим его замыслы, всецело предался мечтам о Ионе. В последнее их свидание она прогнала его от себя с упреками и горьким презрением, и этого не могла вынести его надменная натура. Теперь он чувствовал себя достаточно уверенным в себе, чтобы искать другого свидания. В этом отношении он не отличался от других людей. Он беспокойно искал присутствия возлюбленной, хотя она даже оскорбляла и унижала его. Из уважения к ее горю он не снял с себя темной, будничной одежды, но, умастив благовониями свои черные кудри и расположив складки туники как можно изящнее, направился в комнату неаполитанки. Подойдя к рабу, сторожившему дверь, он осведомился, не легла ли уже Иона. Узнав, что она еще не спит и, по-видимому, успокоилась, он отважился войти. Он застал свою прелестную питомицу сидящей за маленьким столиком, подпирая голову обеими руками, в задумчивой позе. Однако лицо ее не имело обычного выражения кроткой ясности, делавшего ее похожей на Психею. Губы ее были полуоткрыты, глаза смотрели неопределенно и рассеянно, а длинные темные волосы, падавшие небрежными, растрепанными прядями на ее шею, еще более оттеняли бледность ее щек, уже утративших прежнюю округлость очертаний.

Арбак молча глядел на нее несколько минут, прежде чем подойти. Она тоже подняла глаза и, когда увидела, кто вошел, закрыла их со страдальческим выражением, но не двигалась.

– Ах, – произнес Арбак тихим, страстным голосом, почтительно, даже смиренно приближаясь к ней и садясь в небольшом отдалении от стола, – ах, если б смерть моя могла победить твою ненависть, как я желал бы умереть! Ты несправедлива ко мне, Иона, но я снесу несправедливость безропотно, только позволь мне видеться с тобой иногда. Укоряй, оскорбляй меня, если хочешь, я научусь претерпевать все твои оскорбления. Даже самые гневные слова из уст твоих слаще для меня музыки самых гармонических лютней. Когда ты молчишь, мне кажется, что весь мир замер, для меня нет света, нет жизни и радости без сияния твоего лица, без мелодии твоего голоса…

– Возврати мне моего брата и моего жениха, – молвила Иона спокойным, молящим тоном, и несколько крупных слез скатилось по ее щекам.

– Как желал бы я воскресить одного и спасти другого! – воскликнул Арбак с притворным чувством. – Да, чтобы сделать тебя счастливой, я отрекся бы от своей злополучной любви и соединил бы твою руку с рукой афинянина. Быть может, он еще выпутается из своего процесса (Арбак постарался, чтобы она не узнала, что суд уже начался). Если так, то можешь судить его сама. И не думай, о Иона, чтобы я стал дольше преследовать тебя мольбами о любви. Я знаю, что это напрасно. Позволь мне только плакать и горевать вместе с тобою. Прости мои порывы, в которых я глубоко раскаиваюсь! Обещаю более не оскорблять тебя. Дай мне снова сделаться для тебя тем, кем я был раньше, – другом, отцом, покровителем. Ах, Иона, пощади меня и прости!

– Я тебе прощаю. Только спаси Главка, и я откажусь от него. О могущественный Арбак! Ты всесилен и в зле и в добре. Спаси афинянина, и бедная Иона никогда его больше не увидит.

С этими словами она встала, пошатываясь, и, упав к его ногам, обвила руками его колени.

– О, если ты действительно любишь меня, если ты человечен, вспомни о прахе отца моего, вспомни о моем детстве, подумай о часах, счастливо проведенных нами вместе, и спаси моего Главка.

Страшная судорога пробежала по всему телу египтянина. Черты его страшно исказились, он отвернулся и проговорил глухим голосом:

– Если б я мог спасти его даже теперь, я спас бы. Но римские законы строги и суровы. А если б мне удалось освободить, спасти его, согласилась бы ты быть моей… Моей женой?

– Твоей? – повторила Иона, вставая. – Твоей женой? Кровь брата моего не отомщена: кто убил его? О Немезида, могу ли я изменить тебе даже ценою жизни Главка. Твоей женою, Арбак? Никогда!

– Иона! Иона! – воскликнул Арбак страстно. – К чему эти таинственные слова? Зачем ты связываешь мое имя с представлением о смерти твоего брата?

– Эти два понятия связаны в моих снах, а сны посылаются богами.

– Пустые бредни! Из-за каких-то снов ты оскорбляешь невиновного и отрекаешься от единственного шанса спасти жизнь твоего возлюбленного.

– Выслушай меня, – сказала Иона твердо, рассудительным, торжественным тоном, – если Главк будет спасен тобою, я все-таки никогда не войду к нему в дом его женою. Но я не могу совладать со своим отвращением к другому браку, я не могу выйти за тебя. Не прерывай меня… Но заметь себе, Арбак, если Главк умрет, я в тот же день разрушу все твои козни и оставлю любви твоей один мой прах. Да, ты можешь отнять у меня кинжал и яд, можешь заточить меня в тюрьму, заковав в цепи, но мужественная душа, решившаяся ускользнуть из твоих сетей, всегда найдет средства. Вот эти руки, обнаженные и безоружные, могут порвать узлы жизни. Свяжи их, и мои уста с твердостью откажутся дышать. Ты учен, ты читал, как женщины лишали себя жизни, чтобы избегнуть бесчестия. Если умрет Главк, я не переживу его. Клянусь всеми богами неба, океана и земли, я лишу себя жизни! Я сказала!

С этими словами Иона гордо выпрямилась, как вдохновенная. Вид ее и голос поразил ужасом душу ее собеседника.

– Мужественное сердце! – молвил он, помолчав немного. – Действительно, ты достойна быть моею. О! Я мечтал о подобной участнице в моей судьбе и нашел ее только в тебе. О Иона, – продолжал он с увлечением, – неужели ты не видишь, что мы созданы друг для друга! Как ты не узнаешь что-то родственное твоей собственной энергии, твоему собственному мужеству – в моей возвышенной, независимой душе? Мы созданы для того, чтобы сливать наши симпатии, чтобы вдохнуть новый дух в этот грубый, пошлый мир. Созданы, чтобы осуществить великие цели, которые душа моя, проникнув сквозь темную завесу времени, предвидит в будущем. С решимостью, равной твоей, я презираю твои угрозы о бесславном самоубийстве. Приветствую тебя, как свою супругу! Царица моя – преклоняюсь перед тобой с уважением и смирением, но вместе с тем приношу тебе мое обожание и любовь! Вместе с тобою мы перенесемся за океан, вместе найдем там себе царство, и далекие века увидят длинное потомство царей, рожденных от брака Ионы с Арбаком!

– Ты бредишь! Эти мистические речи приличны скорее какому-нибудь убогому шарлатану, продающему волшебные снадобья на рыночной площади, чем мудрому Арбаку. Ты слышал мое решение, – оно непреложно, как сама Судьба. Орк слышал мой обет, и он записал в книге Гадеса, который ничего не забывает. Исправь же прошлое, о Арбак! Обрати гнев на милость, месть в благодарность – спаси того, кто никогда не будет твоим соперником. Это поступки, приличные самой сущности твоего характера, где есть искры возвышенных, благородных чувств. Такие деяния имеют много значения для всех царей Смерти, они перетянут чашу в тот день, когда душа, отрешившаяся от тела, с трепетом предстанет между Елисейскими полями и Тартаром. Они веселят душу при жизни продолжительнее и лучше, нежели удовлетворение минутной страсти. О Арбак! Послушайся меня и смягчись!

– Довольно, Иона. Все, что я могу сделать для Главка, будет сделано. Но не осуждай меня, если это не удастся. Спроси у моих врагов даже, – не старался ли я отвратить приговор от Главка и, согласно этому, суди меня. Отдохни, Иона. Ночь скоро минет. Оставляю тебя и желаю, чтобы твои сны были более благоприятны человеку, который только и дышит тобою!

Не дожидаясь ответа, Арбак поспешно удалился. Может быть, он боялся услышать еще страстные мольбы Ионы, терзавшие его ревностью, возбуждавшие вместе с тем его сострадание. Но сострадание пришло слишком поздно. Если б даже Иона обещала ему в награду свою руку, он уже не мог бы спасти афинянина теперь, когда показание дано и народ возбужден. Тем не менее, воодушевленный энергией своего духа, Арбак полагался на будущее и думал, что ему еще удастся восторжествовать над женщиной, так всецело овладевшей его страстью.

В то время как рабы помогали ему раздеваться на ночь, в голове его вдруг мелькнула мысль о Нидии. Он почувствовал, как необходимо, чтобы Иона никогда не узнала о безумии своего жениха, иначе это могло бы оправдать его в возводимом на него преступлении. А между тем ее слуги могли уведомить ее, что Нидия находится под одним с нею кровом, и тогда Иона пожелает увидеться с нею. Чуть только эта мысль пришла ему в голову, он обратился к одному из своих отпущенников:

– Ступай, Каллий, тотчас же к Созию и скажи ему, чтобы он ни под каким видом не выпускал слепой рабыни, Нидии, из ее комнаты. Постой, сперва сходи к рабыням, прислуживающим моей питомице, и предупреди их, чтобы они не уведомляли ее о присутствии слепой девушки под моим кровом. Ступай скорее!

Отпущенник повиновался. Передав поручение своего господина прислужницам Ионы, он отправился к достойному Созию. Он не нашел его в маленьком чулане, отведенном ему в виде кубикулума. Он громко позвал его по имени и из комнаты Нидии услышал голос Созия, отвечавшего:

– О Каллий! Это ты, тебя ли я слышу? Хвала богам! Отопри дверь, прошу тебя!

Каллий отодвинул засов, из-за двери мгновенно показалось огорченное лицо Созия.

– Как ты забрался в комнату молодой девушки? Созий! Proh pudor! Разве мало спелых плодов на стене, что ты польстился на такой зеленый…

– Не называй имени этой маленькой колдуньи, – прервал его Созий нетерпеливо, – она погубит меня!

И он немедленно рассказал Каллию об истории воздушного демона и о бегстве вессалийки.

– Ну, пропал ты, бедняга Созий, а мне только что дано самим Арбаком поручение к тебе, чтобы ты ни под каким видом не выпускал ее из комнаты ни на минуту!

– Ах, я несчастный! – воскликнул раб. – Что мне делать? Тем временем она успела обежать половину всей Помпеи! Но завтра, впрочем, я постараюсь изловить ее, только не выдавай моей тайны, милый Каллий!

– Я сделаю все, что смогу сделать, по дружбе, не повредив самому себе. Но уверен ли ты, что она вышла из дому? Может быть, она тут где-нибудь прячется?

– Возможно ли это? Она легко могла выбежать в сад, а калитка ведь была отворена, говорят тебе.

– Нет, потому что в тот самый час, о каком ты говоришь, Арбак был в саду с жрецом Калением. Я вышел туда собирать травы для ванны моего господина к завтрашнему дню. Я видел, что стол опрокинут, но калитка была затворена, в этом ручаюсь тебе. Калений вошел в сад и, понятно, затворил за собою калитку

– Но она не была заперта.

– Нет, была, так как я сам, рассерженный небрежностью, по милости которой какие-нибудь воры могли растаскать бронзу из перистиля, – я сам повернул ключ в замке, и так как не нашел надлежащего раба, кому бы передать его, то ключ остался у меня до сих пор, – вот он, у меня за поясом.

– О, милосердный Бахус! Недаром же я молился тебе так усердно! Нельзя терять ни минуты. Пойдем, обыщем сад, – она еще, может быть, там!

Добросердечный Каллий согласился помочь рабу и, тщетно обшарив все соседние комнаты и ниши перистиля, они вышли в сад.

Это было приблизительно в то время, когда Нидия решилась выйти из своего тайника и отважилась идти дальше. Ступая на цыпочках, трепетно задерживая дыхание, то скользя мимо обвитых цветами колонн перистиля, то мелькая по полосам лунного света, ложившимся на мозаичный пол, то пробираясь по террасе сада и между мрачными, безмолвными деревьями, она добралась до роковой калитки и нашла ее запертой! Всем нам случалось видеть то выражение страдания, неизвестности, страха, внезапного разочарования осязания, если можно так выразиться, которое разливается вдруг по лицу слепых! Но какие слова в состоянии описать ту невыносимую скорбь, то сердечное отчаяние, какое изобразилось теперь на лице вессалийки? Несколько раз ее маленькие, дрожащие ручки ощупали неумолимую дверь. Бедняжка! Напрасно было все твое благородное мужество, все твои невинные хитрости, твои старания ускользнуть от ищеек и охотников! В нескольких шагах от тебя, издеваясь над твоими попытками, над твоим отчаянием, зная, что ты уже в их власти, и с жестоким терпением выжидая минуты, чтобы схватить тебя, стоят твои преследователи, которых ты не можешь видеть!

– Тише, Каллий, оставь ее, не трогай! Посмотрим, что она будет делать, когда убедится, что дверь действительно заперта.

– Смотри! Она подымает голову к небу… Что-то бормочет… Падает в отчаянии… Нет! Клянусь Поллуксом, она замышляет какую-то новую штуку! Не хочет покориться! Юпитер! Этакий настойчивый характер! Гляди, она вскакивает, бросается назад, придумала что-то! Советую тебе, Созий, дольше не откладывать: забирай ее, прежде чем она успела убежать из сада! Ну, вот, теперь!

– А! Беглянка! Наконец-то я поймал тебя, – воскликнул Созий, схватив несчастную Нидию.

Подобный предсмертному крику зайца, настигнутого собакой, или пронзительному крику ужаса сомнамбулы, внезапно разбуженной, раздался вопль слепой, когда она почувствовала себя в грубых лапах тюремщика. Это был вопль, полный такой дикой агонии, такого отчаяния, что, раз услышав его, нельзя было позабыть. Она почувствовала, как будто последняя спасительная доска вырвана из рук утопающего Главка! Это была борьба и на жизнь и на смерть, и вот смерть восторжествовала!

– Боги! Такой крик всполошит весь дом!

– А у Арбака сон такой чуткий. Заткни же ей глотку! – воскликнул Каллий.

– А! Вот как раз и полотенце, которым юная колдунья завязала мне глаза и омрачила мой рассудок. Вот и ладно, – теперь ты и нема и слепа.

Подхватив легкую ношу на руки, Созий вошел в дом и добрался до той комнаты, откуда бежала Нидия. Там, сняв повязку с ее рта, он оставил ее в одиночестве, столь ужасном и томительном, что в сравнении с ним все муки ада показались бы ничтожными.

XVI. Печаль добрых приятелей по поводу чужого несчастья. – Тюрьма и ее жертвы

Подходил к концу третий и последний день судилища над Главком и Олинтием. Через несколько часов после того, как окончилось заседание суда и приговор был произнесен, небольшое общество помпейской золотой молодежи собралось за роскошным столом Лепида.

– Итак, Главк до конца отрицал свое преступление, – заметил Клавдий.

– Да, но свидетельство Арбака имело решающее значение. Он видел, как нанесен был удар, – отвечал Лепид.

– Но каков же мог быть повод к преступлению?

– Этот жрец был суровый, загадочный человек. Вероятно, он журил Главка за его веселый образ жизни, за пристрастие к игре и, в конце концов, поклялся, что не согласится на брак афинянина с Ионой. Произошел крупный разговор. Главк, очевидно, принесший обильную жертву Бахусу, нанес удар в припадке сильного гнева. Возбуждение от вина и отчаяния вызвали в нем горячечный бред, которым он и страдал несколько дней. И я могу себе представить, что он, бедняга, до сих пор еще, под влиянием этого бреда, не сознает сделанного преступления. Таково, по крайней мере, мудрое заключение Арбака, который был, по-видимому, крайне снисходителен и доброжелателен в своих показаниях.

– Да, своим поведением в этом деле он снискал себе большую популярность. Но, в виду этих обстоятельств, сенату следовало бы смягчить свой приговор.

– Он так бы и сделал, если бы не народ, но народ разъярен. Жрецы не пожалели трудов, чтобы раздразнить его, они вообразили – дикие звери! – что Главк, как человек богатый и благородный, избегнет приговора, поэтому обозлились и хотели наказать его вдвойне строго. Оказывается, что, по какой-то случайности, он никогда не был формально зачислен в сословие римских граждан. Таким образом, сенат был лишен возможности противостоять народу. Хотя на деле против него оказалось большинство всего из трех голосов. Эй! Хиосского!

– Главк сильно изменился, но, однако, как он спокоен и бесстрашен!

– Увы! Посмотрим, хватит ли у него твердости до завтрашнего утра. Какая, однако, цель в мужестве, когда эта собака, Олинтий, проявляет точно такое же?

– Богохульник! – промолвил Лепид в благочестивом гневе. – Не мудрено, что один из декурионов был на днях поражен насмерть молнией при ясном небе[26]. Боги будут разгневаны на Помпею, покуда в стенах ее живут такие нечестивцы.

– А между тем сенат был так снисходителен, что если бы только Олинтий показал хоть немного раскаяния и рассыпал несколько зерен фимиаму на жертвенник Цибелы, то был бы помилован. Сомневаюсь, чтобы эти назаретяне, если б им удалось установить свою религию господствующей, государственной, были бы так же снисходительны, как мы, предположив, что мы стали бы опрокидывать изображения их божества, оскорблять их обряды и отрицать их веру.

– Главку дается один лишь шанс на спасение ввиду смягчающих обстоятельств. Ему позволяют идти на льва с тем самым стилетом, которым он убил жреца.

– А видел ты льва? Заметил его пасть и когти? После этого нельзя считать этот кинжал шансом на спасение! Право, даже меч и щит были бы не более как тростник и папирус против такого могучего зверя! Нет, мне кажется, истинным милосердием было бы не оставлять его долго мучиться, и поэтому большое счастье, что по нашим милосердным законам, приговор хотя и не скоро произносится, зато быстро приводится в исполнение, и что игры в амфитеатре, по счастливой случайности, давно уже назначены на завтрашний день. Ждать смерти – все равно что умирать дважды.

– Что касается безбожника, – заметил Клавдий, – то ему придется встретить свирепого тигра с невооруженными руками. Ну, при таких поединках пари неудобны. Впрочем, не желает ли кто держать?

Взрыв смеха доказал всю нелепость вопроса.

– Бедный Клавдий, – сказал хозяин дома, – потерять друга тяжело, но не найти никого, кто согласился бы держать пари за и против его спасения – это еще худшее для тебя несчастье.

– Правда, это досадно. И для него и для меня было бы утешительно думать, что он оказался полезен до конца.

– Народ в восхищении от такого оборота, – проговорил важный Панса. – Все боялись, что игры амфитеатра обойдутся без преступника, которого можно было бы отдать на растерзание зверям. И вот получить зараз двух преступников – ведь это сущая находка для бедного народа! Народ работает прилежно, он нуждается в развлечениях!

– Вот слова, достойные популярного Пансы, который никуда двинуться не может без целого хвоста клиентов, как настоящий триумфатор. Он вечно толкует про народ. Боги! Да он кончит тем, что сделается новым Гракхом!

– Разумеется, я не надменный патриций, – возразил Панса с достоинством.

– Ну, – заметил Лепид, – было бы положительно опасным выказывать великодушие накануне боя с дикими зверями. Если б когда-нибудь судили меня, природного римлянина, воспитанного в Риме, то молю Юпитера, чтобы или не оказалось никаких зверей в виварии, или множества преступников в темницах.

– А скажите, – вмешался один из гостей, – что сталось с бедной девушкой, которая должна была выйти замуж за Главка? Вдова, не будучи замужем, как это жестоко!

– О, – ответил Клавдий, – она в безопасности под крылышком своего опекуна, Арбака. Естественно, что она прибегла к нему, лишившись и брата и жениха.

– Клянусь Венерой, Главку везло у женщин! Говорят, и богатая Юлия была влюблена в него.

– Сущие сказки, друг мой, – сказал Клавдий с фатоватым видом. – Я был у нее сегодня. Если когда-нибудь она и питала подобное чувство, то я льщу себя надеждой, что я скоро утешил ее.

– Тсс, господа! – сказал Панса. – Разве вы не знаете, что Клавдий усердно занимается в доме Диомеда вздуванием факела Гименея. Факел уже начинает гореть и скоро ярко засияет на жертвеннике Гименея.

– Правда ли это? – осведомился Лепид. – Как! Клавдий женатый человек? Фи!

– Не беспокойся, – сказал Клавдий, – старик Диомед радехонек выдать дочь за благородного, и щедро выложит свои сестерции. А вы увидите, что я не запру их у себя в атриуме. Тот день, когда Клавдий женится на богатой наследнице, будет счастливым днем для всех его веселых приятелей.

– Вот как! – воскликнул Лепид. – Ну, в таком случае выпьем полный кубок за здоровье красавицы Юлии!

Покуда происходил этот разговор, не совсем необычный даже в современном веселящемся обществе и который, быть может, оказался бы еще более уместным в распущенных кружках Парижа в прошлом веке, пока, повторяю, этот разговор происходил в пышном триклиниуме Лепида, совсем другого рода сцена разыгрывалась перед молодым афинянином.

После приговора Главка уже не отдали на попечение заботливого Саллюстия, его единственного друга в несчастии. Его повели по форуму, покуда караульные не остановились у маленькой дверцы, сбоку от храма Юпитера. Это место можно видеть до сих пор. Дверь отворялась посредине странным образом, как-то поворачиваясь на петлях вроде современных турникетов, так что зараз открывалась только половина порога. Сквозь узкое отверстие втолкнули пленника, сунули ему ломоть хлеба и кружку воды и оставили его в потемках и, как он предполагал, в одиночестве. Так внезапно совершился переворот, сбросивший его с самой вершины юношеского благополучия и счастливой любви в мрачную пропасть позора, к ужасам жестокой смерти, что ему все еще чудилось, будто он – игрушка какого-то страшного сна. Его эластичная, здоровая натура восторжествовала над зельем, которого, к счастью, он выпил только незначительную часть. Он вернулся к сознанию, но все еще какая-то смутная тяжесть щемила его нервы и омрачала рассудок. Его природное мужество и свойственная грекам благородная гордость давали ему силу победить всякий неприличный страх и на суде держаться с достоинством, смотреть в лицо своей страшной участи твердым, не робеющим взором. Но его собственного сознания в своей невиновности уже не оказалось достаточно, чтобы поддержать его, когда посторонние взоры перестали подстрекать его горделивое мужество и когда он был предоставлен одиночеству и тишине. Он чувствовал, что сырость темницы пронизывает холодом его ослабевшее тело. И это он, изнеженный, роскошный, утонченный Главк, он, никогда не знавший ни горя, ни лишений! И зачем он, яркая, красивая птица, покинул свой далекий, теплый край, оливковые рощи своих родных холмов, музыкальное журчание доисторических потоков? Зачем он отважился явиться со своими блестящими перьями среди грубых, жестоких чужеземцев, ослепляя их взоры своими роскошными красками, чаруя ухо веселыми песнями, – для того ли, чтобы быть неожиданно брошенным в эту темную клетку, жертвой и добычей врагов?! Безвозвратно миновала его радость, навеки замолкли веселые песни! Бедный афинянин! Сами недостатки его были лишь следствием его слишком богатой, увлекающейся натуры! Как мало его прошлая жизнь подготовила его к испытаниям, которые ему суждено было вынести! Та самая толпа, рукоплескания которой так часто он слышал, когда правил среди нее своей изящной колесницей и ретивыми конями, теперь осыпала его свистками и оскорблениями. Холодные, каменные лица прежних друзей (товарищей в веселых кутежах) все еще рисовались перед его глазами. Теперь здесь не было никого, кто мог бы поддержать, успокоить когда-то блестящего, всеми хваленного чужестранца. Из этих стен откроются для него двери лишь на страшную арену, где он найдет жестокую, позорную смерть. А Иона! И от нее тоже он ничего не слышал. Ни одного ободряющего слова, ни одного выражения сострадания. Или она считает его виновным? И в каком преступлении? В убийстве брата! Главк скрежетал зубами, громко стонал, и по временам ужасное подозрение закрадывалось в его душу. Что, если в том ужасном, яростном бреду, что так необъяснимо вдруг овладел его мозгом, он, неведомо для самого себя, совершил преступление, в котором его обвиняли? Но лишь только пришла ему в голову эта мысль, как он тотчас же оттолкнул ее, ибо даже среди окружавшего его мрака он отчетливо припоминал темную рощу Цибелы, бледное лицо мертвеца, обращенное кверху, его собственную остановку возле трупа и сильный толчок, неожиданно опрокинувший его наземь. Он был убежден в своей невиновности. Но кто поверит в его невиновность или заступится за его доброе имя даже после того, как его обезображенные останки будут развеяны на все четыре стороны. Припоминая свое свидание с Арбаком и причины мести, наполнявшие сердце этого страшного человека, Главк не мог не прийти к убеждению, что он стал жертвой какой-то хитро задуманной, таинственной интриги, ключ к которой он тщетно старался найти. А Иона! Арбак любит ее… Быть может, успех соперника будет основан на гибели его самого, Главка? Эта мысль уязвляла его все глубже. Его благородное сердце более терзалось ревностью, чем смущалось страхом. Снова он громко застонал. Чей-то голос из глубины темницы отозвался на этот вопль душевной муки.

– Кто мой товарищ в этот страшный час? Не ты ли это, Главк афинянин?

– Так звали меня в дни моего счастия, теперь же для меня есть другие имена. А тебя как зовут, незнакомец?

– Я – Олинтий, твой товарищ по заключению так же, как был твоим товарищем на суде.

– Как? Ты тот, кого зовут безбожником? Что заставило тебя отрицать провидение богов? Может быть, людская несправедливость?

– Увы! – отвечал Олинтий. – Не я, а ты настоящий безбожник, ибо ты отвергаешь единого, истинного Бога, – Того Неведомого Бога, кому твои предки-афиняне воздвигли жертвенник. В этот торжественный час я познаю своего Бога. Он со мною в темнице. Улыбка Его рассеивает окружающий меня мрак. Накануне смерти сердце мое предвкушает бессмертие, и я покидаю землю лишь для того, чтобы приблизить к небесам свою измученную душу.

– Скажи мне, – отрывисто проговорил Главк, – не твое ли имя я слыхал наряду с именем Апекидеса на суде? Считаешь ли ты меня виновным?

– Один Бог читает в сердцах! Но мои подозрения не останавливались на тебе.

– На ком же?

– На твоем обвинителе, Арбаке.

– О! Как ты утешаешь меня! Но почему ты так думаешь?

– Потому, что я знаю дурное сердце этого человека, и потому, что он имел причины бояться покойного.

Тогда Олинтий сообщил Главку подробности, уже известные читателю, об обращении Апекидеса, об их плане разоблачить обманы египетских жрецов и о соблазнах, которым подвергал Арбак юношескую слабость покойного прозелита.

– Вот почему, – заключил Олинтий, – если Апекидес встретил Арбака, раскрыл его обман и угрожал публичным разоблачением их, то и час и место могли показаться египтятину удобными для мщения, гнев и лукавство равно заставили его нанести роковой удар.

– Так и должно было случиться! – воскликнул Главк радостно. – Я доволен!

– Но к чему тебе послужит такое открытие теперь, о несчастный! Ты осужден и погибнешь, несмотря на свою невиновность.

– По крайней мере я буду сам убежден в своей невиновности, а бывали минуты, когда я в этом сомневался среди своего загадочного безумия. Скажи мне, однако, человек чужой веры, думаешь ли ты, что за небольшие проступки или грехи отцов мы будем навеки покинуты высшими силами, каким бы именем ты ни называл их?

– Господь справедлив. Он не покидает своих творений за одну их человеческую слабость. Он милосерден и осуждает лишь злых, нераскаявшихся.

– Однако мне кажется, что в момент Божеского гнева я был поражен внезапным безумием, сверхъестественным, странным бредом, и это не могло быть делом рук человеческих.

– На земле есть демоны, – отвечал назареянин со страхом, – так точно, как есть на небе Бог и Сын Божий, а так как ты не признаешь их, то первые могут иметь власть над тобой.

Главк не отвечал, и несколько минут длилось молчание. Наконец афинянин начал изменившимся, мягким, полуробким голосом:

– Христианин, веришь ли ты, между прочими догмами твоей веры, и тому, что мертвые могут жить снова, что те, кто любит друг друга на земле, будут соединены в будущей жизни, что за пределами гроба наше доброе имя снова засияет, очистившись от мглы, которою несправедливо омрачили его в этом грубом мире, что потоки, разделенные пустыней и скалами, сольются в Гадесе и вместе потекут в вечность?

– Верю ли я в это, афинянин? Не только верю, я это твердо знаю! Именно эта блаженная, счастливая мысль и поддерживает меня в настоящую минуту. О Цибела! – продолжал Олинтий страстно. – О возлюбленная моего сердца, разлученная со мной в первый же месяц нашего брака, разве я не увижу тебя через несколько дней? Да будет благословенна смерть, которая приведет меня на небо и к тебе!..

В этом неожиданном взрыве человеческой привязанности было что-то близко затронувшее ту же струну в душе грека. Он впервые почувствовал к товарищу симпатию, более сильную, чем их общее несчастье. Он подполз ближе к Олинтию. Итальянцы, жестокие в некоторых отношениях, в других, напротив, не были бесполезно бесчеловечны. Они не признавали одиночного заключения и излишних цепей и дозволяли жертвам арены печальную отраду относительной свободы и общества, насколько могла это дать им тюрьма.

– Да, – продолжал христианин со священным восторгом, – бессмертие души, воскресение, соединение мертвых – вот главный принцип нашей веры, великая истина, для провозглашения коей Сам Бог соблаговолил принять смерть. Не сказочные Елисейские поля, не поэтический Орк, а чистое и светлое наследие небес есть удел праведных.

– Так изложи же мне свое учение и объясни свои надежды, – сказал Главк с увлечением.

Олинтий с готовностью исполнил эту просьбу и, как это зачастую случалось в первые века христианства, среди ужасов темницы и перед лицом приближающейся смерти, божественное Евангелие пролило свои кроткие, благодатные лучи.

XVII Перемена в судьбе Главка

Часы тянулись бесконечно долго и мучительно для Нидии с тех пор, как ее снова засадили под арест.

Созий, словно боясь, что она опять проведет его, не заходил к ней до другого утра, в довольно поздний час, да и тогда он просто сунул обычную корзину еды и вина и скорее запер дверь. Прошел день, а Нидия все еще была связана, накрепко заперта, между тем это был день суда над Главком, и, будь она на свободе, она могла бы спасти его! А между тем, сознавая почти полную невозможность бежать, она понимала, что единственный шанс на спасение Главка зависит от нее. Эта молоденькая девушка, хрупкая, страстная и чувствительная, решила не предаваться отчаянию, не терять присутствия духа, так как это лишило бы ее возможности ухватиться за первый представившийся случай, чтобы бежать. Она сохраняла мужество, хотя в голове у нее путалось. Мало того, она поела и выпила вина, чтобы поддержать свои силы и быть готовой на всякий случай.

План за планом возникал в ее голове и снова отбрасывался. Созий, однако, оставался ее единственной надеждой, единственным орудием, которым она могла воспользоваться. Он выказал свое суеверие, желая узнать, сможет ли он выкупиться на свободу? О милосердные боги! Нельзя ли подкупить его, пообещав ему эту свободу? Не достаточно ли она богата, чтобы выкупить его? Ее тонкие руки были покрыты браслетами, подаренными Ионой, а на шее у нее была надета та самая цепь, которая, если помнит читатель, была причиной ее ревнивой ссоры с Главком и которую она с тех пор обещала не снимать никогда. Страстно ждала она появления Созия, но часы летели, а он все не приходил. Тогда ее нетерпение дошло до крайних пределов. Каждая жилка ее билась в лихорадке, она не могла долее выносить одиночества – стонала, громко вскрикивала, стучала в двери. Крики ее раздавались по зале, и Созий с досадой поспешил узнать, в чем дело, и по возможности усмирить свою пленницу.

– Эй! Что это значит? – крикнул он сердито. – Если ты не перестанешь орать, придется снова заткнуть тебе глотку. Моей спине больно достанется, если господин услышит тебя.

– Добрый Созий, не брани меня, я не могу так долго оставаться одна, – одиночество удручает меня. Посиди со мной немного, прошу тебя. Не бойся, что я снова стану пробовать бежать. Поставь стул перед дверью. Не спускай с меня глаз, я не двинусь с места.

Созий, сам порядочный болтун, был тронут этим воззванием. Он понимал томление человека, которому не с кем поговорить, тем более что сам он был в таком же положении. Ему стало жалко Нидию, и он решил облегчить самого себя. Последовав ее совету, он поставил табурет свой к двери, прислонился к ней спиной и отвечал:

– Я не намерен быть чересчур строгим, и если дело идет не дальше невинной беседы, то я готов сделать тебе удовольствие. Но смотри у меня – без штук, без ворожбы!

– Нет, нет. Скажи мне, дорогой Созий, который час?

– Уже вечереет, козы возвращаются домой.

– О боги! А какие вести о судилище?

– Оба преступника осуждены.

Нидия с трудом удержалась от громкого крика.

– Ну да, я так и думала… Когда же казнь?

– Завтра, на играх, в амфитеатре. Если б не ты, маленькая злодейка, и меня бы отпустили туда поглазеть с остальными.

Нидия откинулась назад на несколько мгновений. Природа ее не вынесла, девушке стало дурно. Но Созий этого не заметил в сумерках, да и, кроме того, он был слишком поглощен своими собственными делами. Он продолжал сокрушаться о том, что лишится такого чудного зрелища, обвинял в несправедливости Арбака, избравшего его изо всех прочих для выполнения роли тюремщика. Не успел он кончить своих сетований, как Нидия очнулась с глубоким вздохом.

– Ага, ты вздыхаешь, слепая, жалеешь о моей потере! Ну, что же, и в этом хоть какое-нибудь утешение. Раз ты сознаешь, как дорого ты мне обходишься, постараюсь не ворчать. Так тяжело выносить дурное обращение и не видеть ни в ком сострадания.

– Сколько тебе надо, чтобы откупиться на волю?

– Сколько? Да около двух тысяч сестерций.

– Слава богам! Так не больше? Видишь ты эти браслеты и эту цепь. Они стоят вдвое дороже этой суммы. Я отдам их тебе, если…

– Полно, не искушай меня. Я не могу выпустить тебя отсюда. Арбак строгий, жестокий хозяин. Кто знает, не бросит ли он меня на съедение рыбам в Сарн, а тогда все сестерции в мире не вернут меня к жизни. Уж лучше живая собака, чем мертвый лев.

– Созий, ведь я даю тебе свободу! Подумай хорошенько! Только выпусти меня на один часок! Выпусти в полночь, а я вернусь завтра на рассвете. Ты даже можешь сопровождать меня.

– Нет, – отвечал Созий решительно. – Один раб однажды не послушался Арбака, и с тех пор словно в воду канул…

– Но закон не дает господину права на жизнь и смерть его рабов.

– Закон очень любезен, но он более вежлив, чем действителен. Я знаю, по крайней мере, что закон всегда оказывается на стороне Арбака. Вдобавок если я умру, то никакой закон уже не воскресит меня!

Нидия заломила руки.

– Значит, нет никакой надежды? – судорожно проговорила она.

– Никакой надежды ускользнуть, пока сам Арбак не разрешит.

– Ну так, по крайней мере, ты не откажешь мне отнести мое письмо, – возразила Нидия с живостью. – Твой господин не убьет тебя за это.

– Письмо, к кому?

– К претору.

– К судье? Ни за что! Меня вызовут свидетелем в суд, а рабов-свидетелей всегда пытают, когда допрашивают.

– Извини, я ошиблась – не претору – это слово вырвалось у меня невзначай. Я имела в виду другое лицо – веселого Саллюстия.

– О! Какое же у тебя может быть до него дело?

– Главк был моим господином, он купил меня у жестокого хозяина. Один он был добр ко мне. А теперь он должен умереть. Никогда в жизни я не утешусь, если не смогу в этот ужасный час испытания дать ему знать, что в груди моей бьется благодарное сердце. Саллюстий – его друг, он и передаст ему мое послание.

– Я уверен, что он этого не сделает. Главку есть о чем подумать до завтра, – никто не решится понапрасну тревожить его мыслями о слепой девушке.

– Послушай! – вскричала Нидия, вставая. – Хочешь ты стать свободным? Сегодня тебе представляется удобный случай, – завтра будет уже поздно. Никогда тебе не удастся так дешево приобрести свободу. Ты можешь легко и незаметно выйти из дому. Достаточно будет и полчаса на твою отлучку. И из-за такой безделицы ты откажешься от свободы?

Созий был сильно взволнован. Правда, просьба казалась ему смешной, но ему-то что до этого? Тем лучше. Он мог запереть Нидию на ключ, а если Арбак заметит его отсутствие, то, во всяком случае, проступок будет неважный и навлечет на него разве только выговор. Но даже если в письме Нидии будет заключаться нечто большее, чем она уверяет, если в нем, например, будет говориться о ее заключении, так что же из этого? Разве Арбак когда-нибудь узнает, кто относил письмо? Как бы то ни было, награда громадна, риск невелик, искушение непреодолимо. Созий перестал колебаться и… согласился на предложение.

– Давай свои украшения, а я снесу письмо. Однако постой, ведь ты рабыня и не имеешь права на эти вещицы – они собственность твоего господина.

– Это подарки Главка, он – мой господин. Есть ли какая-нибудь вероятность, чтобы он потребовал их? А кто другой узнает, что эти украшения были в моих руках?

– Хорошо, я принес тебе папирус.

– Нет, не папирус, а вощеную табличку и стиль.

Нидия, как известно читателю, была родом из порядочной семьи. Родители ее сделали все возможное, чтобы облегчить ее недуг, а ее быстрая сообразительность помогала их стараниям. Несмотря на слепоту, она научилась с детства искусству, хотя и не в совершенстве, писать на вощеной табличке острым стилем, причем ей помогало удивительно развитое чувство осязания. Когда ей принесли таблички, она с трудом начертала несколько слов по-гречески, на языке своего детства, который почти обязан был знать в то время каждый итальянец высшего класса. Она тщательно обмотала послание предохранительным шнурком, залепив узел воском. Но прежде чем передать свиток Созию, она сказала ему:

– Созий, я слепа и пленница. Ты можешь обмануть меня, можешь сказать, что передал письмо Саллюстию, а сам не исполнить обещания. Но я торжественно призываю на твою голову мщение богов, а на твою душу – муки ада, если ты изменишь моему доверию. Подай мне твою правую руку в залог верности и повтори за мной эти слова: «Клянусь землею, на которой мы стоим. Клянусь стихиями, содержащими жизнь и могущими отнять ее. Орком, богом мщения, и Юпитером олимпийским – всевидящим. Клянусь, что я честно исполню свое слово и передам это послание в руки Саллюстия! Если же я нарушу эту клятву, то пусть разразится надо мной проклятие неба и ада!» Ну, будет! Я верю тебе, бери свою награду. Уже стемнело, иди скорее.

– Странная ты девушка и ужасно меня напугала. Но все это понятно, и если возможно будет отыскать Саллюстия, я передам ему письмо, как поклялся. Честное слово, у меня могут быть свои маленькие грешки, но предательство – нет! Предоставляю это господам.

С этими словами Созий ушел, тщательно заложив тяжелый засов снаружи комнаты Нидии, аккуратно заперев дверь на замок и повесив ключ себе за пояс, удалился в свою собственную каморку, закутался с ног до головы в широкий плащ и вышел по черному ходу, никем не замеченный. На улицах было почти пусто. Созий скоро достиг дома Саллюстия. Привратник велел ему оставить письмо и уйти, ибо Саллюстий был так огорчен осуждением Главка, что ни в каком случае его нельзя было беспокоить.

– Тем не менее я поклялся отдать письмо в собственные руки и должен это сделать!

И Созий, зная по опыту, как Цербер любит подачки, сунул с полдюжины сестерций в руку привратника.

– Ну, ладно, ладно, – сказал тот, смягчаясь, – входи, пожалуй, если хочешь, но, откровенно сказать, Саллюстий топит свое горе в вине. Уж такая у него манера, когда его что-нибудь печалит. Он заказывает чудесный ужин, лучшего вина и не выходит из-за пира, покуда у него все не выскочит из головы, кроме винных паров.

– Бесподобное средство, бесподобное! Ах, что значит быть богатым! Если бы я был на месте Саллюстия, я каждый день желал бы иметь какое-нибудь горе. Однако замолви обо мне доброе слово рабу атриенцию – вон он идет…

Саллюстий был слишком огорчен, чтобы принимать гостей. Слишком грустно было у него на сердце, чтобы пить одному. Поэтому у него была привычка в таких случаях приглашать за свой стол любимого отпущенника, – никогда не бывало более странного пира. Время от времени мягкосердечный эпикуреец вздыхал, хныкал, плакал и затем с двойным усердием принимался за какое-нибудь новое блюдо или полный кубок.

– Друг мой, – обращался он к своему собеседнику, – какой ужасный приговор. Что? А ведь недурен этот козленок, не правда ли? Бедный, милый Главк! Какова пасть у льва-то! А, а, а!

И Саллюстий громко зарыдал. Однако припадок слез был прерван икотой.

– Выпей вина, – предложил отпущенник.

– Оно чуть-чуть холодновато, но как должно быть холодно Главку! Запри завтра весь дом, пусть ни один из рабов не смеет выйти, никто не почтит этой проклятой арены, нет, ни за что!

– Попробуй фалернского, твое горе сводит тебя с ума! Клянусь богами! Кусочек сливочного торта!

Как раз в этот благоприятный момент и был допущен Созий в присутствие безутешного обжоры.

– Кто ты такой?

– Посланный к Саллюстию, передать ему записку от одной молодой особы. Ответа не надобно, насколько мне известно. Могу я уйти?

Говоря это, осторожный Созий кутал лицо свое в плащ, говорил не своим голосом, чтобы его после как-нибудь не узнали.

– Клянусь богами, да это сводник! Бесчувственный негодяй! Не видишь ты разве моей печали? Ступай и да будут над тобой проклятия Пандара.

Созий удалился, не теряя ни минуты.

– Ты не прочтешь этого письма, Саллюстий? – спросил отпущенник.

– Письма? Какого письма? – воскликнул эпикуреец, пошатываясь. У него уже начало двоиться в глазах. – Эти проклятые бабы! Разве я такой человек, чтобы думать об удовольствиях (снова икота), когда… когда моего друга собирается растерзать лев?

– Скушай еще пирожок.

– Нет, нет! Горе душит меня!

– Снесите его в постель! – распорядился отпущенник.

Голова Саллюстия упала ему на грудь, и его отнесли в кубикулум, в то время как он продолжал бормотать сетования на участь Главка и бранить за бесчувственные приглашения веселых дам.

Между тем Созий, полный негодования, пошел домой.

– Сводник, каково? – рассуждал он сам с собой. – Экий дерзкий невежа этот Саллюстий. Если б он назвал меня мошенником, вором, я бы все простил ему, но сводник! Фу! В этом слове есть что-то такое, чего не переварит и самый здоровый желудок. Мошенник бывает мошенником для собственного удовольствия, вор – вором для собственной выгоды, и есть что-то даже почтенное и философское в том, чтобы быть негодяем ради самого себя, это значит – действовать по известному принципу на широкую ногу. Но сводник – это существо, которое унижается для другого, кастрюля, поставленная на огонь с чужой похлебкой, салфетка, об которую все гости вытирают руки! Сводник! Уж лучше бы он обозвал меня отцеубийцей! Но он был пьян и не помнил, что говорит. Кроме того, и меня нельзя было узнать. Иначе он сказал бы мне: «честный Созий», «достойный малый», – наверное, так… Тем не менее золотые украшения достались мне дешево, и то спасибо! О богиня Ферония! Скоро я буду отпущенником! И тогда посмотрим, кто посмеет назвать меня сводником!.. Дорого он мне за это заплатит!

Рассуждая в таком возвышенном и благородном духе, Созий шел по узкому переулку, ведущему к амфитеатру и смежным дворцам. Вдруг, на крутом повороте улицы, он очутился среди густой толпы. Мужчины, женщины, дети – все куда-то спешили, смеялись, болтая, размахивая руками. И прежде чем почтенный Созий успел очнуться, он уже был увлечен шумным потоком.

– Что это такое? – спросил он ближайшего соседа, молодого ремесленника. – Куда бегут все эти люди? Уж не раздает ли сегодня какой-нибудь богатый патрон милостыню и угощение?

– Нет, получше этого, – отвечал мастеровой, – благородный Панса, друг народа, разрешил публике осмотреть зверей в их виварии. Клянусь Геркулесом! Завтра кое-кто увидится с ними далеко не с такой безопасностью!

– Это стоит того, чтобы посмотреть, – сказал раб, подвигаясь вперед с толпой, – а так как завтра мне не доведется идти на игры, то не мешает взглянуть на зверей хоть сегодня.

– И хорошо сделаешь, – подхватил его новый знакомый. – Льва и тигра не каждый день можно видеть в Помпее.

Толпа хлынула в огороженное, довольно обширное пространство, скудно освещенное, где давка становилась опасна для тех, чьи плечи и локти непривычны были работать среди черни. Тем не менее все, в особенности женщины, многие с детьми, даже грудными, решительнее других протискивались вперед, их визгливые восклицания, жалобы или упреки резко раздавались над более веселыми и спокойными мужскими голосами. Однако, среди них слышался свежий девичий голос, принадлежащий существу, которое, очевидно, чувствовало себя счастливым в этой давке.

– Ага! – кричала девушка, обращаясь к подругам. – Ну, что я вам говорила? Что будет-таки у нас человек для льва, а вот вдобавок есть и другой, для тигра. Ах, скорее бы настал завтрашний день!

И затянула веселую песню в честь завтрашних игр.

– Развеселая девка! – заметил Созий.

– Да, – согласился молодой ремесленник, кудрявый, пригожий юноша. – Да,– продолжил он с завистью, – женщины любят гладиаторов. Будь я рабом, и я поступил бы в ланисту!

– В самом деле? – фыркнул Созий. – У всякого свой вкус!

Между тем толпа достигла места назначения, но так как клетка с дикими зверями стояла в очень тесном, узком помещении, то натиск толпы становился все сильнее. Двое служащих при амфитеатре очень благоразумно сдерживали напор, выдавая ограниченное количество входных билетов зараз и не допуская новых зрителей, покуда предшественники их не насытили своего любопытства. Созий, как парень довольно дюжий и не особенно стеснявшийся соблюдением правил вежливости, очутился одним из первых.

Оттертый от своего спутника-рабочего, Созий попал в тесную каморку с удушливо-жаркой атмосферой, освещенную несколькими рядами вспыхивающих факелов.

Звери, обыкновенно содержавшиеся каждый в отдельном виварии или логовище, теперь, для пущего удовольствия зрителей, были посажены в одно помещение, хотя и разделялись крепкими клетками с железными перекладинами.

Так вот они, грозные обитатели пустыни, ставшие с этого момента почти главными действующими лицами этого рассказа. Лев, как более кроткий, сравнительно с его товарищем – тигром, был доведен до ярости голодом и беспокойно, свирепо метался взад и вперед в тесной клетке. Глаза его горели яростью, по временам он останавливался и озирался кругом, – тогда толпа невольно отшатывалась, затаив дыхание. Тигр – тот лежал смирно, вытянувшись во всю длину в своей клетке и лишь порою взмах хвостом или протяжный, нетерпеливый зевок свидетельствовали, что он скучает в своей неволе или заметил толпу, почтившую его своим присутствием.

– Я не видывал такого свирепого зверя, как этот лев, нигде, даже в римском амфитеатре, – сказал человек дюжего, исполинского сложения, стоявший по правую руку от Созия.

– Чувствуешь себя таким ничтожным, как посмотришь на его члены, – отозвался налево от Созия другой малый, с более тонкой, юношеской фигурой и сложенными на груди руками.

Раб посмотрел на того и на другого.

– Ишь какое славное соседство, – промолвил он про себя, – по гладиатору с обеих сторон!

– Хорошо сказано, Лидон, – ответил более рослый гладиатор. – И я чувствую то же самое.

– А как подумаешь, – заметил Лидон глубоко прочувствованным тоном, – как подумаешь, что благородный грек, которого мы не далее, как два-три дня тому назад видели перед собой полного сил, здоровья, веселости, будет жертвой этого чудовища!

– Почему же и нет? – проворчал Нигер злобно. – Не раз случалось благородному гладиатору быть присужденным самим императором вступать в такой бой, – почему бы хоть раз суду не присудить к этому убийцу из богатых?

Лидон вздохнул, пожал плечами и замолк, между тем зрители из простонародья смотрели, вытаращив глаза и разинув рты. Гладиаторы были предметом любопытства не меньше самих зверей – разве это не звери особой породы? Поэтому толпа поглядывала то на одних, то на других, – на людей и на зверей, и шепотом делилась своими замечаниями насчет завтрашнего зрелища.

– Ну, – сказал Лидон, отходя прочь. – Я так благодарю богов, что мне не придется состязаться ни со львом, ни с тигром, даже ты, Нигер, – менее свирепый противник, чем они.

– Но такой же опасный, – возразил гладиатор с злобным смехом.

Присутствующие, восхищаясь его исполинским телосложением и свирепым видом, тоже рассмеялись.

– Что ж, может быть, – отвечал Лидон беспечно, протискиваясь сквозь толпу к выходу.

«Хорошо бы и мне воспользоваться его плечами, – подумал благоразумный Созий, спеша за ним следом. – Толпа всегда дает дорогу гладиатору, вот и я скорее выберусь отсюда».

Сын Медона проворно пробрался сквозь толпу черни. Многие знали его имя и профессию.

– Это молодой Лидон – бравый удалец! Он завтра будет участвовать в бое, – проговорил кто-то.

– И я держал за него пари, – добавил другой. – Смотрите, какая у него твердая поступь!

– Всякого благополучия, Лидон! – сказал третий.

– Лидон, желаю тебе удачи, – шепнула четвертая особа (смазливая женщина среднего класса), – а если победишь, то услышишь обо мне!

– Вот красавчик, клянусь Венерой! – вскричала пятая, молодая девушка-подросток.

– Благодарю, – отвечал Созий, серьезно принявший комплимент на свой счет.

Как ни сильны и благородны были мотивы Лидона, который никогда не выбрал бы такой кровопролитной карьеры, если бы не надежда заработать на освобождение отца, однако он не был совсем нечувствителен к произведенному им впечатлению. Он забывал, что те же самые голоса, которые сегодня восхваляли его, может быть, завтра будут издеваться над его предсмертными муками. По природе смелый и отважный, великодушный и горячий, он уже проникся гордостью ремесла, воображая, что ее презирает, он поддавался влиянию товарищеской среды, которую, в сущности, ненавидел. Он чувствовал себя важным человеком, поступь его стала еще легче, лицо еще более надменным.

– Нигер, – сказал он, вдруг обернувшись, когда выбрался из толпы, – мы с тобой часто вздорили. Хотя завтра нам не придется состязаться друг против друга, однако надо ожидать, что один из нас может пасть, дай мне твою руку!

– С удовольствием, – отвечал Созий, протягивая свою пятерню.

– А! это что за дурак? Я думал, что Нигер идет за мною следом!

– Прощаю тебе твою ошибку, – молвил Созий снисходительно. – Не беспокойся, ошибка вполне понятная – я и Нигер приблизительно одинакового сложения.

– Ха, ха! Вот это чудесно! Нигер задушил бы тебя, если бы слышал.

– Ну, вы, господа гладиаторы, имеете пренеприятную привычку разговаривать, – сказал Созий. – Переменим разговор.

– Хорошо, хорошо, – молвил Лидон нетерпеливо. – Но я не расположен с тобой разговаривать.

– Правда, – возразил раб. – У тебя, без сомнения, и без того есть о чем подумать, завтра ведь твой первый дебют на арене. Ну, что ж, я убежден, что ты умрешь молодцом.

– Пусть твои слова падут на твою голову, – сказал суеверный Лидон, которому отнюдь не понравилось напутствие Созия. – Умереть! Нет, надеюсь, мой час еще не настал.

– Кто играет в кости со смертью, тот может всего ожидать, – возразил Созий. – Но ты все-таки здоровенный малый и я желаю тебе всякой удачи. А затем, прощай!

С этими словами раб повернулся и пошел домой

– Надеюсь, что слова этого негодяя не дурное предзнаменование, – проговорил Лидон задумчиво. – В моей заботе о выкупе отца, в моем доверии к своим мускулам и жилам я упустил из виду возможность смерти. Бедный отец! Ведь я твой единственный сын… Что, если я погибну?

Взволнованный этой мыслью, гладиатор тревожно ускорил шаги, как вдруг на противоположной стороне улицы увидал самый предмет своих помыслов. Опираясь на палку, согбенный заботами и годами, потупив глаза, брел дрожащими шагами седой Медон навстречу гладиатору. Лидон остановился на мгновение: он сразу угадал причину, заставившую старика выйти из дому в этот поздний час.

– Наверное, он меня ищет, он поражен ужасом, узнав приговор над Олинтием. Более чем когда-нибудь он считает арену преступной и ненавистной, он хочет опять отговаривать меня идти на состязание. Надо избегать его, я не могу более выносить ни его просьб, ни его слез.

Все эти мысли, которые так долго рассказывать, молнией пронеслись в голове молодого человека. Он круто повернул назад и быстро побежал в противоположном направлении. Он не останавливался до тех пор, пока не очутился на вершине небольшого холма, откуда открывался вид на самую веселую, роскошную часть миниатюрного города. Там он окинул взором затихшие улицы, озаренные серебристым светом луны (только что взошедшей и живописно освещавшей толпу, которая шумно сновала вокруг амфитеатра). Красота этой сцены произвела на Лидона сильное впечатление, несмотря на грубость его натуры, неспособной к увлечению воображением. Он сел отдохнуть на ступенях покинутого портика и почувствовал, как спокойствие ночи проникает ему в душу и укрепляет ее. Напротив сиял огнями дворец, где происходил пир. Двери были отворены настежь для прохлады, и гладиатор увидел множество гостей, группами расположившихся за столами в атриуме. Позади их, замыкая длинный ряд освещенных покоев, сверкала при лучах месяца струя далекого фонтана. Между гирляндами, обвитыми вокруг колонн залы, сверкала местами мраморная статуя, а среди взрывов веселого смеха раздавалась музыка и слова эпикурейской песни.

В то время как Лидон прислушивался к словам этим, выражавшим модную философию той эпохи, мимо него прошла вдруг небольшая группа людей среднего класса в простых одеждах. Они вели о чем-то серьезную беседу и, по-видимому, даже не замечали гладиатора, проходя мимо.

– О, какой ужас! – говорил один из них. – Отняли у нас Олинтия! Отсекли нашу правую руку!

– Может ли человеческая жестокость идти дальше? – подхватил другой. – Приговорить невинного к казни на той же арене, как и убийцу! Но не будем отчаиваться – еще раздастся гром с горы Синайской, и Господь защитит своего праведника. «Безумец сказал в сердце своем – несть Бога!»

В этот самый момент из иллюминированного дворца снова грянул припев застольной песни.

Едва успели замереть слова, как назареяне, воодушевленные внезапным негодованием, громко запели один из своих любимых гимнов, кончающийся припевом: «Горе вам, нечестивцы, горе вам!»

Эти зловещие слова заставили умолкнуть пораженных гостей в зале пиршества. Христиане прошли мимо и скоро скрылись из глаз гладиатора. Приведенный в ужас мистическими обличениями христиан, Лидон, погодя немного, тоже встал и направился домой.

Как мирно дремала звездная ночь над прелестным городом! Каким спокойствием дышали улицы с рядами колонн в своей безопасности! Какими ясными, безмятежными, лазурными казались небеса благословенной Кампании! А между тем – то была последняя ночь веселой Помпеи! Колония древних халдеев! Сказочный град Геркулеса! Любимица роскошных римлян! Протекли века над ее головою, оставляя ее целой, невредимой, но вот настал ее последний час. Гладиатор услыхал позади чьи-то легкие шаги, – группа женщин шла домой после осмотра амфитеатра. Оглянувшись на них, Лидон был внезапно поражен странным явлением. На вершине Везувия, видневшейся на расстоянии, вспыхнул бледный, синевато-мертвенный свет, подрожал в воздухе и исчез. В то же мгновение из проходившей группы раздался звонкий веселый голос молодой девушки, напевавшей песню о завтрашнем зрелище.

Часть пятая

I. Сон Арбака. – Посетительница и предостережение египтянину

Томительно тянулась страшная ночь, предшествовавшая диким игрищам амфитеатра, и вот наконец занялась хмурая заря последнего дня Помпеи! В воздухе стояла необыкновенная тишина и духота. Прозрачная унылая мгла стлалась над долинами и холмами обширных полей Кампании. Рано поднявшиеся рыбаки с удивлением заметили, что, несмотря на чрезвычайную тишину в атмосфере, морские волны бурно вздымались и как будто в смятении бежали прочь от берега. Голубой величавый Сарн, древнее русло которого путешественник в настоящее время тщетно отыскивает, с каким-то глухим, мрачным ропотом катил свои струи между веселых равнин и красивых вилл богатых граждан. Над низко стелющимся туманом резко вырисовывались древние башни античного города, красные черепичные кровли, увенчанные статуями порталы форума и Триумфальной арки. Вдали высились над мглою очертания окрестных холмов, сливаясь с изменчивыми тонами утреннего неба. Облако, так долго стоявшее над вершиной Везувия, вдруг исчезло, и гордый гребень горы, казалось, благосклонно взирал на окружавшие его прелестные местности.

Час был еще ранний, но городские ворота были уже отперты. Быстро мелькали один за другим всадники и экипажи. Оживленные голоса многочисленных пешеходов, наряженных в праздничное платье, весело раздавались в воздухе. Улицы кишели гражданами и пришельцами из многолюдных окрестностей Помпеи. Волны народа устремлялись в шумном беспорядке к роковому зрелищу

Несмотря на обширные размеры амфитеатра, по-видимому, непропорционального сравнительно с величиной самого города Помпеи и устроенного, чтобы вместить все население, так велик бывал иной раз наплыв иногородних из всех частей Кампании, что пространство перед ним за несколько часов до начала игр уже бывало запружено толпой лиц, не имевших, по своему званию и положению, права на намеченные особые места. Крайнее любопытство, возбужденное судом и приговором над двумя столь замечательными преступниками, делало в этот день наплыв толпы просто небывалым.

Покуда простой народ, с обычной страстностью своей кампанской крови, толкался, напирал и волновался, сохраняя, однако, по привычке, свойственной итальянцам в таких собраниях, полный порядок и невозмутимое добродушие, странная посетительница пробиралась к уединенному дому Арбака. При виде ее диковинной первобытной одежды, ее диких ухваток и жестов, прохожие переглядывались между собой и улыбались, но лишь только взор их останавливался на ее лице, веселость их разом исчезала, ибо это было лицо мертвеца. Со своими могильными чертами и устарелой одеждой, незнакомка походила на существо, долго бывшее зарытым в могиле и вдруг восставшее, чтобы появиться снова среди живущих. В молчаливом ужасе все группы расступались, когда она проходила мимо, и вот, наконец, она достигла ворот дворца египтянина.

Черный привратник, поднявшийся со светом, как и все остальные жители, вздрогнул, отпирая ей дверь по ее требованию.

В эту ночь сон египтянина был необыкновенно крепок, но с приближением зари он был нарушен странными, тревожными сновидениями, и они произвели на него тем большее впечатление, что были окрашены своеобразной философией, которую он исповедовал.

Снилось ему, что он перенесся в самые недра земли и стоял один в огромной пещере, подпираемой колоннами, высеченными в грубых первобытных скалах и скрывавшимися кверху во мраке, куда никогда не проникал ни единый луч света. В промежутках между этими колоннами помещались исполинские колеса, вертевшиеся непрерывно, с рокочущим шумом. Лишь на правой и на левой оконечностях пещеры промежутки между колоннами оставались свободными, и из них тянулись галереи, не совсем темные, но тускло освещенные блуждающими, наподобие метеоров, огнями, которые то ползли, как змеи, вдоль неровной, сырой почвы, то вспыхивали в воздухе дикими, неправильными вспышками, то исчезали, то разгорались снова с удвоенной силой и яркостью. И покуда он с удивлением рассматривал галерею налево, по ней медленно скользили какие-то тонкие, воздушные, прозрачные, как туман, тени. Достигнув большой залы, они как будто подымались кверху и рассеивались, подобно тому, как рассеивается дым, подымаясь в высоту.

Охваченный ужасом, он повернулся в противоположную сторону и увидел, что из глубины мрака быстро спускались подобные же тени, поспешно неслись по правой галерее, словно увлекаемые каким-то невидимым течением. Лица этих призраков были яснее тех, что появлялись в противоположной галерее. На иных выражалась радость, на других печаль, некоторые были воодушевлены надеждой и ожиданием, на других был написан несказанный ужас. И так мелькали они безостановочно, покуда в глазах зрителя не мутилось от непрерывного кружения существ, по-видимому, не зависящего от их воли.

Арбак отвернулся и в глубине зала увидел могучую фигуру исполинской богини, восседавшей на груде черепов. Руки ее были заняты плетением какой-то бледной призрачной ткани, сообщавшейся с бесчисленными колесами, словно она управляла механизмом их движений. Он почувствовал, что, в силу какого-то таинственного влечения, ноги его сами собой направляются к этой женщине, и, наконец, он очутился перед нею лицом к лицу. Черты богини были торжественны, спокойны и величаво-прекрасны. Это было лицо колоссального изваянного сфинкса его родины. Никакая страсть, никакое человеческое волнение не нарушало этого ладного, задумчивого чела. Не было на нем ни горя, ни радости, ни воспоминаний, ни надежды – оно было свободно от всего, чему может сочувствовать мятежное человеческое сердце. Тайною тайн была запечатлена его красота, она внушала благоговение, но не страх – то было воплощение чего-то высшего. Арбак почувствовал, что голос его, помимо его воли, срывается с уст, обращаясь к богине.

– Кто ты и в чем твоя задача?

– Я та, которую ты признал, – отвечал могучий призрак, не прекращая своей работы. Имя мое – Природа! Перед тобой здесь колеса мира, и рука моя управляет ими, давая жизнь всему живущему.

– А что такое, – продолжал голос Арбака, – что такое эти галереи, так причудливо освещенные и теряющиеся по обе стороны в бездне мрака?

– Та галерея, что ты видишь налево, – отвечала богиня, – есть галерея Не родившихся на свет. Тени, мелькающие взад и вперед, души, выходящие из лона вечности на свое предопределенное земное странствие. Та галерея, что ты видишь направо, куда спускаются тени сверху, такие же неведомые и смутные, это галерея Умерших!

– А что значат, – проговорил голос Арбака, – эти блуждающие огни, которые мелькают во тьме, но только нарушают ее, ничего не раскрывая?

– О, темный мудрец человеческой науки! Мечтатель, читающий в звездах, мнимый знаток сердца и происхождения бытия! Эти огни – лишь слабые проблески того знания, что дано Природе для того, чтобы она могла прокладывать себе путь, намечать прошлое и будущее настолько, чтобы предопределять свои цели. Суди же, жалкая марионетка, сколько света выпадает на твою долю!

Арбак, чувствуя, что весь дрожит, снова спросил:

– Зачем я здесь?

– Таково веление рока, тень твоей судьбы, устремляющейся в вечность, отрешаясь от земли.

Прежде чем Арбак успел ответить, он почувствовал порыв сильного ветра, вдруг пронесшийся по пещере, словно дуновение исполинского бога. Подхваченный с земли, как лист осенней бурей, он увидал себя среди теней мертвецов, уносимых вместе с ним в бездну мрака.

В тщетном, беспомощном отчаянии он боролся против увлекавшей его силы, и вдруг ему показалось, что вихрь облекается в известный образ, принимает призрачные очертания, становится похожим на орла с растопыренными в воздухе крыльями и глазами, которые, сверкая, пристально, безжалостно вперились в его взор.

– Кто ты? – невольно спросил голос египтянина.

– Я то, что ты признал, – призрак громко захохотал, – имя мое – Рок.

– Куда ты влечешь меня?’

– К неизвестному.

– К счастью или горю?

– Что ты посеял, то и пожнешь.

– Страшное существо – этого не должно быть! Если ты управляешь жизнью, то мои проступки на тебе лежат, а не на мне.

– Я лишь дуновение божества! – отвечал могучий вихрь.

– Итак, значит, тщетна моя наука! – тяжело простонал мудрец.

– Земледелец не винит судьбу, когда посеяв плевелы, он не собирает колосьев. Ты посеял преступления, не укоряй и ты судьбу, если не соберешь жатвы добродетели.

Сцена вдруг изменилась. Арбак очутился среди человеческих костей, и вот среди них оказался череп, который, сохраняя свои впадины, мало-помалу принял в тумане сновидения очертания лица Апекидеса. Из обнаженных, оскаленных челюстей выполз маленький червячок и направился к ногам Арбака. Он пробовал раздавить его подошвой, но с каждой попыткой червяк становился все больше и длиннее. Он раздувался и вырастал, пока не превратился в громадную змею, которая обвилась вокруг стана Арбака, стискивая его кости. Она подымала свои сверкающие глаза и ядовитое жало к его лицу. Тщетно старался он высвободиться, он изнемогал, задыхался под действием отвратительного дыхания, он чувствовал, что умирает… И вдруг из зева пресмыкающегося, имевшего черты Апекидеса, раздались слова, прозвучавшие в его помутившемся мозгу:

– Твоя жертва сделалась твоим судьей: червь, которого ты хотел бы раздавить, превращается в змею, пожирающую тебя!

С воплем гнева, боли и отчаянного сопротивления Арбак проснулся. Волосы его стояли дыбом, лоб был в поту, глаза помутились, все мощное тело трепетало, как у ребенка, под влиянием страшного сна. Он очнулся, пришел в себя, поблагодарил богов, в которых не верил, за то, что это был только сон. Оглядевшись вокруг, он увидел, что лучи утренней зари проникают в небольшое, высокое окно, – то были предвестники наступающего дня. Он обрадовался и улыбнулся, и вдруг перед ним явилось страшное видение: мертвенное лицо, безжизненные глаза и бледные губы колдуньи Везувия!

– Ах! – воскликнул он, закрывая глаза руками, словно желая отогнать от себя мрачное видение. – Что это, все еще сон? Я с мертвецами…

– Нет, могущественный Гермес! Перед тобой существо, действительно подобное смерти, но не мертвец… Или ты не узнаешь свою преданную рабу?

Наступило продолжительное молчание. Мало-помалу прекратилась дрожь, пробегавшая по телу египтянина, и он окончательно оправился.

– Значит, это был сон, – проговорил Арбак. – Ну, теперь довольно, иначе день не сможет вознаградить нас за муки, вынесенные за ночь. Женщина, как ты сюда попала и зачем?

– Я пришла предостеречь тебя, – отвечала колдунья своим замогильным голосом.

– Предостеречь меня? Значит, сон не лгал? От какой же опасности?

– Выслушай меня. Великая беда грозит злополучному городу. Беги отсюда, пока есть еще время. Тебе известно, что я живу на горе, под которой, согласно древнему преданию, до сих пор течет огненный поток Флегетона. И в моей пещере находится глубокая пропасть, где я за последнее время заметила багровый поток, медленно текущий. Я слыхала не раз могучие, глухие звуки, раздававшиеся во мраке. Но прошлой ночью, когда я заглянула туда, поток уже не был тих и спокоен, он ярко пылал, и покуда я смотрела, животное, которое жалось ко мне, вдруг пронзительно завыло и упало мертвым с пеной у пасти. Я вернулась назад в свое логовище, но всю ночь чувствовала, как содрогались и трещали скалы, и хотя воздух был тих и удушлив, но под землей словно ветер свистел, и слышался как бы скрип колес.

Встав сегодня на рассвете, я опять заглянула вниз, в пропасть, и увидела огромные обломки камней, несущихся по огненному потоку, более широкому, могучему и багровому, чем даже прошлой ночью. Тогда я взобралась на вершину горы. Там открылась небывалая, громадная впадина, которой я не замечала раньше, и из нее клубился легкий дым. Испарения были смертоносны, я задыхалась, почувствовала дурноту и чуть не умерла. Вернувшись домой, я забрала свое золото и зелья и покинула убежище, где жила столько лет, ибо вспомнила грозное этрусское предсказание, гласившее: «Когда разверзнется гора, город падет. И когда дым увенчает гору Сожженных Полей, будет плач и стенания у очагов приморских учителей». Великий учитель, прежде чем покинуть эти стены для другого, более отдаленного пристанища, я пришла к тебе. Клянусь жизнью, я убеждена, что землетрясение, пошатнувшее город до основания шестнадцать лет тому назад, было только предвестником бедствия, еще более рокового. Ведь стены Помпеи воздвигнуты над Полями Смерти и на берегах недремлющего ада! Прими это предостережение и беги отсюда.

– Благодарю тебя, волшебница, за твое участие и знай, что я сумею вознаградить тебя. Вон на столе золотой кубок, возьми его, он твой. Мне и в голову не приходило, чтобы на свете было, помимо жрецов Исиды, хоть одно существо, которое захотело бы спасти Арбака от погибели. Признаки, что ты заметила в кратере потухшего вулкана, – продолжал египтянин задумчиво, – наверняка предвещают какую-нибудь неизбежную опасность городу, быть может, землетрясение еще сильнее последнего. Как бы то ни было, это новая причина для того, чтобы я поспешил бежать из этих стен. Завтра же соберусь к отъезду. А ты, дочь Этрурии, куда держишь путь?

– Я сегодня же отправлюсь в Геркуланум, а оттуда проберусь по берегу, отыскивая новое пристанище. У меня нет друзей на свете: оба мои товарища – лисица и змея – умерли. Великий Гермес, ведь ты обещал мне лишних двадцать лет жизни!

– Да, обещал, – отвечал Гермес. – Но, женщина, – прибавил он, приподымаясь на локте и с любопытством заглядывая в лицо колдуньи, – скажи мне, пожалуйста, для чего ты так желаешь жить? Какую сладость находишь ты в существовании?

– Не жизнь сладка, а смерть страшна, – возразила волшебница резким, проникновенным тоном, поразившим в самое сердце тщеславного звездочета.

Он вздрогнул, сознавая справедливость этого ответа и, не желая долее удерживать такую непривлекательную гостью, проговорил:

– Однако время идет, а я должен приготовиться к сегодняшнему торжеству. Прощай, сестра! Наслаждайся, насколько можешь, тленом жизни!

Колдунья, спрятав драгоценный подарок Арбака в широких складках своей одежды, встала, собираясь уходить. Дойдя до двери, она остановилась и обернулась.

– Быть может мы уже больше не увидимся на земле. Но куда девается пламя, покидая пепел? Оно носится – туда, сюда, вверх и вниз, как испарение болота, и его можно видеть в топях озера, внизу. Так колдунья и маг, ученица и учитель, великий человек и презренное существо могут встретиться когда-нибудь. Прощай!

– Прочь, зловещая ворона! – пробормотал Арбак, когда дверь затворилась за колдуньей с ее лохмотьями.

Озабоченный своими собственными мыслями, еще не успев оправиться от ужасного сна, он поспешно позвал своих рабов.

Было в обычае являться на торжества амфитеатра в праздничных одеждах, и в этот день Арбак занялся своим туалетом еще тщательнее обыкновенного. Он надел тунику ослепительной белизны, многочисленные украшения состояли из самых драгоценных камней. Поверх туники была наброшена легкая восточная одежда – не то платье, не то плащ, окрашенный дорогим тирским пурпуром. Сандалии до половины ноги были усыпаны каменьями и украшены золотом.

С шарлатанством, присущим его жреческому званию, Арбак никогда не пренебрегал в торжественных случаях ухищрениями, которые ослепляют простой народ и внушают ему уважение. В этот день, который должен был избавить его навеки, ценою жизни Главка, и от соперника, и от возможности быть выведенным на чистую воду, он чувствовал, как будто одевается на какое-то особенное торжество или на брачный пир.

Согласно обычаю, знатные люди отправлялись на игрища амфитеатра не иначе, как в сопровождении целой свиты рабов и отпущенников. И длинная процессия челяди Арбака уже выстроилась, чтобы провожать носилки своего господина.

И только рабы, приставленные к Ионе, и почтенный Созий, как тюремщик Нидии, к великому их огорчению, были принуждены остаться дома.

– Калий, – вполголоса сказал Арбак своему отпущеннику в то время, как тот застегивал ему пояс. – Мне надоела Помпея. Я собираюсь покинуть ее через три дня, если ветер окажется благоприятным. Ты знаешь корабль, что стоит в гавани и принадлежит Нарзесу из Александрии, я приобрел его. Послезавтра мы начнем переносить туда мое имущество.

– Так скоро! Ну, хорошо. Приказание Арбака будет исполнено. А питомица его Иона?

– Едет со мной. Довольно! Какова погода сегодня утром?

– Пасмурная и душная. К полудню, вероятно, будет невыносимо жарко.

– Несчастные гладиаторы и еще более злополучные преступники! Ступай вниз и посмотри, готовы ли рабы.

Оставшись один, Арбак зашел в свой рабочий кабинет, а оттуда на наружный портик. Он увидел густую толпу, нахлынувшую к амфитеатру, услышал крики народа, треск веревок, при помощи которых растягивали громадный навес, долженствовавший защищать граждан от лучей палящего солнца, чтобы они могли любоваться в свое удовольствие муками своих ближних. Вдруг пронесся какой-то дикий, странный крик и замер… То был рев льва. В толпе наступила тишина, но вслед за нею тотчас же раздался веселый хохот: чернь потешалась над голодным нетерпением царственного зверя.

– Скоты, – промолвил Арбак с презрением, – после этого разве они не такие же убийцы, как я? Но я убил ради самосохранения, а они делают из убийства забаву.

Тогда он устремил тревожный, любопытный взгляд на Везувий. Опоясанный чудными виноградниками, безмятежно, подобно вечности, выделялась могучая гора на фоне тихих небес.

«Ну, у нас еще есть время, если даже готовится землетрясение», – подумал Арбак и вернулся назад.

Проходя мимо стола, где лежали его мистические свитки и халдейские вычисления, он сказал:

– Священное искусство! Я не старался узнать твоих велений с тех пор, как миновал кризис и опасности, предсказанные тобою. К чему? Я знаю, что впредь путь мой будет ровен и гладок. Разве события уже не доказали это? Прочь сомнения, прочь жалость! О сердце, носи в себе на будущее время только два образа, две мечты: «Царство и Иона»!

II. Амфитеатр

Нидия, успокоенная уверением Созия, по возвращении его домой, что письмо ее передано Саллюстию в собственные руки, снова стала предаваться надежде. Без сомнения, Саллюстий, не теряя времени, отправится к претору, поспешит в дом египтянина, ее выпустят на волю и откроют темницу Калению. В ту же ночь Главк будет свободен… Увы! Миновала ночь, наступил рассвет, а она ничего не слыхала, кроме торопливого топота рабов по зале и голосов их во время сборов к отправлению на зрелище. Но вот до ее уха донесся и властный голос Арбака. Затем весело грянула музыка. Процессия тронулась в путь к амфитеатру, чтобы насладиться предсмертными муками афинянина!

Шествие Арбака двигалось медленно, с подобающей торжественностью, покуда не достигло того места, где должны были останавливаться все колесницы и носилки. Там Арбак сошел с носилок и направился к входу, предназначенному для наиболее почетных посетителей. Его рабы, смешавшиеся с толпой, были размещены служащими, отобравшими у них входные билеты, на места в «популярий» (места для простого народа). Со своего места Арбак мог объять взором всю несметную, нетерпеливую толпу, наполнявшую громадный амфитеатр.

На верхних скамьях, отдельно от зрителей-мужчин, сидели женщины, и их яркие наряды делали эти места похожими на пестрый цветник. Нечего и говорить, что это была самая болтливая часть собрания. Многие взоры устремлялись на них вверх, в особенности со скамеек, отведенных для молодых, неженатых мужчин. На низших местах, вокруг арены, сидели самые знатные и богатые зрители – судьи, сановники, сенаторы и всадники. Проходы, которые через коридоры направо и налево вели к этим местам на обоих концах овальной арены, служили также входами для бойцов. Крепкая ограда вдоль этих проходов служила защитой на случай, если бы зверям вздумалось уклониться от своего пути, и принуждала их идти прямо к намеченной жертве. Вокруг парапета, возвышавшегося над ареной, откуда постепенно поднимались места для публики, были надписи с именами гладиаторов, грубые фрески, относящиеся к играм, которым посвящен был амфитеатр. По всему зданию проведены были невидимые трубы, посредством которых в течение дня несколько раз зрителей опрыскивал освежающий, благоуханный дождь. Служащие при амфитеатре все еще были заняты натягиванием огромного навеса (велария), покрывавшего весь амфитеатр – ухищрение роскоши, изобретением которого похвалялись жители Кампании. Навес состоял из белоснежной апулийской шерстяной ткани, украшенной широкими пунцовыми полосами. В этот день, однако, вследствие ли неопытности рабочих или какого-нибудь недосмотра в устройстве, навес не удавалось натянуть так удачно, как всегда. И в самом деле, по причине громадного протяжения навеса, задача эта представляла много трудностей и требовала большого искусства, так что ее редко можно было решить в ветреную, бурную погоду. В этот день, впрочем, в воздухе была необыкновенная тишина, и зрители не находили никакого извинения неловкости рабочих, и когда все-таки осталось большое отверстие в навесе, благодаря упорному отказу одной части велария примкнуть к остальным, тогда раздался громкий ропот общего недовольства.

Эдил Панса, распоряжавшийся представлением, казался особенно раздосадованным этой неудачей и призывал проклятия на голову главного устроителя игрищ, который возился, пыхтел, обливался потом и тщетно расточал бестолковые распоряжения и бесполезные угрозы.

Вдруг суета прекратилась, рабочие бросили дело, толпа замолкла, дыра в навесе была позабыта, ибо в эту минуту раздался громкий, воинственный звук труб, и гладиаторы, выстроенные парадной процессией, вступили на арену. Они обошли овальное пространство тихим, торжественным шагом, чтобы зрители могли на досуге полюбоваться суровым спокойствием их лиц, их могучим сложением и различным вооружением, а также дать время публике держать пари под впечатлением минуты.

– О, смотрите, – воскликнула вдова Фульвия, обращаясь к жене Пансы, в то время как обе нагнулись вниз со своей высокой скамьи, – видите вы вон того великана-гладиатора? Какой странный костюм!

– Да, – отвечала жена эдила со снисходительной важностью, ибо она знала имя и качества каждого бойца, – это ретиарий, или сеточник. Как видите, он вооружен трезубым копьем и сетью: никакой брони, только сеть и туника. Страшный силач, а бороться ему назначено против Спора, вон того коренастого гладиатора, с крупным щитом и обнаженным мечом, без нательного вооружения. Теперь он без шлема, чтобы можно было рассмотреть его лицо. Какое на нем бесстрашие! Но сражаться он будет с опущенным забралом.

– Но ведь сеть и копье – слабое оружие против щита и меча?

– Это только доказывает ваше незнание, дорогая Фульвия. Ретиарий обыкновенно одерживает верх.

– А кто этот красивый гладиатор, почти нагой? Это не совсем прилично, но клянусь Венерой, он сложен бесподобно!

– Это Лидон. Новичок! Он выступает в первый раз и имеет смелость состязаться с Тетраидесом, тем другим гладиатором, одинаково с ним одетым, или, вернее, раздетым. Сперва они будут драться по греческому способу, цестом. Затем облекутся в латы и вступят в бой мечами и со щитами.

– Какой молодец этот Лидон! Я уверена, женщины будут на его стороне.

– Знатоки арены думают иначе, Клавдий держит против него, предлагая три против одного.

– О Юпитер, как красиво! – воскликнула вдова, увидав двух гладиаторов, в полном вооружении объезжавших арену на бойких, горячих конях.

Похожие на средневековых рыцарей, они были вооружены пиками и круглыми щитами искусной работы. Кольчуга их, переплетенная с железными полосами, покрывала только бедра и правую руку. Короткие плащи, доходившие до седла, придавали их костюму живописный и грациозный вид. Ноги их были обнажены до сандалий, прикрепленных немного повыше щиколотки.

– О, как красиво! Кто такие? – спросила вдова.

– Одного зовут Бербиксом, он побеждал двенадцать раз, а другой дерзает называть себя громким именем Нобилиора. Оба – галлы.

Во время этого разговора окончились первые формальности игр. Затем следовал примерный бой на деревянных мечах между различными гладиаторами, назначенными друг против друга, по парам. Между ними особенное восхищение возбудили два римских гладиатора, нарочно для этого нанятые, а после них самым изящным бойцом оказался Лидон. Это примерное состязание длилось не более часа и не возбуждало особенно живого интереса, кроме знатоков арены, предпочитавших искусство более грубым впечатлениям. Масса же публики была довольна, когда окончилось это развлечение и когда эстетическое наслаждение сменилось ужасом.

Бойцы выстроились теперь по парам, в заранее условленном порядке. Оружие их было осмотрено, и затем началось серьезное состязание среди глубокой тишины, изредка прерываемой только возбуждающими звуками военной музыки.

Часто игры начинались самой жестокой из забав: какой-нибудь бестиарий или гладиатор, предназначенный для зверей, приносился в жертву для начала. Но в настоящем случае опытный Панса счел за лучшее, чтобы интерес кровавой драмы шел возрастая, а не уменьшаясь. Поэтому казнь Олинтия и Главка он приберег на самый конец. Решено было, что два конных гладиатора первыми вступят на арену, за ними последуют пешие гладиаторы по парам. Вслед за тем Главк со львом исполнят свою роль в кровавом представлении и, наконец, для торжественного финала, предназначался назареянин с тигром.

Что касается игр помпейской арены, то читателям римской истории придется сдерживать свое воображение и не ожидать здесь грандиозной роскошной бойни, вроде тех, какими угощали Нерон и Калигула обитателей столицы. Римские игры, поглощавшие самых знаменитых гладиаторов и большую часть привозных зверей, служили, в сущности, причиной, почему в меньших городах империи игрища на амфитеатрах были сравнительно человечнее и реже, а в играх, как и во всех других отношениях, Помпея была в миниатюре сколком с Рима. Все-таки это было страшное, внушительное зрелище, такое, подобного которому в новейшие времена, к счастью, не найти: обширный театр, сплошь унизанный рядами зрителей, кишащий толпой человеческих существ, числом от пятнадцати до восемнадцати тысяч, собравшихся смотреть не на какую-нибудь фикцию сцены, драму или трагедию, а на настоящую реальную победу или поражение, на торжество жизни или на кровопролитную смерть каждого из участников в этом бою!

Оба всадника были поставлены в противоположных концах арены и по сигналу, данному Пансой, бросились одновременно друг к другу во весь карьер, – каждый оборонялся своим круглым щитом и держал наготове свой легкий, но негнущийся дрот. Очутившись шагах в трех от противника, Бербикс вдруг осадил коня и сделал поворот, а пока Нобилиор продолжал скакать, противник атаковал его. Щит Нобилиора, быстро и ловко подставленный, отразил удар, который иначе был бы роковым.

– Молодец, Нобилиор! – кричал претор, подавая первый сигнал к рукоплесканиям.

– Прекрасный удар, Бербикс! – подхватил Клавдий со своего места.

Из конца в конец пронесся могучий ропот, прерываемый криками.

Забрала обоих всадников были опущены (как и у рыцарей позднейшей эпохи), однако голова все-таки являлась главной мишенью для нападения, и Нобилиор, поворотив коня с неменьшей ловкостью, чем противник, направил свое копье прямо в шлем врага. Бербикс поднял щит, чтобы оборонить себя, но его зоркий противник, вдруг понизив свое орудие, пронзил его грудь. Бербикс зашатался и упал.

– Нобилиор! Нобилиор! – ревела толпа.

– Я проиграл десять сестерциев, – сквозь зубы процедил Клавдий.

– Habet (довольно), – произнес Панса предусмотрительно.

Чернь, еще не успевшая ожесточиться, подала сигнал к пощаде. Но когда приблизились служащие при арене, они убедились, что милосердие подоспело чересчур поздно. У галла было насквозь пронзено сердце, а глаза его застыли в неподвижности смерти. Ручей темной крови, уносившей жизнь, стекал на песок и опилки.

– Какая досада, что так скоро кончилось, – сказала вдова Фульвия. – Стоило ли из-за этого беспокоиться?

– Да мне и не жаль Бербикса. Всякий мог догадаться, что Нобилиор делает финту. Смотрите, тело зацепили роковым крюком. Его тащат в сполиариум, посыпают арену свежим песком! Панса ничего так не жалеет, как то, что он недостаточно богат, чтобы посыпать арену киноварью и бурою, как этот делал Нерон.

– Ну, что ж, бой был непродолжителен, зато он быстро удался. Вот мой красавец Лидон, уже на арене, а также и гладиатор с сеткой и другие, с мечами! О, как мило!

Теперь на арене было шесть бойцов. Нигер со своей сетью против Спора, вооруженного щитом и коротким, широким мечом. Лидон с Тетраидесом, совершенно нагие, кроме небольшого пояса вокруг бедер, вооруженные каждый только тяжелым греческим цестом, и два гладиатора из Рима, закованные в стальные латы и вооруженные одинаково громадными щитами и остроконечными мечами. Так как вступительный бой между Лидоном и Тетраидесом был не так смертелен, как состязание между другими бойцами, то не успели они дойти до середины арены, как остальные, словно по взаимному соглашению, отступили на мгновение, чтобы посмотреть, чем решится состязание, и подождать, прежде чем более смертоносное оружие заменит цест и они сами вступят в бой. Они стояли, опершись на свое оружие, в отдалении друг от друга, пристально уставив взор на бой, который хотя и не был достаточно кровопролитен, чтобы страстно увлекать чернь, однако все-таки интересовал ее, потому что был происхождением из Греции, страны предков.

На первый взгляд казалось трудным найти более неподходящую пару. Тетраидес, хотя ростом был не выше Лидона, но весил значительно больше. Вообще считалось, что дородность благоприятна в бою цестом, и Тетраидес развивал, насколько мог, свое наследственное расположение к полноте. Плечи его были в косую сажень, а ноги плотны, коренасты и слегка выгнуты наружу, – словом, он отличался таким сложением, какое свидетельствует о силе в ущерб красоте. Лидон, наоборот, стройный почти до худобы, был сложен удивительно красиво и пропорционально, и знаток мог заметить, что хотя мускулы его были не так развиты, как у его противника, зато они были плотные и словно железные. Пропорционально он был также подвижнее, так как был не так мясист, и надменная улыбка на его решительном лице, представлявшем редкий контраст с тяжеловесной тупостью на лице его врага, внушала уверенность зрителям и вместе с надеждой возбуждала в них жалость, так что, невзирая на неравенство их кажущихся сил, расположение толпы было настолько же на стороне Лидона, как и на стороне Тетраидеса.

Кто знаком с современными кулачными боями, кто видал, какие тяжелые, сокрушающие удары способен наносить человеческий кулак, искусно направленный, легко может понять, как эта способность усилилась бы, если б прикрепить вокруг руки на ремнях до самого локтя кожаный поручень, часто еще снабженный страшным орудием в виде железной пластинки или же свинцовой гири у суставов. А между тем вместо того, чтобы усилить интерес состязания, это скорее ослабляло его, ибо сокращало его продолжительность. Очень немногих ударов, удачных и нанесенных по всем правилам науки, было достаточно, чтобы закончить состязание, следовательно, оно не давало возможности развернуть свою энергию, ловкость и стойкую выдержку – качества, которые мы именуем удальством и которые в английском современном бое усиливают интерес и возбуждают до высшей степени сочувствие к храбрецу.

– Защищайся! – проревел Тетраидес, все ближе и ближе надвигаясь на противника, в то время как тот скорее кружился вокруг него, нежели отступал.

Лидон отвечал только гневным взглядом своих быстрых, зорких глаз. Тетраидес нанес удар с силой кузнечного молота по наковальне, но Лидон проворно опустился на одно колено и удар пронесся над его головой. Ответ Лидона был не так безобиден. Он быстро вскочил на ноги и направил цест прямо в широкую грудь противника. Тетраидес пошатнулся, толпа разразилась возгласами.

– Не везет тебе сегодня, – сказал Лепид Клавдию, – проиграл уже одно пари, а теперь, кажется, проиграешь и другое.

– Клянусь богами! Моя бронза пойдет с аукциона, если это случится. Я поставил не менее ста сестерциев на Тетраидеса. Ага! Он оправляется!.. Меткий удар, он рассек плечо Лидону. Браво, Тетраидес! Браво!

– Но Лидон не плошает. Клянусь Поллуксом! Он сохраняет присутствие духа. Смотри, как ловко он уклоняется от этих рук, подобных молотам, увертываясь то туда, то сюда и описывая круги. Ах! Бедный Лидон! Опять ему досталось.

– Три против одного на Тетраидеса! Что ты на это скажешь, Лепид?

– Ладно, девять сестерциев против трех, – пусть будет по-твоему. Как, опять Лидон? Он остановился и тяжело дышит… Клянусь богами, он упал! Нет, он опять вскочил на ноги. Молодец, Лидон! Однако Тетраидес ободрился. Он громко хохочет и бросается на противника.

– Дурак, успех ослепляет его, ему бы следовало быть осторожнее. У Лидона рысьи глаза, – пробормотал сквозь зубы Клавдий.

– А, смотри-ка, Клавдий, твой Тетраидес спотыкается! Опять удар… Он падает, падает!

– Значит, земля оживила его, – опять он на ногах, но по лицу его струится кровь.

– Клянусь Громовержцем! Лидон выигрывает… Смотри, как он наступает. Этот удар в висок способен быка свалить, он сокрушит Тетраидеса. Снова он упал, не может двинуться. Habet, habet!

– Habet! – повторил Панса. – Уберите их, дайте им кольчуги и мечи.

– Благородный эдил, – сказал один из служащих, – мы боимся, что Тетраидес не оправится вовремя. Как бы то ни было, постараемся.

Несколько минут спустя прислужники, утащившие с арены ошеломленного, лишившегося чувств гладиатора, вернулись с огорченными лицами: опасались за его жизнь, он оказался совершенно неспособным появиться снова на арене.

– В таком случае, – отвечал Панса, – оставить Лидона заместителем. Первого же побежденного гладиатора он заменит против победителя.

Толпа сочувственными криками одобрила это решение, затем снова воцарилась глубокая тишина. Заиграли трубы. Четверо бойцов очутились друг перед другом наготове и вполне снаряженные.

– Знаешь ты этих римлян, Клавдий? Принадлежат они к числу знаменитостей или к простой посредственности?

– Эвмолпий хороший боец из второстепенных, Лепид. Непимия, того, что поменьше ростом, я никогда не видал, но он сын одного из императорских фискалов[27] и прошел хорошую школу, без сомнения. Это будет хорошее состязание, но мне опостылели игры, отыграть свои деньги я уже не могу – все кончено, я разорен. Проклятый Лидон! Кто мог подозревать, что он так ловок?

– Послушай, Клавдий, я, пожалуй, сжалюсь над тобой и принимаю твое пари за этих римлян.

– В таком случае я ставлю десять сестерциев на Эвмолпия!

– Что ты? Ведь Непимий – новичок! Нет, нет, это чересчур рискованно.

– Ну, так десять против восьми.

– Согласен.

В то время, как началось таким образом состязание в амфитеатре, на верхних скамьях был зритель, для которого игры имели захватывающий, мучительный интерес. Престарелый отец Лидона, несмотря на то, что как христианин, питал отвращение к зрелищам, в своем смертельном беспокойстве за сына не мог устоять против желания увидеть решение его участи. Одинокий, среди яростной толпы чужих людей, подонков черни, старик ничего не видел, ничего не чувствовал, кроме присутствия своего удальца-сына! Ни звука не сорвалось с губ, когда дважды он видел его падающим наземь, он только побледнел и весь задрожал. Но он испустил глухой крик, когда победа осталась за его сыном, не зная, увы, что эта победа – только прелюдия к еще более страшному бою.

– Мой храбрый мальчик! – молвил он, отирая слезы.

– Разве это твой сын? – спросил смуглый малый, стоявший по правую руку от назареянина. – Он славно дрался, но мы еще посмотрим, как он выдержит дальше. Слышь! Ведь он должен состязаться с первым победившим. Ну, старинушка, моли богов, чтобы этим победителем не оказался кто-нибудь из римлян! Или гигант Нигер…

Старик снова сел и закрыл лицо руками. Теперь состязание было для него не интересно, – в нем Лидон не участвовал. А тем не менее все-таки бой имел для него смертельный интерес, так как первый, кто падет, будет заменен Лидоном. Мысль эта пронеслась в его голове с быстротою молнии. Старик вздрогнул и нагнулся вперед. Напрягая взор и судорожно сжав руки, он стал жадно наблюдать поединок.

Первым делом особенное внимание публики привлек бой между Нигером и Спором. Вообще этого рода состязание благодаря своему почти неизменно роковому исходу и большой ловкости, которая требовалась от противников, всегда было особенно привлекательно для зрителей.

Они стояли на значительном расстоянии друг от друга. Странный шлем на Споре скрывал его лицо, но черты Нигера, с их выражением сосредоточенной, свирепой жестокости, возбуждали во всех какой-то боязливый, жуткий интерес. Так простояли они несколько минут, не спуская глаз друг с друга. Наконец Спор стал медленно подвигаться вперед, с большой осторожностью направив меч острием в грудь врага, как это делают в современном фехтовании. Нигер отступал по мере того, как надвигался противник, зажав сеть в правой руке и ни на мгновение не спуская своих маленьких, сверкающих глаз со Спора. Вдруг, когда Спор приблизился к нему на расстояние руки, ретиарий бросился вперед и закинул сеть. Быстрым уклонением корпуса гладиатор спасся от мертвой петли. Он испустил пронзительный крик счастья и ярости и ринулся на Нигера. Но тот уже собрал сеть, вскинул ее на плечи и пустился бегом по арене с такой быстротой, что преследователь тщетно старался нагнать его. Народ хохотал и аплодировал, видя напрасные усилия широкоплечего гладиатора изловить бегущего гиганта, но в эту минуту общее внимание было привлечено состязанием двух римлян.

Вначале они встали лицом к лицу, на таком расстоянии, как в современном фехтовании. Но крайняя осторожность, проявляемая обоими, мешала бою принять жаркий характер и позволила зрителям посвятить все свое внимание состязанию Спора с его противником. Но теперь римляне мало-помалу разгорячились и вошли в азарт. Они нападали, парировали, отступали с тщательной, но едва уловимой осторожностью, характеризующей бойцов опытных и равных в ловкости. Но вот Эвмолпий, старший гладиатор, при помощи искусного обратного удара, от которого считали очень трудным уклониться, ранил Непимия в бок. Народ закричал. Лепид побледнел.

– О! – сказал Клавдий. – Дело почти кончено. Эвмолпию остается только продолжать полегоньку, а тот постепенно истечет кровью.

– Но благодарение богам, он не смирится. Смотри, как он напирает на Непимия. Клянусь Марсом! Но и Непимий метко ударил его! Слышно, как зазвенел шлем! Клавдий, я выиграю!

– Мне следует играть только в кости! – простонал Клавдий про себя. – Ах, отчего нельзя передернуть гладиатора!

– Спор! Браво, Спор! – заревела чернь, когда Нигер, вдруг остановившись, опять закинул сеть и опять – неудачно. На этот раз он отступил недостаточно проворно. Меч Спора нанес ему тяжкую рану в правую ногу. Лишенный способности бежать, он был усиленно тесним свирепым меченосцем. Однако его высокий рост и длинные руки продолжали давать ему немалые преимущества. И, наставив свой трезубец перед врагом, он в продолжение нескольких минут успешно отражал его нападения. Теперь Спор пытался, при помощи проворного движения, обойти врага, который, конечно, мог двигаться лишь медленно и с трудом. Но, производя этот маневр, он забыл всякую осторожность и слишком приблизился к великану, поднял было руку, чтобы нанести удар, и получил все три острия рокового трезубца прямо в грудь! Он упал на одно колено. В один миг гибельная сеть окутала его. Тщетно старался он высвободиться из ее петель. Снова и снова он отбивался от ударов трезубца, кровь его лилась ручьями сквозь сетку и окрашивала песок. Наконец он опустил руки, в знак того, что побежден.

Победивший ретиарий снял сеть и, опершись о копье, взглядом спрашивал у публики ее решения. В тот же момент, побежденный гладиатор обвел амфитеатр своим мутным взором, полным отчаяния. Но во всех рядах, на всех скамейках он встретил лишь беспощадные, безжалостные взгляды.

Шум утих, замолкли крики. Наступила страшная тишина, – не было в ней сочувствия. Ни одна рука, нет, ни одна, хотя бы женская рука, не подала сигнала к пощаде и дарованию жизни! Спор никогда не был популярен на арене. И за минуту перед тем интерес был возбужден до крайности в пользу раненого Нигера. Народ разгорячился и жаждал крови. Мимический бой уже перестал восхищать. Интерес возрос до желания жертвы и жажды смерти!

Гладиатор почувствовал, что свершилась его судьба. Он не испустил ни стона, ни мольбы. Народ подал сигнал к смерти! В мрачном, стойком отчаянии он нагнул шею, чтобы принять роковой удар. А так как копье ретиария не было орудием, способным причинить мгновенную, верную смерть, то на арене появилась мрачная, зловещая фигура с лицом, совершенно закрытым забралом, потрясая коротким, острым мечом. Тихими, мерными шагами этот роковой боец приблизился к гладиатору, все еще стоявшему на коленях, положил левую руку на его смирившуюся голову, провел острием меча по шее и обвел глазами собрание, на тот случай, если бы в последний момент в нем проснулось сострадание, но страшный сигнал повторился по-прежнему. Тогда клинок, ярко сверкнув в воздухе, опустился, и гладиатор повалился на песок. Члены его судорожно дрогнули, потом замерли, – на арене лежал труп.

Тело тотчас же потащили с арены в дверь смерти и бросили в мрачную берлогу, которая на техническом языке называлась сполиариумом. Но прежде чем оно успело достигнуть этого назначения, решилось также и состязание между остальными бойцами. Меч Эвмолпия нанес смертельную рану менее опытному противнику. К числу жертв побоища прибавилась новая. Все громадное собрание всколыхнулось. Народ вздохнул с облегчением, и каждый расположился поудобнее на своем месте. Из скрытых труб опрыскал публику благоухающий дождь. Освеженные и успокоенные, они толковали о только что виденном кровавом зрелище. Эвмолпий снял шлем и вытер лоб. Его кудрявые волосы, короткая борода, благородные римские черты и блестящие, темные глаза возбудили всеобщее восхищение. Он был свеж, невредим и даже не утомлен.

Эдил Панса громко провозгласил, что так как рана Нигера делала его неспособным вернуться на арену, то Лидон должен был заменить только что убитого Непимия и в свою очередь явиться противником Эвмолпия.

– Однако, Лидон, – прибавил Панса, – если бы ты пожелал отклониться от боя против гладиатора, столь храброго и опытного, ты имеешь на это полное право. Эвмолпий не есть противник, предназначенный тебе заранее. Ты сам лучше знаешь, в состоянии ли ты помериться с ним. Если ты потерпишь поражение, то участью твоей будет почетная смерть. Если же победишь, то я из собственного кошелька удвою назначенную награду.

Народ разразился громкими криками одобрения. Лидон, стоявший на арене, обвел взором ряды и где-то высоко увидал бледное лицо, страдальчески напряженные глаза своего отца. В нерешимости он отвернулся на мгновение. Нет! Боя цестом было недостаточно, он еще не выиграл желанной суммы, отцу его пока еще суждено оставаться в рабстве.

– Благородный эдил! – заявил он твердым, прочувствованным тоном. – Я не отступлю перед этим состязанием. Ради чести Помпеи я требую в качестве питомца ее искони знаменитой ланисты, чтобы мне позволили вступить в бой с этим римлянином.

Народ зашумел еще пуще прежнего.

– Четыре против одного за его противника! – сказал Клавдий Лепиду.

– Я не возьму и двадцати против одного. Еще бы, Евмолпий настоящий Ахиллес, а этот бедный малый – просто жалок!

Эвмолпий пристально взглянул в лицо Лидону и улыбнулся, но эта улыбка сопровождалась легким, едва слышным вздохом – невольное движение сострадания, подавленное привычкой почти в тот же момент, как оно проявилось.

И вот оба, одетые в броню, с обнаженными мечами, с опущенными забралами – последние бойцы арены (до боя людей с дикими зверями) вышли друг против друга.

В эту минуту один из служителей при арене подал претору какое-то письмо. Он снял шнурок, быстро пробежал письмо, и на лице его изобразилось недоумение. Еще раз он перечел послание и промолвил:

– Нет, это невозможно! Этот человек должен быть пьян уже с утра, чтобы написать подобную глупость!

С этими словами он небрежно отбросил письмо и с важностью расселся на своем месте, готовясь внимательно следить за новым состязанием.

Интерес в публике был возбужден до крайней степени. Сперва общее сочувствие оказалось на стороне Эвмолпия. Но отвага Лидона и его удачный намек на честь помпейской ланисты вскоре доставили ему преимущество в их глазах.

– Ну, старинушка! – обратился к Медону сосед его. – Сыну твоему достался здоровый противник, но не бойся, эдитор не допустит, чтобы его убили, народ также, он вел себя слишком благородно. Ага! Вот меткий удар! Славно отражен, клянусь Поллуксом! Молодец Лидон! Вот остановились перевести дух. Что ты там бормочешь, старикашка?

– Молитву! – отвечал Медон с более спокойным видом и большей надеждой, чем до сих пор.

– Молитвы – пустяки! Прошли те времена, когда, бывало, боги уносили людей в тучах. Га! Юпитер! Каков удар! Бок… Смотри береги свой бок, Лидон!

По всему собранию пронесся судорожный трепет. Яростный удар, нанесенный Эвмолпием прямо в голову, заставил Лидона упасть на колено.

– Habet! Досталось ему! – крикнул вдруг звонкий женский голос. – Habet!

То был голос той девушки, которая так страстно желала, чтобы нашелся преступник в жертву диким зверям

– Молчи, девочка, – надменно возразила жена Пансы. – Non habet! Ведь он еще не ранен!

– Желала бы я, чтобы он был ранен, хотя бы назло этому старому ворчуну, Медону, – пробормотала девушка.

Тем временем Лидон, до сих пор защищавшийся с большим искусством и храбростью, стал мало-помалу слабеть перед могучими нападениями опытного римлянина. Рука его устала, в глазах помутилось, дыхание стало тяжело и прерывисто. Бойцы снова остановились перевести дух.

– Молодой человек! – тихо проговорил Эвмолпий. – Сдавайся. Я раню тебя слегка, тогда и опусти руки. На твоей стороне расположение эдитора и народа… Ты отступишь с честью…

– А отец мой по-прежнему останется в рабстве! – простонал Лидон про себя. – Нет! Или смерть, или его свобода!

При этой мысли и при сознании того, что его силы не равны с опытностью и выдержкой римлянина и что все зависит от смелого удара врасплох, он яростно устремился на Эвмолпия. Римлянин осторожно парировал удар. Лидон бросился на него снова. Эвмолпий отшатнулся в сторону. Меч лишь оцарапал его броню. Грудь Лидона осталась незащищенной, римлянин вонзил свой меч сквозь щель лат, не имея, однако, в виду нанести ему опасную рану. Но Лидон, ослабевший и истощенный, упал вперед, как раз на острие меча, которое вонзалось все глубже и глубже, прокалывая его почти насквозь. Эвмолпий вытащил клинок, Лидон все-таки попробовал восстановить равновесие, но меч выпал у него из рук, он машинально ударил гладиатора невооруженной рукой и упал навзничь.

Как будто сговорившись, и эдитор и народ подали сигнал пощады. Приблизились служители при арене, сняли шлем с побежденного. Он еще дышал и свирепо поводил глазами на врага. Жестокость, усвоенная им в его ремесле, светилась в его взоре, выражалась на его челе, уже покрытом тенью смерти. Вдруг он вздрогнул, приподнялся и с глухим стоном устремил глаза кверху. Они остановились не на эдиторе, не на смягченных жалостью лицах его судей: он не видел их. Ему казалось, что перед ним необъятное, как бы пустое пространство, и в нем он узнавал только одно бледное, полное мук лицо. Крик разбитого сердца – вот все, что поразило его ухо среди рокота и криков черни. Всякая жестокость исчезла с лица гладиатора, кроткое, нежное выражение сыновней любви мелькнуло на его чертах. Мелькнуло и померкло! Лицо Лидона стало вдруг замкнутым и жестким, приняв прежнее свирепое выражение. Он упал на землю…

– Позаботьтесь о нем, – распорядился эдил. – Он исполнил свой долг.

Служители потащили труп в сполиариум.

– Вот истинная картина славы и ее суетности! – пробормотал про себя Арбак, и взор его, окинувший амфитеатр, был так полон гнева и презрения, что все встретившие его вдруг почувствовали, как дыхание спирается у них в груди и кровь стынет от ужаса.

Снова окропили амфитеатр дорогими благовониями, служители посыпали арену свежим песком.

– Ввести льва и Главка-афинянина, – приказал эдил.

Глубокое безмолвие, преисполненное мучительного интереса и вместе с тем ужаса (странно сказать, ужаса, не лишенного некоторой прелести), сковало собрание как могучий, страшный сон.

III. Саллюстий и письмо Нидии

Три раза просыпался Саллюстий от утреннего сна и три раза, вспомнив, что сегодня друг его должен умереть, повертывался на другой бок с глубоким вздохом, чтобы снова впасть в забытье. Единственной целью его жизни было избегнуть горя, а если уж не было возможности избегнуть, то, по крайней мере, позабыть его.

Наконец, не будучи более в состоянии усыплять свое горе, он приподнялся и увидал своего любимого отпущенника, сидевшего, по обыкновению, возле его изголовья, ибо Саллюстий, как я уже говорил, был любитель изящной литературы и привык, чтобы ему читали что-нибудь по утрам, перед вставанием.

– Не надо чтения сегодня! Ни Тибулла, ни Пиндара! Пиндар! Увы, одно это имя напоминает мне те дикие игры, которые продолжаются и на нашей арене. Открыт амфитеатр? Начались игрища?

– Давным-давно, о Саллюстий! Разве ты не слыхал музыки и топота толпы?

– Как же, как же! Но благодарение богам, я дремал. Мне стоило только повернуться на другой бок, чтобы опять заснуть.

– Гладиаторы давно уже состязаются!

– Несчастные! Ведь никто из моих домашних не пошел смотреть на зрелище?

– Конечно, нет. Твое приказание исполнено в точности.

– Хорошо. Ах, скорее бы прошел день! Что это за письмо там, на столе?

– О, это письмо, которое ты получил вчера вечером, когда ты был слишком… Слишком…

– Слишком пьян, чтобы прочесть его. Ну, все равно, оно не должно иметь большой важности.

– Не открыть ли его тебе, Саллюстий?

– Непременно. Хоть чем-нибудь рассеять тяжелые мысли. Бедный Главк!

Отпущенник развернул письмо

– Как, по-гречески? – воскликнул он. – Вероятно, от какой-нибудь ученой дамы!

Он взглянул на неправильные строки, набросанные рукой слепой девушки, и они привели его в недоумение. Вдруг на лице его отобразились волнение и испуг.

– Милосердные боги! – закричал он. – Благородный Саллюстий, что мы сделали? Отчего мы раньше не прочли этого письма? Послушай-ка!

«Раба Нидия – Саллюстию, другу Главка!

Я пленница в доме Арбака. Поспеши к претору! Похлопочи о моем освобождении, и мы спасем Главка от льва. В этих же стенах есть другой узник, свидетельство которого может снять обвинение с афинянина, – это очевидец преступления. Он докажет, что настоящий виновник его – злодей, до сих пор стоящий вне подозрений. Спеши! Спеши! Не теряй ни минуты! Приведи с собой вооруженных людей на случай сопротивления, а также искусного, ловкого слесаря, ибо тюрьма моего товарища по заключению на крепких запорах… О, молю тебя, ради твоей правой руки, ради праха твоего отца, не теряй ни минуты!»

– Великий Юпитер! – воскликнул Саллюстий, вскакивая. – В этот час, может быть, в эту самую минуту Главк умирает. Что делать? Я сейчас бегу к претору!

– Нет, не то. Претор, как и сам эдил Панса, креатуры черни, а чернь не захочет и слышать об отсрочке. Она не согласится, чтобы зрелище было отменено в самый момент напряженного ожидания. Помимо того, публичное заявление предупредит хитрого египтянина. Очевидно, он имеет какой-нибудь интерес в этой тайне. Нет, нам следует действовать иначе. К счастью, твои рабы – все дома.

– Понимаю твою мысль, – отвечал Саллюстий. – Надо тотчас же вооружить рабов. Улицы пустынны. Мы сами поспешим в дом Арбака и освободим пленников. Скорее, скорее! Эй, Давий! Подай мне одежду, сандалии, папирус и тростник[28]. Я сам напишу претору, умоляя его отсрочить выполнение приговора над Главком, ибо через час мы можем доказать его невиновность. Так, так будет хорошо. Давий, ступай с этой запиской в амфитеатр к претору и отдай ее в собственные руки. А теперь, помогите мне, о боги, могущество которых Эпикур отрицает, и я назову Эпикура лжецом!

IV. Снова амфитеатр

Главк с Олинтием помещались вместе в тесной, мрачной келье, где обыкновенно преступные жертвы арены ожидали своей предсмертной, ужасной борьбы. Глаза их, уже привыкшие к потемкам, могли различать лица друг друга в этот страшный час, и при слабом свете их бледность приняла еще более землистый, мертвенный оттенок. Однако выражение их лиц было бесстрашно, тело не трепетало, уста были сомкнуты и тверды. Религия одного, гордость другого, сознание невиновности у обоих, а быть может, и утешение от общности их судеб возвышали их и превращали из жертв в героев.

– Слышишь? Слышишь, как кричат? Их возбуждает вид человеческой крови! – сказал Олинтий.

– Слышу. У меня упало сердце, да поддержат меня боги!

– Боги! О легкомысленный юноша! Хоть в этот страшный час признай Единого Истинного Бога. Разве я не учил тебя в темнице, не плакал над тобой, не молился за тебя? В моем усердии разве я не заботился о твоем спасении, как и о своем собственном?

– Добрый друг! – отвечал Главк торжественно. – Я слушал тебя с благоговением, с уважением, с тайным сочувствием к твоим убеждениям. Если б жизни наши были пощажены, я постепенно отрекся бы от догматов своей веры и примкнул бы к твоей. Но в этот предсмертный час было бы безумием и подлостью с моей стороны поспешно поддаться страху и сделать то, что должно быть результатом долгих размышлений. Если бы я принял твою веру и отверг богов моих предков, разве это не значило бы, что я подкуплен обещаниями небесного блаженства или запуган угрозой ада! Нет, Олинтий! Будем думать друг о друге с одинаковым милосердием, я – почитая твою искренность, а ты – сожалея о моей слепоте или о моем упорстве. Каковы были мои деяния, такова и будет моя награда. Верховная власть из властей, там, на небесах, не захочет строго судить человеческие заблуждения, если они связаны с чистосердечием и искренностью намерений. Не станем больше говорить об этом. Тсс!.. Слышишь, тащат какое-то грузное тело по коридору! Вот так скоро и наши тела обратятся в трупы!

– О небо! О Христос! Я уже узрел тебя! – воскликнул Олинтий, восторженно воздевая руки. – Я не трепещу, я радуюсь, что скоро откроются двери моей темницы!

Главк молча потупил голову. Он почувствовал, какая разница между его мужеством и стойкостью товарища по несчастью: язычник только не трепетал, а христианин – ликовал.

Дверь со скрипом распахнулась, вдоль стен засверкали копья.

– Главк, афинянин, настал твой черед, – проговорил громкий, звонкий голос. – Лев ожидает тебя.

– Я готов, – отвечал афинянин – Брат мой и товарищ – еще один последний поцелуй! Благослови меня и прощай!

Христианин простер объятия, прижал юного язычника к груди своей, поцеловал его в лоб и щеки, громко рыдая. Слезы его струились горячим потоком по лицу нового друга.

– О, если бы я мог обратить тебя, я не плакал бы… Если бы только я мог сказать тебе: ныне же будем вместе в раю!..

– Это еще может статься, – отвечал грек дрожащим от волнения голосом. – Те, кого не разделяет смерть, без сомнения, встретятся за пределами могилы. Но здесь на земле, на прекрасной, излюбленной земле – прости навек! Почтенный тюремщик, я следую за тобой.

Главк вырвался из объятий Олинтия. Когда он очутился на открытом воздухе, жгучая, сухая атмосфера жаркого, бессолнечного дня ошеломила его, он чуть не задохнулся. Тело его, еще не вполне оправившееся после смертоносного снадобья, затрепетало и пошатнулось. Служители поддержали его.

– Мужайся, – сказал один из них. – Ты молод, ловок, здорового сложения. Тебе дадут оружие! Не отчаивайся, ты еще можешь победить.

Главк не отвечал, но, стыдясь своей слабости, сделал отчаянное, судорожное усилие и восстановил крепость нервов. Тело его, совершенно обнаженное, кроме пояса вокруг бедер, умастили благовониями, затем дали ему в руки стиль (бесполезное оружие) и повели на арену.

И теперь, когда грек увидал тысячи, десятки тысяч устремленных на него глаз, он забыл, что он смертный. Исчез всякий признак страха, да и сам страх. Алый, горделивый румянец разлился по его бледным чертам. Он выпрямился во весь свой статный рост. Эластичность членов, красота сложения, величавое, бесстрашное чело, презрительная надменность, неукротимая душа, красноречиво светившаяся во всей его наружности, в глазах, на устах – все это делало его живым, телесным и духовным воплощением величия и изящества его отечества, воплощением его культа – в то же время и героем и богом!

Ропот ненависти и ужаса, вызванный его преступлением и встретивший его появление на арене, сразу замер и невольно сменился безмолвием восхищения и сострадательного уважения. С быстрым, судорожным вздохом, вылетевшим из уст всей массы, как из груди одного человека, зрители перевели взоры от афинянина к какому-то темному зловещему предмету среди арены. Это была клетка льва.

– Клянусь Венерой, какая жара! – промолвила Фульвия. – Однако сегодня нет солнца. Зачем эти глупые матросы не сумели как следует натянуть навес[29]?

– О да, очень жарко, – подтвердила жена Пансы. – Мне дурно!

Даже ее испытанный стоицизм не выдержал в ожидании предстоящей борьбы.

Льва не кормили в течение целых суток, и все это утро животное проявляло странное, тревожное беспокойство, которое сторож приписывал терзаниям голода. Но, судя по всему, он казался более испуганным, чем разъяренным. Его рычание было жалобно и печально, он повесил голову, вдыхал воздух сквозь железную решетку, затем ложился, опять вскакивал и снова испускал дикий, протяжный рев. Так и теперь, в своей клетке он лежал немой и неподвижный, с широко раздувшимися ноздрями, прижатыми к перекладинам, и тяжело дышал, вздувая песок на арене.

У эдила задрожали губы и побледнели щеки. Он тревожно оглянулся и остановился в нерешимости. Толпа стала проявлять нетерпение. Наконец он медленно подал сигнал. Сторож, стоявший позади клетки, осторожно поднял решетку, и лев ринулся вон с могучим, радостным ревом освобождения. Сторож поспешно отступил через обнесенный решеткой проход и оставил царя пустыни одного со своей жертвой.

Главк встал в такую позу, чтобы как можно тверже встретить первое нападение зверя, подняв правую руку с небольшим сверкающим оружием, в слабой надежде, что одним хорошо направленным ударом (он знал, что успеет нанести лишь один удар) ему удастся, может быть, сквозь глаз пронзить мозг своего страшного врага.

Но к неописуемому удивлению всех, зверь как будто не замечал присутствия человека.

В первый момент освобождения он круто остановился на арене, поднялся на задние лапы, нетерпеливо потянул воздух, потом вдруг прянул вперед, но не на афинянина. Рысью стал он кружить по амфитеатру, поворачивая в разные стороны свою огромную голову с беспокойными, встревоженными глазами, словно отыскивая выход, чтобы бежать. Раза два он пытался перескочить через парапет, отделявший его от публики, и когда это ему не удавалось, он испускал глухой вой, не похожий на обыкновенный его потрясающий, царственный рев. Он не проявлял, однако, никаких признаков ярости или голода. Опущенный хвост его разметал песок, вместо того чтобы ударять по бокам, а взгляд его хотя и останавливался по временам на Главке, но тотчас же бесстрастно скользил куда-то в пространство. Наконец, как будто устав искать выход, он со стоном забился снова в клетку и прилег.

Первое изумление зрителей при виде апатии льва скоро перешло в негодование на его трусость. И мгновенное сострадание черни к Главку обратилось в досаду по поводу ее собственного разочарования.

Эдил позвал сторожа:

– Что это значит? Возьми копье, постарайся выгнать его, а потом запри дверь клетки.

В то время как сторож с некоторым страхом, а больше с изумлением, собирался исполнить это приказание, у одного из входов в арену раздался крик. Произошло замешательство, послышались восклицания, которые вдруг замолкли при чьем-то возражении. Все взоры обратились в ту сторону с удивлением. Толпа расступилась, и Саллюстий вдруг появился на сенаторских скамьях, с растрепанными волосами, запыхавшийся, измученный, весь в поту. Он поспешно оглянул арену.

– Уведите афинянина, – воскликнул он. – Скорее! Он невиновен! Арестуйте Арбака египтянина – это он… убийца Апекидеса!

– С ума ты сошел, Саллюстий! – возразил претор, вскакивая. – Что это за вздор?

– Удалите афинянина! Поскорее! Или кровь его падет на ваши головы. Претор, останови казнь, или ты ответишь императору своей головой! Я привел с собой очевидца убийства жреца Апекидеса. Расступись, народ Помпеи, устреми свои взоры на Арбака – вон он сидит! Дорогу жрецу Калению.

Бледный, страшный, только что вырвавшийся из пасти голодной смерти, с осунувшимся лицом, с мутными глазами, с исхудавшим, как у скелета, телом, Калений был отнесен в тот самый ряд, где сидел Арбак. Ему дали немного пищи, но главное, что поддерживало его слабые члены, была жажда мести!

– Жрец? Калений! Калений! – подхватила чернь. – Да неужели это он? Нет, это мертвец!

– Это, действительно, жрец Калений, – с важностью проговорил претор. – Что ты имеешь сказать, Калений?

– Арбак египтянин – убийца Апекидеса, жреца Исиды. Я собственными глазами видел, как он нанес удар. Из мрака темницы, куда он бросил меня, от ужасов голодной смерти боги спасли меня, чтобы я объявил о преступлении! Освободите афинянина, он невиновен!

– Так вот почему пощадил его лев! Какое чудо, какое чудо! – воскликнул Панса.

– Чудо, чудо! – кричал народ. – Удалить афинянина, а Арбака бросить льву!

И крик этот разнесся эхом по долам, холмам и по всему берегу моря: «Арбака бросить льву!»

– Слуги, уведите обвиняемого Главка, но все же держите его под стражей, – распорядился претор. – Сегодня боги творят чудеса!

Когда претор произнес приказание об удалении Главка, раздался чей-то крик восторга, крик женщины, почти ребенка. Он прозвучал в сердцах всего собрания с электрической силой, так трогателен, так свят был этот детский голос! И чернь отвечала на него сочувственными восклицаниями.

– Молчать! – крикнул претор. – Что это такое?

– Слепая девочка Нидия, – отвечал Саллюстий. – Благодаря ей одной Калений освобожден из темницы, а Главк спасен из львиной пасти.

– Об этом после, – молвил претор. – А теперь, Калений, жрец Исиды, ты обвиняешь Арбака в убийстве Апекидеса?

– Обвиняю.

– Ты сам видел, как совершилось преступление?

– Видел, претор, собственными глазами.

– Пока довольно, подробности следует оставить для более удобного времени и места. Арбак, ты слышишь, какое обвинение возведено на тебя, ты еще не говорил ни слова, – что ты имеешь сказать?

Взоры толпы давно уже были устремлены на Арбака. Как только появились Саллюстий с Калением, он, правда, слегка смутился, при криках: «Бросить Арбака льву!» он даже задрожал, и темно-бронзовый оттенок щек чуть-чуть побелел. Но вскоре к нему опять вернулось обычное самообладание и надменность. Он гордо встретил гневные взгляды бесчисленных глаз окружающей толпы и теперь на вопрос претора он отвечал тем особенным, спокойным и властным тоном, каким всегда отличались его речи.

– Претор, это обвинение так нелепо, что едва ли заслуживает ответа. Мой первый обвинитель – благородный Саллюстий, закадычный друг Главка. Второй мой обвинитель – жрец. Я уважаю его сан и одежду, но, о народ Помпеи! Вам несколько знаком характер Каления – его алчность и сребролюбие вошли в пословицу. Свидетельство подобных людей можно купить за деньги! Претор, я невиновен!

– Саллюстий, – спросил претор, – где ты нашел Каления?

– В подвалах Арбака.

– Египтянин, – продолжал претор, нахмурив брови, – значит, ты осмелился заточить жреца богов, а почему?

– Выслушай меня, – отвечал Арбак, спокойно подымаясь, но с видным волнением на лице. – Этот человек пришел ко мне с угрозой, что он возведет на меня именно такое обвинение, если я не куплю его молчания половиной моего состояния. Напрасно старался я отклонить его от этого умысла. Не позволяй жрецу перебивать меня, благородный претор, и ты, о народ! Я чужеземец в вашей стране. Я сознаю свою невиновность в преступлении, тем не менее свидетельство жреца могло погубить меня. В своем затруднении я завел Каления в темницу, откуда его освободили, завел под предлогом, что это моя сокровищница. Я намеревался держать его там, покуда не решится судьба настоящего преступника и покуда угрозы жреца потеряют всякое значение, но я не имел никакого дурного умысла. Быть может, я виноват, но кто из вас не признает за собой права самосохранения? Если б я был преступен, отчего этот жрец молчал на судебном разбирательстве, ведь тогда я никуда не запирал и не скрывал его. Почему он не заявил о моем преступлении, как я заявил о преступлении Главка? Претор, на это не нужно и ответа. В остальном полагаюсь на ваши законы. Я требую их охраны. Удалите отсюда и обвинителя и обвиняемого. Я охотно согласен отдать себя законному суду. Но здесь не место для пререканий.

– Он говорит дело, – заметил претор. – Эй, стража, уведите Арбака и караульте Каления! Саллюстий, ты отвечаешь за твое обвинение. Пусть продолжаются состязания…

– Как! – воскликнул Калений, оборачиваясь к народу. – Неужели вы так презрительно относитесь к жрецу Исиды? Неужели кровь Апекидеса будет напрасно вопиять о мщении? Неужели отложат теперь выполнение правосудия, чтобы не дать ему хода и впоследствии? А льва лишат его законной добычи? Боги! Боги! Я чувствую, что сами боги говорят моими устами: «Отдайте Арбака на растерзание льву!»

Изнуренное тело жреца не выдержало наплыва ярости и мстительного чувства – он повалился наземь в страшных судорогах, с пеной у рта. Он, действительно, казался человеком, одержимым какой-то сверхъестественной силой! Народ увидел это и затрепетал.

– Сами боги вдохновляют святого человека! Бросить египтянина льву!

С этим криком вскочили, заколыхались сразу тысячи и тысячи народу. Зрители спускались сверху, теснились с разных сторон по направлению к египтянину. Напрасно эдил горячился, напрасно претор возвышал голос и ссылался на закон. Народ уже рассвирепел от вида крови, он жаждал еще большего кровопролития, и к этой ярости примешивалось еще суеверие. Возбужденный, разгоряченный видом жертв, он позабыл о власти своих правителей. Это было одно из тех страшных возмущений толпы, совершенно невежественной, полусвободной, полурабской; возмущений, обусловленных особым строем в римских провинциях. Власть претора была гибким тростником среди урагана. Однако по его приказанию стража выстроилась вдоль нижних скамеек, где сидели знатные отдельно от простонародья; но она послужила лишь слабой преградой – человеческие волны остановились только на мгновение, чтобы дать Арбаку с точностью определить момент своей гибели! В отчаянии, в ужасе, победившем даже его гордость, он устремил взор на волнующуюся, смятенную толпу, как вдруг над нею, сквозь широкую прореху, оставленную в веларии, он увидел странное, ужасное явление, увидел, и его хитрость пришла на помощь мужеству!

Он простер руку к небу. По его высокому челу и царственным чертам разлилось выражение невыразимого величия и торжественности.

– Смотрите! – воскликнул он громовым голосом, заставившим замолкнуть рев толпы. – Смотрите, как боги покровительствуют невиновным! Пламя мстительного Орка вспыхнуло при ложном свидетельстве моих обвинителей!

Взоры толпы устремились по направлению руки египтянина, и все с несказанным смущением увидали громадный столб дыма, подымавшийся из Везувия в виде гигантской сосны[30], с черным стволом, с огненными ветвями. Огонь этот ежеминутно менял оттенок, то ярко пылал, то принимал тусклый, мутно-красный оттенок, то снова разгорался невыносимым блеском!

Наступило гробовое молчание, гнетущее душу, вдруг прерванное ревом льва, на который отвечал изнутри здания еще более яростный, свирепый вой другого зверя, его товарища по заключению. Это были два зловещих толкователя страшной духоты в атмосфере, два диких прорицателя предстоящей небесной кары!

На верхних скамьях раздались крики и вопли женщин. Мужчины переглядывались, но молчали. В эту минуту все почувствовали, что земля дрожит под ногами. Стены амфитеатра зашатались, а дальше, на расстоянии, слышен был треск разрушающихся кровель. Еще минута, и черная туча, подобная горе, понеслась на них с быстротой бурного потока, и в то же время из нее посыпался дождь пепла с огромными осколками раскаленных камней. Страшный дождь падал на виноградники, на пустынные улицы, на самый амфитеатр, падал в море, подымая брызги.

Толпа забыла о правосудии и об Арбаке. Единственным ее помыслом было собственное спасение. Все обратились в бегство, тесня, толкая, давя друг друга под ногами. Наступая без всякой жалости на упавших, среди стонов и проклятий, среди молитв и криков, огромная толпа ринулась вон через многочисленные выходы. Но куда бежать? Некоторые, предвидя второе землетрясение, спешили домой, чтобы забрать самое ценное свое имущество и спастись бегством, пока еще не поздно. Другие, страшась дождя-пепла, сыпавшегося на улицы, бросались под кровли ближайших зданий, храмов, навесов, искали хоть какого-нибудь убежища, чтобы укрыться от ужасов открытого пространства. Но все темнее, грознее и могучее надвигалась над ними туча. Наступала ночь, страшная, неожиданная ночь в самый полдень!

V. Келья пленника и логовище мертвецов. – Горе нечувствительно ко всем ужасам природы

Ошеломленный своим неожиданным избавлением, сомневаясь, не во сне ли все это происходит, Главк был отведен в маленькую каморку в стенах амфитеатра. Там на него накинули широкую одежду и столпились вокруг, поздравляя его с чудесным спасением. Вдруг за стенами каморки раздался нетерпеливый, взволнованный крик, толпа расступилась, и слепая девушка, руководимая чьей-то сострадательной рукой, бросилась к ногам Главка.

– Это я спасла тебя, – прорыдала она, – теперь я могу умереть!

– Нидия, дитя мое! Моя спасительница!

– О, дай мне дотронуться до тебя, дай почувствовать твое дыхание… Да, да, ты жив! Мы не опоздали. Эта роковая дверь… Мне казалось, ее ни за что не удастся выломать! А Калений! Его голос казался слабым дуновением ветерка между могил. Нам пришлось ждать, о боги! Прошло, кажется, несколько часов, пока вино и пища несколько восстановили его силы. Но ты жив! Ты жив… И я спасла тебя!

Эта трогательная сцена была вдруг прервана только что описанным нами событием:

– Гора извергает пламя… Землетрясение! – раздавалось со всех сторон.

Стража обратилась в бегство, вместе с остальными, оставив Главка и Нидию спасаться, как могут.

Когда афинянин понял угрожавшую им опасность, его великодушное сердце вспомнило об Олинтии.

– И он тоже был избавлен от тигра волею богов, неужели же оставить его на жертву роковой погибели в соседней камере?

Взяв Нидию за руку, Главк побежал по коридорам и достиг темницы христианина. Он застал Олинтия на коленях, в молитве.

– Вставай, вставай! – воскликнул он – Спасайся, беги! Смотри, природа является для тебя страшным избавлением!

Он вывел изумленного христианина и показал на тучу, надвигавшуюся все темнее и темнее, сыпля пеплом и потоками лавы.

– Это перст Божий! Да будет благословенно имя Его! – набожно проговорил Олинтий.

– Беги! Ищи своих братьев! Сговорись с ними и спасайся! Прощай!

Олинтий не отвечал, как будто не глядел даже на уходившего друга. Возвышенные, торжественные помыслы поглощали его душу, и в восторге своего благодарного сердца он более восхищался милосердием Божьим, чем трепетал перед проявлением Его могущества.

Наконец он очнулся и побежал, почти сам не зная куда.

На пути глазам его представилась распахнутая настежь, мрачная, печальная каморка. В потемках слабо мерцала одинокая лампа. При свете ее он увидел три обнаженных тела безжизненно распростертых на полу. Вдруг Олинтий невольно остановился. Среди ужасов этого страшного логовища-сполиариума арены он услыхал голос, призывающий имя Христово!

Он не мог устоять против этого голоса, вошел в дверь и попал ногами в потоки густой крови, вылившиеся из раненых тел на песок.

– Кто здесь призывает Сына Божьего? – спросил назареянин.

Ответа не было. Обернувшись, Олинтий увидел при свете лампы седовласого старика, сидевшего на полу и державшего на коленях голову одного из мертвецов. Черты покойника застыли в неподвижности последнего сна. Но на губах его еще играла злобная улыбка, не улыбка христианской надежды, а мрачная усмешка ненависти и недоверия. Однако лицо его еще имело прелестные, округленные очертания ранней юности. Волосы, густые и блестящие, вились кудрями над гладким лбом, а пушок возмужалого возраста лишь слегка оттенял мрамор бескровных щек. Над этим лицом склонилось другое, полное такой невыразимой грусти, такой страстной нежности, такого безотрадного глубокого горя! Горячие слезы старика сыпались градом, но он их не чувствовал. Губы его машинально шептали молитву своей милосердной, всепрощающей веры, но ни сердце его, ни сознание не отвечали словам – ум его был в состоянии летаргии. Сын его умер, умер за него! И сердце старика было разбито.

– Медон, – проговорил Олинтий с состраданием. – Вставай и беги! Господь пробудил стихии! Новая Гоморра обречена на погибель! Спасайся, прежде чем пламя сожжет тебя!

– Он был так полон жизни! Он не может быть мертв! Подойди, положи руку на его сердце, наверное, оно еще бьется?

– Брат мой, душа отлетела! Мы помянем ее в наших молитвах! Ты не можешь оживить немой прах! Пойдем, пойдем! Слышишь, как трещат стены? Слышишь эти предсмертные вопли? Нельзя терять ни минуты! Идем!

– Я ничего не слышу! – сказал Медон, покачивая седой головой. – Бедный мальчик! Любовь убила его!

– Идем, идем! Прости мою дружескую настойчивость!

– Идти! Кто может разлучить отца с сыном?

И Медон, крепко сжимая тело в своих объятиях, покрывал его страстными поцелуями.

– Идти! – проговорил он, на мгновение подымая голову. – Оставь нас! Мы должны остаться наедине!

– Увы! – возразил сострадательный назареянин. – Смерть уже разлучила вас!

Старик спокойно улыбнулся.

– Нет, нет, нет! – пробормотал он, все тише и тише с каждым словом. – Смерть была великодушнее!

С этими словам голова его поникла на грудь сына, руки его выпустили тело, которое он обнимал. Олинтий схватил его за руку, – пульс перестал биться! Последние слова отца оказались истиной – смерть была великодушнее!

Тем временем Главк с Нидией быстро шли по опасным, смятенным улицам. Афинянин узнал от своей избавительницы, что Иона все еще находится в доме Арбака. Туда он спешил освободить ее… Спасти ее! Немногие рабы, оставленные египтянином дома, когда он отправился длинной процессией в амфитеатр, не были в силах оказать сопротивление вооруженной шайке Саллюстия и после, когда произошло извержение вулкана, они забились все вместе, ошеломленные и перепуганные, в дальний угол дома. Даже великан-эфиоп покинул свой пост у ворот, и Главк, оставив Нидию на улице (бедную Нидию, снова терзавшуюся ревностью, даже в этот ужасный час), прошел по большой зале, не встретив никого, кто бы указал ему комнату Ионы. Покуда он шел, темнота, застилавшая небо, так быстро сгущалась, что он с трудом мог пробираться вперед. Обвитые цветами колонны шатались и дрожали: ежеминутно он слышал, как с треском валился пепел на открытый перистиль. Он поднялся в верхние покои, задыхаясь пробежал по ним, громко зовя Иону, наконец он услыхал где-то в конце галереи голос, ее голос, отвечавший на его зов! Броситься туда, выломать дверь, схватить Иону в свои объятия, выскочить с нею из дому – все это было делом одной минуты! Едва успел он добраться до того места, где ждала Нидия, как услыхал шаги Арбака, возвращавшегося домой, чтобы забрать свои сокровища и Иону и с ними бежать вон из обреченной на гибель Помпеи. Но тьма в воздухе была так густа, что враги даже не увидели друг друга, хотя были так близко, и только во мгле Главк различил развевающиеся белоснежные одежды египтянина.

Все трое спешили, бежали. Увы! Они ни зги не видели перед собою: наступил полнейший мрак. Сомнение и ужас охватили их! И смерть, от которой избавился Главк, казалось, только изменила форму и увеличила количество жертв.

VI. Калений и Бурбо. – Диомед и Клавдий. – Девушка из амфитеатра и Юлия

Внезапная катастрофа, разрушившая все преграды в среде общества, одинаково освободив и пленника и тюремщика, вскоре избавила также и Каления от стражи, приставленной к нему претором. Когда тьма и толпа разлучили жреца с его стражей, он направился к храму богини. В то время как он туда пробирался, и прежде чем окончательно сгустился мрак, он вдруг почувствовал, что его кто-то схватил за одежду и чей-то голос прошептал ему на ухо:

– Эй, Калений! Страшно!

– Кто ты такой? Не узнаю, клянусь головой моего отца. Лица твоего не видно в потемках, а голос незнакомый!

– Не узнаешь меня – Бурбо? Фи!

– Боги! Какая темень. Что за молнии сверкают из той ужасной горы! Как они вспыхивают и трепещут! Гадес разразился и спускается на землю!

– Полно! Ты ведь не веришь этим сказкам, Калений! Теперь как раз время нам нажиться!

– В самом деле?

– Слушай! Твой храм полон золота и драгоценностей! Давай нагрузим себя этим добром, поспешим к морю и сядем на корабль! Никто никогда и не потребует отчета в том, что творилось в такой день.

– Ты прав, Бурбо! Тише! Ступай за мной в храм. Кто теперь узнает, кому нужно знать, – жрец ты или нет? Иди за мной, и мы поделимся.

В ограде храма многие жрецы собрались вокруг жертвенников, – молились, плакали, валялись в прахе. Чувствуя себя в безопасности, они морочили и обманывали народ, а теперь, в беде, сами становились суеверными! Калений прошел мимо и вошел в комнату, которую и до сих пор можно видеть с южной стороны двора. Бурбо последовал за ним. Жрец высек огня. Стол был уставлен винами и яствами – остатками жертвенного пира.

– Человек, голодавший сорок восемь часов, не лишен аппетита даже и в такое время, – пробормотал Калений.

Он накинулся на пищу и стал с жадностью уничтожать ее. Нельзя себе представить ничего ужаснее и противоестественнее себялюбивой низости этих негодяев, – ибо нет ничего презреннее алчности! Грабеж и святотатство, в то время как трепещут и рушатся устои мира! До какой степени ужасы природы могут быть еще усилены пороками людей!

– Когда же ты, наконец, кончишь? – спросил Бурбо с нетерпением. – Лицо у тебя побагровело, а глаза вылезают вон.

– Не каждый день человек имеет такое законное право быть голодным. О Юпитер, какие это звуки? Шипение огненной жидкости! Как! Неужели тучи извергают дождь вместе с пламенем! И что за крики? А теперь, Бурбо, такая тишина! Смотри-ка!

Между прочими ужасами могучая гора извергала столбы кипящей воды. Перемешанные с горячей золой, целые потоки кипящей грязи струились на улицу в частые промежутки времени.

И как раз в то место, куда столпились жрецы Исиды вокруг жертвенников, где они тщетно старались возжечь священный огонь и воскурить фимиам, с яростью устремился один из смертоносных потоков, перемешанных с громадными обломками шлака. Он обдал склоненные фигуры жрецов – послышался предсмертный вопль, и затем наступило безмолвие вечности! Пепел и кипучая лава брызнули на жертвенник, залили мостовую и до половины закрыли трепещущие тела жрецов!

– Они умерли! – проговорил Бурбо, впервые придя в ужас и забиваясь в глубину каморки. – Я не думал, чтобы опасность была так близка и так ужасна!

Негодяи уставились друг на друга. Можно было слышать, как бьются их сердца! Калений, более робкий по природе, но более жадный, оправился первый.

– Надо скорее обделать наше дело и бежать! – молвил он шепотом, пугаясь звука собственного голоса.

Он вышел на порог, остановился, потом пробежал по горячей мостовой и по телам своих мертвых братьев к священной часовне и позвал Бурбо. Но гладиатор задрожал и отступил.

«Тем лучше, – подумал Калений. – Мне же больше останется».

Он поспешно забрал из сокровищ храма все, что легче можно было унести, и, не думая более о своем товарище, бросился вон из священной ограды. При блеске внезапной молнии Бурбо, неподвижно остановившийся на пороге, увидал фигуру жреца, бежавшего со своей ношей. Он собрался с духом и решил последовать за товарищем, как вдруг к его ногам снова посыпался страшный дождь пепла. Еще раз гладиатор отшатнулся назад. Мрак окружил его. Но горячий, частый дождь продолжал сыпать сверху. Груда пепла все росла, издавая удушливый смрад, от которого захватывало дух. Несчастный задыхался. В отчаянии он снова пытался бежать. Зола завалила порог. Он вскрикнул, когда ноги его коснулись кипящей жидкости. Как спастись? Он не мог выбраться на открытое пространство, – даже если б это было возможно, он не отважился бы подвергнуться таким ужасам. Лучше остаться в каморке, по крайней мере, защищенным от удушливого смрада. Бурбо сел и стиснул зубы. Мало-помалу наружная атмосфера, столь удушливая и вредоносная, стала забираться в комнату. Долее он не мог выносить ее. Глаза его, растерянно блуждая кругом, упали на жертвенный топор, оставленный тут кем-нибудь из жрецов, он схватил его. С отчаянной силой своей атлетической руки он пытался прорубить себе путь сквозь стены.

Тем временем толпа на улицах уже поредела. Народ поспешил укрыться в каких-нибудь убежищах. Пепел стал заполнять более низменные части города. Но там и сям раздавались шаги беглецов или виднелись бледные, растерянные лица их при синеватом блеске молнии или неверном мерцании факелов, которыми они старались осветить себе дорогу. По временам кипящая вода, дождь пепла, внезапные, таинственные порывы ветра гасили эти блуждающие огни и вместе с ними последнюю надежду беглецов. По дороге, ведущей к воротам Геркуланума, брел Клавдий, напрасно стараясь отыскать путь.

«Если б мне удалось выбраться на открытое пространство, – думал он, – там, наверное, найдутся какие-нибудь колесницы за воротами, а Геркуланум недалеко. Слава Меркурию, мне немного терять, и это немногое тут, при мне!»

– Эй, помогите, помогите! – послышался чей-то жалобный, испуганный голос. – Я упал, факел мой погас, рабы мои бросили меня. Я Диомед, богач Диомед! Десять тысяч сестерций тому, кто поможет мне!

В ту же минуту Клавдий почувствовал, что кто-то схватил его за ногу.

– Будь ты проклят! Оставь меня в покое, дурак, – проворчал игрок.

– О, помоги мне, дай руку!

– На, вставай!

– Неужели это Клавдий? Я узнал тебя по голосу. Куда бежишь?

– К Геркулануму.

– Да будут благословенны боги! Нам с тобой, значит, по дороге, по крайней мере до ворот. Почему бы нам не искать убежища в моей вилле? Ты знаешь, там есть целый ряд подземных подвалов под фундаментом, какой дождь туда проникнет?

– Ты прав, – ответил Клавдий в раздумье. – А если набить подвалы запасами провизии, то мы можем продержаться там хоть несколько дней, если эта страшная буря не прекратится так долго.

– О, да будет благословен тот, кто выдумал у городов ворота! – воскликнул Диомед. – Смотри-ка, на этой арке зажжен факел, по нему направим свой путь.

На несколько минут в воздухе затихло. Фонарь на воротах далеко распространял яркий свет. Беглецы спешили вперед и прошли мимо римского стража. Молния озарила его бледное лицо и глянцевый шлем, но на его суровых чертах не было трусости даже среди ужаса! Он стоял прямо и неподвижно на своем посту. Даже этот ужасный час не смог превратить слугу Рима в независимого, самостоятельно рассуждающего человека, он по-прежнему оставался машиной, орудием жестокого могущества Рима. Он не двигался, несмотря на окружающие неистовства стихий: ведь он не получал разрешения покинуть свой пост и бежать[31].

Диомед со своим спутником спешили пройти в ворота, как вдруг им загородила дорогу женская фигура. Это была та самая девушка, чей зловещий голос так часто звонко звучал в ожидании «веселых игр» в амфитеатре.

– О, Диомед! – воскликнула она. – Дай мне убежище! Смотри, – она указала на младенца, прижатого к ее груди, – смотри на этого малютку! Он мой! Это дитя позора! Я не признавала его до этой минуты! Но теперь я вспомнила, что я – мать! Я взяла ребенка из его колыбели, у кормилицы, которая убежала! Кто, как не сама мать, вспомнит о младенце в такой час!

– Будь ты проклята с твоим визгливым голосом! Ступай прочь, негодная! – пробормотал Клавдий сквозь стиснутые зубы.

– Нет, девушка, – проговорил более гуманный Диомед, – следуй за нами, если хочешь. Вот сюда, сюда, к подземным сводам!

Они продолжали бежать и, наконец, достигли дома Диомеда. Перешагнув через порог, они громко засмеялись от радости, думая, что опасность совершенно миновала.

Диомед приказал рабам снести вниз, в подземные галереи, большое количество провизии и масла для светильников. И там-то Юлия, Клавдий, мать с ребенком, большинство рабов и несколько перепуганных посетителей и клиентов искали себе убежища.

VII. Разрушение продолжается

Туча, распространившая такой глубокий мрак среди белого дня, превратилась теперь в плотную, непроницаемую массу. Мрак походил не столько на ночную тьму, сколько на замкнутые, слепые потемки тесной кельи[32].

По мере того, как сгущалась тьма, молнии вокруг Везувия становились все ярче и ослепительнее. Но в своем мрачном великолепии они не ограничивались обычными оттенками пламени – никогда радуга не сравнилась бы с ними в разнообразии и богатстве цветов. То голубые, как лазурная глубина южного моря, то тускло-зеленоватого оттенка, как чешуя пресмыкающегося, они стремительно носились взад и вперед, словно огромная змея, то ярко-багрового цвета невыносимого блеска они вырывались сквозь столбы дыма и озаряли весь город от ворот до ворот, то вдруг принимали болезненно-бледный оттенок, подобно призраку.

В промежутках между порывами дождя слышался подземный гул, стонущие волны измученного моря, а еще невнятнее, слышное только для внимательного слуха, обостренного страхом, раздавалось шипение газов, вырывавшихся из расщелин отдаленной горы. Порою туча как будто расступалась и при блеске молнии принимала какие-то странные, громадные облики людей и чудовищ, преследовавших друг друга в потемках, сталкивавшихся и быстро исчезавших в бездне мрака, так что глазам и воображению испуганных путников чудилось, будто эти испарения – не что иное, как фигуры каких-то гигантских врагов, вестников ужаса и смерти[33].

Во многих местах пепел доходил уже до колена. Кипящие потоки, изрыгаемые жерлом вулкана, врывались в дома, распространяя едкий, удушливый смрад. Местами огромные обломки скал, свалившись на кровли домов, усеяли улицы массами безобразных развалин, с каждым часом все более и более загромождавших дорогу. По мере того как подвигался день, колебания земли становились все чувствительнее, почва словно ускользала и ползла под ногами, – ни носилки, ни колесницы не могли удержать равновесия, даже на самой ровной почве.

Порою огромные глыбы камня, падая, сталкивались, разбивались в мелкие дребезги, разбрасывая искры, которые зажигали все, что попадалось им на пути горючего. На равнинах, за городом мрак кое-где рассеялся от пламени пожаров, многие дома и даже виноградники ярко пылали, и местами эти пожары мрачно и угрюмо выделялись в сплошном мраке.

Вдобавок к этому неверному свету граждане ухитрились зажечь там и сям, на общественных площадях, например под портиками храмов и у входа в форум, ряды факелов. Но из них немногие удерживались надолго – дождь и ветер гасили их, и темнота, наступавшая вслед за этим, была вдвое ужаснее, вдвое поразительнее, свидетельствуя о бессилии и суетности человеческих надежд…

Часто при мимолетном вспыхивании факелов сталкивались группы беглецов: одни бежали к морю, другие от моря обратно к суше, ибо океан быстро отступал от берегов. Над ним лежала непроглядная тьма, и на его стонущие и беспокойные волны падали головни и камни так же, как и на землю, где, по крайне мере, была от них какая-нибудь защита, на улицах и под кровлями. Перепуганные, растерянные, охваченные сверхъестественным страхом, эти группы встречались, не находя досуга говорить между собой, расспрашивать, советоваться, ибо порывы дождя налетали теперь беспрестанно, гася факелы, при свете которых мельком видны были мертвенно-бледные лица беглецов, которые разбегались искать убежища под ближайшим кровом. Все элементы цивилизации распались. По временам при мерцании факелов можно было заметить вора, нагруженного добычей и с наглым смехом проходившего мимо представителей судебной власти. Если в потемках случайно жена была разлучена с мужем, родители с ребенком, то нечего было и надеяться найти друг друга. Всякий слепо и бестолково спешил куда попало. От всего разнообразного и сложного механизма общественной жизни не осталось ровно ничего, кроме первобытного закона самосохранения!

Среди таких ужасных сцен прокладывал себе путь афинянин в сопровождении Ионы и слепой девушки. Вдруг мимо них пронеслась толпа в несколько сот человек, по пути к морю. Нидию оттерли от Главка, который вместе с Ионой был быстро увлечен вперед, и когда скрылась толпа (кто это был, они не успели разглядеть, так был глубок мрак), Нидии не оказалось около ее друзей. Главк стал громко звать ее по имени. Ответа не было. Они вернулись назад – все напрасно, очевидно, ее унесло людским потоком в противоположном направлении. Погибла их покровительница. До сих пор Нидия, в сущности, была их проводником. Благодаря слепоте своей, она одна могла найти дорогу. Привыкнув в постоянных потемках бродить по закоулкам города, она безошибочно вела их к морскому берегу, где они надеялись найти спасение. А теперь куда направить путь? Измученные, в нерешимости, они, однако, продолжали идти. Пепел беспрерывно сыпался на их головы, камни разбивались у них под ногами, метая искры.

– Увы, увы! – шептала Иона. – Я не могу идти дальше, ноги мои увязают в горячем пепле. Беги, дорогой мой! Беги, возлюбленный, предоставь меня моей участи!

– Полно, моя невеста, моя возлюбленная! Смерть с тобою для меня слаще жизни врозь! Но куда, куда направить нам путь в такой тьме? Мне кажется, как будто мы кружимся на одном и том же месте, что и час тому назад, не подвигаясь ни на шаг.

– О боги! Смотри, эта скала разбила крышу перед нами. Теперь ходить по улицам – смерть!

– Да будет благословенна эта молния! Смотри, Иона, смотри! Перед нами портик храма Фортуны. Войдем туда, по крайней мере он защитит нас от дождя, пепла и камней.

Он схватил возлюбленную на руки и не без труда добрался до храма. Он отнес ее в самый далекий, защищенный угол портика, наклонился над нею, чтобы своим телом защитить ее от молнии и лавы! Любовь и преданность способны скрасить даже и такие страшные минуты!

– Кто здесь? – проговорил дрожащий, глухой голос человека, очевидно, еще прежде забравшегося в это убежище. – Однако не все ли равно? Когда рушится мир, нет ни друзей, ни врагов.

Иона обернулась при звуке этого голоса и со слабым криком прижалась к груди Главка. А он, проследив за направлением ее взгляда, понял причину ее испуга. Сквозь мрак светились два ярких глаза. В эту минуту молния, сверкнув, озарила храм, и Главк с трепетом увидел лежащим под колоннами того самого льва, в жертву которому он был обречен. А возле него, даже не подозревая такой близости, лежала исполинская фигура человека, заговорившего с ними, – раненого гладиатора Нигера.

Молния осветила и человека и зверя, так что они увидали друг друга. Но инстинкты обоих притупились. Мало того, лев даже подползал все ближе и ближе к гладиатору, словно ища себе товарища, а гладиатор не боялся и не отступал. Переворот в природе расторгнул все обычные отношения и словно уничтожил все меньшие ужасы.

В то время как они находились под такой страшной охраной, мимо храма прошла группа мужчин и женщин с факелами. Они принадлежали к секте назареян; возвышенное, неземное чувство отняло у них страх, но воодушевляло их восторгом. Первые христиане жили в уверенности, что конец света близок и теперь думали, что день Страшного суда уже настал.

– Горе нам, горе! – кричал резким, пронзительным голосом старший в группе. – Видите, Господь нисходит на землю судить людей! Он ниспослал огонь с небес! Горе вам, сильные мира сего! Горе вам, носители пурпура и виссона! Горе идолопоклонникам! Горе вам, проливающим кровь святых и издевающимся над предсмертными муками сыновей Божиих! Горе блуднице! Горе, горе!

Громким, восторженным хором христиане восклицали среди ужасов, свирепствовавших в атмосфере:

– Горе тебе, блудница Помпея! Горе, горе!

Медленно прошли назареяне. Факелы их вспыхивали и колебались от ветра, голоса торжественно звучали угрозой и обличением. Наконец они скрылись на повороте улицы, – мрак и гробовая тишина снова окутали окружающую местность.

Буря затихла. Дождь на время прекратился, и Главк старался убедить Иону идти дальше. В ту минуту как они стояли в нерешимости на пороге портика, мимо проплелся, шатаясь, старик, который нес мешок в правой руке, опираясь на плечо юноши. Молодой человек держал фонарь. Главк узнал, что это были отец с сыном – скупец и расточитель.

– Отец, – проговорил юноша, – если ты не можешь идти дальше, я должен тебя оставить, иначе мы оба погибнем!

– Беги, сын мой, покинь твоего родителя!

– Но я не могу бежать с пустыми руками, чтобы умереть с голоду. Дай мне твой мешок с золотом.

И юноша старался вырвать мешок.

– Злодей! Неужели ты решишься обокрасть отца?

– Ну, кто тут донесет на меня в такой час! Погибай, скряга!

Юноша повалил старика наземь, выхватил из рук его мешок и скрылся с диким криком.

– О боги! – воскликнул Главк. – Неужели и вы ослепли в этой тьме! Подобные преступления ведут к общей погибели и виновных и невинных. Идем, идем, Иона!

VIII. Арбак встречает Главка и Иону

Подвигаясь с великим трудом, как пленники, прорывающие себе выход из темницы, Иона со своим возлюбленным продолжали свой неверный путь. В те минуты, как улицы озарялись вулканической молнией, путники могли при ее страшном свете хоть немного различать дорогу и направлять свои шаги, но окружающее их зрелище неспособно было подбодрить их мужество. Местами, где пепел был сухой, без примеси кипучих потоков, поверхность земли представляла страшный белесоватый вид пораженной проказой кожи. В других местах камни и головни лежали грудами, из-под которых торчали полускрытые члены какого-нибудь раздавленного, изуродованного беглеца. Стоны умирающих прерывались отчаянными воплями перепуганных женщин, то вблизи, то вдали, – все это производило в густом мраке тем более ужасное впечатление, что сознавалась полная беспомощность и неизвестность окружающих опасностей. Но все эти крики и разнообразные шумы покрывал отчетливый и подавляющий звук с роковой горы, ясно слышны были ее бушующие ветры, стремительные потоки, а от времени до времени рокот и треск более сильного горючего взрыва. Ветер, с воем мчавшийся по улицам, приносил с собой едкие вихри горючей пыли и такие удушливые, смрадные испарения, что они на мгновение захватывали дух и лишали сознания, вслед за тем остановившаяся кровь быстро приливала к голове, и каждый нерв, каждая жила томительно трепетала в теле.

– О Главк! О мой возлюбленный! Мой дорогой! Прижми меня к груди! Еще одно объятие, дай мне почувствовать твои руки, обвивающие мне шею, и в этом объятии дай умереть – больше я не в силах вынести!

– Заклинаю тебя моим спасением, моей жизнью, дорогая Иона, еще одно усилие, – наши жизни тесно связаны, – смотри, вон факелы с той стороны! Видишь, как они борются с ветром. Без сомнения, это беглецы направляются к морю! И мы присоединимся к ним!

Словно для того, чтобы поддержать и подбодрить любовников, буря и дождь на минуту стихли. В атмосфере наступила глубокая тишина, гора как будто отдыхала, может быть, собираясь с силами для нового извержения. Рабы с факелами быстро двигались вперед.

– Мы приближаемся к морю, – проговорил спокойным тоном человек, стоявший во главе партии. – Свобода и богатство каждому из вас, кто переживет этот день! Мужайтесь! Говорю вам, что сами боги обещали мне спасение. Вперед!

Красноватый свет факелов бил прямо в глаза Главку и Ионе, которая, дрожа, прижималась к груди жениха. Несколько рабов тащили корзины и сундуки, тяжело нагруженные, а впереди, с обнаженным мечом в руке, виднелась величественная фигура Арбака.

– Клянусь прахом отцов! – воскликнул египтянин. – Рок улыбается мне даже среди этих ужасов и среди мрачных сцен смерти и горя сулит мне счастье и любовь. Прочь, грек! Я требую мою воспитанницу Иону.

– Изменник, убийца! – крикнул Главк, уставившись в глаза своему врагу. – Сама Немезида направила тебя сюда, чтобы подвергнуть тебя моему мщению! По справедливости, ты жертва теней Гадеса, которые теперь спущены на землю. Приблизься только, осмелься коснуться руки Ионы, и твое оружие погнется, как тростник, – я разорву тебя на части!

В ту минуту, как он говорил, местность, где они стояли, вдруг озарилась багровым пламенем. Яркая и исполинская, как огненная пирамида, выделялась гора среди мрака, окружавшего ее со всех сторон, как стены ада. Вершина ее раскололась пополам, или, вернее, над поверхностью ее воздвиглись две чудовищные фигуры лицом к лицу, словно два демона, спорящих между собой из-за мира. Фигуры эти были густого, кровавого, багрового оттенка пламени и далеко озаряли атмосферу. Но внизу подножие горы было все еще темно и погружено во мрак, исключая те места, где струились змееобразно и неправильно потоки расплавленной лавы. Ярко-красные в своих темных берегах, они медленно катились по направлению обреченного города. Над самым широким из этих потоков возвышался какой-то, словно надтреснутый, огромный свод и оттуда, как из пасти ада, вырывался поток этого внезапного Флегетона. И в затихнувшем воздухе слышался треск обломков скал, наскакивавших друг на друга, в то время как они неслись огненным катарактом, – на мгновенье они затемняли то место, куда падали, и затем сливались с пламенной окраской всего потока, по которому мчались.

Рабы громко вскрикнули и, присев на землю, закрыли лица руками. Египтянин стоял, как пригвожденный к месту. Яркий блеск отражался на его повелительных чертах и на его осыпанных каменьями одеждах. Позади возвышалась стройная колонна с бронзовой статуей Августа. И она, казалось, превратилась в огненный столб!

Обхватив левой рукой стан Ионы, а правую руку подняв с угрозой и сжав в ней стилет, тот самый, который должен был служить ему оружием на арене, нахмурив брови, полуоткрыв губы, представляя собою живое изображение гнева и страсти, – Главк ждал нападения египтянина!

Арбак отвел взор от горы и остановил его на Главке!..

– К чему тут колебание? – пробормотал он. – Разве звезды не предсказали мне единственную опасность, которой я подвергнусь? Разве не миновала эта катастрофа?

– Душа, – вскричал он громким голосом, – может пренебречь гибелью миров и гневом воображаемых богов! И силой этой души я останусь победителем до конца! Вперед, рабы! Афинянин, если ты будешь сопротивляться, пусть твоя кровь падет на твою же голову… Иона моя!

Он шагнул вперед, – то был последний шаг его на земле! Земля дрогнула под ним с такой судорожной силой, что все окружающее рухнуло. Раздался треск по всему городу, повалилось немало крыш и столбов! Молния, словно притягиваемая металлом, остановилась на мгновение над императорской статуей, бронзовая колонна затрепетала и рухнула со страшным грохотом, вдавливая мостовую под своими осколками. Предвещание звезд исполнилось!

Удар на несколько мгновений оглушил афинянина. Когда он очнулся, тот же свет освещал местность, земля продолжала дрожать и колебаться. Иона лежала в обмороке, но он не видел ее: взгляд его не мог оторваться от ужасного лица, которое казалось оторванным от тела и высовывалось из-под громадных обломков разбитой колонны, – лица, выражавшего несказанное горе, агонию и отчаяние. Глаза страшной головы быстро мигали, как будто жизнь еще не окончательно отлетела, а губы дрожали и искажались улыбкой, затем внезапно мрак и неподвижность разлились по чертам страшного лица, сохранившего, однако, выражение ужаса, которое нельзя было позабыть.

Так погиб мудрый маг, великий Арбак, Гермес с огненным поясом, последний потомок египетских царей.

IX. Отчаяние влюбленных. – Положение толпы

Главк отвернулся с чувством благодарности и вместе с тем ужаса. Снова схватил он Иону на руки и побежал по улице, все еще ярко освещенной. Но вдруг опять в воздухе стало темнее. Инстинктивно Главк повернулся к горе – и что же! Один из двух исполинских гребней закачался и затем с грохотом, которого никакой язык не опишет, оторвался от своего горючего основания и рушился огненной лавиной по обоим скатам горы! В то же время повалил клуб черного дыма, наполняя воздух, расстилаясь над землей и морем.

Бесконечный пепельный дождь, гораздо обильнее прежнего, принес новое разрушение. Опять тьма окутала улицы густым покрывалом, и Главк, смелая душа которого наконец пришла в изнеможение и отчаяние, в бессилии опустился под какой-то аркой, прижимая к груди своей Иону и решившись умереть.

Тем временем Нидия, оттертая толпой от Главка и Ионы, тщетно старалась снова соединиться с ними. Напрасно она испускала жалобные крики, свойственные слепым. Они терялись среди тысяч криков эгоистического страха. Несколько раз слепая возвращалась к тому месту, где они расстались, останавливала каждого беглеца, расспрашивала о Главке, отталкиваемая всеми с нетерпением и досадой. Кто в такой час мог думать о ближнем? Быть может, в общественных бедствиях самое ужасное – это неестественный эгоизм, порождаемый общим страхом. Наконец, Нидии пришло в голову, что так как решено было искать спасения на берегу моря, то самым верным средством найти своих спутников будет направиться в ту сторону. Ощупывая дорогу своей путеводной палкой, которую всегда носила с собой, она продолжала с невероятной ловкостью пробираться между массами развалин и безошибочно отыскивала кратчайший путь к морскому берегу (так благодетельна была для нее теперь эта привычная темнота, столь прискорбная в обыденной жизни!).

Бедняжка! Трогательно было смотреть на ее мужество! Сама судьба, казалось, покровительствовала беспомощному существу! Кипучие потоки не касались ее, огромные осколки шлака потрясали землю и впереди и сзади, но словно щадили ее хрупкое тело, а когда на нее падала мелкая зола, она отряхивала ее с легкой дрожью и бесстрашно продолжала свой путь.

Слабая, беззащитная, но мужественная, поддерживаемая одним лишь единственным желанием, она представляла собою подобие Психеи в ее странствиях, подобие Надежды, блуждающей в юдоли теней, подобие самой души, одинокой, но бесстрашной среди ужасов и опасностей жизни!

На пути ей беспрестанно попадались толпы народа, то скучившиеся в потемках, то бежавшие куда-то, пользуясь мгновенными вспышками молнии. Наконец, какая-то группа, наскочившая на нее, повалила девушку наземь.

– Как! – вскричал чей-то голос. – Это ты, мужественная слепая! Клянусь Бахусом! Ее нельзя оставлять умирать здесь! Вставай, вессалийка! Вот так… Ушиблась ты? Нет? Ну и отлично! Пойдем с нами! Мы спешим к морскому берегу!

– О Саллюстий! Это твой голос! Благодарение богам! Главк, где Главк! Не видал ли ты его?

– Нет. Но, без сомнения, он теперь уже за городом. Боги, спасшие его от льва, спасут его и от огнедышащей горы.

С этими словами, подбодряя Нидию, добродушный эпикуреец увлекал ее с собою к морю, не обращая внимания на ее страстные мольбы помешкать немного, пока она отыщет Главка. Отчаянным голосом она продолжала выкликать имя возлюбленного, звучавшее музыкой в ее сердце, даже среди рева и грохота взбаламученных стихий.

Внезапная вспышка пламени, потоки лавы и страшное землетрясение, уже описанные нами, пришлись как раз на то время, когда Саллюстий со своими спутниками выбрались на прямой путь, ведущий из города к гавани. Здесь им загородила дорогу огромная толпа, чуть не половина всего населения города. Тысячи и тысячи народу рассеялись по полям, за стенами, недоумевая – куда бежать. Море далеко отхлынуло от берегов, и бежавшие к нему были так испуганы волнением и необычным отступлением стихии, а также безобразными предметами, оставленными волнами на песке, и шумом громадных камней, падавших с горы в пучину, что вернулись назад к суше, представляющей все-таки менее страшное зрелище. Таким-то образом два людских потока, – один, стремившийся к морю, другой – от моря, столкнулись и находили некоторую грустную отраду в своей численности. Встретившись, они остановились в отчаянии и сомнении.

– Мир будет истреблен огнем, – проговорил старец в развевающихся одеждах, философ стоической школы. – И стоическая и эпикурейская мудрость сходятся в этом предвещании. Настал час!

– Да, настал час! – воскликнул громкий голос, торжественный, безбоязненный.

Все присутствующие обернулись в испуге. Голос раздавался откуда-то над ними. Это был голос Олинтия, который стоял, окруженный своими друзьями-христианами, на крутом обрыве, где древние греческие переселенцы воздвигли храм Аполлону, в то время уже разрушенный и пришедший в ветхость.

В то время как он говорил, произошла та яркая вспышка пламени, что предшествовала смерти Арбака и озарила огромную толпу, испуганную, еле дышащую, – никогда еще не видано было на земле такого ужаса на лицах! Никогда, до последнего звука трубного, не суждено было видеть снова такого сборища! И над всеми возвышалась фигура Олинтия, с простертой рукой и печатью пророческого дара на челе, в сиянии извержения. Толпа узнала того, кто обречен был погибнуть в пасти дикого зверя, – тогда он был их жертвой, а теперь грозил им самим ужасами вечных мук. Среди тишины раздался снова его зловещий голос:

– Настал час!

Христиане вторили этому возгласу. Он разнесся эхом, был подхвачен со всех сторон – мужчины, женщины, старцы и дети повторяли его, но не громко, а глухим, подавленным шепотом:

– Настал час!..

В это мгновение дикий, свирепый рев пронесся в воздухе. И страшный тигр, царь пустыни, помышляя лишь о своем спасении, бросился в толпу, стараясь укрыться и не зная куда. Тут земля опять страшно задрожала, снова мрак пал на землю!

Подоспели новые беглецы. Захватив сокровища, уже не нужные более их господину, рабы Арбака примкнули к толпе. Только один из их факелов еще мерцал в потемках. Его держал Созий. Неверное пламя озарило лицо Нидии, и Созий узнал вессалийку.

– Ну, что ж, куда тебе пригодилась свобода, слепая? – спросил раб.

– Кто ты такой? Не можешь ли ты сказать мне, где Главк?

– Я видел его несколько минут тому назад.

– Призываю благословение на твою голову! Где?

– Он лежит под аркой форума – мертвый или умирающий! Вероятно, Иона последовала за Арбаком, который уже погиб.

Нидия не произнесла ни слова, но ускользнула от Саллюстия и молча повернула назад, к городу. Она достигла арки форума, наклонилась, ощупала землю и произнесла имя Главка. Слабый голос отвечал:

– Кто зовет меня? Не голос ли это теней? Я готов…

– Встань! Пойдем! Возьми мою руку, Главк, ты будешь спасен!

В изумлении и с внезапно ожившей надеждой Главк поднялся на ноги.

– Кто это? Неужели Нидия? Ах! Значит, ты жива!

Нежная радость, звучавшая в его голосе, тронула бедную вессалийку до глубины души, и она мысленно поблагодарила его.

Наполовину поддерживая, наполовину неся Иону, Главк последовал за своей путеводительницей. С удивительной ловкостью она уклонилась от дороги, ведущей в толпу, только что покинутую ею, и другой дорогой направилась к берегу.

После многих остановок и с невероятными усилиями они, наконец, добрались до моря и примкнули к группе отважнее других, которая решилась лучше подвергнуться всякой опасности, чем оставаться в таком положении. В глубоком мраке они сели на корабль, но по мере того, как удалялись от берега и гора представлялась им с другой стороны, ее каналы расплавленной лавы стали отбрасывать красный отблеск на волны.

Измученная и усталая Иона спала на груди Главка, а Нидия лежала у ног его. Между тем дождь пепла и пыли, все еще носившийся в воздухе, падал на волны и усеивал палубу. Разносимый ветром на все четыре стороны, он достигал отдаленнейших стран, приводя в изумление даже чернокожего африканца и крутясь вихрем по земле древней Сирии и Египта[34].

X. На другое утро. – Судьба Нидии

Наконец-то над потрясенной землей занялся мягкий, яркий, прекрасный день. Утих ветер, исчезла пена с лазури дивного моря. На востоке прозрачный туман постепенно окрашивался алым сиянием утренней зари. Свет готовился снова вступить в свои права. Однако вдали все еще виднелись густые, темные обрывки разрушительной тучи, откуда шли красные полосы, постепенно тускневшие. По ним можно было угадать, что все еще рокочет пламя по склонам огненной горы. Не стало больше белых стен и сверкающих колонн, украшавших прелестные берега. Мрачно и грустно смотрело побережье, еще так недавно увенчанное Геркуланумом и Помпеей! Любимые детища моря вырваны из его объятий! Век за веком будет простирать свои лазурные руки могучая мать и, не находя их более, будет стонать над могилами погибших!

Матросы не приветствовали зарю обычными радостными криками, она наступала слишком медленно, да и они сами были слишком утомлены для шумных проявлений радости, но раздался глухой, тихий шепот признательности среди людей, спасшихся от этой ужасной, нескончаемой ночи. Они переглянулись между собой, улыбнулись. Мужество возвращалось к ним, – снова они почувствовали мир вокруг себя, а над собою Бога! И в сознании, что самое худшее миновало, истомленные путники спокойно улеглись спать. По мере того как разливался свет, наступала и тишина, которой недоставало ночью, и корабль плавно двигался к пристани. Несколько других судов, также нагруженных беглецами, виднелись на море. Они казались как будто неподвижными, но в сущности быстро скользили вперед. Один вид их стройных мачт и белоснежных парусов внушал сознание безопасности, товарищества, надежды. Сколько любимых друзей, утраченных в потемках, нашли на этих кораблях убежище и спасение!

Среди безмолвия, когда все кругом было погружено в глубокий сон, Нидия тихонько встала. Она нагнулась над Главком и ощутив его спокойное, сонное дыхание, робко и грустно поцеловала его в лоб и в губы. Стала искать его руки, но рука его была сжата в руке Ионы. Нидия тяжело вздохнула, и лицо ее омрачилось. Еще раз она поцеловала его в лоб и своими волосами утерла с него ночную росу.

– Да благословят тебя боги, афинянин, – прошептала она. – Будь счастлив со своей возлюбленной! Вспоминай иногда Нидию! Увы! Теперь она уже не может принести никакой пользы на земле!

С этими словами она отошла прочь. Медленно стала она пробираться между «fori», или кубриками, к дальнему концу корабля и, останавливаясь, наклонялась над пучиной. Прохладная пена летела кверху и окропляла ее пылающий лоб.

– Это поцелуй смерти, – молвила она, – привет ему!

Благоуханный воздух играл ее развевающимися кудрями. Она отвела их от лица и подняла глаза, – столь нежные, хотя и незрячие, – к небу, которого никогда не видала.

– Нет, нет! – проговорила она вполголоса задумчивым тоном. – Я не могу этого вынести! Эта ревнивая, требовательная любовь потрясает мне душу, сводит с ума! Я могу опять повредить ему, несчастная! Я спасла его, спасла дважды: какое счастье! Почему не умереть счастливой! Это последняя счастливая мысль! Я слышу твой манящий голос, – он звучит так радостно, так освежающе! Говорят, будто твои объятия позорны, будто твои жертвы не переправляются через роковой Стикс, – пусть так! Я не хочу увидеть его среди теней, потому что я должна и там встретить его с нею. Покоя, покоя, покоя! Нет другого Элизиума для такого сердца, как мое!

Матрос, полудремавший на палубе, услыхал легкий всплеск воды. Спросонья он оглянулся и позади судна, в то время как оно весело неслось вперед, ему показалось что-то белое, мелькнувшее над волнами, но видение тотчас же исчезло. Матрос улегся снова и увидел во сне свой дом и своих детей.

Когда влюбленные проснулись, первая их мысль была друг о друге, а затем – о Нидии! Ее нигде не было, никто не видал ее поутру. Обыскали весь корабль до последних закоулков – ни следов Нидии. Таинственная, с начала до конца, вессалийка навеки исчезла из мира живущих! Друзья ее молча угадали ее судьбу. Главк и Иона, прижавшись друг к другу еще теснее, позабыли о своем спасении и оплакивали Нидию, как умершую сестру.

Глава последняя

Письмо от Главка к Саллюстию, десять лет спустя после разрушения Помпеи

«Главк, своему возлюбленному Саллюстию шлет привет и желание здравствовать! Ты приглашаешь меня посетить тебя в Риме, – нет, Саллюстий, лучше ты приезжай ко мне в Афины! Я навсегда отрекся от императорского города, от его шумной суеты и пустых наслаждений. Отныне я навсегда поселился в своей родной стране. Призрак нашего погибшего величия дороже мне вашей кипучей жизни и процветания. Для меня есть несравненная прелесть в портиках, где еще носятся священные великие тени. В оливковых рощах Илисса мне все еще слышится голос поэзии. На высотах Фила облака сумерек кажутся саваном, окутывающим утраченную свободу, и являются вестниками грядущего рассвета! Ты улыбаешься моему энтузиазму, Саллюстий! Но лучше тешить себя надеждой, находясь в оковах, чем радоваться их блеску. Ты говоришь, я не могу наслаждаться жизнью в этих печальных местах падшего величия. Ты с восторгом повествуешь о римском великолепии, о роскоши при императорском дворе. Но, Саллюстий, я уже не тот, что был прежде! Испытания в моей жизни потушили излишний пыл моей крови. Здоровье мое никогда не поправилось окончательно после болезни и тюремной сырости. Ум мой никогда не мог освободиться от мрачных воспоминаний о последнем дне Помпеи, об ужасах и бедствиях этого страшного разрушения. О, наша дорогая, незабвенная Нидия! Я воздвиг памятник в честь ее и каждый день могу видеть его из окна моей библиотеки. Он поддерживает во мне нежное воспоминание, какую-то, не лишенную отрады, грусть, как дань ее верности и в память ее безвременной смерти. Иона срывает цветы, но я собственной рукой свиваю венок для ее могилы. Она достойна могилы в Афинах.

Ты упоминаешь о распространяющейся секте христиан в Риме. Саллюстий, тебе я могу доверить свою тайну, много я размышлял об этой вере и принял ее. После разрушения Помпеи я еще раз встретился с Олинтием, спасшимся, увы, на один лишь день, чтобы потом пасть мучеником благодаря своему неукротимому усердию. В моем избавлении от льва и от землетрясения он научил меня видеть перст Неведомого Бога! Я слушал и уверовал! Иона, моя Иона, более чем когда-либо любимая мною, также приняла эту веру, – веру, Саллюстий, которая, разливая свет над этим миром, обещает нам блаженство в будущей жизни. Мы сознаем, что наши души так же неразрывно связаны, как наши тела, и навеки! Пусть проносятся над нами века, пусть рассеется самый прах наш, пусть земля иссохнет и свернется, как свиток, но жизнь бесконечная, нетленная будет продолжать вращаться в круге вечности. И подобно тому, как земля черпает жизнь от солнца, так и бессмертие заимствует счастье от добродетели, которая подобна улыбке на лице Господнем! Посети меня, Саллюстий. Привези с собою ученые свитки Эпикура, Диогена, Пифагора. Вооружись для борьбы, в которой будешь побежден. И среди тенистых рощ Академии мы с тобой поспорим о душе и о великой задаче истинного назначения жизни.

Иона, – при одном ее имени у меня до сих пор бьется сердце, – Иона возле меня, пока я пишу. Когда я подымаю глаза, я встречаю ее улыбку. Солнечные лучи трепещут над Гиметтом. Из моего сада доносится жужжание пчел. Счастлив ли я, спрашиваешь ты? О, что может дать мне Рим взамен того, чем я обладаю в Афинах? Здесь все будит душу и внушает привязанность; деревья, вода, горы, небеса – все это принадлежит Афинам, прекрасным в своем трауре, Афинам – великой матери поэзии и мудрости. В моем перистиле я вижу мраморные изображения предков. В керамике я вижу их могилы! На улицах я созерцаю резец Фидия и душу Перикла. Гармодий, Аристогитон не умрут в сердцах наших! Если что-нибудь может заставить меня забыть, что я афинянин и не свободен, так это отчасти любовь, живая, недремлющая, неусыпная любовь Ионы, любовь, которая приобрела духовный смысл в нашей новой вере, любовь такая, какой никогда не описывали даже наши поэты, как бы они ни были прекрасны, ибо, смешанная с религией, она усваивает ее святость, она соединена с чистыми, неземными помыслами. Это такая любовь, которую мы надеемся унести с собой в вечность, ибо она чиста, незапятнанна, и мы, не стыдясь, можем признаваться в ней перед Богом! Вот истинный смысл древней сказки о нашем греческом Эроте и Психее – в сущности, это душа, покоящаяся в объятиях любви. И если эта любовь частью спасает меня от лихорадочного стремления к свободе, то еще более поддерживает меня религия, ибо каждый раз, как я хочу схватить меч и броситься на новый Марафон (но увы! Марафон без победы), – чувство отчаяния при леденящей мысли о бессилии моей страны под сокрушающим игом римского владычества смягчается по крайней мере от сознания, что земное существование – лишь преддверие вечной жизни, что слава немногих лет мало имеет значения сравнительно с вечностью, что нет полной свободы до тех пор, пока не спадут с души плотские цепи и пока бесконечность времени и пространства не станет ее юдолью и наследием. Однако, Саллюстий, закваска древнего греческого духа все еще примешивается к моей новой вере. Я не могу разделять рвения тех, кто видит преступников в лице людей, не верующих подобно им. Чужая вера не внушает мне негодования. Я не смею проклинать их, я лишь молю Отца Небесного, чтобы они обратились на путь истинный. Такое равнодушие подвергает меня некоторым подозрениям со стороны христиан, но я прощаю им.

Такова жизнь моя, Саллюстий! Таковы мои убеждения. Я приветствую жизнь и жду смерти. А ты, веселый, добродушный ученик Эпикура, ты… Но приезжай сюда, увидишь сам, каковы наши радости, каковы наши надежды. Ни великолепие императорских пиров, ни восторженные аплодисменты переполненного толпою цирка, ни шумный форум, ни блестящий театр, ни роскошные сады, ни сладострастные римские бани, – ничто из этого не может дать тебе жизни, более полной, счастливой, нежели жизнь афинянина Главка, которого ты так напрасно жалеешь! Прощай!»

Промчалось почти семнадцать веков, прежде чем город Помпея был вырыт из глубины его молчаливой могилы – еще сохранившим прежние живые краски. Стены его казались свежими, словно только что выкрашенными. Не поблек ни один оттенок мозаики. В его форуме полуоконченные колонны сохранились в таком же виде, в котором они были оставлены рукой рабочего. В садах все еще стояли жертвенные треножники, в залах – шкатулки с драгоценностями, в театрах сохранились билеты, в гостиных вся мебель и лампы, в триклиниумах остатки последнего пира, в банях водопроводы, в кубикулуме благовония и притирания погибших красавиц, – всюду кости и скелеты тех, кто когда-то двигал пружинами этого механизма роскошной цивилизации в миниатюре!

В доме Диомеда, в подземных сводах, возле двери, было найдено двадцать скелетов (в том числе скелет ребенка). Они были засыпаны тонкой пепельной пылью, очевидно, медленно проникавшей сквозь щели, покуда она не заполнила всего пространства. Там были драгоценные украшения и монеты, канделябры, предназначенные для искусственного освещения, вино, сгустившееся и затвердевшее в амфорах, для продления гаснувшей жизни. Песок, затвердевший от сырости, принял форму скелетов, и путешественник до сих пор может видеть сохранившиеся в песке отпечатки женской шеи и юного, изящного бюста – следы красавицы Юлии! Путешественнику, осматривающему эти места, живо представляется картина, – как воздух в подземелье постепенно превращался в сернистые испарения, как обитатели подвала все бросились к дверям, но были завалены снаружи грудой обломков и лавы, и как в своих попытках выломать их несчастные задохнулись от смрадного воздуха.

В саду нашли скелет, зажавший ключ в своей костлявой руке, а рядом с ним мешок с монетами. Полагают, что это сам хозяин дома, злополучный Диомед, вероятно, пытавшийся спастись через сад и погибший или от смрадных испарений, или задавленный какими-нибудь обломками. Возле нескольких серебряных сосудов лежал другой скелет, вероятно, принадлежавший рабу.

Дома Саллюстия и Пансы, храм Исиды, с тайниками позади статуй богов, засадами для жрецов, откуда раздавались предвещания оракула, – все это ныне открыто любопытным взглядам путешественников. В одной из каморок при храме найден громадный скелет с топором возле: две стены были прорублены этим топором, дальше жертва не могла проникнуть. Среди города найден другой скелет, а рядом с ним груда монет и несколько украшений из храма Исиды. Смерть настигла его среди хищничества, – Калений погиб одновременно с Бурбо! При раскопках массы развалин открыт был скелет человека, буквально разрезанного пополам упавшей колонной. У него оказался череп такой поразительной формы, столь замечательный по физическому строению и обличавший недюжинный ум, а равно и дурные, порочные инстинкты, что обращал на себя внимание всех путешественников, последователей теории Шпурцгейма. До сих пор, по истечении многих веков, путник может любоваться величественным залом, замысловатыми ходами и изящными покоями, где когда-то мыслила, рассуждала, мечтала и грешила душа Арбака-египтянина.

И вот, осматривая эти места, бывшие свидетелями навеки исчезнувшего общественного строя, некий иностранец родом с варварского острова, имя которого древний римлянин бывало произносил не иначе как с легкой дрожью, замешкался среди прелестей благодатной Кампании и написал эту повесть!

Примечания

1

Здесь и далее в переводе название римского города Помпеи (мн. ч.) дается в женском роде – Помпея. (Примеч. ред.).

2

Минога.

3

Леена, геройская подруга Аристогитона, подвергнутая пытке, откусила себе язык, чтобы не выдать под влиянием боли заговора против сыновей Пизистрата. Во времена Павзания можно было видеть в Афинах сооруженную в честь ее статую львицы.

4

У римлян спальни были приспособлены не только для ночи, но и для дневного отдохновения (cubicula diurna).

5

В роскошных дворцах Рима эта картинная галерея сообщалась с атриумом.

6

Когда приглашалось очень многочисленное общество, то пир происходил обыкновенно в сенях.

7

Еврипид.

8

Римляне, как и мы, рассылали пригласительные карточки с обозначением часа пира, и чем роскошнее предполагалось празднество, тем ранее оно назначалось.

9

По всей вероятности, это был китайский фарфор, – хотя вопрос этот спорный.

10

Место, куда тащили с арены убитых или смертельно раненных гладиаторов.

11

Особы слабого пола боролись иногда в амфитеатрах, и даже некоторые женщины благородного происхождения не гнушались этим приятным развлечением.

12

Латинское выражение, обозначающее человека буйного, свирепого.

13

Вессалийские торговцы рабами были известны своим искусством похищать детей благородного происхождения и хорошего воспитания, они не щадили даже уроженцев своей родины. Аристотель горько насмехается над этим предательским народом за его жажду к наживе при помощи торговли человеческими телами.

14

Не надо смешивать два денежных знака у римлян: sestertium и sestercius. Первый, представляющий собой сумму, а не монету, в тысячу раз больше sestercius’a.

15

Платон.

16

Остатки этой удивительной статуи находятся в музее Borbonico. Что касается совершенства очертаний и выражения, то это лицо – прекраснейшее произведение древней скульптуры.

17

Для публичных празднеств и для игр имелся экипаж более роскошный, четырехколесный – пилентум.

18

Увидеть нимфу – значило сойти с ума, согласно народному поверью у древних.

19

По старинному римскому закону женщины не имели права быть наследницами. Этот закон обходили таким образом: отец отдавал свое состояние другу, с тем чтобы он хранил его для дочери, но этот опекун мог присвоить себе состояние, если хотел. Этот закон уже потерял, однако, силу в эпоху, к которой относится наш рассказ.

20

В Сицилии можно найти самые красивые разновидности бабочек.

21

Мужчины иногда носили митры, и это считалось признаком величайшей изнеженности.

22

На парадных пирах женщины сидели в креслах, а мужчины возлежали. Только на семейных собраниях женщинам предоставлялась одинаковая свобода с мужчинами.

23

Подобный танец до сих пор существует в Кампании.

24

В Помпее были найдены фальшивые игральные кости. Очевидно, все пороки ведут начало с древних времен.

25

От стиля, вероятно, и произошел итальянский стилет.

26

Плиний рассказывает, что перед извержением Везувия один из декурионов муниципалитета, действительно, был убит молнией при безоблачном небе.

27

Гладиаторы, содержимые императором.

28

Тростник (calamus) употреблялся для писания на папирусе и пергаменте, а стиль – на вощеных дощечках, на металлических дощечках и т. д. Письма писались иногда на дощечках, а иногда на папирусе.

29

Обыкновенно матросов заставляли натягивать веларий над амфитеатром.

30

Плиний.

31

Скелеты многих часовых были найдены на их постах.

32

Плиний.

33

Дион Кассий.

34

Дион Кассий.

Content

Эдвард Джорж Бульвер-Литтон
Последние дни Помпеи

Об авторе

Часть первая

I. Два помпейских щеголя

II. Слепая цветочница и модная красавица. – Исповедь афинянина. – Читатель знакомится с египтянином Арбаком

III. История Главка. – Описание помпейских домов. – Классический пир

IV. Храм Исиды. – Ее жрецы. – Характер Арбака выясняется

V. Опять о цветочнице. – Успехи любви

VI. Птицелов снова захватывает в свои сети ускользнувшую птицу и расставляет западню для новой жертвы

VII. Веселая жизнь помпейского кутилы. – Копия с римских бань в миниатюре

VIII. Арбак плутует в игре и выигрывает партию

Часть вторая

I. Подозрительный притон в Помпее и борцы классической арены

II. Два достойных мужа

III. Главк делает приобретение, которое впоследствии обходится ему дорого

IV. Соперник Главка спешит обогнать его

V. Бедная черепаха. – Новая перемена в участи Нидии

VI. Счастливая красавица и слепая раба

VII. Иона попадает в западню. – Мышь пробует перегрызть сеть

VIII. Уединение и монолог египтянина. – Анализ его характера

IX. Что стало с Ионой в доме Арбака. – Первый признак гнева грозного врага

Часть третья

I. Помпейский форум. – Грубый остов механизма, способствовавшего зарождению новой эры

II. Полуденная прогулка по морю Кампании

III. Религиозное сборище

IV. Поток любви струится своим путем; куда-то он приведет?

V. Нидия встречает Юлию. – Свидание сестры-язычницы с новообращенным братом. – Понятие афинянина о христианстве

VI. Привратник, служанка и гладиатор

VII. Уборная помпейской красавицы. – Многозначительный разговор между Юлией и Нидией

VIII. Юлия посещает Арбака. – Результат этого свидания

IX. Буря на юге. – Пещера колдуньи

X. Повелитель с огненным поясом и его клеврет. – Судьба начертала свое пророчество огненными буквами, но кто в состоянии прочесть его?

XI. Дальнейший ход событий. – Интрига запутывается. – Сеть сплетена, но переходит в другие руки

Часть четвертая

I. Размышления о рвении древних христиан. – Опасное решение. – Иногда и у стен бывают уши, в особенности у стен священных

II. Амфитрион. – Классический повар и классическая кухня. – Апекидес и Иона. – Их беседа

III. Светское собрание и обед по последней помпейской моде

IV. Ход рассказа прерывается неожиданным эпизодом

V. Волшебное зелье. – Его действие

VI. Собрание разнообразных личностей. – Потоки, которые, по-видимому, текли врозь, устремляются в один и тот же залив

VII. Где читатель узнает положение Главка. – Дружба подвергается испытанию. – Любовь всегда одинакова, ибо она слепа

VIII. Классические похороны

IX. С Ионой случилось приключение

X. Что сталось с Нидией в доме Арбака. – Египтянин чувствует сострадание к Главку. – Сострадание часто бесполезно для виновного

XI. Нидия притворяется колдуньей

XII. Оса попадает в паутину

XIII. Раб вопрошает оракула. – Слепой может иногда провести того, кто добровольно ослепляет самого себя. – Два новых пленника в одну ночь

XIV. Нидия беседует с Калением

XV. Арбак и Иона. – Нидия выбралась в сад. – Удастся ли ей бежать и спасти афинянина?

XVI. Печаль добрых приятелей по поводу чужого несчастья. – Тюрьма и ее жертвы

XVII Перемена в судьбе Главка

Часть пятая

I. Сон Арбака. – Посетительница и предостережение египтянину

II. Амфитеатр

III. Саллюстий и письмо Нидии

IV. Снова амфитеатр

V. Келья пленника и логовище мертвецов. – Горе нечувствительно ко всем ужасам природы

VI. Калений и Бурбо. – Диомед и Клавдий. – Девушка из амфитеатра и Юлия

VII. Разрушение продолжается

VIII. Арбак встречает Главка и Иону

IX. Отчаяние влюбленных. – Положение толпы

X. На другое утро. – Судьба Нидии

Глава последняя Письмо от Главка к Саллюстию, десять лет спустя после разрушения Помпеи

Примечания