Курская битва. Огненная дуга

ПРОЛОГ

Август, 1943 год.

В это пепельно-серое утро Верховный главнокомандующий Сталин прибыл в свой рабочий кабинет в хорошем расположении духа. Почувствовав в горле сухость, он налил в стакан боржоми и выпил. Кажется, полегчало, хотя жара давала себя знать — в окна кабинета ярко светило солнце. Сталин наполовину зашторил окно, подошёл к столу и нажал кнопку звонка. Тотчас вошёл его секретарь генерал Поскрёбышев.

— Где сейчас находится товарищ Жуков? — спросил Сталин, глядя на Поскрёбышева и пощипывая свои ухоженные усы.

— Маршал Жуков прибыл с Воронежского фронта и находится в Генштабе у генерала Антонова. Он звонил вам, но вы отдыхали.

— Передайте, чтобы через час он был у меня.

Поскрёбышев шагнул к двери, но Верховный неожиданно задержал его.

— И вот ещё что, — продолжал он притихшим, слегка глуховатым голосом, — срочно соедините меня по ВЧ[1] с первым секретарём Челябинского обкома ВКП(б) товарищем Патоличевым.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — откозырял секретарь и поспешил к двери.

Когда он ушёл, Сталин, подойдя к большой оперативной карте, висевшей на стене, озабоченно подумал: «Что-то Патоличев молчит. Неужели большевикам Урала не удалось резко усилить внимание к чёрной металлургии? А ведь Государственный Комитет Обороны поставил перед коммунистами-руководителями эту важнейшую государственную задачу. Челябинск ныне решающий участок борьбы по обеспечению Красной армии вооружением и боеприпасами. Теперь, когда мы проводим наступательные операции, нам крайне нужны танки, самоходные орудия, боеприпасы... Неужто мы ошиблись, поручив Патоличеву такое важное дело? Не хотелось бы в это верить...»

(Сталин близко узнал Н. С. Патоличева в марте 1940 года, когда в ЦК партии проходил Пленум, на котором обсуждались итоги и уроки советско-финского конфликта. Доклад сделал нарком обороны маршал К. Е. Ворошилов. Сталин был удручён тем, что Красная армия не сразу разгромила финнов; наши войска, как выяснилось в ходе боевых действий, понесли немалые потери, они не были подготовлены к решающим схваткам с врагом.

— Иосиф, я недоволен тем, как воевали наши бойцы и командиры, — сказал ему Вячеслав Молотов. — Твой друг Клим Ворошилов оказался не на высоте. Надеюсь, ты освободишь его от должности наркома?

— А кого назначить, тебя? — усмехнулся Иосиф Виссарионович.

— Я, как ты знаешь, дипломат, а не военачальник. Но у нас есть достойные люди. Тот же Семён Тимошенко, да и Георгий Жуков башковит и по-военному хитёр...

— Я думаю, Вячеслав, этот вопрос мы решим, — пообещал Сталин.

После доклада Ворошилова начались прения. В основном выступали военные. Но вот на трибуну Пленума поднялся первый секретарь Челябинского обкома партии Николай Семёнович Патоличев, молодой — ему было 30 лет, — но умный руководитель. Закончив свою речь, он вернулся и сел на своё место. К нему подошёл генерал Хрулёв, главный интендант Красной армии.

— Скажи, у тебя отец был военным? — спросил он, заметно волнуясь.

— Да, он командовал 2-й кавалерийской бригадой 11-й кавдивизии. Погиб в 1920 году на Ровенщине. А что?

— Я служил комиссаром в этой дивизии, а когда твой отец пал смертью героя в жарком бою, хоронил его вместе со своими бойцами.

Для генерала Хрулёва было неожиданным увидеть сына комбрига Патоличева, о чём он тут же сказал Ворошилову, а тот — Сталину.

— Знаю о боевых делах комбрига Семёна Михайловича Патоличева, служившего в 1-й Конной армии Семёна Будённого, — подтвердил Иосиф Виссарионович. — Знаю о том, как он героически погиб на Польском фронте, но не знал, что один из сыновей комбрига — первый секретарь Ярославского обкома партии, состоит в ЦК, участвует в работе пленума. — А. 3.).

Ещё 21 апреля 1943 года Председатель ГКО[2] Сталин направил в Челябинский обком партии телеграмму, в которой потребовал: «Обязать «Челябснабуголь» (т. Кучерова) при всех условиях, при любых регулированных графиках, независимо от общего уровня погрузки по бассейну, обеспечить отгрузку ежесуточно заводам чёрной металлургии 3333 тон челябинских углей. Отгрузку производить впереди всех потребителей...

Предупредить т. Кучерова, что невыполнение суточного плана отгрузки углей чёрной металлургии будет рассматриваться Государственным Комитетом Обороны как государственное преступление, а виновные в срыве будут привлекаться к судебной ответственности.

ГКО обязывает первого секретаря Челябинского обкома партии т. Патоличева резко усилить внимание к чёрной металлургии и оказывать помощь предприятиям НКЧМ (наркомат чёрной металлургии. — Ред.) в деле реализации настоящего постановления ГКО — по поставке топлива, металлургического сырья, материалов, оборудования, снабжению электроэнергией и по железнодорожным перевозкам...

ГКО считает основной задачей Челябинского обкома ВКП(б) принятие всех необходимых мер, обеспечивающих работу чёрной металлургии на полную мощность. И. Сталин».

Он подошёл к карте, испещрённой синими и красными стрелами. Взгляд острых глаз вождя остановился на городе Курске, где ещё недавно шли ожесточённые бои, особенно танковые, и враг, как это случилось и под Сталинградом, потерпел поражение. Он понёс большие потери, которые всё ещё до конца не подсчитаны. «Попытки Гитлера вырвать стратегическую инициативу из рук командования Красной армии закончились полным провалом», — подумал Верховный, ощущая в груди волнение. Его радовало, что разгром гитлеровских войск под Курском ещё выше поднимет авторитет Советского Союза в глазах людей всего мира. После такого поражения вермахт уже не сможет вести наступательные операции на советско-германском фронте...

Взгляд Верховного перескочил на голубую полоску на карте. Днепр! Теперь надо, не теряя время, наступать и наступать, не дать врагу организовать оборону на подступах к могучей реке...

В кабинет вошёл Поскрёбышев.

— На проводе Челябинск! — доложил он.

Голос у первого секретаря обкома партии Николая Семёновича Патоличева был тихим, но твёрдым, в нём не чувствовалось растерянности, и это импонировало вождю.

— Слушаю вас, товарищ Сталин!

— Какова обстановка с чёрной металлургией? — спросил Верховный.

Патоличев сообщил, что они в корне пересмотрели свою работу и, когда актив областной партийной организации обсуждал постановление ГКО, наметили конкретные меры по улучшению всей их деятельности. И вот результат: чёрная металлургия увеличила производство железной руды, кокса, чугуна, стали и проката на 10-25 % против первого полугодия 1942 года...

— Рост есть, Николай Семёнович, — подчеркнул Сталин. — Но надо сделать больше. У вас в этом деле богатый практический опыт, так что постарайтесь. Условия военного времени — условия особые, а стало быть, высока и мера ответственности каждого руководителя на порученном ему посту. И вы это знаете. Теперь же, после разгрома врага под Курском, Красная армия будет наступать по всем фронтам, проводить сложные боевые операции, для чего её надо обеспечить танками, самолётами, самоходными орудиями и боеприпасами. Вы меня поняли? — И, не дождавшись ответа, Сталин продолжал: — Скажите, Николай Семёнович, нарком Тевосян вам помогает?

— Очень даже помогает, — живо откликнулся Патоличев. — Он часто бывает у нас, на Урале, советует, как лучше развивать металлургию, что следует делать в первую очередь. У нас, работников обкома партии, сложились деловые отношения с ним, и он многому учит молодых руководителей...

(Уже после войны, будучи министром внешней торговли СССР, Н. С. Патоличев писал: «И. Ф. Тевосян был из той когорты людей, которые прошли славные этапы нашей истории и воспитали в себе особые качества. Они шли впереди нас, вели за собой наше поколение. Таких людей я встречал много. Они не подчёркивали своих заслуг, в их поведении, в обращении с людьми было много общего, что невольно угадывалось и внушало уважение и доверие. И. Ф. Тевосян вступил в партию в 1918 году. Работал секретарём подпольного районного комитета партии в Баку, был делегатом X съезда партии. НА XVI съезде партии его избрали членом ЦК ВКП(б). Всем, кто знал Тевосяна И. Ф., он запомнился как выдающийся партийный и государственный деятель. Мне посчастливилось быть в их числе». — А. 3.).

— А как идёт строительство Челябинского металлургического завода? — поинтересовался Сталин.

— Мы начали его сооружать в апреле 1942 года и попутно приступили к разработкам Бакальского рудного месторождения, — пояснил Патоличев. — Это будет наша рудная база. Уже работают три электропечи мощностью по 30 тонн каждая, пустили три прокатных стана, две доменные печи, две коксовые батареи. Словом, стараемся, и скоро завод будет сооружён. Для нас лозунг «Всё для фронта, всё для победы» своего рода компас и часть нашей военной жизни.

— Какой настрой у людей? — вновь задал вопрос вождь.

— Боевой, товарищ Сталин, — отозвался Патоличев. — Разгром немцев под Сталинградом и на Курской дуге вызвал у нас, уральцев, небывалый патриотический подъём. Рабочие выполняют за свою смену несколько норм, стараются, чтобы каждый килограмм металла шёл на танк, пушку, снаряд. У нас теперь строгая, до предела суровая жизнь, и мы горды тем, что в победах Красной армии есть и наша частица труда...

Какое-то время Верховный молчал, но, слегка кашлянув, наконец сказал:

— У вас, Николай Семёнович, боевой настрой, хотя я уверен, что вам всё даётся нелегко. Скажите, а в Ярославле вам работалось легче?

— Намного легче, а здесь, на Урале, дел по самое горло, порой не знаешь, за что браться, — честно признался Патоличев.

— По самое горло? — усмехнувшись, повторил Сталин. — Иначе никак нельзя, Николай Семёнович. Мы ведь берём большие высоты. Помните, у Бальзака? «Когда атакуешь небеса, надо брать на прицел самого Бога!..» Да, я весьма доволен вами. Желаю добиться новых успехов, они очень нужны нашей Красной армии...

Сталин, положив на аппарат трубку, подумал: «Таких партийцев, как Патоличев, нам бы иметь побольше!..»

— Разрешите, товарищ Сталин? — На пороге кабинета застыл маршал Жуков.

Верховный крупными шагами подошёл к нему и поздоровался за руку.

— Хочу с вами посоветоваться, как нам дальше жить, — улыбнулся он в усы. — Проходите к столу и садитесь. Значит, немчуру крепко побили под Курском?

— Гитлер получил хлёсткую пощёчину, — довольно произнёс маршал Жуков. — Мы ему здорово подрезали крылья. Теперь до конца войны немцам остаётся только обороняться, но не наступать, и сейчас ничто не спасёт фюрера от поражения в этой войне...

— А что, генерал Кулик вновь подвёл нас? — вдруг спросил Сталин.

«Уже кто-то проинформировал его», — пронеслось в голове Жукова.

Но с Верховным он всегда был прям и ничего не скрывал. Да, сказал Георгий Константинович, генерал Кулик оказался не на высоте. А случилось вот что: 18 августа из района Ахтырки по нашим войскам немцы нанесли контрудар.

— Я вам докладывал, что для ликвидации противника, — Жуков подошёл к оперативной карте, — мы дополнительно ввели 4-ю гвардейскую армию, которая прибыла из резерва Ставки, командовал ею генерал Кулик. Но Григорий Иванович плохо руководил армией, и его пришлось освободить. Армию принял генерал-лейтенант Алексей Иванович Зыгин, до этого командовавший 39-й армией.

— А 39-ю армию принял генерал Берзарин? — уточнил Верховный.

— Так точно, — подтвердил Жуков. — Полагаю, что у Зыгина дело пойдёт, он весьма подготовленный командарм...

(Генерал-лейтенант А. И. Зыгин погиб в боях за Днепр 27 сентября 1943 года. — А. 3.).

Верховный набил трубку табаком и закурил, жадно вдыхая горьковатый дым. Маршал Жуков между тем достал из папки какую-то бумагу. Сталин увидел это и спросил:

— Что у вас за документ?

— Это рапорт командующего войсками 5-й гвардейской танковой армии генерал-лейтенанта танковых войск Павла Алексеевича Ротмистрова на моё имя как первого заместителя наркома обороны Союза ССР. Я бы хотел, чтобы вы его прочли.

Сталин молча взял из рук Жукова рапорт и, развернув листок, начал про себя читать.

«В танковых боях и сражениях с 12 июля по 20 августа 1943 года, — писал Ротмистров, — 5-я гвардейская танковая армия встретилась с исключительно новыми типами танков противника. Больше всего на поле боя было танков T-V («пантера»), в значительном количестве танки T-VI («тигр»), а также модернизированные танки Т-III и T-IV.

Командуя танковыми частями с первых дней Отечественной войны, я вынужден доложить Вам, что наши танки на сегодня потеряли своё превосходство перед танками противника в броне и вооружении. Вооружение, броня и прицельность огня у немецких танков стали гораздо выше, и только исключительное мужество наших танкистов, большая насыщенность танковых частей артиллерией не дали противнику возможности использовать до конца преимущества своих танков. Наличие мощного вооружения, сильной брони и хороших прицельных приспособлений у немецких танков ставит явно в невыгодное положение наши танки. Сильно снижается эффективность использования наших танков и увеличивается их выход из строя. Проведённые мною бои летом 1943 года убеждают меня в том, что и теперь мы самостоятельно маневренный танковый бой можем вести успешно, пользуясь отличными маневренными свойствами нашего танка Т-34. Когда же немцы своими танковыми частями переходят, хотя бы временно, к обороне, то этим самым они лишают нас наших маневренных преимуществ и, наоборот, начинают в полной мере применять прицельную дальность своих танковых пушек, находясь в то же время почти в полной недосягаемости от нашего прицельного танкового огня. Таким образом при столкновении с перешедшими к обороне немецкими танковыми частями мы, как общее правило, несём огромные потери в танках и успеха не имеем. Немцы, противопоставив нашим танкам Т-34 и КВ свои танки T-V («пантера») и T-VI («тигр»), уже не испытывают танкобоязни на полях сражений.

Танки Т-70 просто нельзя стало допускать к танковому бою, так как они более чем легко уничтожаются огнём немецких танков.

Приходится с горечью констатировать, что наша танковая техника, если не считать введение на вооружение самоходных установок С-122 и СУ-152, за годы войны не дала ничего нового, а имевшие место недочёты на танках первого выпуска, как то: несовершенство трансмиссионной группы (главный фрикцион, коробка перемены передач и бортовые фрикционы), крайне медленный и неравномерный поворот башни, исключительно плохая видимость и теснота размещения экипажа — не полностью устранены и на сегодня. Если наша авиация за годы Отечественной войны по своим тактико-техническим данным неуклонно идёт вперёд, давая всё новые и новые более совершенные самолёты, то, к сожалению, этого нельзя сказать про наши танки.

Ныне танки Т-34 и КВ потеряли первое место, которое они по праву имели среди танков воюющих стран в первые дни войны. Ещё в декабре 1941 года мною была захвачена секретная инструкция немецкого командования, которая была написана на основе проведённых немцами полигонных испытаний танков КВ и Т-34. Как результат этих испытаний, в инструкции было написано примерно следующее: немецкие танки вести танкового боя с русскими танками КВ и Т-34 не могут и должны танкового боя избегать. При встрече с русскими танками рекомендовалось прикрываться артиллерией и переносить действия танковых частей на другой участок фронта.

И действительно, если вспомнить наши танковые бои 1941 и 1942 гг., то можно утверждать, что немцы обычно и не вступали с нами в бой без помощи других родов войск, а если и вступали, то при многократном превосходстве в числе своих танков, чего им нетрудно было достичь в 1941 году и в 1942 году.

На базе нашего танка Т-34 — лучшего танка в мире к началу войны — немцы в 1943 году сумели дать ещё более усовершенствованный танк T-V («пантера»), который, по сути дела, является копией нашего танка Т-34, и в особенности по качеству вооружения...»

(Для характеристики и сравнения наших и немецких танков Ротмистров в своём письме приводит таблицу. — А. 3.).

«Я как ярый патриот танковых войск, — пишет далее генерал Ротмистров, — прошу Вас, товарищ Маршал Советского Союза, сломать консерватизм и зазнайство наших танковых конструкторов и производственников и со всей остротой поставить вопрос о массовом выпуске уже к зиме 1943 года новых танков, превосходящих по своим боевым качествам и конструктивному оформлению ныне существующие типы немецких танков. Кроме того, прошу резко улучшить оснащение танковых частей эвакуационными средствами.

Противник все свои подбитые танки, как правило, эвакуирует, а наши танкисты этой возможности зачастую бывают лишены, в результате чего мы много теряем на этом в сроках восстановления танков. Одновременно в тех случаях, когда поле танковых боёв на некоторый период остаётся за противником, наши ремонтники взамен своих подбитых танков находят бесформенные груды металла, так как в этом году противник, оставляя поле боя, все наши подбитые танки взрывает.

Командующий войсками 5-й гвардейской танковой армии гвардии генерал-лейтенант танковых войск Ротмистров. 20 августа 1943 г., действующая армия».

— Что скажете вы? — Сталин свернул рапорт Ротмистрова и пристально посмотрел на маршала Жукова.

То, о чём он прочёл в рапорте, вызвало в его душе двоякое чувство. С одной стороны, он был весьма доволен тем, как сражаются наши танкисты, с другой — его разочаровало то, что наши танки показали себя хуже немецких. Как это могло случиться и кто тут повинен в первую очередь?! У него даже появилась мысль сейчас же, немедленно поручить Лаврентию Берии разобраться во всем и принять должные меры.

Но тут Верховный увидел, что Жуков отчего-то хитровато улыбнулся, и уже готов был его одёрнуть, как не раз бывало в пылу гнева или спора, но вдруг лицо маршала стало каким-то суровым, от него повеяло холодом. Он передёрнул плечами, но его губы всё ещё были плотно сжаты. Наконец он разжал их и обронил:

— Я благодарен Павлу Алексеевичу Ротмистрову, что он, не боясь упрёков с вашей стороны, товарищ Сталин, честно высказал то, что его волнует.

«Я так и знал, что он бросит камешек в мой огород», — про себя усмехнулся Верховный, но произнёс совсем другое:

— Кто виноват в том, что наши танки оказались вооружёнными хуже немецких? — На его лице появилась улыбка, но тут же исчезла.

— В рапорте указаны виновники, товарищ Сталин, — твёрдо ответил Жуков. — Но мы с вами тоже виноваты, ибо проглядели.

— Что же теперь делать? — сорвалось с губ Верховного.

Этот вопрос не вывел маршала из себя, он сразу, не раздумывая, заявил:

— Надо сделать то, о чём просит Павел Алексеевич: «сломать консерватизм и зазнайство наших танковых конструкторов и производственников» и к зиме 1943 года или, возможно, раньше начать выпуск танков, устранив недостатки в их конструкции. Наш танк Т-34, товарищ Сталин, прекрасная машина, — продолжал он, — калибр пушки 76 миллиметров, но беда в том, что ствол этой пушки в полтора раза короче ствола пушки «пантеры». Поэтому снаряд на немецкой «пантере» обладает большей начальной скоростью, что позволяет вести огонь по нашим танкам с большей дистанции. — Жуков вытер платком вспотевший лоб. — Я беседовал на фронте с бывалыми танкистами, и они всё это подтверждают на личном опыте в прошедших боях под Курском. Ясно одно: этот вопрос нужно решать без промедления, и решать его вам как Верховному главнокомандующему.

Сталин озабоченно прошёлся вдоль стола, хмуро сдвинув брови. Кажется, он принял решение, потому что Жуков краем глаза заметил, как в глазах Верховного появился блеск, а лицо вмиг посветлело, словно на него упал солнечный луч.

— Давайте сделаем так, — заговорил он, устремив взгляд на Жукова. — Рапорт товарища Ротмистрова оставьте мне, а я проведу совещание с теми, кто создаёт танки. Сейчас у нас есть все возможности делать их такими, чтобы они по всем параметрам превосходили немецкие танки. Кстати, как под Курском воевал сам генерал Ротмистров? — неожиданно поинтересовался Верховный.

— Хорошо воевал, товарищ Сталин, — ответил Жуков. — Ему была поставлена задача — нанести удар по врагу в направлении Прохоровка — Яковлево. Рано утром 12 июля соединения первого эшелона Ротмистрова начали наступать. Навстречу им двинулась ударная немецкая группировка танков. У совхоза «Комсомолец» она пыталась оказать нашим войскам сопротивление. И что же? Головная колонна танков Ротмистрова стремительно прошла сквозь немецкую колонну, выскочила ей в хвост и стала расстреливать её тылы. Началось ожесточённое танковое сражение...

(«Танки гитлеровцев начали расползаться в стороны, спеша занять позиции для боя, — писал участник этих событий Ж. Жуков, корреспондент «Красной Звезды». — Поле между железной дорогой и рекой превратилось в плацдарм, на котором сотни немецких танков, сопровождавшихся самоходной артиллерией, пытались как-то противостоять ударам советских танкистов. Это была ударная группировка 2-го эсэсовского танкового корпуса. За рычагами боевых машин сидели заклятые враги Советского Союза, и дрались они с отчаянием смертников. Борьба была беспощадная. С обеих сторон в бою участвовало до 1200 танков. Танки часто сходились на короткую дистанцию и вертелись, норовя поразить друг друга в борт либо с тыла. То там, то здесь они шли на таран. Многотонные стальные машины сталкивались со страшным грохотом. Слетали с танков тяжёлые башни, рвались и распластывались в жидкой грязи гусеницы. К небу вздымались десятки густых столбов дыма — наши танкисты зажгли свыше ста немецких танков и самоходных орудий. А над полем боя шли ожесточённые воздушные бои — сражалась авиация...

Жестокий бой кипел и на соседнем участке, где сражалась пехота, — там 3-й танковый корпус противника упорно пытался прорваться на Ржавец. Гитлеровцы всё ещё не хотели расстаться с замыслом выйти на тылы наших войск, действующих южнее Курска. Чтобы остановить их, в полосу подвергшейся атакам 69-й армии были выдвинуты две бригады 5-го гвардейского механизированного корпуса, составлявшего второй эшелон армии, одна танковая бригада 2-го гвардейского танкового корпуса и резерв Ротмистрова. Этот сводный отряд вместе с соединениями 69-й армии остановил и отбросил 3-й танковый корпус гитлеровцев. На этом участке столкнулись около 300 танков и самоходных орудий...» — А. 3.).

— Если коротко, — вновь заговорил Жуков, — то всего во встречных сражениях 12 июля 1943 года западнее и южнее Прохоровки участвовало до полутора тысяч танков и самоходно-артиллерийских установок. Гитлеровцы потеряли здесь более 300 танков и около 10 тысяч солдат и офицеров убитыми. Есть потери и у Ротмистрова, и тоже немалые. Я хочу просить вас, товарищ Сталин, как можно скорее восполнить их, особенно в танках и самоходных орудиях. Бои нам предстоят ещё очень упорные и жаркие...

Часть первая

НА ПОЛЕ ГОРЯТ «ТИГРЫ»

Попробуй выполни свой долг —

и ты узнаешь, что в тебе есть.

И. В. Гёте

Глава первая

Март—апрель 1943 год.

Весной 1943 года главное внимание Ставки и Генерального штаба было сосредоточено на ситуации, создавшейся в центре стратегического фронта. Об этом не переставал размышлять и Верховный главнокомандующий. Уже в который раз он, попыхивая трубкой, подумал о том, что если Красная армия нанесёт по немецко-фашистским захватчикам два-три новых удара, какие она нанесла под Сталинградом, то военная машина вермахта окажется перед катастрофой! Верховный, быть может, больше, чем кто-либо, понимал, что победа под Сталинградом окрылила всех — от солдата до маршала. Теперь надо постараться закрепить этот успех нанесением по врагу новых мощных ударов. И об этом он заявил во весь голос. В своём приказе от 23 февраля 1943 года по случаю Дня Красной армии и Военно-морского флота Сталин подчёркивал, что началось массовое изгнание врага из Советской страны. Давая высокую оценку зимнему наступлению Красной армии, он в то же время предупреждал, что впереди могут быть серьёзные трудности. «Враг потерпел поражение, но он ещё не побеждён, — говорилось в приказе. — Немецко-фашистская армия переживает кризис... Но это ещё не значит, что она не может оправиться. Борьба ещё не кончена, — предупреждал Верховный бойцов и командиров Красной армии, — она только развёртывается и разгорается. Глупо было бы полагать, что немцы покинут без боя хотя бы километр нашей земли...»

Да, до полного разгрома гитлеровской Германии было ещё далеко, но вермахт уже ощутил это. За год после начала контрнаступления под Сталинградом войска Красной армии полностью уничтожили и пленили 56 гитлеровских дивизий, а 162 дивизии понесли тяжёлые потери. Гитлер был вынужден в 1943 году перебросить с запада 75 дивизий, немало боевой техники и оружия. Теперь же Ставка и Генеральный штаб тщательно готовили наши Вооружённые силы к Курской битве, которая во многом определила дальнейший ход и судьбу Второй мировой войны.

С чего всё началось и как развивались события?

Весной 1943 года Гитлер предпринял попытку взять реванш за поражение под Сталинградом на Северном Кавказе, Верхнем Дону и под Ленинградом. Главарь нацистов горел желанием «дать красным большевикам настоящий бой». Изо всех сил фюрер пытался убедить немецкий народ, что война ещё не проиграна, что всё ещё можно изменить.

— Мы отдали русским то, что завоевали в 1942 году, — говорил Гитлер. — Но всё это мы вернём. Немецкий дух живёт на полях сражений, и этот дух не умрёт, пока мы живы!..

И в феврале—марте Гитлер показал нам зубы. После личной беседы в своей ставке он убедил своего любимца и опытного немецкого военачальника генерал-фельдмаршала Манштейна «дать русским решительный бой». По его приказу Манштейн возглавил контрнаступление группы армий «Юг» в районе Донбасса и Харькова. Он был уверен в успехе и твёрдо заявил Гитлеру, что если бы сомневался в этом, то не взвалил бы на свои плечи эту миссию.

— Мой фюрер, надо хорошо знать характер русского бойца, чтобы навязать ему свою волю, — улыбаясь, произнёс генерал-фельдмаршал. — Кажется, вы не упрекнёте меня в обратном?

У Гитлера сверкнули глаза.

— Паулюс, ваш коллега, тоже уверял меня, что знает, как бить русских, — недовольно произнёс он. — А сам сдался им в плен. Эрих, у Паулюса даже не хватило мужества пустить себе пулю. Он предал не только меня, но и всех нас. Такой подлости от фельдмаршала я никак не ожидал.

— Я пытался деблокировать его армию, мой фюрер, но мне это, к сожалению, не удалось, — сказал Манштейн. — Русские сумели выстоять. А всё потому, что у меня было мало танков. Я давно понял, что, если хочешь побить русских, надо бросить на них танки, иначе потерпишь поражение.

— Эрих, сейчас у тебя немало танков, и я надеюсь, что русских ты разобьёшь. — Гитлер добродушно похлопал его по плечу.

Вернулся на фронт Манштейн в хорошем расположении духа. Он ещё раз уточнил свой план с начальником штаба: всё ли учтено, нет ли каких-либо слабых звеньев. А замысел у Манштейна был таков: ударами танкового корпуса СС из района Краснограда, а 48-го и 40-го танковых корпусов от Красноармейского по сходящимся направлениям на Павлоград и Барвенково уничтожить на подступах к Днепропетровску войска правого крыла нашего Юго-Западного фронта, отбросить их на Северский Донец, чтобы восстановить прерванные коммуникации группы армий «Юг», которые вели к переправам через Днепровскую излучину.

Сталин внимательно выслушал маршала Василевского, доложившего о возможном замысле генерал-фельдмаршала Манштейна. Верховный долго и молча смотрел на оперативную карту и, кажется, согласился с начальником Генерального штаба, потому что озабоченно сказал:

— Хитёр, однако, этот гитлеровский выкормыш.

— Но это ещё не всё, товарищ Сталин, — продолжал свой доклад Василевский.

Свои рассуждения маршал подкреплял показом на оперативной карте намеченных противником рубежей. В кабинете Верховного находился и заместитель начальника Генштаба генерал Антонов. Но он пока молчал, хотя ему было что сказать.

— А что ещё? — сдвинул брови Сталин.

Василевский подчеркнул, что после нанесения удара Манштейн наверняка перегруппирует свои силы и направит их в район юго-западнее Харькова, а потом ударит по войскам Воронежского фронта, снова захватит Харьков и Белгород, восстановит оборону своих войск и продолжит наступление в сторону Курска. Манштейн осуществит свой замысел, так как встречный удар нанесёт на Курск 2-я танковая армия группы «Центр»...

— Откуда? — прервал Василевского генерал Антонов.

— А вот отсюда, из района южнее Орла. — И маршал показал это место на карте.

Сталин поднял на него глаза.

— Ваши предположения кажутся мне реальными, и всё же поручите этот вопрос начальнику разведки, пусть постараются точно узнать намерения Манштейна, — озабоченно произнёс Верховный. — Надо бы захватить и «языка». Вы поедете на фронт к Ватутину, вот и переговорите с ним.

— Не потерять бы нам время, товарищ Сталин, — возразил маршал.

— Да, но так ли будет действовать Манштейн, нужно точно знать. Вчера я разговаривал по ВЧ с командующим Юго-Западным фронтом Ватутиным, и он ничего такого мне не высказывал.

— Я вас понял, Иосиф Виссарионович.

Поговорив ещё по вопросу создания резервов, Василевский с Антоновым убыли в Генеральный штаб.

Прошли ещё сутки. Утром Сталин сидел за столом и пил чай, то и дело косясь на оперативную карту. Курск... Этот город на карте маячил у него перед глазами.

— Разрешите войти?

— Входите, товарищ Штеменко, — улыбнулся Верховный. — Что скажете? Я вас не вызывал...

Генерал Штеменко шагнул было к висевшей на стене карте, но на полпути застыл. С его полного лица вмиг исчезла растерянность, и он пояснил, что прибыл выполнить свою работу, как это делает каждое утро: отметить на оперативной карте все изменения, происшедшие на фронтах за последние сутки.

— Верно, а я что-то запамятовал, что вам как заместителю начальника оперативного управления Генштаба поручено это дело. Кстати, — добродушно продолжал Верховный, — не пора ли мне заменить карту? Она вся испещрена записями, как бы чего не спутать.

— Если разрешите, я сегодня вечером сделаю это, — сказал генерал.

— Сделайте, товарищ Штеменко. — Сталин подошёл к столу, набил трубку табаком и закурил, выпуская кольца дыма. — Вы уже подготовили проект сводки Совинформбюро на завтра?

Штеменко ответил утвердительно и добавил, что уже доложил об этом начальнику Главного политического управления, секретарю ЦК партии Щербакову.

— У Александра Сергеевича по сводке замечаний нет, — пояснил генерал. — Он попросил в будущем давать в сводках Совинформбюро больше имён бойцов и командиров, которые отличились в боях.

— Щербаков прав, страна должна знать своих героев, — веско промолвил Верховный и неожиданно спросил, не звонил ли Штеменко с Воронежского фронта начальник Генштаба маршал Василевский. — Как там у них дела? — добавил он.

Штеменко ответил отрицательно.

— А вот я ему звонил, — подчеркнул он. — Уезжая на фронт, начальник Генштаба поручил мне проверить, как идёт создание резервов. Порой войска задерживаются во время перегона воинских эшелонов. То нет пустых вагонов, то не подготовлены паровозы. Словом, случаются досадные срывы.

— Ну и как идёт создание резервов? — спросил Верховный.

— Со скрипом, но идёт, — улыбнулся Штеменко, стоя у карты. — А если серьёзно, товарищ Сталин, то работа Генштабом в этом направлении ведётся огромная. Если на 1 марта мы имели в резерве всего четыре армии, то за месяц число резервных армий увеличилось до десяти. — Он достал из своей папки листок и прочёл их номера: 24, 46, 53, 57, 66, 6-я гвардейская, 2-я и 3-я резервные общевойсковые армии, а также две танковые — 1-я и 5-я гвардейские.

— В резерве недостаточно танковых соединений, а ведь предстоят тяжёлые бои, и без достаточного их количества эти бои нам не выиграть. Как только Василевский вернётся с фронта, пусть проработает этот вопрос.

— Понял, товарищ Сталин, — отрапортовал генерал. — Хотя могу добавить, что с Урала к нам идут три эшелона с танками, в основном Т-34.

— Ну что ж, это хорошая прибавка. — Помолчав с минуту, Сталин продолжал: — Разведка доносит, что немцы в районе Орла, Белгорода и Харькова укрепляют свои тыловые ударные группировки, наращивают их мощь. Сюда же они перебрасывают и свою авиацию.

— У нас в Генштабе есть эти сведения, — сказал Штеменко, на что Верховный ответил:

— В ближайшее время Ставка обсудит вопрос, где и как нам решать главные задачи войны летом, но прежде запросим мнение командующих фронтами, что их особо тревожит в данный момент.

События, однако, развивались так, как и предполагал маршал Василевский и о чём он докладывал Верховному. А вот командующие Юго-Западным и Воронежским фронтами, как позднее отмечал начальник Генштаба, неправильно оценивали обстановку, сложившуюся на левом крыле советско-германского фронта. И случилось это после того, как генерал-фельдмаршалу Манштейну после ожесточённых боёв удалось оттеснить наши войска за Северский Донец. Перегруппировку немецких войск в феврале — переброску танкового корпуса СС из-под Харькова в район Краснограда, а 48-го и 40-го танковых корпусов с левого фланга Юго-Западного фронта в район Красноармейского, — командующий Юго-Западным фронтом генерал Ватутин и командующий Воронежским фронтом генерал Голиков восприняли как отвод врагом его донбасской группировки за Днепр. Хуже того: исходя из своей неправильной оценки, генерал Ватутин попросил у Сталина разрешения «стремительно наступать всеми силами фронта», назвав свою операцию «Скачок».

— Я хочу окончательно разгромить немцев между Северским Донцом и Днепром и выйти на Днепр ещё до начала весенней распутицы, — говорил по ВЧ Верховному Ватутин.

— Надо всё взвесить, — возразил он. — Я вам позвоню...

И глубокой ночью Верховный позвонил генералу Ватутину и коротко изрёк:

— Пока Харьков не взят нашими войсками, вместо предлагаемой вами операции «Скачок» лучше принять другой план. Пусть он будет с ограниченными, но более реальными задачами на данный момент. — После короткой паузы он уточнил: — Ваша задача на ближайшее время — не допускать отхода немцев в сторону Днепропетровска и Запорожья, силами всего фронта зажать донецкую группировку противника и отбросить её в Крым, затем закупорить проходы через Перекоп и Сиваш...

— Изолировать её от остальных вражеских сил на Украине? — уточнил Ватутин.

— Вот именно! — воскликнул Сталин. Голос его звучал в телефонной трубке басом. — Операцию надо начать возможно скорее, а решение прислать в Генштаб, — распорядился он.

— Принято к немедленному исполнению, — глухо отозвался Ватутин, недовольный тем, что Верховный не дал «добро» на проведение операции «Скачок».

17 февраля после освобождения Харькова Сталин утвердил план фронтовой операции, о чём по ВЧ сообщил генералу Ватутину. Однако он тут же предупредил его, чтобы 6-я армия, как было ранее условлено, заняла Синельниково, а потом Запорожье и не позволила бы немцам отойти на западный берег Днепра через Днепропетровск и Запорожье.

— Других задач пока 6-й армии не давать! — глухо добавил Сталин.

«Что-то сердит Верховный, и возражать ему сейчас — значит нарваться на неприятности», — подумал Ватутин. Он долго работал в Генштабе, часто бывал по вызовам в Кремле, встречался с вождём и очень хорошо знал его характер. Да и сам Николай Фёдорович был в высшей степени исполнительным человеком, в споры не вступал, если же с чем-либо был несогласен, говорил прямо, порой резко, но заботился о деле, а не о том, что подумают о нём другие. (Один лишь раз он открыто обратился с просьбой к Сталину. Было это летом 1942 года, когда Ставка решила образовать на Воронежском направлении самостоятельное фронтовое объединение. Стали подбирать стоящего военачальника на эту должность. Начальник Генштаба Василевский и его заместитель генерал Ватутин называли Верховному кандидатуры, а Сталин комментировал и в основном отвергал их. Тогда с места поднялся Ватутин и заявил:

— Товарищ Сталин, назначьте меня командующим Воронежским фронтом!

Сказал он это Верховному твёрдо, ничуть не смущаясь, а вот вождь, похоже, растерялся от такой просьбы, что было видно по его лицу, на котором появились красные пятна.

— Вас? — переспросил Сталин, удивлённо глядя на Ватутина.

А тому хоть бы что, он стоял перед Верховным навытяжку и открыто улыбался.

— Так точно, меня, товарищ Сталин!

Василевский поддержал Ватутина, хотя ему было жаль отпускать Николая Фёдоровича из Генерального штаба. Он ценил своего заместителя, был доволен тем, как тот выполняет свои функции.

Наступила томительная пауза. Сталин между тем прошёлся по ковровой дорожке вдоль стола и вернулся к по-прежнему стоявшему навытяжку Ватутину.

— Ладно, если товарищ Василевский согласен с вами, я не возражаю, — сказал он и тоже улыбнулся в усы.

И генерал Ватутин возглавил войска Воронежского фронта и не жалел об этом. — А. 3.).

Получалось, что Ставка и Генеральный штаб допустили ту же ошибку, что и командующие двумя фронтами Ватутин и Голиков. Они не ожидали наступления врага, считая его разбитым здесь. И что же произошло? Наступление гитлеровцев и быстрый отвод войск правого крыла Юго-Западного фронта создали реальную угрозу левому крылу Воронежского фронта, войска которого всё ещё продолжали двигаться в западном направлении.

Сталин понял, что надо принимать срочные меры. Он вызвал в Ставку маршала Василевского.

— Подвели нас Ватутин и Голиков, — чертыхнулся он, едва Василевский появился в кабинете. Но с Александром Михайловичем, как всегда, он поздоровался за руку, потом подвёл его к оперативной карте. — Я боюсь, что войска левого крыла Воронежского фронта, ослабленные в наступательных боях, не смогут сдержать натиск Манштейна. Скажите, где сейчас находится штаб фронта — в Белгороде?

— Так точно, в Белгороде, — подтвердил Василевский.

— Срочно летите туда и разберитесь на месте, какова сейчас там обстановка. Вечером жду вашего доклада. Кстати, ваш прогноз в отношении замысла генерал-фельдмаршала Манштейна был верным, признаюсь, я его недооценил, в противном случае мог бы предупредить и Ватутина, и Голикова. Да, задним умом мы все герои, — сипло добавил Верховный.

«Посетив войска и штаб 3-й танковой армии, — отмечал маршал Василевский, — я убедился, сколь серьёзна сложившаяся обстановка, и подробно доложил о ней Верховному, он распорядился передать Воронежскому фронту группу войск генерала П. С. Рыбалко с Юго-Западного фронта. Но этого оказалось недостаточно».

Это происходило 3 марта, а 4 марта гитлеровцы начали второй этап наступления. Они бросили в бой все танки, коими располагали, нанесли удар по Воронежскому фронту из района юго-западнее Харькова. На третий день упорных боёв наши войска левого крыла Крымского фронта стали отходить к Харькову.

Обстановка на левом крыле Воронежского фронта продолжала ухудшаться. В ночь на 10 марта у маршала Василевского состоялся разговор по ВЧ с Верховным. Они обсудили вопрос, что должна предпринять Ставка, чтобы усилить войсками Курско-Белгородско-Харьковское направление. Было решено срочно перебросить сюда две общевойсковые и одну танковую армии. Заканчивая разговор, Сталин как бы вскользь заметил:

— Посмотрите там, всё ли делает генерал Голиков, что нужно делать. Что-то меня не воодушевляет его руководство войсками фронта, хотя я с ним уже говорил на эту тему. Подумайте, не заменить ли нам Филиппа Ивановича кем-то другим, более решительным и твёрдым военачальником?..

«Значит, Верховный уже решил убрать Голикова с поста командующего Воронежским фронтом, — подумал Василевский. — А поможет ли это нашему делу? Надо полагать, поможет. Интересно, кому Верховный предложит взять под своё крыло Воронежский фронт? Я бы рекомендовал на это место генерала Ватутина. У него шире кругозор, он хороший тактик, не груб с людьми, как Филипп Иванович, — это немаловажный фактор, когда в твоём подчинении целый фронт, а не рота бойцов. Кажется, я внесу такое предложение, хотя уверен, Верховный что-то предпримет на этот счёт».

И Василевский не ошибся. Вскоре из Ставки поступила директива, адресованная командующему Центральным фронтом К. К. Рокоссовскому, представителю Ставки А. М. Василевскому и командующему Воронежским фронтом Ф. И. Голикову. В связи с тем, говорилось в директиве, что выход южной группы противника севернее Харькова в район Казачья Лопань создаёт тяжёлое положение для Воронежского фронта и несёт угрозу разрушения тылов всего Центрального фронта, а также стремление противника выйти в сторону Белгорода, прорваться к Курску и соединиться с орловской группой немецких войск для выхода в тыл Центральному фронту, «Ставка решила выдвинуть танковую армию Катукова (1-я танковая армия формировалась в феврале 1943 года для резерва Ставки на базе управления 29-й армии с использованием 3-го механизированного корпуса из состава Калининского фронта и 6-го танкового корпуса из состава Западного фронта. — А. 3.). навстречу подымающемуся на север противнику с задачей совместно с 21-й армией разгромить южную группу противника и ликвидировать создавшуюся угрозу для Центрального и Воронежского фронтов. Ставка приказывает: 1. Немедленно выдвинуть 21-ю армию в сторону Курска, с тем чтобы не позднее 13 марта армия выдвинулась южнее Курска, перехватила магистральное шоссе и начала ускоренное движение в сторону Обояни. 2. Оказать всяческое содействие танковой армии Катукова в деле выгрузки и быстрейшего продвижения вперёд бок о бок с 21-й армией. Ставка доводит до вашего сведения, что как 21-я армия, так и танковая армия Катукова передаются с 13 марта сего года в подчинение командующему Воронежским фронтом».

Василевский прочёл директиву и невольно подумал, что Воронежскому фронту вряд ли удастся осуществить передислокацию войск. Он хотел было пригласить к себе генерала Голикова, как вдруг тот прибыл сам.

— Товарищ маршал, я боюсь, что к 13 марта не получу ни войска 21-й армии, ни танковую армию генерала Катукова, — с тревожными нотами в голосе сказал Филипп Иванович, и на его лице появилось разочарование, смешанное с чувством тревоги. — Сегодня у нас 10 марта. Всего три дня дала Ставка на всё это дело. Я хочу сейчас же по ВЧ звонить Сталину.

Василевский, однако, его не поддержал, заметив, что надо выполнять приказ Ставки.

— Я сам вижу, что времени у нас с вами в обрез, если не меньше, — добавил Василевский.

Голиков, выслушав его, вытер платком вспотевший лоб. Комнату, где находился представитель Ставки, бойцы жарко натопили.

— А что же нам делать? — недоумевал Голиков. — Нет, я всё же доложу Верховному всё, что меня тревожит.

Василевский свёл брови к переносью, не понравилось ему, как повёл себя Филипп Иванович, мог бы и одёрнуть генерала, но Александр Михайлович умел сдерживать эмоции. Сказал просто, без всяких угроз или намёков:

— Я не могу запретить вам докладывать товарищу Сталину о чём-либо, но вряд ли ваш звонок поможет делу.

«Нет, я всё же рискну», — отметил про себя Голиков. Он был заметно растерян и этого не скрывал. Лишь бы Сталин был на месте! Замешательство генерала длилось какие-то секунды, и вот он уже снял трубку с аппарата ВЧ и попросил дежурного по связи дать ему Ставку. Гудок пошёл по линии, и Голиков весь напружинился.

— Слушаю вас!

— Товарищ Сталин, это генерал Голиков. Разрешите уточнить один вопрос по директиве Ставки?

— Говорите, только коротко, у меня здесь совещание.

Голиков изложил свой вопрос, подчеркнув, что благодарит Ставку за поддержку и те войска, которые он получит, постарается использовать с большой пользой во благо фронту.

— Но вряд ли за три дня будет рассмотрен этот серьёзный вопрос, — заявил генерал Голиков. — Как мне быть? Может, вы разрешите взять ещё хотя бы двое суток?..

— Там у вас, товарищ Голиков, есть представитель Ставки маршал Василевский, вот и решайте с ним этот вопрос. Но приказ Ставки следует выполнить в точности! — И Верховный положил трубку.

«Прав был Василевский, не надо было мне звонить», — только и подумал Голиков. Он передохнул пару минут, потом вошёл в комнату к Василевскому.

— Ну что, звонил? — Маршал сдвинул брови и в то же время чему-то усмехнулся.

— Верховный сказал, чтобы я решал этот вопрос с вами, представителем Ставки.

— Ну, что я вам говорил, Филипп Иванович? — Василевский улыбнулся и поспешил успокоить генерала: — Пока вы звонили, я нашёл выход, как нам поступить, чтобы войска, выделенные Ставкой для вас, прибыли вовремя в ваше распоряжение.

— Да?! — воскликнул Голиков, сразу повеселев. — Что же будем делать? — насторожился он, всё ещё ощущая волнение от разговора с Верховным.

— Торопишься ты порой, Филипп Иванович, расписаться в своём бессилии, а нужно, голубчик, подумать, прежде чем поднимать руки, — с лёгким упрёком произнёс Василевский.

Генерал Голиков встрепенулся, даже заёрзал на стуле.

— Я же за наше общее дело переживаю...

— А я что, Филипп Иванович, не переживаю? — вскинулся Василевский. — Ладно, вот послушай... В Курске сейчас находится мой заместитель генерал Антонов, посланный туда Ставкой, и я попрошу его ускорить переброску войск, особенно танковой армии генерала Катукова.

— Да, это верный шанс, — засуетился Голиков. — Благодарю, Александр Михайлович, за поддержку. Теперь на душе полегчало...

Маршал Василевский тут же связался со своим заместителем генералом Антоновым по ВЧ и приказал ему: «Принять все меры, чтобы как можно скорее на реку Псёл подошла 21-я армия генерала И. М. Чистякова, а по железной дороге перебросили 1-ю танковую армию генерала Катукова. 13 марта обе армии должны уже прибыть в распоряжение командующего Воронежским фронтом».

— Алексей Иннокентьевич, передай также генералу Чистякову мой приказ надёжно прикрыть Курск с юга и обеспечить развёртывание прибывшей из резерва Ставки 1-й танковой армии генерала Катукова. А когда Воронежский фронт перейдёт к жёсткой обороне, мы с вами вернёмся в Москву и я представлю вас Верховному главнокомандующему. Я часто уезжаю на фронт, и надо, чтобы в Генштабе кто-то был. Как вы, согласны?

— А почему бы нет? — добродушно ответил Антонов. — Для дела я готов выполнить любое ваше задание.

— Хорошо, Алексей Иннокентьевич, поторопи там войска для генерала Голикова, а если случится какая-либо заминка, звони мне в штаб Воронежского фронта. Но заминок быть не должно, соображаешь?

— Слушаю вас в два уха, Александр Михайлович! — весело отозвался заместитель начальника Генштаба.

«Надёжный человек, хорошо, что он мой заместитель», — тепло подумал Василевский о генерале Антонове.

(В феврале 1945 года по настоятельной рекомендации маршала Василевского А. И. Антонов был назначен начальником Генерального штаба Вооружённых Сил СССР, сам же Василевский принял под своё командование войска 3-го Белорусского фронта в связи с гибелью на поле боя генерала армии И. Д. Черняховского. — А. 3.).

На Воронежский фронт по распоряжению Ставки была переброшена также 62-я армия генерала Шумилова, находившаяся в резерве в районе Сталинграда, где её войска мужественно сражались против войск Паулюса, стремившегося захватить город на Волге.

Бои приняли упорный характер. Войска Воронежского фронта стойко обороняли подступы к Харькову, но своими силами они не смогли сдержать напор танков врага, и 15 марта гитлеровцы ворвались в город. Не лучше обстояли дела и под Белгородом. Основной удар немцы нанесли по войскам ослабленной 69-й армии генерала Казакова, у которого в резерве не было танков. Она не смогла отстоять Белгород. С юга наступал танковый корпус СС, с запада — армейский корпус. Немцы непрерывно бомбили Белгород, они господствовали в небе. Помощь нашей авиации Воронежскому фронту была крайне недостаточной.

Наконец 18 марта враг прорвался с юга и захватил Белгород. Генерал Голиков был удручён случившимся, но принял все меры, чтобы войска фронта оставили город без больших потерь. Между тем войска 21-й армии генерала Чистякова создали прочную оборону севернее Белгорода, а в районе южнее Обояни заняли боевые позиции войска 1-й танковой армии Катукова. Враг сделал несколько попыток прорвать нашу оборону в районе Белгорода и на Северском Донце, но безуспешно. Здесь уже заняли оборону войска 64-й армии генерала Шумилова, у которых был большой опыт борьбы с врагом под Сталинградом.

«С этого момента положение в районе Курской дуги стабилизировалось, — отмечал маршал Жуков. — Та и другая стороны готовились к решающей схватке».

То, что произошло на Воронежском фронте, очень обеспокоило Сталина. В его сознании крепла мысль, что неудачи наших войск — это плохое руководство фронтом со стороны генерала Голикова. Сначала Верховный хотел позвонить Филиппу Ивановичу по ВЧ, чтобы указать ему на ошибки, отчитать как можно строже, но, подумав, не стал этого делать. Нужно было разобраться на месте, но кого туда послать, он ещё не решил. «Надо посоветоваться с Жуковым», — от этой мысли у Верховного потеплело на душе, как будто всё уже было решено.

В эти дни маршал Жуков находился на Северо-Западном фронте у маршала Тимошенко, с которым у Георгия Константиновича были дружеские отношения и с которым ещё до войны он решал многие вопросы, будучи начальником Генерального штаба, а Тимошенко был наркомом обороны. Работали они дружно, и это импонировало Георгию Константиновичу. Сейчас стояла середина марта, и войска Северо-Западного фронта, выйдя на реку Ловать, готовились с ходу форсировать её. В один из вечеров Жукову позвонил Сталин. Голос у Верховного был напряжённый, и маршал понял: что-то сильно обеспокоило его.

— Какова ситуация у Семёна Константиновича? — спросил Сталин.

Жуков коротко охарактеризовал её и тут же предложил Верховному временно прекратить наступление войск Северо-Западного фронта, обосновав это тем, что ранняя весна пополнила воды Ловати и она вышла из берегов. Форсировать её в такой обстановке очень тяжело. К тому же действия противника на этих рубежах не очень активны.

— Согласен с вами, — сразу отозвался Верховный и неожиданно для Жукова жёстко добавил: — Командование Западным фронтом Ставка поручила генералу Соколовскому. (До этого он был начальником штаба Западного фронта. — А. 3.).

Сталин ожидал, что Жуков станет возражать, но маршал тут же внёс своё предложение — назначить генерала Конева командующим Северо-Западным фронтом, учитывая тот факт, что Конев до этого уже командовал Западным фронтом и ему там всё знакомо. А маршала Тимошенко желательно послать представителем Ставки на юг, чтобы он оказал помощь командующим Южным и Юго-Западным фронтами, где ныне создалось тоже сложное положение. Те места Семёну Константиновичу хорошо известны, а это немаловажный фактор.

— Хорошо, — согласился Сталин. Он распорядился, чтобы Жуков завтра выехал в Ставку, и грустно добавил: — Надо обсудить обстановку на Воронежском и Юго-Западном фронтах. Наверное, вам придётся выехать в район Харькова.

— Я готов! — коротко и бодро отозвался маршал.

До Москвы Жуков добирался на вездеходе и прибыл на место поздно вечером. Позвонил Поскрёбышеву. Тот сказал, что у Хозяина идёт совещание, на котором обсуждаются вопросы улучшения работы военной промышленности, в частности авиационных и танкостроительных заводов.

— Вам, Георгий Константинович, надо срочно прибыть к Верховному.

— Еду!

Маршал не заставил себя долго ждать. После совещания в Кремле Сталин пригласил его к себе перекусить.

— Не откажусь, я не успел пообедать, — улыбнулся Жуков.

Во время обеда из Генштаба привезли оперативную карту, на которой была обозначена обстановка на Юго-Западном и Воронежском фронтах. Полковник, курировавший Воронежский фронт, — среднего роста, с худощавым лицом и живыми глазами, — был краток и суть дела изложил чётко. Он сказал, что ситуация там крайне обострилась. Танковые части противника, наступавшие из Краматорска, оттеснили войска Юго-Западного фронта за реку Донец, создалось тяжёлое положение юго-западнее Харькова. В это же время гитлеровцы перешли в наступление из района Полтавы и Краснограда.

— Генерал Ватутин, товарищ Сталин, — излагал свою мысль полковник, щуря на карту глаза, — оттянул войска 3-й танковой и 69-й армий, вырвавшиеся далеко вперёд, что позволило ему организовать плотную оборону западнее и юго-западнее Харькова...

— А что сделал Воронежский фронт? — вырвалось у Жукова.

Голос маршала прозвучал громко, в нём слышались нотки раздражения.

— Воронежский фронт, товарищ маршал, не отвёл свои войска, и это грозит нам неприятностями, если не исправить положение, — твёрдо добавил полковник.

— Почему Генштаб не подсказал командующему? — строго спросил Верховный.

— Мы советовали, — ответил полковник.

— Генштаб должен был вмешаться в руководство фронтом, — жёстко произнёс Сталин.

«Тут же Верховный позвонил члену Военного совета фронта Н. С. Хрущёву, — отмечал маршал Жуков, — и резко отчитал его за непринятие Военным советом мер против контрударных действий противника».

Рано утром, едва из-за горизонта выкатилось солнце, а на земле ещё лежала густая роса, Жуков прибыл на Центральный аэродром и сразу вылетел на Воронежский фронт. А через два часа он уже был на месте. Командующий Воронежским фронтом генерал Голиков отдал ему рапорт. Вид у Филиппа Ивановича был усталый, в глазах какая-то отрешённость. Он взглянул на Жукова, и его ожгла неожиданная мысль: «Если Сталин прислал ко мне своего заместителя, значит, мне дадут по шапке!»

— Трудно воевать, Филипп Иванович? — доверительно спросил Жуков.

— Нелегко, товарищ маршал, — глубоко вздохнул Голиков. — Немец бросает в наступление танки по всему фронту, едва успеваем отбиваться.

— Кто у тебя тут герой на сегодня?

— Есть герои, и немало, Георгий Константинович, — вмешался в разговор член Военного совета фронта Хрущёв, слегка улыбаясь полными губами. — Вот один из них — командир 52-й гвардейской дивизии генерал Нестор Дмитриевич Козин. Умный и волевой командир.

— Где находится его штаб? — спросил маршал. — Хочу побеседовать с генералом.

Главные силы 52-й дивизии держали оборону севернее Белгорода. Стояли гвардейцы насмерть — ни шагу назад! Как ни пытались немцы сокрушить нашу оборону, им это не удалось.

Машина въехала во двор штаба дивизии и замерла. Из неё вышел Жуков. Генерал Козин уже знал, что к нему едет сам маршал, — его предупредили из штаба фронта, — и был на месте.

— Ну, рассказывай, Нестор Дмитриевич, кто у тебя особо отличился! — произнёс Жуков, тепло пожимая ему руку. — Мне сказали в штабе фронта, что твои гвардейцы крепко держат оборону. Так?

Генерала Козина всё ещё не покинуло волнение, у него даже голос изменился. Шутка ли, его дивизию посетил сам Жуков, о котором на фронте ходили легенды: где он появлялся, там вскоре враг терпел поражение. Увидев, как напрягся генерал, а его лицо вмиг залилось краской, и только в глазах блестели крохотные огоньки, маршал добродушно и как-то по-домашнему сказал:

— Да ты, Нестор Дмитриевич, не волнуйся, надо же и мне знать твоих героев, а? — Он присел на стул, рядом с собой посадил и комдива. — У тебя есть что закурить? Что-то першит в горле.

— А как же, есть, — засуетился генерал.

Он взял со своего рабочего стола пачку сигарет и протянул её Георгию Константиновичу.

— Это что, немецкие трофеи? — спросил маршал.

— Они самые, — заметно смутился комдив.

— Их я не курю, дай что-нибудь наше, да покрепче!

— Есть у нас «Казбек», — подал голос начальник штаба и раскрыл пачку.

— Эти подойдут! — Маршал взял папиросу и закурил. Глядя на генерала Козина, спросил: — Так кто у вас отличился в боях?

Веки у генерала дрогнули, но лицо помягчело, приняло добродушное выражение. Он доложил маршалу, что в боях севернее Белгорода в упорной и отчаянной схватке с гитлеровцами бойцы проявили мужество и стойкость. Кто эти люди? Прежде всего командир 153-го полка подполковник Бабич, командир 151-го стрелкового полка подполковник Юдич, отличился также начальник политотдела дивизии Воронов...

— У вас, оказывается, много отличившихся, — улыбнулся Жуков. — Боюсь, что у меня на всех не хватит орденов и медалей. Вот что, — весело продолжал он. — Составьте список героев, и я буду вручать им награды. Не возражаете?

— Да что вы, товарищ маршал, для каждого из них получить из рук заместителя Верховного главнокомандующего орден или медаль большая честь! Я мигом всё сделаю. Кстати, после дороги не хотите попить чайку?

— Давай, комдив, выпьем «наркомовской»[3] по такому случаю. Есть у тебя эта горючка?

Козин вызвал своего адъютанта и велел накрыть стол.

— Неси сюда всё, что есть спиртного из наших запасов! — добавил он.

Пока Жуков закусывал бутербродами, список тех, кто особо отличился в боях, был подготовлен, и комдив вручил его маршалу.

— Теперь можно ехать в полки... — Жуков встал и направился к выходу, его машина стояла во дворе штаба. — И вы со мной, Нестор Дмитриевич, если желаете.

— Такой важный момент я упустить не хочу! — Козин быстро оделся и вышел следом за маршалом.

Позже Георгий Константинович вспоминал: «Многим воинам дивизии 20 марта я вручал боевые ордена».

— Пусть эти награды вдохновляют вас, товарищи бойцы и командиры, на новые подвиги во славу нашей Родины! — сказал он, поздравляя отличившихся в боях. — Враг жесток и коварен, он силён, понёс большие потери, но ещё не побеждён...

На другой день маршал Жуков встретился на Воронежском фронте с начальником Генштаба маршалом Василевским. Когда Георгий Константинович уехал на фронт, Сталин поручил ему вместе с Василевским и командующими фронтами «разработать и представить в Ставку соображения по плану дальнейших боевых действий на этом направлении». Этим оба маршала и стали заниматься. Всё было нацелено на то, чтобы остановить продвижение врага из Белгорода на север и северо-восток. Для этой цели они организовали прочную оборону по Северскому Донцу и далее через Гостищево, Выковку, Дмитриевку, Красную Яругу и Краснополье, прикрывая в основном направления на Обоянь и Корочу. 69-я армия Казакова отводилась на восточный берег Северского Донца, сюда же был подключён и танковый корпус Баданова.

21-я армия Чистякова усиливалась полками самоходной артиллерии, а танковый корпус Вовченко было решено вывести севернее и северо-западнее Белгорода, чтобы прикрыть дорогу на Обоянь и Томаровку. 40-я армия Москаленко отводилась на рубеж Дмитриевки и Красной Яруги встык 21-й армии Чистякова и 38-й армии Чибисова.

После долгой и утомительной работы в штабе Воронежского фронта маршал Жуков предложил Василевскому выехать в войска.

— Хочу ознакомиться с ситуацией в районе Белгорода, — сказал Георгий Константинович. — Надо помочь командирам организовать там надлежащую оборону, посмотреть, достаточно ли у них артиллерии против танков.

— А когда доложим Верховному намеченный нами план передислокации войск? — спросил Василевский.

— Когда вернёмся в штаб фронта из войск, — пояснил Жуков. — Это будет к вечеру, а вечером и связь лучше, меньше всяких помех. — Он долго созерцал карту, потом взглянул на своего коллегу. — Я вот о чём подумал, Александр Михайлович, — продолжал Жуков, стоя у карты. — Линия фронта в районе Обояни стабилизировалась. Попытки немцев прорвать нашу оборону на этих рубежах успеха не имели. Так что у нас есть время выбрать слабину, если такая есть в соединениях войск.

— А когда её не было? — ответил не без иронии Василевский. — Приходится и с этим считаться.

День клонился к вечеру. Небо поблекло, ветер гнал на запад косяки туч. Солнце спряталось за горизонтом, его острые лучи, словно клинки, сверкали вдали. В сопровождении охраны оба маршала, усталые, но довольные проделанной работой, вернулись в штаб фронта. Их встретил генерал Голиков.

— Что, утомились, Георгий Константинович? — спросил командующий.

— Есть немного, — усмехнулся Жуков.

— А я даже чуток озяб, — признался Василевский.

Голиков приоткрыл дверь и окликнул своего адъютанта. Тот подскочил к нему.

— Давай сюда почётным гостям горячий чай и бутерброды, — распорядился генерал.

— И ты, Филипп Иванович, садись с нами чаёвничать. — Жуков кивнул ему на стоявший рядом стул.

Они ужинали, и само собой зашёл разговор о событиях на фронтах. Жуков сказал, что, хотя сейчас враг упорно стремится взять реванш за поражение под Сталинградом, у него ничего не получится. Красная армия уже не та, что была в сорок первом. Она обогатилась боевым опытом, а её бойцы и командиры хлебнули немало дыма и огня, они закалились в боях, пережили и горечи и радости, но духом не упали.

— А что главное в любом бойце? — спросил Георгий Константинович и сам же ответил: — Боевой дух! Он основа любого подвига, совершаемого на поле брани. Не помню, кто это сказал, но сказал умно: душа, как бриллиант, ценится по чистоте.

— Когда тебе, Георгий, было особенно тяжело? — поинтересовался Василевский.

— Во время сражения под Москвой. — Жуков отпил из стакана чай. — Всё помню до мелочей... Я находился на правом крыле 16-й армии у генерала Рокоссовского, когда неожиданно позвонил Сталин и суровым, растерянным голосом вдруг спросил, уверен ли я, что мы удержим Москву? «Я спрашиваю это с болью в душе, — продолжал Верховный. — Говорите честно, как коммунист».

— Небось, Георгий, ты растерялся от такого вопроса? — обронил Василевский.

— Тут можно речи лишиться, услышав такое от самого Сталина, — подал голос генерал Голиков.

— А я, братцы, ничуть не растерялся, — признался Жуков. — Я сразу ему ответил, что Москву, безусловно, удержим, но мне нужно ещё не менее двух армий и сотни две танков. Он заверил меня, что армии будут, а танков пока нет.

В напряжённом взгляде Василевского была сосредоточенность, он заметил, что хорошо помнит, как Сталин вызвал его в Ставку и приказал 1-ю ударную армию, которая как раз формировалась, сосредоточить в районе Яхромы, а 10-ю в районе Рязани.

— Велел мне лично проследить выполнение приказа и добавил: «На фронте Жуков ждёт эти две армии, он рассчитывает, что они помогут ему нанести удары по зарвавшемуся врагу». Я, разумеется, всё исполнил, как полагалось, о чём тотчас же доложил Сталину, а чуть позже позвонил Жукову. Помнишь, Георгий?

— Ещё бы не помнить, — качнул головой маршал. — Тогда под Москвой создалась критическая ситуация. Немцы прорвали оборону на рубеже 30-й армии Калининского фронта и на правом фланге 16-й армии. Враг нёс огромные потери, но с этим он не считался, а полз вперёд, как многоголовый змей, и всё уничтожал на своём пути, лез напролом, стремясь любой ценой прорваться к Москве своими танковыми группами. Пожалуй, в моей военной жизни это были самые тяжкие дни. Кстати, тогда же Сталин сообщил мне о том, о чём ещё никто из его соратников не знал.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Василевский.

А Голиков даже перестал есть и навострил уши.

— После того как Верховный пообещал мне дать две армии из резерва, я спросил его, уедет ли он из Москвы. Она в то время была похожа на огромный растревоженный улей, шла эвакуация правительства, важных госучреждений, дипломатического корпуса в Куйбышев. Какое-то время Сталин молчал, — продолжал Жуков, — и я слышал, как тяжело, с хрипотцой он дышал в телефонную трубку. Наконец я услышал его твёрдый голос: «Я остаюсь в Кремле, товарищ Жуков! — И, передохнув, уже тише добавил: — Прошу вас об этом никому ни слова».

— Разрешите, товарищи?

В комнату вошёл улыбающийся член Военного совета фронта Хрущёв.

— Проходи, Никита Сергеевич! — Жуков тепло пожал ему руку. — А мы вот вернулись с Василевским из войск. Настрой у людей боевой, правда, жалуются, что у них мало танков.

— Факт, мало, — поддакнул генерал Голиков. — Но мы будем сражаться до последнего!

— Мы с Василевским наметили план по передислокации войск, так что ваш Воронежский фронт будет прилично укреплён. — Жуков поставил на стол стакан из-под чая, вытер губы платком. — Воевать, когда у тебя много танков, легче, чем воевать без них. Так что надо проявлять хитрость, пытаться первыми нанести по врагу удары. Словом, воевать так, как учил нас наш батюшка Суворов: не числом, а умением!

— А ваш план товарищ Сталин одобрит? — засомневался генерал Голиков.

— Одобрит, — вместо Жукова ответил начальник Генштаба Василевский. — Мы всё рассчитали до мелочей. Сталин силён в вопросах тактики, он оценит нашу работу.

— И умён Сталин, — добавил Жуков. — Вспомним ноябрь сорок первого года. Под Москвой стояли немецкие танковые дивизии, готовые вновь ринуться в атаку на столицу, а 7 ноября Сталин проводит военный парад на Красной площади! Даже Молотов был против этого, и Калинин тоже, а Иосиф Виссарионович не внял их голосам. И что же? Он оказался мудрее всех.

А время между тем бежало. Василевский выходил во двор штаба перекурить, свежий ветер щекотал его усталое лицо, а он уже думал о том, что завтра побывает в тех частях Воронежского фронта, которые примут на себя главный удар противника. То и дело слышались отдалённые глухие взрывы, наверное, где-то «юнкерсы» бомбили наши рубежи, небо вспыхивало от горящих ракет, на какое-то время становилось так светло, что во дворе штаба хоть иголки собирай. Невольно подумалось: «Мечутся фрицы, почуяли недоброе, вот и палят в небо от страха». На западе всё небо было закрыто чёрно-пепельными тучами, похоже, прольётся дождь, и тех, кто сидит сейчас в окопах, это не очень обрадует. Докурив папиросу, Василевский вернулся в штаб. Жуков колдовал над оперативной картой, потом вскинул вихрастую голову.

— Как там погода, Александр? — спросил он, убирая со стола свои бумаги.

— Наверное, будет дождь, — отозвался Александр Михайлович.

— Похоже на то, — усмехнулся Георгий Константинович, глядя в окно. Он хотел закурить, даже вынул из кармана папиросы, но раздумал и положил их обратно. — Пойду к аппарату ВЧ, пора потревожить Верховного. А ты побудь здесь, если потребуешься ему, я дам тебе знать.

— Ты по должности его заместитель, тебе и докладывать Верховному, — небрежно бросил Василевский.

Связь ВЧ находилась в соседней комнате, где дежурили фронтовые связисты. Едва Москва соединила Жукова со Ставкой, как он услышал слегка картавый голос Верховного:

— Я давно жду вашего звонка, товарищ Жуков. Где вы там затерялись?

«Уже недоволен, как будто я сижу тут без дела», — выругался в душе Георгий Константинович, а вслух заговорил:

— Всё это время мы с маршалом Василевским провели в войсках Воронежского фронта, встречались с командирами всех степеней, потом сели составлять план. У нас он готов...

— Тогда выезжайте в Ставку, — прервал его Сталин, — тут всё и обсудим.

Обычно, когда Жуков возвращался с фронта, он приезжал в наркомат обороны, где у него был специальный кабинет, и оттуда звонил Поскрёбышеву, чтобы узнать, какая обстановка в Ставке и сможет ли Сталин принять его. Так он поступил и в этот раз. Трубку с аппарата снял Поскрёбышев.

— Александр Николаевич, Жуков говорит. Хозяин у себя? — спросил Георгий Константинович.

— У него находится Молотов, но вас он ждёт, так что приезжайте.

— Понял, еду...

В приёмной маршал Жуков увидел наркома Военно-морского флота адмирала Кузнецова и протянул ему свою жилистую руку.

— Привет, моряк! Ты тоже к Верховному?

— Я только что был у него, там сейчас Вячеслав Михайлович.

В это время из кабинета вышел нарком иностранных дел Молотов. Он поздоровался с Жуковым и спросил, глядя на него из-под очков:

— Вы с фронта?

— С Воронежского, Вячеслав Михайлович. По заданию Верховного работал там вместе с Василевским. Он ещё на фронте, а меня вызвали в Ставку.

— Наверное, там жарко? — улыбнулся Молотов.

— Было жарко, а теперь фронт стабилизировался, но враг стягивает свои силы и боевую технику в район Курской дуги. Кажется, там скоро будет настоящая битва, похлеще, чем было под Сталинградом.

Молотов задумчиво промолвил:

— Мне об этом говорил Иосиф Виссарионович. Да, эта летняя кампания, наверное, будет для нас тяжёлой.

— А когда нам было легко? — усмехнулся Жуков. — Мы уже привыкли к такой жизни. Но скоро мы рассчитаемся с фрицами по полной программе, всё идёт к этому.

— Дай-то бог! — вновь улыбнулся Молотов.

Верховный, как это бывало не раз, тепло принял Жукова. Он вышел из-за стола навстречу маршалу, едва тот появился на пороге кабинета, предложил выпить с ним чаю, но Георгий Константинович горел желанием сначала доложить ему обо всем. Таким он был всегда — прежде дело, а уж потом...

— Что-то не хочется чаю, — слукавил Жуков.

— Тогда и я не буду чаёвничать, — проговорил Сталин. Он сел в своё кресло, маршал — чуть поодаль. — Ну, где ваш план? Давайте, будем знакомиться...

Жуков изложил детали передислокации войск с целью усиления Воронежского фронта, усиления нашей обороны на всех рубежах. Верховный, внимательно выслушав его, каких-либо возражений по ходу доклада не высказал. Затем он сам стал изучать план.

— Разрешите закурить, товарищ Сталин? — спросил Жуков.

— Курите.

«Сейчас он ознакомится с документом и наверняка сделает немало замечаний», — подумал маршал.

Но Верховный неожиданно заговорил о другом. Ставка приняла решение назначить генерала Ватутина командующим Воронежским фронтом вместо генерала Голикова, который отзывается в распоряжение Ставки. Командующим Юго-Западным фронтом вместо Ватутина станет генерал Малиновский, а на Южный фронт выдвинут командующий 57-й армией генерал Толбухин.

— Товарищам Ватутину и Голикову объявите решение Ставки, а генералам Малиновскому и Толбухину я сам дам знать, — сказал Верховный. — Эти перемещения командующих вполне назрели, и они положительно скажутся на боевых действиях фронтов. Может, у вас есть какие-либо предложения в связи с новыми назначениями? — спросил он, приподняв брови и пристально глядя на Георгия Константиновича, но на лице маршала не дрогнул ни один мускул.

— Предложений нет, товарищ Сталин, — бодро отозвался Жуков.

Верховный неторопливо подошёл к столу, взял документ, о котором полчаса тому назад ему докладывал маршал.

— Выработанный вами и Василевским план, по-моему, хорош, надо только осуществить его как можно быстрее. — Он подошёл к столу, налил в стакан боржоми и выпил. — Вы завтракали?

— Ещё нет. Я как прилетел в Москву, сразу же поехал в наркомат обороны, — пояснил Жуков. — Мне нужно ещё кое-что сделать в Генштабе. Если у вас нет вопросов, товарищ Сталин, то я готов вылететь на Воронежский фронт.

— Вот-вот, товарищ Жуков, вам надо лететь, чтобы довести дело до конца, — приободрился Верховный. — А Василевскому скажите, чтобы 22 марта, то есть через два дня, он выехал в Ставку. У меня есть вопросы по Генштабу, и он должен их решить. А теперь будем с вами завтракать...

В полдень 22 марта, вернувшись из 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова, маршал Василевский стал готовиться к отъезду в Ставку. А маршал Жуков днём раньше утром прибыл на Воронежский фронт. Василевский в это время беседовал с генералом Ватутиным, вступившим в командование фронтом. Николай Фёдорович горячо взялся за укрепление войск и создание глубокоэшелонированной обороны. Его усилия на благо войск оценил маршал Жуков. Поздравив генерала с новым назначением, он широко и по-доброму улыбнулся.

— Смотри, Николай Фёдорович, не подведи нас с Василевским, — сказал он. — Мы поддержали твою кандидатуру, едва Верховный согласился назначить тебя на Воронежский фронт. Ты-то, голубчик, рад?

На лице Ватутина вспыхнула улыбка, а глаза заискрились так, будто осветились изнутри.

— Ещё бы мне не радоваться, Георгий Константинович, я не ожидал такого, — произнёс он с оттенком гордости, которая слышалась в его голосе. — Другое меня озадачило: смогу ли оправдать доверие Верховного? Вы же знаете, как он строг к нашему брату, стоит где-то дать промашку — и прощай фронт!

На лбу Жукова сбежались морщинки.

— И такое бывает, — промолвил он. — Но ты, голубчик, постарайся. Твоего коллегу генерала Голикова Ставка освободила не случайно. Филипп Иванович только и делал, что просил Ставку дать ему войска и танки из резерва. Верховный хотя и сердился, но шёл ему навстречу. А потом сказал, как отрубил — не тянет Голиков фронт, надо его заменить! Так что мотай на ус, Николай Фёдорович!

— И не паникуй, — подал голос Василевский. — Я уверен, у тебя всё получится. — Он взглянул на часы. — Пора мне, Георгий Константинович.

— Ты вот что поимей в виду, Александр. — Жуков подошёл к нему ближе. — Когда я уезжал, Сталин сказал, что пора нам с тобой готовить предварительные соображения по плану боёв на Курском направлении. Всё то, что мы с тобой сделали по передислокации войск фронта в целях его укрепления, Верховный одобрил, теперь вот поручил нам новое дело, и весьма серьёзное, тут не может быть ошибок. Я ещё с неделю поработаю в войсках, переговорю с командармами и пришлю в Ставку своё заключение, разумеется, с учётом и твоего мнения, о возможных действиях противника весной и летом 1943 года, а также соображения о наших оборонительных боях на ближайший период. Когда документ будет готов, я позвоню тебе по ВЧ, чтобы уточнить кое-какие моменты, а уж потом пошлю доклад верховному. Мне нужно ещё побывать у генерала Рокоссовского на Центральном фронте.

— Хорошо, Георгий, — ответил Василевский. — Главные вопросы мы с тобой уже обсудили и согласовали, и вряд ли против них станет возражать Верховный. — Взгляд маршала упал на часы. — Пора мне, — качнул он головой и взял с пола свой саквояж[4].

— Ну, ни пуха тебе, ни пера, Сашок! Давай. — И Жуков тепло пожал Василевскому руку...

Вскоре «Дуглас» начальника Генерального штаба совершил посадку на Центральном аэродроме в Москве. В столице шёл дождь, громыхал гром, словно стреляли сотни орудий. Пока Василевский добирался до небольшого домика на краю аэродрома, где находился дежурный, он изрядно промок. Подошёл к столику, на котором стоял городской телефон, и позвонил домой. В трубке услышал негромкий, но такой дорогой ему голос жены:

— Саша, это ты?

— Я, Катюша... — Лёгкое волнение возникло в его груди. — Вот прилетел в Ставку.

— Домой когда придёшь? Я приготовлю твоё любимое блюдо — пельмени. Я только что была в магазине и купила свежего мяса...

— Приду поздно вечером, а сейчас еду в Кремль. У тебя всё хорошо?

— Да, — отозвалась трубка. — И я, и Игорёк скучаем по тебе. Сын всё выглядывает в окно, не появится ли во дворе отец.

— Я тоже скучаю... Ладно, Катюша, до встречи!..

До Ставки он доехал быстро. В приёмной его с улыбкой встретил генерал Поскрёбышев.

— С приездом, Александр Михайлович! — весело произнёс он и спросил, не встречался ли Василевский с Жуковым, который уехал на фронт ещё вчера. — Я просил его позвонить, когда приедет в штаб Воронежского фронта, но Георгий Константинович почему-то не позвонил, а Верховный уже спрашивал, на месте ли маршал.

— Да, с Жуковым я виделся, кое-что с ним обговорили... Скажи, Александр Николаевич, у Верховного есть кто-то?

— У него важное совещание, велел не тревожить его, но вас он ждёт, так что можете идти.

— А что за совещание? — поинтересовался Василевский.

— Обсуждают работу военных заводов Урала, выпускающих боевую технику и боеприпасы. Там у Иосифа Виссарионовича нарком танковой промышленности генерал Малышев, нарком вооружения генерал Устинов, нарком чёрной металлургии Тевосян, заместитель наркома обороны командующий бронетанковыми и механизированными войсками генерал Федоренко, некоторые директора заводов.

— Да, публика собралась серьёзная, — задумчиво промолвил Василевский.

Передохнув, он открыл дверь.

— Разрешите, товарищ Сталин?

Тот сидел за столом и что-то писал в своём рабочем блокноте, а услышав голос Василевского, вскинул голову.

— Прибыл начальник Генерального штаба, это хорошо. — Сталин кивнул на стоявшее рядом кресло. — Садитесь и слушайте, вам тоже полезно знать, как работает наша военная промышленность, сколько и чего она даёт Красной армии, а чего, к сожалению, ещё не даёт.

Василевский сказал присутствующим: «Здравствуйте, товарищи!» — и шагнул к столу. На время в кабинете стало тихо, а когда маршал сел в кресло, заговорил Сталин:

— Можно продолжать. Товарищ Малышев, мы вас слушаем. Вы сказали, что в декабре 1942 года будет сдан в производство танк ИС-2. Надо бы скорее дать эту бронемашину Красной армии. Да, а сколько вообще танков и самоходных артустановок даст военная промышленность в 1943 году? Повторите, пожалуйста, эту цифру.

— Более 24 тысяч танков и САУ[5], — чётко произнёс Малышев. Он кивнул на сидевшего против него наркома чёрной металлургии Тевосяна. — Вот если Иван Фёдорович даст нам больше металла, то и танков дадим армии больше.

— Уральские рабочие способны на трудовой подвиг, — подчеркнул Сталин. — Я переговорю с первым секретарём Челябинского обкома партии Николаем Семёновичем Патоличевым и попрошу его изыскать резервы для увеличения производства металла. Кстати, вы по этому вопросу с ним не разговаривали, Вячеслав Александрович?

Малышев почувствовал, как кровь прихлынула к лицу.

— Я там был не раз, встречался и с Патоличевым, — пояснил нарком. — Очень интересная личность. Умён и хозяин своего слова, у него есть хватка. Рабочие его боготворят, сам видел, когда был с ним на заводах Челябинска.

— Что ещё у вас интересного? — спросил Верховный.

— В начале 1944 года мы освоим серийный выпуск танка Т-34-85 главного конструктора Морозова, — сообщил Малышев. — Начнём также выпуск самоходной установки СУ-100.

— На базе танка Т-34, — уточнил нарком вооружения Устинов.

Нарком Малышев добавил, что в 1944 году производство танков и САУ достигнет 29 тысяч, в том числе САУ более 12 тысяч.

— Далеко шагнула наша танковая промышленность, — заметил сидевший рядом со Сталиным нарком иностранных дел Молотов, заместитель председателя ГКО.

— Весьма далеко, Вячеслав Михайлович, — поддержал его генерал Федоренко. — В первом полугодии 1941 года наши заводы дали Красной армии всего лишь 393 танка КВ и 1110 Т-34.

— Очень мало, — сердито произнёс Сталин. — Хотя нарком обороны маршал Ворошилов рисовал нам радужную картину, даже как-то мне напевал: «Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужества полны...» Этих самых мужественных бойцов и командиров Красной армии мы крепко подвели. Вот и верь людям на слово.

Верховный перевёл взгляд на наркома Устинова, который шептал что-то на ухо директору военного завода.

— А что нам ещё скажет генерал Устинов? — спросил Сталин.

Устинов резво поднялся с места, кажется, он даже растерялся.

— К тому, о чём я вам доложил, товарищ Сталин, мне добавить нечего, — промолвил он.

— Дмитрий Фёдорович, — добродушно продолжал Сталин, — в прошлом году за организацию и освоение новых видов артиллерии и стрелкового оружия вы были удостоены звания Героя Социалистического Труда, и мы вправе ждать от вас новых трудовых высот, не так ли?

— Если желаете, я готов доложить, что из вооружений мы получим в ближайшее время на наших военных заводах...

— Подготовьте, пожалуйста, для меня справку, сейчас у нас осталось мало времени, — заметил вождь. — Вот с фронта прибыл товарищ Василевский, и нам с ним надо решить ряд неотложных вопросов. Может, у кого-то есть к товарищу Василевскому вопросы? Нет? — Верховный взглянул на маршала. — У вас есть что сообщить?

— Я, к сожалению, не слышал, о чём тут шла речь до моего прихода, но одну просьбу я могу высказать наркомам.

— Говорите! — Сталин тронул усы.

— Прошу вас, товарищи, усилить контроль за качеством выпускаемого вооружения и боеприпасов, — подчеркнул маршал. — И самолёты, и танки, другое оружие порой поступают в войска с дефектами, или, проще говоря, с браком. А ремонтировать вооружение на фронте, устранять заводские недоработки, поверьте, очень тяжело...

Совещание у Верховного наконец закончилось. Закрывая его, Сталин призвал наркомов на местах «изыскать ресурсы и срочно принять меры для улучшения работы военной промышленности».

— Хочу предупредить, что впредь за срыв или невыполнение плановых заданий, а также за брак будем строго спрашивать, — твёрдым голосом произнёс вождь. — Для нас 1943 год — год суровых испытаний, и мы обязаны дать Красной армии самое лучшее и современное вооружение, чтобы и самолёты, и танки, и орудия — всё, что производит военная промышленность, — были лучшими, чем те, которыми располагает гитлеровская Германия.

Когда люди начали расходиться, Сталин бросил Василевскому:

— Вас прошу остаться...

Кабинет Верховного опустел, в нём стало тихо, слышно было, как тикали настенные часы. Сталин подошёл к краю стола, налил в стакан боржоми и выпил. Взглянул на маршала.

— Хотите боржоми?

— Нет, спасибо. Я готов доложить обстановку на фронтах.

— Хорошо. — Сталин сел на своё место. — Начнём с Воронежского фронта. Кстати, генерал Ватутин принял дела?

— Принял, и я при этом присутствовал. Николай Фёдорович за работу взялся с жаром. Мы с ним побывали во многих соединениях фронта. Бойцы и командиры его боготворят... А вот генерал Голиков обиделся, — вдруг слетело с губ маршала.

Верховный резко сдвинул брови к переносью, глаза у него заблестели — так было всегда, когда что-то выводило его из себя.

— Мы не красные девицы, чтобы обижаться, — громче обычного сказал он. — Народ вручил нам свою судьбу, и мы обязаны воевать так, чтобы изгнать со своей земли немецко-фашистских захватчиков. И роль командующего фронтом в этом политическом деле очень велика...

В это время зазвонила «кремлёвка». Сталин, сняв трубку, изрёк:

— Слушаю вас.

Звонил ему председатель Госплана СССР, член Государственного Комитета Обороны Вознесенский. Под его руководством разрабатывались мобилизационные народно-хозяйственные планы на 1941-1942 годы. А с 1943 года он стал членом Комитета по восстановлению народного хозяйства в районах, освобождённых от фашистов. Вознесенский также занимался вопросами производства вооружения и боеприпасов.

— Товарищ Сталин, я хотел бы изложить вам некоторые проблемы, которые сам решить не могу, а решать их надо, — раздался в телефонной трубке молодой энергичный голос. — Когда вы сможете меня принять?

— Николай Алексеевич, я сейчас очень занят с начальником Генштаба маршалом Василевским, — ответил Сталин. — Жду вас завтра к семи утра. Сможете?

— Смогу, Иосиф Виссарионович.

— И вот ещё что, Николай Алексеевич, — продолжал вождь. — Суммируйте, что сделано вами для увеличения производства боевой техники и боеприпасов. В этом важном деле выявились серьёзные проблемы. У вас в руках очень много власти, и вы многое можете сделать в этом направлении. Кстати, нарком Малышев у вас был? Ему я поручил переговорить с вами по вопросу увеличения производства металла для танков, различных орудий, другой боевой техники.

— Он был у меня, и мы всё обсудили. Кое-что уже решили, о чём и сообщу вам...

Пока Сталин разговаривал по телефону, маршал Василевский разложил на столе свои бумаги и готов был поведать Верховному все подробности. Наконец тот положил трубку и взглянул на маршала.

— Итак, я вас слушаю...

Глава вторая

Апрельское утро в Москве выдалось хмурым и холодным. Весна была ранней, и погода резко менялась день ото дня. Крыши высотных зданий окутались серым дымчатым туманом. Поначалу моросил мелкий дождь, а когда сквозь косяки туч пробились лучи солнца, стало заметно теплее. Но маршал Василевский этого не замечал: со своим заместителем генералом Антоновым и начальником Оперативного управления генералом Штеменко он анализировал обстановку, сложившуюся в районе Курской дуги, изучал разведданные о противнике. Вчера начальник Разведуправления Генштаба сообщил ему, что хотя противник и пытается замаскировать прибытие новых сил на огневые рубежи близ Орла, Белгорода и Курска, перебрасывая эти силы в ночное время, но факт бесспорный — враг готовится ударить по нашим оборонительным рубежам.

— Я обратил внимание вот на что, — продолжал начальник разведки, слегка волнуясь. — Немцы усиливают свою авиацию и танковые ударные группы. А для чего всё это? — спросил он и сам же ответил: — Цель у фрицев одна — наступать!

— Да ты никак стратег, — усмехнулся Василевский.

Начальник Разведуправления смутился, отчего его скуластое лицо слегка потемнело.

— Что есть, то и докладываю, товарищ маршал.

Василевский уже знал о том, что гитлеровское руководство создало две группы армий — «Юг» и «Центр» — под командованием фельдмаршалов Манштейна и Клюге, о чём он докладывал Верховному. А сейчас он спросил своего главного разведчика, не обратил ли он внимание, куда больше перебрасывается немецких войск и есть ли в их танковых соединениях новейшие танки «тигры», «пантеры», орудия «фердинанд», и если есть, то сообщить хотя бы примерное их количество.

— Противник сосредоточивает свои войска под Орлом и Харьковом, — озабоченно промолвил начальник разведки. — Новые танки и орудия у немцев есть, но сколько — сказать не могу. По данным радиоразведки, штаб 17-й танковой дивизии врага переехал в Тащагонку, а находился в Алексеевском. А вот вражеской авиации скопилось больше всего на орловском плацдарме...

«Наверное, метят ударить по Орлу, а там и Курск недалеко», — отметил в душе Василевский.

Вчера он был на вечернем докладе у Сталина и высказал ему своё мнение о замыслах противника. Верховный не возразил ему, но строго-настрого предупредил: в оба глаза наблюдать за наращиванием сил врага на Курской дуге. Если противник сосредоточивает в тех районах свои главные силы, говорил Верховный, то и нам следует направить туда танковые объединения.

— И всё же, прежде чем принять такое решение, — подчеркнул Верховный, — надо запросить мнение командующих фронтами, а также представителей Ставки на этих фронтах. Тут без их оценок положения нам никак не обойтись.

— Принято к исполнению, — коротко отрапортовал начальник Разведуправления Генштаба.

В эти весенние дни Ставка и Генеральный штаб проводили большие организационные мероприятия, чтобы лучше подготовить войска к Курской битве, и маршал Василевский, его соратники крутились как угорелые. Формировались новые стрелковые, авиационные, артиллерийские дивизии, которые усиливались реактивными установками «катюша», так ласково прозванными нашими бойцами. Было установлено корпусное звено управления. Работа проводилась очень большая, особенно при формировании запасных войсковых объединений: к апрелю 1943 года в резерве Ставки было уже 10 армий, оснащённых всеми видами новейшего оружия, несколько танковых, механизированных и артиллерийских корпусов, управление Резервного, впоследствии Степного, фронта, который возглавил генерал Конев. Ко всему этому приложил свои усилия и начальник Генштаба Василевский.

— У меня много разных ролей, порой не знаешь, какую играть первой, — шутя говорил Александр Михайлович, когда генерал Ватутин спросил, как он со всем этим справляется. На это Василевский грустно ответил: — Сам удивляюсь, Николай Фёдорович, откуда берутся силы...

Василевский подготовил необходимые документы и через час собирался идти к Верховному, чтобы подписать их.

Неожиданно позвонил Сталин.

— Генерал Толбухин ещё не прибыл? — спросил он.

— Пока нет, — ответил начальник Генштаба. — Но он вот-вот прибудет, товарищ Сталин. В Генштаб дали знать, что он вылетел.

— Как появится, вместе с ним приходите в Ставку, — распорядился Верховный.

Маршал положил трубку на аппарат и закурил.

— Разрешите войти? — услышал он чей-то басовитый голос.

Вскинул голову, обернулся и у дверей увидел... генерала Толбухина. На нём был чёрный плащ — не сразу узнаешь в нём командарма.

— Фёдор Иванович, наконец-то вижу тебя! — воскликнул Александр Михайлович, пожимая ему руку. На круглом, как блюдце, лице генерала засветилась добродушная улыбка. — Товарищ Сталин только что о тебе спрашивал, так что вместе пойдём к нему. А почему ты не поехал прямиком в Кремль? Верховный ведь там находится.

В карих глазах генерала не было и тени смущения, хотя он заговорил не сразу, словно что-то сдерживало его.

— Нет уж, Александр Михайлович, я решил прежде зайти к вам. Может, совет какой дадите, в частности, как вести себя в Ставке, — признался Толбухин.

— Ну и правильно сделал, Фёдор Иванович, — одобрил Василевский. — А совет дам один: говори Сталину правду и только правду, что у тебя на сердце, чему ты рад, а что волнует... Хочешь с дороги выпить чаю? Он придаёт свежие силы и успокаивает, а?

— А в Ставку не опоздаем? — заволновался Толбухин.

— У нас ещё есть время. И я с тобой попью чаю. Кстати, ты ведь ещё до войны был на приёме у Сталина, сам же мне рассказывал.

— Был, Александр Михайлович, и представлял меня вождю начальник Генштаба Красной армии Борис Михайлович Шапошников, — подтвердил Толбухин. — Тогда меня назначили начальником штаба Закавказского военного округа. Я очень переживал, — признался Фёдор Иванович. — На душе было чертовски тревожно.

— Почему? — недоумевал Василевский.

— Я же бывший штабс-капитан, к тому же моя жена Тамара Евгеньевна дочь графа. Незадолго до поездки в Москву меня приняли в партию большевиков. Тоже волновался: а вдруг откажут? Я тогда командовал дивизией, а комиссаром у меня был Евдоким Егорович Мальцев. Большой души человек, он-то и поручился за меня...

(Уже после войны генерал армии Е. Е. Мальцев вспоминал, что, когда начальник Генштаба Шапошников и комбриг Толбухин вошли в кремлёвский кабинет, Сталин поднялся из-за стола и, поглаживая усы потухшей трубкой, спросил:

— Так это и есть Толбухин?

— Да, это комбриг Толбухин, — поторопился ответить Шапошников.

— Что же получается, товарищ Толбухин, — обращаясь к комбригу, мягким голосом сказал Сталин, — царю-батюшке служили, а теперь Советской власти служите?

— Служил России, товарищ Сталин, — ответил Толбухин.

— До каких же чинов дослужились у царя и какими наградами он вас пожаловал? — задал очередной вопрос Сталин, кажется, пропустив мимо ушей ответ Толбухина.

— В последнее время был штабс-капитаном. Награждён двумя крестами — орденов Анны и Станислава.

— Так-так, — как бы вслух размышляя, проговорил Сталин, — штабс-капитан с Анной на груди и женатый на графине.

С Фёдора Ивановича пот лил градом.

Сталин быстрым пронзительным взглядом смерил высокого и тучного Толбухина.

— А орден Красного Знамени за что получили? — прохаживаясь вдоль стола, спросил он.

— За польский поход, товарищ Сталин.

— Ну хорошо, вы свободны, — сказал вождь, еле уловимым движением показав мундштуком трубки в сторону двери.

Толбухин вышел из кабинета и легко вздохнул. Никак он не ожидал, что глава страны будет так запросто беседовать с ним, сыпать такими вопросами. Он стоял у окна и ждал, когда освободится Шапошников. Тот появился слегка задумчивый и молчаливый. Они сели в машину и через некоторое время прибыли в Генеральный штаб. Шапошников сел в кресло, пригласил сесть и Толбухина. А Фёдором Ивановичем овладело желание узнать о чём Сталин разговаривал с Шапошниковым.

«Если Борис Михайлович мне не скажет, сам его спрошу», — решил он.

Но Шапошников заговорил с лёгкой иронией:

— Ну что, батенька, здорово вы перетрусили в кабинете товарища Сталина? Или мне показалось?

— Было, товарищ командарм, — признался Толбухин. — Даже сейчас всё ещё трепещет сердце.

— Но всё обошлось, и я рад за вас, Фёдор Иванович, — произнёс Шапошников и тут же добавил: — По предложению товарища Сталина вы награждены орденом Красной Звезды. Завтра награду вам вручат в управлении кадров. Желаю вам добиться новых успехов в службе! — Командарм протянул руку Толбухину, прощаясь. — А. 3.).

И вот теперь у генерала Толбухина новая встреча с вождём. Интересно, о чём пойдёт речь? Не сдержав своего любопытства, Фёдор Иванович спросил маршала Василевского:

— Вы не знаете, зачем меня вызвали в Ставку?

По лицу Василевского скользнула лукавая улыбка, но она тут же исчезла.

— Об этом вам скажет товарищ Сталин...

В приёмной, поздоровавшись с генералом Поскрёбышевым, Василевский попросил его доложить Верховному, что он прибыл с генералом Толбухиным.

— Одну минуту, товарищ маршал. — Поскрёбышев исчез в двери и тут же вышел. — Можете идти, товарищи...

Они вошли в кабинет. Толбухин вскинул руку к головному убору и чётко отрапортовал:

— Товарищ Верховный главнокомандующий, командарм 57-й генерал-лейтенант Толбухин прибыл по вашему вызову!

Сталин подошёл к нему и поздоровался за руку.

— Рад вас видеть, товарищ Толбухин, — добродушно произнёс он. — Перед войной мы с вами встречались, не так ли?

— Так точно! — Генерал вытянулся в струнку.

— Прошло почти пять лет с той поры, — коротко вздохнул Сталин. — Вы тогда заверяли меня, что на посту начальника штаба Закавказского военного округа постараетесь оправдать наше доверие. И вы его оправдали. Мне приятно, что на военной службе вы хорошо себя проявили. — Он пригласил вошедших сесть за стол, потом прошёл в конец стола и опустился в кресло, привычно пощипывая усы. — Хорошо проявила себя в жестоких боях под Сталинградом и ваша 57-я армия.

Толбухин энергично качнул головой.

— Старались и я, и мои люди, товарищ Сталин. Фашисты что лютые звери рвались в город, сжигая всё на своём пути, но мы преградили им дорогу. Не все в моей армии герои, но таковых большинство. Я, скажу вам честно, горжусь своими людьми!

Сталин заговорил о том, что во время Сталинградской битвы начальник Генштаба Василевский, курировавший фронты как представитель Ставки, докладывал о действиях 57-й армии, хвалил её командарма.

(57-я армия была сформирована в Северо-Кавказском военном округе в марте 1942 года в районе Сталинграда с непосредственным подчинением Ставке Верховного главнокомандования. 13 июля 1942 года была передана Сталинградскому фронту и участвовала в Сталинградской битве, с 6 августа входила в состав Юго-Восточного, а с 1 января 1943 года — Донского фронта. — А. 3.).

— Да, о действиях армии Толбухина под Сталинградом я вас информировал, — подтвердил начальник Генштаба. — Вы, товарищ Сталин, наверное, помните, что в руководстве войсками 57-й армии Фёдор Иванович проявил себя; у него, безусловно, есть командирский талант, умение организовать людей на смелые и решительные поступки в бою. Он способен сплотить бойцов, направить их волю и разум на победу.

— Сплотить людей вокруг себя, направить их на решительную схватку с врагом — это очень важно, — заметил Сталин. — А что у нас порой получается? Некоторые военачальники надеются только на силу приказа, мол, отдал приказ, и дело пойдёт. Приказать легко, но важно научить людей умело выполнять приказы! — Верховный взглянул на Толбухина. — Когда вы впервые были у меня на беседе, начальник Генштаба Красной армии Шапошников хорошо о вас отозвался, отметил, в частности, широту ваших взглядов и суждений по военным вопросам, сказал, что ваша дивизия лучшая в округе. Учитывая всё это, я предложил тогда наградить вас орденом Красной Звезды, и товарищ Шапошников меня поддержал. Выходит, мы не зря вас отметили?

Толбухин признался, что награждения он никак не ожидал.

— Я служу не ради награды, — подчеркнул командарм. — Мне дорога Россия, и, пока есть силы, буду служить ей верой и правдой.

Сталин стал задавать Толбухину вопросы, касающиеся боевой готовности армии, интересовался, всем ли обеспечены бойцы и командиры, что надлежит ещё сделать, чтобы эффективнее велись боевые действия. Толбухин заявил, что в армии не хватает автоматического оружия.

— У каждого немецкого вояки, — подчеркнул он, — в руках автомат, а у наших бойцов в основном винтовки. Не пора ли и нам обеспечить людей автоматами?

— Пора, Фёдор Иванович, но наша военная промышленность настолько загружена выпуском тяжёлой боевой техники, что руки не доходят до автоматов, — вздохнул Верховный. — Но в ближайшее время армия получит и автоматы.

— Я полагаю, товарищ Сталин, что в нынешнем году этот вопрос будет решён, — подал голос начальник Генштаба.

— Дай-то бог, — изрёк Верховный. — До войны мы мало думали о вооружении нашей Красной армии, а грянул гром — и всё вышло наружу...

Заголосила «кремлёвка». Сталин взял трубку.

— Ты, Вячеслав? — переспросил он. — Слушаю тебя.

— Письмо нашим союзникам подготовлено, когда мне зайти? — в трубке голос наркома иностранных дел Молотова.

— Заходи через час, — бросил в трубку Верховный и положил её на аппарат. — А теперь скажу о том, зачем мы пригласили вас в Ставку, — глядя на Толбухина, продолжал он. — Ставка решила назначить вас командующим Южным фронтом. — После небольшой паузы он добавил: — Фронт большой и тяжёлый. Справитесь?

Толбухин встал, вытянул руки по швам.

— Буду стараться, товарищ Сталин!

— О том и речь, Фёдор Иванович, — вновь неторопливо заговорил Верховный. — Фронт не дивизия и даже не армия, и вы это понимаете не хуже меня. Дело для вас новое и весьма ответственное. — Он скосил глаза на маршала. — А вы что скажете, товарищ Василевский?

— Я верю в способности генерала Толбухина, — ответил маршал. — Что касается меня, то я всегда готов помочь ему, если это потребуется.

Сталин медленно прошёлся по ковровой дорожке и остановился рядом с Василевским.

— В Генштабе подробно ознакомьте товарища Толбухина с Южным фронтом, — сказал он. — А ко мне явитесь к девятнадцати ноль-ноль и подробно доложите о том, что сделали в этот раз на Воронежском фронте. Потом снова поедете туда. Вопросы есть?

— Никак нет, Иосиф Виссарионович.

— Тогда оба свободны.

(Ф. И. Толбухин блестяще проявил свой военный талант на полях сражений. В 1944 году он стал Маршалом Советского Союза. Оборона Сталинграда, прорыв фронта немцев на Миусе и освобождение Донбасса и Одессы, блистательная операция по освобождению Крыма, Ясско-Кишинёвская, Белградская, Будапештская, Балатонская и Венская операции, в ходе которых были освобождены Румыния, Венгрия, Болгария и Восточная Австрия, — вот этапы боевого пути войск Ф. И. Толбухина. — А. 3.).

Маршалам Жукову и Василевскому в эти напряжённые весенние дни хлопот прибавилось. Теперь уже никто не сомневался в том, что главные задачи войны будут решаться летом 1943 года на Курской дуге. Иначе и быть не могло: в этом районе сосредоточились основные ударные силы вермахта. Враг надеялся, что отсюда можно будет совершить глубокий обход Москвы и нанести «по столице русских большевиков мощный удар». Стало очевидным и то, что на Курской дуге Красная армия может с большим успехом использовать свои войска и боевую технику, и прежде всего крупные танковые объединения. К такому выводу в итоге тщательного анализа состояния обеих противоборствующих сторон пришли Ставка и Генеральный штаб. На повестку дня встал вопрос, как решать главные задачи войны, — вопрос отнюдь не из лёгких, но решать его следовало, на что указал Верховный главнокомандующий, когда в конце марта в Ставке состоялся обмен мнениями.

— Надо запросить мнение авторитетных военачальников, а также представителей Ставки на этих фронтах, — сказал Сталин начальнику Генштаба Василевскому. (Маршал Г. К. Жуков находился в это время на Воронежском фронте. — А. 3.).

Маршал Василевский передал это указание Верховного маршалу Жукову, и тот, не теряя времени, срочно подготовил на сей счёт документ и по «бодо»[6] передал его Сталину на рассвете 8 апреля в 5 часов 30 минут. Жуков, в частности, отмечал: «Переход наших войск в наступление в ближайшие дни с целью упреждения противника считаю нецелесообразным. Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем его танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьём основную группировку противника». Начальник Генштаба Василевский разделял эту точку зрения Жукова, о чём заявил Верховному. Тот задумался, но так и не высказал своё мнение. Он решил созвать 12 апреля в Ставке совещание и объяснил его цель:

— Проведём обсуждение летней кампании, тем более что, пока на фронтах наступило затишье, есть время всё тщательно обсудить. Вам, товарищ Василевский, и генералу Антонову тоже надо быть на совещании, а Жуков пусть трудится на фронте. Позже я с ним переговорю. И ещё, — продолжал Верховный, — Генштабу до начала работы совещания надлежит выяснить соображения командующих фронтами относительно возможного характера действий и вероятного направления ударов противника.

— Я всё понял, товарищ Сталин.

Василевский взял со стола свою рабочую папку и вышел. Вернувшись в Генштаб, он поручил генералу Антонову направить на фронты телеграммы с просьбой к 12 апреля 1943 года сообщить оценку противостоящего противника и возможные направления его действий.

Ответов долго ждать не пришлось, чем Василевский был доволен. Один за другим с фронтов поступили донесения. Прежде чем представить их Верховному, маршал сам ознакомился с ними. Характерно, что все командующие были едины в главном: враг будет наступать на Курском направлении, — они также подтвердили прежнее расположение противника на рубежах в районе Орла, Белгорода и Курска. Что же касается плана действий наших войск, то командование и штаб Центрального фронта предлагали усилиями войск Западного, Брянского и Центрального фронтов «уничтожить орловскую группировку врага, пока она ещё не подготовилась к наступлению, и тем самым не дать противнику нанести удары через Ливны на Касторное одновременно с ударом от Белгорода...».

Василевский собрал донесения в рабочую папку, приобщив их к другим материалам по совещанию. Неожиданно его ужалила мысль: Жуков ещё где-то на фронте, а им вместе нужно готовить к совещанию документы, в том числе и оперативные карты. «Надо переговорить с Верховным», — решил Александр Михайлович, но тот опередил его и сам вышел на связь.

— Маршал Жуков вернулся с фронта? — спросил он, подчеркнув интонацией голоса эту фразу.

— Пока нет, — вздохнул маршал.

Поздно вечером 11 апреля Жуков наконец прибыл в Москву. А через час он уже входил в кабинет начальника Генштаба. Василевский, здороваясь с ним, спросил:

— Как настроение, Георгий Константинович? Я боялся, что ты опоздаешь к Верховному на совещание.

— Будем сражаться с тобой до последнего! — отшутился Жуков. — Ну а если серьёзно, то свою точку зрения перед Верховным буду отстаивать.

— Ты полагаешь, что вождь станет возражать?

— Всё может быть, — усмехнулся Георгий Константинович. — Ты что, разве забыл, какие у меня были стычки с ним?!

— Да, но в свои заместители он взял тебя, а не кого-либо другого, хотя талантливые генералы у нас есть, и не один, — с улыбкой возразил своему коллеге Василевский.

— Взял меня, но не сразу, почти два года присматривался — видимо, размышлял, справлюсь ли я на таком ответственном посту. Думаю, что моё назначение ускорил тот факт, что мною был бит враг под Москвой. Да и первая моя победа под Ельней дорого мне стоила, я уже не говорю о Ленинграде, где тоже пришлось приложить усилия...

— Но я-то помогал тебе успешно бить фашистов? — улыбнулся Василевский.

Жуков отчего-то покраснел. Начальник Генштаба заметил это, но сделал вид, что ничего не было.

— Очень даже ты мне помогал и как начальник Генштаба, и просто как боевой друг, — подтвердил Георгий Константинович и обнял маршала за плечи. — Ладно, не будем делить славу, Саша! Скажи, как тут дела? Вчера в Бобрышево мне звонил Верховный и приказал прибыть в Москву для обсуждения плана летней кампании 1943 года, в частности по Курской дуге. Что-нибудь изменилось?

— Нет. — Василевский закурил и продолжил: — Верховный потребовал к вечеру 12 апреля подготовить карту обстановки, необходимые расчёты и предложения. Эту работу мы с генералом Антоновым уже начали, так что раздевайся, Георгий, и включайся в дело, — усмехнувшись, добавил Александр Михайлович.

— Я не возражаю, но надо уведомить товарища Сталина о своём прибытии, не то ещё на губу посадит. — И Жуков хитровато повёл бровью.

«Весь день 12 апреля, — отмечал маршал, — мы с Александром Михайловичем Василевским и его заместителем Алексеем Иннокентьевичем Антоновым готовили нужные материалы для доклада Верховному главнокомандующему. С раннего утра все трое засели за порученную нам работу, и, так как между нами было полное взаимопонимание, всё к вечеру было готово. А. И. Антонов кроме всех своих других достоинств обладал блестящим мастерством оформления материала, и, пока мы с А. М. Василевским набрасывали план доклада И. В. Сталину, он быстро подготовил карту обстановки, карту-план действий фронтов в районе Курской дуги».

На совещании, однако, «сражаться» ни Жукову, ни Василевскому не пришлось. Шёл вдумчивый и тщательный анализ обстановки, и каждый участник говорил то, что считал нужным. Верховный вникал во все детали, был сдержан и особых эмоций, как нередко случалось, не проявлял. Правда, была минута, когда он заколебался. Это случилось после того, как приняли предварительное решение о преднамеренной обороне.

— Но выдержат ли наши войска удар крупных масс фашистских танков? — вдруг спросил Верховный, глядя на Жукова.

Вопрос вождя задел маршала за живое, и он едва не вспылил, но в последний момент сдержался, мысленно сказал себе: «Не гори порохом, Георгий, кто кричит, тот проявляет своё бессилие».

— Ваша настороженность, товарищ Сталин, мне понятна, — спокойно заговорил Жуков. — Думаю, что понятна она и моим коллегам. Но вы зря волнуетесь. Идёт уже не 1941 год. Красная армия и особенно её командный состав приобрели военный опыт, закалились в боях, армия получила отличное вооружение и боевую технику. Теперь уже гитлеровцы боятся нас, а не мы их, как бывало в начале войны. У меня такое ощущение, — продолжал маршал, — что гитлеровское командование сейчас в растерянности после крупного поражения под Сталинградом и не знает, как остановить наступление русских, вырвать из их рук стратегическую инициативу...

Слушая своего заместителя, Верховный подумал: «Он мои мысли высказывает, и всё же, всё же...» Сталин по-прежнему опасался за Московское стратегическое направление. Он перевёл взгляд на маршала Василевского как раз в тот момент, когда генерал Антонов что-то показывал ему на своей карте, лежавшей перед ним на столе.

— Что вы скажете, товарищ Василевский? — спросил Верховный.

— Скажу то, о чём уже вам докладывал, — заговорил Александр Михайлович, не сводя с вождя глаз. — Нам нужна многополосная оборона на Курском направлении общей глубиной не в километр и не в два, а порядка две-три сотни километров. — После недолгой паузы начальник Генштаба добавил: — Жуков прав, нужно сначала выбить у врага танки, его главное и, я бы подчеркнул, массовое оружие, а уж потом крепко ударить по фрицам и двинуть наши войска вперёд, не давая врагу закрепиться на его запасных рубежах.

Колебания Верховного были рассеяны, он даже посветлел лицом.

Итак, Ставка решила: главные усилия надо сосредоточить к северу от Курска, обескровить здесь противника в оборонительном сражении, а затем перейти в контрнаступление и осуществить его разгром. Только после этого, подчеркнул Сталин, можно развернуть общее наступление Красной армии, нанося главный удар в направлении Харькова, Полтавы и Киева. Если же гитлеровское командование не предпримет наступления в районе Курска в ближайшее время, то войска Красной армии сами перейдут к активным действиям.

Верховный подвёл итоги работы совещания и в заключение сказал:

— А теперь, товарищи, за работу! Надо сделать всё, чтобы разбить под Курском врага, провести в жизнь всё то, что нами намечено. Советские люди оценят успех Красной армии по достоинству. Что же касается строительства фронтами глубокоэшелонированной обороны, то Генштабу следует взять её под строгий контроль, обратив особое внимание на подготовку противотанковых рубежей, создание всевозможных противотанковых заграждений. А вы, товарищи Жуков и Василевский, во время поездок на фронты лично проверьте, всё ли делается в этом отношении. Немцы бросили на Курское направление очень большие силы, у них масса танков, самолётов, и не учитывать это — значит заранее проиграть сражение.

— Битву, товарищ Сталин, — подал голос Жуков.

— Да, конечно, битву, — согласился Верховный.

Сталин выбил из трубки пепел, набил её табаком и закурил. Откинувшись на спинку кресла, он вновь в мыслях возвращался к тому, что уже сделано по Курской дуге. Всё ли Ставка учла, и важно вовремя обнаружить и поправить, если что-то упущено. А когда начнётся сражение, то исправить ошибки будет уже поздно. Неожиданно кольнула мысль: как дела у генерала Рокоссовского? Давно не слышно его голоса. Вообще-то звонил он в Ставку не так часто, как другие командующие фронтами, и всегда звонил по делу, что Верховный весьма ценил. Теперь же он решил сам выйти на связь. Командующий Центральным фронтом был на месте. Верховному ответил звонкий голос, и по нему он сразу узнал Рокоссовского.

— Как у вас дела, товарищ Костин (псевдоним Рокоссовского. — А. 3.)?

Командующий фронтом ответил, что каких-либо ЧП не произошло, бойцы и командиры на занимаемых рубежах оборудуют глубокоэшелонированную оборону. Решено построить шесть основных оборонительных полос, надо ещё создать оборонительные рубежи и отсечённые позиции. На направлениях вероятного наступления противника на один километр фронта главной полосы обороны будет вырыто до 10 километров траншей и ходов сообщений...

— И когда вы сделаете всё это? — нетерпеливо прервал Сталин командующего.

— В течение апреля, возможно, прихватим ещё пару недель, — бодро проговорил Рокоссовский. — Прочную оборону мы делаем так, чтобы в ней увязли фашистские танки, в том числе «тигры» и «пантеры». А их у фашистов на Курском направлении уже немало, товарищ Сталин. Об этом нам доносит разведка, а также показывают пленные немцы.

— Откуда вы ждёте вражеский удар? — поинтересовался Верховный.

— Ожидаю, что враг ударит под основание Орловского выступа, который навис над правым крылом фронта, — объяснил Рокоссовский. — Там у вас на стене карта, взгляните, и вы увидите этот выступ. Я настолько в этом уверен, что создал плотную группу своих сил, здесь же намечаю разместить и основные фронтовые резервы.

— Это же большой риск, товарищ Костин! — громко произнёс Верховный, и слышно было в телефонной трубке, как он зачмокал, посасывая трубку.

— Да, риск есть, и немалый, — согласился Рокоссовский. — Возражать вам, товарищ Иванов (псевдоним Сталина. — А. 3.), не буду, потому как вы сами говорили, что успеха в сражении без риска не добиться. И потом мы тут в штабе фронта всё рассчитали, у нас должно всё получиться.

— А если не получится? — пробурчал Верховный.

— Тогда секите мне голову! — засмеялся в трубку Рокоссовский.

— Советую вам ещё раз всё взвесить и хорошенько обдумать, — заметил Верховный.

Голос у него был всё такой же спокойный и рассудительный, что, безусловно, ободрило командующего. Та настороженность, когда зашёл разговор о риске, мигом исчезла, и на душе у генерала потеплело.

— Чуть позже, — продолжал Верховный, — к вам на фронт выедет товарищ Юрьев (псевдоним Жукова. — А. 3.) и тщательно проанализирует всё, что сделано войсками фронта на оборонительных рубежах. Скажите, а почему вы запретили эвакуацию мирного населения с Курского выступа? — вдруг спросил Сталин, и в его голосе Рокоссовский уловил стальные ноты. Невольно подумал: «Уже кто-то наябедничал вождю, наверное, местное партийное начальство».

Но вопрос Верховного не вызвал в нём паники. Да, сказал Рокоссовский, на Курском выступе со дня на день могли начаться боевые действия, и советские и партийные организации Курской области, чтобы уберечь мирных жителей от опасности, хотели их эвакуировать, но он, командующий фронтом, решительно воспротивился этому. Почему?

— Во-первых, я убеждён, что мы не позволим противнику окружить нас, чего бы это нам ни стоило, во-вторых, и это главное, эвакуация населения может отрицательно сказаться на боевом духе войск. Бойцы подумали бы, что если население эвакуируют, значит нет уверенности, что мы выстоим в сражении, значит отступим, а людей оставим на произвол судьбы. Тогда как у нас строжайший приказ — ни шагу назад, стоять насмерть! Нет, я не мог пойти на это и запретил эвакуацию. И потом свой командный пункт я расположил в центре Курской дуги. Здесь рядом не только управление, штаб, но и все тылы фронта.

Сталин отозвался не сразу. После минутных раздумий он сказал:

— Вы правильно всё сделали, но почему мне не доложили?

— Если честно, не хотел вас тревожить по пустякам, — ответил Рокоссовский.

— Нет, это не пустяки! — с горечью бросил Сталин. — Впредь подобного прошу не допускать, иначе я накажу вас.

У Рокоссовского забилось сердце. Ему стало не по себе, и вовсе не от того, чем пригрозил Верховный, а от мысли, что впервые он услышал от вождя такие жёсткие слова, хотя прекрасно знал, да это видели и другие военачальники, что Верховный его боготворил.

...В 1941 году Рокоссовского тяжело ранило под Сухиничами. В ту минуту, когда начальник штаба генерал Малинин протянул ему на подпись приказ, рядом разорвался вражеский снаряд. Осколок прошёл между рёбрами и пробил лёгкое. У Константина Константиновича перехватило дыхание, он лишь прошептал:

— Кажется, мне попало крепко...

Как на грех, главный хирург армии Воронцов был в отъезде. Первую помощь Рокоссовскому оказал местный врач, и он пришёл в себя. Это было рано утром. Было решено отправить командарма в Москву в госпиталь. Но думал он не о себе, а прежде всего о деле, которое было поручено ему как командарму. Своим соратникам он сказал, что необходимо обеспечить взятие Маклакова, за который войска 16-й армии вели упорный бой.

— Не давайте врагу закрепиться, гоните его подальше от столицы, — слабым голосом добавил командарм.

Когда Сталину было доложено о тяжёлом ранении Рокоссовского, он даже потемнел лицом.

— В каком госпитале он лежит? — только и спросил.

Ему объяснили.

Он вызвал Поскрёбышева и велел ему связаться по телефону с госпиталем и узнать, можно ли проведать раненого.

— Можно, — ответил Поскрёбышеву главный врач. — А кто приедет?

— Пока сам не знаю, — слукавил Поскрёбышев и поспешил к Верховному.

Выслушав его, Сталин отрывисто бросил:

— Готовьте машину, мы с вами поедем к товарищу Рокоссовскому. Надо его поддержать...

— Ему уже сделали сложную операцию в Козельске и доставили в Москву на самолёте, — сказал Поскрёбышев. — Сейчас его состояние улучшилось.

«Никак я не ожидал, что Сталин приедет меня проведать, — подумал сейчас Рокоссовский. — А вот приехал и побеседовал со мной по душам. Такое разве забудешь?!»

Между тем Сталин поубавил свой пыл, уже говорил с Рокоссовским спокойным голосом, и от этого на сердце у комфронта потеплело.

— Недокомплект людей у вас большой? — спросил Верховный.

— В каждой дивизии не хватает одной трети личного состава, — подтвердил командующий фронтом. — Я сообщил об этом представителю Ставки Юрьеву, он обещал помочь, но у него сейчас столько дел, что обо мне он, видно, забыл.

— Людей для пополнения дивизий мы вам дадим в ближайшее время, — заверил Рокоссовского Верховный. — Посмотрите, где в обороне остались слабые места, и ликвидируйте их.

— Будет сделано, товарищ Иванов! — уже повеселевшим голосом отрапортовал Рокоссовский.

А Верховный неожиданно добавил:

— Позже мы вызовем вас в Ставку и заслушаем, как идёт подготовка войск фронта. Всё, желаю вам успехов! — И он положил трубку.

«Делать отчёт в Ставке — не трубку курить», — взгрустнул Рокоссовский. Он вызвал к себе начальника штаба фронта генерала Малинина и проинформировал его о своём разговоре с Верховным.

— Круто, однако, — хмуро промолвил начальник штаба. — Но вы не переживайте, Константин Константинович. Вам будет о чём доложить Ставке. Вчера, как вы знаете, я весь день провёл в 13-й армии генерала Пухова. Вместе с ним осмотрели всё то, что уже сделано на оборонительных рубежах. Молодчина Николай Павлович! — продолжал Малинин. — Вникает во все перипетии воинской службы, а люди у него от рядового бойца до командира на первом плане. Потому-то и любят его солдаты, а где любовь, там вера и надежда. Им он доверяет всецело...

Рокоссовский зацепил Малинина хмурым взглядом.

— Что, Михаил Сергеевич, забыл русскую пословицу? «Доверяй, но проверяй».

И всё же командарму 13-й Николаю Павловичу Пухову можно было доверять. Во время ожесточённых боёв под Сталинградом его армию посетил представитель Ставки Василевский. Пухова он знал с 1926 года по совместной службе в Высшей стрелковой школе. Они учились в одной группе на отделении командиров полков и даже жили в одной комнате. До этого Пухов был командиром омского стрелкового полка. Василевский увидел в нём хорошо образованного и культурного командира. Они подружились. Своим другом Василевский гордился, а тот в свою очередь честно и мужественно нёс военную службу и, как говорил Василевский, «блестяще руководил армией, добиваясь успеха в каждом сражении». Генерал Рокоссовский также высоко ценил командарма. Когда однажды маршал Василевский прибыл в штаб фронта и на вопрос, как идут дела в армии Пухова, Рокоссовский ответил:

— Армии, возглавляемой генералом Пуховым, даже под 13-м номером везёт. Пожалуй, «везёт» не то слово, — поспешил уточнить комфронта. — У её командарма есть умение бить врага в любых условиях. Хотелось бы иметь побольше таких командиров...

Сталин после беседы с Рокоссовским позвонил командующему Воронежским фронтом генералу Ватутину. Николай Фёдорович находился в штабе, он взял трубку.

— Слушаю вас, товарищ Иванов! Какая у нас тут ситуация? Пока затишье. Немцы стягивают сюда свои силы, особенно танки и орудия, а мы укрепляем оборону. Настроение у людей боевое, горят желанием скорее ударить по врагу...

— Вы сказали, что укрепляете оборону, — прервал его Верховный, — а конкретно чём занимаетесь?

Ватутин доложил, что на танкоопасных направлениях уже отрыты противотанковые рвы, эскарпы[7], опорные пункты, осуществляется минирование самых опасных мест. Но особую надежду, подчеркнул командующий фронтом, штаб возлагает на танки и артиллерию. Плотность обороны доходит до 30 орудий на один километр фронта.

— Значит, вы уверены, что вражеские танки, в их числе «тигры» и «пантеры», не смогут прорвать оборону? — спросил Сталин.

— Да, я так считаю, — подтвердил Ватутин.

Верховный сообщил, что на Воронежский фронт Ставка направляет товарища Александрова (псевдоним Василевского. — А. 3.).

— Как вы на это смотрите?

— Положительно, товарищ Иванов, — подчеркнул Ватутин. — У товарища Александрова широкий взгляд на все фронтовые проблемы, и он сможет оказать нам помощь, если возникнет такая ситуация. Лично я многому у него научился...

Генералу Ватутину было о чём поразмышлять. Разговор с Верховным хотя и ободрил его, однако до конца он не был уверен, что оборонительная полоса останется нерушимой, где-то на отдельном участке немцы смогут вклиниться в нашу оборону, но всю её преодолеть не смогут. Свои сомнения Верховному Ватутин не высказал, наоборот, всячески старался убедить вождя в том, что его люди выстоят, хотя на войне всякое случается.

Ватутин докурил папиросу, смял её в пепельнице, встал, походил в раздумье по комнате, наконец подошёл к столу, на котором лежала его рабочая оперативная карта, и начал пристально всматриваться в линию обороны, которая тянулась на несколько километров. Ни на минуту он не забывал, что предстоит сделать Воронежскому фронту, оборонявшему южную часть Курского выступа: измотать и обескровить противника, а потом во взаимодействии со Степным фронтом и правым крылом Юго-Западного фронта, которым командовал генерал Малиновский, перейти в контрнаступление и завершить разгром противника в районе Белгорода и Харькова.

— Главные усилия Воронежского фронта, — говорил Ватутин маршалу Жукову, когда в апреле тот вновь побывал у него в штабе фронта, — сосредоточить на его левом фланге, на участке 6-й и 7-й гвардейских армий, надёжные силы, чтобы они смогли отбить вражеский удар. Это наиболее опасные рубежи обороны в районе Белгорода. И командарм 6-й гвардейской генерал Чистяков и командарм 7-й гвардейской генерал Шумилов хорошо подготовили свои оборонительные позиции, и я уверен, что там враг не пройдёт.

— За стыком этих твоих двух армий, прикрывая направление на Корочу и Прохоровку, стоит 69-я армия, — сказал Жуков. — Поговори с её командармом, чтобы осуществлять крепкое взаимодействие. На стыках армий чаще всего могут быть неожиданности. А откуда ты ждёшь врага?

— Вероятнее всего: немцы ударят по войскам фронта из района Борисовка—Белгород в направлении на Старый Оскол, а частью сил — на Обоянь и Курск, — ответил Ватутин. — А вспомогательные удары следует ожидать в направлении Волчанок—Новый Оскол и Суджа—Обоянь—Курск.

Жуков согласился с ним, однако заметил, что враг всё ещё не раскрыл до конца свои карты и могут быть некоторые изменения в его замыслах.

Позже стало известно, что 15 апреля 1943 года Адольф Гитлер подписал оперативный приказ № 6, в котором, в частности, говорилось:

«Я решил, как только позволят погодные условия, провести в качестве наступательного удара этого года операцию «Цитадель». Посему данному наступлению придаётся особое значение. Необходимо осуществить его быстро и с большой пробивной силой. Оно должно передать инициативу на эту весну и лето в наши руки... Каждый командир, каждый рядовой обязан проникнуться пониманием решающего значения этого наступления. Победа под Курском должна послужить факелом для всего мира.

Для этого приказываю: посредством массированного, беспощадного и быстро проведённого каждой из атакующих армий наступательного удара из района Белгорода и южнее Орла окружить находящиеся в районе Курска силы противника и концентрированным наступлением уничтожить их. В ходе этого наступления следует выйти на укороченную и сберегающую наши силы линию фронта...»

К тому времени по разведданным, которыми располагал Генеральный штаб, гитлеровское командование сосредоточило против войск Центрального и Воронежского фронтов до 16 танковых дивизий, хорошо укомплектованных боевыми машинами. Наиболее мощная группировка фиксировалась перед Воронежским фронтом, отмечал начальник Генштаба маршал Василевский. Здесь, по данным разведки, насчитывалось 11 танковых и до 20 пехотных фашистских дивизий.

Об этом Ватутина проинформировал маршал Жуков, когда приезжал на фронт и вместе с ним проверял инженерное обеспечение рубежей обороны. Георгий Константинович вскрыл недостатки в строительстве и сделал разнос.

— Николай Фёдорович, работа на авось не обрадует Верховного, если ему доложить, — горячась, заявил маршал. — Ты мой давний друг, и мне тяжело будет слышать упрёки Верховного в твой адрес. Поэтому требую: все недостатки срочно устранить, всё, что есть разумного и эффективного в борьбе с вражескими танками, используй на полную катушку. Не грешно учесть и опыт нашей обороны под Москвой и Сталинградом. Иначе наше святое дело может пострадать.

Ватутин передёрнул плечами, словно его ударили. На лице появилась грусть и какая-то отрешённость. А Жуков продолжал говорить о том, что оборона наших войск на Курском выступе отличается от обычной обороны тем, что она преднамеренная, заблаговременно подготовленная, и об этом не следует забывать.

— У меня в резерве меньше войск, чем у Центрального фронта.

— Давай посчитаем, — предложил Жуков. — У тебя фронтовой резерв — 1-я танковая армия, 9-й и 5-й танковые корпуса. У Кости Рокоссовского 2-я танковая армия, 9-й и 19-й танковые корпуса. Как видно, Ставкой ты, дружок, не обделён, хотя первый фас выступа, который занимают войска Рокоссовского, протяжённостью в 308 километров, а твои войска занимают левый фас в 244 километра. Так что не мудри, пожалуйста.

— Считать вы умеете, товарищ маршал, — не без иронии промолвил Ватутин, — но у меня в пехоте много молодёжи, без боевого опыта.

— И в войсках Центрального фронта тоже немало молодёжи, вот и учи людей хорошо воевать.

На том они и расстались.

Генерал Ватутин только что вернулся из штаба 7-й гвардейской армии, где уточнял некоторые вопросы, касающиеся главной оборонительной полосы. Он сидел у горящей буржуйки[8] и неторопливо курил, отдыхая после утомительной поездки. К нему вошёл начальник штаба фронта генерал Иванов, недавно сменивший на этом посту генерала Корженевича. Он положил на стол командующего новую оперативную карту, где пометил расположение наших войск и войск противника, а также оборонительные рубежи.

— Быстро вы, Семён Павлович, отработали мне карту, спасибо, — похвалил своего начальника штаба командующий фронтом. — Всё пометили в точности?

— Можете не сомневаться, Николай Фёдорович. — На худощавом лице Иванова появилась добродушная улыбка. — Штабная работа мне по душе, хотя в ней немало сложных вопросов, но я привык их щёлкать как орехи.

— Ну-ну, — неопределённо промолвил Ватутин. — Уже освоились на новом месте?

— Пожалуй, да, — сжал губы генерал Иванов, но тут же разжал их. — Всё руководство фронта мне знакомо, а ваше особенно, Николай Фёдорович, и я высоко ценю его. Буду продолжать учиться у вас военной науке побеждать, глядишь, и мне тоже дадут фронт, — лукаво подмигнул Семён Павлович.

— Учись, учись, а вдруг получится? — Ватутин тоже улыбнулся.

Генерал Иванов прибыл на Воронежский фронт недавно, и помог ему в этом заместитель начальника Генштаба генерал Антонов. Он позвонил по ВЧ Ватутину под вечер, уточнил обстановку на фронте, а потом сказал:

— Для вас у меня важная новость. Вы говорили, что хорошо бы вам иметь более опытного начальника штаба, когда вас назначили на Воронежский фронт. Было такое?

— Было, Алексей Иннокентьевич, — подтвердил командующий.

— Так вот, мы нашли опытнейшего генерала и хотели бы предложить его вам, — продолжал Антонов. — Кто он? Семён Павлович Иванов. Он много лет провёл на штабной работе, познал её в тонкостях. А самое главное — он очень работоспособен и уживчив с людьми. Что скажете, Николай Фёдорович?

— Лучшего кадра мне и не найти, — громко, на весёлой ноте ответил Ватутин. — Семёна Павловича я знаю давно — отменный начальник штаба! Готов принять его. А куда вы хотите назначить генерала Корженевича?

— Пойдёт на Юго-Западный фронт к генералу Малиновскому, — ответил Антонов. — Получит там звание генерал-лейтенанта, наберётся боевого опыта. Так что не переживайте, Николай Фёдорович.

— Когда приедет к нам Иванов? — спросил Ватутин.

— Скоро...

Прибыл генерал Иванов на третий день после звонка Антонова. Ватутин встретил его по-дружески, они обнялись и расцеловались.

— Семён Павлович, наконец-то судьба свела нас снова, а от судьбы не уйдёшь. Согласен?

— Командующему возражать не привык, — то ли в шутку, то ли серьёзно ответил генерал.

— А я чертовски рад, что имею честь вновь видеть тебя во главе штаба Воронежского фронта! Дел тут у нас невпроворот, так что засучивай рукава и берись за работу.

— Вы недавно получили звание генерала армии, и я вас поздравляю от души! — Иванов горячо пожал Ватутину руку.

На столе командующего зазвонил аппарат ВЧ. Ватутин снял трубку и услышал голос Антонова:

— Привет, Николка! Ну что, прибыл к вам генерал Иванов?

— Семён Павлович уже принимает дела начальника штаба фронта, — весело бросил в трубку Ватутин. — Спасибо за поддержку, Алексей Иннокентьевич. А я собирался вам звонить...

— Что, есть вопросы? — прервал его Антонов.

— Скорее это просьба. Против моего фронта, как вам должно быть известно, находится наиболее мощная белгородско-харьковская группировка немцев. В её составе немало танков, в их числе «тигры» и «пантеры». А у меня артиллерии кот наплакал. Мне бы ещё иметь артиллерийскую бригаду или два артполка.

— Доложу Верховному, а даст ли, знать не могу. Сейчас артиллерия всем нужна для борьбы с танками врага...

Кроме операций на фронтах Курского направления Ставка и Генеральный штаб готовили другую операцию, которую по предложению Сталина назвали «Кутузов». Её цель — усилиями левого крыла Западного и Брянского фронтов во взаимодействии с Центральным фронтом генерала Рокоссовского в нужный для наших войск момент «нанести удар по орловской группировке немцев и овладеть городом Орёл».

Сталин придавал важное значение операции «Кутузов» . 15 мая он вызвал к себе начальника Генштаба маршала Василевского, который недавно вернулся с Воронежского фронта.

— Что, вас утомили частые поездки в войска? — спросил Верховный, слегка улыбаясь и косясь пытливым взглядом на своего собеседника.

— Бывает, что и устаю, товарищ Сталин, — усмехнулся Александр Михайлович. — Но долг, как вы знаете, для нашего брата превыше всего.

— А кое-кто этого не понимает, — грустно промолвил Верховный, и в его голосе прозвучала озабоченность, даже лицо слегка посерело. — Вам надлежит выехать на Брянский фронт и на левое крыло Западного фронта, — распорядился он. — Проверьте, как готовятся войска к нанесению решительного удара по врагу. Глаз у вас острый, военное дело знаете во всех тонкостях. — С минуту подумав, он добавил: — Мне кажется, что командующий Брянским фронтом генерал Рейтер не проявляет должной требовательности к командармам и комдивам. А под лежачий камень, как говорит русская пословица, вода не течёт.

— Есть жалобы на генерала Рейтера? — поинтересовался Василевский.

— Считайте, что это моя жалоба, — усмехнулся в усы Сталин. — Операция «Кутузов» тесно увязана с планом действий на Курском направлении, и важно, чтобы она была тщательно подготовлена. Так что жду ваших донесений по факту проверок.

— Будет исполнено, — коротко изрёк начальник Генштаба.

В этот же день Василевский прибыл в войска левого крыла Западного фронта. Уже через два дня, 21 мая, в донесении из штаба 61-й армии генерала Белова (Брянский фронт), куда Василевский прибыл из 1-й гвардейской армии генерала Баграмяна (Западный фронт), он докладывал Верховному: «В течение 19 и 20 мая совместно с тт. Соколовским и Булганиным проверили подготовку к операции 11-й гвардейской армии тов. Баграмяна. По сравнению с Брянским фронтом здесь проделана большая работа по подготовке как комсостава, так и войск в целом, остаётся лишь отработать отдельные детали и по получении распоряжения вывести войска в исходное положение. Слабо с танками и авиацией. Командованием фронта выделены для Баграмяна два танковых полка прорыва и четыре отдельные танковые бригады. На восстановление 1-го и 5-го танковых корпусов получено всего лишь 100 танков. Было бы крайне желательно к началу операции подкрепить ещё двумя танковыми полками прорыва. В отношении авиации тов. Новиков сообщил, что решением Ставки последняя усиливается, но, к сожалению, лишь к 15.VI, то есть, по-видимому, после начала операции...»

Поздно вечером 20 мая Василевский вернулся к Белову. Отметив в своём донесении Верховному, что у Колпакчи, командарма 63-й, идёт отработка задачи взаимодействия с командирами полков и батальонов на местности, маршал писал, что «готовность войск фронта задерживают слабое поступление боеприпасов и ещё не прибывший к Белову 7-й артиллерийский корпус». По оценке Василевского, «войска в целом будут готовы к занятию исходного положения 28 мая. На занятие исходного положения и на развёртывание артиллерии потребуется до пяти суток». Одновременно с подготовкой операции, отмечал начальник Генштаба, уделено исключительное внимание готовности нашей обороны и особенно на направлениях Спас-Деменском, Жиздринском и Белёвском. «По показаниям авиационной, военной и партизанской разведки, противник продолжает подтягивать на первые два направления пехоту и особенно танки. Партизаны видели на Спас-Деменском направлении прибывшую с запада танковую дивизию. Хотя наличие ударных группировок позволяло более или менее надёжно обеспечить как Калужское, так и Тульское направления, всё же я считал целесообразным переместить 19-й стрелковый корпус из района Гжатска в Юхнов, оставив его в составе 10-й гвардейской армии. С этой же целью 4-ю стрелковую дивизию МВО я предлагал перевести из Загорска в Малоярославец».

В полночь маршал Василевский вернулся в Москву. Погода не баловала: если с утра светило солнце, то к вечеру всё небо закрыли тучи, стал накрапывать дождь, а когда уже подъезжали к столице, он хлынул как из ведра.

Пока маршал ехал в Генеральный штаб, он мысленно продумал те вопросы, которые следовало доложить, кроме отосланных Верховному донесений. А вот и Генштаб. Василевский, предъявив часовому пропуск, поднялся в свой кабинет. У двери он встретил генерала Штеменко. Начальник Оперативного управления был явно чем-то озадачен.

— Ты ко мне? — спросил его Василевский. — Почему не идёшь домой отдыхать?

— Собирался, но не получилось, — замялся Штеменко.

Они вошли в кабинет.

— Почему?

— Вы в своём донесении предложили Верховному переместить 19-й стрелковый корпус из района Гжатска в Юхнов, оставив его в 10-й гвардейской армии, а также перебросить 4-ю стрелковую дивизию из Загорска в Малоярославец. Вот мне и дал Верховный задание организовать всё это, пока вас в Генштабе нет.

— Ну и как, организовал? — усмехнулся Василевский.

— Занимаюсь... — Штеменко поднял на своего начальника глаза. — А вы куда сейчас поедете?

— Глубокая ночь, куда же мне ехать, да и Верховный, наверное, отдыхает. — Маршал передохнул. — Поеду домой, высплюсь. Я в эти дни так замотался в войсках, что устал, да и голоден. А что тебе нужно, Сергей Матвеевич?

— До меня дошёл слух, что генерала Рейтера, у которого вы недавно были, снимут с Брянского фронта, а туда поставят другого, но кого — не знаю. Вы, наверное, посоветуете Верховному так поступить?

— Да нет, Сергей Матвеевич, хотя, если быть откровенным, Макс Андреевич фронт не тянет. Кругозор у него узок, далеко вперёд не видит. Да и где он мог научиться? — усмехнулся Александр Михайлович. — В ходе войны возглавлял тылы Центрального и Брянского фронтов, был помощником, а точнее, на побегушках у командующего Западным фронтом, потом ему дали 20-ю армию, затем снова вернулся на Брянский фронт... Ну, кто его мог научить по-настоящему руководить войсками во время сражения?

— Да, неудачно сложилась у Макса Андреевича военная судьба, — вздохнул Штеменко и взглянул на часы. — Уже два часа ночи, пойду к себе, мне должен звонить генерал Рокоссовский.

Неожиданно Василевский подумал, что ему следовало бы позвонить в приёмную Поскрёбышеву, а уж после ехать домой. «Небось Катя меня ждёт не дождётся», — улыбнулся он.

Как всегда, Поскрёбышев был на своём рабочем месте.

— Александр Николаевич, вас беспокоит маршал Василевский, — выдохнул в телефонную трубку Александр Михайлович. — Я только что прибыл с фронта и хотел бы явиться к Хозяину на доклад завтра утром.

— Почему завтра? — прервал его Поскрёбышев. — Можете и сегодня. Хозяин ещё не ушёл отдыхать, работает с документами. Час тому назад я принёс ему горячий чай и бутерброды, так он, между прочим, спросил, не звонил ли ему товарищ Василевский. Я ответил, что нет. Стало быть, вы ему очень нужны, Александр Михайлович.

— Тогда я немедленно еду, — торопливо бросил в трубку маршал и стал одеваться. У подъезда стояла его машина. — Жми вовсю в Кремль! — отрывисто приказал он шофёру.

Василевский необычно робко вошёл в кабинет. Верховный кого-то распекал по ВЧ. Увидев маршала, он кивнул ему на кресло, а сам продолжал говорить:

— Вы меня удивили, товарищ Стёпин...

«Стёпин — псевдоним генерала Конева», — пронеслось в голове Василевского.

— Не забывайте, что ваш Степной фронт мы создали в качестве мощной фронтовой группировки, чтобы пресечь попытки врага прорвать нашу оборону. И сил у вас для этого вполне достаточно. Давайте вместе подсчитаем эти силы. — И Верховный стал перечислять: — 5-я гвардейская танковая армия, 5-я гвардейская общевойсковая армия генерала Жадова, 27, 53, 47-я общевойсковые армии, 1-й гвардейский мехкорпус, 4-й гвардейский и 10-й танковые корпуса, 3, 5, 7-й кавалерийские корпуса. С воздуха Степной фронт поддерживался 5-й воздушной армией. Что, разве сил недостаточно?

— У меня маловато артиллерии, — послышался в трубке голос Конева.

Казалось, Верховный не обратил внимания на его слова, потому что продолжал:

— А когда начнутся боевые действия на Курском направлении, ваша задача — не дать противнику совершить глубокий прорыв, а также усилить удары наших войск из глубины. Вот над чем вам следует работать, чтобы подготовить людей, а вы просите артиллерию. Зато у вас немало танков, решающей силы в сражении. Вам это ясно?

— Ясно, как божий день, товарищ Иванов! Ваши замечания принимаю к исполнению.

Какое-то время Верховный молчал, сопя в трубку, потом заключил:

— Мы в Ставке посмотрим, возможно, дадим вам сотню самоходных артустановок или орудий. Вопросов больше нет? Желаю вам успехов на поле боя.

Сталин взял со стола свою трубку, выбросил из неё пепел, набил табаком и закурил.

— Докладывайте, как съездили? — Он устремил пытливый взгляд на маршала, а тот стал листать свою записную книжку, затем поднял на Верховного глаза.

Заговорил неторопливо и чётко, словно и впрямь делал доклад:

— Всё, что я увидел на Брянском и левом крыле Западного фронтов, изложил вам в своих донесениях. В них указал и на необходимость передислокации части войск, а также срочной доставки на оба фронта боеприпасов, особенно снарядов для орудий.

— Ваши донесения мне понравились, — негромко обронил Верховный. — В них речь идёт о конкретных проблемах, без решения которых нельзя рассчитывать на успех операции. Я правильно вас понял? — Он несколько раз попыхтел трубкой.

— Именно это я и хотел подчеркнуть. — Василевский передохнул.

Верховный прошёлся неспешными шагами вдоль стола, вернулся и остановился напротив сидевшего маршала.

— Скажите, какое впечатление произвёл на вас генерал Рейтер? — спросил он. — Только говорите честно, как на духу. Надеюсь, вы с ним беседовали?

— И не раз, товарищ, Сталин. — Василевский сделал паузу, но Верховный не обронил ни слова, и он продолжал: — Скажу откровенно, мне даже стало жаль Макса Андреевича.

— Даже так? — Верховный удивлённо вскинул брови. — Отчего вдруг жаль?

— Рейтер взвалил на свои плечи тяжкий груз, хотя признаться в этом себе не может. Когда я попросил его показать на оперативной карте, какие соединения фронта должны наносить главный удар в предстоящей операции и где, он начал путать номера стрелковых дивизий, с трудом находил их боевые рубежи, а потом, виновато взглянув на меня, предложил пригласить в комнату своего начальника штаба фронта, заявив, что тот лучше знает огневые рубежи каждого войскового соединения. «Я не успел изучить создавшуюся ситуацию», — добавил генерал Рейтер.

Сталин задумчиво молчал. А Василевский грустно проговорил:

— Максу Андреевичу я прямо заявил, что у него очень слаба оперативная подготовка и ему ещё многое нужно изучать. Опять же у Рейтера нет чёткого плана по операции «Кутузов», не отработано на карте взаимодействие войск Брянского фронта с левым крылом Западного фронта, а также с Центральным фронтом генерала армии Рокоссовского. На моё замечание, куда это годится, он возразил, мол, до начала операции ещё больше двух недель и он наверстает упущенное.

— Я это предвидел, — печально промолвил Верховный. — Значит, вы считаете, что генерала Рейтера надо кем-то заменить?

— Не кем-то, товарищ Сталин, а наиболее опытным в военном деле генералом, — уточнил свою мысль Василевский.

Какое-то время Верховный молчал, по его напряжённому лицу было видно, что он о чём-то размышлял.

— Может, поручим Брянский фронт генералу Попову? — неожиданно предложил Верховный.

Начальник Генштаба тотчас ответил:

— Это решать вам, товарищ Сталин, но заменить Рейтера необходимо. Я дотошно проверил 11-ю гвардейскую армию генерала Баграмяна. Армия как туго сжатая пружина, дай ей приказ, и она устремится на врага. Вот из таких генералов, как Баграмян, вырастают командующие фронтами.

— Смелое заявление! — усмехнулся Сталин, пощипывая усы. — Надо мне присмотреться к генералу Баграмяну, может, и вправду пора дать ему фронт?..

Командир противотанкового орудия старшина Шпак выбрался из дальнего угла окопа и поднялся наверх. Утро выдалось таким, каким было вчера, — солнечным и безветренным. На огневой позиции тишина. На противоположной стороне поля, заросшего густым и высоким бурьяном, находились вражеские позиции. Иногда оттуда постреливали снайперы, если замечали наших бойцов. Три дня тому назад таким же утром был убит наводчик с соседней батареи. Он вылез из окопа и с котелком поспешил к роднику, чтобы зачерпнуть холодной воды, но едва сошёл с бруствера, как пуля угодила ему в грудь и он упал замертво. В тот же день старшина Шпак собрал в окопе свой расчёт и жёстко потребовал соблюдать маскировку на огневой позиции. Говорил он приглушённым голосом, не без тревоги за своих подопечных.

— Значит так, сынки: отныне отлучаться с боевой позиции только с моего ведома, ясно? — На скулах старшины заметно заиграли желваки. — Ходить на позиции в полный рост запрещаю!..

— А если надо сбегать в санчасть? — подал голос заряжающий — ефрейтор Игнат Рябов.

Пожалуй, в расчёте он был крепче всех: высокого роста, крутоплечий, с мускулистыми длинными руками, любил шутки-прибаутки, но своё дело знал до тонкости. Старшина Шпак поручал ему самую тяжёлую работу, и он был доволен, улыбался и, глядя на своего сверстника, наводчика Сергея Буряка, говорил:

— Наводить пушку на цель дело лёгкое, но весьма деликатное, у тебя оно получается неплохо. А вот если станешь подавать снаряды, силёнок не хватит. Что, будешь возражать?

— Потому я и не стал заряжающим, — усмехнулся боец. — Но если придётся в бою это делать, силы в себе найду.

У орудия куском ветоши вытирал снаряды заряжающий. Увидев командира расчёта, он мигом выпрямился, поправил ремень и, одёрнув гимнастёрку, вытянул руки вдоль туловища. Он успел заметить, что взгляд у старшины суровый, хотя в карих глазах светились смешинки.

— Игнат, — глухим голосом заговорил Шпак, — болячка у меня под мышкой вскочила, левую руку не поднять. Схожу в санчасть, так что остаёшься за меня, ясно?

— Слушаюсь, товарищ старшина! — откозырял ефрейтор и добавил: — Чистку снарядов закончу — стану замок орудия смазывать.

— Хорошо, Игнат, не то фрицы вот-вот начнут атаку и всем нам хватит дел по самое горло. — Шпак на минуту о чём-то задумался. — А чего вчера утром ты был такой грустный, а? Кто-нибудь обидел?

— Никак нет, товарищ старшина, — зарделся заряжающий. — Плохую весточку из дома получил... — Он замялся, размышляя, надо ли продолжать. Старшина уловил на полном лице бойца растерянность и тронул его за плечо.

— Скажи, я слушаю. Боль, Игнат, никак нельзя носить в себе, она точит душу, а там и до беды недалеко.

Ефрейтор поднял на старшину глаза, в них читалась едва скрываемая тревога.

— Невеста моя, Наташа, обещала меня ждать, а сама вдруг добровольно пошла в медсёстры...

— Так это здорово, Игнат, она тоже, как и ты, защищает свою Родину от фашистов! — воскликнул Шпак. Ему даже стало отчего-то весело.

— Да, — жёстко прервал его заряжающий, — моя Наташа успела попасть на фронт, и её ранило в бою. Теперь лежит в каком-то госпитале. Даже маме моей не написала, как к ней приехать. Хуже того, долго скрывала своё ранение, не хотела, чтобы я об этом узнал.

— Сочувствую тебе, Игнат, но если всё-таки дала о себе знать твоей маме, значит пошла на поправку, — убеждённо заявил старшина. — Так что она тебе ещё напишет, вот увидишь. Сообщит адрес полевой почты, и ты узнаешь, где она лечится.

Шпак повернулся и хотел было идти, но к нему подскочил рядовой Сергей Буряк. Он наведывался на соседнюю батарею, где служил наводчиком его земляк, и, возвращаясь к себе, зашёл в штаб полка, куда приходила почта. Пилотка пирожком лежала у него на голове и почему-то без звёздочки.

— Ты что, хлопец, проглотил её? — с ехидцей в голосе спросил старшина.

Буряк залился краской, начал говорить, что, наверное, потерял звёздочку, когда пробирался к штабу сквозь колючие кусты дикого шиповника. Но у него есть другая звёздочка, она там, в окопе.

— Прикрепи её, а я подожду, — распорядился Шпак.

Солдат сиганул в окоп, задел ногами бруствер, и облако пыли взметнулось над головой старшины. Он выругался:

— Как будто с цепи сорвался, дьявол...

Не прошло и минуты, как наводчик вылез из окопа. На его пилотке сияла красная звёздочка. Старшина остался доволен, его суровое лицо расплылось в добродушной улыбке.

— Теперь вижу, что ты боец Красной армии, её щит и надежда!

В ответ Буряк вынул из кармана брюк помятый конверт и отдал его Шпаку.

— Вам письмо, товарищ старшина, из города Самарканда. Если не секрет, кто там у вас живёт?

— Кто? — двинул тяжёлыми бровями старшина. — Павка, сын мой. Учится в Артиллерийской академии имени Дзержинского.

— Неужто? — удивился Буряк. — Вы что-то напутали. Эта самая академия находится в Москве.

— Не я напутал, а ты, Сергей, — ворчливо возразил старшина. — Уж я-то хорошо знаю, потому как своего сына туда провожал. Поначалу эта самая артакадемия находилась в Ленинграде, перед войной её передислоцировали в Москву, а когда началась война — перевели в Самарканд. Ничего городишко, сыну нравится, правда, климат там жаркий. У нас тут под Курском тоже вовсю печёт солнце, а в Самарканде всё лето оно гуляет вовсю. Кстати, ты там не был? — с усмешкой спросил старшина.

У бойца прыгнули к переносью брови.

— Я родом из Истры, есть такой город под Москвой, — пояснил он. — В сорок первом там мой отец сражался, в 16-й армии генерала Рокоссовского. Слыхали о нём?

Шпак усмехнулся.

— А как же не слыхать! Я тоже воевал под Москвой, там меня и подбили фрицы в ногу. Подлечился в госпитале и снова попал на фронт. Воевал в армии генерала Чуйкова, наглотался в боях дыма и огня под завязку. Из боёв не вылезал. А вот не судьба погибнуть. Ни одна пуля меня не укусила, даже царапины на теле нет.

— Да, крепко вам досталось, Василий Иванович. — Буряк поднял белёсые брови. — А вот я молодо-зелено, а?

— Это не так, — усомнился старшина. — У тебя уже есть некоторый боевой опыт. И ещё прибавится, когда снова начнутся бои...

— А может, и не прибавится: шарахнет пуля или осколок, и хана мне, — усмехнулся Буряк.

— А ты старайся упредить врага, не дать застать себя врасплох, — заявил Шпак. — Вражину убей, а сам живым останься. Ладно, пойду прочту, что мне сынок пишет. Скука по нему у меня страшная...

— Понятное дело, кровинка в нём ваша, товарищ старшина, — грустно вздохнул Буряк, и его худощавое лицо вмиг посерело, словно его накрыла дождевая туча.

Усевшись в тени пушки, Шпак достал из конверта листок и, развернув его, начал про себя читать:

«Батя, привет! Наконец-то получил твоё письмо, и на душе полегчало. Ты жив, здоров, а для меня это главное. Побереги там себя, батя! У меня всё хорошо, учусь на пятёрки. Вчера ездили на полигон стрелять из орудий. Могу похвастаться: из пяти снарядов четыре поразили цель. Неплохо, правда? В этом году летом нас обещают выпустить лейтенантами — у нас тут готовится ускоренный выпуск. Буду просить командование, чтобы меня направили на Воронежский фронт. Глядишь, ещё встречусь с тобой. Артиллерийское дело мне, батя, по душе, и я доволен, что военком направил меня в академию. «Твой отец бьёт врага на фронте, а тебя пошлём учиться на командира», — сказал мне тогда полковник.

От мамы что-то давно нет вестей, и порой мне тревожно: как она живёт там, в Саратове? Собиралась ехать в Москву к своей сестре, но поехала ли?

Я тут в городе снял квартиру, и Люся приехала ко мне. У неё произошла размолвка с отцом, и она не стала жить с ним под одной крышей. А свою маму Люся недавно похоронила, она умерла в больнице. Люся вся извелась от пролитых слёз. Мне жаль её.

А как у тебя идут дела фронтовые? Под пули не лезь, батя! Под Москвой тебя шибанул осколок, хорошо, что всё обошлось, а могло быть и хуже...

Будь здоров, батя. Целую. Твой Павел. 25 мая 1943 г.».

«Под пули не лезь, батя!» — повторил про себя Шпак и усмехнулся в усы. — Сам на пулю не полезешь, так она тебя найдёт и ужалит...» Он спрятал письмо и поспешил в санчасть. Сегодня там дежурила старшая медсестра Маша, с которой Шпак познакомился ещё в сорок первом, когда шли жаркие бои под Москвой.

По узкой тропе, петлявшей в поле, где густо росли лебеда и подсолнухи, старшина шёл в санчасть, находившуюся неподалёку от штаба полка. «Только бы Мария была на месте», — думал Шпак. Она нравилась ему и всякий раз при встрече вызывала в нём доброе чувство. Невысокого роста, полногрудая, лицо смуглое, а глаза чёрные, как перо грача, но в них всегда светились лучики. Давно он не видел Марию, как-то она встретит его? Эта мысль вдруг появилась, и он никак не мог от неё избавиться. Но тревога старшины оказалась напрасной. Едва он вошёл в дом под соломенной крышей, как в приёмном покое увидел Марию. Она сидела за узким столиком и что-то писала. Белый халат оттенял её смуглое лицо.

— К вам можно? — спросил старшина, ощущая, как гулко забилось сердце.

Мария вскинула голову, и на её лице вспыхнула улыбка.

— Василий Иванович! — воскликнула она и пошла ему навстречу. — Куда вы запропастились? Я грешным делом подумала, что вашу батарею куда-то перебросили. Ну, что скажете? — Она крепко пожала ему руку.

— Я же пушкарь, Мария, и всем нужен, не только пехоте, потому и забот у меня под завязку, — приветливо улыбнулся Шпак.

— Как же, артиллерия — бог войны! — усмехнулась медсестра. От усмешки у неё в ушах закачались золотые серёжки. — А вы как себя чувствуете?

— Почему «вы»? — нахмурил брови старшина. — Мы же давно с вами на «ты».

— Да-да, извини, — смутилась Мария. — Как твоя нога, не болит?

— Так, порой чуть-чуть ноет, особенно перед дождём. — А что пишет сын? В этом году он закончит учёбу? — Собирается приехать сюда лейтенантом.

— Ему двадцать два? — поинтересовалась Мария.

— Двадцать два, а мне сорок...

— Ещё не старик! — убеждённо промолвила медсестра. Её чёрные брови сдвинулись. — А твоя жена Зара всё там же, в Саратове? Ты говорил, что она собирается к тебе приехать.

— Пока не приехала, — грустно обронил старшина. — Да и вряд ли приедет.

— Что так?

— Куда ей на фронт? — усмехнулся Шпак. — У нас тут пока затишье, но вот-вот грянет огненная буря. Мне не до жены будет.

— Ну-ну... А с чем пришёл ко мне, Василий Иванович? — Она подняла брови, глядя ему в лицо.

Шпак сказал, что у него болит левая рука, так как под мышкой вскочил чирей.

— Сделай что-нибудь, а то минувшую ночь почти не спал.

— Я-то помогу, Вася, а чем отблагодаришь? — Она лукаво повела бровью.

— Спою тебе арию Ленского из оперы «Евгений Онегин». Я, когда был в училище, не раз исполнял её, мне аплодировали. Там у нас работал кружок художественной самодеятельности, и я часто пел.

— Ладно, давай поглядим твой фурункул. — Она взяла свою санитарную сумку. — Военврач ушёл в санбат, а у меня на сегодня только три раненых солдата, да и тех врач распорядился после обеда отправить в санбат, где более опытные медики.

— А что, раны у бойцов тяжёлые? — спросил Шпак.

— Все трое ранены в живот, а это худшее, что может быть. Я оказала им первую помощь, и они притихли, а прежде тяжко стонали.

Шпак разделся до пояса, гимнастёрку аккуратно сложил на стоявшем рядом стуле и поднял левую руку. Чирей вымахал большой. Медсестра слегка надавила на него пальцем. Старшина вскрикнул:

— Болит, дьявол!..

— Почему же ты, Василий Иванович, не пришёл ко мне, когда стало нарывать? — упрекнула его Мария.

— Я помазал его йодом и надеялся, что пройдёт, а он, чёрт, пошёл в гору.

— Ну что ж, будем резать...

Медсестра мигом обработала фурункул, смазала его какой-то мазью и наложила пластырь.

— Чирей не огневая рана от пули, так что не умрёшь, голубчик! — Она мягко тронула старшину за плечо и помогла надеть гимнастёрку. — Посиди тут с полчаса, боль утихнет, и тогда пойдёшь к своим пушкарям. Я тебя чайком угощу...

Мария наполнила два стакана, принесла конфеты, и они начали чаёвничать.

— Ты вот о песне заговорил. — Мария маленькими глотками отпивала душистый чай. — Ария Ленского хоть и хороша, но я люблю песни лирические, те, что берут за душу. Знаешь, кого я больше всех люблю?

— Клаву Шульженко?

— Не угадал! — воскликнула Мария. — Русланову — вот кого. Ох как люблю её песни! Слушала бы и слушала...

— А правда, что Лидия Русланова в детстве пела в церковном хоре?

Старшина выжидающе смотрел на медсестру, ждал, что она скажет. «Если любит песни Руслановой, то наверняка немало интересного знает о ней», — подумал он. И не ошибся. Марии довелось не раз в юности слушать Русланову на концертах, встречаться с ней, беседовать. Певица не без грусти рассказывала о себе, о том, что детство у неё было тяжёлое, сиротское, саратовский приют, где она жила, определил её «в жизнь». А жизнью стала мебельная фабрика, где она трудилась полировщицей. Тут и начала петь. Бывало, девушки скажут ей: «Мы, Лида, будем делать за тебя работу, а ты лучше спой нам». И она пела, да так, что заслушаешься. В шестнадцать лет у неё состоялся первый официальный концерт, и пела она солдатским депутатам на сцене оперного театра. А после революции ей удалось поступить в консерваторию...

— Но как ни странно, Вася, настоящей песней, которую Русланова услышала, был плач.

— Плач? — удивился Шпак. — Какая же это песня — плач?

— Её отца увозили в солдаты. Бабушка цеплялась за телегу и голосила. Потом маленькая Лида часто забиралась к ней под бок и просила: «Повопи, баба, по тятеньке!» И та вопила: «На кого же ты нас, сокол ясный, покинул?..» Понимаешь, Вася, песни учили девчонку, раскрывали глаза на мир... И сейчас она на каком-то фронте поёт солдатам, кажется, на Центральном, у генерала Рокоссовского. К нам вчера заезжал комбат, так говорил...

(В годы войны Лидия Русланова часто бывала на фронте, пела бойцам Красной армии и в первые победные часы на ступеньках поверженного рейхстага. Пела так, что маршал Жуков тут же при всех бойцах и командирах прикрепил ей на платье боевой орден. — А. 3.).

«Какой я певец, — подумал старшина Шпак, слушая медсестру. — Вот Русланова — это да, талантище!»

— Ну, что ты теперь скажешь, Василий Иванович? — нарушила его раздумья медсестра.

— Ты права, Маша... — тихо промолвил Шпак.

— Скажи, Вась, твой сын Павел женат? — вдруг спросила Мария и почему-то отвела свои чёрные глаза в сторону.

— Женат, — вздохнул Шпак, ещё не зная, почему она интересуется сыном. — Я советовал ему не торопиться, но Люся — так зовут его избранницу — сумела вскружить ему голову. Но я не стал попрекать сына: коль решил, пусть так и будет. Ему жить с Люсей, а не мне. Да, — снова вздохнул Шпак, — поспешил сынок с женитьбой, война ведь ещё громыхает.

— По-твоему, если идёт война, то и любовь кончилась? — грубо и как-то пылко спросила Мария. — Нет, Вася, молодость берёт своё. Не зря в народе говорят, что любовь штука вечная... Вот я живу одна — ни мужа, ни детей. Выбрать бы себе человека по душе...

В её голосе Шпак уловил отчаяние, хотел её успокоить, как-то ободрить, но промолчал.

— Что, Маша, у тебя никого не было? — наконец спросил он. — Такая красивая, словно с картины художника убежала, и одна?..

— Был у меня красавчик, да сплыл, — усмехнулась медсестра. — В финскую в сороковом году я его, тяжело раненного, с поля боя вытащила. Грудь ему пуля прошила. Выходила его, на ноги поставила, не успела в него влюбиться, как началась новая война, и он ушёл на фронт. Был Миша — так его звали, — как и ты, артиллеристом. В бою под Львовом погиб в сорок первом.

— Сочувствую тебе, Мария, — грустно произнёс старшина.

В это время на столике заворчал полевой телефон. Медсестра взяла трубку. Звонили старшине.

— Тебя просят, Вася. — Мария передала ему трубку.

— Кто говорит? Ефрейтор Рябов? — услышав чей-то писклявый голос на другом конце провода, спросил Шпак. — Что случилось? Меня ждёт командир батареи капитан Кольцов? Понял, бегу! — Он встал, одёрнул гимнастёрку и надел фуражку. Взглянул на притихшую Марию. — Начальство меня требует, так что пойду. Вечерком к тебе загляну, если не возражаешь.

— Приходи, буду ждать... — Её лицо полыхнуло жаром. — Не вздумай поднимать что-нибудь тяжёлое, не то потянет левую руку. Завтра сделаю тебе новую перевязку... Да, а кто сейчас твоё начальство, не капитан ли Кольцов?

— Он самый, — подтвердил Шпак. — Мы с ним на войне уже третий год, а начинали её под Москвой. Я командовал расчётом орудия, а он в звании старшего лейтенанта возглавлял нашу батарею. Кольцов очень строг, не допускает никаких поблажек на службе.

Старшина Шпак помнил, как встретил Кольцова на боевой позиции под Москвой. Представил новому командиру батареи свой орудийный расчёт, сказал, что в нём почти все молодые ребята, в бою ещё не были.

— А сам ты, старшина, порох нюхал? — вдруг спросил Кольцов, и ухмылка скользнула по его лицу. — Или только умеешь подавать команды?

Никак не ожидал Шпак такого дерзкого вопроса, поначалу даже растерялся и не знал, что ответить старшему лейтенанту. На груди у старшины сияла медаль «За боевые заслуги», но Кольцов то ли не видел награду, то ли сделал вид, что не видит, — он ждал ответа. Кажется, Шпак в эти мгновения пришёл в себя.

— А что, товарищ старший лейтенант, разве боевой медалью награждают за красивые глаза? — дерзко спросил он.

— На войне всякое бывает, старшина, за красивые глаза могут дать и орден, особенно если эти глаза женские, — усмехнулся Кольцов, ничуть не смутившись. — Теперь мне ясно, что порох ты нюхал...

Потом их полк был переброшен на Сталинградский фронт. Артиллеристы прикрывали от врага левый фланг стрелковой дивизии. Здесь Кольцов заработал орден: его батарея отличилась в боях с гитлеровцами. За три дня боёв пушкари Кольцова уничтожили девять немецких танков! А когда закончилось сражение под Сталинградом, ему досрочно присвоили звание капитана. Шпак поздравил его от души.

— Твоё слово, Василий Иванович, как человека бывалого, легло мне на сердце, спасибо, — улыбнулся Кольцов и убеждённо добавил: — Мы с тобой ещё не один вражеский танк уничтожим.

— Слухи ходят, что наш полк хотят перебросить на Курское направление, — сказал Шпак. — Это правда?

— А ты что, курский?

— Саратовский я, — слегка смутился старшина. — Я в том смысле, что нам нужна передышка, а получается, что нас бросают с фронта на фронт.

— А мне всё равно, где бить фашистов, только бы поскорее прогнать этих варваров с нашей земли, — ответил капитан и тут же спросил: — Кто у тебя в Саратове живёт?

— Сын Павел жил, теперь он учится в Артиллерийской академии, жена осталась да сестра Даша.

— А сын Павел пошёл по твоим стопам, а? Наверное, ты его агитировал?

— Никак нет, просто ему по душе артиллерия, и меня это радует. У них там есть ускоренный выпуск, так что, может, на фронте увижу Павла. Очень я по нему соскучился...

«С Кольцовым можно дружить, парень кремень — не подведёт», — подумал сейчас Шпак, подходя к боевой позиции.

Показался заветный окоп. Командир батареи стоял у пушки и о чём-то беседовал с наводчиком Буряком. Шпак подошёл к нему и доложил о себе.

— Где вы были? — сухо спросил капитан Кольцов, пристально глядя на старшину. Был он среднего роста, худощавый, курносый, глаза голубые, а над ними нависали густые брови.

В душе Шпака появилась горечь.

— Разве вам не доложил ефрейтор Рябов, куда я ушёл? — в свою очередь спросил Шпак.

— Я жду ответа на свой вопрос, — жёстко пресёк Шпака командир батареи. — В санчасти были?

— Оно самое... — смутился Шпак. — У меня под мышкой левой руки вскочил фурункул. Медсестра обработала его, сделала перевязку, и вот я прибыл.

— Снаряды получили? — осведомился капитан.

— Так точно, ещё вчера вечером, теперь у меня полный запас. Словом, расчёт ПТО[9] готов вести боевые действия.

Кольцов задал ещё ряд вопросов, потом сказал:

— Ну а теперь давайте всё проверим. Постройте орудийный расчёт...

Но построить людей старшина Шпак не успел. Над огневой позицией появились немецкие самолёты. Они летели так низко, что можно было видеть чёрные кресты на фюзеляжах. «Юнкерсы» стали выходить в атаку на батарею.

— Всем в окопы! — что было сил крикнул капитан.

Расчёт бросился в укрытие. Где-то неподалёку взорвалась бомба, и огненный вал окатил огневую позицию. Комья сухой земли с шумом накрыли окоп.

«Юнкерсы», отбомбившись и набрав высоту, ушли. Над окопами артиллеристов, словно туманная дымка, нависли облака пыли. Наступила напряжённая тишина, казалось, что кругом всё вымерло. Первым очнулся старшина Шпак. Он лежал на дне окопа, присыпанный влажной землёй. Но опасность миновала, и он с трудом сбросил с себя комья земли и поднялся во весь рост, стряхивая с гимнастёрки серую пыль. В стороне от него лежал на боку тоже присыпанный землёй заряжающий Игнат Рябов. Старшина помог ему подняться.

— Вот гады эти германцы, всё же накрыли нас, — выругался Рябов, ощущая на зубах песчинки.

Шпак между тем уже совсем пришёл в себя и осмотрелся. Где же капитан Кольцов? Неужели он не успел спрыгнуть в окоп следом за расчётом?.. Шпак вылез на крутой бруствер и только сейчас увидел командира батареи. Он лежал на правом боку метрах в пяти от орудия и негромко стонал. Шпак подскочил к нему.

— Товарищ капитан, что с вами? — крикнул он ему едва ли не в самое ухо.

— Ранен... — прошептал Кольцов запёкшимися губами.

Ещё недавно он ходил по окопу и отдавал чёткие команды звонким голосом, но теперь еле произносил слова, стал каким-то беспомощным. Старшину это даже разозлило.

— Я помогу вам, товарищ капитан, — тем не менее успокоил его Шпак. — Куда вы ранены?

Он чуть приподнял Кольцова за плечи и увидел на его груди запёкшуюся кровь. Осколком с его плеча сорвало погон, другой еле держался, он был порван.

Не раздумывая, Шпак прыгнул в окоп и взял из своей сумки индивидуальный пакет. В одно мгновение он разорвал гимнастёрку на капитане и начал делать ему перевязку. Рана всё ещё кровоточила. Лицо Кольцова исказила гримаса, видимо, ему стало хуже, дышал он прерывисто, с хрипотой, словно в горло что-то попало.

— Колючая боль, старшина, кончай перевязку, — сипло прозвучал его голос.

— Никак нельзя кончать, — тихо, но твёрдо возразил старшина, — иначе, пока вас донесут до санчасти, вы истечёте кровью, и тогда прощай мама. А нам с вами, Пётр Сергеевич, никак нельзя умирать, кто же тогда будет бить фашистов?!

Шпак выпрямился. У пушки возился подаватель снарядов рядовой Никита Соловей, крепкий юноша с выпуклой грудью и длинными руками. Ладони у него — что два блюдца.

— Никита, ко мне! — окликнул его старшина. — Бегом, ну!

Тот в один миг оказался рядом со Шпаком.

— Погляди тут за капитаном, а я позвоню в санчасть, чтобы приехали за ним.

— Добро, товарищ старшина. А если раненый попросит пить, можно будет дать ему родниковой воды? Кипячёной нет, всю на чай израсходовали.

— Ты что, Никита? — едва не закричал шпак. — Соображать надо, не то ещё горло застудит. Нет, голубок, никак нельзя. Медсестра даст раненому всё, что полагается.

— Да, жалею, что нет кипятка, — расстроился Соловей.

— У вас разве что останется после чаепития? — ворчливо продолжал старшина. — Если сядете за стол, то целое ведро воды выпьете. А то в счёт не берёте, что находимся мы не у бабушки на печи, а на фронте, где смерть по пятам за нами ходит...

— «Не будь на то Господня воля, не отдали б Москвы!» — пропел заряжающий Игнат Рябов.

— Отставить свои стишки! — громко оборвал его Шпак.

Но Рябов не смутился, возразил:

— Не мои это стишки — Лермонтова, товарищ старшина. Вы разве «Бородино» не читали? А нас учительница в школе заставляла учить его наизусть, так-то!

— Ну и ехидна ты, Рябов! — выругался Шпак. — Всё стараешься кого-то укусить, вот и до меня добрался. Если ты такой умный, то скажи, кто изобрёл ту самую пушку, которую тебе как заряжающему дано обслуживать?

— Не могу разглашать имена конструкторов советского оружия, — схитрил Рябов. — Вы же сами требуете от нас, товарищ старшина, свято хранить военную тайну. Нет, я ещё не забыл, что принимал военную присягу... И ещё, — без удержу продолжал заряжающий, — зачем мне знать конструктора пушки, достаточно, что я с закрытыми глазами могу разобрать и собрать у неё замок, потому как я заряжающий и это моё дело, а не чьё-либо.

— Ты, Рябов, любишь читать Тургенева, — сказал старшина. — А знаешь, к чему сей писатель призывал таких ребят, как ты? Будь ты хоть семи пядей во лбу, говорил он, а учись, учись. Это самое и я тебе советую.

Рябова слова старшины задели за живое, и он хотел было возразить, но Шпак уже спрыгнул в окоп, где находились его вещи. Он взял свой автомат — командир полка запретил бойцам и командирам ходить на рубеже без оружия — и, прежде чем позвонить в санчасть, подошёл к раненому капитану. Кольцов лежал на левом боку и тупо смотрел куда-то в сторону.

— Как он ведёт себя? — спросил старшина.

— Всё время, пока вас не было, бредил, — ответил Соловей. — Звал какую-то Галю.

— Это его жена, — пояснил Шпак. — Он рассказывал мне о ней, она у него учительница...

Старшина поправил бинт на груди Кольцова, и в это время тот открыл глаза. В них были грусть и отрешённость. Лицо капитана стало белым, казалось, в нём нет ни кровинки.

— Болит? — тихо спросил старшина.

— Тяжесть в груди... боль...

— Сейчас отвезём вас в санчасть, там станет легче, — сказал Шпак.

Он поспешил к полевому телефону. Когда снял трубку с аппарата, ему ответил дежурный связист.

— Дайте мне санчасть!

Отозвалась медсестра.

— Ты, Мария? Вот здорово, что я застал тебя на месте! Нас немцы бомбили, ранен командир батареи капитан Кольцов. Пришли сюда санитаров с носилками. Очень тебя прошу, да поскорее. Ему очень плохо, он бредит...

— Васёк, санитары только что ушли на соседнюю с вами батарею, там тоже двое раненых, — пояснила медсестра. — Послушай, у вас есть машина, которая таскает за собой вашу пушку. Пусть твои ребята привезут раненого. Сможешь?

— Попробую...

— Давай, а я тут всё, что надо, ему приготовлю...

Капитана Кольцова отвезли в санчасть полка.

Когда Шпак собрал расчёт на тренировку, ему позвонил командир полка.

— Что у вас произошло? — строго спросил он.

— У нас был командир батареи ваш земляк капитан Кольцов, а в это время налетели «Юнкерсы» и стали бомбить, — объяснил Шпак. — Капитан не успел укрыться в окопе, и его ранило осколком.

— Куда?

— В грудь. Сейчас он в санчасти.

— Что ж это вы, старшина, не уберегли своего командира? — упрекнул полковник. — В расчёте все целы?

— Так точно, и орудие не пострадало.

Командир полка распорядился, чтобы вечером Шпак проведал капитана.

— Может, ему надо чем-то помочь, так вы сделайте, — попросил командир полка. — Я бы сам приехал, но нас собирает начальник штаба армии. Поняли?

— Так точно, товарищ полковник!..

Чего опасался Шпак, то и случилось. После ужина он поспешил в санчасть, чтобы узнать, как себя чувствует Кольцов, — командир полка ждёт его информацию. Перед уходом в санчасть Шпак вызвал к себе в палатку ефрейтора Рябова и предупредил, что тот остаётся старшим за него.

— Пока я в отлучке, снимите смазку со снарядов, что находятся в ящиках на машине, — распорядился старшина. — Работать с боеприпасами строго по инструкции. Понял, да? И вот ещё что, — продолжал он, — проверьте с Буряком прицел. Буряк жаловался, что на прицеле есть царапины. А я в недоумении: откуда они появились?

— Будет исполнено, товарищ старшина.

«Наверное, капитану стало лучше, если не звонил на батарею», — подумал Шпак, широко шагая по пыльной тропе. Но его ждало разочарование. Увидев старшину, медсестра Мария обрадовалась:

— Хорошо, что ты, Василий Иванович, пришёл, врач уже хотел послать за тобой санитара.

— Позвонила бы на батарею.

— Звонила, но никто не ответил, дежурный связист сказал, что артиллеристы принимают боезапас.

— Верно, было такое, — признал старшина. — А что случилось?

Мария сообщила, что капитана осмотрел врач. Ранение у него тяжёлое — осколок в правом лёгком. Решено отправить Кольцова в госпиталь и там сделать ему операцию.

— Видимо, Кольцову удалят лёгкое, где засел осколок, — добавила медсестра. — Мне даже стало жаль его, такой молодой и вдруг будет инвалидом. Наверное, после такой операции твой любимый командир батареи на фронт уже не попадёт, а поедет домой...

— Вот уж Галя обрадуется ему! — вырвалось у Шпака.

— А кто она, эта Галина? — спросила медсестра.

— Его жена, к тому же она ждёт ребёнка. — Старшина с минуту помолчал. — Значит, нам пришлют нового командира батареи. А смена командиров перед тяжёлыми боями не на пользу. И потом к Кольцову я привык, он меня понимал с полуслова, и я его тоже. А кем окажется этот новый командир батареи — бог знает. Может, такой ворчун придёт, что ребятам не будет спокойной жизни.

Мария взглянула на него.

— У тебя, Вася, характер душевный, и ты с новым командиром батареи сработаешься, — похвалила она его.

— Как сказать, Маша, — взгрустнул старшина.

Шпак уже пережил одну драму, чудом жив остался. А случилось это во время ожесточённых боёв под Сталинградом. Утром, едва над Волгой стаял туман, на город налетели десятка три «Юнкерсов» и начали его бомбить. Расчёт ПТО как раз менял боевую позицию. Стремясь укрыться от врага, артиллеристы бросились кто куда, а Шпак и ефрейтор Рябов укрылись в стоявшем у дороги доме. Бомба разорвалась во дворе, и дом наполовину рухнул. Шпак не сразу понял, что произошло. Когда посыпались камни, он отскочил к стене, прижался к ней. Он знал, что, если обрушится весь потолок, его придавит к полу.

У Шпака было такое в детстве. Когда они с отцом брали глину в карьере, верх обрушился, отца накрыло, а он, Вася Шпак, прыгнул к стене, и лишь у ног его оказались комья глины. Отец тут же выкарабкался и, подскочив к нему, схватил за плечи: «Тебя не оглушило?..» В ответ десятилетний сын произнёс: «А я, батя, успел к стене прижаться, и ничего!» — «Молодец, сообразил», — похвалил его отец.

Сейчас, когда в подвале, где прятались бойцы, стало темно, как в глубоком колодце, Шпак понял: случилась беда. Пожалуй, никогда ещё он не испытывал такую растерянность, как в этот раз. Мысль о том, что камни преградили ему выход, бросила его в холодный пот. Где-то рядом находился ефрейтор Рябов, и Шпак во весь голос крикнул:

— Игнат, ты где?

В этом крике было что-то безвыходное, отрешённое. «Что будет со мной, выберусь ли? » — только и подумал он.

Наконец Шпак пришёл в себя, отдышался, хотел было шагнуть, но не мог — очень болела нога чуть ниже колена. С трудом он сделал шаг и, глядя в черноту, снова окликнул ефрейтора:

— Рябов, я ранен, у меня нет больше сил! Где ты?

В ответ ни звука. И хотя эта зловещая тишина ещё больше насторожила старшину, он не терял надежду на спасение. Он начал лихорадочно разгребать камни, чтобы хоть немного продвинуться к выходу. Наверное, Рябов в другой комнате, возможно, ефрейтор сам попал в каменную ловушку? Шпаку стало неприятно, тяжело и тоскливо. «Успеть бы выбраться, не то ещё задохнусь...» — терзала навязчивая мысль. Он устал так, что уже не мог шевелить руками. А правая нога гудела от боли. Шпак вытер с лица пот и вновь окликнул Рябова. Но Игнат не отзывался. И вдруг послышался шум в другой комнате, тоже заваленной камнями и кусками досок с потолка. Шпак отчётливо понял, что кто-то пробирался через завал.

— Игнат, это ты? — крикнул он во весь голос.

— Я, товарищ старшина, — наконец откликнулся Рябов. Голос у ефрейтора был громкий, в нём не ощущалось тревоги. — Сейчас помогу вам...

Игнат яростно хватал кирпичи, бросал их в сторону, не переводя дыхания. От пыли у него во рту горчило. Остальные ребята из орудийного расчёта были где-то на улице у пушки. Теперь лишь он, Рябов, мог помочь старшине. Он выпрямился и крикнул в темноту:

— Где вы, товарищ старшина?

— Тут я, Игнаша, в каменной ловушке, — невесело отозвался Шпак. — У меня нога болит и нет сил пробираться к выходу. Помоги, а?

— Потерпите ещё немного, я уже недалеко от вас, — успокоил Рябов старшину.

Наконец Шпака освободили из каменного плена. Ефрейтор Рябов вывел его из разрушенного дома на воздух.

— Сидите тут, а я ребят позову, они где-то неподалёку. — Мне бы прилечь, Игнат, — подал голос старшина. Ему сделалось хуже, кружилась голова, появилась тошнота, боль в ноге стала ещё острее. Но говорить ефрейтору об этом он не решился: парень и без него намучился.

— Мне бы прилечь... — вновь попросил старшина.

Рябов снял с себя защитного цвета гимнастёрку и расстелил её на влажной земле, а под голову Шпаку положил противогаз.

— Полежите, товарищ старшина, я мигом ребят позову.

Лежал Шпак тихо, неподвижно, словно спал. Лицо его стало тёмным, неживым, а брови туго сошлись на переносье.

— Нога... — вдруг отчётливо произнёс он и открыл глаза.

Только сейчас вернувшийся Рябов увидел, что на правой ноге старшины порван сапог и чернеет кровавое пятно. Ножом Игнат разрезал сапог, в нём загустела кровь.

— Крепко вас шибануло, — промолвил он.

— Пить!.. — попросил старшина.

Наводчик Сергей Буряк снял с пояса свою фляжку, отвинтил пробку и дал старшине попить. Тот пришёл в себя. Увидев рядом бойцов, с трудом шевельнул губами.

— Побило меня, братцы... — глухо выдавил он. — Правую ногу уже не чувствую...

Рябов разорвал индивидуальный пакет и начал перевязывать ему ногу. Шпак корчился от боли, но не кричал, лишь закусил припухшие губы.

— Я свяжусь с санчастью, и санитары приедут за вами, товарищ старшина.

Рябов достал из кармана брюк носовой платок и вытер старшине лицо, серое от пыли. Потом взял его левую руку. От боли Шпак негромко вскрикнул:

— Тише, ладно?..

Он прерывисто задышал, начал жаловаться на боль в груди. Буряк снова дал ему попить.

— Вот-вот появится санитарная машина, потерпите ещё чуток... — сказал наводчик.

На память Сергею почему-то пришли слова матери из её недавнего письма: «Я, сынок, живу на земле, дышу ею, а большего мне и не надо. Счастье, оно, сынок, идёт рядом с бедой...» Так вот и у старшины Шпака случилось...

Шпак, бледный, осунувшийся, с опечаленным взглядом карих глаз, шевельнул здоровой рукой и, глядя на Рябова, произнёс:

— В груди печёт, нога болит... — И после паузы спросил: — Что, Игнат, ногу мне отрежут?

Рабов нагнулся к нему так близко, что увидел в глазах старшины отрешённость, и ему до боли стало жаль его.

— Резать вам ногу? — гулко переспросил Рябов. — Вы что, Василий Иванович? Да я пошлю этих резаков подальше. В ноге вашей перелома нет, вы просто сильно зашибли её... Пусть лечат, на то они и врачи.

— И то правильно, — поддержал его старшина.

Рябов смотрел на Шпака, и у самого на глаза навёртывались слёзы. Так и хотелось сказать: «Василий Иванович, какого дьявола вы ринулись в этот злополучный дом? Надо было лечь в кювет. А теперь вот врачи будут вас держать». Он тронул старшину за плечо и участливо спросил:

— Что, всё ещё давит грудь?

— Малость полегчало. А вот нога гудит, будто чужая, не моя, — шевельнул старшина запёкшимися губами. — Понимаешь, не хочется на костылях ходить. Лучше бы насмерть меня зашибло...

— Побойтесь бога, Василий Иванович, зачем на себя беду кличете?! — упрекнул Шпака Рябов.

Прибыла машина, у разрушенного дома она остановилась. Из кабины вышли двое санитаров. Они подошли к Рябову.

— Где тут ваш страдалец? — спросил рыжебровый парень с тёмными, как омут, глазами.

Игнат кивнул на старшину.

— Вот его... Во время бомбёжки разрушило дом, а его чуть камнями не придушило.

Шпака положили на носилки. Он подозвал к себе Рябова и тихо промолвил:

— Пока я буду в санбате, станешь командовать расчётом. Да гляди за пушкой, чтоб всегда была готова пальнуть по фашистам.

— Слушаюсь, товарищ старшина!..

Две недели лежал в санбате старшина Шпак. У него перестала болеть нога. Разные процедуры и горячие компрессы сделали своё дело. Осмотрев его, хирург воскликнул:

— Теперь, старшина, можешь пускаться в пляс! Хорошо, что не сломал себе ногу, не то пришлось бы её ампутировать. Повезло тебе, батя. — Врач был моложе Шпака лет на двадцать. Он снял с ноги повязку. — Тебе полагается недельный отпуск, можно даже съездить домой, если живёшь недалеко отсюда. Кстати, ты не из Москвы?

— Нет, я из Саратова. Есть такой город на Волге.

— Как не знать Саратов?! — удивлённо вскинул брови хирург. — Красивый город, летом утопает в садах. Там живёт моя тётя, она логопед, учит малышей правильно выговаривать слова. Всё собираюсь навестить её, да не получается.

В палату вошла медсестра. Увидев её, хирург воскликнул:

— Гляди, старшина, кто за тобой приехал!

Шпак обернулся. У дверей стояла Мария Ивановна, старшая медсестра из полковой санчасти. Она была в белом халате и такой же белой шапочке.

— Василий Иванович, вы ли это? — защебетала она, слегка улыбаясь. — Я рада, что вы живы и здоровы. Батарея скучает без вас.

— А почему за мной не приехал командир батареи? — спросил он.

— Его срочно вызвали в штаб полка, пришлось мне ехать, — объяснила Мария Ивановна. — А вы что, не рады моему приезду?

— Что ты, Мария, я тут без тебя ночами не спал, — шутливо возразил Шпак.

Хирург сделал в журнале запись о том, что старшина Шпак прошёл курс лечения и направляется в свою часть в полном здравии.

— Везите его на батарею, Мария Ивановна, — улыбнулся врач. — Старшина очень скучает по своей пушке...

Глава третья

Итак, враг усиленно готовился взять реванш за поражение под Сталинградом. Для проведения операции «Цитадель» немецкое командование сосредоточило 50 своих лучших дивизий, в том числе 16 танковых и моторизованных, 10 тысяч орудий и миномётов, 2700 танков, в числе которых было немало новейших типов — «тигры» и «пантеры», — и более 2000 самолётов. Гитлер был уверен в успехе и для операции «Цитадель» посылал на советско-германский фронт всё что мог. С запада в район Курской дуги были переброшены лучшие дивизии. Но среди генералов вермахта не было единого мнения, когда начать боевые действия против русских с целью окружения и разгрома их войск.

Один из ведущих стратегов рейха фельдмаршал Манштейн убеждал Гитлера что операцию «Цитадель» надо начинать как можно скорее, иначе русские могут основательно подготовиться к отражению немецких атак. После окончания зимних боёв Манштейн взял отпуск, чтобы медики удалили ему гланды. На фронте Манштейна замещал сначала генерал-полковник Модель, затем фельдмаршал барон фон Вейхс. Однако по всем главным вопросам Манштейн поддерживал связь с командованием группы и начальником Генерального штаба сухопутной армии. 18 апреля он направил Гитлеру письмо, в котором ещё раз попытался убедить фюрера в том, что теперь надо бросить все силы для успеха операции «Цитадель». Победа под Курском, подчёркивал фельдмаршал, возместит нам все временные поражения на других участках фронта. Чем раньше мы начнём операцию «Цитадель», тем меньше будет опасность большого контрнаступления русских на Донбасс.

Прошло некоторое время после всех этих событий, и начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Цейтцлер спросил Манштейна, как он теперь относится к проведению операции «Цитадель», может быть, после обсуждения этого вопроса в ставке фюрера фельдмаршал изменил своё мнение? Но Манштейн с присущей ему педантичностью ответил:

— Операция «Цитадель» была бы целесообразна, если бы на ближайшее время, то есть до осени 1943 года, мы отказались от снятия каких-либо сил с Восточного фронта. — Помолчав, фельдмаршал добавил: — Важно учитывать и такой фактор, как поведение западных держав. Если они не начнут до осени большие операции по высадке морского десанта, то «Цитадель» возможна; равным образом она будет возможна, если допустить, что западные державы где-либо высадятся и потом будут разбиты, но только в том случае, если их вынудят оставить свой плацдарм.

«Сказал бы Манштейн, что он против проведения операции «Цитадель», — выругался в душе генерал Цейтцлер. — Так нет же, поставил ряд условий». И тут начальник Генерального штаба не выдержал, спросил:

— Что же мне доложить Гитлеру? Я так и не понял, вы «за» или «против»?

Манштейн усмехнулся, отчего на его широком лбу сбежались морщины. Кажется, в душе он рассердился на генерала Цейтцлера, потому что сухо ответил:

— Скажите фюреру всё то, что вы услышали от меня. — Поразмыслив, он добавил: — Впрочем, я могу это сделать и сам. Раньше я убеждал фюрера, чтобы эту операцию начать как можно скорее, но он этого не сделал, хотя обещал. А что дальше будет — Гитлеру решать. Он мне ничего не говорил на этот счёт, и я теряюсь в догадках.

— Мне тоже не всё понятно... — обронил генерал Цейтцлер.

Но вскоре Манштейн понял, что Гитлер игнорирует его мнение, но не знал, чем это было вызвано. Генерал Гудериан, хорошо изучивший обоих, отмечал, что «Гитлер был не в состоянии терпеть близко около себя такую способную военную личность, как Манштейн. Оба были слишком разными натурами: с одной стороны — своевольный Гитлер со своим военным дилетантством, таинством и неукротимой фантазией, с другой — Манштейн со своими выдающимися военными способностями и с закалкой, полученной в Генеральном штабе, трезвыми и хладнокровными суждениями — наш самый лучший оперативный ум». Позднее, когда Гудериан возглавил Генеральный штаб сухопутных войск, он неоднократно предлагал Гитлеру назначить Манштейна начальником Главного штаба вооружённых сил вместо Кейтеля, но каждый раз это отвергалось. «Конечно, Кейтель был удобен для Гитлера, — отмечал генерал Гудериан, — он пытался по глазам Гитлера читать его мысли и выполнять их, прежде чем последний выскажет их. Манштейн был неудобен: у него было своё мнение, которое он открыто высказывал. В конце концов Гитлер заявил на мои предложения: «Манштейн, возможно, и является самым лучшим умом, рождённым Генеральным штабом, но он может оперировать только свежими, хорошими дивизиями, а не развалинами, которыми мы сегодня только и располагаем. Так как я не могу дать сегодня ни одного свежего, способного к действиям соединения, назначение его не имеет смысла».

В середине мая, однако, операцию «Цитадель» Гитлер не начал. Поэтому Манштейн хотел было возвратиться в свой штаб, но неожиданно к нему прибыл начальник штаба группы армий «Юг» генерал Буссе. Он был взволновал и поначалу не знал, как передать фельдмаршалу приказ Гитлера. Наконец он пришёл в себя и заявил:

— Нас обоих вызывают в Мюнхен в ставку Гитлера на совещание.

Манштейн насторожился.

— Что случилось? — спросил он своего подопечного. — Да и о чём в ставке пойдёт речь?

— Всё о том же — об операции «Цитадель», — мрачным тоном произнёс генерал Буссе.

— Наверное, фюрер решил снова перенести сроки начала операции, если она в мае не началась, — грустно вздохнул Манштейн.

— Возможно и такое, — согласился генерал Буссе.

На совещание с Гитлером были вызваны также командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге, главный инспектор танковых войск генерал-полковник Гудериан и начальник Генерального штаба Военно-воздушных сил Германии генерал-полковник Ешоннек. Доклад фюрер поручил сделать генерал-полковнику Моделю, который, по словам Манштейна, пользовался особым доверием Гитлера после того, как отличился в кампаниях 1941-1942 годов сначала в качестве командира танкового корпуса, затем командующего 9-й армией во время тяжёлых оборонительных боёв группы армий «Центр».

Генерал-полковник Модель, который должен был руководить операцией «Цитадель» на северном фланге, представил Гитлеру доклад об обстановке на своём участке фронта и о своих планах в связи с этим. Модель, отмечал Манштейн, не во всем был согласен с Гитлером и в этом своём докладе чётко указал на трудности, с которыми столкнётся наступление в связи с необходимостью преодолеть сильно укреплённую систему обороны русских.

— Мой фюрер, я солдат в вашем духе и не боюсь умереть в бою, если придётся, — сказал Модель твёрдым голосом. — Но я не сумасшедший, чтобы подставлять свою голову врагу...

— Короче, Вальтер! — грубо прервал его Гитлер. — Говори, чего ты хочешь?

Модель заметно смутился, лицо его пошло красными пятнами. Фельдмаршал фон Клюге тронул его за китель: мол, давай, говори, пока фюрер не вышел из себя.

— Я ценю тебя, Вальтер, — продолжал Гитлер, смягчив свой тугой и ворчливый голос, — твоё мужество и готовность умереть на поле боя за наши идеи. Но ты мне нужен живой. Только не пугай всех нас крепостью русской обороны. Наши танки ударят по ней, и она вся обрушится.

— Мой фюрер, мои разведчики добыли сведения о том, что оборона у русских глубокоэшелонированная, противотанковая и противопехотная, с большим количеством промежуточных рубежей и отсечных позиций. Такой обороны у русских не было даже под Москвой, и всё же они там выиграли. Мой фюрер! — вдохновенно продолжал Модель. — Я не хочу, чтобы нас постигла неудача на Курской дуге, поэтому прошу вас усилить танками мою 9-ю армию, которой поручено осуществить глубокий прорыв в обороне красных...

Гитлер с озабоченным лицом слушал генерал-полковника Модели и больше его не прерывал. «Доклад Модели явно произвёл сильное впечатление на Гитлера, — позднее отмечал фельдмаршал Манштейн. — Он стал опасаться, что наше наступление не будет проведено быстро или, по крайней мере, так быстро, чтобы успешно осуществить окружение крупных сил противника».

После этого доклада Гитлер признал необходимость усилить свои танковые части. Он заверил генералов и фельдмаршалов, что к 10 июня перебросит в район Курского выступа значительное количество танков типа «тигр» и «пантера», штурмовых орудий, а также батальон сверхтяжёлых танков типа «фердинанд».

— Я хочу знать, — хрипловатым голосом произносил Гитлер, — что думают оба командующих (фельдмаршалы фон Клюге и Манштейн. — Ред.) относительно отсрочки операции «Цитадель»?

С места вскочил фельдмаршал фон Клюге.

— Я против, мой фюрер, — сказал он тихо, но твёрдо. — Отсрочка войска не мобилизует, а расхолаживает. Это на пользу нашему противнику.

— Мой фюрер, я тоже против, — поднялся фельдмаршал Манштейн. — Говорил я не раз о том, что операцию «Цитадель» надо начинать как можно скорее, пока русские не пришли в себя после поражения их войск под Харьковом. Промедление наше даёт большевикам возможность ещё сильнее укрепить Курскую дугу.

Это их мнение поддержал и начальник Генерального штаба Цейтцлер. А фельдмаршал фон Клюге добавил, что данные генерала Моделя о том, что глубина оборонительных позиций русских достигает 20 километров, преувеличена.

— Мой фюрер, я видел эти аэрофотосъёмки, — сказал фон Клюге. — По-моему, самолёт-разведчик заснял развалившиеся от прежних боёв окопы.

— А я верю, что наш лётчик сфотографировал часть глубокоэшелонированной обороны русских, — неистово возразил генерал Модель. — Я строил свой доклад, господа, не на песке, а на разведданных, коим полностью доверяю. Хочу ещё раз повторить, что при отсрочке начала операции «Цитадель» мы упустим инициативу.

— Как бы ни было заманчиво дальнейшее усиление наших танковых частей, — вновь взял слово фельдмаршал Манштейн, глядя на Гитлера, который напряжённо слушал его, — всё же надо придерживаться назначенного срока. В случае новой отсрочки группе потребуется наряду с увеличением танков и увеличение количества пехотных дивизий для преодоления системы обороны противника... — Манштейн сделал паузу, ожидая, что скажет Гитлер, но тот, нахмурившись, молчал. Тогда фельдмаршал в заключение сказал:

— Мой фюрер, «Цитадель» не будет лёгкой прогулкой, для успеха важно сохранить намеченный срок начала боевых действий и, подобно наезднику, первому «перенести своё сердце через препятствие».

Начальник Генштаба ВВС генерал-полковник Ешоннек уже дважды пытался взять слово, но Гитлер, казалось, его не замечал. Наконец едва Манштейн сел на своё место, как фюрер кивнул Ешоннеку, и тот поднялся.

— Мой фюрер, я присоединяюсь к мнению обоих командующих группами, — сказал он. — С точки зрения авиации отсрочка операции «Цитадель» не даёт никаких выгод. К тому же мы не ждём, что нам планируется увеличить число самолётов...

— А где их взять, эти самолёты? — вспылил Гитлер. Его лицо вмиг залилось краской, в глазах появился странный блеск. Он передёрнул плечами, отчего закачались его чёрные усы. — Все просят что-то им дать. Но где всё это взять, господа? Наши военные заводы работают по 24 часа в сутки, они дают максимальную продукцию для фронта. Думайте, господа, думайте. Учитесь воевать тем, что есть. А есть у вас всё, что надо...

Генерал-полковник Гудериан был краток и в своём слове заявил:

— Мой фюрер, считаю, что наше наступление под Курском бессмысленно. Почему? Тяжёлые танки неминуемо понесут большие потери, а это сорвёт планы реорганизации танковых войск, которые доверены мне как инспектору танковых войск. Хотел бы отметить, что танки «пантеры» вы, генерал Цейтцлер, переоценили, у этих танков обнаружено много недостатков, свойственных каждой новой конструкции, и трудно надеяться на их устранение до начала наступления.

Но генерал Цейтцлер всё ещё верил в победу, отмечал бывший начальник штаба 48-го танкового корпуса, участник боёв на Курской дуге генерал Меллентин, а Гитлер, сбитый с толку высказанными на совещании различными мнениями, отложил принятие решения на более поздний срок.

Генерал Гудериан, однако, был убеждён в том, что Гитлер совершит серьёзную ошибку, если даст согласие на проведение операции «Цитадель». 10 мая Гудериан снова увиделся с Гитлером как генерал-инспектор бронетанковых войск, он решал с фюрером некоторые вопросы по производству танков на заводах Германии. И, воспользовавшись паузой в беседе, он повторил Гитлеру своё предложение отказаться от наступления. Фюрер молчал, о чём-то задумавшись, а генерал Гудериан продолжал:

— Мою фюрер, русские превратили Курский выступ в крепость, и если начнётся сражение, мы наверняка понесём тяжёлые потери в танках. — В его голосе прозвучала горечь. — И если это случится, мы не сможем ещё раз пополнить Восточный фронт свежими силами. А ведь мы должны сейчас думать также и о снабжении Западного фронта новейшими танками, чтобы уверенно встретить подвижными резервами ожидаемую в 1944 году высадку десанта западных держав.

Гитлер вскинул голову, слегка задрав подбородок.

— Вижу, тебе, Хайнц Вильгельм, поражение под Москвой в декабре сорок первого года пошло на пользу, — усмехнулся фюрер. — Ты начинаешь правильно мыслить... Хорошо, я подумаю над твоим предложением, — холодно добавил он. — Теперь вы у нас генерал-инспектор бронетанковых войск, и я прошу вас побывать на заводах, где делают танки, и подстегнуть рабочих, чтобы ускорить выпуск танков. Сейчас они нам нужны как никогда!..

— Слушаюсь, мой фюрер! — отрапортовал генерал.

«Теперь-то наверняка он примет моё предложение», — на весёлой ноте подумал Гудериан, покидая апартаменты Гитлера.

Но генерал-инспектора бронетанковых войск ждало разочарование. Под нажимом личного советника фюрера фельдмаршала Кейтеля и начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Цейтцлера Гитлер согласился на проведение операции «Цитадель». И тут же Цейтцлер доложил фюреру, какими силами эта операция будет проведена. Удар с юга было решено нанести десятью танковыми, одной гренадерской моторизованной и семью пехотными дивизиями. А удар с севера — семью танковыми, двумя гренадерскими моторизованными и девятью пехотными дивизиями.

— Мой фюрер, я уверен, что оборона русских будет сокрушена нашими танками, — заявил Кейтель, улыбаясь.

Гитлер, глядя на оперативную карту, где только сейчас начальник Генерального штаба сухопутных войск нанёс рубежи, на которых находятся немецкие войска, грустно изрёк:

— Мне, дорогой Вильгельм, очень этого хочется... Но как бы нас не перехитрил Сталин. — Гитлер тяжко вздохнул. — Этот диктатор очень умён и хитёр. Сталинград он нам так и не отдал. Там пролито немало немецкой, а точнее, арийской крови, и эта мысль меня угнетает.

— Она и меня угнетает, мой фюрер, — признался генерал Гудериан. — Я же чистокровный ариец!..

Заместитель начальника Генерального штаба генерал Антонов переговорил с фронтами и теперь готовил материал для вечернего доклада Сталину. В это время ему позвонил Верховный.

— Вы чем заняты, товарищ Антонов? — спросил он.

— Готовлю для вас информацию об обстановке на фронтах, — ответил Алексей Иннокентьевич, ещё не догадываясь, зачем он понадобился Верховному.

— Вы мне нужны, приезжайте, — коротко бросил Сталин в трубку и добавил: — Можете прибыть с генералом Штеменко.

«Наверное, его что-то волнует по операции «Цитадель», — отметил про себя Антонов. Он вызвал к себе начальника Оперативного управления Генштаба генерала Штеменко, с которым в последнее время часто бывал на ближней даче у Сталина. Когда тот прибыл, Антонов сообщил:

— Сергей Матвеевич, нас срочно требует Верховный, так что берите рабочую карту, другие оперативные документы и в машину — она во дворе Генштаба, — а я сейчас приду.

— Верховный не сказал, зачем нас требует? — поинтересовался генерал Штеменко.

— Нет, но мне кажется, что предстоящая операция «Цитадель» не даёт ему покоя, как, впрочем, и всем нам. Маршалы Жуков и Василевский всё ещё на фронтах, а нам сам бог велел крутиться тут на полную катушку.

— Почему так решили?

Антонов объяснил, что час тому назад Верховный вызвал к себе начальника разведуправления Генштаба и беседовал с ним, касаясь операции.

— Наверное, вы правы, Алексей Иннокентьевич, — согласился с ним Штеменко.

Едва оба вошли в кабинет, как Верховный поднялся из-за стола и пошёл им навстречу. Поздоровавшись, он спросил Антонова:

— Свою рабочую карту взяли?

Генерал Штеменко тут же достал из своего портфеля карту и разложил её на столе.

— Кажется, скоро в районе Курского выступа немцы начнут боевые действия, — задумчиво промолвил Верховный. — Нашей разведке удалось узнать, что 4 мая в логове нацистской партии, в городе Мюнхене, Гитлер провёл совещание со своими генералами и фельдмаршалами. Там обсуждался план операции «Цитадель». Фюрер одобрил этот план, хотя в него были внесены некоторые поправки. А какие — для нас осталось тайной, но можно предположить, что Гитлер принял решение усилить свои войска новыми танками — «тиграми» и «пантерами». Он переносил начало операции, пока из заводских ворот не вышли эти танки. Жаль, что разведка не смогла узнать сроки начала операции «Цитадель». Но меня волнует совсем другое, — продолжал Верховный. — Всё ли сделали наши два фронта, Центральный и Воронежский, по техническому оборудованию глубокоэшелонированной обороны? Вам надо немедленно проверить это по своим каналам.

— Маршалы Жуков и Василевский сейчас находятся на фронтах, и они занимаются этим вопросом, — объяснил генерал Антонов.

Сталин на какое-то время задержал на нём пристальный взгляд. Антонову показалось, что его слова пришлись вождю не по душе и сейчас тот вспыхнет, как не раз случалось.

— Об этом мне известно, — сдержанно промолвил Верховный. — Я с часу на час жду донесения от маршала Жукова. Но у вас есть свои возможности проверить фронты, так ли там всё делается, как следует. Да и глаза у вас острые...

— Я вас понял, товарищ Сталин, — шевельнул тугими губами генерал Антонов. — Если руководство вермахта одобрило план операции «Цитадель», значит, враг вот-вот начнёт боевые действия.

— Тут бы не проморгать, держать уши топориком, — заметил Штеменко. — Фактор времени на войне порой очень важен.

— О том и речь, товарищи, — поддержал разговор Верховный. — Теперь полагается смотреть в оба. Внезапность удара противника весьма опасна, тем более если этот удар нанесут танки и авиация. Промашка нам может дорого обойтись...

В дверях кабинета появился нарком иностранных дел Молотов.

— Ты занят, Иосиф? — спросил он, подходя к столу, за которым сидел вождь.

— С генштабистами я уже всё решил. А что?

Молотов сказал, что письмо на имя Черчилля по вопросам поставки боевой техники и оружия нашими союзниками по ленд-лизу[10] он уже подготовил. Надо прочесть документ и внести поправки, если таковые будут.

— Письмо я отправлю дипломатической почтой, — пояснил Молотов.

— Давай, Вячеслав, документ. — Сталин перевёл взгляд на генерала Антонова. — Если у вас нет вопросов, можете идти. Да, и вот ещё что, — спохватился Верховный, когда Антонов уже взялся за ручку двери, чтобы открыть её. — Если маршал Жуков до позднего вечера не даст о себе знать, утром пораньше свяжитесь с ним по ВЧ и напомните, что я жду от него донесения о подготовке Центрального фронта к отражению атак вражеских войск по операции «Цитадель».

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — отрапортовал Антонов.

Прошло ещё двое суток. Ближе к вечеру 21 мая заместитель начальника Генерального штаба просматривал сводки с фронтов, которые ему принёс начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко. Неожиданно позвонили из узла связи Генштаба и сообщили, что от маршала Жукова получено донесение на имя Верховного главнокомандующего.

— Принесите срочно его мне, — распорядился генерал Антонов.

Он прочёл документ на одном дыхании и решил доложить о нём Сталину. Сняв трубку прямого телефона, он услышал такой знакомый, слегка картавый голос.

— Что у вас, товарищ Антонов? — спросил Верховный. — Донесение от Жукова? Приезжайте ко мне. — И он положил трубку.

В кабинете Сталина в это время находились Молотов и заместитель председателя СНК СССР Анастас Иванович Микоян, член ГКО, контролировавший организацию снабжения Красной армии и Военно-морского флота и руководивший осуществлением поставок по ленд-лизу. Генерал Антонов, поздоровавшись, подошёл к столу и вручил Верховному донесение маршала Жукова.

— Садитесь. — Верховный кивнул на стоявшее рядом кресло и стал неторопливо читать про себя документ.

Генерал Антонов напряжённо ждал его реакции.

На 21 мая всеми видами разведки установлено, доносил маршал Жуков, что противник перед Центральным фронтом может действовать тридцатью тремя дивизиями, из них шестью танковыми. Основную массу артиллерии противник имеет против 13-й армии, левого фланга 48-й армии и правого фланга 70-й армии, то есть на участке Троено—Первое Поздеево. За этой главной группировкой артиллерии на линии Змеёвка—Красная роща распложено до 600-700 танков, причём основная часть сосредоточена восточнее реки Оки. В районе Орла, Брянска, Смоленска противник сосредоточил 600-650 самолётов. Главную группу авиации он имеет в районе Орла. На переднем крае и в глубине тактической обороны противник ведёт окопные работы, особенно усиленно развивает свои оборонительные позиции перед фронтом 13-й армии на участке Красная слободка—Сеньково, где у него уже появилась вторая линия обороны за рекой Неручь. По данным наблюдения, противник создаёт на этом направлении третью линию обороны в 3-4 километрах севернее реки Неручь.

«Я лично, — сообщал маршал Жуков Верховному, — был на переднем крае 13-й армии, просматривал с разных точек зрения оборону противника, наблюдал за его действиями, разговаривал с командирами дивизий 70-й армии и 13-й армии, с командующими Галаниным, Пуховым и Романенко и пришёл к выводу, что непосредственно готовности к наступлению на переднем крае у противника нет.

Может быть, я ошибаюсь, может быть, противник очень искусно маскирует свои приготовления к наступлению, но, анализируя расположение его танковых частей, недостаточную плотность пехотных соединений, отсутствие группировок тяжёлой артиллерии, а также разбросанность резервов, считаю, что противник до конца мая перейти в наступление не может...»

Естественно, маршал Жуков, инспектируя наши соединения, вскрыл серьёзные пробелы в подготовке войск к активной обороне. Так, оборона 48-й армии «организована жидко и с очень слабой артиллерийской плотностью, и если противник ударит по армии Романенко и вздумает обойти Малоархангельск с востока с целью обхода главной группировки Костина, то Романенко не сможет сдержать удар противника. Резервы же фронта расположены главным образом за Пуховым и Галаниным, вовремя на помощь Романенко подоспеть не смогут».

Маршал Жуков предлагал усилить армию Романенко за счёт резерва Ставки двумя стрелковыми дивизиями, тремя танковыми полками Т-34, двумя миномётными или артиллерийскими полками РГК[11]. Суммируя эти и другие недостатки в подготовке войск фронта, маршал Жуков констатировал: подготовка Костина к наступлению не закончена. Проработав этот вопрос на местности с Костиным и Пуховым, он пришёл к выводу сдвинуть участок прорыва на два-три километра западнее намеченного Костиным участка и пустить в первом эшелоне один усиленный корпус с танковым корпусом западнее железной дороги. Но чтобы сделать прорыв наверняка, Костину нужно ещё перебросить один артиллерийский корпус. Боеприпасов фронт имеет в среднем полтора боекомплекта. «Прошу обязать Яковлева (начальник Главного артиллерийского управления и член Военного совета артиллерии Красной армии. — А. 3.) в двухнедельный срок доставить фронту три боекомплекта основных калибров», — писал маршал Жуков.

— Что скажете? — сухо спросил Верховный Антонова, когда прочёл депешу маршала.

— Считаю, надо сделать всё, о чём просит вас Жуков, — ничуть не смущаясь, ответил Антонов.

Молотов, чему-то усмехнувшись, заметил:

— Иосиф, я вижу, тебе скоро генштабисты будут ставить ультиматум, мол, давай всё, о чём просит представитель Ставки на фронте.

— Ты не прав, Вячеслав, — оборвал его вождь. — Зачем накалять страсти? Маршал Жуков за славой не гоняется, это она за ним едва успевает...

У Антонова было такое чувство, словно донесение маршала Жукова огорчило Верховного и теперь он не знает, как ему быть, а тут ещё Вячеслав Михайлович бросил реплику...

Генерала армии Рокоссовского (ему это звание было присвоено в апреле 1943 года. — А. 3.) Сталин весьма ценил, относился к нему с уважением, и не было случая, чтобы он накричал на него или в чём-то обвинил. Верховный знал, что Рокоссовского очень любили все те, кем он командовал, за его простоту и доброту к людям. Знал Верховный и о том, что Жуков порой был грубоват с людьми, зато никогда не терялся в боевой обстановке и быстро находил такие решения, которые вели наши войска к победе над врагом на поле брани. Верховному это импонировало, и за это он воздавал должное маршалу. Да, всё то, что вскрыл в войсках фронта Жуков, слегка огорчило Верховного. Но что поделаешь — у маршала такой стиль работы, и он был по душе Сталину. К донесениям Жукова он привык, ценил их прежде всего за то, что в них каждая строка дышала суровой фронтовой жизнью, маршал не только указывал на недостатки в войсках, но и предлагал конкретные меры по их устранению.

— А не перестраховка ли это со стороны маршала Жукова? — спросил Молотов. — Разве то, о чём он тебе доносит, нельзя было устранить на месте? К тому же Георгий Константинович инспектировал войска не один, а с командующим фронтом, командармами.

— Я не думаю, что вскрытие недостатков в войсках — это перестраховка, — задумчиво возразил Сталин. — Жуков пишет, казалось бы, о простых вещах, но в них глубокий смысл. Ведь из-за недоработок может сорваться вся операция. Конечно, как представителю Ставки на Центральном фронте Жукову хочется — и это правильно! — чтобы войска Рокоссовского взяли верх над врагом, вот он и просит усилить фронт резервами. Но в этот раз речь идёт не о танках, для Рокоссовского он просит дать из резерва Ставки артиллерийский корпус.

— Для чего? — снова подал голос Молотов. — Ведь у него есть своя артиллерия.

— Генерал армии Рокоссовский хочет наверняка прорвать оборону врага, а своих орудий у него для этого недостаточно, — пояснил генерал Антонов.

— Вот именно! — воскликнул Верховный. Он .прошёлся вдоль длинного стола, с минуту постоял у оперативной карты и подошёл к генералу Антонову. — Вечером я переговорю с Рокоссовским по этому донесению, а потом решим, как нам быть... А что у Ватутина, вы ему звонили?

Антонов объяснил, что час тому назад он разговаривал с командующим Воронежским фронтом. У него почти закончены работы по глубокоэшелонированной обороне, осталось доделать кое-что по мелочам.

— Просил дать ему что-нибудь из резерва? — полюбопытствовал Верховный.

— Нет.

— А вот у меня неделю назад он просил танки из резерва Ставки, — усмехнулся Сталин. — Есть у Николая Фёдоровича цыганская привычка: дай ему то, другое...

Вечером Сталин, как и говорил Антонову, позвонил Рокоссовскому. Поинтересовался ситуацией на Центральном фронте, потом завёл речь о донесении маршала Жукова.

— Вы в курсе этого документа? — спросил Верховный.

Рокоссовский подтвердил: да, представитель Ставки ознакомил его с этим донесением, и он согласен с критикой в его адрес и с теми предложениями, которые высказал маршал.

— Для меня, товарищ Иванов, очень важна просьба Жукова о выделении Ставкой из своих резервов артиллерийского корпуса, — добавил Рокоссовский. — Этот корпус поможет нам прорвать вражескую оборону.

— И всё у вас? — уточнил Верховный.

— Нет, — резко отозвался генерал армии. — Надо решить и вопрос с боеприпасами. Фронт имеет в среднем полтора комплекта снарядов. Это очень мало, о чём я докладывал генералу Яковлеву. Николай Дмитриевич обещал помочь, но пока ничего не сделал.

— Вы получите на фронт три боекомплекта основных калибров, — произнёс Верховный. — Я сейчас прикажу генералу Яковлеву срочно удовлетворить вашу просьбу. Что ещё вас беспокоит?

— Всё остальное, товарищ Иванов, решим своими силами.

— Желаю вам добиться успеха! — И Сталин положил трубку.

«Кажется, Верховный разделил мою тревогу и поможет нам получить боеприпасы», — подумал Рокоссовский, и от души у него отлегло.

У каждого полководца свой стиль в управлении всеми силами фронта. Одержав победу над противником, полководец анализирует, какой ценой она достигнута и вправе ли он ею гордиться. Нечто подобное испытывал и Рокоссовский, чья мера ответственности за содеянное на поле боя нередко восхищала его соратников. Сам же Рокоссовский сдержанно относился к тому, что брал верх над противником, но всякий раз остро переживал свои неудачи. У него хватало мужества и терпения устранять промахи, дабы не повторять их. Но даже в этом случае он не снимал с себя личную ответственность.

Нечто подобное произошло с ним во время Сталинградской битвы, когда он командовал Донским фронтом. 31 января 1943 года фельдмаршал германской армии Паулюс вместе со штабом сдался в плен бойцам генерал-полковника Рокоссовского (командующему Донским фронтом 15 января 1943 года было присвоено звание генерал-полковника. — А. 3.). Под Сталинградом враг был разбит, и чувство полного удовлетворения, чувство, которого Рокоссовский «не знал уже много месяцев», овладело им. Представитель Ставки на Донском фронте генерал-полковник артиллерии Воронов похвалил его.

— Костя, ты одолел сильного и коварного врага, — сказал он. — Вчера, когда мы с тобой допрашивали пленного фельдмаршала Паулюса, я видел, как твои глаза светились от радости.

— Ещё бы не радоваться! — воскликнул Рокоссовский. — Кому мы свернули шею? Фридриху Паулюсу, одному из талантливых военачальников вермахта! Это его Гитлер привлёк к разработке пресловутого плана «Барбаросса» — войны против Советского Союза. За день до пленения Паулюса Гитлер присвоил ему звание генерал-фельдмаршала, намекнув о самоубийстве. Но этот гусь надул фюрера, стреляться не стал, а сдался в плен. Я жалею лишь об одном...

— О чём? — напружинился Воронов.

— Паулюс отверг наш ультиматум, нам пришлось крепко ударить по нему. В сражении погибло немало наших бойцов, и это меня угнетает.

— Что поделаешь! — развёл руками Воронов. — Разве есть войны без потерь?!

В начале февраля 1943 года Воронова и Рокоссовского вызвали в Ставку. Прямо с Центрального московского аэродрома оба явились в Кремль. Сталин сразу принял их. Был он в хорошем настроении, даже улыбнулся, увидев их на пороге своего кабинета.

— Поздравляю вас с успехом! — сказал он, приглашая сесть за стол.

И завязалась оживлённая беседа. Верховный поделился своими мыслями о дальнейшем ходе боевых действий, подчеркнул, что Красная армия в ближайшее время будет продолжать наступление на фронтах.

— Надо как можно скорее освободить нашу землю от фашистских варваров. Так что вам, товарищ Рокоссовский, Ставка поставила новую задачу, о которой вам расскажет товарищ Василевский.

Сталин поднял трубку прямой связи с Генеральным штабом. Ему ответил маршал Василевский.

— Сейчас к вам прибудет генерал-полковник Рокоссовский, — бросил в трубку Верховный, — доведите до его сведения решение Ставки.

— Будет сделано, товарищ Сталин, — гулко отозвался в трубке голос маршала Василевского.

В тот же день Михаил Иванович Калинин вручил Воронову и Рокоссовскому ордена Суворова I степени.

— Поздравляю вас от души, — сказал Калинин. — Желаю вам добиться новых успехов на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками! Ну а сейчас хотя бы вкратце расскажите, как вы одолели такого лютого врага, как фельдмаршал Паулюс? Верховный говорил мне, что сражение велось отчаянно, наши бойцы и командиры отлично били врага. Наверное, тяжело вам пришлось? — Калинин смотрел на Рокоссовского.

— Да, это был тяжёлый поединок, Михаил Иванович, — признался Константин Константинович, вскинув на Калинина задумчивые глаза. — Но мы заставили Паулюса сдаться, и теперь он у нас в плену.

— Жаль, что Паулюс не принял наш ультиматум, — добавил генерал Воронов. — Поэтому сражение затянулось...

— Ну а теперь, дорогие мои гости, прошу пройти в другую комнату, там накрыт для вас стол, я тоже попью с вами чайку, — усмехнулся Михаил Иванович, длинными пальцами привычно теребя седую бородку.

После этого Рокоссовский прибыл в Генеральный штаб. Здесь его уже ждал маршал Василевский, разложивший на своём рабочем столе оперативную карту и нужные документы. Рядом с ним сидел его заместитель генерал Антонов.

— Садитесь, Константин Константинович, — пригласил его к столу начальник Генштаба. Он уважал своего коллегу, ценил его воинский талант. — Мне звонил товарищ Сталин... Я изложу задачи, которые вам поставили Ставка и Верховный главнокомандующий и которые вам предстоит выполнить.

— А я всё поясню на оперативной карте, — вмешался в разговор заместитель начальника Генштаба генерал Антонов.

— Но прежде чем повести речь о деле, я хотел бы пожурить вас, Константин Константинович, — хмуро произнёс маршал Василевский.

— Пожурить? — Насмешливая улыбка тронула сжатые губы Рокоссовского.

— Мне звонила ваша жена, спрашивала, скоро ли вы приедете в Москву, — продолжал Василевский. — Я встретился с ней и поведал, где вы и чем занимаетесь. Юлия Петровна волнуется, говорит, что вы, как тот рыцарь, лезете в самое горячее место. От неё я впервые узнал, что она активно участвует в работе Антифашистского комитета советских женщин, а ваша дочь Ада готовится стать разведчиком-связным. Может быть, вашей дочери не следует идти в разведку? Там нужны люди закалённые, с опытом борьбы с врагом.

— Нет, товарищ маршал, Ада сама выбрала эту профессию, и я не стал её переубеждать, — вежливо прервал Рокоссовский начальника Генштаба.

— Ну что ж, у каждого своя дорога на войне, — вздохнул маршал. — Но я обещал вашей жене, что, как только вы прибудете в Москву, сразу же ей позвоните. Так что пока я выпью воды, переговорите с Юлией Петровной.

— Хорошо, товарищ маршал. — Рокоссовский поднял трубку городского телефона и набрал домашний номер.

— Юленька, здравствуй, милая, — волнуясь, произнёс в трубку Рокоссовский. — Только что прибыл в Москву и нахожусь у Александра Михайловича. Как освобожусь, приеду домой, а потом снова на фронт. Как Ада? Всё хорошо, я рад, Юленька. Пока, дорогая.

— Вот теперь можно и начинать работу, — улыбнулся маршал Василевский, глядя на Рокоссовского.

Говорил начальник Генштаба неторопливо, делая ударение на главном, говорил недолго, но Константин Константинович понимал его с полуслова, вопросов не задавал, хотя одна мысль неожиданно остро резанула по сердцу: «Успеть бы сделать всё так, как требует Ставка. Но удастся ли?..» Что и говорить, задача, поставленная перед Рокоссовским, была очень важной, и её решение потребует от него немалых усилий. Штаб и управление Донского фронта, переименованного в Центральный фронт, в срочном порядке перебрасывались в район Ельца. Новому, теперь уже Центральному фронту, чьи войска находились между Брянским и Воронежским фронтами, предстояло нанести удар по орловской группировке противника, имевшей в своём составе немалые силы, в том числе и танковые войска. Но Рокоссовского главным образом беспокоило то, что 21, 65 и 70-я общевойсковые, 2-я танковая и 16-я воздушная армии, переданные Центральному фронту, всё ещё находились в районе Сталинграда. А директива Ставки предписывала Центральному фронту с 15 февраля начать боевые действия. Начальник штаба фронта Малинин, толковый и мыслящий генерал, заявил Рокоссовскому:

— Вряд ли к этому времени удастся перебросить войска из-под Сталинграда.

Рокоссовский тяжко вздохнул.

— Михаил Сергеевич, это и меня тревожит. А что делать?

— Надо доложить об этом Верховному, — предложил генерал Малинин.

— Едва ли Сталин согласится с нами, — отрывисто бросил Рокоссовский, глядя на оперативную карту. — У него на счету каждый день.

— И всё же нужно поставить в известность Верховного.

— Да, пожалуй, ты прав.

Но к огорчению Рокоссовского, решение вопроса затягивалось. «Принять меры для ускорения переброски войск было поручено НКВД, — вспоминал Рокоссовский. — Сотрудники этого наркомата, рьяно приступившие к выполнению задания, перестарались и произвели на местах такой нажим на железнодорожную администрацию, что та вообще растерялась. И если до этого существовал какой-то график, то теперь от него и следа не осталось. В район сосредоточения стали прибывать перемешанные соединения. Материальная часть артиллерии выгружалась по назначению, а лошади и машины оставались ещё на месте. Были и такие случаи, когда техника выгружалась на одной станции, а войска на другой.

Эшелоны по нескольку дней застревали на станциях и разъездах. Из-за несвоевременной подачи вагонов 169 тыловых учреждений и частей так и оставались под Сталинградом. Снова пришлось обращаться в Ставку...» А тут ещё весь февраль бушевали лютые метели. Рокоссовский предпринимал неимоверные усилия, чтобы войска Центрального фронта начали боевые действия в срок, но не получилось. Оставалось одно — доложить Сталину о создавшейся ситуации, что Константин Константинович и сделал. После некоторых раздумий Верховный согласился с ним.

— Хорошо, товарищ Рокоссовский, мы перенесём сроки начала боевых действий вашему фронту на десять дней, до 25 февраля, — сказал Верховный. — Постарайтесь уложиться в этот срок.

Но и к этому сроку Рокоссовский не имел у себя всех войск. Могли наступать лишь 2-я танковая армия генерала Родина, часть войск 65-й армии генерала Батова, 2-й кавалерийский корпус генерала Крюкова и две лыжно-стрелковые бригады. Скрепя сердце Рокоссовский двинул на врага эти силы. Они сломили сопротивление 2-й танковой армии фашистов и к 6 марта 1943 года продвинулись на 25-60 километров. А кавалеристы генерала Крюкова углубились к Десне у Новгород-Волынского. Однако противник получил подкрепление из-под Ржева и Вязьмы и 12 марта нанёс удар по флангам войск генералов Крюкова и Родина. По приказу Рокоссовского они с боями стали отступать к Севску.

Кое-как удалось остановить продвижение врага. И тут пришёл приказ Ставки направить 21-ю армию в сторону Курска, чтобы не позднее 13 марта она выдвинулась южнее Курска, перехватила магистральное шоссе и начала ускоренное движение в сторону Обояни.

— Без этой армии продолжать наступление мы не сможем... — выругался генерал Рокоссовский.

Позже, связавшись с Генштабом, он узнал от генерала Антонова, что в начале марта немецкие войска атаковали левое крыло Воронежского фронта, и вскоре положение в этом районе осложнилось. 15 марта наши войска оставили Харьков, а через три дня Белгород.

Тогда-то и была брошена против врага 21-я армия. О сложившейся обстановке Рокоссовский доложил в Ставку.

— Товарищ Иванов, докладываю вам, что Центральный фронт до сих пор не имеет тех войск, которые выделила ему Ставка, — сдерживая вдруг охватившее его волнение, сказал Рокоссовский. — Многие войска в пути. Не хватает железнодорожных эшелонов. Снабжение войск всем необходимым, а главное боеприпасами, ещё не отлажено. Что же касается немцев, то они всё время усиливают свои войска новыми подкреплениями, особенно танками и авиацией. А тут ещё Ставка взяла 21-ю армию. Как же мне наступать?..

Какое-то время Верховный молчал, потом резко бросил в трубку:

— Мы вам, товарищ Костин, сообщим наше решение.

В ледяном голосе Сталина Рокоссовский уловил недовольство и теперь в ожидании звонка из Ставки размышлял, чем это вызвано: то ли Верховного вывел из себя его звонок, то ли кто-то другой озадачил вождя. Рокоссовский нервно ходил по комнате, теряясь в догадках, когда ему позвонит Верховный.

Но позвонил заместитель начальника Генерального штаба генерал Антонов. И того, о чём он сказал, Рокоссовский совсем не ждал, он даже был слегка разочарован.

— Товарищ Костин, — услышал он в телефонной трубке далёкий голос генерала Антонова, — вам приказано прекратить наступление на Орёл, а с 21 марта войскам Центрального фронта перейти к обороне на рубеже Городише—Троена—Литиж—Коренево, образовав вместе с войсками Брянского фронта северный фас Курского выступа... Всё ясно? — спросил в заключение Антонов.

— Да, но я никак не ожидал такого решения Ставки, — признался Константин Константинович. — Считал, что мне дадут одну-две армии из резерва Ставки, и я мог бы продолжить наступление...

— Предстоят события, о которых вы узнаете позже, — прервал его Антонов.

Положив трубку на аппарат, Рокоссовский резко обернулся на шум — в комнату вошёл начальник штаба генерал Малинин.

— Был звонок из Москвы? — спросил он, заметив на лице командующего некоторую растерянность.

— Да, — веско обронил Рокоссовский. На его лице появилась натянутая улыбка, но она тут же исчезла. — Нам приказано перейти к обороне... — И Рокоссовский изложил Малинину то, о чём ему сообщил заместитель начальника Генштаба Антонов.

— Я понял так, что с войсками Брянского фронта мы образуем северный фас Курского выступа? — уточнил Малинин.

— Оно самое, — подтвердил Рокоссовский и показал на оперативной карте рубежи обороны, занимаемой войсками Центрального фронта. — Я сейчас подготовлю приказ о передислокации войск, а ты, Михаил Сергеевич, переговори по телефону с командармами. Помни, что к 21 марта мы должны перейти к обороне на указанных Генштабом рубежах. Сам понимаешь, времени у нас в обрез.

Стабилизировалась обстановка и на Воронежском фронте, о чём генерал Ватутин сообщил Рокоссовскому поздно вечером, позвонив ему по ВЧ.

— Мне приказано перейти к обороне, хотя я мог бы ещё и наступать, — усмехнулся в трубку Ватутин. — Кажется, назревают важные события. А что нового у тебя, Костин?

— То же самое, что и у вас: приказано перейти к обороне, — повеселевшим голосом ответил Рокоссовский. — А чем это вызвано, пока не знаю. В Генштабе обещали вскоре дать знать. Ну что ж, оборона так оборона, нам в этом деле не привыкать...

Переговорив с Ватутиным, Константин Константинович подошёл к карте, висевшей на стене. В районе Курска линия фронта напоминала собой огромную дугу, которая была обращена в сторону противника. Эта Курская дуга и стала летом 1943 года местом ожесточённой битвы. Но об этом Рокоссовский узнал позже.

Вечером 4 июля в штаб Центрального фронта неожиданно прибыл маршал Жуков. Он вышел из машины, размял отяжелевшие ноги. Как и положено, командующий фронтом генерал армии Рокоссовский отдал ему рапорт, ответил на тёплое рукопожатие Георгия Константиновича.

— Что-то вы зачастили к нам на фронт, — как бы между прочим заметил Рокоссовский, улыбаясь уголками губ.

— Боюсь за тебя, Костя, как бы ты не оплошал. — В широко распахнутых глазах маршала заблестели лукавые искорки. — Фрицы вот-вот двинут на тебя свои танки. А ты выстоишь?

— Надо выстоять, Георгий Константинович, мы же с вами наследники славы великого Суворова! — вполне серьёзно произнёс Константин Константинович.

Жуков положил руку ему на плечо и тут же снял её.

— Ну, рассказывай, как житьё-бытьё, а?

Рокоссовский ответил, что с утра он был в 13-й армии генерала Пухова, походил по траншеям и блиндажам передовой линии обороны, поговорил с людьми. У бойцов и командиров, подчеркнул он, боевое настроение, они ждут не дождутся, когда наконец враг начнёт наступление. Не без гордости командующий фронтом сообщил, что штаб фронта создал наиболее мощную противотанковую оборону в полосе 13-й армии и на примыкающих к ней флангах 48-й и 70-й армий.

— А какова противотанковая артиллерийская оборона в полосе армии генерала Пухова? — поинтересовался Жуков.

— Приличная, товарищ маршал...

— Она равна 30 орудиям на один километр фронта, — подал голос подошедший к ним начальник штаба фронта генерал Малинин. Он тут же разложил на столе оперативную карту. — Здесь хорошо видно, как мы расположили орудия. Из них прямой наводкой можно вести огонь по вражеским танкам, если таковые осмелятся атаковать нас.

Жуков чему-то усмехнулся, его полное с чёрными крапинками у глаз лицо посерьёзнело.

— Михаил Сергеевич, неужели ты, старый вояка, сомневаешься, что фрицы начнут танковую атаку? — спросил Георгий Константинович. — У них это последний шанс вырвать из наших рук стратегическую инициативу, и они будут драться до последнего. Таков приказ Гитлера.

— Да нет же, я ничуть не сомневаюсь, товарищ маршал, — смутился генерал Малинин. — Просто хотел пошутить...

Но Жуков, словно не слыша его, стал говорить о том, как важно на главном направлении той же армии Пухова поставить орудия, чтобы дать достойный отпор врагу.

— У тебя, Костя, немало орудий на километр фронта, у генерала армии Ватутина их гораздо меньше. В полосе 6-й и 7-й гвардейских армий плотность артиллерийской обороны по 15,6 орудий на один километр фронта, — сообщил маршал Жуков. — А если учесть средства, расположенные во втором эшелоне фронта, — до 30 орудий на один километр фронта. Кроме того, противотанковую оборону на этом участке генерал армии Ватутин усилил двумя танковыми полками и одной танковой бригадой. Может, и тебе дать один-два танковых полка?

Рокоссовский пожал плечами.

— Не помешали бы, но опять же танки надо просить у Сталина, — усмехнулся он. — Но я уже просил их, и мне Верховный не даст. К тому же генерал Воронов как представитель Ставки заявил, что у меня противотанковых орудий больше, чем у кого-либо.

— Да, силы ты собрал немалые, — задумчиво промолвил Жуков. — Сколько армий у тебя сейчас в подчинении?

Рокоссовский стал перечислять: 48-я армия генерала Романенко, 13-я генерала Пухова, 70-я генерала Галанина, 65-я генерала Батова и 60-я генерала Черняховского. В резерве находятся 2-я танковая армия генерала Родина, один стрелковый и два танковых корпуса. С воздуха войска фронта прикроет авиация 16-й воздушной армии генерала Руденко...

В это время в штаб фронта вошёл генерал Руденко.

— А вот прибыл и главный воздушный ас! — воскликнул Константин Константинович. — Лёгок на помине, Сергей Игнатьевич. — Рокоссовский поздоровался с ним за руку. Генерал отчего-то смутился.

— Хочу согласовать с начальником штаба генералом Малининым кое-какие вопросы по взаимодействию, — пояснил он, глядя на командующего фронтом.

— Сейчас нам накроют стол, и все мы поужинаем, а потом будем обсуждать оперативные и другие вопросы, — предложил Рокоссовский. — Вы не против, Георгий Константинович?

— Если честно, то я голоден, — признался Жуков.

— И я не успел позавтракать, — сказал генерал Руденко, — так что могу составить вам компанию.

— Тут неподалёку находится столовая Военного совета фронта, может, пойдём туда? — спросил Рокоссовский, глядя на Жукова.

— Я так устал, что не могу куда-либо идти. Давай, Костя, у тебя отужинаем. — Жуков начал снимать чёрный кожаный реглан[12]. — Жарко тут в штабе, хорошо ребята натопили.

— Пар костей не ломит, — усмехнулся Константин Константинович. — Могу и баньку предложить...

— Нет, коллега, дел у нас по горло, а время горячее, вот-вот начнётся заваруха.

Усаживаясь поудобнее за стол, генералы Малинин, Казаков, Телегин и другие обменивались репликами. Генерал Руденко стал сетовать на непогоду: если снова пойдёт дождь, самолёты не смогут подняться в воздух.

— Будем надеяться, Сергей Игнатьевич, что твои воздушные витязи прикроют мои войска во время боевых действий, — высказал надежду Рокоссовский.

Он ожидал, что маршал Жуков его поддержит, но Георгий Константинович всё время думал о 13-й армии генерала Пухова: сможет ли она сдержать танковый натиск врага? Сейчас, глядя на Рокоссовского, он произнёс:

— Костя, ты говорил, что побывал в армии Пухова, так?

Рокоссовский подтвердил, что был у Пухова на двух передовых наблюдательных пунктах близ станции Поныри.

— Николай Павлович уверен, что через несколько дней на этих рубежах разгорятся ожесточённые бои, — подчеркнул командующий фронтом. — Пухов как сторожевая овчарка — держит ухо востро, и я уже за это благодарен ему.

— Тут он не ошибается, — заметил Жуков.

На Курской дуге Ставка и Генеральный штаб сосредоточили немалые силы. Наши два фронта, Центральный и Воронежский, имели в своём составе 1,3 миллиона человек, до 20 тысяч орудий и миномётов, около 3600 танков и САУ, правда более тысячи танков лёгких типов, около 3100 самолётов. Был готов к боевым действиям и Степной фронт генерала Конева, который имел в своём составе 580 тысяч человек, свыше 9 тысяч орудий и миномётов, 1640 танков и САУ. Когда маршал Жуков назвал эти цифры, Рокоссовский воскликнул:

— Силища приличная! Жаль, что мы не знаем, когда Гитлер отдаст своим войскам приказ наступать. А в том, что он свернёт себе шею, я не сомневаюсь.

Наконец адъютанты накрыли стол.

— А что, Костя, разве «наркомовской» по рюмашке мы не заслужили? — подал голос Жуков, усмехаясь. — Нет, голубчик, наливай...

Прошла ещё одна ночь.

Рокоссовский так увлёкся работой над оперативной картой, что не заметил, как наступило утро и взошло солнце, хотя южная часть неба была закрыта чёрными, похоже дождевыми, тучами.

— Устал, Михаил Сергеевич? — спросил генерал армии начальника штаба Малинина.

— Есть чуток, — признался тот. — Да, перед рассветом, когда вы ездили в соседнюю армию, из Ставки Жукову позвонил заместитель начальника Генерального штаба генерал Антонов и передал ему распоряжение Верховного, чтобы он срочно выехал в штаб Брянского фронта к генералу Попову. Я хотел вам позвонить, но Георгий Константинович не велел. Ну, значит, я и проводил маршала. Генерал Попов частенько пьёт, как бы он опять не злоупотребил «наркомовской». — Малинин передохнул. — Талантливый военачальник, но водка может его сгубить.

— Не должен Попов подвести Жукова, ведь это маршал предложил Сталину назначить его командующим Брянским фронтом, — сказал Рокоссовский. — Мне известно, что даже Сталин выговаривал Попову за пьянку...

Рокоссовский подошёл к столу, на котором в ряд стояли телефонные аппараты, снял трубку с одного из них и попросил дежурного связиста соединить его с генералом Пуховым. Николай Павлович был на месте.

— Костин на проводе. Что там у тебя, дружище? — Так, ясно. Значит, пока тишина. Понял тебя, но держи ушки топориком, есть сведения, что враг вот-вот заявит о себе. Если что — сразу звони мне в штаб.

— А кому же ещё звонить? Вы мой начальник, вам и буду доклад делать, — весело отозвался генерал Пухов.

Рокоссовский устало опустился на стул.

— Вы бы позвонили своему коллеге генералу армии Ватутину, узнали, какая там у него обстановка, — подал голос Малинин.

Рокоссовский некоторое время о чём-то думал, потом промолвил:

— Ты прав, Михаил Сергеевич. Надо поговорить со своим соседом, — заторопился он. — Есть у меня дурная привычка: как уткнусь в свои бумаги, так и головы не подниму. Могу часами сидеть над документами, а урвать пару минут на звонок кому-либо у меня почему-то нет времени.

Генерал Малинин, однако, возразил ему:

— А я не считаю это дурной, как вы сказали, привычкой.

— Странно, — неопределённо произнёс Рокоссовский. — Это почему же?

— Когда человек с головой окунается в проблему, он лучше изучит её, — пояснил Малинин. — Это очень важно в работе того же начальника штаба. А отвлечёшься от дела — оно может пострадать. Нет, — он решительно качнул головой, — я бы не желал оказаться в таком положении...

Неожиданно на столе заголосил полевой телефон. Рокоссовский снял трубку и услышал громкий голос генерала армии Ватутина:

— Привет, Костин! Как там у тебя, тихо на передовом рубеже?

— Тихо, но на душе у меня неспокойно, — признался Константин Константинович. — Скорее бы поганые фрицы начали свою игру. Ведь всё равно мы их побьём. Это же не сорок первый год, а сорок третий! Сколько прошло с тех пор? Два года. За это время мы с тобой, коллега, многому научились у врага. И не зря, полагаю, мы стали и чином выше — генералами армии. Так что нам с тобой небо в овчинку не кажется.

— Это уж точно, — засмеялся в трубку Ватутин. — Самому фельдмаршалу Паулюсу хребет сломали. Теперь то же самое надо сделать и с фельдмаршалом Манштейном.

— Этот гитлеровский пёс похитрее Паулюса, так что с ним нам придётся повозиться, — весело отозвался Рокоссовский.

— Выбьем у Манштейна танки, и конец ему/ — гулко откликнулся Ватутин. — Ладно, Костя, ни пуха тебе, ни пера в предстоящих боях.

— Того же и тебе желаю, дружище!..

В напряжённом ожидании проходили дни, но на фронте было «тихо», лишь изредка на передовой Центрального и Воронежского фронтов по ночам в тёмное небо взлетали ракеты, освещая всё окрест, да порой слышалась одиночная стрельба. Во всем этом было что-то настораживающее, казалось, что, едва угаснут ракеты, враг пойдёт в атаку.

Ранее в Генштаб из разных источников поступили сведения о том, что, возможно, 10-12 мая на Орловско-Курском и Белгородско-Харьковском направлениях противник начнёт наступление. Начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко доложил об этом маршалу Василевскому, который в то время находился в Москве. Имея указание от Сталина дать предупреждение войскам, как только в этом появится необходимость, Василевский направил телеграмму в адрес командующих Брянским, Центральным, Воронежским и Юго-Западным фронтами. «По некоторым данным, — говорилось в ней, — противник может перейти в наступление 10-12 мая на Орловско-Курском, или на Белгородско-Обоянском направлении, или на обоих направлениях вместе. Ставка Верховного главнокомандования приказывает: к утру 10 мая иметь все войска как первой линии обороны, так и резервов в полной боевой готовности встретить возможный удар врага. Особое внимание уделить готовности нашей авиации, с тем чтобы в случае наступления противника не только отразить удары его авиации, но и с первого же момента его активных действий завоевать господство в воздухе.

Получение подтвердить. О принятых мерах донести». Однако немцы так и не начали боевые действия.

Рокоссовский отнёсся ко всему спокойно, заметив начальнику штаба фронта генералу Малинину:

— Пока фрицы почему-то идти на нас не решились, но нервы у нас крепкие, так что подождём.

А генерал армии Ватутин не на шутку обеспокоился. Если враг перенёс сроки начала боевых действий, значит он не уверен в себе, начинает сомневаться, этим надо непременно воспользоваться и нанести по нему упреждающий удар.

— Я прав, Никита Сергеевич? — спросил Ватутин члена Военного совета Хрущёва.

— Безусловно прав, Николай Фёдорович, — горячо поддержал Ватутина Хрущёв. — Звони сейчас товарищу Сталину, и я уверен, что он даст нам «добро» первыми ударить по врагу. Если не решаешься это сделать, давай я позвоню Верховному? — предложил Никита Сергеевич. Он раскраснелся, словно собирался идти в атаку.

— А что скажет начальник штаба фронта? — Командующий фронтом посмотрел на генерала Иванова в упор.

Тот, однако, не спешил с ответом. В штабе воцарилась мёртвая тишина. Наконец генерал заговорил:

— Против я не выскажусь, товарищ генерал армии, но и не берусь давать вам совет.

— Даже так? — усмехнулся Ватутин. Его лицо посерьёзнело, и было ясно, что ответ начальника штаба его не удовлетворил. — И всё же я доложу Верховному свои соображения...

— И мои тоже, Николай Фёдорович, — добавил Хрущёв.

На переговоры со Ставкой у Ватутина ушло не более пяти минут. Как позже выяснилось, соображения командующего Воронежским фронтом в Москве обсудили. Верховный переговорил на этот счёт с маршалами Жуковым и Василевским, и они высказались против. Не поддержали Ватутина заместитель начальника Генштаба генерал Антонов и Оперативное управление Генштаба.

На другой день утром Сталин позвонил генералу армии Ватутину и, задав ему ряд вопросов по обстановке, произнёс:

— Ваше предложение первыми начать атаку вражеских позиций Ставка отвергла. Так что напряжение с войск не снимать и в любую минуту быть готовыми нанести по фашистам ответный удар. А в том, что враг скоро начнёт атаку, никто из нас не сомневается. Ну а ваш благородный порыв ударить по врагу я одобряю...,

«Видимо, Ставка располагает какими-то данными о противнике, о которых мне знать не дано», — грустно подумал Ватутин. Увидев, как посерел лицом член Военного совета Хрущёв, Николай Фёдорович сказал:

— Товарищ Сталин поблагодарил нас за желание первыми ударить по врагу, но наше предложение не было принято. Но ты, Никита Сергеевич, не переживай. Ставка надёжный фильтр у Верховного, так что не всё она и принять может.

Через две недели, 19 мая 1943 года, штабы фронтов снова получили предупреждение из Генштаба о том, что враг намечает начать наступление в период 19-26 мая. Но подошёл этот срок, а немцы вели себя «тихо-мирно», словно и не готовились к серьёзным, решающим боям.

Командующие фронтами, как говорится, находились на взводе. Они волновались, переживали, как дальше развернутся события, и, пользуясь передышкой, ещё надёжнее укрепляли свою оборону. А маршалы Жуков и Василевский, отмечал генерал Штеменко, почти всё время находились на фронтах и не покидали войска. С утра и до утра, выкраивая лишь немногие часы для тревожного отдыха, они работали с командующими фронтами и армиями, с командирами соединений. Тяжёлый труд представителей Ставки разделяли и генштабисты, составляющие их импровизированные штабы. В то время особенно тщательно отрабатывалось взаимодействие на стыках Воронежского и Юго-Западного, а также Западного и Брянского фронтов...

Неожиданно в Генштаб снова — уже в третий раз! — поступили данные о том, что противник, наконец, готов к активным боевым действиям. Сведения получили правдивые. В районе Воронежа наш истребитель сбил немецкий воздушный самолёт-разведчик. Лётчик выбросился с парашютом, и наши бойцы взяли его в плен. На допросе в штабе Воронежского фронта он заявил, что наступление начнётся в начале июля. Об этом было сообщено в Генштаб глубокой ночью. Генерал Антонов сразу же подготовил текст и представил Верховному третье предупреждение фронтам. «По имеющимся сведениям, — телеграфировал Генштаб, — немцы могут перейти в наступление на нашем фронте в период 3-6 июля. Ставка Верховного главнокомандования приказывает:

1. Усилить разведку и наблюдение за противником с целью своевременного вскрытия его намерений.

2. Войскам и авиации быть в готовности к отражению возможного удара противника».

По указанию Верховного копии этой телеграммы генерал Антонов направил Жукову, Воронову, Новикову и Федоренко.

В ночь с 4 на 5 июля генерал армии Рокоссовский собрался отдохнуть после утомительной поездки по опорным рубежам фронта, но ему неожиданно позвонил командарм 13-й генерал Пухов.

— Что у тебя, Николай Павлович? — спросил Рокоссовский, хорошо зная обычай командарма по пустякам в штаб фронта не звонить. — У тебя даже голос изменился.

То, о чём доложил генерал Пухов, командующего фронтом насторожило: наши разведчики имели стычку с немецкими сапёрами, которые нагло и безбоязненно делали проходы в минных полях.

— Мы захватили одного фашиста в плен, так вот он заявил, что сегодня в три часа ночи немцы пойдут в атаку, — сообщил Пухов. — Мои войска уже заняли исходные позиции...

— Понял тебя, Николай Павлович, — бодро отозвался Рокоссовский. — Держись до последнего. С тебя, видно, и начнётся сражение...

Маршал Жуков в это время находился в штабе фронта и о чём-то беседовал с генералом Малининым у карты. Рокоссовский доложил ему о звонке генерала Пухова.

— Значит, в три часа утра 5 июля немцы начнут боевые действия? — переспросил маршал командующего фронтом. — Ну что ж, встретим фрицев как полагается...

Позже маршал Жуков вспоминал:

«К. К. Рокоссовский спросил меня:

— Что будем делать? Докладывать в Ставку или дадим приказ на проведение контрподготовки?

— Время терять не будем, Константин Константинович. Отдавай приказ, как предусмотрено планом фронта и Ставки, а я сейчас позвоню Верховному и доложу ему о полученных данных и принятом решении.

Меня тут же соединили с Верховным. Он был в Ставке и только что кончил говорить с Василевским. Я доложил о полученных данных и принятом решении провести контрподготовку. И. В. Сталин одобрил решение и приказал чаще его информировать.

— Буду в Ставке ждать развития событий, — сказал он.

Я почувствовал, что Верховный находится в напряжённом состоянии. Да и все мы, несмотря на то, что удалось построить глубокоэшелонированную оборону и что в наших руках теперь находились мощные средства удара по немецким войскам, сильно волновались и были крайне возбуждены. Была глубокая ночь, но сон как рукой сняло... В 2 часа 20 минут я отдал приказ о начале контрподготовки. Всё кругом закрутилось, завертелось, раздался ужасный грохот — началось величайшее сражение в районе Курской дуги. В этой адской «симфонии» звуков словно слились воедино удары тяжёлой артиллерии, разрывы авиационных бомб, реактивных снарядов М-31, «катюш» и непрерывный звук авиационных моторов...»

Артиллерийская контрподготовка сыграла свою роль. От неё враг понёс большие потери, но она не смогла сорвать наступление противника, хотя оно началось позже. Генерал армии Чистяков, бывший командующий 6-й гвардейской армией, чья артиллерия израсходовала на контрподготовку в среднем половину своего боекомплекта, отмечал:

«Я считаю, что наша артиллерийская контрподготовка дала неплохой результат. Мы правильно сделали, что провели контрартподготовку по путям, идущим к переднему краю. В результате, как нам рассказывали потом жители Томаровки, гитлеровцы всю ночь возили раненых и убитых. И действительно, мы сами впоследствии видели в Томаровке большие кладбища с берёзовыми крестами... Она (контрподготовка. — Ред.) нанесла войскам противника большой не только материальный, но и моральный ущерб. Фашистское командование убедилось, что его расчёт на внезапность удара по нашей обороне сорван».

Герой обороны Сталинграда, командующий 7-й гвардейской армией генерал Шумилов говорил, что контрподготовка в полосе 7-й гвардейской армии «деморализовала противника и ослабила его наступательный порыв. Враг отказался от наступления у Белгорода, в районе Михайловки, где сосредоточились 6-я и 19-я танковые дивизии, и вынужден был начать свой удар южнее...»

Штаб Центрального фронта находился примерно в 20 километрах от вражеских войск, и все, кто был в штабе, слышали, как где-то в районе передовой противника взрывались снаряды и мины гвардейских миномётов. Довольный маршал Жуков неторопливо прохаживался по штабу.

— Ну как, Константин Константинович, ты удовлетворён тем, как наша артиллерия громит вражеские рубежи? — спросил он Рокоссовского, который то и дело вёл телефонные переговоры с командармами.

— Ещё бы не радоваться, артиллерия ведёт ураганный огонь, и я представляю, как сейчас мечутся фрицы, прячась от взрывов снарядов, разрывов бомб и мин. Что-то будет, когда немцы ринутся в атаку? Меня беспокоит генерал Пухов. Сможет ли выстоять его армия?

Жуков усмехнулся.

— Что, начинаешь волноваться? — бросил маршал в упор командующему фронтом. — Выходит, ты в нём не уверен?

— Были сомнения, но когда с вашей помощью, Георгий Константинович, мы укрепили его войска артиллерией, сомнения исчезли, как дым, как утренний туман!

— Да, ты, я вижу, Костя, готов в пляс пуститься, — упрекнул его Жуков. — Не рано ли, дружище?..

В это время на столе у Жукова зазвонил аппарат ВЧ.

«Наверное, Верховный», — подумал Георгий Константинович и рывком снял трубку.

— Ну как, начали? — спокойно спросил Сталин.

— Начали контрподготовку.

— Как ведёт себя противник?

— Пытался отвечать на неё отдельными батареями, но быстро умолк.

— Хорошо. Я ещё позвоню.

Утром, едва утихла контрподготовка наших двух фронтов, враг двинул свои главные силы в наступление. На Орловско-Курском направлении были задействованы 7 танковых, две моторизованные и 11 пехотных дивизий, на белгородско-курском направлении — 10 танковых, 7 пехотных и одна моторизованная дивизии. Противник замышлял прорвать нашу оборону с двух противоположных сторон Курского выступа: с севера из района Орла и с юга из района Белгорода в сторону Курска, — отрезать, а затем и уничтожить находившиеся здесь наши войска. При успешном осуществлении этого замысла гитлеровское командование планировало разгромить советские войска в Донбассе. Эту операцию они заранее назвали «Пантера».

Большие надежды Гитлер возлагал на новые танки «тигры», «пантеры», штурмовые орудия «фердинанд», боевые самолёты «Фокке-Вульф-190А» и «Хенкель-129». Незадолго до начала боевых действий в районе Курска Гитлер, стремясь поднять боевой дух у солдат, в своём обращении к ним выразил уверенность в успехе войск вермахта.

— Победа под Курском, — хвастливо вещал фюрер, — должна явиться факелом для всего мира!..

Ему вторил также хвастливо фельдмаршал Манштейн.

— Победа под Курском возместит нам все временные поражения в прошлом! — заявил он.

Немецкая группировка войск под прикрытием сильного артиллерийского огня и авиации атаковала правое крыло Центрального фронта, нанося удары в направлении Малоархангельска, Ольховатки и Гнильца. На основном Ольховатском направлении враг атаковал Похвальное и Тагино, бросив сюда массу танков с целью смять левый фланг 13-й армии генерала Пухова, чтобы прорваться к Курску кратчайшим путём. Рокоссовский узнал детали этих вражеских атак от командарма Пухова, когда тот позвонил ему на КП[13] фронта. В трубке командующий фронтом услышал громкий голос, в котором не чувствовалось какой-либо растерянности.

— У нас, товарищ Костин, началось. Кажется, земля вздыбилась от взрывов снарядов, бомб и мин. Кругом всё гудит, клокочет, того и гляди накроет мой КП.

— Немцы бросили в сражение большие силы? — спросил Рокоссовский, хотя понимал, что в такой ситуации вряд ли можно назвать точные цифры.

— Большие, товарищ командующий, — подтвердил генерал Пухов. — Они атаковали всю полосу обороны 13-й армии и прилегающие к ней фланги 70-й и 48-й армий. По нашим данным, немцы двинули в сражение до четырёх пехотных и трёх танковых дивизий — это что-то около 500 танков, в том числе более 100 «тигров». Мы встретили врага мощным огнём, особенно усердно бьёт по фашистам наша артиллерия. Словом, бой идёт тяжёлый и кровавый. Добавлю ещё, что противник несёт большие потери. На поле боя горят факелами три «тигра». Оказывается, их можно бить, эти хвалёные машины, и мы будем бить, пока руки держат оружие...

— Так держать, Николай Павлович! — вырвалось из уст командующего фронтом. — Если придётся туговато, дай знать, и я пошлю вам резервы.

— Пока отражаем атаки своими силами...

Между тем противник наращивал мощь для нанесения новых ударов с целью прорвать нашу оборону. В течение дня 5 июля немцы провели ещё пять яростных атак, но все их успешно отбили бойцы генерала Пухова. Бойцы и командиры 13-й армии, на которую враг обрушил свои главные силы, в том числе и танковые части, сражались мужественно, с достоинством и честью, как положено подлинным героям. Войска 81-й дивизии генерала Баринова, 15-й дивизии полковника Джанджавы, 307-й дивизии генерала Еншина стойко держали оборону в необычно сложных условиях. В борьбе с вражескими танками — а ими каждый раз начиналась атака наших позиций — несгибаемую стойкость и отвагу проявили артиллеристы. В схватках с врагом особенно отличилась 3-я истребительная противотанковая бригада полковника Рукосуева. За четыре дня ожесточённых боёв она отбила 20 атак и уничтожила больше сотни танков. А артиллерийская батарея капитана Игшева только за один день подбила и подожгла 19 танков, в их числе и «тигры». Все бойцы батареи погибли, но не пропустили врага.

К исходу 5 июля ценой огромных потерь немцам удалось вклиниться в нашу оборону на 6-8 километров в полосе 13-й армии. Но их попытки прорвать фронт наших войск не увенчались успехом, хотя они уверовали в то, что одним ударом пробьют оборону русских. Не вышло!..

Анализируя обстановку севернее Курска, генерал армии Рокоссовский пришёл к выводу, что следует ожидать новых ударов, так как немецкое командование ещё не ввело в сражение вторые эшелоны и свои резервы. «Как бы нам не пришлось просить у Ставки резервы, — грустно подумал он. — А вот генералу Пухову, наверное, надо помочь ими...»

Маршал Жуков всё ещё находился в штабе Центрального фронта, и Константин Константинович решил посоветоваться с ним насчёт генерала Пухова.

— Он просит дать ему резервы? — уточнил Георгий Константинович.

— Нет. Пока не просит, но я считаю...

— Не надо, — прервал его Жуков. — Даст бог, выдюжит и без резервов.

Глава четвёртая

Курсант Артиллерийской военной академии имени М. В. Фрунзе, от роду двадцати двух лет, Павел Шпак приехал на побывку в Саратов, к своей невесте Люсе, с которой давно дружил, а через три дня они сыграли свадьбу. Впрочем, свадьбы как таковой не случилось, была лишь вечеринка. За длинным деревянным столом сидели невеста Павла, её отец Владимир Анатольевич, по профессии инженер, соседи по дому, Люсины подруги. Мать Люси, Надежда Васильевна, в это время лежала в больнице, и дочь была огорчена этим. Не было на вечеринке и матери Павла Зары Фёдоровны. Неделю назад она уехала к родной сестре в Куйбышев: та как раз родила мальчика, которого назвали Васей в честь отца Павла, старшины Шпака, бывалого артиллериста, находившегося на фронте.

Владимир Анатольевич после первой рюмки раскраснелся, его серые глаза светились.

— Кому война, а кому дивчина мила! — бросил он реплику и посмотрел на жениха. — Скор ты, однако, на свадебные дела, Паша. На твоём месте я бы сейчас не обзаводился семьёй...

— Это почему же? — усмехнулся Павел.

— Война, понимаешь... — обронил Владимир Анатольевич и запнулся.

В разговор вмешалась Люся:

— Папа, мы любим друг друга!

— Не горячись, дочка, — оборвал отец Люсю. — Скоро Павел станет лейтенантом, и его сразу пошлют на фронт. А там, как говорят, или грудь в крестах, или голова в кустах. Я боюсь, доченька, как бы ты не осталась вдовой.

— Если останусь, значит судьба мне такая выпала, — с грустинкой в голосе ответила Люся. — А ты, Паша, что скажешь? — Она смотрела ему в лицо доверчиво и преданно.

— Всякое может быть, на то и война, — весело бросил Павел, и тут же его лицо посерьёзнело. — Но сдаваться на милость врагу я не собираюсь, — жёстко добавил он. — Храбрым в бою всегда везёт. Мой батя на фронте с первых дней войны, и ничего, живой, на груди у него боевые награды — словом, бьёт фашистов беспощадно. Правда, один раз, в бою под Москвой, был ранен. — Павел наполнил стаканы «горючкой» и произнёс тост: — Выпьем, товарищи, за то, чтобы сорок третий год принёс нам новые победы! А в том, что они будут, я не сомневаюсь!..

— Вот за это надо, братцы, выпить! — поддержал его отец Люси и вмиг опорожнил стакан. — Под Москвой фашистам крепко дали под зад. Красная армия с каждым днём наращивает свои удары по врагу, и это для нас самая большая радость...

Несколько дней Павел побыл дома, но отпуск, который ему дали в военной академии по семейным обстоятельствам, кончался, и он стал готовиться к отъезду. Люся с утра собирала ему чемодан, была грустна, хотя заявила, что, как только мать выпишут из больницы, тотчас сядет в поезд и приедет к нему в Самарканд.

— А ты, Паша, к этому времени подыщи в городе для нас квартиру, хорошо?

— Сделаю всё так, как ты просишь, — заверил он её. — А отец не против твоего отъезда?

Люся усмехнулась, лукаво повела бровью.

— У него своя жизнь, у меня своя. До твоего приезда я хотела уехать на фронт медсестрой, даже трёхмесячные курсы закончила, научилась, как надо помогать раненым бойцам. Но всё сорвалось...

— Почему? — удивился Павел.

— Странно, однако, — снова усмехнулась Люся. Она жестом руки убрала кудряшки со лба. — Я же вышла за тебя замуж! Куда мне теперь на фронт? Теперь нужно родить тебе сына или дочурку. Или ты против?

Он крепко прижал её к себе и поцеловал.

— Что ты, голубка, я же тебя люблю!.. — И тяжко вздохнул. — Жаль только, что не едешь со мной.

Люся сказала, что не может оставить мать, пока та болеет. Отец целыми днями на работе, кто её будет навещать, приносить лекарства?

— А почему твой отец не на фронте? — вдруг спросил Павел.

— У него, Паша, одна почка, вторую ему весной удалили. Он тяжело болел нефритом — есть такое заболевание. Потому-то его и не призвали в Красную армию.

Перед отъездом Павел зашёл в больницу, чтобы проститься с Люсиной мамой. В палату он вошёл вместе с женой. Надежда Васильевна лежала на кровати, лицо у неё было румяное, глаза блестели, словно она ничем не болела. Улыбка озарила её худощавое лицо.

«Ей, видно, крепко нездоровится, губы синие, как после приступа», — подумал Павел.

— Как чувствуешь себя, мама? — Люся приникла губами к её холодной щеке и поцеловала.

— Мне уже лучше, дочка! — Надежда Васильевна передохнула. — А тебя поздравляю с замужеством. — Она перевела взгляд на зятя. — Павлуша, сердечко меня подвело. Схватило прямо в поле, когда я на ферме доила коров. Как раз у нас был председатель колхоза, так он на своей машине отвёз меня в больницу. Теперь вот лечат... Что я тебе скажу, зятёк? Ты гляди, сынок, не обижай мою доченьку, чтобы у вас были любовь и согласие. Береги её.

Павел тронул больную за плечо.

— Не волнуйтесь, Надежда Васильевна, Люсю я поберегу и не дам в обиду. Я люблю её...

Все эти дни общения с Павлом Люся прожила как во сне. И не думала она, не гадала, что до слёз ей будет тяжко, когда уедет муж. А виной всему стал её отец. С чего всё началось? Вскоре после отъезда Павла в Самарканд он загулял. Как-то пришёл с работы навеселе и не один, а с женщиной. Она была молодой, стройной, но в её зелёных глазах сквозила какая-то отрешённость.

— Люся, эту красивую даму зовут Анной, мы вместе работаем, — сказал отец, глядя на неё.

Анна мило улыбнулась и спросила:

— Я слышала, что ты, Люся, собираешься уехать к своему мужу в Самарканд? Далеко, однако, туда...

Люсе не понравилось, что женщина, которую она видит впервые, интересуется её жизнью, но промолчала, подумав о том, что, видно, отец рассказал ей о Павле. Люся была натурой романтичной и, когда вышла замуж за Шпака, решила ехать вместе с ним, хотя отец советовал ей не спешить. «Мать в больнице, ей предстоит тяжёлая операция, а тебя не будет, — говорил отец. — Сама видишь, я с утра до глубокого вечера на работе, не всегда могу проведать маму. А ты могла бы чаще бывать у неё». — «Пока я не еду, и тебе нечего волноваться», — сухо возразила дочь.

Владимир Анатольевич что-то делал на кухне, Анна молча сидела на диване. Люся тоже молча вязала себе шерстяную кофту и изредка косилась на гостью.

Из кухни вернулся отец. Увидев, что Анна не сняла плащ и шапочку, он возмутился:

— Ты чего, Аня, сидишь одетая? Пришла в гости, стало быть, раздевайся. — Он не глядел на свою дочь, словно её не было в комнате.

Анна робко взглянула на него.

— Владимир Анатольевич, может, мне уйти?

— Это почему же? Сейчас будем ужинать. — Он взглянул на дочь. — Люся, проводи, пожалуйста, гостью в ванную, ей надо навести лоск.

Люся встала, бросила на диван клубок шерсти и спицы.

— Вы снимайте верхнюю одежду, а я приготовлю вам полотенце для рук.

Она ушла в ванную. Владимир Анатольевич подошёл к Ане и шепнул ей:

— Сейчас Люся уйдёт в кино, она ещё днём взяла билет, и мы останемся одни... — И он ласково улыбнулся.

Когда они ужинали, отец говорил о том, что заводу спустили из наркомата обороны спецзаказ на производство ночных приборов для танков, работа очень серьёзная, придётся задерживаться на заводе допоздна. В цехе, говорил отец, почти все молодые специалисты, в основном женщины, и от них пока мало проку.

— Что не так — от начальства мне выговор, — жаловался Владимир Анатольевич.

Анна поддакивала ему, упрекала, что он, Владимир Анатольевич, слишком мягкий по характеру, а с теми, кто плохо работает, надо поступать по всей строгости. Краем глаза Люся заметила, что отец моргнул Ане, но не поняла, что он имел в виду, видно, не хотел, чтобы она много говорила о людях цеха.

«Она любовница папы», — вдруг подумала Люся, и до того сделалось ей больно от этой мысли, что она поднялась из-за стола и сказала, что ужинать не будет, так как её тошнит. На это отец неожиданно бросил реплику:

— Ты что, голубка, совсем недавно вышла замуж и уже тошнит?

Люся покраснела до корней волос, ей стало стыдно, и она, невзирая на гостью, грубо ответила:

— Папа, не говори глупости!.. Я просто что-то съела и отравилась.

— Меня не проведёшь, дочка! Я всё вижу... С тех пор, как уехал Павел, ты места себе не находишь. Что, жить без него не можешь?

В словах отца прозвучала издёвка, но она произнесла спокойно:

— Я привыкла к Павлу и очень скучаю по нему.

— Бедная девочка, как я тебе сочувствую, — с едва скрытой усмешкой промолвил отец. — Ну а если Павел нашёл себе другую?..

Люся, побагровев, резко оборвала его:

— Перестань, папа! Я очень тебя прошу. Мы ведь с тобой не одни, у нас гостья...

И тут её выручила Аня:

— Володя, зачем обижаешь дочь? Не надо...

«Ишь, то говорила «Владимир Анатольевич», а теперь «Володя», — ревниво подумала Люся. — А если я уйду, она повесится ему на шею. Да, так и есть: эта Аня его любовница...» Люся утвердилась в этой мысли после того, как увидела виноватые глаза Ани, она прятала их, почему-то боялась смотреть Люсе в лицо.

Когда поужинали, отец подошёл к дочери и спросил:

— Ты идёшь в кино?

— Иду, папа, но вернусь поздно, ты уже будешь спать, — ответила дочь. — Я возьму ключ с собой, чтобы тебя не будить.

Однако отец возразил ей, сказав, что будет долго сидеть за своими рабочими бумагами, нужно обдумать поступивший в цех заказ, продумать его реализацию.

— Так что можешь звонить, — подчеркнул Владимир Анатольевич. — Впрочем, — спохватился он, — возможно, я выйду во двор подышать свежим воздухом. Ведь целый день крутился в цехе, дел было по горло, то одно, то другое...

— И не был у мамы? — вдруг спросила Люся.

— Нет, — вздохнул отец, разведя руками. — Пускают в больницу с пяти вечера, а я в это время не смог. Дела!.. И потом у мамы всё по-старому, когда ей будут делать операцию, ещё не решили.

Губы у Люси мелко задрожали.

— Как ты мог, а? — повысила она голос. — Ведь мама тебя так ждала! Ты не был у неё целую неделю! Как ты мог, а? — глухо повторила она, с открытым упрёком глядя ему в лицо.

— Но у меня работа, идёт война, и требования к нам повысились... — Он хотел было сказать ещё что-то, но Люся презрительно взглянула на него.

— У тебя, папа, не сердце, а камень. Я давно это почувствовала. Работа! А разве у других её нет, работы? — И неожиданно для отца она добавила: — Для своей знакомой Ани ты нашёл время, даже привёл её к нам домой, а для больной жены времени у тебя не нашлось... Ах, папа! — И Люся заплакала.

Гостья молча оделась и поспешила к двери. Но Владимир Анатольевич остановил.

— Анечка, куда ты? — Он подскочил к ней, нежно взял за руку. — Нет, домой ты не пойдёшь. Ты обещала мне помочь разобраться с заказами! Давай это сделаем, потом я провожу тебя. — Он сердито взглянул на дочь. — А ты... ты, Люся, пожалуйста, выбирай слова... Я же тебе сказал, что не смог пойти в больницу. Кстати, я звонил маме, поговорил с ней по телефону и извинился. Будешь завтра у неё, можешь спросить. Мама сама велела мне идти домой, я обещал ей быть у неё послезавтра, в субботу.

— Мне так неловко...

Это произнесла Аня, глядя на Люсю, и не то с сожалением, не то с упрёком заметила:

— Извини, Володя, но на такой приём я не рассчитывала. Я всё же пойду. Люся права, нечего тут заниматься заказами, это я сделаю завтра в цехе.

Ещё миг, и она бы ушла, но Люся опередила её.

— Простите, Аня, я погорячилась. Прошу вас, садитесь, не то папа будет на меня сердиться. — И она мило улыбнулась.

В кино на свой сеанс Люся опоздала и теперь задумчиво бродила в парке, время от времени посматривая на окна своей квартиры. Вечер был холодный и сырой, ветер гнал по земле листья, деревья в парке шумели грустно и равнодушно, от этого на душе у Люси было знобко. Ещё вчера она уважала своего отца, а сегодня презирала за то, что он так невнимателен к больной жене, мало того, привёл к себе домой Аню...

Шагая в темноте парка, Люся то и дело спотыкалась о камни, которыми были огорожены молодые деревья. Ей стало зябко, но идти домой она не хотела — пусть там обсуждают и уточняют заказы, что и когда надо делать в первую очередь, не то ещё отец обидится, что она помешала им.

Люся дошла до конца парка. На скамейке сидели парень и девушка. Он, тихо смеясь, говорил ей: «Понимаешь, Инга рыжая, она готова вешаться на шею, а я так не могу. Я гордый...» Люся ускорила шаги, ей не хотелось слушать чужие слова, тем более влюблённых. Посмотрела на часы — начало двенадцатого. Кажется, сеанс уже закончился. Она взглянула на дом — в окнах темно — и обрадовалась: наконец-то отец ушёл провожать свою гостью. Она поспешила домой. Мимо неё прошли какие-то молодые парни, один из них, что был ниже ростом, пел под гитару, а другой, высокий и лохматый, басил во весь голос: «Я не могу жить без тебя, Анюта, я весь потерян и смущён...» Люся подумала с неприязнью: «Постригся бы, весь зарос...»

А вот и подъезд. Люся вошла в дом, поднялась на третий этаж. Ключ упёрся во что-то внутри замка. «Так ведь там другой ключ, отцовский, — не сразу сообразила она. — Что он, дома? Тогда зачем гасили свет?..» У неё неприятно засосало под ложечкой. Она хотела было постучать в дверь, но услышала за дверью голос отца:

— Аня, не торопись, Люся ещё в кино... Одевайся теплее, на дворе ветер, и кажется, пошёл дождь. Завтра после работы я приду к тебе, так что никуда не уходи.

— А Люся у тебя с характером, — отозвалась гостья. — Остра на язык.

— Я ей прощаю, к тому же скоро она уедет к мужу...

У Люси забилось сердце. Про себя она шептала: «Она его любовница, она его любовница...» Ей стало жаль и себя и мать, и всё же она нашла в себе силы спуститься вниз и зайти за угол дома, чтобы они не увидели её.

Отец и Аня вышли из дома весёлые, он взял её под руку, и они направились в сторону Заречной улицы, что примыкала к парку. Видно, Аня жила где-то там, за парком.

Люся вошла в комнату, разделась, упала на свою кровать и заплакала. С тех пор, как муж уехал, ей было не по себе. Порой смутно чудилось, что вот-вот во дворе появится Павел, поднимется к ней в комнату и скажет: «Ну вот я, приехал за тобой!» Но она знала, что муж не приедет, потому что он там ждёт её. «Я тут долго не задержусь, — заверила она Павла, когда провожала его на вокзал. — Только бы мама скорее поправилась, и я сразу же соберу чемодан. Ты не сердись...» Мысль о том, что Павел живёт один, мучила её, а тут ещё отец... Люся давно заметила, что он охладел к ней, своей дочери, и за жену он не тревожился: когда её положили в больницу, пришёл к ней лишь на третий день, сославшись на работу в цехе, где выпускали продукцию для фронта. Теперь же, когда в их дом он привёл сборщицу Аню, Люся ещё больше укрепилась в мысли, что она тут лишняя. Отец жил сам по себе, она сама по себе. Вчера утром она стирала, а он куда-то собрался.

— Идёшь к себе на завод? — спросила Люся.

— А что?

— Занеси на почту телеграмму Павлу, — попросила она. — Что-то от него долго нет писем. Я волнуюсь...

Он посмотрел на неё из-под насупленных бровей.

— Ты всё же поедешь к нему? — И, увидев, как она плотно сжала губы, добавил: — Впрочем, это твоё дело, давай свою телеграмму.

Вернулся отец домой вечером, и, когда сели пить чай, он вдруг протянул ей письмо от Павла.

— Пришло на прошлой неделе, положил в портфель и совсем забыл о нём. Ты, дочка, не серчай, закрутился на заводе.

Лицо у Люси стало строгим и каким-то неприступным. В голове пронеслось: «Я уже чужая ему...» Холодно спросила:

— Как ты мог, папа? Я так ждала это письмо...

— Понимаешь, у нас план горит, вот я и кручусь. — И отец с металлическим оттенком в голосе осведомился: — Чем он тебе приглянулся, этот Павел? Таких, как он, пруд пруди. А есть и лучше его. И потом, если он любит тебя, почему не увёз с собой?

Люся едва не заплакала, её лицо потускнело, в груди стало горячо.

Весь день Люся просидела в своей комнате, а когда отец куда-то ушёл, ей вроде бы полегчало, и она, одевшись, решила сходить на почту, чтобы заказать переговоры с Павлом. Ох эти мучения! Скорее бы уехать из дома, она была уверена, что там, где учится её добрый, милый Павел, ей будет спокойнее. Ещё раз прочла письмо мужа, и его слова: «Мне тут без тебя до боли тяжко, быстрее приезжай, жду с нетерпением» — всколыхнули всё её существо. Она мысленно сказала отцу: «Я уеду к Павлу, меня здесь ты не увидишь, а если вдруг приеду, то на очень короткое время, да и то к маме. Лишь бы она поправилась».

Неожиданно зазвонил телефон. Люся так и застыла у двери. Неужели отец? А телефон тревожно гудел. Она перевела дыхание и взяла трубку.

— Вам звонит врач из больницы, — забасила трубка. — С кем я говорю, с Люсей?

— Да, это я, — растерянно отозвалась она.

Врач сообщил, что сегодня утром Надежде Васильевне сделали операцию, но ей стало плохо, она теряла сознание.

— Просит вас и отца прийти к ней в палату. Сможете?..

— Сейчас? — уточнила Люся.

— Да, и как можно скорее...

В эту ночь мама умерла. Люся даже не успела проститься с ней и от этого мучилась, ругала себя за то, что перед операцией не навестила её. Хуже того, оказалось, что и отец не был у неё. Люся беззвучно плакала в палате, откуда увезли умершую, а медсестра, полная пожилая женщина, убирала койку, на которой лежала мать, и приговаривала:

— Поплачь, дочка, поплачь, и легче станет...

Люся подняла лицо, вытерла слёзы.

— Скажите, что сказала мама? — тихо спросила она медсестру.

— Очень ждала вас... Чувствовала, что умирает, просила передать, чтобы сразу же после похорон ты ехала к мужу в Самарканд, мол, муж и жена должны жить вместе и в согласии. — Медсестра передохнула. — И ещё сказала, чтобы вы похоронили её рядом с бабушкой...

Люся душила в себе боль, глухо, сквозь сдерживаемые рыдания говорила:

— И как же это я не пришла к маме...

— Погоди, я кое-что забыла... — Медсестра вышла из палаты и вернулась через несколько минут. — Вот велела тебе передать своё обручальное кольцо и золотые серёжки. Серёжки, сказывала, чтобы ты носила, как, значит, память о ней, а кольцо отдать отцу. А вот зачем, не молвила, а я и сама в толк не возьму...

«Видно, знала мама, что отец давно изменяет ей», — подумала Люся, ощущая тугие удары сердца.

Вышла она из больницы поздно ночью, уставшая и обессиленная. Холодный воздух пахнул в лицо и вмиг освежил её. Слёзы щипали глаза, горько пахло прелой травой. С речки подул ветер, где-то на воде закрякал селезень, и вновь стало тихо. С неба глядел белый глазок луны...

Наконец Люся добралась до дома. Дверь ей открыл отец.

— Где ты была, дочка? — сухо, с обидой в голосе спросил он. — У меня всякие чёрные мысли появились... раздевайся, а то уже поздно. Садись к столу, я принесу тебе чай с лимоном.

Она отдышалась, глухо выдавила:

— Я из больницы... Мама умерла... — И громко зарыдала.

После похорон матери Люся собрала чемодан и заявила отцу, что уезжает к мужу. Он был обижен тем, что она не посоветовалась с ним, о чём ей прямо и заявил:

— Ты мне дочь, и я очень волнуюсь, как там у тебя пойдёт жизнь...

Она жёстко прервала его:

— Обо мне теперь есть кому заботиться, так что подумай лучше о своей... Ане.

Отец отвёл глаза в сторону, едва слышно промолвил:

— Ты уезжаешь, а что я буду делать один в четырёх стенах? — И после недолгой, но томительной паузы продолжил: — Аня очень отзывчивая женщина, ты ей понравилась... Знаешь, когда нас постигло горе, она тоже плакала.

Люся зло усмехнулась.

— Это она для виду, а сама-то, видно, обрадовалась, что теперь ты свободен. — Она передохнула. — Ты предал маму. И меня тоже!

У отца почернело лицо, задёргались веки.

— Ты что такое говоришь? Да как ты смеешь?! — Голос его звучал как туго натянутая струна. — Ты... ты желаешь мне зла, а не добра, и я удивлён...

Он не договорил, увидев, как Люся подняла с пола чемодан и решительно шагнула к двери. Отец поспешил к ней, хотел было задержать её.

— Доченька, ты прости... Доченька, я тебя провожу, только оденусь...

Но Люся оттолкнула его и молча вышла во двор...

В Самарканде она мучилась, хотела написать отцу письмо, но всё откладывала — не могла простить ему тот памятный вечер, когда мать после тяжёлой операции ждала его, а он так и не пришёл. Когда однажды она обо всем рассказала Павлу, тот с усмешкой заметил:

— Зачем ты ему нужна? У него вторая молодость наступила.

Его слова задели Люсю за живое.

— Ты думаешь, что он сойдётся с Аней?

— Уверен в этом, иначе не стал бы приглашать её к себе домой.

После долгой паузы Люся обронила:

— Кажется, Паша, ты прав...

А через неделю после этого разговора она получила от отца короткое письмо: «Люсенька, милая, сообщаю, что Аня стала моей женой. Я не знаю, как ты это воспримешь, но другого выхода у меня не было. Я люблю Аню. Давно люблю её, просто боялся тебе в этом признаться. Аня давно хотела с тобой объясниться, но я решительно возражал: боялся, что ты обидишься. И не считай меня злодеем. Мы с мамой давно охладели друг к другу, она попросила меня не говорить тебе об этом... А Аня меня очень любит. Душа у неё мягкая и добрая. Она даже стала упрекать меня в том, что я тебе не пишу. «Люся, — говорит, — твоя дочь, и ты обязан думать о ней, заботиться, даже если она и вышла замуж». Если не возражаешь, я приеду к тебе с Аней: она в тебе души не чает...» Дальше Люся читать письмо не стала, разорвала его в клочки.

— Пока эта Аня с отцом, я знать его не желаю, — запальчиво заявила она.

— Не горячись, Люся. — Павел привлёк её к себе. — Он же твой отец, пусть приезжает, а?

— Нет и нет, — решительно отвергла она, и Павел увидел в её глазах недобрый огонёк.

Больше к этому разговору они не возвращались.

Люся стала привыкать к жизни в Самарканде. Война шла где-то далеко, но скоро состоится выпуск и Павел, наверное, уедет на фронт — где тогда будет она, Люся? «Вернусь в свой родной Саратов, — подумала как-то. — Там мне всё знакомо и дорого. Опять же подруги по школе... Там мне будет веселее...» Дом, в котором муж снял комнату, утопал в зелени. Павел часто увольнялся и приходил домой, а в выходные и праздничные дни был с Люсей, и она от радости не находила себе места. Вот и сегодня с утра муж обещал прийти, и Люся старалась скорее приготовить на обед что-нибудь вкусное...

Павел спешил домой. По пути он нарвал в огороде укропа, петрушки, зелёного лука для украинского борща — Люся обещала к обеду сварить, — и лишь потом поднялся на крыльцо. Вошёл он в комнату тихо, потому что жена могла отдыхать, и тревожить её ему не хотелось. В последнее время Люся всё больше лежала. Вот и сейчас она отдыхала. Увидев мужа, торопливо поднялась, отбросила назад чёлку, упавшую ей на лоб. Павел взглянул на её грустное лицо и заботливо спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Жить можно, Паша, — улыбнулась она полными губами. — С утра, правда, голова болела, а так ничего... А ты что, хочешь есть? Там у меня борщ варится. Давай укроп и лук...

Павел сел рядом. Как изменилась Люся! Располнела, нос чуточку заострился, под глазами появились мешки, что-то вроде отёков. «Видно, у всех так бывает, кто собирается рожать», — подумал он. Вспомнились слова матери: «Сынок, может, Люся приедет ко мне в Саратов рожать? У меня тут всё свежее — и овощи, и фрукты. Опять же дома всё своё — молоко, сметана, творог... Ты поговори с женой». Но едва Павел завёл речь об этом, как Люся недобро махнула рукой:

— Не говори о том, к чему у меня не лежит душа. Спасибо Заре Фёдоровне за приглашение, но к ней я не поеду — без тебя мне там будет тяжело. Я уж тут буду рожать. И потом к Саратову война ближе, чем к Самарканду. А вдруг немцы возьмут Саратов — что тогда? Меня, жену красного командира, фашисты сразу повесят... Нет, я ещё хочу жить и растить своих детей.

— Ну что ж, Люсик, как ты решила, пусть так и будет, — сказал Павел и поцеловал её. — А вот завтра, в воскресенье, меня дома не будет, — вдруг сообщил он.

— А почему? — насторожилась Люся.

— С утра у нас на полигоне стрельбы по мишеням, а мишени — это танки противника, — пояснил Павел. — Мне предстоит пятью снарядами поразить все пять мишеней...

— А я хотела сходить с тобой в кино, — грустно промолвила Люся.

— Не получится, голубка, а вот в следующий выходной я поведу тебя смотреть исторические места. Здесь много памятников, они красивы и величественны. Кстати, — увлечённо продолжал Павел, — Самарканд старинный город, он известен с 329 года до нашей эры под названием Мараканда. В конце XIV и в XV веке он был столицей государства Тимуридов, а с 1924 года — столица Узбекской ССР. Да, и вот что, — спохватился Павел. — Я тебя обязательно свожу в университет имени Алишера Навои. Знаешь, когда его основали? Совсем недавно — в 1933 году. В нём есть что посмотреть.

Выслушав мужа, Люся заявила, что она влюблена в свой родной Саратов. Там прекрасный порт на Волге, большой железнодорожный узел...

— Да, ныне Саратов — это крупный индустриальный центр на Волге, — вставил Павел, — своего рода боевой арсенал Красной армии. Там все промышленные предприятия переведены на выпуск военной продукции...

— Знаешь, Паша, когда началась война и немцы рвались к Москве, к нам, в Саратов, из столицы эвакуировался МХАТ, Московский художественный академический театр имени Максима Горького. Мне удалось побывать в нём на спектакле «Кремлёвские куранты». Это было как раз перед твоим приездом. Хорошая вещь, берёт за душу. А когда я уезжала к тебе, там ставили спектакль Корнейчука «Фронт», но сходить на него не получилось. А жаль, говорят, сильная патриотическая вещь. — Люся заметила, что муж задумался. — А что тебя волнует?

— Думаю вот, куда меня направят служить, — вздохнул Павел. — Мой отец сейчас находится на Воронежском фронте, вот бы к нему попасть, а?

— Ишь чего захотел! — засмеялась жена. — А я всё гадаю, куда сама поеду, если тебя пошлют на фронт.

— Отвезу тебя в Саратов к матери, там у нас свой дом, сад, огород, — улыбнулся Павел. — Я же не могу взять тебя с собой! А когда родишь малыша, тебе одной будет с ним нелегко. А моя мама поможет, пока я буду на фронте. Или ты захочешь пожить у своего отца?

На лицо Люси набежала тень.

— Никогда такому не быть! — едва не выругалась она. — У него молодая жена, вот и пусть с ней развлекается.

— А если Владимир Анатольевич пожелает увидеть своего внука, ты же ему не запретишь? — усмехнулся Павел.

— Так он ещё не родился! — засмеялась Люся. — Вот как появится на свет, я дам тебе знать. А может быть, к этому времени ты ещё не уедешь на фронт.

— Нет, Люсик, уеду, у нас ведь ускоренный выпуск. Моя профессия артиллерист, а они ох как нужны на войне!.. Да, — спохватился Павел, — я взял с собой письмо отца, только вчера получил. — Он достал из кармана письмо и отдал его жене. — Прочти, там и о тебе идёт речь...

Люся села на диван и развернула письмо. Она читала его неторопливо, строчки были кривые, неровные, видно, писал Василий Иванович на привале, но смысл каждой фразы доходил до её сердца, и она вдруг поняла, что волнуется.

«Сынок, — писал Павлу отец, — ты уж не сердись, что пишу редко и коротко. У нас всё время идут бои, они то затухают, то разгораются с новой силой. Однако я жив, здоров и не ранен, а вот за тебя переживаю. Неведомо мне, куда тебя направят служить. Если бы ты попал к нам на Воронежский фронт, я бы упросил начальство, чтобы тебя, лейтенанта, направили в наш полк. Я бы смог передать тебе свой боевой опыт, конечно, если к этому времени я буду жив...»

«А сына своего он крепко любит, не то что мой отец меня», — подумала Люся и, передохнув, стала читать дальше.

«Теперь о твоей жене Люсе, — писал Шпак-старший. — Ты пишешь, что она нежна и красива, что любит тебя. Я, правда, ещё не видел её, но верю, что она тобой любима, а если так, то, когда будешь уезжать на фронт, отвези её к нашей маме, у неё она будет как за каменной стеной. Кстати, пришли мне её фотокарточку, мне так хочется увидеть твою фею, как ты её назвал...»

Люся свернула листок и вернула его мужу.

— Скажи, Паша, ты имеешь в виду добрую фею или злую? — вдруг глухо и отрывисто спросила она, и в её голосе он уловил лёгкое раздражение.

— Конечно же, ты добрая фея, — выпалил Павел. — Но ты поняла, что мой отец беспокоится о тебе? А знаешь почему?

— Нет...

— Если я не поеду на фронт, а поеду я наверняка, даже если меня не пошлют, я напишу рапорт с просьбой отправить меня в район боевых действий. А на войне всякое бывает, там смерть ходит за тобой как тень. И если вдруг меня срежет пуля, о тебе позаботится моя мама.

Пока Павел говорил, Люся достала из альбома свою фотокарточку и отдала её мужу.

— Вот моё фото, пошли отцу, оно маленькое, и он сможет положить его в свою солдатскую книжку. Отошли ему письмо сегодня же и передай от меня горячий привет!

— Хорошо, Люсик. — Павел положил фотокарточку на стол. — После обеда черкну бате несколько строк. — Неожиданно глаза у него заблестели. — У меня идея: напиши моему отцу короткое письмецо, и я вместе со своим отправлю его.

— А что, твоему отцу будет приятно получить моё приветствие, — улыбнулась Люся. — Я поблагодарю его за совет переехать жить к Заре Фёдоровне, если ты уедешь на фронт.

— Логично! — улыбнулся и Павел. — Моя мама в обиду тебя не даст.

На том и порешили.

— Ты всё утро стирала, наверное, очень устала? — Павел нагнулся к жене и заглянул ей в глаза. В них были теплота и ласка. — Тебе надо отдохнуть. Ты приляг на диван, а я тем временем нарублю дров. Кстати, хозяйка квартиры не приходила?

— Нет. А что? — насторожилась Люся.

— Я принёс деньги за квартиру, так что, когда придёт, отдай ей, пожалуйста. — Павел положил деньги на стол. — А что тебе сказал врач? — вдруг спросил он. — Ты была у него?

— Нет, Паша... — тихо обронила Люся. — Боль в животе прошла, и я успокоилась. Рожать-то мне ещё рано, видно, что-то съела не то...

Павел затопил печь, и Люся приготовила обед: борщ, котлеты и жареную картошку, которую так любил муж.

Когда поели, Павел вышел во двор перекурить. Лицо освежил прохладный ветер, запахло горелой смолой — это рабочие соседнего завода асфальтировали дорогу. Павел отошёл под развесистую липу, куда не попадали солнечные лучи, и закурил. Глотнул дым, и будто легче стало. В глубине души он понимал, что Люся должна показаться врачу в роддоме: мало ли что может быть! В это время жена вышла на крыльцо и, подойдя к нему, спросила:

— Ночевать будешь дома?

— Нет. Вечером мне заступать дежурным по роте, так что скоро пойду готовиться.

Люся шевельнула бровями.

— Я хочу утром сходить к врачу, пусть меня посмотрит, — сказала она. — Я хотела, чтобы и ты со мной пошёл, но у тебя дежурство, так что сама пойду.

— Только будь осторожна, — предупредил её Павел. — Ночью прошёл сильный дождь, скользко, на дороге лужи...

— Не волнуйся, Паша, — прервала его Люся. — Я всё понимаю...

Люся грустная сидела в кабинете врача и ждала, когда её осмотрят. К ней вошла медсестра — полная седая женщина с серыми большими глазами и шрамом на правой брови. Две недели назад, когда Люся приходила сюда, чтобы сделать укол, она спросила, где её зацепило. Варвара Варфоломеевна — так звали женщину — вздохнула:

— Это меня осколок бомбы пометил. В сорок первом, когда началась война, я работала медсестрой в роддоме под Брестом. Фашисты бомбили посёлок, бомба угодила в роддом. Многие погибли, а я отделалась раной...

Сейчас медсестра спросила:

— Как себя чувствуешь, уколы помогли?

Люся улыбнулась полными губами.

— Очень даже помогли, но вчера у меня снова болел живот, меня вырвало, потому и пришла. А где врач?

— Она в соседнем кабинете осматривает больную, сейчас придёт, — пояснила Варвара Варфоломеевна.

Долго и тщательно врач осматривала Люсю. Послушала сердце и сказала:

— У вас, Люся, аритмия. — И твёрдым голосом добавила: — Это опасно. Придётся вас положить тут на неделю, а дальше видно будет.

— Ложиться я не хочу, — запротестовала Люся.

— И зря, голубушка, у вас может случиться выкидыш — вы этого хотите?

— Боже упаси, — едва не вскрикнула Люся.

— Тогда делайте то, что рекомендует врач. Муж ваш где, в военной академии? Я позвоню ему и растолкую, что вам надо сюда принести. — Врач окликнула медсестру. — Отведите больную в пятую палату. Потом я выпишу ей нужные лекарства. А сейчас сделайте ей укол, у неё высокое давление.

На другой день после обеда Люся отдыхала, когда к ней вошла Варвара Варфоломеевна и сообщила:

— К тебе пришёл мужчина.

— Павел? — встрепенулась она, вставая с постели.

— Да нет, Люся, седой такой мужчина, я сказала ему, что тебе надо лежать, но он так умолял меня, что сдалась я... Приезжий какой-то, издалека. Пока врача нет, можешь в коридор выйти к нему. Больно уж просит...

Люся вышла из палаты и увидела... своего отца. Он сидел на стуле и читал газету.

— Ты? — вырвалось у Люси.

Она поправила халат, сбросила со лба чёлку. На душе потеплело, будто туда упала дождевая капля.

Отец поднялся со стула, подошёл к ней.

— Я, Люсенька... — Какое-то время он смотрел на неё в упор, словно видел впервые, потом в его серых глазах заблестели слёзы, и он обнял её, прошептав: — Как же ты далеко уехала, доченька! Я так по тебе скучаю... Узнал, что ты в роддоме, бросил всё и к тебе.

Они сели рядом, и она спросила:

— Как ты тут оказался?

Отец ответил, что неделю тому назад он приехал в этот город по делам своего завода.

— Один приехал?

— Нет, с Аней. Она во дворе... — Он потупил глаза. — Ты на неё сердита, вот я и оставил её там... Она очень тебя уважает, но в палату я её не повёл...

«Значит, он всё понял...» — подумала Люся, и ей от этой мысли стало легче. А отец продолжал:

— Прости, Люся, если можешь... — Голос отца звучал глухо и напряжённо. — Я тогда не был у мамы. Я соврал тебе... Но я так любил её... — Он перевёл дыхание. — Она не захотела оперироваться раньше, когда ей говорили врачи. Я просил её, уговаривал, но она отказалась. Прошло пять лет, болезнь прогрессировала, её положили в больницу, но поздно... Я так переживал, тайком от тебя плакал, и если бы не Аня, кто знает, чем бы это кончилось. Врачи мне сказали, что наша мама безнадёжна, но от тебя я это скрыл, не хотел, чтобы ты волновалась. Прости... А Аня очень добрая женщина. Ты совсем её не знаешь.

«Мы, женщины, ревнивы, может, оттого я и не люблю твою Аню», — мысленно ответила Люся отцу.

— Ты долго мне не писала, — вздохнул отец, — и я не находил себе места... Я рад за тебя, доченька. Раньше я думал, что Павел парень перекати-поле, незрелый, бросит тебя, но теперь вижу, что ошибся. Кстати, где он сейчас? Всё ещё учится?

— Вчера был у меня. Скоро меня выпишут, и он приедет за мной. — Горло у Люси пересохло, она едва не заплакала. — Мы живём очень хорошо. Мы счастливы, отец! Я скоро рожу тебе внука... А Аню ты проводи сюда. Я хочу с ней поговорить...

Отец поспешил к двери.

В ночь на 6 июля обстановка на Центральном фронте резко обострилась, и это обеспокоило генерала армии Рокоссовского: как бы противник не прорвал нашу оборону на северном фасе Курского выступа. Он выкроил несколько минут, чтобы выпить чаю, и когда сел за стол, мысли о том, какая сейчас ситуация в полосе обороны 13-й армии, не покидали его.

— Разрешите, товарищ командующий?

В комнату вошёл начальник штаба фронта генерал Малинин. Всю прошлую ночь он не отходил от стола, на котором стояли телефонные аппараты, соединяющие штаб со всеми штабами армий, упорно оборонявшихся от танковых атак фашистов. Но на его лице командующий не заметил усталости.

— Только что звонил генерал Пухов, — сообщил Малинин. — Немцы бросают в бой на наши оборонительные позиции всё больше танков. От огня артиллерии враг несёт большие потери в живой силе и технике, но по-прежнему рьяно рвётся вперёд, всё ещё надеясь прорваться к Курску. Армия Пухова в боях уже понесла немалые потери, особенно в танках. Надо бы ему помочь резервами фронта.

— Что ты предлагаешь, Михаил Сергеевич? — в раздумье поднял брови Рокоссовский.

Странно, но сообщение Малинина его ничуть не взяло за живое: он всё ещё надеялся, что генерал Пухов справится с теми задачами, которые ему поставлены. Конечно, потери у него есть и, пожалуй, ещё будут, ибо идёт упорная и кровавая борьба на рубежах армии. И всё же, размышлял командующий фронтом, если начальник штаба предлагает усилить оборону 13-й армии, стало быть, это дело весьма нужное.

— Товарищ командующий, я сейчас пойду к себе и поколдую над картой, потом скажу, чем укрепить Пухова, — предложил начальник штаба.

— Поторопись, Михаил Сергеевич, — согласился с ним Рокоссовский.

Выпив чаю, Константин Константинович подошёл к карте. Он стоял недвижимо, о чём-то размышляя, наконец решил позвонить в Ставку. Но тут же тревожная мысль уколола его: а на месте ли Сталин? Ведь сейчас глубокая ночь!..

«Надо дать о себе знать, Верховный не любит, когда командующие фронтами «забывают» проинформировать его», — рискнул Константин Константинович.

Переживал он зря: Сталин был в своём рабочем кабинете и терпеливо выслушал его доклад об обстановке на Центральном фронте и намеченных Военным советом фронта мерах по отражению ударов противника. «Верховный главнокомандующий сообщил мне, — отмечал Рокоссовский, — что для усиления фронта и его резерва нам передаётся 27-я армия генерал-лейтенанта С. Г. Трофименко. Это сообщение сильно нас обрадовало. Но радость оказалась преждевременной. Утром мы получили второе распоряжение: 27-ю армию, не задерживая, направить в распоряжение Воронежского фронта в связи с угрожающим положением в районе Обояни. И Ставка предупредила, чтобы мы рассчитывали вообще только на свои силы. При этом на нас возлагалась дополнительная задача — оборона Курска, если противник прорвётся с юга, с участка Воронежского фронта.

— Имейте в виду, — сказал Сталин, — положение вашего левого соседа тяжёлое, противник оттуда может нанести удар в тыл ваших войск».

После разговора с Верховным на душе у Рокоссовского похолодело, будто он глотнул ледяной воды. Что-то ему надо делать!

В это время к нему вошёл маршал Жуков. Как представитель Ставки в штабе Центрального фронта, он имел комнату, в которой работал, там же находился и телефон ВЧ для связи со Ставкой.

— Что тебя волнует? — спросил он, глядя на притихшего командующего фронтом.

И Рокоссовский сообщил ему о своём разговоре с Верховным.

— Вот такие у меня дела, — уронил Константин Константинович.

— И что ты решил?

Командующий фронтом сказал, что у него один выход — бросить на угрожаемый участок войска армий, которые находятся на вершине Курского выступа. Ничего другого он не придумал.

— Всё правильно, я бы тоже так поступил, так что действуй! — поддержал его Жуков. — Ну а насчёт обстановки на Воронежском фронте Верховный прав. Генералу армии Ватутину срочно нужна помощь, потому-то Сталин и перенацелил 27-ю армию на Воронежский фронт. А ты, Костя, — добродушно продолжал маршал, — гляди в оба, как бы фрицы не ударили тебе в тыл. Они делать это умеют...

«Легко сказать «действуй», а стянуть резервные силы, потом перебросить их куда надо — дело не из лёгких, — грустно подумал Рокоссовский. — Но нужно делать, иначе может случиться худшее...»

Вошёл генерал Малинин. Он доложил, какие войска, по его мнению, можно быстро перенацелить на угрожаемые рубежи. Рокоссовский выслушал его внимательно, не задавал каких-либо вопросов, а когда начальник штаба умолк, с чувством облегчения сказал:

— Согласен, Михаил Сергеевич, ты хорошо всё взвесил. Правда, я бы задействовал ещё одну дивизию из армии генерала Черняховского. Как считаешь?

— Очень даже хорошо, я просто пощадил Ивана Даниловича, — признался Малинин.

— Значит, так. Срочно свяжись с командующим 60-й армией генералом Черняховским и передай ему мой приказ: дивизию, находящуюся в его распоряжении, направить в резерв фронта. — Рокоссовский облегчённо передохнул, собираясь с мыслями. — А для обеспечения стыка 13-й и 70-й армий из 65-й армии генерала Батова изъять два танковых полка. Оформляй моё решение приказом.

— Понял, товарищ командующий.

— И вот ещё что, Михаил Сергеевич, — вновь заговорил Рокоссовский. — Надо усилить оборону в полосе армии генерала Пухова. Тут ты прав, и я возражений не имею. Направь в его распоряжение 1-ю и 13-ю истребительно-противотанковые артиллерийские бригады и 21-ю миномётную бригаду — всего 10 полков. Кстати, с утра, как мы решили вчера, нанесём удар по главной группировке врага, — напомнил он. — Для этого штаб фронта сделал всё, что требуется?

— Так точно, товарищ командующий, — заявил начальник штаба. — Войска, выделенные для атаки, — 17-й гвардейский стрелковый корпус, 16-й танковый корпус из 2-й танковой армии и 19-й отдельный танковый корпус из резерва фронта. Я лично переговорил со всеми командирами соединений, поставил конкретную задачу, основываясь на решении Военного совета фронта. Так что всё им ясно, осталось лишь проявить себя в деле.

На КП Центрального фронта прибыл командующий 16-й воздушной армией генерал Руденко. Он был в авиадивизии, самолёты которой с первого же дня стали бомбить вражеские танки и орудия, а также мотопехоту. Руденко устал — это было видно по его серому лицу, даже в глазах у него не было того огонька, который нередко замечал Рокоссовский у генерала, когда тот бывал утром у него на докладе.

— Что, ты недоволен, как твои орлы бьют фрицев с воздуха? — усмехнулся генерал армии.

— Всю ночь почти не спал, был у лётчиков, — вздохнул Руденко.

— Наша авиация в этот раз действует лучше, чем это было раньше, — похвалил Руденко командующий фронтом, на что генерал сказал:

— Стараются ребята, штурмовики и бомбардировщики группами в сопровождении истребителей наносят бомбовые удары по фашистам. Особенно сильной бомбардировке были подвергнуты районы Ясной Поляны, Озерков, Архангельского. По данным воздушной фотосъёмки, самолёты подожгли до сотни танков, клубы чёрного дыма поднялись в воздух там, где совсем недавно шёл ожесточённый бой. — Генерал Руденко посмотрел на Рокоссовского. — Хотите посмотреть фотосъёмку? Я мигом смотаюсь к авиаторам и привезу.

— Не надо, Сергей Игнатьевич, я верю тебе, — возразил командующий фронтом. — Подумай лучше о том, как нам с воздуха ударить по танкам. У немцев немало танков, и важно выбить их, а без них враг теряет свою ударную силу.

Руденко улыбнулся, лукаво повёл бровью, словно бог знает что сказал ему Рокоссовский.

Лицо у того заметно помрачнело.

— Ты о чём, Сергей Игнатьевич? Не понял! — промолвил он.

— Разве вам не доложил начальник штаба генерал Малинин о том, что наши лётчики впервые применили противотанковые авиационные бомбы кумулятивного действия — ПТАБ-2, 5-1, 5? Они настолько опасны для врага, что легко прожигают броню немецких «тигров» и «пантер», хотя весом небольшие — полтора и два с половиной килограмма. А сбрасывают их лётчики Ил-2 с высоты 75-100 метров. Правда, не все применяют это оружие, а только лётчики 291-й штурмовой авиадивизии полковника Витрука. Но мы тоже взялись за это.

— Решайте, как и что делать, Сергей Игнатьевич, но удары с воздуха надо усилить, — сказал Рокоссовский, и добродушная усмешка тронула его шершавые губы.

На третий день сражения, 7 июля, немцы усилили натиск на нашу оборону. До сотни танков двинулось на позиции 540-го артиллерийского полка. Казалось, что они сомнут оборону. Но артиллеристы как угорелые вели по врагу огонь. В тяжёлую минуту не дрогнул ни один расчёт, ни одна батарея. Особенно умело вело огонь орудие старшины Седова. Этот бесстрашный командир орудия метко поражал бронированные машины. Расчёт бойцов близко подпускал танки и почти в упор расстреливал их. По орудию немцы открыли сильный огонь, стараясь уничтожить его. Некоторые бойцы были ранены, но ни один из них не покинул свою позицию. Артиллеристы героического расчёта за день боёв уничтожили восемь вражеских танков!

Мужество и отвагу проявили бойцы и командиры 70-й армии генерала Галанина, 2-й танковой армии генерала Родина. Тяжёлая обстановка сложилась и в районе Снова—Подсаборовка—Саборовка. Сюда немцы перебросили большое количество танков и мотопехоты, чтобы прорвать оборону наших войск на участке 2-й Поныри—Самодуровка и выйти к Ольховатке. Командующий 13-й армией генерал Пухов разгадал замысел врага и в ночь на 8 июля произвёл перегруппировку войск, о чём сразу же доложил командующему Центральным фронтом генералу армии Рокоссовскому, который одобрил действия командарма. Что же сделал генерал Пухов? В первый эшелон армии была выведена 3-я гвардейская воздушно-десантная дивизия полковника Конева из состава 18-го гвардейского стрелкового корпуса. Она заняла оборону между 15-м стрелковым корпусом генерала Людникова и 307-й стрелковой дивизией. 1-я зенитная артиллерийская дивизия генерала Дзвивина, действовавшая ранее на Малоархангельском направлении, была переброшена на Ольховатское направление. А в стык 13-й и 70-й армий командование выдвинуло 12-ю зенитную дивизию из 70-й армии.

Бои вспыхнули с новой силой, особенно упорное сражение развернулось у Понырей. О нём рассказал Василий Крысов, в то время лейтенант, командир взвода:

«Заместитель командира полка майор Мельников на опушке рощи поставил экипажам боевую задачу. Мы должны были вклиниться в боевые порядки немцев и соединиться с танковым полком, наступающим с запада. В ходе атаки к нам присоединилась бы наша пехота, через позиции которой мы должны были проходить.

По сигналу трёх красных ракет, взвившихся высоко в небо, мы ринулись в бой.

— Виктор, иди на максимальных скоростях зигзагами! — приказал я механику-водителю, и самоходка ринулась вперёд.

Фашисты незамедлительно открыли по нам огонь. Снаряды то рвались справа и слева самоходки, то в нескольких десятках метров перед ней сковыривали землю и летели дальше, означая траекторию чуть заметной трассой. Было несколько рикошетных ударов по корпусу машины и башне, иногда заканчивающихся разрывом снаряда возле башни, пламенем которого ослепляло экипаж, и мы думали, что самоходка загорелась. Видимо, так думали и фашисты, на несколько минут прекращая вести по нам огонь.

Танки нашей бригады тоже на максимальных скоростях шли на сближение с противником, маневрируя за складками местности и ведя огонь из пушек и пулемётов. Атака получилась дружной, решительной и внезапной для фашистов. Нам надо было быстро пройти открытую местность и навязать немцам уличный бой на коротких дистанциях. Но врагу всё же удалось поджечь два наших танка где-то на середине нейтральной полосы.

— Виктор, за холмом стой! — дал я команду механику-водителю, когда увидел, как немецкий танк стреляет из сада по впереди идущей тридцатьчетвёрке. — Валерий (наводчик. — А. 3.), по танку, в створе трубы, прицел постоянный, огонь!

Прогремел выстрел. Перед самым вражеским танком взметнуло землю.

— Целиться по центру, огонь! — последовала корректировка.

От второго выстрела на лобовой броне немецкого танка вспыхнуло пламя, но он задним ходом скрылся в глубине сада. Вращая командирскую панораму ПТК-5, я бегло осмотрел поле боя. Экипаж Леванова (товарищ В. Крысова по службе в бригаде. — А. 3.) тоже вёл огонь, укрыв самоходку в воронке от авиабомбы. Кругом горела неубранная рожь, горели уже три танка и одна самоходка, но решительная атака продолжалась в высоком темпе. Наша пехота наступала вместе с самоходками, прячась от огня противника за их корпусами. Командиры берегли бойцов для решительной схватки за позиции, которые немцам удалось занять. За нашей самоходкой шёл взвод около тридцати человек под командованием младшего лейтенанта, с которым до атаки я успел в нескольких фразах осуществить фронтовое знакомство. Это был русский богатырь из Сибири, он воевал с первого дня войны, за исключением двухмесячного лечения в госпитале. Правда, ещё три месяца он учился в Рязани на курсах младших лейтенантов. К его симпатичному мужественному лицу и богатырскому росту совсем не подходили большие ботинки из свиной кожи с обмотками, накрученными чуть ли не до колен. А в целом чувствовалось, что на такого командира можно положиться в любом бою.

После второго выстрела самоходка снова пошла вперёд. Слева, чуть впереди от нас, загорелся ещё один наш танк. Из башни выскочили только двое.

В это время в посёлке горело уже с десяток домов, закрывая дымом немецкие танки и самоходные орудия, которые начали вести огонь наугад, и рикошетные удары по нашей броне стали реже.

Бой достиг предела напряжённости. Теперь всё зависело от быстроты и решительности действий. На некоторых участках фашисты переходили в контратаку, завязывались смертельные рукопашные, с невиданной жестокостью бои, в которых шли в ход автоматы, гранаты и штыки.

— Виктор, в створе полуразрушенного здания врывайся в посёлок!

— Понял. Иду на траншеи.

В это время на нашем направлении фашисты выскакивали из траншей и шли в контратаку. Я успел бросить в траншею две гранаты, когда самоходка, подмяв под себя несколько вражеских солдат, перескакивала через неё.

— Поставьте машину справа от дома! — мгновенно последовала команда механику-водителю.

Теперь нас с немецким танком разделяло расстояние в полсотни метров, а в сущности два дома. Такое соседство не обещало ничего хорошего. Экипажу Леванова я помахал танковым шлемом над головой, что означало начать радиообмен.

— Иван Петрович, от нас за вторым домом стоит немецкий танк. Разверни самоходку и держи на прицеле оба угла дома, не допусти его отхода!

Мы молча ждали, когда экипаж немецкого танка начнёт движение, а сами приготовились уничтожать вражеских истребителей танков: я стоял в проёме люка с гранатами, а Вася Плаксин с пулемётом рядом со мной.

Интуитивно оглянувшись назад, я увидел ожесточённый рукопашный бой. Младший лейтенант-сибиряк схватил винтовку у падающего бойца и в мгновение ока сильными штыковыми ударами проколол двух немецких солдат, пытавшихся вести огонь из автоматов, а затем молниеносно прыгнул в траншею, орудуя штыком и прикладом в гуще опешивших немцев. Мы с Васей Плаксиным от удивления только ахнули...

Вдруг завёлся мотор вражеского танка, и судя по его усиливающемуся реву, фашисты начали движение. Через несколько секунд справа прогремел выстрел. Я выскочил из машины и из-за угла дома глянул на немецкий танк. Он стоял недвижимо, левая гусеница была сбита. Экипажа не было видно, стало быть, он покинул свой танк.

— Молодцы левановцы, продолжать наступление! — последовала команда по радио, и мы вместе с танками и подошедшей пехотой начали медленно продвигаться от рубежа к рубежу, ведя огонь с коротких остановок.

Фашисты свирепо отстреливались, но отступали, чтобы не оказаться в кольце окружения, и свои боевые порядки задымляли из какой-то мощной дымовой установки.

— Валерий, по танку, прицел постоянный, огонь! — скомандовал я наводчику, сквозь дым увидев силуэт танка, движущегося на нас. Пока наводчик в пелене дыма искал цель, я выглянул из люка и невооружённым глазом рассмотрел, что на нас двигается тридцатьчетвёрка.

— Отставить огонь! — крикнул я экипажу не своим голосом и, вытерев рукавом комбинезона с лица холодный пот, тут же выстрелил вверх зелёную ракету, означающую сигнал «Свои войска».

Итак, мы встретились с наступающими с запада танками, и враг был выбит из Понырей. Только потом мы узнали, что это были танки 27-го гвардейского танкового полка...»

«К исходу третьего дня сражения, — отмечал в своих воспоминаниях Рокоссовский, — почти все фронтовые резервы были втянуты в бой, а противник продолжал вводить всё новые и новые силы на направление своего главного удара. Можно было ожидать, что он попытается бросить в бой всё, что у него имеется, пойдёт даже на ослабление своих частей на пассивных участках фронта. Чем удержать его? И я решился на большой риск: послал на главное направление свой последний резерв — 9-й танковый корпус генерала С. И. Богданова, который располагался в районе Курска, прикрывая город с юга. Это было полностью укомплектованное соединение, наша надежда и гордость.

Я сознавал, чем грозит этот манёвр при неудаче. Ведь у соседа фронт дал трещины. Оттуда, с юга, всегда можно было ожидать вражеского удара. Но мы послали Ватутину свою 27-ю армию. Учитывал я и то, что позади войск находится Резервный фронт и в критическую минуту Ставка поможет Ватутину».

В правдивости слов Рокоссовского сомневаться не приходится. Но бесспорно и то, что решение Верховного его не то что рассердило, но вывело из себя, хотя он нашёл в себе мужество смириться с тем, что случилось. Сталин позвонил на КП Центрального фронта и спросил командующего, нет ли у него каких-либо возражений в отношении 27-й армии, которую Ставка перенацелила на Воронежский фронт: «Кажется, товарищ Фёдоров (псевдоним Ватутина) поправляет свои оборонительные дела, и это не может не радовать Ставку. А что скажете вы?..» Вопрос Верховный поставил в необычной форме, но это не обескуражило командующего фронтом. Он до боли сжал губы, а когда гнев поутих в его смятенной душе, разжал их.

— Ваше решение, товарищ Иванов, для меня явилось неожиданным, но, вникнув в суть дела, я понял, что оно единственно верное, — громко произнёс генерал армии в трубку.

— Держите под контролем юг, оттуда по вашему тылу может ударить неприятель, — повторил Верховный.

«Отругал меня, а всё же тревожится, как-то будут развиваться события на моём фронте», — облегчённо перевёл дух Рокоссовский. Он отогнал от себя тревожные мысли, а когда к нему вошёл начальник штаба генерал Малинин, пригласил его к столу, на котором были разложены карты.

— Что, Верховный звонил? — спросил Малинин, усаживаясь на стул.

— Он предупредил меня, что с юга немцы могут ударить нам в тыл, — промолвил Рокоссовский с огорчением. — Давай вместе проанализируем ситуацию и поглядим, чем нам укрепить рубежи...

А как развивались события на Воронежском фронте?

Если на Центральном фронте немцы начали наступление перед рассветом 5 июля, то на Воронежском фронте сутками раньше — в четыре часа дня 4 июля. Это была разведка боем. Противник силой до пехотного полка и 20 танков атаковал наши боевые позиции в районе Новой Горянки, а два вражеских батальона и тоже с 20 танками повели яростную атаку на Бутово, где находилось боевое охранение 71-й и 67-й гвардейских стрелковых дивизий 6-й гвардейской армии генерала Чистякова.

Завязался тяжёлый бой. Генерал Чистяков вышел на связь с командующим фронтом генералом армии Ватутиным.

— Товарищ Фёдоров, — неторопливо и громко заговорил он в телефонную трубку, — немцы начали разведку боем. Удар приняли на себя бойцы боевого охранения. В районе Горянки и Бутова, по данным нашей разведки, действуют два пехотных батальона 3-й танковой дивизии «Госсдойчланд». Немцам удалось захватить разъезд Герцовое. Но мы отобьём его чуть позже...

— Надо покрепче бить фрицев, — ворчливо бросил Ватутин. — Ладно, что у тебя ещё, Иван Михайлович? — Голос у командующего фронтом был спокойный, в нём не чувствовалось растерянности, хотя Чистяков, хорошо знавший Николая Фёдоровича, ожидал, что его донесение вызовет у того протест.

— По нашим данным, — обеспокоенно ответил он, — противник намерен расширить свои атаки на оборонительных рубежах 52-й гвардейской стрелковой дивизии. Я приказал комдиву Некрасову стоять насмерть! А если бойцы дрогнут в бою, с него за это здорово спросят...

— Отдать приказ, Иван Михайлович, сущий пустяк, — прервал Чистякова Ватутин. — Вы помогите ему лучше организовать оборону, не сидеть в окопе и ждать, когда тебя фриц накроет, а действовать. Сейчас важно задержать продвижение врага, — суровым тоном добавил генерал армии. — Приказ «Ни шагу назад!» — это веление Родины, а не моя прихоть. Прошу вас не забывать об этом!

Кажется, упрёк командующего фронтом возымел своё действие. Генерал Чистяков вызвал на связь комдива и высказал ему ряд советов.

— Надо, чтобы каждый боец зубами держался за рубеж, никак нельзя уступать врагу, нужно навязывать ему свою волю и побеждать! — потребовал он.

С утра противник несколько раз атаковал Черкасское, но все его атаки были успешно отражены. В бою у села Черкасское немцы широко применили тяжёлые танки «тигр» и самоходные орудия «фердинанд», но это им не помогло. Под огнём нашей артиллерии они отступили на исходные позиции, оставив на поле боя пять горевших «тигров». А на минных полях фашисты потеряли 25 танков! Одновременно враг атаковал рубежи 71-й стрелковой дивизии полковника Сивакова, оборонявшей район Коровина, но успеха не добился. А когда немцы вновь атаковали войска дивизии полковника Некрасова, генерал Чистяков бросил на врага истребительный противотанковый артиллерийский полк подполковника Костенко. Люди этого полка проявили в бою высокое мужество и отвагу, они уничтожили и подожгли 18 танков, в том числе 10 «тигров».

На следующий день ударные группировки противника, неся от нашего артиллерийского огня большие потери, всё же продвинулись в полосе 6-й гвардейской армии на 6-8 километров. Об этом стало известно начальнику штаба фронта генералу Иванову, а он тут же поставил в известность Ватутина.

— Что-то у генерала Чистякова не ладится оборона, — обронил командующий, на что начальник штаба заметил:

— Фрицы крепко насели на 6-ю армию, и, видимо, Чистяков растерялся.

Анализируя ход боёв, Ватутин потребовал от комдивов «упорной обороной изматывать наступающего противника и не допускать расширения его прорыва в сторону флангов». Он поручил генералу Иванову лично проследить за точным выполнением боевого распоряжения.

— Фланги, Семён Павлович, — это короткий путь к окружению наших войск, — подчеркнул Ватутин. — Ты это знаешь не хуже меня. Их надо тщательно беречь, вовремя пресекать попытки врага прорвать их.

— Истина, товарищ командующий, и возражений не имею, — заметно смутился начальник штаба фронта.

И всё же оборона фронта нет-нет да и заставляла Ватутина задуматься, крепка ли она и нет ли в ней где-либо трещин, и он изыскивал резервы, чтобы укрепить её, особенно в полосе 6-й гвардейской армии. Поэтому ещё утром 5 июля генерал Иванов по его поручению переговорил с командующим 1-й танковой армией генералом Катуковым и командирами 2-го и 5-го гвардейских танковых корпусов о том, что, возможно, они будут использованы 5 и 6 июля с частями 6-й гвардейской армии. Узнав об этом, командарм Чистяков вышел на связь с Ватутиным и заявил:

— Моя армия, товарищ командующий, устала от тяжёлых боёв, да и потери она понесла немалые, и я прошу это учесть. Если танковая армия генерала Катукова окажет нам помощь, фашистам не сдвинуть нас с оборонительных рубежей. Моё слово как коммуниста и командарма равно чести. А для меня уронить честь — значит умереть в сражении.

Ватутин знал Чистякова как волевого и мужественного генерала, и если он о чём-то просит, стало быть, не зря, и ему надо помочь. После короткой паузы Николай Фёдорович устало выдохнул в телефонную трубку:

— Ты, Михалыч, заставил всех тут в штабе фронта поволноваться. Гитлеровцы твои рубежи хорошо поклевали, но не прорвали. Так что оборону оберегай как зеницу ока, ибо теперь в ней вся наша сила. А помощь тебе придёт, обещаю...

— Значит, наше правое дело не пострадает, а это главное, — едва ли не воскликнул генерал Чистяков.

Чуть позже после этого разговора Ватутин позвонил в штаб армии генералу Катукову и распорядился провести некоторую перегруппировку соединений. Его 1-я армия заняла вторую полосу обороны на рубеже Меловое—Яковлево за вторым эшелоном 6-й гвардейской армии. 6-й танковый корпус генерала Гетмана теперь оборонялся на участке Мелово—Раково—Шепелевка, 3-й механизированный корпус генерала Кривошеина — в районе Сырца—Яковлево; 31-й танковый корпус генерала Черниенко выдвигался для обороны рубежей Студенок—Владимировка во второй эшелон. После уточнения обстановки командующий фронтом отдал генералу Катукову строгий приказ пресекать все попытки врага прорваться в направлении на Обоянь.

— Михаил Ефимович, ты знаешь, что я не люблю громких слов, — как бы между прочим заметил Ватутин. — Мне важно прежде всего дело, а уж потом всякая лирика. На будущее учти. Сам ты сражаешься — дай бог каждому, но у тебя целая армия, сумей организовать её на решительный бой.

— Принял к исполнению! — гулко прозвучал в трубке зычный голос командарма 1-й танковой.

К глубокой ночи танковая армия генерала Катукова силами 3-го механизированного и 6-го танкового корпусов заняла оборону на указанном рубеже.

— Что уже конкретно сделано? — приняв сообщение генерала Катукова, спросил начальник штаба фронта генерал Иванов.

Катуков перечислил: на предполагаемых путях движения врага выставлены засады из танков, артиллерийские расчёты установили свои орудия на огневых позициях, бойцы тщательно окопались, танки, огневые средства замаскированы от налёта вражеской авиации...

— Сделано всё, что надо, Михаил Ефимович, — одобрил генерал Иванов. — Но главное — выстоять в обороне. Сможете? — сорвалось с его губ.

Генерал Катуков громко засмеялся в трубку.

— Вы что, сомневаетесь во мне? — резонно спросил он. — Если это так, я разочарован. Впрочем, не стану вас переубеждать, но фашистов бил и буду бить наверняка. У вас есть ко мне ещё вопросы?

«Обиделся», — огорчился генерал Иванов, а вслух сказал:

— Товарищ командарм, вы покажите, на что способны, а оценить ваши дела штаб фронта сумеет.

6 июля на Обонянском направлении разгорелось, как выразился маршал Жуков, «кровопролитнейшее сражение». С обеих сторон одновременно участвовали многие сотни самолётов, танков и самоходных орудий. Но враг не смог опрокинуть оборону наших войск. Танкисты, артиллеристы и отошедшие с переднего края части мужественно отбивали многократные атаки врага. Только за 6 июля немцы потеряли здесь более 200 танков, десятки тысяч солдат и около 100 боевых самолётов. Подтянув резервы и перегруппировав свои силы, немцы на рассвете 7 июля ввели в дело сильную группировку танков. Большую их часть бросили против 6-й гвардейской армии и 1-й танковой армии в направлении Обоянь—Прохоровка, более 200 танков — против 7-й гвардейской армии генерала Шумилова в направлении на Корочу.

Ватутин перекурил во дворе штаба фронта, поспешно вернулся к себе и, не садясь, пытливым взглядом упёрся в оперативную карту, на которой только сейчас начальник штаба генерал Иванов отметил те огневые рубежи 6-й гвардейской армии, где ещё недавно гремел бой.

— Фашисты не на шутку взялись за 6-ю гвардейскую армию, как бы она не дала трещину, — не торопясь и негромко заговорил командующий фронтом, продолжая смотреть на оперативную карту, словно в ней была загадка.

Генерал Иванов пристально взглянул на Ватутина, и ему показалось, что тот чем-то недоволен, даже лицом посерел, хотя каких-либо сомнений не высказывал.

— Фашисты из шкуры лезут, хотят сломать наши рубежи, но не таков генерал Чистяков, чтобы позволить им разгуляться, — промолвил начальник штаба фронта.

Ватутин увидел, как выступили его скулы, весь он напрягся, словно всадник в седле перед опасным прыжком. Командующий фронтом ни словом не обмолвился, лишь с тревогой в душе отметил: «Так оно и есть, но мне от этого не легче». Он едва не сказал это вслух. Ещё недавно он чувствовал себя неуверенно, ему было жарко, порой даже дыхание захватывало от мысли, не дрогнут ли войска фронта от вражеского натиска. Но теперь, когда они дают врагу должный отпор, ему стало спокойнее, хотя то, что сказал генерал Иванов, саднило душу. Ватутин перевёл взгляд на начальника штаба, чертившего что-то на карте.

— Семён Павлович, запроси, пожалуйста, командарма 6-й, как там у него ситуация? — не удержался командующий фронтом. — Почему-то от него нет вестей, — задумчиво добавил он.

— Я и сам уже волнуюсь.

Иванов поспешил в комнату связи. Вернулся он минут через десять.

— У командарма 6-й всё по-старому, — бросил он на ходу. — Немцы атакуют рубежи, правда, уже не так настырно, как в первые дни, но бойцы отбиваются. Пока помощи не просит, стало быть, справляется...

Под утро 9 июля, едва растаяла ночь и небо посветлело, хотя на траве ещё лежала густая серебристая роса, генерал армии Рокоссовский и начальник штаба Малинин продолжали работать над картой фронта, изучая, где и на каких рубежах ослабло сопротивление наших войск.

— Маршал Жуков всё ещё отдыхает? — спросил командующий фронтом, закуривая. — Ты к нему не заходил?

— Боже упаси беспокоить представителя Ставки без надобности, ещё обидится, — усмехнулся Малинин. — Но маршал не спит.

— Откуда ты знаешь?

— Когда шёл мимо его комнаты к связистам, то слышал его громкий голос, он с кем-то разговаривал по ВЧ. Подумалось, не Сталин ли ему звонил?

Рокоссовский хотел было что-то сказать, но в это время к ним вошёл маршал Жуков. Оба генерала как по команде поднялись из-за стола.

— Ну, что нового на вашем фронте, коллеги? — на весёлой ноте спросил Жуков, в упор глядя на Рокоссовского. — Есть что-нибудь серьёзное?

— Идут бои местного значения, кое-где враг стремится опрокинуть наши огневые позиции, но безуспешно, — доложил командующий фронтом и зевнул.

Жуков не замедлил спросить:

— Что, ночью опять не спал?

— Не пришлось... — обронил Рокоссовский и честно признался: — Устал я за эти дни, Георгий Константинович. Всю ночь звонили телефоны, и мы с Малининым вели переговоры с командармами и комдивами...

— Это я одобряю, Костя, — необычно тихо произнёс маршал. — В тяжёлую минуту найти тёплые слова для того или иного командарма — значит поддержать его, ободрить. Не так ли, генерал Малинин?

— Истина, товарищ маршал!

Жуков улыбнулся.

— У вашего командующего фронтом всегда припасены нужные слова для своих соратников, а вот я, Михаил Сергеевич, не в ладах с этим тёплым словом. Надо командарму сказать что-то доброе, а с губ срывается грубость. Костя, может, подскажешь, как мне быть? — усмехнулся Георгий Константинович. — Дашь мне совет?

В голосе маршала Рокоссовский уловил насмешку, однако возражать Жукову не стал, а свёл разговор к шутке:

— Что-что, Георгий Константинович, а советы давать не умею. — И он развёл руками.

Только сейчас Рокоссовский заметил, что Жуков был одет, видимо, собрался куда-то ехать.

— Вы что, покидаете нас? — спросил слегка удивлённый Рокоссовский, и в его голосе маршал уловил разочарование.

— Уезжаю, — подтвердил Жуков. — На рассвете мне позвонил Верховный. На его вопрос, какая обстановка на Центральном фронте, я ответил, что у немцев нет таких сил, чтобы сломить нашу оборону. А коль так, то настало время Брянскому фронту и войскам левого крыла Западного фронта переходить в наступление. Тогда, Костя, и твой Центральный фронт сможет успешно начать боевые действия, как предписано Ставкой и Верховным главнокомандующим. Сам понимаешь, что если этого не сделать, немцы смогут организовать свою оборону, к которой они вот-вот перейдут. Как видишь, Костя, у меня от тебя секретов нет. — Жуков широко улыбнулся.

— И что же Верховный? — спросил Рокоссовский с огорчением, которое он не скрывал, так как ему не хотелось, чтобы представитель Ставки покидал Центральный фронт: если ситуация осложнится, ему не с кем будет посоветоваться.

— Товарищ Сталин согласился со мной и приказал выехать к генералу Попову (командующий Брянским фронтом. — А. 3.) и вводить в дело Брянский фронт. Я даже согласовал с Верховным дату начала наступления.

— Когда же, если не секрет? — поинтересовался генерал Малинин.

— 12 июля.

— Выходит, через три дня, — уточнил Рокоссовский.

— А чего время терять? — усмехнулся Жуков. — Кстати, когда войска Брянского фронта начнут продвигаться к Орлу, немцы наверняка станут снимать свои войска из группировки, которая действует против Центрального фронта. Ты, Константин Константинович, постарайся этим воспользоваться. Усёк?

Последние слова маршала вызвали в душе Рокоссовского прилив тёплых чувств, и ему захотелось хоть как-то отблагодарить Жукова.

— Мне бы ваше умение, Георгий Константинович, разгадывать замысел врага, — с грустинкой в голосе произнёс командующий фронтом.

— Не прибедняйся, Костя, ты сам умеешь это делать, — осёк его маршал. — К тому же с ситуацией на Центральном фронте ты неплохо справляешься, и моя помощь тебе не потребуется. А вот генералу Попову и особенно генералу Соколовскому, недавно ставшему командующим фронтом, она не помешает. — Жуков вскинул пытливые глаза на Рокоссовского. — Ты, надеюсь, не забыл, кто командовал Западным фронтом во время сражения с немецко-фашистскими захватчиками под Москвой в сорок первом?

— Как же, помню, — неожиданно покраснел Рокоссовский. — Такое не забывается...

В 1941 году в районе Истры на 16-ю армию генерала Рокоссовского навалились полчища врага. Потребовалось отвести наши войска на заранее подготовленный рубеж, чтобы эффективнее бить фашистов. Это был район реки Истры и Истринского водохранилища. Рокоссовский позвонил на КП Жукова, чтобы взять разрешение. Но Жуков в категорической форме отказал ему: «Приказываю стоять насмерть, не отходя ни на шаг».

— Было такое, — подтвердил Жуков, усмехнувшись.

— Но я был уверен, что если отведу свои войска на рубеж Истры, то сохраню боеспособной свою 16-ю армию. И тогда я обратился с просьбой к начальнику Генштаба маршалу Шапошникову. Борис Михайлович дал мне своё согласие. Не успел я отдать приказ своим войскам, как в штаб 16-й армии поступила ваша грозная телеграмма. Я до сих пор помню её наизусть. «Войсками фронта командую я! — телеграфировали вы, Георгий Константинович. — Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать!» Когда я прочёл вашу депешу, — продолжал вспоминать Рокоссовский, — меня словно облили ледяной водой. Но я ваш приказ выполнил...

Жуков ответил не сразу. Видно, этот эпизод надолго отложился и в его памяти, и он думал, что сказать.

— Тогда под Москвой сложилась особенно тяжёлая обстановка, — наконец заговорил маршал, — а наши войска без приказа высшего командования отступали. Что было делать? Заставить всех стоять насмерть на своих рубежах! А тут как раз ты решил отвести свою армию на новый рубеж. И я поступил так, как позволяла моя совесть... Так что не сердись, Костя. Сейчас у нас сотни, тысячи танков, а тогда под Москвой их были единицы. Я просил Сталина дать мне хотя бы ещё двести танков, чтобы одолеть фашистские войска. — Жуков в раздумье передохнул. — Ладно, пойду я...

Рокоссовский резко поднялся из-за стола.

— Я провожу вас, товарищ маршал...

— Не надо, Костя, занимайся делом. — Он тронул его за плечо. — Гляди тут в оба и бей вражину без пощады. Желаю всем вам успехов в боях!..

Когда Жуков уехал, Рокоссовскому позвонил по ВЧ генерал армии Ватутин.

— Привет, Костин, как у тебя дела? — спросил он, разочарованный тем, что коллега ему так и не позвонил, когда вопрос о 27-й армии Ставка решила в пользу Ватутина. Слышимость из-за атмосферных помех была слабой, но слова Николай Фёдорович разобрал.

— Дела, товарищ Фёдоров, как сажа бела, — шутливо отозвался Рокоссовский.

Он уже догадался, зачем ему позвонил коллега, хотя об этом Ватутин ещё не говорил.

— Сражаемся, дружище. Немцы стремятся прорвать фронт обороны, а мы даём им надлежащий отпор.

— У меня ситуация не лучше, и кое-где фрицам удалось вклиниться в нашу оборону.

— Тяжело небось? — выдохнул в трубку Константин Константинович.

— Потому и звоню, — отозвался Ватутин, и тут же последовал вопрос, ради чего он звонил: — Ты на меня сердит?

— Чего вдруг? — не понял Рокоссовский.

— Ставка передала мне 27-ю армию, которую готовили к отправке на Центральный фронт, но я тут ни при чём.

— Я знаю, мне звонил товарищ Иванов и всё объяснил. Так что сердиться на тебя у меня нет оснований. Да и не рядовые мы с тобой бойцы, а командующие фронтами, и коль так, делить нам нечего! Оба служим своему Отечеству, а не каким-либо князькам.

— А ты, Костин, молодчина, — вновь послышался в трубке басовитый голос Ватутина. — Отбиваешься от врага своими силами, а я вот попросил у Верховного резервов.

— Такое случается, коллега: сегодня ты просишь Ставку дать подкрепление, а завтра, быть может, я буду просить его. Сам понимаешь, война, тут кто кого, и рисковать мы не можем.

— Я рад, что у нас с тобой, Костя, полное единодушие, — с горячностью отозвался Ватутин и неожиданно предложил: — Давай встретимся, а? Нам ведь есть о чём поговорить. А хочешь, я к тебе на часок заскочу? Прихвачу с собой бутылку армянского коньяка, а? Я храню её на случай победы в большом сражении, какое идёт сейчас.

— Согласен, дружище, — весело ответил Рокоссовский. — Разобьём врага и в честь победы выпьем твой коньяк...

...Люся вязала кофту. Она так увлеклась, что не сразу услышала стук в дверь.

— Хозяйка, вы дома? — раздался чей-то голос на крыльце.

Она отложила в сторону моток шерсти, рядом положила спицы и поспешила открыть дверь. На пороге стояла почтальонша, девушка лет двадцати с косичками, в которые был вплетён голубой бант. На её смуглом лице появилась улыбка.

— Здесь живёт Павел Шпак? — спросила она.

— Да. А зачем он вам? — настороженно промолвила Люся. У неё почему-то сильно забилось сердце.

— Ему срочная телеграмма из Саратова.

Почтальонша вручила Люсе листок с текстом и попросила расписаться, что телеграмма вручена адресату.

— Моего мужа сейчас нет, — объяснила Люся. — Он на военной службе. Вечером будет дома.

— Передайте ему, пожалуйста, телеграмму.

— Да, конечно.

— Только не забудьте, телеграмма ведь срочная, — предупредила девушка с косичками.

Почтальонша ушла, а Люся, положив листок на стол, присела на диван. В животе у неё шевельнулся малыш, да так круто, что внутри заныло. «Как бы чего не случилось», — неожиданно пронеслось в голове, отчего ей стало не по себе, и она подумала, что надо бы прочесть написанное в этой злополучной телеграмме. Может, такое, что Павлу очень важно как можно скорее узнать это. Люся чуть привстала с дивана, дотянулась до стола и взяла листок. Он был свернут вдвое и заклеен полоской бумаги. Она подержала его в раздумье, потом вмиг разорвала полоску и прочла: «Павел, выезжай на похороны матери, ждём. Владимир Анатольевич». В голове шевельнулась острая, как бритва, мысль: «Я похоронила свою маму, а теперь умерла мать Павла Зара Фёдоровна. Вот беда-то! Павлу нужно ехать в Саратов».

«Пойду к нему в академию и отнесу телеграмму», — решила Люся. Она быстро оделась и вышла во двор. У соседнего дома у подъезда стояла полуторка, с неё двое солдат сгружали уголь и ссыпали его в деревянный сарай под черепицей. Водитель находился рядом с полуторкой и дымил папиросой. «Вот бы отвёз меня к Павлу, а то шагать к нему до академии у меня сил нет», — подумала Люся. Она подошла ближе к грузовой машине, шофёр уже закрывал борта и собирался уехать.

— Что тебе, чернявая, надобно? — спросил он, загасив папиросу. — Ого, да ты, голубка, на сносях, скоро родишь малыша! А сама-то совсем молодая, а?

— Так получилось, — зарделась Люся. — Потому-то и подошла к тебе.

— Что ещё? — не понял её водитель.

Он был без головного убора, копна чёрных волос рассыпалась на голове и частью прикрывала крутые плечи.

— Муж мой служит в артиллерийской академии, тут по дороге километра три будет, — пояснила Люся. — Мать у него умерла, только что телеграмма пришла из Саратова, ему надо срочно ехать на похороны, он же ничего об этом не знает. Подвези меня к академии, очень прошу. Я заплачу тебе десять рублей, а больше у меня нет.

— А сама-то родом откуда? — заинтересовался парень.

— Тоже из Саратова, как и мой суженый, — тихо ответила Люся.

— Садись ко мне в кабину, и я с ветерком тебя прокачу, — улыбнулся водитель и с грустью в голосе добавил: — Я вот тоже через неделю пойду служить в армию. Мама моя переживает, а мне очень даже хочется скорее взять в руки оружие. Батя мой, Фёдор Громов, погиб под Москвой в сорок первом. Был он сапёром в армии генерала Рокоссовского. В Истре, есть такой город под Москвой, завязался тяжёлый бой, и моему отцу фашистская пуля угодила в грудь. Прямо в сердце и — мгновенная смерть.

— Откуда вы это знаете? — спросила Люся.

— Сослуживец отца приезжал к нам в Саратов, привёз отцовские вещи и рассказывал, потому как на его глазах погиб мой отец.

— Сочувствую вам... — Люся вскинула на парня глаза. — Звать-то тебя как?

— Саша, стало быть, Александр...

Люся сказала, что у её мужа Павла, к которому она сейчас едет, отец тоже воевал под Москвой в армии генерала Рокоссовского. Был там ранен, лежал в госпитале.

— Домой комиссовался? — спросил Александр.

— Что вы — домой! — воскликнула Люся. — Сейчас на фронте и стар и млад. Дядя Вася, как я его величаю, бывалый артиллерист, всё ещё сражается с фашистами где-то на Воронежском фронте.

Шофёр достал папиросы и хотел было закурить, но раздумал.

— Ну что, поедем? — предложил он и помог Люсе сесть в кабину.

Александр сел сам, завёл двигатель и хотел выехать со двора. Хозяйка дома — полная, с рябоватым лицом кареглазая женщина — подошла к нему и отдала деньги за подвоз угля.

— Спасибо тебе, сынок, выручил ты меня, теперь к зиме уголька у меня достаточно. — И тут она увидела в кабине Люсю. — А это кто, куда ты её везёшь? — повышенным голосом озабоченно спросила она.

— Жена моего друга, — слукавил Александр. — Ей надо срочно увидеть родимого, так я решил подвезти её к академии, где он служит. — Водитель помолчал. — Значит, вы хотите, чтобы завтра к семи утра я опять приехал к вам? — спросил он.

— К шести утра, Саша, мне надо съездить к матери на край города и привезти от неё диван и пару стульев: я гостей из Куйбышева жду. Сможешь?

— Постараюсь, тётя Клава, а то на днях я призываюсь в армию и тогда не смогу вас выручить.

— Саша, — тихо и как-то ласково произнесла Люся, — поедемте, боюсь, скоро муж уедет на стрельбище, которое находится далеко за городом. Он у меня артиллерист...

Прошло не более десяти минут, и полуторка подъехала к большому каменному дому с верандой. Остановились рядом с КПП[14].

— Приехали, черноглазка! — сказал с улыбкой водитель. — Вас подождать?

— Если можно, — обронила она, слегка волнуясь.

Осторожно и неторопливо Люся вылезла из кабины и, одёрнув помявшееся платье, поспешила на КПП. Здесь её встретил сероглазый капитан, худощавый и слегка курносый.

— Вы к кому? — просил он Люсю.

Она попросила его вызвать на КПП её мужа Павла Шпака.

— Хотя бы на минуту, — жалостливо добавила Люся.

— У них сейчас идут занятия, но я попробую, — пообещал капитан.

Он провёл Люсю в комнату для приезжих, оставил за себя на дежурстве старшину с красной повязкой на левой руке и ушёл.

«Хоть бы Павел пришёл! Если не придёт, то я не знаю, что буду делать», — взгрустнула Люся.

Только она об этом подумала, как в комнату для приезжих не вошёл, а влетел Павел. На его лице читалась тревога.

— Что случилось, Люсик? — ласково спросил он.

Она отдала ему телеграмму.

— Срочная, на твоё имя...

Павел прочёл телеграмму, и его лицо вмиг побелело, на нём стали проступать красные пятна.

— Мама... — лишь и выдавил он. Голос у него сорвался, он до боли закусил губы, но тут же разжал их. — Горе-то какое, а? Знаешь, Люсик, меня это известие всего перевернуло, будто я враз всё потерял... Вот что: я поеду на похороны, если начальник академии даст мне отпуск. Но даст ли? Должен дать!..

— А что мне делать? — растерялась Люся. — Может, и мне с тобой поехать? Ты уедешь обратно в Самарканд, а я останусь жить у своего отца... Что скажешь?

Он привлёк её к себе.

— Саратов далековато находится, и ехать тебе не советую, — возразил Павел, немного придя в себя. — Да и война бушует. Вчера Совинформбюро передало, что сражение под Курском обострилось. А от Курска близко и Саратов. Наверное, немецкие самолёты бомбят в Саратове заводы и фабрики, а там их, как ты знаешь, немало... Нет, поживи тут, пока я не вернусь, а потом видно будет. Возможно, генерал и не даст мне отпуск. Сейчас вот пойду к нему на приём, без него мою проблему никто не решит.

Люся молча слушала его, затем сказала:

— Там у ворот стоит грузовая машина-полуторка, на которой я сюда приехала. Я поеду, а ты, когда всё сделаешь, приезжай домой. Не возражаешь? Я соберу тебя в дорогу...

— Ну-ка, пойдём к полуторке, я хочу увидеть шофёра.

— Парень с механического завода, — пояснила Люся. — Его тоже призывают в армию.

— Какой ещё парень? — вспыхнул Павел.

Они подошли к полуторке. Водитель вылез из кабины.

— Я Павел, а ты кто? — спросил его Шпак-младший. Шофёр назвал себя.

— Я тружусь на механическом заводе, — улыбнулся он. — А скоро пойду служить. Как в армии, хорошо кормят?

— С голоду, Саша с Уралмаша, не умрёшь. — Павел тоже улыбнулся.

Шутка пришлась шофёру по душе.

— Ну тогда жить можно, — протянул он. — Так что ты мне хочешь сказать?

— Отвези, пожалуйста, мою жену домой, — попросил Павел. — К сожалению, сам я уехать сейчас с ней не могу. — Он вынул из кармана немецкую зажигалку, она была красивой и блестящей, легко загоралась. — Ты куришь? Тогда возьми зажигалку, что-то вроде сувенира.

— А что, она мне пригодится, — качнул головой шофёр. Он взял вещицу и сунул себе в карман. — Спасибо!..

Павел усадил в кабину жену, сказал, чтобы она была дома и никуда не уходила, а когда он решит с генералом свою проблему, вернётся домой, возьмёт чемодан и поедет в Саратов.

— Я там пробуду неделю и сразу же вернусь, — заверил он Люсю.

Павел поцеловал её в щёку, и Александр с Люсей уехали. Павел постоял у ворот, пока полуторка не скрылась из виду, и вернулся на КПП.

— Товарищ капитан, начальник академии ещё не уехал? — спросил он дежурного офицера.

— Пока у себя в кабинете, но скоро уедет, я уже подал к подъезду легковушку, так что поспеши...

— Понял, товарищ капитан!..

У двери кабинета генерала Павел отдышался, потом постучал.

— Войдите! — услышал он громкий голос.

Он плечом толкнул дверь. Генерал сидел за столом и что-то писал. Увидев курсанта, он поднялся с кресла.

— Товарищ генерал, курсант Павел Шпак прибыл к вам по личному вопросу! — на одном дыхании произнёс он и тяжело перевёл дух.

— Что у вас за проблема? — генерал подошёл к Павлу так близко, что тот увидел на его лице тёмные крапинки под глазами, а на лбу у самой брови правого глаза тонкий шрам.

«Наверное, где-то пуля задела», — подумал Павел. Он достал из кармана телеграмму и отдал генералу.

— Получил её час тому назад... Мама умерла, мне надо ехать на похороны... — Голос у Павла задрожал. — Дома больше никого нет. Отец, старшина-артиллерист, где-то на фронте под Курском, там сейчас идут ожесточённые бои. Недавно получил от него письмо.

— А кто же прислал вам телеграмму? — спросил генерал. — Владимир Анатольевич кто такой?

— Отец моей жены, инженер военного завода. По болезни его не призвали в армию... — пояснил Павел.

Генерал прошёл к столу, сел на своё место.

— Садись! — Он кивнул курсанту на стоявший рядом стул.

Павел сел. Генерал между тем ещё раз прочёл телеграмму.

— Мама что, болела, наверное? — поинтересовался он.

— Сердце у неё шалило, а потом, видно, случился приступ...

Генерал с жалостью посмотрел на курсанта.

— Сейчас идёт война, каждый боец на счету, — заговорил неторопливо начальник военной академии. — А тут ещё не сегодня завтра у нас состоится ускоренный выпуск лейтенантов, и все они направляются на фронты. Как же быть с тобой? Умерла твоя мама, и надо её, как положено, похоронить... Да, задал ты мне, Павел, проблему. Я близко к сердцу принял твоё горе, и дам отпуск на неделю. Хватит?

— Вполне, товарищ генерал.

— Пишите на моя имя рапорт с просьбой предоставить вам отпуск по семейным обстоятельствам, — сказал генерал официальным тоном. — Кстати, вы, кажется, женаты?

— Так точно! Но жена со мной не поедет, она скоро должна родить, и брать её в такую даль не рискую. — Павел сделал паузу и снова заговорил: — У меня к вам просьба, товарищ генерал. Если я поеду в Саратов поездом, то на похороны не успею. Придётся лететь самолётом прямым рейсом, если вы разрешите.

— Хорошо. Проездные документы вам выдадут на самолёт, — распорядился начальник академии.

Через час Павел уже сидел в аэропорту. Дежурный военной комендатуры аэропорта выдал ему бронь на самолёт, и он ожидал посадки. Вот только Люся разволновалась, собирая его в дорогу. Он с трудом успокоил её.

— Люсик, утри слёзы, я же через неделю вернусь, — обещал он ей. — А знаешь, что сказал мне генерал? Через несколько дней у нас состоится выпуск тех, кто учится на курсах. В числе других и я надену погоны лейтенанта и айда на фронт. Правда, не знаю, куда меня пошлют.

— Попросись в артиллерийский полк, где служит твой отец, — подсказала Люся, вытирая платочком мокрые глаза. — Всё-таки дядя Вася бывалый фронтовик, поможет тебе на первых порах.

Павел признался, что попасть служить на батарею, где находится его отец, давняя его мечта, но он ещё не знает, как это сделать, да и возможно ли.

— Вот вернусь и снова пойду к начальнику академии, — заверил жену Павел. — По-моему, он сможет в этом деле помочь...

— На рейс Самарканд—Саратов начинается посадка! — объявили по радио аэропорта.

Павел подхватил чемодан и поспешил к столику, где уже началась регистрация пассажиров.

Шпак-младший дремал в кресле, когда раздался голос стюардессы:

— Самолёт пошёл на посадку, всем пассажирам пристегнуть ремни!

«Быстро, однако, мы долетели», — довольно подумал Павел. Он ловко зацепил на себе чёрный широкий ремень, выглянул в иллюминатор. Внизу лежал его родной Саратов. Голубая Волга змейкой огибала городскую пристань, где всегда было многолюдно, особенно летом, в жаркую погоду, когда каждому хочется побыть на воде, прокатиться на катере или небольшом пароходе. У причала стояли корабли и суда морского флота, прижавшись друг к другу, как родные братья. Солнце окутали дымчатые тучи, а там, где их не было, ярче просматривались длинные улицы города, вдоль которых высились каменные дома. Павел увидел школу, где учился с первого по десятый класс и откуда ушёл учиться на курсы лейтенантов в артиллерийскую академию. В памяти Павла, словно наяву, возник выпускной вечер десятиклассников. Провожая его на вечер, Зара Фёдоровна дала ему надеть отцовский чёрный костюм. Сидел он на нём ладно, словно шился для него.

— Как же ты, сынок, похож на своего отца, ну как две капли воды! — воскликнула мать, довольная тем, что Павел идёт по стопам отца. — Даст бог, кончится война, и вернётся наш Василий Иванович домой цел и невредим как герой, с орденами и медалями.

— Мама, ему надо ещё живым остаться, — подал голос Павел, красуясь перед зеркалом. — Война вон какая идёт — жестокая и кровавая. Немцам удалось дойти до Москвы, и очень хорошо, что наши войска преподали им отменный урок, отбросили врага от столицы подальше.

— А наш сосед Пантелей Иванович вернулся домой, — вдруг сказала мать. — Ранили его в бою, он лежал в госпитале, там его и комиссовали. Что-то постарел он на войне, выглядит на шестьдесят лет, хотя ему пятьдесят. Фрося, его жена, так была рада его возвращению, что даже всплакнула.

— Он что, дядя Пантелей, танкистом был на фронте? — спросил Павел.

— Чего вдруг танкистом? — усмехнулась Зара Фёдоровна. — Он, как и твой отец, из пушкарей. Сказывал, что немецкие самолёты разбомбили артиллерию. Всех поубивало, а в него осколок попал, добрался до лёгких и там застрял.

— И что, ему сделали операцию?

— Левое лёгкое врачи удалили, — пояснила мать. — Потому его и комиссовали.

Помолчали. Зара Фёдоровна никак не могла налюбоваться сыном.

— Люся будет на вечере? — неожиданно спросила она.

— Обещала быть. А что?

Павел пристально смотрел на мать и ждал, что она скажет ему. Зара Фёдоровна между тем усмехнулась, повела бровью.

— Ты любишь её?

— Она мне нравится, — признался Павел. — А вот как мы с ней дальше дружить будем — не знаю.

— А ты женись, сынок, и Люся будет жить у нас.

— Рано мне женихаться, мать, — возразил Павел и почему-то улыбнулся. — Люся готова хоть сейчас пойти со мной в загс, но я хочу сначала стать офицером, а уж потом обзавестись семьёй. Кстати, ты говорила, что получила от отца письмо, так? О чём он пишет?

Зара Фёдоровна вздохнула.

— Пишет, чтобы по нему мы не скучали, спрашивает, дружишь ли ты с Люсей. Ему она нравится, а вот её отца, Владимира Анатольевича, он почему-то недолюбливает. Словно кошка меж ними пробежала. — Зара Фёдоровна помолчала, затем перевела разговор на другое: — За отца твоего я не волнуюсь, человек он бывалый, свою военную артиллерию любит. А вот за тебя, сынок, у меня душа болит. Может, не надо тебе учиться на офицера, а?

— Нет, мать, батя всего лишь старшина, а я дал ему слово, что выучусь на лейтенанта. — Павел вздохнул. — Мне не терпится скорее попасть на фронт. Хорошо, если бы удалось увидеться с отцом на войне.

— Счастье, сынок, по желанию не приходит, его нужно выстрадать, — задумчиво промолвила Зара Фёдоровна. — Тебе вот хочется на фронт, а я мечтаю о внуке. Доведётся ли мне побывать у тебя на свадьбе?

— А куда же ты денешься? — усмехнулся Павел.

— Сердечко у меня пошаливает, — тихо и безучастно проговорила она, и такая грусть прозвучала в её голосе, что у Павла всколыхнулось сердце.

— Не загружай себя работой: не руби дрова, не копай по весне огород, не то и вправду сердце твоё не выдюжит, — предупредил мать Павел. — Я приеду в отпуск и всё сделаю. Пора бы тебе сходить к кардиологу, пусть посмотрит. А хочешь завтра утром вместе с тобой пойдём в поликлинику, а?

— Не спеши, сынок, решай свои дела, а я потом...

Сейчас, вспомнив этот разговор с матерью, Павел огорчённо вздохнул: «Так и не дождалась внука, видно, случился у неё сердечный приступ».

Самолёт легко приземлился на аэродроме Саратова. Павел подошёл к стоянке такси. В машину как раз садился моряк речного флота в форме капитана судна. Он был один и без вещей. Павел подошёл к нему и спросил:

— Не в порт ли вы едете?

— Угадал, курсант, — улыбнулся моряк.

— Можно я с вами поеду? Мне тоже в том направлении, — сказал Павел. — Приехал на похороны матери, — добавил он слегка приглушённым голосом.

— Садись, курсант! — махнул рукой моряк. — Я свою маманю тоже похоронил весной. Понимаешь, пошла на пристань, чтобы навестить свою сестру, а тут «юнкерсы» налетели и стали бомбить суда у причала. Многие там погибли, в том числе и моя мама. Осколок поразил её в голову. А сейчас вот на пару дней хочу заехать к брату, живёт он на другом берегу Волги. С пристани доберусь любым катером.

«Сразу видно, человек душевный», — подумал Павел, усаживаясь на заднее сиденье. Он посмотрел на свои наручные часы — десять утра. Июльское солнце палило нещадно, как перед дождём, но в небе плыли перистые белые облака, похоже, что дождя не будет. За два года учёбы в академии Павел не был дома, если не считать семи свадебных дней. Но за это время каких-либо изменений в городе не произошло, правда, часть промышленных предприятий осенью сорок первого была эвакуирована из Москвы в Саратов, где и ныне находятся. Когда в Сталинграде развернулись ожесточённые бои, Павел переживал: если город падёт, то немцы могут добраться и до Саратова. Переживал он не за себя — за мать, которая заявила ему, что останется в городе, даже если сюда придут фашисты.

— Ты что такое говоришь, мама! — воскликнул Павел. — Тебе что, жить не хочется?

— Я, сынок, в Саратове родилась, выросла, прожила тут долгую жизнь, здесь и останусь, — сказала она сыну, когда он поступил в академию.

— Но если вдруг фашисты ворвутся в Саратов, ты, мама, сразу попадёшь под расстрел как жена красного командира, сражающегося с фашистами. Они тебя не пощадят. Разве ты не читала в газетах о зверствах гитлеровцев над мирным населением в оккупированных городах и сёлах?

— От судьбы, сынок, не уйдёшь... — Зара Фёдоровна перекрестилась, глядя в угол комнаты, где находилась икона и горела лампада.

Показался порт. Павел попросил шофёра остановить такси.

— Здесь я сойду, — сказал он. — В переулке мой дом. — Он тронул моряка за плечо: — Спасибо, что подвезли!

— Давай, курсант, достойно похорони мать, — ответил моряк. — Она этого заслуживает хотя бы потому, что вырастила такого парня, как ты. Отец небось на фронте?

— А где ему быть, — улыбнулся Павел. — Он артиллерист, а эти люди сейчас на фронте нарасхват.

— Вот здорово! Мой отец тоже на фронте и тоже артиллерист. — На лице моряка засияла улыбка. — Ну, будь, курсант, счастья тебе в жизни!

— Спасибо, моряк! Вам семь футов под килем!..

Шпак торопливо шёл домой. Ещё издали он увидел во дворе людей. Подумалось, что мать ещё не похоронили. Люди расступились, и Павел поднялся на крыльцо. Первым, кого он увидел, был сосед Пантелей Иванович. Теперь он отрастил бороду и выглядел совсем старым. Увидев Шпака, он воскликнул:

— Пашка, не ты ли прикатил, а? — Пантелей Иванович взял его за плечи и слегка тряхнул. — Вымахал ты в крепкого парня! Да ты, вижу, скоро станешь офицером. А вот твой батя Василий Иванович как в сорок первом был под Москвой старшиной роты, таким и остался.

— Каждому своё, дядя Пантелей, — негромко сказал Павел.

Он шагнул в комнату, посреди которой стоял стол, а на нём гроб. Подошёл ближе. Зара Фёдоровна лежала в гробу как живая, даже лицо розовое, словно мать спала. Гроб был убран, весь в цветах, и Павел вдруг понял, что прибыл сюда без цветов. «Ты уж прости меня, мама, я так спешил...» — мысленно промолвил он. Наклонился к ней и поцеловал в щёку. Она была холодной и твёрдой, как кусок льда. Он не сразу заметил, что к нему приблизился отец Люси Владимир Анатольевич.

— Я боялся, что ты не приедешь на похороны, — тихо сказал он. — Война, думаю, не пустят парня...

— Телеграмму вашу получил, спасибо за заботу, — поблагодарил Павел.

Владимир Анатольевич стал рассказывать, как всё произошло. Как и предполагал Павел, у матери случился сердечный приступ. У неё в это время был Пантелей Иванович, он нарубил ей дров, затопил печку, на которой она пекла для себя хлеб. А когда сердце прижало Зару Фёдоровну, она попросила его вызвать «скорую помощь».

— Пантелей Иванович позвонил мне на работу, и мы с Аней мигом примчались сюда, — объяснил Владимир Анатольевич, всё ещё переживая случившееся. — «Скорая» приехала, сделали укол, дали лекарство. Врач велел ей лежать, а если вдруг станет хуже, снова вызвать «скорую помощь». Мы с Аней были у Зары Фёдоровны до глубокой ночи. Потом Аня ушла домой, а я остался с Зарой Фёдоровной. В пятом часу утра ей стало совсем плохо. Я хотел было вызвать «скорую помощь», но она взяла меня за руку и тихо прошептала: «Не ходи... Я умираю...» Хотела сказать ещё что-то, но на полуслове умолкла. Я пощупал у неё пульс. Она уже не дышала... Умерла тихо и спокойно. Правда, ещё когда была жива, то наказывала, чтобы похоронили её рядом с могилой её матери, умершей перед самой войной.

— Я так и сделаю, дядя Володя, — глухим, чуть дрогнувшим голосом проговорил Павел, ощущая, как гулко бьётся сердце. — А проститься с ней пришло немало людей...

— Ясное дело, родственники, соседи, друзья по работе, — согласился Владимир Анатольевич. Он посмотрел на свои наручные часы. — К двенадцати ноль-ноль с завода, где она трудилась двадцать лет, приедет грузовая машина, и в час дня мы повезём Зару Фёдоровну на кладбище...

К ним подошли Пантелей Иванович и его жена Фрося. Пощипывая бороду, сосед сказал:

— Я на кладбище не пойду, буду с женщинами накрывать стол для поминок. Как ты, Паша, согласен?

— Согласен, дядя Пантелей, — одобрил Шпак. Он достал из кармана деньги, которые приготовил на похороны, и отдал Пантелею Ивановичу. — Тут семьсот рублей, купи всё, что надо для поминок. Не забудь взять водки.

— Зачем? — тряхнул бородой сосед. — Моя Фрося уже прикупила у своей старой знакомой пять литров самогона. Ох и жгучий, чертяка! Из сахара первач. В магазине возьму шампанского и хорошего вина для женщин. Так что прямо с кладбища возвращайтесь сюда, стол уже будет накрыт.

— Хорошо, дядя Пантелей. — Павел пожал ему руку. — Я так благодарен вам за помощь! Один бы я не справился.

— Мы же соседи ваши, как можно не помочь? — обидчиво промолвила молчавшая до этого Фрося. — Чай, не чужие мы люди, ваше горе, Пашенька, оно и наше, — добавила она.

Подошла Аня, жена Владимира Анатольевича. Она спросила Павла:

— Люся осталась в Самарканде?

— Хотела ехать со мной, но я отговорил, — объяснил Павел. — Она беременна, скоро должна родить, и отправляться в такую даль для неё рискованно: вдруг в поезде начнутся схватки, что тогда делать?

Аня одобрила его решение:

— Ты, Павел, правильно рассудил. Долго здесь пробудешь?

— Неделю, а потом обратно в Самарканд, — ответил он. — У нас, курсантов, скоро состоится выпуск, мы станем лейтенантами и поедем кто куда, сам я буду просить направить меня на фронт.

— А как же Люся, да ещё с ребёнком? — спросила Аня. — Будет жить в Самарканде?

— Мы с женой ещё не обсуждали, где ей жить.

— Пусть приезжает в Саратов к отцу, у нас ведь три комнаты, места всем хватит. Или тебя что-то смущает?

— Да нет, Аня, — возразил Павел. — Надо подумать. — Он передохнул, ощущая толчки сердца. — Потом, после похорон мы об этом поговорим.

Аня молчала, о чём-то задумавшись, и вдруг спросила:

— А кто будет смотреть за домом Зары Фёдоровны?

— Сестра моего отца Даша, она живёт на противоположном берегу Волги, — сказал Павел. — Она не могла приехать на похороны, так как болеет. А пока не выздоровеет, за домом будет приглядывать наш сосед Пантелей Иванович.

— Да, тебе есть о чём подумать, Павел, — грустно заключила Аня.

Часть вторая

ЗВЁЗДЫ ГАСНУТ НА РАССВЕТЕ

Ты хочешь быть Цезарем —

должен иметь душу Цезаря.

Ромен Роллан

Глава первая

Июль, 1943 гол.

Бои на Курской дуге не утихали ни днём, ни ночью, они ещё более ожесточились. Генерал армии Ватутин стоял у оперативной карты, испытывая чувство неудовлетворённости, какое часто бывает, когда что-либо упустишь. Потом он попросил дежурного связиста соединить его с командующим 69-й армией генералом Крюченкиным.

— Слушаю вас, товарищ Фёдоров! — зазвучал в трубке голос командарма.

— Это я слушаю тебя, Василий Дмитриевич! — осадил его командующий фронтом. — Почему нет информации, какая у вас на этот час ситуация? Как ведёт себя противник? Я тут волнуюсь, переживаю, на душе тревожно, не смяли ли фрицы оборону твоих рубежей!

— А что докладывать? — В трубке раздался смешок. — Немцы не прекращают своих атак, уже бросают в бой пьяных солдат, а мы их косим из автоматов...

— Знаешь, о чём я подумал? — прервал командарма Ватутин.

— Скажите, товарищ Фёдоров... — донёсся далёкий голос генерала.

— Нам надо усилить войсками Обонянское и Прохоровское направления.

— Надо бы, — подхватил командарм, — но резервов у меня нет. Вот если вы их подбросите, тогда другое дело, — ворчливо произнёс он. — Фрицы что крысы, ищут любую щель в обороне, только бы просочиться. Мы тут все измотались...

— Верю, — вновь прервал его Ватутин. — Вот что, Василий Дмитриевич: войска этих двух направлений мы решили объединить в одних руках, и эти руки — твои! Что скажешь?

— Я согласен, если дадите резервы, — гулко отозвался командарм.

— Они есть, Василий Дмитриевич, штаб фронта считает эти силы достаточными, чтобы дать отпор гитлеровцам...

Манёвр удался, и как ни старались немцы протаранить нашу оборону и выйти к Обояни, а затем развить удар на Корочанском направлении, им это не удалось. Но из допроса пленных выяснилось, что гитлеровцы не отказались от своего замысла, поэтому обстановка оставалась опасной и напряжённой. Генерал армии Ватутин решить сорвать планы врага, но где взять резервы для этого? Тут нужна помощь Ставки. Начальник штаба генерал Иванов предложил доложить об этом Верховному главнокомандующему.

— У нас в резерве таких войск нет, а оголять другие участки фронта, где также идут тяжёлые оборонительные бои, мы никак не можем, — сказал он.

— Семён Павлович прав, — подал голос член Военного совета генерал Хрущёв, вернувшийся из поездки к танкистам.

— Ну что ж, придётся так и сделать, — усмехнулся Ватутин, — но прежде посоветуюсь с представителем Ставки на Воронежском фронте маршалом Василевским, а он сейчас завтракает.

Пока судили-рядили, как им поступить, пришёл маршал. Ватутин показывал Иванову что-то на карте, но, увидев Василевского, умолк.

— Чем озабочен командующий фронтом? — поинтересовался маршал. — У вас тут какой-то заговор, да?

И Николай Фёдорович со свойственной ему прямотой раскрыл «секрет» своего беспокойства. Выслушав его, Василевский коротко промолвил:

— Ваше решение считаю правильным и поддерживаю его.

Ватутин позвонил по ВЧ Сталину. Выслушав его, тот спросил:

— А как на это смотрит товарищ Александров?

— Он поддерживает просьбу Военного совета фронта, — лаконично ответил Ватутин.

— Хорошо, — спокойно произнёс Верховный. — Сейчас я переговорю с генералом Антоновым, какие войска может выделить Ставка в распоряжение Воронежского фронта, и дадим вам знать.

Решение было на редкость щедрым, чему удивился даже сам Ватутин. Ставка приказала командующему Степным фронтом генералу Коневу выдвинуть на Курско-Белгородское направление три армии. 27-я армия генерала Трофименко с приданным ей 4-м гвардейским танковым корпусом выдвигались в район Курска, 53-я армия генерала Манагарова с 1-м механизированным корпусом перебрасывались на участок Букино—Солнцево—Нечаеве, чтобы создать сильный заслон на Прохоровско-Курском направлении; 5-я гвардейская армия генерала Жадова занимала тыловую армейскую полосу обороны на участке Обоянь—Прохоровка и поступала в подчинение командующего Воронежским фронтом. Правда, из артиллерийских средств Ставка выделила Ватутину только одну 10-ю истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду, хотя он рассчитывал на большее.

— Ничего страшного в этом нет, — усмехнулся Ватутин. — У нас есть немало и своей противотанковой артиллерии, надо лишь умело использовать её в борьбе с танками. Я правильно говорю?

— Правильно, товарищ командующий, — коротко ответил командующий артиллерией фронта. — У нас на танкоопасных направлениях вполне достаточно пушек.

При анализе обстановки, сложившейся на 10 июля на Воронежском фронте, Ватутин и начальник штаба генерал Иванов пришли к выводу, что немцы могут перенести удар из района Ясная Поляна—Озеровский на Шахово, а из района Мелехова на Ржавец, чтобы попытаться окружить наши войска, которые оборонялись севернее Белгорода. В связи с этим следовало прикрыть Прозоровское и Корочанское направления. С этой целью командующий фронтом и объединил руководство всеми войсками под контролем командующего 69-й армией генерала Крюченкина, о чём он и сказал командарму. Ему он подчинил пять гвардейских и четыре стрелковые дивизии, 2-й гвардейский танковый корпус, 148-й танковый полк, 96-ю танковую, 30-ю истребительно-противотанковую и 27-ю артиллерийскую бригады, два истребительных противотанковых полка и один гвардейский миномётный полк.

— Твоя задача, Василий Дмитриевич, — говорил командарму 69-й командующий фронтом, — прочно занять оборону на линии Васильевка—Беленихино—Шляхово—Мясоедово. И ни шагу назад, стоять насмерть!..

Командованию фронта из разведданных стало известно, что большая группировка немецких войск действует и в полосе 7-й гвардейской армии генерала Шумилова. Ватутину пришлось лично переговорить с командармом и потребовать, чтобы враг не нанёс удар в стык 69-й и 7-й гвардейской армий.

— Ты должен укрепить свой правый фланг и не дать врагу осуществить свой замысел, — строго предупредил Шумилова Ватутин. — Ну а если немцы налягут на 69-ю армию Крюченкина, помоги ему. Взаимная выручка в традициях наших бойцов, да ты знаешь об этом не хуже меня. Под Сталинградом твоя 64-я армия крепко побила врага, давай и здесь покажи, на что способны твои орлы-гвардейцы. Я на тебя надеюсь.

— Ударим, как надо, товарищ командующий, — гулко отозвался в трубке голос генерала.

Командование вермахта начинало сознавать, что попытка прорвать нашу оборону и выйти в район Курска ударом на Обоянь успеха не принесёт. За пять дней ожесточённых боёв немцы понесли большие потери, особенно в танках, на которые Гитлер возлагал большие надежды. Казалось бы, далее бессмысленно осуществлять операцию «Цитадель». Об этом уже стали поговаривать сами гитлеровские генералы. Но фюрер отдал приказ продолжать операцию «Цитадель». Наступлением на Прохоровском направлении враг надеялся выйти к Курску «кружным путём». Однако на пути у него была Прохоровка, где «русские сражаются с небывалым размахом и стойкостью», как писала немецкая военная газета. С целью сокрушить оборону на подступах к Прохоровке немцы планировали осуществить два удара: один из района «Красный Октябрь» вдоль шоссе на Прохоровку силами 48-го и 2-го танковых корпусов СС, другой — из района Мелехова на Верхний Ольшанец и далее на север, на Прохоровку, силами 3-го танкового корпуса. У противника был расчёт и на то, что ему удастся окружить войска 69-й армии.

— А что, враг жесток и коварен, и он может попытаться это сделать, — скрипуче произнёс генерал Иванов и, поспешно шагнув к столу, взял свою рабочую карту. — Надо бы предупредить генерала Крюченкина. Вы это сделаете, Николай Фёдорович, или мне позвонить?

— Сам переговори с ним, — бросил через плечо Ватутин — он что-то чертил на своей карте, но тут же спохватился: — А зачем его предупреждать? У него есть своя разведка, вот и пусть она информирует командарма. — Ватутин взглянул начальнику штаба в лицо. — Мы с тобой, Семён Павлович, сейчас выступаем в роли нянек. Куда это годится?

— Мы, Николай Фёдорович, не няньки, — с горячностью возразил генерал Иванов, — но вы же сами видите, как быстро и резко меняется обстановка в полосе обороны 69-й армии. А вдруг командарм где-то даст промашку и эта промашка выльется в большую неприятность не только для его армии, но и для всего Воронежского фронта? — Начальник штаба ждал, возразит ли ему Ватутин, но тот, сжав губы, молчал. — Нет, товарищ командующий, помочь командарму осознать возникшую для войск его армии опасность не грех. Мы ведь с ним сейчас в одной упряжке находимся.

— Да у тебя, Семён Павлович, талант писателя! — тонким голосом произнёс командующий фронтом. — В одной упряжке... — насмешливо повторил он. — Выходит, мы с тобой похожи на рысаков, а? Образное ты нашёл сравнение, мне оно понравилось. — Он вновь в упор посмотрел на генерала Иванова, но не с упрёком, а с едва заметным вызовом: похоже, готовился вступить с ним в полемику. — А кто же в таком случае нас подстрахует, чтобы мы не сбились с правильной дороги?

Генерал Иванов звонко, по-мальчишечьи засмеялся.

— Вы имеете в виду ездового, который сдерживает вожжами своих рысаков?

— Ну ты даёшь, Семён Павлович, я же говорю, что у тебя есть задатки писателя, — не без иронии бросил Ватутин и тут же посерьёзнел. — Значит, мы с тобой в одной упряжке? — С минуту он помолчал. — У нас, командующих фронтами, один ездовой — Верховный главнокомандующий. Ему дано право наказывать нас или миловать. Когда я служил в Генштабе, то не раз был у товарища Сталина с докладом по оперативным вопросам и всегда уходил от него с желанием выполнять свою работу добротно и с высоким качеством.

— И служба в Генштабе у вас шла без сучка, без задоринки? — поинтересовался Иванов.

— Меня лично Верховный назначил командующим фронтом, — сказал Ватутин. — Мог ли я подвести его, допустив серьёзную ошибку? Никак нет. А всё потому, что учился я военному делу у начальника Генштаба маршала Шапошникова Бориса Михайловича, позже попал в подчинение к генералу Василевскому, ныне маршалу... У них я многому научился...

— А маршал Жуков хоть в чём-то помог вам? — спросил начальник штаба.

— Георгий Константинович кому только не помогал! Он умный стратег и особенно тактик, но порой бывает грубоват с нашим братом, меня однажды послал подальше, когда мы обсуждали в сорок первом обстановку под Москвой...

— Что и говорить, Жуков волевой человек, — заметил генерал Иванов.

— А Энгельс, между прочим, утверждал, что свобода воли означает не что иное, как способность принять решение со знанием дела, — усмехнулся Николай Фёдорович. — Да, а ты всё-таки позвони генералу Крюченкину, выскажи ему наше беспокойство. Я полагаю, командарм уже придумал что-то.

Иванов поспешил в комнату связи. Вскоре он вернулся.

— Переговорил? — спросил его Ватутин.

— Да, но уж очень ворчал генерал Крюченкин: мол, немалый груз взвалили мы на его плечи, а он всего лишь командарм.

— Странно, однако, — удивлённо пожал плечами командующий. — А ты его случайно не разгневал?

Начальник штаба фронта едва не вышел из себя.

— Разгневал?! — усмехнулся он. — Генерал Крюченкин далеко не молод.

Ватутин возразил:

— Он на тринадцать лет старше тебя, Семён Павлович, и ворчание не в его духе.

Иванов кашлянул. Голос у него был с хрипотцой.

— Ты не простыл? — спросил Ватутин Иванова.

— Сейчас напился холодной воды, — вздохнул начальник штаба. — Бойцы нашли неподалёку родник и теперь таскают из него воду.

Прошло несколько часов.

— Товарищ командующий, — подошёл к Ватутину начальник штаба генерал Иванов, — мне только что звонили из штаба воздушной дивизии. По данным их разведки, немцы прекратили боевые действия на Обонянском направлении.

— И что же теперь? — настороженно спросил Ватутин, глядя на оперативную карту.

— Похоже, все свои усилия они сосредоточивают на Прохоровском направлении, — пояснил генерал Иванов. — Фронтовая разведка сообщает о передвижении вражеских войск западнее Прохоровки.

Ватутин ответил не сразу, он наклонился к оперативной карте фронта, что-то на ней посмотрел, потом взглянул на Иванова.

— Не кажется ли тебе, Семён Павлович, — заговорил Ватутин, — что гитлеровцы хотят концентрическими ударами с запада и юга выйти к Прохоровке?

— Я тоже об этом подумал, — согласился с командующим начальник штаба.

— У нас в таком случае остаётся одно — нанести по врагу упреждающий удар. Это сделают войска прибывшей в моё распоряжение 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова и 5-й гвардейской армии генерала Жадова, а также 1-я танковая, 6-я гвардейская армии и часть сил 40, 69 и 7-й гвардейских армий. Хватит этих сил?

— Вполне, — весело бросил Иванов. — Представителю Ставки маршалу Василевскому будете докладывать?

— Он сейчас в танковой армии, вернётся вечером, и я обговорю с ним мнение руководства фронта.

Оценив обстановку, представитель Ставки маршал Василевский и командование Воронежского фронта приняли решение нанести по врагу сильный контрудар.

— Переговорите с командармами, Николай Фёдорович, растолкуйте им, для чего наносится контрудар, и потребуйте, чтобы войска действовали решительно! — сказал Василевский. — Немцы гнут спины, когда получают от нас крепкую дубинку. За время войны я их уже изучил.

— Будет сделано, Александр Михайлович! — заверил маршала Ватутин.

Вернувшись к себе, он приказал дежурному по связи соединить его по радиосвязи с командармом гвардейской 5-й танковой генералом Ротмистровым. И тут же Николай Фёдорович услышал чёткий голос:

— Пятый слушает!

— Говорит первый, какова у вас ситуация?

Ротмистров ответил, что обстановка очень сложная, но люди горят желанием пресечь попытку врага взять Прохоровку.

— Мы теперь научились бить «тигров» и «пантер» из орудий, так что «новое оружие» фюрера не спасёт танкистов вермахта от поражения, — сказал он.

— Это я и хотел от тебя услышать, Павел Алексеевич, — произнёс Ватутин. — После пятнадцатиминутного артиллерийского огневого налёта и ударов нашей авиации начинайте атаку противника. То же самое я прикажу сделать и другим командармам...

— Вас понял, приказ исполняю! — ответил командарм.

Утром 12 июля войска вышеуказанных армий Воронежского фронта перешли в контрнаступление. Особенно тяжёлые бои разгорелись в районе западнее Прохоровки. Тяжесть этой борьбы легла в основном на 5-ю гвардейскую танковую армию генерала Ротмистрова. Враг оказал упорное сопротивление советским танкистам, против них действовал 2-й танковый корпус СС, непрерывно переходивший в контратаки. Здесь произошло крупное танковое сражение, в котором с обеих сторон участвовало около 120 танков и самоходных орудий.

— Сдержит ли натиск танковой армады врага Ротмистров? — спросил начальник штаба генерал Иванов, едва вошёл в комнату командующего фронтом. — Я только что говорил с командармом 5-й танковой. У него, как я понял, боевое настроение, и он сказал, что танковое сражение идёт уже больше двух часов и наши Т-34 уничтожили около 30 «тигров» и «пантер».

— У Ротмистрова высокий боевой дух, большой боевой опыт, и это вселяет надежду, что в танковой схватке он возьмёт верх, — убеждённо произнёс Ватутин.

В штаб фронта по радио поступило сообщение, что в районе Рындинка—Ржев—Выползово столкнулись три бригады — две механизированные и одна танковая — и танковый полк отряда генерала Труфанова с основными силами 3-го танкового корпуса гитлеровцев.

В результате упорных боёв немцы создали угрозу левому флангу 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова. Чтобы снять эту угрозу, командарм решил часть сил бросить на отражение наступления врага. Он сформировал два отряда, которые возглавил генерал Труфанов. В правый отряд вошли войска 11-й гвардейской, 12-й механизированной и 26-й танковой бригад. Левый отряд состоял из 53-го гвардейского танкового полка, а также из 689-го истребительно-противотанкового артиллерийского и 678-го гвардейского гаубичного полков.

Правый отряд 12 июля частью своих сил атаковал врага в ходе встречного боя, выбил его из Рындинки и отбросил на восточный берег Северского Донца, в район Ржавец. А левый отряд при поддержке 96-й танковой бригады из состава 69-й армии остановил наступление противника на Александровку. Когда генерал Труфанов уезжал в заданный район, генерал Ротмистров сказал ему:

— Твоя задача, коллега, — снять угрозу с левого фланга моей армии. Поэтому надо действовать смело и дерзко, не дать прорваться в наш тыл ни одному вражескому танку. Ты понял?

— Будет сделано, товарищ командарм, — заверил Труфанов Ротмистрова.

А когда под его ударами враг дрогнул и отступил, он в минуту затишья вышел на радиосвязь с командармом и коротко изрёк:

— Задачу мои люди выполнили с честью! Есть потери, но они незначительны. Подробности доложу при встрече...

— Хвалю тебя за цепкую хватку, мой генерал! И не считай танки, а беспощадно бей их, гадов. Пусть знают, что на нашей земле им жизни нет!..

Прохоровское сражение продолжалось, и хотя Ватутин был уверен, что наши танковые соединения возьмут верх, его пробирал холодок, словно он глотнул кусок льда: а вдруг враг навяжет нашим войскам свою волю и, как бывало в сорок первом, выиграет сражение? От этой мысли его бросало в холодный пот, он чувствовал, как этот пот бежал по спине, высыпал на лице.

«Только не паниковать, — сказал себе мысленно Николай Фёдорович. — Генерал Ротмистров меня не подведёт, я ему верю...»

— Разрешите, товарищ командующий? — Это прибыл дежурный по связи.

— Входи, капитан, что у тебя?

— Генерал Ротмистров передал по радио для вас сообщение, а я его записал. — Он отдал генералу армии листок. — Почерк у меня корявый, не обессудьте.

«До 14 часов 13 июля первый эшелон гвардейской танковой армии уверенно выигрывает победу, теснит врага в западном направлении и наносит ему большие потери, несмотря на превосходство в тяжёлых танках. Нажим на врага усиливаю. Поле боя в огне и дыму. Горят немецкие и наши танки, но наших гораздо меньше» , — прочёл командующий фронтом, и на душе у него стало тепло. Он взглянул на дежурного по связи.

— Хороша депеша, капитан, но почему генерал велел её записать, а не позвонил мне?

— По вашей рации начальник штаба генерал Иванов вёл переговоры со штабом генерала Жадова.

— Понял, капитан. — Ватутин передохнул. — Можете идти!

Уже после войны, когда Главный маршал бронетанковых войск Ротмистров сел за стол писать воспоминания о Прохоровском сражении, он начертал такие строки:

«Солнце помогало нам. Оно хорошо освещало контуры немецких танков и слепило глаза врагу. Первый эшелон атаковавших танков 5-й гвардейской армии на полном ходу врезался в боевые порядки немецко-фашистских войск. Сквозная танковая атака была настолько стремительна, что передние ряды наших танков пронизали весь строй, весь боевой порядок противника. Боевые порядки перемешались. Появление такого большого количества наших танков на поле сражения явилось для врага полной неожиданностью. Управление в его передовых частях и подразделениях вскоре нарушилось. Немецко-фашистские танки «тигр», лишённые в ближнем бою преимущества своего вооружения, успешно расстреливались нашими танками Т-34 с коротких расстояний, и особенно при попадании в борт».

В танковом сражении под Прохоровкой немецко-фашистские войска потерпели тяжёлое поражение. Лишь одна танковая армия Ротмистрова подбила и уничтожила до 400 танков, в том числе 70 «тигров».

Утро 13 июля 1943 года. Ставка Гитлера.

Контрнаступление войск Красной армии на Курской дуге резко изменило стратегическую обстановку на всём советско-германском фронте. Гитлер был настолько обескуражен поражением своих войск на Курской дуге, что не сразу решил, как он поступит с генерал-фельдмаршалами Клюге и Манштейном, которые не оправдали его надежд. Он долго сидел за столом, задумавшись. Потом поднял трубку прямой связи с начальником штаба Верховного главнокомандования вермахта фельдмаршалом Кейтелем.

— Вильгельм, я вас жду! — резко бросил он в трубку и тут же положил её.

«Что-то фюрер не в духе», — подумал Кейтель. Он сложил все бумаги в сейф и поспешил к Гитлеру.

Когда Кейтель прибыл, фюрер поздоровался с ним и улыбнулся, что стоило ему больших усилий, так как тяжёлая весть, пришедшая с фронта, перцем жгла его Душу.

— Ты кто, Вильгельм? — спросил его Гитлер и, не ожидая ответа, продолжал: — Ты один из моих ближайших советников. А заходишь ко мне редко... Чего стоишь, садись!

— Мой фюрер, я готов дать вам дельный совет, если вы скажете, что вас тревожит, — ничуть не смущаясь, сказал Кейтель.

Гитлер подошёл к столу, за которым сидел Кейтель, и, опершись обеими руками на стол и строго глядя в лицо фельдмаршалу, произнёс:

— В боях на Курской дуге плохо идут дела у наших генерал-фельдмаршалов Клюге и Манштейна. В сражении под русской деревней Прохоровка вчера русские уничтожили все наши танки. Что будем делать, Кейтель?

— Вчера ночью мне звонил мой друг Эрих Манштейн, и, когда я спросил его, как идут дела на фронте, он ответил, что танки мы хотя и потеряли, но дух наш крепок и ещё не всё потеряно. Мой фюрер, не надо сгущать краски, ибо на войне всё случается...

Но Гитлер не слушал Кейтеля, он уже решил, как ему поступить.

— Вильгельм, в два часа дня проведём совещание в ставке, — сказал он. — Срочно вызывайте Клюге и Манштейна. Я намерен с ними серьёзно поговорить. Возможно, операцию «Цитадель» прекращу, ибо она не имеет успеха.

— Мой фюрер, на два часа дня у меня назначено совещание. Как быть?

— Проводи, Вильгельм, я сам побеседую с фельдмаршалами, — одобрил намерение Кейтеля Гитлер. — Только срочно вызови командующих группами армий «Юг» и «Центр».

— Я мигом это сделаю. — Кейтель поднялся из-за стола и поспешил к выходу.

Уже к часу дня оба фельдмаршала прибыли в ставку.

Ханс Гюнтер Клюге был человеком до мозга костей военным и этим гордился. Всякий раз, когда собирались немецкие чины, Клюге старался подчеркнуть это, чтобы молодые военачальники не забывали, кто учит их «побеждать врагов Третьего рейха». Военная карьера Клюге брала своё начало в 1938 году, когда он принимал участие в захвате Австрии и Судетской области в Чехословакии. А через год, командуя 4-й полевой армией, Клюге вёл боевые действия против Польши, Франции и СССР, когда Гитлер вероломно напал на Страну Советов. И лишь под Москвой 4-я полевая армия потерпела поражение. Когда Гитлер обвинил Клюге в нерешительности «в борьбе с красными большевиками», он, ничуть не смущаясь, заявил:

— Мой фюрер, я впервые встречаю в своей жизни таких фанатов, как красноармейцы. Они бесстрашно бросаются с гранатами под наши танки, идут в атаку с криком «Ура-а-а!». От их крика, признавались мне мои солдаты, кровь стынет в их жилах. И в рукопашную они идут с одной мыслью — убить как можно больше наших солдат. И это им удаётся. А почему? У них на винтовках штыки, и они владеют ими как виртуозы. А у наших солдат автоматы, и на них нет штыков. И ещё один аспект, мой фюрер, — воодушевлённо продолжал Клюге. — В моей армии половину танков русские уничтожили «коктейлем Молотова». Я сам испытывал испуг, когда видел, как горели наши танки, а в них заживо сгорали молодые танкисты, наши сыновья, мой фюрер. — Голос у фельдмаршала слегка дрогнул.

Гитлер ехидно произнёс:

— А слёз-то на твоём лице, Ханс Гюнтер, я что-то не вижу. Я не знал, что ты человек сентиментальный... — Он помолчал. — Скажи, что такое «коктейль Молотова»?

— Это бутылки с горючей смесью. Русские бросали их в танки, бутылки разбивались о броню, жидкость выливалась и мгновенно вспыхивала ярким пламенем. Как правило, экипажи сгорали в машинах, так как не могли из них выбраться из-за огня.

— А почему эти бутылки назвали «коктейлем Молотова»? — спросил Гитлер, в душе признав это оружие против танков практичным.

— Точно не знаю, но пленные русские объясняли это тем, что через несколько дней после того, как наши бесстрашные солдаты перешли русскую границу, бичом для красных бойцов стали наши танки, мой фюрер. Они наводили ужас на красноармейцев, и те, бросая оружие, спасались бегством, укрывались в окопах. Но мало кто оставался жив. Наши солдаты беспощадно их уничтожали. Тогда-то Молотов, личный друг Сталина и второе лицо в кремлёвской иерархии, собрал у себя учёных-химиков и поставил перед ними задачу — срочно изготовить горючую смесь высокой температуры, чтобы, залив её в простые стеклянные бутылки, бойцы бросали их в танки. И русские химики в короткий срок нашли такое средство. И надо сказать, мой фюрер, что за два года войны на русских полях осталось немало наших сгоревших танков, в том числе «тигров» и «пантер».

Гитлер сделал подобие улыбки, но тут же его лицо стало серьёзным.

— Хитрые, однако, русские иваны, — недоброжелательно изрёк он. — Вместо орудий бутылки с зажигательной смесью, и не нужно делать пушки. А вот наши химики ничего подобного не изобрели. А жаль! — Гитлер взглянул на фельдмаршала. — Значит, красноармейцы фанатики? — спросил он. Глаза его вдруг заблестели, он смотрел на Клюге так, как удав смотрит на свою жертву — кролика, готовый его проглотить.

— Да, русские фанатики помешали моей армии победить под Москвой, — угрюмо подтвердил фельдмаршал. — И русская зима, мой фюрер. Сотни моих солдат окоченели от лютого холода. Знаете, как мои солдаты окрестили это русское «чудо»? Русская зима, говорили они, это генерал без войска, но который добивается победы. Мой фюрер, мы шли на Москву в тридцатиградусный мороз, экипажи танков мёрзли в стальных машинах, а в двигателях танков замерзало масло, часто они лишались хода и становились отличной мишенью для русских. А почему? — Клюге сверлил фюрера пристальным взглядом. — Армию мы на зиму не одели в тёплое обмундирование.

— А кто в этом виноват? — скрипя зубами, спросил Гитлер.

— Мой фюрер, я не знаю, вам лучше это знать...

Но фельдмаршал проиграл и летнее сражение на Курской дуге.

«Что теперь он мне скажет? — невольно подумал Гитлер. — Чем станет оправдывать свои неразумные действия на поле боя, которые не прибавили ему славы?..» А Клюге, когда он вошёл в кабинет фюрера, терзала до боли в груди одна мысль: «Что мне в этот раз скажет Гитлер? Я ему скажу, — продолжал размышлять фельдмаршал, — что операцию «Цитадель» надо прекратить. Но согласится ли он? И потом, что ему скажет мой коллега Манштейн?..»

В кабинет Гитлера вошёл фельдмаршал Манштейн, командующий группой армий «Юг», и, вскинув правую руку вперёд, гаркнул во весь голос: «Хайль Гитлер!» Фюрер слегка поморщился от этого возгласа, и если раньше он здоровался за руку с Манштейном, то в этот раз кивнул на кресло и негромко произнёс:

— Садись...

Фельдмаршала Манштейна Гитлер боготворил и этого не скрывал. Однажды после одного из совещаний фельдмаршал Кейтель как бы вскользь промолвил:

— Мой фюрер, надо ли так часто хвалить Эриха?

— Что есть, то есть, и моя похвала не должна вскружить ему голову. Наоборот, Вильгельм, она благословляет его на новые дела во имя великой Германии!

Кейтель ничего не сказал, лишь качнул головой, а про себя неожиданно подумал: «Уже не великая Германия...»

Гитлера привлекало и то, что Манштейн был на пять лет моложе Клюге, и это, пожалуй, больше всего импонировало фюреру. Он считал, что Манштейн особенно проявил свои способности «бить русских без жалости и сострадания» в Крыму, в боях под Севастополем, где защитники города являли чудеса храбрости, сражались с немцами до последнего дыхания и гибли, не щадя своей жизни. 11-я армия Манштейна захватила Севастополь не сразу, а при третьем штурме города, блокировав его с суши и моря. Тогда Манштейн по радио связался с Гитлером и, волнуясь от успеха, сказал ему лишь несколько фраз:

— Мой фюрер, большевистская крепость русских на море, Севастополь, захвачена моими доблестными солдатами! Так что кованые сапоги немецких солдат-героев топчут крымскую землю, и большевикам мы её не отдадим!..

Манштейн в телефонной трубке услышал, как Гитлер засмеялся, потом со всей серьёзностью заявил:

— Там, где ты сражаешься, Эрих, русским капут! Однако я взволнован не тем, что ты взял Севастополь, — я был уверен, что город ты захватишь, — а тем, что в твоём сердце живёт арийский дух! А коль так, то для Германии ты добьёшься новых побед!.. Я рад тебе пожать руку и сделаю это, когда ты будешь в ставке!

И Гитлер не замедлил с вызовом фельдмаршала Манштейна в Берлин. Первое, о чём фюрер спросил своего кумира, тяжело ли ему было «вышибать моряков из их крысиных нор» и много ли потерь понесла армия.

— Очень мне было тяжело, мой фюрер, — признался Манштейн, покуривая сигару. — Но к последнему штурму Севастополя вы распорядились дать мне резервы, особенно танки, и мы сравнительно легко покончили с красными дьяволами...

— А в боях под Москвой и Ленинградом военных моряков, державших оборону, наши солдаты называли «чёрными дьяволами», — прервал Манштейна Гитлер.

— Да, я знаю об этом, — согласился фельдмаршал. — Но «чёрные дьяволы» были красными моряками, и многих из них мы беспощадно уничтожили. Это, мой фюрер, главное, не так ли? — Он ехидно усмехнулся.

— Конечно, мой Эрих!.. Я спрашивал тебя о потерях, их много?

— Много, мой фюрер. В Крыму у меня их было намного меньше.

— Я доволен тем, что ты покорил Севастополь. А вот под Ленинградом у нас плохи дела, — сказал Гитлер. — Очень плохи, я даже не знаю, что делать. Ведь Ленинград — гнездо большевизма, там жил и творил Ленин.

Манштейн ответил, что под Ленинградом немецкие войска действуют не так, как надо. Там, как и при штурме Севастополя, нужна железная рука.

Какое-то время Гитлер задумчиво молчал, потом вдруг произнёс:

— Эрих, возьми наши войска, сражающиеся под Ленинградом, в свои руки!

Манштейн ответил сразу, словно знал о предложении фюрера:

— Я готов передать свою 11-ю армию кому вы прикажете, мой фюрер. Всё, что есть под Ленинградом, я взвалю на свои плечи.

— Я знал, что ты, Эрих, выручишь меня. — Гитлер довольно потёр руки.

А когда под Сталинградом была взята в «мешок» трёхсоттысячная армия Паулюса, Гитлер вызвал в Берлин Манштейна и приказал ему деблокировать войска Паулюса, помочь им выбраться из «котла».

— Ты, Эрих, а не кто-либо другой может это сделать, — похвалил его фюрер.

— Да, я выручу, — заверил Манштейн.

Но Манштейн был бит войсками Донского фронта, которым руководил генерал Рокоссовский.

Будь на месте Манштейна кто-нибудь другой, Гитлер снял бы его с должности, но своего любимца он пощадил: назначил его командующим группой армий «Юг», и войска этой группы вермахт бросил на Курскую дугу...

Теперь оба фельдмаршала сидели в кабинете фюрера и ждали разноса. Они знали, что в ставке Гитлер всегда твёрд и беспощаден, и потому оба молча ждали, пока он заговорит.

— Я хочу знать, — негромко произнёс Гитлер, — почему группы армий «Центр» и «Юг» буксуют на Курской дуге? У вас обоих есть всё необходимое, даже третья часть новых танков — «тигры» и «пантеры», чтобы успешно уничтожать войска противника. В чём дело? Может, нам следует прекратить операцию «Цитадель»? Прошу, господа, высказываться. Первому предоставляю слово Клюге.

Фельдмаршал резво встал, в руках он держал свою записную книжку.

— Мой фюрер, я буду говорить вам правду и только правду, — начал он. Голос у фельдмаршала был громкий, с хрипотцой, и Гитлера это раздражало, но он не прерывал Клюге. — Моя 9-я армия потеряла в боях 20 тысяч солдат и офицеров. Танков в армии осталось совсем мало. Русская оборона очень крепка, мы её так и не сломили...

Клюге доложил Гитлеру, что группа армий «Центр» вынуждена отбирать все подвижные части у 9-й армии, чтобы ликвидировать глубокие прорывы на фронте 2-й танковой армии.

— Но почему я должен отдавать группе армий «Центр» свои подвижные части? — спросил Клюге. — Мой фюрер, почему нам не восполняют потери, ведь есть и люди, и танки, и орудия? И что же мне делать теперь? Я считаю, что моя 9-я армия не может продвигаться дальше. — Клюге сделал паузу. — Я просто не узнаю русские армии, они крепки, слиты воедино, а уж их бойцы сражаются до последней возможности, и воевать с ними нелегко.

— Вы просили командование вермахта прислать вам резервы? — поинтересовался Гитлер.

— Да, я звонил и просил, но моей армии ничего не дали.

— Значит, вы не сможете наступать со своей армией?

— Нет, армия очень слаба, если наступать с ней, то я могу её совсем загубить.

— А как нам быть с операцией «Цитадель»? — хитро прищурив глаза, спросил Гитлер.

— Я бы её прекратил, мой фюрер. На Курской дуге войска русских оказались сильнее наших. Вчера, 12 июля, под Прохоровкой они уничтожили и сожгли все наши танки, которые там были.

Сидя за столом неподалёку от Гитлера, Манштейн чему-то усмехнулся. А когда тот дал ему слово, стал решительно отстаивать другую точку зрения:

— Мой фюрер, ещё не всё потеряно, и нам надо продолжать операцию «Цитадель». Мой коллега Клюге верно говорит: нам нужны резервы и в первую очередь танки.

«Пожалуй, Эрих прав, нам следует продолжать операцию «Цитадель», — подумал Гитлер и даже повеселел. — Да, не всё ещё потеряно, и мы должны добиться победы на Курском направлении. Ведь туда вермахт бросил отборные части, новые танки — «тигры» и «пантеры».

— Значит, вы, Эрих, считаете, что надо наступать и ещё не всё потеряно? — спросил Гитлер.

— Да, мой фюрер, — подтвердил фельдмаршал. — Победа уже близка. У русских исчерпаны все резервы.

— Я согласен с вами, Эрих, необходимо действовать!.. — неистово произнёс Гитлер.

Решимость, с которой фельдмаршал Манштейн выступил в ставке, поколебала Гитлера, и он принял решение: ударной группировкой войск группы армий «Юг» продолжать наступление на Курск, а группе армий «Центр» разрешалось перейти к обороне.

На военном аэродроме под Берлином вечером оба фельдмаршала садились в самолёт, чтобы вылететь на фронт. Манштейн отчего-то был весел, а у Клюге лицо было угрюмым и слегка растерянным. Он тяжело переживал то, что фюрер принял сторону Манштейна, а не его, Клюге.

— Эрих, ты был самоуверен и даже нагл и этим подвёл фюрера, — сказал Клюге. — Продолжать операцию «Цитадель» мы не можем, и она потерпит крах. Ты скоро в этом убедишься.

— Моя группа армий пойдёт в наступление, а твои войска будут сидеть в обороне, — усмехнулся фельдмаршал Манштейн.

Фельдмаршал Клюге был недалёк от истины. Утром 13 июля на Курском направлении продолжались ожесточённые бои, но они, как и дальнейшие, не принесли успеха Манштейну, хотя в ставке он хвастливо заявлял Гитлеру, что им разгромлены войска Красной армии, прикрывавшие Курск с юга. Гитлеровцы ещё не опомнились от мощного удара наших войск под Орлом, как последовали удары под Белгородом и Харьковом. Командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн никак не ожидал удара такой силы в этом районе, и его залихорадило. Что делать? «На выручку к нему торопится автор плана «Цитадель» начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Цейтцлер. 8 августа происходит совещание. Манштейн просит перебросить в полосу 4-й танковой армии и на рубеж Днепра 20 дивизий. Но германское командование путём внутренних перегруппировок сосредоточило западнее Ахтырки и южнее Богодухова лишь 4 пехотные и 7 танковых и моторизованных дивизий, имевших до 600 танков...»[15]

Ход боевых действий с 13 по 17 июля показал, что немецко-фашистские войска так и не смогли развить успех ни через Прохоровку на Обоянь, где были сосредоточены их танковые силы, ни из района Березовки и Верхопенья в западном и северо-западном направлениях. «С целью окончательного истощения сил наступающего противника, — писал утром 16 июля в боевом распоряжении командующий фронтом генерал армии Ватутин, — армиям Воронежского фронта перейти к упорной обороне на занимаемых рубежах с задачей не допустить прорыва противником нашей обороны...»

— Я считаю, что враг исчерпал свои наступательные возможности, — сказал Ватутин начальнику штаба Иванову, подписывая боевое распоряжение. — Но он ещё попытается обойти Обоянь с востока, так что, Семён Павлович, держи ухо востро! — улыбнулся он.

Ночь прошла спокойно, немцы готовились к новым атакам, и штаб фронта трудился в полную силу, стараясь выявить те рубежи, где противник наметил нанести мощные удары. Тревожно было на душе у генерала армии Ватутина, хотя виду он не подавал. Ещё вчера вечером он переговорил со всеми командармами и предупредил их о том, что фашисты получили подкрепления и вот-вот начнут наступать...

Утром Ватутин позавтракал в столовой Военного совета и, вернувшись к себе, стал работать с документами. К нему прибыл начальник разведотдела фронта генерал Виноградов.

— У меня есть информация, — с порога бросил он. — Гитлеровское командование начало перебрасывать свои войска — 167-ю пехотную дивизию и танковые дивизии «Райх», «Мертваяголова» и «Адольф Гитлер» — на Прохоровское направление. Сведения весьма точные, товарищ командующий.

— Не только это, — задумчиво отозвался Ватутин. — Другая группа вражеских войск готовит удар из района Сырцево—Верхопенье на запад. Это не просто прогулка вдоль линии нашей обороны, — усмехнулся командующий. — Они хотят обеспечить левый фланг своей ударной группировки.

— Откуда вам это известно? — спросил начальник разведки.

— От пленного немецкого лётчика. Его самолёт был сбит в воздушном бою, а лётчик выпрыгнул с парашютом. Об этом мне доложил генерал Руденко.

Пока штаб фронта решал, как и чем укрепить оборону, немцы атаковали Калиновку из района Новосёловки. Перед фронтом 52-й гвардейской стрелковой дивизии немцам удалось с помощью своих танков — их тут было до 500 единиц — форсировать реку Псёл. Это известие насторожило командующего фронтом Ватутина. Он вызвал к себе начальника штаба Иванова.

— Семён Павлович, что же у нас получается? — строго спросил командующий. — Прикажи комдиву Некрасову немедленно отбросить врага за реку Псёл. Если он этого не сделает, мы его крепко накажем. У нас есть строгий приказ Верховного — ни шагу назад! А ему, видите ли, тяжело стало, и он отступил за реку. Безобразие!.. Мне он обещал выстоять, оказывается, его обещание — пустой звук...

— Я так не считаю, товарищ командующий, — возразил генерал Иванов. — Полковник Некрасов долго оборонялся, но враг бросил в атаку массу танков, и его люди не выдержали.

— Что, горячо им пришлось? — усмехнулся Ватутин.

— Очень даже горячо...

— А кому сейчас легко? — возразил Ватутин. — Всем так горячо, что хоть в речку прыгай. Но надо сражаться до конца!..

— Я только что переговорил с Некрасовым и потребовал отбросить врага за реку Псёл, — сказал начальник штаба. — И Некрасов это сделает, но ему нужно помочь. Там неподалёку находится танковая армия генерала Ротмистрова, и он мог бы...

— Я понял вас, Семён Павлович, — прервал начальника штаба командующий. — Свяжитесь с Ротмистровым и передайте ему мой приказ — оказать помощь 52-й гвардейской стрелковой дивизии! Даю Некрасову сутки, но чтобы он вернул войска на свои прежние позиции. Ясно?

— Слушаюсь! — И генерал Иванов поспешил на связь.

К вечеру бои на оборонительных рубежах ещё более обострились. Неся большие потери, немцы за день боевых действий продвинулись на полтора-два километра в районе Сырцева в полосе обороны 6-го танкового корпуса. Но в глубину обороны советских войск враг так и не пробился.

«А как дела у полковника Некрасова? — не без тревожного чувства подумал Ватутин. — Наверное, всё ещё не нанёс ощутимого удара по противнику».

В полдень он обсуждал с членом Военного совета Хрущёвым работу партийных организаций соединений по воспитанию у бойцов и командиров высокой бдительности в прифронтовой зоне, где проживало немало гражданского населения. Вошёл начальник штаба генерал Иванов. Лицо у него было воодушевлённое, словно сам он выиграл сражение.

— Товарищ командующий, я только что разговаривал с комдивом Некрасовым, — начал Иванов, держа в руках свёрнутую карту. — Бойцы второго эшелона его 52-й гвардейской стрелковой дивизии, поддержанные танками генерала Ротмистрова, нанесли по врагу весьма ощутимый удар и отбросили его за реку Псёл. Так что немцам не удалось продвинуться из района Мелехова на Верхний Ольшанес.

— Где это, ну-ка покажи на карте, — попросил командующий фронтом.

Генерал разложил свою карту на столе и показал на ней заветные точки.

— Это в полосе 7-й гвардейской армии, Николай Фёдорович.

— Хорошо, что комдив Некрасов и генерал Ротмистров оказали генералу Шумилову поддержку, — одобрил член Военного совета Хрущёв и, глядя на Ватутина, предложил завтра с утра съездить в 52-ю гвардейскую армию полковника Некрасова. — Ты, Николай Фёдорович, не возражаешь?

— Пока там идут ожесточённые бои, я туда вас не пущу, Никита Сергеевич, — возразил командующий. — К тому же завтра хочу собрать военный совет. По всему видно, что немцы выдыхаются, и хотя они продолжают атаки, у них наступает кризис. А коль так, то нам в самый раз проанализировать ситуацию на фронте, проверить, готовы ли наши войска к контрнаступлению. А то, что оно не за горами, я чувствую. То же самое волнует и моего коллегу командующего Центральным фронтом генерала армии Рокоссовского. Кстати, в три часа ночи он мне звонил по ВЧ. Я даже был расстроен тем, о чём он мне поведал. Во время бомбёжки одна бомба угодила прямо в домик, в котором он жил. Но в это время, к счастью, его в этом домике не было, он обедал в столовой Военного совета. — Ватутин взглянул на генерала Иванова. — Вы держите на прицеле комдива Некрасова, надо, чтобы он хорошо закрепился на своём рубеже, ибо наверняка немцы попытаются снова атаковать рубежи 52-й гвардейской армии. А пока они сосредоточивают свои усилия на Прохоровском направлении. Поддерживайте контакт и с командармом 7-й генералом Шумиловым. Человек он весьма скромный, и просить у нас помощи не в его характере.

— Да, Михаил Степанович человек гордый, я хорошо его узнал под Сталинградом, — не без удовлетворения произнёс Хрущёв. — Но его богатырской силе и выдержке я завидовал.

— А я раньше полагал, что зависть не в вашем духе, Никита Сергеевич, — усмехнулся Ватутин.

— Смотря какая зависть, Николай Фёдорович. Есть чёрная зависть, она мною отвергается, а вот белая зависть — она теплом ложится мне на душу. — Член Военного совета улыбнулся, отчего его полное лицо ещё более округлилось.

— Ну, если так, тогда возражений не имею. — Ватутин взял папиросу и закурил, выпуская изо рта серый горьковатый дым.

— Разрешите, товарищ командующий? — К нему вошёл адъютант.

— А я только что хотел тебя вызвать. Что, обед уже готов?

— Так точно! — Худощавое лицо капитана расплылось в добродушной улыбке. — Обед вкусный, Николай Фёдорович. Суп мясной с рисом, жареная картошка со свиной тушёнкой, а на третье вместо компота из сухофруктов кисель из клюквы!

— Клюква — это вкусно, а где взяли клюкву?

— Ребята в лесу собрали...

Во время обеда Москва передавала оперативную сводку. Генерал Иванов увеличил громкость на приёмнике, и теперь голос диктора звучал как туго натянутая струна:

«В течение 24 июля на Белгородском направлении наши войска продолжали вести бои с наступающими танками и пехотой противника. На Орловско-Курском направлении за истекший день противник атак не предпринимал. Нашими войсками на Белгородском направлении за день боёв подбито и уничтожено более 100 немецких танков. В воздушных боях сбито 47 немецких самолётов. На отдельных участках советские войска нанесли врагу контрудары и выбили противника из нескольких населённых пунктов. В бою немцы потеряли только убитыми до 2000 солдат и офицеров. В районе одной высоты Н-ская танковая часть уничтожила 35 немецких танков, из них 7 танков типа «тигр», 5 самоходных орудий и истребила свыше 600 гитлеровцев.

Бойцы и командиры Красной армии, сражающиеся на Белгородском направлении, наносят тяжёлые удары немецко-фашистским оккупантам. Подразделение бронебойщиков под командованием гвардии лейтенанта сожгли 12 вражеских танков, 10 автомашин и истребили до 200 гитлеровцев. Командир и наводчик братья Ерохины подбили 6 танков и уничтожили две автомашины. Снайпер Григорий Максимов за два дня истребил 52 гитлеровца...»

Рано утром, когда первые лучи солнца дробились на стволе пушки, а бойцы орудийного расчёта ещё спали в блиндаже, старшина Шпак тихонько встал, надел брюки и, подхватив свою гимнастёрку, поспешил к реке, чтобы постирать её. «И как меня угораздило упасть в грязь, — выругался он в душе. — А всё оттого, что слишком много думаю о Марии. И чем она мне приглянулась, ума не приложу! Вот если бы рядом со мной была на фронте жена, моя Зарочка, она бы заревновала. Что-то от неё давно нет писем, а я так скучаю по ней! Сыну Павлу она, наверное, пишет чаще, хотя не могу точно это утверждать...»

Река протекала неподалёку от первой линии обороны, и хотя место было не опасное, по утрам с противоположного берега реки, где находился противник, нередко постреливали по нашим бойцам его «кукушки» — так называли снайперов, укрывшихся в засаде. Эта ночь прошла без выстрелов, и старшина Шпак чувствовал себя спокойно. Вода в реке была холодной, особенно по утрам, но старшину это не смущало. Вскоре его гимнастёрка уже сушилась в блиндаже рядом с его койкой.

— Товарищ старшина, вы были на речке? — спросил Игнат Рябов, глядя на него своими круглыми большими глазами. На его худощавом лице застыло выражение сдержанности, видно, он хотел спросить ещё о чём-то, но то ли раздумал, то ли его смутил суровый взгляд Шпака.

— Я стирал гимнастёрку, — невесело ответил старшина. — В грязи вымазался... Да и у тебя гимнастёрка не первой свежести. Чтобы к вечеру постирал, ясно?

— Если нас фрицы не атакуют, — бодро произнёс Рябов и тут же перевёл разговор на другое. Он сообщил, что вчера вечером, когда Шпак был в штабе полка, сюда приходила медсестра Мария Ивановна. — Вас спрашивала, Василий Иванович, я сказал ей, где вы, и она расстроилась. Оказалось, раненый капитан Кольцов попросил её передать вам его просьбу прийти к нему. А вот зачем — не сказала. — Заряжающий с минуту помолчал и вновь заговорил, но уже тише: — Что-то медичка зачастила к вам, товарищ старшина, то одно у неё, то другое, а сама на вас глаза пялит без стыда и совести...

— Разговорчики, Рябов! — осадил его Шпак, но потом мягко, с улыбкой на уставшем лице добавил: — Ты, вижу, совсем не уважаешь бабскую красоту. А то, что медсестра красива, спору нет, и, видно, тебя это почему-то злит, а? Вот если в бою тебя зацепит осколок или пуля, кто окажет первую помощь? Та же Мария Ивановна. Она Кольцова, нашего командира батареи, едва он был ранен, перевязала и отвезла в санчасть. Может, потому и жив он остался. Эх ты, красавец! Соображать надо!..

— Да я ничего против Марии Ивановны не имею, — зарделся Рябов.

Шпак перекурил в ровике[16] и хотел было послать Рябова на передвижную кухню получить для расчёта завтрак, как у него на столике заголосил полевой телефон. Шпак рывком снял трубку:

— Первое орудие слушает!

В телефонной трубке послышалось ворчание, и чей-то голос насмешливо возразил:

— Орудие слушает? Странно, однако. Что за чушь? Доложите, как положено по уставу!

Теперь Шпак узнал командира полка Карпова и поспешил поправиться:

— Командир первого орудия старшина Шпак слушает вас!

— Вот это другое дело. Совсем разболтались... Говорит командир полка. У вас там нет командира первого дивизиона? Нет?.. А как ночь прошла?

— Пока тихо...

Полковник предупредил, что дальние посты воздушного наблюдения засекли немецкие танки.

— Как бы они не зашли в тыл батарее. Раньше времени огня по ним не открывать, чтобы не дать себя обнаружить, да и снаряды надо беречь. После воздушного налёта и бомбёжки, если таковая состоится, немцы бросят в бой танки. Это их обычный приём. Так что как бы не пришлось вам выдержать поединок с танками. — Голос у командира полка был спокойный, и Шпак понял, что раздражение у него прошло. От этой мысли у старшины полегчало на душе. — Опыт борьбы с танками у вас, Василий Иванович, есть, так что помогите Кошкину, если что...

— По-иному и быть не может, товарищ полковник.

— Вы в санчасти были — как там мой земляк капитан Кольцов? — неожиданно спросил Карпов, и в его напряжённом голосе появились металлические ноты. — Я туда звонил, но лечащего врача не застал, а дежурная сестра заявила: «Плох ваш Кольцов». Толком мне ничего не объяснила. А от вас информацию я не получил, хотя просил вас дать мне знать.

— Виноват, Игорь Михайлович, замотался, то одно, то другое... — с горечью промолвил Шпак. — У Кольцова мы были с командиром дивизиона, переговорили с его лечащим врачом. Ранение у него тяжёлое — осколок застрял в правом лёгком. Начальник полковой санчасти решил отправить его в госпиталь на операцию: в санбате молодые хирурги. Вернулся я на батарею поздно, вы уже отдыхали, и я не стал вас беспокоить.

— Так Кольцова отвезли в госпиталь? — не понял командир полка.

— Собираются сделать это завтра с утра, если оттуда вернётся санитарная машина.

— Не везёт нам, Василий Иванович, — грустно проворчал в трубке голос полковника. — Что ж, будем назначать командиром батареи старшего лейтенанта Фёдора Кошкина. Приказ сегодня будет подписан. Я о чём хочу вас попросить? Кошкин офицер молодой, и ему нужно помочь в работе. Вы в батарее самый опытный, ветеран, вам есть что ему передать.

— Это дело поправимое, — ответил старшина Шпак.

— У меня за Кошкина душа болит, он, как и я, из Саратова, и я хочу, чтобы Кошкин был всем артиллеристам примером в бою. Кстати, он очень тепло отзывался о вас, Василий Иванович, и мне приятно было это слышать.

— На войне, товарищ полковник, как я понимаю, один главный закон — выстоять! — сказал Шпак. — Вот я и стараюсь это делать.

— Мыслишь правильно, старшина, — одобрительно промолвил полковник.

Стая «юнкерсов», преодолев заградительный огонь зенитчиков, прошла стороной и стала бомбить войска соседней стрелковой дивизии, а на батарею в этот раз не упало ни одной бомбы, чему старшина Шпак был рад. Он побывал в других расчётах, побеседовал с кем надо было, особенно с молодыми артиллеристами, которые ещё «не нюхали пороха». Вернулся в свой расчёт старшина с новостями: разведчики полка донесли, что враг готовит танковую атаку.

— Ну что, братцы, ежели фрицы осмелятся атаковать нас, мы им спуску не дадим! — произнёс Шпак.

Он проверил свой расчёт — люди находились у орудия, готовя всё необходимое для успешного поединка.

Солнце поднялось уже высоко, было жарко, но бойцы внимательно следили за раскинувшимся перед ними полем. Старшина Шпак, перекурив, прилёг грудью на бруствер, взглянул в бинокль на поле, заросшее густой травой и колючим шиповником. Кажется, он увидел немецкие танки, отчего-то забилось сердце, хотя испуга он не ощущал.

Тёмно-серые с чёрной свастикой на броне, танки ползли, как огромные черепахи. В бинокль старшина разглядел, что на впереди идущем танке открыт верхний люк, в котором торчала голова немца в чёрном комбинезоне. «Наверное, какой-то чин, — решил Шпак, — но почему-то у него нет бинокля, стало быть, меня он не видит...» Батарея находилась на стыке наших двух стрелковых дивизий, и по этому участку немцы наверняка нанесли бы удар, попытались бы прорвать нашу оборону.

«Жаркая будет схватка», — с огорчением подумал старшина. Он прошёл к ровику, где была замаскирована пушка, к ней расчёт бойцов подносил снаряды. Был тут и рядовой Буряк.

— А ты чего, Сергей, не своим делом занимаешься? — суровым тоном спросил Шпак. — А где Рябов? Я что-то его не вижу.

— Ушёл в санчасть.

— А что с ним? — насторожился старшина.

— Вчера что-то съел и, должно быть, отравился. Всю ночь не спал.

— Нашёл время лечиться, — проворчал Шпак.

В эту минуту из дальнего окопа, где находились пехотинцы, раздался громкий крик:

— Танки! Сюда идут немецкие танки!..

Чей это был голос, Шпак не узнал, но голос был тревожный, слегка растерянный, хотя танки были ещё далеко. Но Шпак вмиг сообразил, что это очень опасно. Сам он уже имел с танками дело в боях под Москвой в сорок первом. Особенно тяжело ему досталось в сражении под Сталинградом, где впервые из своего орудия он прямым попаданием подавил «тигра» — снаряд угодил ему в железные гусеницы и разорвал их на две части. Танк завертелся на месте, выставив вперёд длинный хобот орудия.

— Молодец, Шпак! — крикнул тогда во всю глотку командир батареи. — Добей «тигра», не то он может пальнуть по нам!

— Заряжай! — скомандовал старшина.

Но сказать что-либо ещё он не успел: «тигр» на минуту замер на месте, потом выстрелил из орудия. Снаряд разорвался метрах в пяти от пушки, вздыбив комья земли с травой. Горячий воздух пахнул Шпаку в лицо, и он упал на землю оглушённый. К нему подскочил наводчик.

— Вы ранены, товарищ старшина?

Казалось, Шпак его не слышал. Он крикнул наводчику, чтобы тот навёл орудие на подбитый «тигр».

— Огонь бронебойным! Чего медлишь?

Заряжающий ловко послал снаряд в орудие и так же ловко закрыл замок. Снаряд попал в бок «тигру», и клубы огня взметнулись кверху. Теперь танк не мог двигаться, он горел, выпуская чёрный ядовитый дым.

«Я мог тогда погибнуть. Рядом со мной стоял заряжающий, его сразил осколок, а мне хоть бы что!.. — подумал сейчас Шпак. — Значит, не судьба...»

Раздумья старшины прервал ефрейтор Рябов, вернувшийся из санчасти. Он прыгнул в ровик, подскочил к орудию и ловко открыл замок.

Шпак подошёл к нему.

— Почему ушли в санчасть без разрешения? — жёстко спросил он. — На батарее боевая тревога, а он, видите ли, лечит себе живот. Не надо жрать всё подряд, тогда и живот не будет болеть. Что, наверное, пил в посёлке молоко?

— Всего-то кружку выпил... — смущённо повёл Игнат бровями. — Оно малость прокисло...

— Ах, так! — воскликнул старшина. — Молочка ему захотелось!.. А мне сейчас бы стакан холодного кваску, а его нет. Что, бросать пушку и бежать в посёлок искать квас?

Рябов, до боли закусив губы, молчал.

— Ты вот что, голубчик: служи на совесть, не то напишу твоей невесте Наташе, какие ты номера откалываешь... Ты здесь защищаешь не только Родину, но и свою любовь к Наташе.

Прошло полчаса, танки уже подходили к первой линии обороны, но были ещё далековато и по артиллеристам огня не вели. Молчала и пушка старшины Шпака.

— Пора нам ударить по фрицам, — подал голос наводчик Сергей Буряк. — Не могу спокойно смотреть, как эти паршивые крысы с чёрными крестами ползут по нашей земле. Я бы душил их своими руками.

— Держи нервы в кулаке! — одёрнул его Шпак.

Старшина в бинокль отчётливо увидел, как танки увеличили ход. Из выхлопных труб повалил густой чёрный дым, он повис над полем, и всё в нём тонуло. Сквозь стены дыма Шпак едва различал танки, спускавшиеся с пригорка к окопам пехотинцев. Наводчик Буряк приник глазами к прицелу, но толком ничего не мог разглядеть в сплошном дыму. Вторая батарея, открывшая огонь, подбила один «тигр», но странное дело — из танка никто не вылез. Наверное, от взрыва заклинило верхний люк и экипаж задохнулся в дыму. «Так им, гадам, и надо, чтобы не лезли на чужую землю», — отметил в душе Шпак, не почувствовав при этом ни раздражения, ни досады. Старшина подошёл к Буряку.

— Что видишь? — спросил он. — «Тигры» ещё есть?

— Пока не видать, — ломаным голосом ответил наводчик, а через некоторое время окликнул старшину: — Видите, слева от нас появился танк?

— Так это же «тигр»! — воскликнул Шпак.

— По нему я и шарахну бронебойным. Вот танк спустился в лощину, вот он медленно лезет на горку, скорость у него малая, и я легко возьму его на мушку...

«Нужно принести сюда бутылки с горючкой: если вражьи танки прорвутся через окопы, их нечем будет остановить», — до боли резанула старшину эта мысль. Он подозвал к себе подносчика снарядов Ивана Волкова, статного парня с крутыми плечами и выпуклой грудью — до службы он работал в колхозе кузнецом.

— Иван, тащи сюда в ящике бутылки с зажигательной смесью, — распорядился Шпак. — Там же, но в другом ящике, прихвати десяток гранат.

Волков, однако, не сразу пошёл исполнять приказ командира орудия. Шпак едва не вышел из себя.

— Чего стоишь? — окликнул он бойца. — Танки уже на подходе к нам. Ты что, не видишь?

Иван поднял рыжие, как пшеничные колосья, брови — длинные, густые, они нависали у него над глазами и, казалось, вот-вот закроют их.

— Зачем бутылки, товарищ старшина? — спросил он, косясь на Шпака.

Иван почёсывал правую щёку, где у самого носа чернела бородавка величиной с горошину. Сквозь неё уже проступила кровь.

— Перестань чесаться, Волков! — повысил голос старшина. — Не то ещё случится заражение крови. Как только кончится бой, сходишь в санчасть, там эту бородавку медсестра Мария Ивановна прижжёт, и она со временем отпадёт.

В окоп, где стояло орудие, спрыгнул командир огневого взвода старший лейтенант Фёдор Кошкин. Был он широк в плечах, лицо открытое, волевое, глаза, подчёркнутые синевой, горели яркими лучиками.

— Танки видишь, старшина? — раздражённо спросил он.

— Не слепой, — сдержанно отозвался Шпак.

— Тогда почему твоё орудие молчит?

— Жду, когда танки подойдут ближе, чтобы бить прямой наводкой.

Командир огневого взвода Кошкин предупредил Шпака, что немцы наверняка нанесут удар в стык между двумя стрелковыми дивизиями и в образовавшуюся брешь бросят мотопехоту.

— Ваше орудие стоит на их пути, — сдержанно промолвил Кошкин, и Шпак понял, что старший лейтенант не на шутку встревожен.

— На моём рубеже не пройдёт и полевая мышь, не то что танк, — бодро заявил Шпак, улыбаясь кончиками губ. — Уж поверьте, не ради красного словца сказываю. Если что — сам встану за пушку! — После короткой паузы, передохнув, он добавил: — Мне звонил командир полка, спрашивал, как себя чувствует капитан Кольцов. А потом он заговорил о вас, что будете временно командиром батареи. Это правда?

— Да! — подтвердил Кошкин. — И я дал своё согласие. Конечно, тяжко мне будет, но я так считаю: или грудь в крестах, или голова в кустах! — И он легко, по-девичьи, рассмеялся.

Шпак не знал, как долго станет длиться бой, но его, как и Кошкина, заботило одно — выстоять, чего бы это ни стоило. Это не так много, но и не так мало. Боялся тоже одного — только бы шальная пуля или осколок не сразили его.

Он уже привык к фронтовой жизни, полной тревог и опасностей. И предстоящую фашистскую танковую атаку он воспринимал как самое обычное дело и особого волнения не испытывал. Беспокоило другое: в расчёте молодые ребята, лишь один ефрейтор Игнат Рябов побывал в боях под Москвой и Сталинградом, хорошо проявил себя, даже получил медаль «За отвагу». Сергей Буряк наводчик подготовленный, но как он поведёт себя в бою, не сдадут ли у парня нервы?..

Протяжный гул двигателей уже доносился в окопы, значит, танки подошли ближе. Шпак выглянул из-за бруствера. Кажется, что до броневых машин рукой подать. «Пора...» — молнией пронеслось в голове старшины, и он звонко скомандовал:

— По фашистам осколочным — огонь!..

Орудие плеснуло жарким огнём, а звук от выстрела заглушил окрест все другие шумы, в ушах — звон. Старшина увидел, как из казённика[17] вылетела дымящаяся гильза и со звоном упала на железный лафет пушки. И тут же Шпак перевёл взгляд на поле. Передний танк обдало огнём и дымом, он словно на что-то наскочил и замер на месте. Но вот дым рассеялся, и бойцы увидели, что он стал крутиться, как подбитая в крыло птица, а башня его вращалась, словно в лихорадке.

— Поджарили фрица паршивого! — воскликнул старшина. Он крикнул наводчику: — Бери на прицел второй танк!.. Да поживее!..

Но заряжающий почему-то замялся: он никак не мог подать в казённик очередной снаряд, что-то ему мешало.

— Рябов, снаряд... Чего ждёшь? — только и выдавил из себя Шпак.

В один прыжок он подскочил к бойцу, чтобы помочь ему, но Рябов уже сам дослал снаряд и с виноватым видом посмотрел на старшину.

— Рукав гимнастёрки зацепился за рукоятку замка, — объяснил он.

— Огонь! — скомандовал старшина.

Но что это? Шпак до боли сцепил губы — промах!

Второй танк легко обошёл подбитого «тигра», на мгновение остановился и пальнул из своего орудия. Снаряд разорвался на бруствере, метрах в пяти от ровика, где находилась пушка старшины. Слышно было, как осколки от снаряда звонко ударили в орудийный щит, а взрывная волна положила всех на горячую землю. Первое, что увидел Шпак, когда поднялся с земли, — подносчик снарядов Иван Волков корчился неподалёку от орудия, чуть дальше от него на траве лежал Рябов и стонал.

— Расчёт, к орудию! — гаркнул во весь голос старшина.

Но к пушке подскочил лишь наводчик Буряк. Он крутил головой и стряхивал с себя пыль и прилипшую к гимнастёрке землю. Шпак подошёл к Волкову и перевернул его на спину. На побледневшем лице бойца была кровь. Открыв глаза, он застонал, хватаясь рукой за плечо. И сам он был не свой, что-то бормотал себе под нос, но разобрать слова Шпак не мог. Наконец Иван отчётливо произнёс:

— Болит плечо, как будто кто-то вогнал в него иголку, а в голове шум...

— Лёгкая контузия, — успокоил его Шпак. — Это пройдёт. Давай к орудию!..

А заряжающий Игнат Рябов всё ещё лежал на земле, у ящика со снарядами. Старшина помог ему подняться.

— Ты что, ранен? — спросил он.

— Взрывная волна бросила на бруствер, и я зашибся малость... — пояснил заряжающий, но к пушке подошёл...

Бой разгорелся упорный. Расчёт старшины Шпака уничтожил три танка, четвёртый шёл прямо на их орудие, но неожиданно свернул в сторону, и снаряд, выпущенный из пушки, пролетел мимо.

— Вот сволочь, ушёл! — беззлобно выругался командир расчёта.

А пятая броневая машина, выскочив из-за догоравшего «тигра», рванула прямиком на артиллеристов, стремясь гусеницами смять орудие и уничтожить его расчёт.

— Погоди, стервец, я тебя сейчас поджарю! — крикнул Шпак.

Он схватил бутылку с зажигательной смесью, пробежал по окопу несколько шагов и затаился. Многотонный танк с грохотом взобрался на бруствер, перелез через узкий окоп, где сидел Шпак. В последний момент старшина увидел чёрное днище танка, и когда он отъехал подальше, Шпак ловко швырнул в него бутылку. Она глухо разбилась о броню, и танк вмиг охватило пламя. Люк открылся, из него стали выскакивать немцы в чёрных комбинезонах и что-то орать на своём языке. Из соседнего окопа по ним открыли стрельбу и пулемёта наши пехотинцы. Трое немцев упали замертво, а четвёртый наполовину вылез из люка, и его сразила пуля.

Танки не прошли, они повернули обратно.

После того как утихла стрельба, к Шпаку подошёл старший лейтенант Кошкин и коротко изрёк:

— Как прошёл бой, потери есть?

Шпак доложил, что вражеские танки на его рубеже не прошли, хотя пытались; расчёт уничтожил четыре танка из орудия, а пятого подожгли бутылкой с горючей смесью; есть потери — ранен в плечо подносчик снарядов рядовой Волков. Сейчас он находится в санчасти, где ему оказывают помощь.

— Да, твои ребята герои, Василий Иванович, — тепло произнёс Кошкин. — Тех бойцов, кто особенно отличился, представь к наградам — так распорядился командир дивизиона майор Белозёров.

— Такие люди есть, — промолвил старшина. — Я напишу на них реляции, кто и в чём отличился в бою, и принесу вам. Вы будете в блиндаже?

— Да, — весело бросил Кошкин. — Только не тяни с этим.

Кошкин ушёл. А Шпак лишь сейчас заметил, что к нему подошёл заряжающий Игнат Рябов.

— Что, навели порядок в ровике? — спросил старшина.

— Всё, что требовалось, расчёт сделал. — Рябов стал перечислять: — Комья земли убраны, осколков набралось целая каска, ящики со снарядами закрыты...

— Пушка цела? — сердито вскинул голову Шпак.

Он нахмурил брови и, чуть помедлив, бросил упрёк: — Ты нас чуть не подвёл.

«Всё ещё злится старшина, что заминка вышла во время стрельбы из орудия», — грустно подумал ефрейтор, а вслух промолвил:

— Пушка цела, правда, на щитке вмятина от осколка. А как её убрать, ещё не придумал. — Он смотрел на Шпака, и губы его улыбались.

— Ты чего это? — растерянно спросил старшина.

— Ловко вы бутылочку в танк бросили, немец вмиг запылал. — Рябов с огорчением и досадой добавил: — А я как есть растерялся, не сразу сообразил, что делать. Орудие-то сразу не повернёшь, а фашист уже пересёк окоп и уходил...

Шпак устало повёл бровями.

— Не беда, Игнат, ещё научишься...

— Что-то долго нет Волкова, — посетовал Рябов. — А может, его положили на лечение? — угрюмо добавил он.

— Ему надо в санчасти отлежаться: рана хоть и не опасная, но её следует лечить, — рассудил старшина. Он встал. — Вот что, Рябов: ты остаёшься в расчёте за меня, а я схожу в санчасть. Может, Волкову нужна ещё какая-то помощь.

— Привет ему от всех нас передайте, — попросил Рябов.

Шпак вернулся из санчасти повеселевшим, это заметил даже командир управления батареи лейтенант Семён Жаров.

— Что, твой Волков пошёл на поправку? — спросил он, глядя на старшину серыми выразительными глазами.

У Жарова были тонкие, как у девушки, брови, и бойцы иногда отпускали шутки в его адрес, чего он не терпел и был в обиде на тех артиллеристов, кто это делал. Шпак его уважал и не позволял ни себе, ни своим подчинённым подобных вольностей.

— Да, моему Волкову, как вы, Семён Юрьевич, изволили выразиться, стало лучше, — усмехнувшись, промолвил Шпак. — Плечо у него заживает, и через неделю он будет свеж как огурчик. А вот у Кольцова, нашего бывшего командира батареи, ранение посерьёзнее, и поправится он не скоро. — Старшина взглянул на Жарова. — А у вас что-то есть ко мне?

— Есть, Василий Иванович, — качнул головой лейтенант. — Когда тебя в блиндаже не было, звонил инструктор политотдела майор Лавров. Он приедет к нам к пяти часам вечера, просил передать, чтобы ты был на месте.

— Что ему надо? — не понял Шпак, а про себя чертыхнулся: «К пяти часам я обещал подойти в санчасть к Марии — что теперь делать? Нужно её предупредить, не то ещё обидится».

— Лавров хочет встретиться с расчётом орудия, поговорить с бойцами, как прошёл недавний бой, есть ли у них какие-либо предложения на этот счёт. — Жаров достал пачку трофейных немецких сигарет, сам закурил и угостил старшину. — У Лаврова есть что-то важное и к тебе, Василий Иванович, а вот что — он мне так и не сообщил. Сказал лишь, что ему начальник политотдела дал задание написать листовку о героических действиях артиллеристов батареи. Так что не подведи меня, старшина.

— Понял, товарищ лейтенант, — заверил его Шпак. — Встретим мы майора тепло, угостим его настойкой шиповника. Мои ребята заварили ягоды кипятком, да и сок получился очень вкусный. Кстати, налить вам стаканчик? Он уже остыл, в нём много витаминов С — так мне сказала медсестра Мария Ивановна.

— Тащи, шиповник очень полезный, а я как раз чуток простыл на сквозняке, когда укладывал в нишу ящики со снарядами.

Пока старшина ходил, Жаров докурил папиросу и загасил окурок.

Вернувшийся Шпак протянул лейтенанту стакан со светло-коричневым напитком. Жаров взял его и в два приёма выпил.

— Вот это да! — улыбнулся он, вытирая платком губы. — Теперь я понимаю, почему тебя в бою не берёт пуля, — шутливо добавил он.

— Такого напитка ребята приготовили целых три литра, и половину я отнёс в санчасть, чтобы Мария Ивановна поила им капитана Кольцова, — объяснил Шпак.

— Ну, теперь наверняка рана у капитана заживёт быстрее обычного, — бросил реплику Жаров. — Если вдруг меня ранит, будешь поить своим настоем шиповника, ясно?

— Вам я никак не могу отказать, вы же многое делаете для моего расчёта, — заверил командира управления батареи Шпак.

Они посидели ещё немного, поговорили, потом Жаров ушёл.

«Так-то оно лучше, — легко вздохнул старшина. — А листовку надо писать о капитане Кольцове».

Пожалуй, Шпак переживал за Кольцова больше, чем за кого-либо, наверное, потому, что с Кольцовым его свела фронтовая дорога под Москвой в сорок первом, когда там шли оборонительные бои. Оба служили в одной батарее. К тому же там Кольцов представил Шпака к награде медалью «За боевые заслуги», и вручал её старшине командующий фронтом. До сих пор Шпак помнит те слова, которые произнёс тогда командующий: «Надеюсь, что у тебя, старшина, будут ещё и ордена!..»

Есть люди, которые умеют владеть собой в самые критические минуты, прятать в себе чувство горечи и обиды, ничем не выдавая своих переживаний. Шпак хотя и умел владеть собой в тяжёлых ситуациях, каковых у него было немало, однако же так и не научился прятать в себе чувство горечи и обиды, вот как с капитаном Кольцовым. Прошло немало времени с той минуты, когда раненого командира батареи увезли в санчасть, а старшина чувствовал себя не в своей тарелке, будто был виновен в ранении капитана. Кажется, он был даже зол, когда ему позвонила медсестра и спросила, не сможет ли он заскочить к ней вечерком.

— Я угощу тебя вишнями, ох и вкусные, пальчики оближешь! — сказала она.

— Что ты звонишь по такому пустяку? — упрекнул её Шпак. — Если вкусные, ешь сама, а мне тут не до вишен.

Медсестра на минуту растерялась, не знала, что ответить. Она попыталась было узнать, почему он такой сердитый, но он ещё более повысил голос:

— Всяких дел у меня по самое горло. Даже письмо жене не смог написать, а ведь для меня она, моя Зара, самый близкий человек. То одно, то другое...

— Что у тебя случилось, Вася? — ласково спросила Мария.

— А ты считаешь, что ранение моего командира в бою не может вызвать в моём сердце горечь?

— На моих глазах умерло немало раненых, так что же теперь — опускать руки? — громче обычного произнесла Мария, и Шпак понял, что она обиделась на него.

— Ладно, на этом поставим точку, я очень занят, — сказал он и положил трубку на аппарат.

Но спустя некоторое время старшина пожалел о том, что нагрубил Марии, и решил позвонить ей и успокоить. Шпак поспешил в блиндаж. Телефон был свободен, и он позвонил в санчасть. Мария узнала его и, помедлив, спросила:

— Что вам надо, Василий Иванович? — В её голосе сквозило что-то похожее на равнодушие, и от этого старшине стало не по себе.

— Ты извини, что я нагрубил. — Помолчав, он продолжал: — Скажи, Маша, как там наш Кольцов?

— У него сейчас в палате командир полка, — сообщила Мария. — Ты ведь знаешь, что они земляки, и тот и другой из Горького. Полковник Карпов относится к нему как к родному сыну.

— А что, Кольцову уже сделали операцию? — Напряжение у Шпака чуть сняло, и он, уже не торопясь, объявил, что батареей теперь временно командует старший лейтенант Фёдор Кошкин. — Чудесный парень и, как я понял, не робкого десятка. У меня с ним установились хорошие отношения. Вот когда придёшь ко мне, я тебя с ним познакомлю.

Мария громко засмеялась.

— Я с Кошкиным знакома, Вася. Ты прав, он чудесный парень. Это он угостил меня вишнями, а где взял, так и не сказал.

— И ты хотела этими вишнями ублажить меня? — сердито фыркнул Шпак. — Нет уж, обойдусь без вишен.

— Ты что, обиделся?

В это время к блиндажу подкатил «газик». Шпак коротко бросил в трубку:

— Извини, но ко мне пришли. Позже перезвоню, — и положил трубку.

У «газика» стояли майор Лавров и лейтенант Жаров. Они о чём-то беседовали, потом подошли к орудию.

— Товарищ майор... — начал было рапортовать Шпак, но Лавров протянул ему руку, поздоровался и как-то необычно сухо спросил:

— Кто у вас ранен в бою?

— Красноармеец Волков, подносчик снарядов. Ему уже стало лучше, однако с неделю в санчасти полежит.

— Пусть хорошенько подлечится, — сказал Лавров. — У тебя же теперь есть начальник? — Майор чему-то усмехнулся, потёр щёку. — Ты как, с Кошкиным ладишь?

— А чего мне с ним делить? — пожал плечами Шпак. — У нас с ним одна забота — держать орудия в полной боевой готовности!

На губах майора появилась лукавая улыбка.

— Да ты, старшина, не так прост, как мне вначале показалось. — В словах Лаврова Шпак уловил ноты лёгкого раздражения. — Ладно, Василий Иванович, пойдём к тебе в блиндаж, и ты поведаешь, как были уничтожены танки в минувшем бою.

Они сели в углу блиндажа, и старшина начал рассказывать, как протекал бой, как расчёт вёл огонь по танкам фашистов. Он раскрыл все детали поединка, ничего не скрывая, даже упомянул о том, что по вине заряжающего случилась заминка, вражеский танк проскочил через окоп и мог бы своими стальными гусеницами смять орудие. Но в последний момент удалось бросить в танк бутылку с зажигательной смесью, и он, объятый пламенем, по инерции прошёл ещё несколько метров и застыл на месте...

— Кто это сделал? — прервал майор старшину.

— Я ближе всех оказался к танку, — робко промолвил Шпак.

— И вы его подожгли? — уточнил майор.

— Пришлось... — вздохнул Шпак.

— Выходит, рисковали?

Насмешливая улыбка тронула губы старшины.

— А без риска успеха в бою не добиться. Конечно, мы могли развернуть орудие и ударить по танку прямой наводкой, но вряд ли успели бы это сделать. К тому же за прорвавшимся в наш тыл танком бежали ещё два. Тут или пан, или пропал, — повёл плечами Шпак.

«Старшина не растерялся, поступил героически», — подумал о Шпаке майор, а вслух сказал:

— Теперь я уверен, что листовку надо писать о вас, Василий Иванович. Старший лейтенант Кошкин со мной согласен, и лейтенант Жаров тоже. А вы как думаете?

— А не лучше ли написать о капитане Кольцове? — предложил Шпак. — В бою он был тяжело ранен, а я даже царапины не получил. А как вы мыслите, товарищ майор?

Лавров сдвинул брови.

— Я посоветуюсь с начальником политотдела, — сказал он.

Шпак помолчал, думая о чём-то, потом спросил:

— У вас есть ещё что-либо ко мне?

Он заметил, как смутился майор, его открытое лицо вмиг пошло розовыми пятнами, и по всему было видно, что майор не ждал такого вопроса.

— Есть к тебе тяжкое дело, но я не знаю, с чего начать...

Шпак сердито вскинул голову.

— Говорите прямо, товарищ майор, я не из тех, кого беда с ходу ломает.

Майор молча вынул из папки чьё-то письмо и, положив его перед собой, заговорил:

— Недавно я был в командировке в городе Самарканде, в Артиллерийской академии имени Дзержинского. Кстати, я учился в ней до войны, когда она находилась в Москве. Так вот, в этот раз мне надо было подобрать там из числа преподавателей академии двух опытных офицеров для политотдела. Встречался я и с курсантами, познакомился и с вашим сыном Павлом...

— Что вы сказали? — встрепенулся Шпак, растерянно моргая. — Видели моего сына Павла?

— Не только видел, но и побывал у него в гостях. Он познакомил меня со своей женой... — Майор помолчал. — Павел очень на вас похож, ну как две капли воды. У них скоро состоится выпуск, и ваш сын жаждет попасть на Воронежский фронт, надеется, что встретится с вами, Василий Иванович.

— Павел много чего хочет, — усмехнулся старшина. — Но помочь ему в этом деле я не могу. У командира орудия, коим я являюсь, нет таких прав, чтобы взять в свою батарею сына.

Майор, однако, возразил, заметив, что есть такое право у других, кто в силах отдать такой приказ.

— Я уже подумал, как это можно сделать... Но сейчас разговор о другом... — Он взял письмо и отдал его старшине. — Павел просил передать его вам. Прочтите, а я выйду во двор перекурить. Вероятно, у вас появятся вопросы...

Шпак надорвал конверт и, вынув вдвое свёрнутый лист, развернул его и стал читать:

«Батя, привет, дорогой! Горе ворвалось в нашу семью — умерла наша любимая мама, и я ездил в Саратов хоронить её. Телеграмму о смерти мамы прислал мне отец Люси, а тебе дать знать он не мог, так как не знал твоего армейского адреса.

Ну что тебе ещё сказать? Наплакался я там, в Саратове, вдоволь. Мама могла бы ещё пожить, но не судьба — подвело сердце. Ты же знаешь, она часто болела. Что поделаешь! Пусть земля ей будет пухом... А так всё у нас по-старому. Люся ещё не родила. Видимо, в августе нас выпустят. Говорят, все поедем на фронт, но на какой — не говорят. Береги себя, батя, не лезь в пекло.

Целую. Твой Павел.

P.S. В академию приезжал майор Лавров Юрий Павлович. Мне и Люсе он понравился. Когда уезжал, я черкнул короткое письмецо. Прости, что мало написал, на душе горечь...»

В блиндаж вошёл майор Лавров, присел рядом.

— Ну, что скажешь, Василий Иванович? — спросил он, заметив, как разволновался старшина.

— Осиротели мы с Павлом, — глухо промолвил Шпак. — Моя жена Зара Фёдоровна, а его мать, умерла.

Майор горько усмехнулся.

— Да, потеря велика, и я тебе сочувствую.

— Обидно до слёз, что я не проводил её в последний путь, — грустно выговорил Шпак, и Лавров уловил в его голосе отчаяние.

Какое-то время майор молчал, потом достал из полевой сумки фотокарточку. На ней была заснята молодая девушка, у неё были большие тёмные глаза и заразительная улыбка.

— Кто это? — спросил старшина, зацепив фото краем глаза.

— Моя дочь... — Лавров глубоко вздохнул, ощутив в душе холодок. — Ей было пятнадцать лет. В прошлом году я её потерял. — Голос у майора сорвался, но Шпак сделал вид, что не заметил этого. — Во время налёта «юнкерсов» на Сталинград бомба попала во двор школы, погибло пять учеников, в их числе и моя Света. Я тоже не был на её похоронах — наш полк в это время отбивал атаку фашистских танков в районе тракторного завода. — Он с минуту помолчал, словно что-то вспоминая, и добавил: — Это фото дочери я ношу с собой. Никак не могу привыкнуть к тому, что Светы нет.

— У вас ещё есть дети? — спросил Шпак после некоторого молчания.

— Нет, Василий Иванович, может, ещё будут, но пока нет. А без детей такая скука, ты не представляешь...

Майор ушёл с горькой улыбкой на озабоченном лице. Глядя ему вслед, Шпак взгрустнул. Кто бы мог подумать, что в семье у Лаврова горе? Старшина постоял, о чём-то размышляя, потом шагнул к выходу из блиндажа. Неожиданно он вспомнил медсестру, и его кольнула мысль: откуда Мария знает Фёдора Кошкина? Где они познакомились? Может, втихую встречается с ним, а ему, старшине, глазки строит? Шпак не знал, какое чувство вспыхнуло в нём, едва припомнил свой разговор с медсестрой. Не ревность ли в нём пробудилась? И что теперь ему делать? «Впрочем, её дело — с кем встречаться и кого любить. Да и кто я такой, чтобы попрекать Машу? — размышлял Шпак. — Я ей не муж и не брат, она мне не жена, пусть живёт так, как ей хочется».

И вновь мысли его вернулись к жене Заре. Ушла из жизни как-то неожиданно, точно молния блеснула на небе, и нет её. Шпак вынул из кармана последнее письмо жены, которое получил на прошлой неделе. Она, видно, чувствовала, что не дождётся мужа с фронта, поэтому писала о том, чем жила её смятенная душа. Его глаза, слегка затуманенные, неторопливо бегали по неровным строчкам:

«Васёк, дорогой мой человек! Пишу тебе, а в глазах слёзы, но почему, и сама не знаю. Сегодня утром проснулась рано, а сердце стучит молотом, начала кружиться голова, появилась тошнота. Вызвала «скорую помощь», она приехала, и врач сделал мне укол. Стало легче. Если случится ещё такой приступ, не быть мне живой. Ты, пожалуйста, не волнуйся, но я хочу, чтобы ты знал: меня даже в минуты сердечного кризиса не покидала мысль о тебе. Как ты там, здоров ли, не ранен?..

Прожили мы с тобой в мире и согласии много лет. Бывало, ссорились, но знай, Вася, я так любила тебя!.. Если со мной что-то случится, ты позаботься о нашем сыне, в нём есть и моя кровинка. Павел уже взрослый, скоро наденет форму офицера, но он молод, и ему нужна твоя поддержка, особенно сейчас, когда идёт такая кровавая война. Ты уж и себя побереги, Васёк. Ну а если я что-то сделала не так, прости, дорогой. Всего тебе доброго, милый!

Целую. Твоя Зара».

Шпак кончил читать письмо и почувствовал, какими влажными стали его глаза. Он не хотел, чтобы его кто-то увидел таким взволнованным, и поспешил уединиться под развесистой ивой, достал из кармана фотокарточку жены и начал её разглядывать. Зара сидела во дворе дома весёлая и кому-то широко улыбалась. Она была такой милой! У него сдавило сердце, даже стало трудно дышать. «Как я буду без тебя жить, Зара? — мысленно говорил Шпак жене, ощущая в душе пустоту и безвыходность. — Я так тебя люблю! — Он весь напрягся, до боли закусил губы. — Кончится война, я приеду домой и стану жить в четырёх стенах. Каково мне будет одному?..»

Его раздумья прервал командир батареи старший лейтенант Кошкин.

— А я вас ищу, — весело бросил он, глядя на старшину. — А чего такой грустный? Я таким вас ещё не видел, а?

Шпак поспешил возразить, мол, всё в порядке, читал письмо из дома и чуток разволновался.

— Ну и как там, в доме? — поинтересовался Кошкин. — Всё как есть? — И не дождавшись ответа, продолжал: — А вот у меня новости. Понимаешь, старшина, жена родила сына! Утром получил телеграмму. Знал бы ты, как я рад! И жена уже дала ему имя, и знаешь какое?

— Федя, — сказал Шпак.

— Откуда тебе известно, а? — удивился Кошкин.

— Вас ведь зовут Фёдором! — улыбнулся через силу старшина. — Так часто поступают мамаши... Дают детям имя отца...

После обеда бойцы отдыхали. Шпак сидел в блиндаже за столом и составлял план очередной тренировки орудийного расчёта. В углу блиндажа кто-то играл на немецкой губной гармошке, играл так тоскливо, что музыка бередила душу. Кто же это играет? Шпак приподнялся и посмотрел в угол блиндажа. На губной гармошке навевал грусть подносчик снарядов рядовой Соловей. Старшина подошёл к нему.

— Никита, ты ли это? — улыбнулся Шпак. — Я и не знал, что ты умеешь музицировать. Сыграй мне «Тёмную ночь». Души не чаю, когда слышу эту песню. Да, а где ты взял немецкую гармошку?

Боец смутился, слегка покраснел.

— На табак выменял у бойца с соседней батареи, а к нему она попала в качестве трофея... Я же бросил курить. А «Тёмную ночь» играть ещё не научился.

В блиндаж, приоткрыв дверь, кто-то зычно крикнул:

— Старшину Шпака просят на выход!

Шпак вышел. У первого орудия стоял майор Лавров.

— Это я попросил вас выйти наверх, — сказал он, здороваясь за руку, и вместе со Шпаком отошёл в сторону, к окопам. — Как жизнь?

Шпак смущённо повёл плечами.

— Идёт потихоньку. Вот завтра собираюсь поехать в госпиталь проведать капитана Кольцова, а заодно настой шиповника ему повезу, и ребята яблок в саду нарвали.

— А я к вам по делу, Василий Иванович. — Лавров развернул свою папку. — Мы выпустили о вас листовку: «Уничтожать фашистские танки, как это делает старшина Шпак!» Звучит?

Старшина зарделся.

— Что я сделал особенного? — спросил он майора, и сам же ответил: — Поджёг вражеские танки. Ну и что? Есть бойцы, на счету которых не один уничтоженный вражеский танк. Вот и надо раскрывать их опыт.

— Понимаешь, старшина, мне дали задание рассказать о командире противотанкового орудия, каковым вы являетесь, — пояснил Лавров. — Командующий фронтом генерал армии Ватутин на совещании в штабе заявил, что надо больше пропагандировать передовой опыт и мужество командиров ПТО, что мы и делаем. Возьми листовку на память...

Шпак взял её, свернул и спрятал в карман.

— Пошлю сыну, пусть узнает, чем я занимаюсь на фронте. — Старшина облегчённо перевёл дух. — Только не подумайте, что я перед сыном хвастаюсь, — добавил он, глядя майору в лицо.

Лавров усмехнулся.

— Если успеешь, не то твой сын может и не получить твоё письмо.

— Вы о чём? — напрягся Шпак, обидевшись на Лаврова, который на что-то лишь намекнул. Майор взглянул на старшину, и в его глазах мелькнула насмешка.

С тех пор как Шпак познакомился с Лавровым, работником политотдела армии, когда тот собирал материал для листовки об артиллеристах, он больше с ним не встречался. Правда, пытался позвонить Лаврову по полевому телефону, но всякий раз не заставал его на месте: он то находился где-то на огневом рубеже у сапёров, то уехал к танкистам...

— А кто это звонит и что вам надо? — однажды спросил его чей-то грубый голос.

Шпак назвался, но о своём звании не сказал, ограничился лишь фразой:

— С вами говорит командир противотанкового орудия. Майор был на нашей батарее, и я хочу узнать, написал ли он листовку о моих артиллеристах.

— Нет, пока не написал, он был занят другим делом. — Голос отвечавшего стал мягче.

— С кем я говорю? — натужно спросил Шпак. Его самолюбие было задето, и он не сдержал своих чувств.

Вместо того чтобы назвать себя, «грубый голос» заявил:

— Я передам Лаврову, что вы звонили ему. У вас есть ещё вопросы?

— Нет, спасибо!..

Сейчас, после недолгих раздумий Шпак вновь решил позвонить Лаврову. Тот был на месте и даже узнал его голос:

— Василий Иванович, я только что вспоминал вас. Хочу проинформировать, что я сделаю в отношении Павла...

— И что же вы сделаете? — нетерпеливо прервал майора старшина.

— Я поговорю с начальником штаба фронта генералом Ивановым. Он решит проблему Павла.

Шпак усмехнулся в трубку, да так, что Лавров услышал.

— Что вас смущает, Василий Иванович? — спросил он.

— У начальника штаба фронта своих дел под завязку, и вряд ли он станет заниматься Павлом. — Голос старшины прозвучал жёстко и равнодушно.

— Ты не прав, Василий Иванович, — настойчиво возразил майор. — Семён Павлович знаком с начальником академии и напишет ему. Я уверен, что так оно и будет. Так что, Василёк, наберись терпения!.. Кстати, сын тебе не писал в эти дни?

— Что-то давно нет от него писем, — вздохнул Шпак.

Разговор с Лавровым немного успокоил Шпака, но мысли о сыне не покидали его.

— А ты, Васёк, дай ему телеграмму, уж на неё-то он ответит, — посоветовала ему старшая медсестра Мария, когда вечером он пришёл к ней и сообщил о Лаврове, который вызвался посодействовать, чтобы Павел попал на Воронежский фронт. — Кого родила жена Павла? — спросила она.

— Она ещё не родила... — грустно отозвался старшина.

В блиндаж вошёл старший лейтенант Кошкин, недавно назначенный командиром батареи. Шпак вмиг заметил по его сосредоточенному лицу, что он был чем-то озадачен. Увидев за столом Шпака, возившегося с вещмешком, Кошкин подошёл к нему.

— Я готов ехать в госпиталь к капитану Кольцову, — сказал старшина командиру батареи, ощутив в душе радость от мысли, что он едет проведать своего боевого друга, с которым и под Сталинградом, и ещё раньше, под Москвой, а теперь и на Курской дуге ходил не раз в атаку, громил из пушек фашистские танки и мотопехоту. — Всё, что ему повезу, уложил в вещмешок. А от вас, товарищ старший лейтенант, как вы и просили, — горячий привет. Ещё скажу, что батарея наша в надёжных руках. Кто-кто, а Кольцов до боли в сердце болел ею, берёг свои пушки как зеницу ока.

Но Кошкин, казалось, не слушал, его мысли в эту минуту были совсем о другом.

— Всё отложите, Василий Иванович, и срочно идите к командиру полка! Он вас ждёт... — распорядился командир батареи.

Шпака словно обдало ледяным душем.

— Я же еду в госпиталь, медсестра звонила и предупредила, что машина меня ждёт, — решительно возразил он.

Кошкин, однако, был неумолим, как показалось старшине, даже сердит.

— Вам следует срочно убыть к командиру полка! — Кошкин перешёл на официальный тон.

— А что случилось? — не удержался от вопроса Шпак.

— Я не знаю, а спрашивать у полковника не решился, — ответил с раздражением старший лейтенант. — Да к тому же сам полковник не в духе, он чем-то встревожен.

— Может, тоже что-то хочет передать Кольцову? — спросил Шпак. — Ведь они земляки.

Кошкин с таким укором посмотрел на старшину, что тот поспешно бросил:

— Бегу, бегу, — но вещмешок оставил в блиндаже.

Уже минут через десять он входил в командирский блиндаж. Карпов сидел за столом и что-то писал, при этом его лицо оставалось напряжённым.

— Товарищ полковник, старшина Шпак... — хотел было доложить старшина о своём прибытии, как полагается по уставу.

Но Карпов прервал его и, взяв за руку, усадил на стул рядом с собой. Глядя в живые глаза Шпака, он вдруг сказал:

— Хорошо, что вы ещё не уехали в госпиталь.

В его голосе не было сожаления, наоборот, он был рад этому. Его зеленоватые глаза, над которыми нависали чёрные, как дёготь, брови, были как неживые.

— Поясните, пожалуйста, свою мысль, товарищ полковник, — попросил Шпак, всё ещё не догадываясь, о чём дальше пойдёт речь.

Карпов передёрнул плечами.

— Мысль проста, но до боли тяжела, Василий Иванович, — приглушённым голосом заговорил командир артполка. — Санитарную машину, в которой везли в госпиталь раненых людей, разбомбил «юнкере». Случилось это в глухом селе, где не было наших военных. Раненые погибли. Жители, на глазах у которых совершился этот злодейский пиратский акт, похоронили на другой день всех убитых в братской могиле и поставили на ней деревянный крест.

— А Кольцов что, тоже погиб? — спросил Шпак и почувствовал, как забилось сердце, и так ему стало нехорошо, что даже начала кружиться голова, а перед глазами заплясали тёмные мурашки.

Карпов встал, беспокойно заходил по блиндажу.

— Кольцов тоже погиб... — сорвалось с его холодных губ.

— А кто вам об этом сообщил? — спросил Шпак. — Источнику можно верить?

— Это был главный врач госпиталя, — ответил Карпов. — Он ехал из штаба армии и увидел разбитую и сгоревшую санитарную машину. Неподалёку от места трагедии стоит домик, в котором живёт бородатый лесник, он-то и поведал, как вражеский самолёт атаковал машину. Он сбросил бомбу, но она вздыбила землю в сторону, машину не задело. «Юнкере» сделал второй заход, спустился совсем низко и снова бросил бомбу. Она-то и угодила в машину...

Карпов говорил неровно, голос у него срывался, чувствовалось, что гибель людей, особенно капитана Кольцова, отличного и храброго артиллериста, уничтожившего только в боях под Сталинградом своей батареей 19 немецких танков, потрясла его.

— Был у меня достойный земляк-горьковчанин, а теперь его нет. — Карпов испытывал при этих словах раздражение, смешанное с беспомощностью, хотя вины полковника во всем случившемся не было.

Шпак слушал его, но не понимал — как это нет Кольцова? Герои ведь не умирают, даже если их предали земле.

— Что же нам делать? — спросил расстроенный старшина.

Карпов ответил не сразу.

— Похоронка на Кольцова подписана и утром уйдёт в город Горький, — наконец заговорил он. — Это будет тяжким ударом для его жены Гали, но молчать о гибели капитана Кольцова нам не дано права.

Шпак предложил Карпову отправить жене офицера его личные вещи, письма, которые она ему писала и которые он хранил, фотографии, на которых они сняты в бытность его ещё лейтенантом...

— Где всё это находится? — спросил Карпов.

— В его тумбочке, в блиндаже, там же его новая гимнастёрка, — ответил Шпак. — Я всё это видел. Да и сам Кольцов просил меня присматривать за его вещами, потому как надеялся, что рана скоро заживёт и он вернётся на свою батарею, ставшую ему родной.

— У меня есть другое предложение. — Глаза Карпова, подернутые лёгкой грустью, заблестели. — Мы пошлём в Горький вас, Василий Иванович. Вы его боевой друг, вместе с ним били врага под Москвой в сорок первом, потом сражались за Сталинград, да и Курская дуга на вас обоих наложила свой отпечаток.

— А не лучше ли послать командира батареи старшего лейтенанта Кошкина? — спросил Шпак.

— Они даже не знают друг друга, и что Кошкин поведает его жене? — логично возразил полковник. — Да и не в званиях тут дело, Василий Иванович. Вы с Кольцовым прошли немало горячих точек и можете рассказать жене не только об этом, но и о том, где и как воевал её муж. А это много значит. Ваши слова о капитане тепло лягут ей на сердце.

«А что, полковник прав, ближе, чем я, у Кольцова друзей на фронте не было», — грустно подумал Шпак.

— Вы должны ехать в Горький к семье Кольцова, — после паузы заговорил Карпов. — Это и моя личная просьба, как его земляка, а вашего командира.

Шпак шумно перевёл дух. После долгой паузы он дал своё согласие съездить в Горький.

— Я передам Гале бинокль её мужа, который он подарил мне на память...

— Одобряю. Бинокль весьма ценный, — улыбнулся полковник, — Кольцов очень дорожил им. Его покойный отец добровольцем воевал в республиканской Испании против франкистов, хорошо проявил себя, и бойцы-патриоты подарили ему новый бинокль.

— Я от него отказывался, но пришлось взять. А после возвращения капитана из госпиталя я его верну. Это было моё условие, и Кольцов возражать не стал.

— Галя возьмёт бинокль как семейную реликвию, — сказал Карпов.

— Я буду рад, — промолвил Шпак, и добродушная улыбка тронула его губы. — Когда мне ехать? — спросил он.

Ему самому уже хотелось побывать в семье Кольцова, познакомиться с его женой Галиной. Капитан души в ней не чаял, говорил, что она красива, «и очень меня любит», добавлял он. А теперь представляется случай самому увидеть её и оценить.

— Так когда мне ехать? — вновь спросил Шпак.

— Кого вы предлагаете оставить за себя на время командировки? — не отвечая на вопрос, поинтересовался командир полка.

Шпак назвал ефрейтора Игната Рябова. Толковый парень, и пора бы присвоить ему звание младшего сержанта.

— Это мы сделаем. — Карпов взял со стола календарь и начал что-то подсчитывать в уме. — Я вот думаю, сколько суток вам дать на командировку? Десять хватит? С дорогой, разумеется, — торопливо добавил он.

— Вполне, но отпустит ли меня начальство? — засомневался Шпак.

— Я доложу комдиву ситуацию, уверен, что он возражать не станет, — заверил старшину командир полка. — Да, и ещё один вопрос, — вспомнил он о чём-то важном. — За последние месяцы до того, как Кольцова положили в санчасть, он не получал денежного довольствия. Я получу за него и отдам вам, а вы передадите его жене... — Полковник полистал календарь. — Сегодня у нас суббота, поедете, Василий Иванович, в понедельник.

— Командиру батареи Кошкину доложить о командировке? — спросил Шпак.

Карпов сказал, что сам переговорит с ним.

— Когда поедете в Горький, узнайте в горвоенкомате, какие льготы полагаются жене за погибшего мужа, и помогите Гале оформить нужные документы, — напутствовал Карпов.

— И последнее. — Старшина встал. — Могу я объявить своим артиллеристам, что капитан Кольцов погиб?

— Обязательно расскажите, и как можно подробнее!..

Кажется, никогда ещё старшина Шпак так не волновался, как после разговора с командиром полка. С одной стороны, Карпов был обязан уведомить семью капитана Кольцова о гибели на фронте их сына и мужа, с другой — Карпов проявил о своём земляке особую заботу: посылает его, Шпака, чтобы его родным, жене поведать о том, как сражался капитан с врагом, как был ранен и как погиб по дороге в госпиталь, где ему должны были сделать операцию. И вдруг Шпака уколола мысль, что он ничего не знает о родных Кольцова: кто они, чем занимаются, да и есть ли у него родители, живы ли?

«Галя, наверное, знает, кто они и как их найти, — размышлял Шпак. — Схожу к ним, если, разумеется, они живут в Горьком или неподалёку от города, в селе. Вернусь в часть и расскажу своим ребятам, кто отец и мать капитана. А вот если живут они в другом городе, то вряд ли удастся их повидать. Что ж, на месте будет виднее...»

Возвращаясь к себе, Шпак решил хотя бы на минуту заскочить в санчасть к старшей медсестре Марии. Известно ли ей о том, что машина не дошла до госпиталя? Если нет, он передаст ей то, что услышал из уст своего старшего командира.

У санчасти с машины выносили раненых. Их было трое, и привезли их, как потом узнал старшина, из сапёрного батальона — все трое подорвались на вражеской мине, когда обезвреживали минное поле.

Шпак какое-то время постоял в стороне, пока машина не ушла, и шагнул в санчасть, где лежали раненые. Санитар — невысокого роста, с раскосыми глазами и приветливой улыбкой — перевязывал бойцу ногу чуть ниже колена и что-то говорил ему, а две медсестры меняли на койках бельё. Увидев старшину, одна из них улыбнулась ему и сказала:

— А ваша Маша на минуту отлучилась, — и заговорщически повела бровью. Во рту у неё блестели два передних зуба, они были из золота.

Шпак усмехнулся и бросил на неё взгляд из-под бровей.

— Почему вы сказали «ваша Маша»?

Медсестра не растерялась и бойко ответила:

— Вы же один к ней ходите: то чирей под мышкой она вам лечила, то простыли в дождь и она давала вам капли в нос, то ещё что-то... — Она отбросила со лба чёлку чёрных волос. — А что, Маша милая девушка, в неё можно и влюбиться. Вы ещё не влюбились? — наигранно весело спросила она.

В это время её окликнула подруга:

— Катюша, помоги мне переставить койку. Тяжёлая, одна никак не могу.

— Извините, товарищ старшина, я сейчас!

Медсестра поспешила помочь коллеге. Минут через пять она вернулась и фыркнула:

— Я даже чуточку завидую Маше...

— Почему? — спросил Шпак.

— Мне бы такого мужика, как вы, я бы, не раздумывая, вышла за него замуж! Война-то идёт к завершению, и пора нам, молодым девушкам, подумать о семейном гнёздышке.

— А вы расчётливы, Катя, — упрекнул Шпак медсестру.

Катя хотела возразить, но в санчасть вошла Мария. Увидев старшину, она подошла к нему и тихо изрекла:

— Добрый день, Васёк...

— Добрый, — уронил Шпак.

— Ты ко мне по делу?

— Есть разговор...

Она провела его в свою кладовую, где хранилось чистое бельё.

— Садись на скамейку и рассказывай...

Шпак сел.

— Тебе известно, что раненые, которые были отправлены на машине в госпиталь, попали под бомбёжку? — спросил он.

— И все они погибли, — добавила Мария. — Утром нам позвонили из госпиталя.

— Среди них, как ты знаешь, был и мой боевой друг капитан Кольцов, он тоже погиб. Такого командира батареи поискать надо. Почти два года мы с ним провели в боях, стали словно родные братья...

Мария молчала, думала о чём-то, потом сказала:

— Ты даже лицом почернел. Что, очень жаль Кольцова?

— «Жаль» не то слово, Мария, — возразил старшина. — Я будто потерял частицу себя... — Он передохнул. — Утром собрался ехать в госпиталь к нему с яблоками и соком шиповника, как вдруг меня вызвал к себе командир полка Карпов и сообщил о случившейся трагедии. Я вмиг почувствовал, как у меня повлажнели глаза и вот-вот брызнут слёзы — так мне стало нехорошо. Даже сейчас всё ещё в душе мрак и пустота. Смотрю на тебя, а вижу улыбающегося Кольцова. Что это?

— Галлюцинации, — усмехнулась Мария, шевеля бровями. Её лицо порозовело, а в глазах запрыгали огоньки-бесенки. — Вася, ты у меня уже давно не был, я по тебе соскучилась, — покраснев, добавила она.

— Да неужто соскучилась? — усмехнулся старшина и шутливо ущипнул её за нос.

Она вдруг прильнула к нему, обняла его и поцеловала. Шпак растерялся и не знал, как ему быть. Выручила его та самая Катя, что говорила о «семейном гнёздышке». Она без стука открыла дверь кладовки и попросила старшую медсестру дать ей ещё три комплекта постели.

— Куда столько? — удивилась Мария.

— Ты же видела, что привезли троих раненых? Для них и готовлю койки. Да, Маша, чуть не забыла, — встрепенулась медсестра. — Сюда приходил Игорь, тебя спрашивал, просил, чтобы ты подошла к нему.

— Хорошо, Катюша, — кивнула головой Мария.

Шпак заметил, как щёки у неё пошли пятнами. Катя ушла, и в кладовой наступила тишина. Шпак спросил:

— Кто такой Игорь?

— Сапёр у нас лежал, уже выписался и начал ко мне приставать как банный лист! — Мария усмехнулась с издёвкой. — Не стану же я с ним ругаться! Может, завтра парень пойдёт в бой и погибнет, как наш Кольцов... Нет, Васёк, я со всеми веду себя по-доброму, вежливо, но если кто-нибудь начнёт совать свои руки куда не следует, я дам ему пощёчину. Вот так и живу!

Шпак засмеялся, что-то вспомнив.

— А когда я обнял тебя, ты по рукам мне дала и щёку не тронула.

— Ты... — Мария, усмехнувшись, подняла брови. — Ты другое дело... Даже если бы я захотела тебя ударить, то не смогла бы это сделать.

— Почему?

— Сама не знаю... — Она зарделась.

— Я зачем зашёл к тебе, — наконец заговорил Шпак о том, чего так долго ей не говорил. — Еду в командировку на десять суток.

— Куда? — насторожилась Мария, насупив брови.

— К жене капитана Кольцова, передать ей вещи погибшего мужа, письма, фотографии... Посылает командир полка Карпов...

Глава вторая

Утренний рассвет сизым туманом окутал всё окрест. Рокоссовский проснулся, протёр сонные глаза. Перед ним стоял адъютант.

— Что случилось? — сиплым голосом спросил его командующий.

— Маршал Жуков во дворе штаба ждёт вас, Константин Константинович.

Рокоссовский спохватился, стал одеваться.

— А я-то забыл, что вчера вечером мы с маршалом решили побывать на переднем крае, надо осмотреть расположение немецких войск, готовятся ли они к очередной атаке и много ли у них танков. Видишь ли, фрицы всё ещё надеются прорвать нашу оборону. У них ни хрена не получится... Где мой плащ? Принеси, пожалуйста, не то брызнет дождь и я намокну как курица.

Адъютант принёс плащ. Надев его, командующий спросил:

— Как там погода?

— Молоко, Константин Константинович, — небрежно бросил адъютант. — Над землёй парит лёгкий туман, но вот-вот выглянет солнце, и его не будет.

— Лучше бы его совсем не было. — Командующий взглянул на адъютанта. — Охрана есть?

— А как же, трое орлов-автоматчиков уже находятся в машине.

Маршал Жуков, прислонившись к берёзе, росшей во дворе, курил.

— Привет, Георгий, — бросил на ходу Рокоссовский, подходя к нему. — Извини, что задержался...

— Не беда. — Жуков загасил окурок. — Когда наступит полный рассвет, мы уже будем на передовой. Она далеко?

— С километр, а может, и полтора...

Добрались до передовой без происшествий. Рокоссовский даже удивился, что по машине не было ни одного выстрела. Эту мысль он высказал Жукову. Маршал усмехнулся:

— Спят, должно быть, фрицы, как полевые сурки!

Замаскировав в густой траве «газик», маршал Жуков и командующий фронтом Рокоссовский, вооружившись биноклями, стали осматривать вражеские укрепления. Вдоль переднего края чернели доты[18] и дзоты[19], густая сеть колючей проволоки опоясывала их и уходила вглубь обороны. У Жукова глаз был намётан, и он сразу определил, что колючая проволока натянута по всей передовой и проходов для танков нет. «Или фрицы собираются сделать эти проходы, или у них нет танков, в чём я сомневаюсь», — подумал Георгий Константинович. Об этом он сказал Рокоссовскому. Тот возразил:

— Танки у них есть, но мало. Вчера воздушная разведка их засекла.

— Похоже, ты прав, коллега...

С переднего края они вернулись усталые. Сапоги у Жукова были все в грязи.

— Вот чёрт, — выругался он, — где-то влез в лужу. Придётся помыть. — Он окликнул адъютанта. — Притащи мне воды, не то Рокоссовский не пустит меня с грязными сапогами на КП, — шутливо добавил он.

Пока оба приводили себя в порядок, адъютанты накрыли стол для завтрака, и командующий фронтом на правах хозяина пригласил к столу почётного гостя.

— Что вкусного тут у тебя, Костя, приготовили повара? — усаживаясь за еду, спросил маршал. — Тушёная свинина? О, я люблю её!

Завтрак был в разгаре, когда на КП фронта позвонил Сталин.

— Я вас не разбудил, товарищ Юрьев? — раздался в трубке знакомый голос.

— Шутите, товарищ Иванов, — возразил Георгий Константинович. — В пять утра мы с Костиным были на переднем крае и два часа осматривали немецкие укрепления. Что бросилось в глаза? — спросил Жуков и сам же ответил: — Противник на участке Центрального фронта уже не располагает силой, способной прорвать оборону войск.

— Даже так? — удивлённо отозвался Верховный. — Что ж, меня это радует. Вводите в дело Брянский фронт и левое крыло Западного фронта, как это предусмотрено планом Ставки, иначе Центральный фронт не сможет успешно провести своё контрнаступление. Предупредите об этом товарища Костина и выезжайте к Маркову (псевдоним генерала Попова. — А. 3.). А через три дня Брянскому фронту начинать наступление. И ни днём позже! — жёстко добавил Верховный.

— Слушаюсь, товарищ Иванов!

— Жду от вас донесений. — И Верховный положил трубку.

В этот вечер Георгий Константинович собирался побывать в штабе Воронежского фронта у генерала армии Ватутина, обсудить с ним некоторые вопросы по предстоящему контрнаступлению. «Теперь придётся это дело отложить, а жаль. Надо его предупредить, не то ещё обидится», — решил Жуков.

Он приоткрыл дверь комнаты, где находился узел связи фронта, и попросил дежурного капитана соединить его со штабом Ватутина.

— Мне срочно связь, майор! — резко добавил маршал.

Капитан — молодой, с чёрными короткими усами и такими же чёрными глазами — козырнул ему и принялся за дело. Не успел Жуков закурить, как ему дали связь.

— Привет, дружище! — бросил в трубку Георгий Константинович, едва услышал голос Ватутина. — Узнал, кто тебе звонит?

— Как не узнать вас, товарищ Юрьев! — горячо отозвался Николай Фёдорович. — Мы вас ждём не дождёмся, тут у нас стало горячо, и ваши советы нам будут кстати. Только вы уж, пожалуйста, не откладывайте свою поездку, не то меня генералы, да и все, кто вас знает, заклюют: мол, не смог вас отстоять...

— Погоди, милок, расшумелся ты понапрасну, — прервал его Жуков. — Через час я уезжаю в Москву.

— Да вы что, шутите?! — невольно сорвалось с губ Ватутина.

— Шутить будем в кабаке, если там окажемся в погожий день, но мы с вами, коллега, на фронте, где за нами по пятам ходит смерть, — очень серьёзно возразил Жуков. И чтобы Ватутин понял, куда он так срочно едет, маршал добавил: — К Маркову мне надо безотлагательно. Пора и там начать бить фрицев. Сообразил?

— Как не сообразить? — с чувством произнёс Ватутин. — Опять же не мне, а моему соседу Костину будет поддержка.

— А как же иначе, коллега? — едва не вспылил маршал. — Сам погибай, а товарища выручай. Не ты ли в Ставке как-то обронил этот лозунг?

— Было такое, — грустно отозвался командующий фронтом. — Ну, ладно, хватит нам гутарить. Я желаю вам успехов. Надеюсь, что свой визит к нам вы всё же осуществите.

— Непременно, дружище!..

Вечером 9 июля маршал Жуков прибыл в штаб Брянского фронта. Его встретил рапортом командующий фронтом генерал-полковник Попов. Доложив о том, что командование фронта осуществляет подготовку личного состава и боевой техники к боевым действиям, Маркиан Михайлович ответил на тёплое пожатие руки маршала и, улыбнувшись уголками губ, спросил:

— С чего прикажете начать проверку войск, товарищ маршал?

Жуков ответил не сразу. Он снял кожаный реглан и, глядя на генерала Попова, усмехнулся:

— Не торопись, коллега, дай мне передохнуть с дороги. — Он достал из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. — Жаркий сегодня выдался день. Что скажешь, Маркиан Михайлович? Кстати, я что-то не вижу члена Военного совета фронта Мехлиса — где он?

Генерал Попов передёрнул крутыми плечами и заметно смутился, отчего всё его лицо залилось краской.

— Только что был здесь, наверное, ушёл к себе, — пояснил он и подозвал дежурного по штабу: — Где генерал Мехлис? Пошлите его ко мне!

Кажется, Мехлис услышал голос Попова и поспешил в кабинет командующего. Жуков вскинул на Мехлиса глаза, в которых читался упрёк.

— Вы что же, Лев Захарович, не хотите меня встречать? — спросил он, усмехнувшись. — По приказу Верховного главнокомандующего я прибыл на фронт, чтобы оказать вам помощь и поддержку в наступательной операции войск Брянского фронта. Вы что, не знали этого?

— Извините, Георгий Константинович, я собрался ехать в 3-ю армию генерала Горбатова.

— Ах, вот оно что, — качнул головой Жуков. — Кстати, давно Горбатов принял армию?

— Месяц тому назад, — подал голос Попов.

— Ну и как он, горячо взялся за дело?

— Я им доволен, — коротко резюмировал командующий фронтом.

— Хватка у Горбатова есть, имеются глубокие военные знания, но порой он вял и медлителен, особенно в решающие минуты боя, — сказал Мехлис.

Кажется, Жукова задели за живое эти слова члена Военного совета. Он хмуро сдвинул густые седеющие брови, разжал губы.

— Вы что, Лев Захарович, были с ним в бою? — жёстко спросил маршал.

— Нет, Георгий Константинович.

— Тогда на каком основании вы сделали такой серьёзный вывод? — Голос маршала прозвучал тихо и сдержанно, и Мехлис понял, что Жуков хочет знать истину.

— На Военном совете фронта командующий сделал генералу замечание, и я счёл нужным сейчас в вашем присутствии его повторить, — пояснил Мехлис.

— Понятно, — усмехнулся Георгий Константинович. — Поддержка действий командующего. Неплохо, Лев Захарович. Но я бы советовал вам делать выводы о людях, а тем более о командармах по тому, что сами видите в их действиях. Если хорошее — похвалите, если плохое — взыщите. Что, станете возражать?

— Истина, товарищ маршал, — только и нашёлся что сказать Мехлис.

— А может быть, генерал Горбатов скромничает, а? — промолвил Жуков. — Впрочем, я с ним познакомлюсь ближе.

Маршал взглянул на Мехлиса. Вид у того был какой-то удручённый. Всё-таки это был уже не прежний Мехлис — очевидно, для него не прошла без следа тяжёлая неудача в Керчи.

(В 1941—1942 годах Мехлис был начальником Глав-ПУ РККА и заместителем наркома обороны, и Жуков не раз замечал в те дни, как порой высокомерно вёл себя Лев Захарович, бывало, и на него, Жукова, повышал голос, давая понять, что со Сталиным он «на одной ноге». В мае 1942 года, являясь представителем Ставки Верховного главнокомандования на Крымском фронте, Мехлис не обеспечил организацию обороны и был освобождён от занимаемых должностей. В 1942—1945 годах Л. 3. Мехлис — член Военного совета Воронежского, Волховского, Брянского, 2-го Прибалтийского, Западного, 2-го Белорусского, 4-го Украинского фронтов. — А. 3.).

Жуков загасил в пепельнице, сделанной из медной гильзы каким-то бойцом-умельцем, папиросу и заговорил:

— Ну что, всех вас, наверное, волнует Орловский выступ, который ваш фронт должен сокрушить и захватить. Меня он тоже волнует. И сокрушить его нелегко. Сколько времени его укрепляли фашисты — год, полтора?

— Двадцать месяцев, — уточнил генерал Попов.

— Города Орёл, Волхов, Мценск и другие и их районы сильно укреплены в круговой обороне, связаны между собой системой рубежей. Всё это враг делал отнюдь не случайно, — убедительно продолжал маршал. — Отсюда он готовился ударом через Поныри на Курск и из Белгорода на Обоянь окружить и уничтожить все наши войска, которые находятся на Курской дуге.

— От этого их замысла отдаёт авантюризмом, — бросил реплику начальник штаба фронта генерал Сандалов.

— Да, но силы враг собрал крупные, — парировал маршал Жуков. — Когда я к вам уезжал, мне в Генштабе сказали, что на Орловском выступе немцы сосредоточили более трёх тысяч танков, немало самолётов, другой военной техники. — Георгий Константинович взглянул на Попова. — Вот что, Маркиан Михайлович. Сейчас пять часов вечера, а в шесть, то есть через час, прошу весь руководящий состав фронта и командармов собрать на КП 63-й армии. Мы в деталях обсудим замысел наступательной операции и готовность войск фронта.

— А не лучше ли завтра с утра на свежую голову заняться этим? — предложил генерал Попов. — Да и вы, Георгий Константинович, небось устали с дороги.

Член Военного совета генерал Мехлис поддержал командующего:

— Час тому назад мы оба были в войсках с утра и подустали.

— А что скажет генерал Сандалов? — спросил Жуков.

— Я готов работать сейчас, — заявил начальник штаба фронта. — До начала боевых действий у нас осталось очень мало времени, и откладывать нашу работу нет смысла.

— Вот это мне по душе! — воскликнул Жуков. — Будем ценить время.

— Как прикажете, товарищ маршал, — пожал плечами генерал Попов, и хотя в его голосе улавливались ноты разочарования, его лицо оставалось спокойным и не выражало недовольства, что польстило Георгию Константиновичу.

Сил у генерала Попова было немало. В Брянский фронт входили 61, 3, 63-я армии, 3-я танковая армия и 1-й танковый корпус. Замысел наступательной операции выглядел так. 63-я армия генерала Колпакчи наступает с захваченного за рекой Зуша плацдарма — 11 километров по фронту и 3-5 километров в глубину, имеет задачу прорвать оборону противника и овладеть городом Орёл. Её наступление обеспечивается артиллерийским корпусом и другими средствами усиления. В прорыв будут введены сначала танковый корпус, а потом и танковая армия. 3-я армия на фронте в 61 километр обороняется тремя дивизиями на переднем крае, а три дивизии 41-го стрелкового корпуса, следуя за 63-й армией уступом справа, должны войти в образовавшийся прорыв и обеспечить правый фланг этой армии сворачивая перед собой боевые порядки противника вправо. 61-я армия наступает на Волхов и далее в юго-западном направлении.

Всё, о чём докладывал генерал Попов, начальник штаба генерал Сандалов показывал на оперативной карте. Маршал Жуков внимательно слушал информацию, он знал Сандалова ещё со времени сражения под Москвой в сорок первом, когда тот был начальником штаба 20-й армии. «Это был один из наиболее способных наших начальников штабов, глубоко разбирающийся в оперативно-стратегических вопросах», — писал Георгий Константинович.

Когда началось совещание, Жуков попросил Сандалова коротко изложить замысел операции и наличие тех сил, которые примут в ней участие. А когда тот сделал это, маршал стал заслушивать командующих армиями о готовности их войск к началу боевых действий.

— Вот вы, генерал Горбатов, что можете сказать о готовности своей армии? — спросил Жуков командарма. — Кстати, прошёл всего месяц, как в июне вы, Александр Васильевич, приняли 3-ю армию под своё крыло. Что удалось сделать и что вас волнует?

Генерал Попов заметил, как смутился Горбатов, даже покраснел, а в глазах — настороженность и даже грусть. Чтобы хоть как-то приободрить своего соратника, командующий весело бросил:

— Чего скромничаешь, Александр Васильевич, ты же сделал для армии за столь короткий срок немало, вот и расскажи!

— А могу я высказать своё мнение о предстоящей операции? — вдруг спросил Жукова Горбатов. — За месяц пребывания в этой должности я хорошо всё продумал, — добавил он, боясь, что маршал может ему в этом отказать.

Жуков взглянул на командарма с ухмылкой, словно хотел прервать его, мол, куда ты лезешь, и без тебя взвесили все «за» и «против», прежде чем Генштаб подготовил директиву для фронта. Маршал мог оборвать генерала, не дать ему слово, наконец, потребовать, чтобы в предстоящем сражении он делал всё так, как предписывала фронту директива. Но Георгию Константиновичу было самому интересно узнать, что хочет предложить командарм.

— Говорите, Александр Васильевич, мы слушаем вас, — ободряюще промолвил Жуков, хотя голос его прозвучал напряжённо.

— У меня, товарищ маршал, возникло сомнение, сможет ли одна 63-я армия прорвать вражескую оборону? — сказал Горбатов. — К командарму генералу Колпакчи у меня претензий как таковых нет, это боевой, заслуженный генерал. Но вы сами говорили, что Орловский выступ весьма крепок, там более трёх тысяч танков, и вряд ли армия генерала Колпакчи одна будет в состоянии сокрушить вражескую оборону и освободить город Орёл.

— А что вы хотите нам предложить? — сдержанно спросил его маршал.

— Я вношу предложение отвести нашей 3-й армии самостоятельный участок для прорыва! — горячо высказался генерал. Он даже слегка повеселел, будто уже всё было решено в его пользу. — Прошу вас обратить внимание, — продолжал он, — что вражескую оборону мы будем прорывать с форсированием реки в районе Измайлово—Вежи. Отвлекая внимание противника, заходя ему в тыл, мы поможем 63-й армии, обеспечим ей выполнение задачи. Если нам удастся прорвать оборону противника, а нам, безусловно, это по плечу, то танковый корпус и армию лучше будет ввести в нашей полосе — здесь меньше противотанковых препятствий, чем на участке плацдарма.

«Сначала Г. К. Жуков отнёсся с недоверием к моим предложениям, — писал Горбатов. — А относительно ввода в полосе нашей армии танковых соединений даже заметил с усмешкой:

— Вы, товарищ Горбатов, всё хотите действовать по-кавалерийски, налётом, шапками закидать противника.

Но подумав немного, сказал:

— Пожалуй, было бы неплохо, если бы всё получилось, как вы предлагаете. Но планирование уже закончено, а до наступления осталось мало времени, и ваша армия не успеет подготовиться.

Я заверил, что успеем. Меня поддержал командующий фронтом. После этого Жуков согласился и передал нам одну из трёх артиллерийских дивизий, отобрав её у 63-й армии.

Теперь наша задача заключалась в том, чтобы прорвать оборону противника на участке Измайлово—Вежи, наступать в направлении Трехонетово—Протасове—Старая Ограда и, обеспечивая правый фланг 63-й армии, помочь ей в овладении городом Орёл».

После совещания, когда все разошлись, а представитель Ставки маршал Жуков и командующий Брянским фронтом Попов остались, Георгий Константинович тепло отозвался о генерале Горбатове.

— Сразу видно, что человек в нашем военном деле весьма соображает, — сказал он, — и я уверен, что у него получится. И всё же, Маркиан Михайлович, лично проконтролируйте Горбатова, вдруг появится что-то непредвиденное — кто, как не вы, должны ему помочь!

— Само собой, товарищ маршал, — уронил Попов.

— Разрешите, товарищ маршал? — В комнату вошёл член Военного совета Мехлис.

— Входи, Лев Захарович, у нас от тебя секретов нет, — улыбнулся Жуков. — Ты ко мне?

— Хотел сказать Маркиану Михайловичу, что поеду с утра в 63-ю армию генерала Колпакчи. — Мехлис вскинул глаза на Попова. — Вы не возражаете?

— Лев Захарович, вы же собирались ехать в армию Горбатова? — удивился командующий.

— Судя по тому, что предложил генерал Горбатов представителю Ставки, я понял, что у него всё хорошо продумано. Так надо ли ещё ехать к нему и заниматься проверкой войск?

— Логично, — согласился Попов. — Тогда поезжайте к генералу Колпакчи. Кстати, он приглашал меня к ним на партсобрание в штабе армии, вот и побывайте там.

— А когда у него партсобрание?

— Завтра в семь вечера.

— Добро, я охотно поприсутствую на собрании, если надо — скажу речь. А сказать людям есть о чём...

Возвращался в свой штаб генерал Горбатов в приподнятом настроении. Мысль о том, что маршал Жуков одобрил его предложение — чтобы 3-я армия получила свой участок для прорыва вражеской обороны, — и радовала командарма, и в то же время вызывала в его душе беспокойство: сможет ли он сделать всё так, как доложил маршалу Жукову? А вдруг задумка сорвётся, что тогда делать?.. Горбатов ещё и ещё раз взвешивал своё предложение. Понимал, какую ответственность взял он на себя, причём добровольно, никто его к такому не принуждал. И тут же другая мысль остро кольнула его: как штаб армии воспримет всё это? не посчитает ли его план поспешной и ненужной выходкой нового командующего?

«Даже если штаб меня не поддержит, я от предложенного мною плана не откажусь!» — твёрдо решил Горбатов.

Уже было поздно. Чёрное небо висело над притихшей речкой и степью, сквозь тучи пробивались звёзды, горели они ярко, как будто никогда и не гасли. Вечерняя прохлада освежала лицо, но мысли генерала были там, в штабе... Первым его встретил заместитель командарма генерал Собенников.

— Ну как, всё прошло удачно? — спросил он, блестя глазами.

Подошёл и член Военного совета армии генерал Коннов.

— И ты ещё не спишь? — улыбнулся Горбатов, на что Коннов ответил:

— Какой может быть сон, если нет на месте командующего армией? — И после паузы добавил: — У вас весёлое настроение, стало быть, маршал Жуков остался доволен вашей информацией?

— И да, и нет, — усмехнулся Александр Васильевич. — Ну уж коль вы оба здесь, я вам поведаю, как проходило наше совещание.

...И генерал Горбатов рассказал о совещании, о той новой задаче, которую армия должна решить. Руководящий состав армии выслушал командарма внимательно. Для всех это явилось полной неожиданностью — ведь перед отъездом на КП 63-й армии Горбатов ни словом не обмолвился о том, что у него родился новый план ведения армией боевых наступательных действий. Генералы Коннов и Собенников выразили сомнение, под силу ли будет выполнение задачи.

— А почему нет? — усмехнулся Горбатов. — Я всё продумал в деталях, и будь мой план плохим, маршал Жуков никогда бы не одобрил его. А он одобрил и, когда мы прощались, сказал, что верит в успех. Теперь у нас с вами остаётся одно — осуществить задуманное на деле! А для этого будем трудиться и днём и ночью. Вы, надеюсь, не забыли, что наша операция — часть той битвы, что идёт сейчас на Курской дуге?

— Как такое забыть, Александр Васильевич, ведь мы все живой организм, — сказал Собенников. — Там сражаются наши отцы и братья, если им больно, то и нам тоже. Сам погибай, а товарища выручай, как говорил Александр Суворов. А мы разве не продолжатели его героических дел?

— Вот и я о том же толкую, — обронил генерал Горбатов.

В этот же день приступили к разработке операции. Времени оставалось совсем мало, поэтому руководству армии пришлось работать днём и ночью. Согласно приказу провели разведку боем силами отдельных батальонов. Такой способ разведки генерал Горбатов ненавидел «всеми фибрами души», и не только потому, что батальоны несут при этом большие потери, но и потому, что подобные вылазки настораживают противника, побуждают его заранее принять меры против нашего возможного наступления.

Вечером 11 июля генерал Горбатов доложил командующему Брянским фронтом о готовности начать атаку. А в 4 часа утра 12 июля 3-я армия обрушила на врага всю мощь артиллерии и авиации. Чуть позже мощный залп «катюш» призвал войска форсировать реку. Удар оказался для немцев неожиданным. В первый день сражения 235-я стрелковая дивизия полковника Ромашина с 114-м танковым полком продвинулась за рекой на три километра, а 380-я дивизия полковника Кустова с 82-м танковым полком — на 4 километра. На второй день боёв были введены для развития успеха 309-я стрелковая дивизия генерала Гуртьева и 269-я полковника Кубасова. Овладев населёнными пунктами Евтехово, Ивань и Грачёвка, они завершили прорыв тактической обороны противника в этом районе. 14 июля корпус переправился через реку у деревни Измайлово и сосредоточился в районе Евтехова.

Немцы упорно сопротивлялись, но наши дивизии продолжали двигаться вперёд, 17 июля они вышли на реку Олешня и повели борьбу за населённые пункты на её берегу.

Утром 3 августа наблюдательный пункт генерала Горбатова находился в 500 метрах от противника, на левом берегу реки Неполодь. В бинокль он видел перед собой город Орёл. Слышались глухие взрывы в городе, в небе висели шапки чёрного дыма. В это время генерал Горбатов получил донесение от генерала Гуртьева о том, что войска заняли Крольчатник, опорный пункт на пути к городу Орёл. Но на самом деле Крольчатник находился в руках противника. Командарм решил, что подчинённые ввели генерала Гуртьева в заблуждение. «Мне стало больно за него, — писал позже Горбатов. — Опасаясь, как бы он не сорвался и не стал искусственно форсировать события, решил к нему поехать, чтобы его ободрить. По прямой он находился от меня в двух километрах, но объезжать надо было километров шесть. Его НП[20] оказался на ржаном поле, между железной дорогой и шоссе, в полутора километрах от Крольчатника. «Да, — подумал я, — он уже и сам не прочь пойти в атаку!» Место для НП было выбрано неудачно: вокруг него часто рвались снаряды. Остановив свою машину у обсадки железной дороги, я пошёл по полю: рожь была невысокой, часто приходилось «приземляться», пережидать разрывы. Моё появление на НП удивило Гуртьева, он смущённо произнёс:

— Как это вы здесь, товарищ командующий? Спускайтесь скорее ко мне в окоп, здесь у противника пристреляна нулевая вилка[21]!

Я спрыгнул в узкую щель. Мы оказались прижатыми один к другому. Гурьев, видимо, готовился выслушать моё замечание, но я сказал:

— Сегодня дело у вас идёт хорошо. Не сомневаюсь, что и Крольчатником скоро овладеете.

Он облегчённо вздохнул, повеселел, и мне это было приятно, так как я высоко ценил его скромность, даже застенчивость, совмещавшуюся с высокими качествами боевого командира.

Мы услышали новые артиллерийские выстрелы у противника.

— Наклоняйтесь ниже, это по нам, — сказал Гуртьев.

Окопчик был неглубоким, мы присели, но головы остались над землёй. Один из снарядов разорвался перед нами в десятке шагов. Мне показалось, что я ранен в голову, но это была лишь контузия. А Гуртьев приподнялся и проговорил:

— Товарищ командующий, я, кажется, убит, — и уронил голову мне на плечо.

Да, он был убит. На моей гимнастёрке и фуражке осталась его кровь...»

(Генералу Л. Н. Гуртьеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. — А. 3.).

Войска 3-й армии генерала Горбатова усилили натиск на врага. 4 августа части 380-й стрелковой дивизии полковника Кустова и 17-й гвардейской танковой бригады полковника Шульгина ворвались в восточный район города Орёл, части 308-й дивизии, переправившись через Оку у Шекотихина, вошли в город с севера, а ударная группировка, форсировав реку Неполодь, охватывала его с северо-запада по левому берегу реки Оки. С юга вошли в город части 5-й и 129-й стрелковых дивизий. На следующий день Орёл был очищен от врага. Население восторженно встречало своих освободителей.

Генерал Горбатов не без волнения побывал в привокзальной части города, обошёл разрушенные казармы, в которых он проходил службу солдатом в 1912-1914 годах, до начала Первой мировой войны. А в советское время он стал генералом, возглавил армию, освободившую город Орёл. И когда в Москве был дан первый салют в честь освобождения Орла и Белгорода, это был салют и ему — генералу Горбатову.

Анализируя бои, которые вели части и соединения 3-й армии генерала Горбатова, создаётся впечатление, что успешно громили врага и войска других фронтов. Но это отнюдь не так. Войска Западного, Брянского и Центрального фронтов принимали участие в стратегической операции, получившей кодовое наименование «Кутузов». Эта операция — часть Курской битвы. Её цель — разгром орловской группировки противника и ликвидация Орловского выступа. Немецкое командование в этом районе сосредоточило немалые силы: войска 2-й танковой и 9-й полевой армий из группы армий «Центр» (37 дивизий, в том числе восемь танковых и две моторизованные, около 600 тысяч человек, свыше семи тысяч орудий и миномётов, около 1200 танков и штурмовых орудий, 1100 самолётов). Возглавлял орловскую группировку генерал-полковник Вальтер Модель, ставший в 1944 году генерал-фельдмаршалом и командовавший группой армий на советско-германском фронте: в феврале-марте — «Север», в апреле-июне — «Северная Украина» (до 5 апреля «Юг»), в июне-августе — «Центр». Модель отличался особой жестокостью, проводил тактику «выжженной земли». Гитлер ценил Моделя. Поздравляя его с высоким званием генерал-фельдмаршал а, он сказал:

— Вальтер, у тебя есть всё, чтобы успешно уничтожить войска Красной армии в районе Орла. Я очень надеюсь, что там, где пройдут твои войска, останется выжженная земля. Своими действиями ты укрепляешь веру вермахта в нашу победу над большевиками!..

Модель, между прочим, скромностью не отличался, поэтому заявил:

— Мой фюрер, всё, что делают мои войска, и я в их числе, это наши победы на благо великой Германии. Хайль Гитлер! — И так резко генерал выбросил правую руку, что едва не угодил в лицо фюреру.

Гитлеровцы возлагали большие надежды не только на танки, но и на глубокоэшелонированную оборону с развитой системой полевых укреплений, инженерных и минных заграждений. Почти все населённые пункты были превращены в узлы сопротивления, что позволило маршалу Жукову заявить на совещании руководящего состава, где обсуждались аспекты стратегической операции:

— Операция «Кутузов» весьма серьёзна, ибо должна ликвидировать Орловский выступ. Наша задача — ударами по сходящимся направлениям на Орле с севера, востока и юга расчленить группировку противника и уничтожить её по частям!..

Какие же силы привлекались для этой цели?

Все армии Брянского фронта — 61, 3 и 63-я общевойсковые, 3-я гвардейская танковая (с 14 июля) и 15-я воздушная армии; основные силы Центрального фронта — 48, 13 и 70-я армии; из состава Западного фронта — 50-я, 11-я гвардейская и 11-я армии, 4-я танковая армия, 2-й гвардейский кавалерийский корпус (с 18 июля), 1-я воздушная армия. Всего около 1,3 миллиона человек, свыше 21 тысячи орудий и миномётов, 2400 танков и САУ, свыше 3000 самолётов.

Когда в Ставке Верховного главнокомандования заместитель начальника Генштаба генерал Антонов привёл эти цифры, Сталин спросил:

— Не многовато ли войск и боевой техники?

Антонов сдержанно ответил:

— Как бы нам не пришлось направлять на фронты подкрепления из резерва Ставки.

— Почему вдруг? — нахмурил брови Верховный.

— Генерал-полковника Моделя надо крепко ударить, чтобы он повернулся спиной к нашим войскам, — вполне серьёзно объяснил генерал Антонов.

— То есть стал бы, говоря по-русски, драпать? — усмехнулся Сталин.

— Так точно! — После паузы Антонов добавил: — Модель хитрый вояка и кровожадный генерал.

Сталин прошёлся по кабинету вдоль стола, за которым сидел Антонов, разложив перед собой папку с документами и рабочей картой. Верховный остановился рядом с ним.

— Кто у нас начинает операцию «Кутузов»? — спросил он.

Антонов сказал, что 12 июля наступление начнут 11-я гвардейская армия генерала Баграмяна и все три армии Брянского фронта, а через день — соединения 50-й армии.

— По оценке маршала Жукова, — подчеркнул Антонов, — армия Баграмяна очень сильна и хорошо подготовлена к серьёзным боям. Георгий Константинович инспектировал эту армию. Хорошее впечатление на маршала произвёл и генерал Баграмян.

— Ну-ну, поглядим, как развернутся события, — улыбнулся в усы Сталин. — Не получилось бы так, что генерал Баграмян попросит у нас резервы.

— Не должно, товарищ Сталин, — коротко промолвил Антонов.

(Забегая вперёд, отметим, что 11-я гвардейская армия генерала Баграмяна хорошо проявила себя в операции «Кутузов». Верховный главнокомандующий не мог этого не заметить. 16 ноября 1943 года по его указанию генерал Антонов вызвал Баграмяна в Ставку. В те дни войска Красной армии вели широкое наступление на всём фронте — от Финского залива до Чёрного моря. Однако в Прибалтике наступление наших войск шло медленно, и объяснялось это рядом причин, главная из них — враг упорно сопротивлялся, сумел создать там равновесие сил.

Прилетев в Москву, Баграмян прибыл в Генеральный штаб к Антонову. Поздоровавшись, Иван Христофорович спросил:

— Скажите, Алексей Иннокентьевич, зачем меня вызвал Верховный?

Антонов добродушно улыбнулся.

— Приедем в Ставку, и там вам всё скажут.

«Знает, должно быть, но не говорит», — с грустинкой подумал Баграмян.

Антонов, Баграмян и начальник Оперативного управления Генштаба Штеменко вошли в кабинет Сталина. У вождя было хорошее настроение. Он подошёл к Баграмяну и тепло поздоровался с ним за руку. Вскинув на генерала пытливый взгляд, он спросил:

— Как долетели в Москву?

— Всё хорошо, вот только всю дорогу думал, зачем вдруг я понадобился?..

— Вы же сражаетесь с фашистами в Прибалтике, а там у нас дела идут неважно, — сказал Сталин. — Наступление затормозилось. Поэтому Ставка предпринимает сейчас ряд мер, чтобы выправить положение. Надо усилить 1-й Прибалтийский фронт за счёт соседа (2-го Прибалтийского фронта. — А. 3.)

«Но я-то тут при чём?» — едва не сорвалось с губ Баграмяна.

— Но этого, очевидно, мало, — подчеркнул Сталин. — Ваша 11-я гвардейская армия сильная и неплохо себя зарекомендовала. Думаем и её отдать генералу Ерёменко. А вас хотим назначить командующим фронтом вместо него. Как вы на это смотрите?

Баграмян заметно растерялся, как-то смешался, слегка покраснел, но ответил твёрдо:

— Благодарю за доверие, товарищ Сталин, постараюсь его оправдать.

— А на армию вместо вас поставим тоже опытного командующего — генерала Чибисова...

«Попыхтев несколько раз трубкой, пока табак разгорелся, — вспоминал генерал Штеменко, участник этих событий, — И. В. Сталин обернулся к молчавшему Баграмяну.

— Что же вы молчите? — сказал он. — Или имеете что-то против Чибисова?

Баграмян ещё более смутился, но потом ответил:

— Нет, товарищ Сталин, что вы, ничего не имею... Это опытный командир. Когда он был генерал-лейтенантом, я был всего-навсего полковником. А теперь Чибисов уже генерал-полковник и Герой Советского Союза. Я буду с ним чувствовать себя как-то неудобно. Нельзя ли командармом назначить кого-нибудь другого, ну, например, генерал-лейтенанта Галицкого?

И. В. Сталин внимательно посмотрел на Баграмяна.

— Будь по-вашему... Подготовьте директиву о назначении Баграмяна и Галицкого, — коротко бросил он нам и, подойдя к торцу стола, нажал кнопку.

Вошёл Поскрёбышев.

— Подготовьте постановление Совнаркома о присвоении звания генерала армии Баграмяну, — сказал ему Сталин.

Поскрёбышев сделал заметку в блокноте, но не ушёл, зная манеру И. В. Сталина отдавать распоряжения не спеша. Сталин опять помолчал и снова отправился к письменному столу, чтобы разжечь потухшую трубку.

— А Штеменко не легче будет работать, если мы ему присвоим звание генерал-полковника? — раскурив трубку, спросил он Антонова.

— Конечно, легче, товарищ Сталин, — ответил тот, — ведь ему приходится иметь дело даже с маршалами, и он часто бывает на фронтах.

— По-моему, надо ещё Говорову присвоить звание генерала армии. Ему в Ленинграде тоже нелегко.

Мы промолчали.

— Подготовьте постановление на всех троих — сказал Верховный главнокомандующий Поскрёбышеву.

Тот кивнул и исчез за дверью».

А спустя три дня, 19 ноября, Сталин подписал директиву о назначении генерала армии Баграмяна командующим 1-м Прибалтийским фронтом. 11-ю гвардейскую армию принял генерал Галицкий. — А. 3.)

Но вернёмся к событиям на фронте.

За два дня упорных боёв (12-13 июля) наши войска вклинились в оборону гитлеровцев от 8 до 25 километров, и как говорил генерал Антонов, отличились соединения 11-й гвардейской армии генерала Баграмяна. Они охватили вражескую группировку в районе Волхова с северо-запада и запада и продвинулись на юг, поставив под угрозу пути отступления противника из Орловского выступа. 2-я танковая армия немцев стала нести большие потери, и чтобы предотвратить разгром всей армии, немецкое командование срочно перебросило в её полосу из состава 9-й армии 4-ю танковую и моторизованную дивизии. Это облегчило войскам Центрального фронта выполнение задачи.

Маршал Жуков немедленно позвонил по ВЧ генералу армии Рокоссовскому.

— Давай, Костин, пришёл твой черёд. Когда начнёшь наступление?

— Завтра на рассвете, 15 июля, — грустно ответил Рокоссовский. — Фактически без передышки, тогда как мои три армии нуждаются в пополнении и в отдыхе. Но ни того, ни другого им не было дано.

— Будем отдыхать, когда генерал Модель получит сполна, — усмехнулся Жуков в трубку.

Но Рокоссовскому было не до смеха. Его беспокоило, что наступление шло медленно и тяжело, войска продвигались черепашьим ходом, и это злило комфронта, вызывало в нём чувство неудовлетворённости собой. Фашисты хотя и отходили, но отчаянно контратаковали, бросая в бой танки.

Рокоссовский отмечал: причина заключалась в том, что «была проявлена излишняя поспешность, которая, по-моему, не вызывалась сложившейся обстановкой. В результате войска на решающих направлениях выступили без достаточной подготовки. Стремительного броска не получилось. Операция приняла затяжной характер. Вместо окружения и разгрома противника мы, по существу, лишь выталкивали его из Орловского выступа. А ведь, возможно, всё сложилось бы иначе, если бы мы начали операцию несколько позже, сконцентрировав силы на направлении двух мощных сходящихся у Брянска ударов».

Медленно продвигавшиеся вперёд войска Центрального фронта нанесли удар с юга и юго-востока в общем направлении на Кромы. Немцам надо отдать должное: они стремились удержать Орловский выступ, для чего срочно перебросили сюда семь дивизий, в том числе три танковые, с других участков фронта и предприняли ряд мощных ударов, которые были успешно отражены. Для развития успеха в полосе Брянского фронта 19 июля была введена 3-я гвардейская танковая армия, а 20 и 26 июля в полосе Западного фронта 11-я и 4-я танковая армии. А на правое крыло Центрального фронта была переброшена 3-я гвардейская танковая армия, потому что противник оказывал войскам упорное сопротивление. Прорвав промежуточные оборонительные позиции врага, они продвинулись на 30-40 километров. Противник начал отвод своих войск на запад перед левым крылом Брянского фронта и правым крылом Центрального. Наши войска разгромили болховскую группировку противника и 29 июля освободили Волхов. 5 августа пал Орёл, и в этот же день войска Воронежского фронта освободили Белгород.

Когда об этом стало известно Сталину, вечером 5 августа он вызвал к себе работников Генерального штаба генералов Антонова и Штеменко. Тут же находились и другие члены Ставки, и, как пишет В. Кардашов в своей книге «Рокоссовский», произошёл такой разговор.

— Знаете ли вы военную историю? — спросил Верховный генералов. Вопрос был неожиданным, и они не успели ответить, так как Сталин продолжал: — Если бы вы читали о ней, то знали бы, что издавна, когда войска одерживали победы, в честь полководцев гудели все колокола. И нам неплохо бы отмечать победы, и не только поздравительными приказами. Мы решили, — он кивнул на сидевших за столом членов Ставки, — давать в честь отличившихся войск и командиров, их возглавлявших, артиллерийские салюты и устраивать какую-то иллюминацию.

Предложение вождя пришлось по душе всем. В этот вечер освободителям Орла и Белгорода Москва салютовала 12 залпами из 124 орудий. Так отмечать новые победы Красной армии стало традицией...

Ночью Рокоссовский прилёг на часок отдохнуть после того, как весь вечер работал в штабе с документами вместе с генералом Малининым. Неожиданно ему позвонил командующий Воронежским фронтом, его давний друг и соратник Ватутин. Едва Константин Константинович взял трубку и поднёс её к уху, как услышал звонкий голос:

— Привет, дружище!

— Привет, коллега! — выдохнул в трубку Рокоссовский. — Какова у тебя обстановка? Что-то ты давненько мне не звонил, а?

— Кручусь тут, как белка в колесе, порой даже не могу вовремя поесть — то одно, то другое.

Ватутин стал жаловаться, что за последние дни чертовски устал. Только вчера побывал в армии генерала Чистякова — его 6-я гвардейская с трудом сдерживает атаки фашистов, — потом заскочил в 1-ю танковую армию...

— Ты что же, Николай Фёдорович, на своём КП не бываешь? — прервал его Рокоссовский.

— Бываю, но редко. Когда бойцы и командиры видят, что к ним прибыл сам командующий, они лучше сражаются. Что, не веришь? А вот я убедился, что это так. И вообще, общаться с людьми, особенно с теми, кто находится на передовой линии, я считаю своим долгом. А что, разве ты против такого общения?

— Да нет, коллега, я тоже бываю в войсках, — бодро ответил Рокоссовский. — Вручаю людям медали и ордена, пожимаю героям руки и желаю добиться новых успехов на фронте. На днях вручал отличившимся артиллеристам медали «За боевые заслуги». Троим бойцам вручил, а четвёртый за день до моего приезда в полк вечером пошёл в речке набрать воды, и его фриц взял на мушку.

— Снайпер? — уточнил Ватутин.

— Да, попал бойцу прямо в голову, хотя далековато сидел в засаде. Так у меня сообщение командира полка едва не вышибло слезу.

— Да, жаль парня... — тихо произнёс Ватутин. — Ну и что теперь? С медалью-то как?

— Дал задание отправить её родным бойца. У него в Горьком живёт семья, жена и сынишка пяти лет. Пусть хоть эта медаль оставит в душе родных память о нём.

— Вот за что я тебя уважаю, Костя. Ты всегда проявляешь чуткость к бойцам и командирам, — похвалил коллегу Николай Фёдорович. — Потому, видно, и любят тебя бойцы. У меня тоже есть немало смельчаков. Недавно войска с трудом сдерживали натиск танков Манштейна. Этот гитлеровский выкормыш идёт по трупам своих солдат, лишь бы захватить ещё какой-либо наш населённый пункт. Дня три назад, к примеру, танки Манштейна попытались выйти в район Обояни. Разгорелся жаркий бой. Враг продвинулся немного вперёд, зато потерял за два дня боёв 275 танков! Неплохо, правда? В основном мои ребята поджигали их бутылками с зажигательной смесью и били по ним прямой наводкой из противотанковых орудий.

Какое-то время оба молчали, словно размышляя, что ещё сказать друг другу. Наконец тишину нарушил Рокоссовский.

— Вот ты, как мне кажется, многовато ездишь по воинским частям, — бросил упрёк своему коллеге Константин Константинович. — Сам я всё время нахожусь на КП и руковожу сражением. Иначе не могу. А если уйдёшь с КП, может случиться всякое. Во время боя потребуется срочно перебросить на другой участок полк или дивизию, а кто без тебя отдаст такой приказ? Никто. Нет, когда идёт бой, я на КП, и всё, что делается на поле, меня настораживает: а правильно ли делают мои бойцы и командиры?..

Да, во время сражения войск фронта с противником Рокоссовский не покидал свой КП. Спокойно и разумно он руководил войсками, когда требовалось, маневрировал ими, туда, где осложнялась ситуация, направлял подкрепления, снимая войска с участка, где противник не проявлял большой активности. «Сражение на Курской дуге, — признавался Рокоссовский позднее, когда писал воспоминания, — заставило меня снова задуматься и о месте командующего. Многие большие начальники придерживались взгляда, что плох тот командующий армией или фронтом, который во время боя руководит войсками, находясь большее время на своём командном пункте, в штабе. С таким утверждением нельзя согласиться. По-моему, должно существовать одно правило: место командующего там, откуда ему удобнее и лучше всего управлять войсками.

С самого начала и до конца оборонительного сражения я неотлучно находился на своём КП. И только благодаря этому мне удалось всё время чувствовать развитие событий на фронте, ощущать пульс боя и своевременно реагировать на изменение обстановки.

Я считаю, — продолжал Рокоссовский, — что всякие выезды в войска в такой сложной, быстро меняющейся обстановке могут на какое-то время отвлечь командующего фронтом от общей картины боя, в результате он не сумеет правильно маневрировать силами, а это грозит поражением. Конечно, вовсе не значит, что командующий должен всегда отсиживаться в штабе. Присутствие командующего в войсках имеет огромное значение. Всё зависит от времени и обстановки. Но одно остаётся неизменным — командующий фронтом должен твёрдо контролировать положение...»

Но только ли трудности, о которых говорилось выше, возникали при проведении стратегической наступательной операции? Разумеется, были и другие, но их решали оперативно. Генерал Попов помнил, как остро встал вопрос об усилении Брянского фронта танками. Враг на Орловском выступе создал сильную оборону, и сокрушить её можно было лишь с помощью танков.

— Я ставлю этот вопрос не потому, что хочу получить от Ставки побольше танков, — горячился командующий Брянским фронтом, высказывая представителю Ставки своё мнение. — Совесть не позволяет мне бросать слабо вооружённых бойцов и командиров на вражеские танки. Кроме того, — продолжал Попов, — Брянский фронт своего рода связующее звено в системе трёх фронтов. Наступая на Орёл с востока, он должен своим правым флангом во взаимодействии с войсками Западного фронта громить противника под Балаховом. А своими главными силами ему надлежало содействовать Центральному фронту генерала армии Рокоссовского. — Попов сделал паузу, передохнул, а потом добавил: — Я бы не желал из мухи делать слона, хотя кое-кто считает, что у моего фронта есть всё, чтобы успешно вести боевые действия.

Генерал Попов сел на своё место, и первая мысль его была о том, что скажет представитель Ставки, начальник Генштаба маршал Василевский. Подумалось: «Наверное, меня не поддержит, потому что танки фронту может дать только Верховный». А Василевский молчал, о чём-то задумавшись. Но вот он вскинул голову и взглянул на Попова.

— Вы, Маркиан Михайлович, правильно рассудили, и я вас поддерживаю, — наконец заговорил маршал. — О вашей просьбе доложу Верховному.

Начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко, принимавший активное участие в решении этой проблемы, отмечал, что Сталин согласился передать на Брянский фронт 3-ю гвардейскую танковую армию генерала Рыбалко и «одобрил предложение Генерального штаба по части её задач». Он позвонил по ВЧ генералу Попову и в разговоре с ним, оценивая положение под Орлом, заявил: важнейшая задача Брянского фронта — разгромить мценскую группировку противника и войскам 3-й общевойсковой армии генерала Горбатова выйти на реку Оку. Затем Сталин сообщил своё решение о передаче фронту 3-й гвардейской танковой армии, которая должна нарушить устойчивость обороны врага сначала в полосе наступления 3-й общевойсковой армии, а потом и 63-й армии генерала Колпакчи. Верховный рекомендовал ввести танки Рыбалко в сражение как можно скорее, чтобы не дать врагу укрепиться, но в то же время предостерёг:

— Их можно погубить, если двинуть прямо на Орёл. В уличные бои в таком крупном городе танковую армию втягивать не надо. После того как будет обеспечено продвижение главных сил фронта, лучше направить её на Кромы в интересах левого соседа...

На душе у Попова потеплело от мысли, что наконец-то в Ставке вспомнили и о нём. Если уж сам Сталин звонил ему, то танки у него будут, и не десять, и не сто, а целая армия! Попов не удержался и позвонил по внутреннему телефону члену Военного совета генералу Мехлису.

— Зайди ко мне, Лев Захарович, — коротко бросил он в трубку.

Пока курил, прибыл Мехлис.

— Садись и слушай, что я тебе скажу...

Член Военного совета выслушал командующего, вопросов ему не задавал, но судя по тому, как блестели его глаза, он был доволен звонком Верховного на Брянский фронт, даже позавидовал, что не ему пришлось разговаривать со Сталиным. Когда Попов умолк, Мехлис поспешил сказать:

— Я понял так, что наш фронт будет играть главную скрипку в предстоящей операции, ему отводится решающая роль в разгроме немцев, засевших на Орловском выступе.

— Ты правильно понял, Лев Захарович. Что думаешь на этот счёт?

— Если нам дадут танковую армию Рыбалко, то сам бог велит справиться.

— А почему «если»? — сердито спросил Попов. — Товарищ Сталин так распорядился, а его слово, как тебе известно, закон! Только бы скорее дали нам эту танковую армию. Сейчас дорог каждый час. Позже я свяжусь с командующим армией генералом Рыбалко и узнаю, отдан ли ему приказ направить эту армию в моё распоряжение.

— Маркиан Михайлович, у вас сейчас и так много фронтовых дел, — сказал Мехлис, — разрешите мне переговорить с генералом Рыбалко? Я с ним на дружеской ноге.

На худощавом лице Попова появилась улыбка.

— Даже так? — Он свёл чёрные, как смола, брови. — Тогда разрешаю, Лев Захарович. Но, пожалуйста, поскромнее с ним, не то ещё рассердится.

Мехлис грустно, со вздохом промолвил:

— С Павлом Семёновичем я подружился давно, кто-кто, а он меня уважает.

После переговоров с Москвой генерал Попов вызвал к себе начальника штаба фронта генерала Сандалова.

— Леонид Михайлович, только что мне звонил Верховный главнокомандующий.

— Что, нашему фронту поставлены новые задачи? — не вытерпев, спросил Сандалов. На его светлом, слегка загоревшем лице заходили желваки, потом добродушная улыбка тронула его шершавые губы. К своему вопросу он обескураженно добавил: — Так что сказал Верховный?

— Об этом я доложу, когда буду проводить совещание, — нахмурился командующий. — Тому, о чём сказал товарищ Сталин, я был очень рад, а ты будешь радоваться вдвойне как начальник штаба. Но, пожалуйста, не спеши поперёд батьки в пекло, как говорят на Украине. Всему своё время...

— И вас ничто больше не волнует?

В глазах Сандалова появились огоньки, они заблестели. Видно было, что у начальника штаба фронта появилось беспокойство — с ним это часто случалось. Но у генерала Попова был ровный характер, и он никогда не взрывался. И сейчас он сдержанно произнёс:

— Меня волнует главное: сможем ли мы с честью выполнить новые требования, предъявленные Ставкой нашему Брянскому фронту? — Попов взял со стола папиросы и закурил. — Сделаем так, Леонид Михайлович. Сейчас у нас три часа дня, а в четыре, то есть через час, собери в штабе командный состав фронта, и мы обсудим новые задачи, поставленные фронту Верховным главнокомандующим. В штабе у вас достаточно людей, так что оповести всех тех, кому следует быть на совещании. С командармами свяжись сам, но чтобы через час все были здесь.

Сандалов поднялся из-за стола.

— Мы это сделаем быстро, товарищ командующий, — резво бросил генерал. У двери он неожиданно остановился. — У меня есть вопрос, только прошу не сердиться. Я ведь не только начальник штаба фронта, но прежде всего ваш боевой друг.

— Ты о чём, Леонид Михайлович? — недоумённо передёрнул плечами Попов.

— Скажите, Верховный вас критиковал?

— Нет! — качнул головой командующий. — Я знаю, почему ты спросил. Раньше я злоупотреблял выпивкой, за что понёс наказание, меня понижали в должности и в звании. Однажды меня вызвал Сталин и крепко отругал. Я дал ему слово исправиться... Но то было раньше, теперь я, как говорят в народе, завязал. — Он сделал паузу. — Знаешь, когда вождь мне позвонил, я подумал, что он станет меня упрекать за что-либо, мол, медленно наступаем, не то и выдаст на полную катушку. Но нет, я ошибся. Вот ведь наказывал меня за склонность к выпивке, а когда я попросил дать мне танки, он не стал сыпать упрёки, а выделил для фронта целую танковую армию. Видишь, как всё обернулось! Значит, Верховный меня ценит. Да я буду лезть из шкуры, но выполню его приказ!

— Теперь и у меня на душе потеплело, — обронил Сандалов.

Пока Попов набрасывал вопросы, которые надо было довести до сведения полковников и генералов, начальник штаба Сандалов со своими людьми оповестил всех, кому надлежало принять участие в совещании. Позже, довольный, он вошёл к Попову и, потирая руки, как это делал часто, когда у него было хорошее настроение, доложил:

— Товарищ командующий, люди в штабе фронта собраны, совещание можно начинать.

— Я сейчас приду, лишь положу документы в сейф...

Когда Попов вошёл в штаб, Сандалов подал команду:

— Товарищи офицеры! — И все как один стоя приветствовали своего командующего.

— Прошу садиться, товарищи, — сказал Попов, а сам остался стоять. — Сегодня утром по ВЧ мне позвонил Верховный главнокомандующий и объявил, что просьбу Военного совета фронта он удовлетворил. В помощь нам выделена 3-я гвардейская танковая армия генерала Рыбалко.

По рядам прошёл одобрительный шумок.

— Танки нам дали, зато возложили на наш фронт дополнительные задачи, — вновь заговорил генерал Попов. — На днях мы получим директиву Ставки на этот счёт и доведём её требования до каждого из вас. Лично я все указания и советы товарища Сталина воспринял сердцем и надеюсь, что и вы с чувством высокой ответственности будете их выполнять. А сейчас в связи с новыми задачами, поставленными перед нашим фронтом, нам следует обсудить, готовы ли войска к проведению операции «Кутузов». Я всем предоставлю слово, но прошу высказываться не вообще, а по делу...

В эту минуту в штаб вошёл член Военного совета Мехлис. На его лице Попов увидел улыбку.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Входи, Лев Захарович. По выражению твоего лица я понял, что тебе удалось переговорить с командующим 3-й гвардейской танковой армией генералом Рыбалко? Да ты садись рядом и рассказывай.

— Удалось, Маркиан Михайлович. — Мехлис сел к столу. — Павел Семёнович в это время был у главного танкиста Красной армии генерала Федоренко. Яков Николаевич сразу передал ему трубку телефона, и я с ним переговорил. После совещания я изложу вам детали, а сейчас скажу коротко. Генерал Рыбалко получил приказ Верховного перебросить свою армию в распоряжение командующего Брянским фронтом. Директива уже подписана Верховным и отправлена в наш адрес спецпочтой. От генералов Федоренко и Рыбалко вам, Маркиан Михайлович, горячий привет и пожелание бить врага мужественно и отважно!

— Спасибо, Лев Захарович! Хорошие вести ты принёс нам. После совещания на Военном совете фронта мы поговорим об этом подробно. — Попов посмотрел на сидевших в помещении штаба фронта. — Кто хочет взять слово?

— Разрешите мне? — С места поднялся командарм 63-й генерал Колпакчи.

— Прошу к трибуне, Владимир Яковлевич...

Генерал Попов стоял на ступеньках штабного домика, крытого черепицей, и курил немецкую сигарету. Табак в ней был лёгким, слегка сладковатым, и в горле ничуть не горчило. Вчера, когда он проводил совещание, его угостил трофейными сигаретами генерал Колпакчи. Маркиан Михайлович отказывался, но командарм был настойчив.

— У меня этих сигарет до черта, — говорил он. — Разведчики ходили в тыл врага за «языком», попутно прихватили в немецком блиндаже упаковку сигарет.

— А «языка» взяли? — просил командующий.

— Взяли, но когда завязалась перестрелка, немец был ранен, его притащили в наш окоп, а он уже отдал богу душу, — не без горечи констатировал командарм. — Пришлось разведчикам снова идти в тыл врага. Командир группы заверил меня, что к утру они вернутся с ценным «языком», но уже наступило утро, а их всё нет.

— Командир группы надёжный парень? — спросил Попов. — Ты ему веришь?

— Как себе, — коротко ответил командарм. — Неделю тому назад я вручил ему медаль «За боевые заслуги».

Попов раз-другой потянул сигарету и чертыхнулся.

— Дрянь в ней табак, и как ты его куришь? — На его усталом лице появилась недовольная ухмылка. — Такие сигареты курить только женщинам, а нам, мужикам, нашу махорку надо, она намного крепче.

— У меня её нет, товарищ командующий, не то бы угостил, — виновато пояснил Колпакчи.

Генералу Попову командарм нравился. «Командир он деловой, закалённый в боях, от своих подчинённых требует отдавать всего себя тому делу, которое тебе поручено», — подумал он сейчас. Сигарету Попов загасил и выбросил. Ему захотелось покурить махорки, которая пробирает до слёз.

К нему подошёл дежурный по штабу и доложил, что за ночь «никаких происшествий на фронте не случилось».

— Член Военного совета генерал Мехлис из 3-й армии генерала Горбатова ещё не вернулся? — спросил Попов.

— Он всё ещё там, — подтвердил дежурный. — В десять часов утра он будет вручать партийные билеты молодым бойцам, отличившимся в недавних боях.

— У вас есть махорка, майор? — спросил генерал. — Дайте мне закурить.

Дежурный мигом вынул из кармана кисет с махоркой и отдал командующему.

— Это нашенский табачок, — улыбнулся он. — Глотнёшь дым — так пробирает до самой печёнки!

Попов вмиг скрутил себе цигарку, а кисет тут же вернул. Достал зажигалку и прикурил. Глядя на майора, спросил:

— Спецпочта уже была?

— Никак нет, — пожал покатыми плечами майор. — Вы что-то ждёте из Москвы?

— Директиву из Ставки...

Летнее утро было уже в полном разгаре. Солнце выкатилось из-за горизонта и раскалённым красным шаром зависло над землёй. Во дворе штаба фронта цвели фруктовые деревья, пахло абрикосами и мятными травами.

Вернувшись в кабинет, генерал Попов выпил чаю, съел пару бутербродов с ветчиной и принялся за свои дела. Мысли его вновь вернулись к вчерашнему совещанию. Он был доволен тем, что люди высказались на нём самокритично, отмечали недостатки в своих соединениях, называли пути их устранения. Попову особенно понравилось выступление командарма 63-й генерала Колпакчи. Он никогда не обходил острые углы, говорил о том, чем болела его смятенная душа. Так он поступил и в этот раз.

«Даже бросил камешек в мой огород», — усмехнулся Попов. «Укол» командарма задел чувствительную струну в характере генерала, но он и виду не подал.

— У нас в соединениях ещё нет железной дисциплины, — говорил Колпакчи. — Не все бойцы сердцем понимают, что фашисты — наши лютые враги и нет им никакой пощады, сражаться с ними нужно мужественно, не зная страха. Я так понимаю, товарищи: кто жаждет подвига, тот должен хорошо владеть свои оружием, — подчеркнул командарм. — Быть на острие атаки...

— Всему этому, Владимир Яковлевич, бойцов надо учить, — бросил реплику командующий. — Или ждёте, что вам дадут готовых героев и останется лишь отдавать им приказы — пусть их выполняют?

Генерал Колпакчи смутился. Раньше упрёков в свой адрес из уст генерала Попова он не получал. И вдруг ему говорят: «Бойцов надо учить». Пожалуй, на эту явную несправедливость можно и обидеться, но генерал Колпакчи без тени обиды заявил:

— Надо учить людей — вы правы, товарищ командующий. Но мои бойцы и командиры не знают отдыха, хуже того, — запальчиво продолжал он, — потери в людях и боевой технике не восполняются. Кто это должен решать? — спросил генерал, и сам же ответил: — Вы, товарищ командующий, и штаб фронта!

— Вы полагаете, что эти вопросы я не ставлю перед Генеральным штабом? — едва не обиделся генерал Попов.

— Плохо ставите, если они не решаются, — возразил командарм. — Будь я на вашем месте, Маркиан Михайлович, написал бы рапорт Верховному главнокомандующему. Не думаю, что товарищ Сталин не принял бы по вашему рапорту надлежащих мер. Ведь с танками он нам помог!..

Раздумья командующего прервал приход дежурного по штабу.

— Что у тебя, майор? — сорвалось с губ Попова. — И почему входишь без стука?

— Виноват, — покраснел дежурный. Он протянул Попову пакет. — Поступила директива из Ставки...

— Наконец-то... — легко вздохнул Попов.

Он читал директиву неторопливо, стараясь осмыслить те задачи, которые Ставка предписывала выполнить при проведении наступательной операции. Адресовалась директива представителю Ставки маршалу артиллерии Воронову и командующему Брянским фронтом генерал-полковнику Попову:

«1. Ближайшей задачей Брянского фронта иметь разгром мценской группировки противника и выход 3-й армии на реку Ока. Для этого 3-й танковой армии Рыбалко с утра 20.7 нанести удар в направлении Протасове—Отрада, к исходу дня 20.7 перерезать шоссейную и железную дороги Мценск—Орёл и, развивая в течение 21.7 наступление на Мценск с юга, совместно с 3-й армией Горбатова завершить уничтожение мценской группировки противника и освободить город Мценск.

2. После выполнения этой задачи 3-ю танковую армию Рыбалко направить на юг с целью перерезать железную дорогу Моховое—Орёл и содействовать 63-й армии Колпакчи в выходе её также на реку Ока.

3. В дальнейшем 3-й танковой армии Рыбалко перерезать железную дорогу Орёл—Курск в районе по решению командующего фронтом и при благоприятных условиях овладеть городом Орёл. Если овладение городом Орёл не будет соответствовать обстановке, 3-й танковой армии Рыбалко двигаться дальше на запад в направлении на Кромы».

— Я к вам, товарищ командующий, разрешите? — На пороге комнаты застыл начальник штаба фронта генерал Сандалов.

— Заходи, Леонид Михайлович. Я как раз собрался пригласить тебя, а ты лёгок на помине.

На лице начальника штаба застыло суровое выражение.

— Что-нибудь важное? — спросил он.

У командующего вырвалось:

— Важнее в этот час для нас ничего нет! — Он протянул Сандалову директиву Ставки. — Только что поступила. Прочти и берись за дело. На раскачку у нас времени нет. А я пока переговорю с командармом 63-й Колпакчи. Вчера, как тебе известно, утром после артиллерийского налёта части 3-й и 63-й армий возобновили наступление. У генерала Горбатова, командарма 3-й, войска успешно продвигаются вперёд, а как идёт дело у Колпакчи, мне неведомо. Он вам в штаб не звонил?

— Никак нет, — усмехнулся Сандалов, — да и до звонков ли ему?

— Ты о чём, Леонид Михайлович? — не понял его Попов.

— По данным нашей разведки, у немцев в том районе весьма сильная оборона, она густо заминирована, закрыта колючей проволокой, так что, прежде чем идти вперёд, надо расчистить путь нашей пехоте. Кстати, я утром пытался связаться с Колпакчи, но что-то не получилось: на линии где-то обрыв. Послал туда связистов, чтобы разобраться.

— Да и член Военного совета Мехлис мне нужен, — грустно промолвил Попов. — Там он или уже уехал?

— Звонков от него в штаб фронта не было, — сказал Сандалов. — Я пошёл к себе...

Генералу Попову быстро дали связь с командармом 63-й, он был на месте.

— Привет, Владимир Яковлевич! — звонко бросил в трубку Попов.

— Здравия желаю, товарищ Марков!

— Как там у вас, жарко? — поинтересовался командующий.

— А что поделаешь, Маркиан Михайлович? — бодро отозвался командарм. — Дело у всех нас святое — Родину защищаем, а для этого и себя не жаль. Бои идут упорные, но фашисты ничего не добьются, по ним мы наносим чувствительные удары...

Попов сообщил, что получена директива Ставки и Колпакчи надлежит срочно ознакомиться с ней.

— В час дня сегодня у нас в штабе фронта Военный совет, где будет обсуждение этого документа, который ставит перед нами важные задачи. Сможете прибыть?

— Смогу, но не надолго, — согласился командарм. — За себя оставлю начальника штаба. Полагаю, что в моё отсутствие на огневых рубежах ничего особенного не произойдёт. Кстати, генерал Мехлис только что уехал. Лев Захарович проделал с работниками политотдела большую работу. Спасибо, что прислали члена Военного совета в нашу армию.

— Владимир Яковлевич, — вновь заговорил командующий, — группа разведчиков вернулась с боевого задания?

Генерал Колпакчи засмеялся, в трубке его голос зазвучал громче.

— А вы, оказывается, не забыли о нашем разговоре, — ворчливо заметил он. — Так вот докладываю: разведчики вернулись с «языком». Их в группе пять человек, никто не пострадал, хотя у них была схватка с гитлеровцами, когда уже уходили. Ганс Вернер, пленённый разведчиками, танкист из группы «Адольф Гитлер», мы его уже допросили.

— Дал ценные сведения?

— Назвал немецкие соединения, которые сражаются против нас.

— Если выяснится что-то важное, дайте мне знать, — предупредил Попов.

Быстро вошёл генерал Сандалов — возбуждённый, с напряжённым лицом, словно только что повздорил с кем-то. Он положил директиву на край стола.

— Нелёгкие задачи нам выпали, — коротко изрёк начальник штаба.

— А вы ждали что-нибудь лёгкое? — усмехнулся генерал Попов. — Не зря же Ставка выделила нам для усиления мощи фронта танковую армию генерала Рыбалко. Знаешь, какая это сила? Нет! — качнул головой командующий. — А я тебе скажу, вот послушай. На 13 июля в своём составе 3-й танковая армия, извини, гвардейская, имела танков Т-34 — 475, танков Т-70 — 224, орудий и миномётов — 492, численность личного состава — 37 356 человек. Ну, как?

— Махина! — улыбнулся Сандалов, отчего его лицо заметно посветлело.

— В первом эшелоне у Рыбалко два танковых корпуса — 12-й и 15-й, во втором эшелоне — 2-й механизированный корпус.

После недолгих раздумий Попов спросил, где сейчас дислоцируется танковая армия Рыбалко.

— У тебя с собой рабочая карта?

Начальник штаба развернул на столе карту и стал объяснять, где расположены соединения 3-й танковой армии и какие именно. Сандалов сказал, что к исходу 16 июля после длительного марша армия Рыбалко сосредоточилась в населённом пункте Новосило.

— Вот он, — Сандалов показал место на карте. — Танки без остановки форсированным ходом прошли почти 70 километров! Сейчас танкистам дали передышку, чтобы пополнить свои запасы, особенно топливо и боеприпасы.

Генерал Попов отчётливо понимал, что гитлеровцы стремятся любыми путями остановить наступление 3-й гвардейской танковой армий на Орле, но им пока это не удаётся. Стало очевидным и то, что нашим двум армиям генералов Горбатова и Колпакчи нужны подкрепления.

— А что ты скажешь, Леонид Михайлович, мой надёжный стратег? — На лице командующего появилась такая знакомая начальнику штаба добродушная улыбка. Попов смотрел на Сандалова не мигая. — А скажи, пожалуйста, далеко ли вклинились эти две армии в оборону врага? Проведи эту линию на карте красным карандашом.

— Войска Горбатова и Колпакчи вклинились в оборону врага на глубину до 20 километров, а фронт прорыва расширили до 40 километров. Они уже вышли к промежуточному оборонительному рубежу немцев на реке Олешня, вот сюда, — и Сандалов начертил на карте красную линию.

— Медленно продвигаются войска, — мрачно заметил Попов. — Как бы не последовал звонок из Ставки или Генерального штаба. Товарищ Сталин рад не будет — это факт.

— В районе Орла обстановка ещё более обострилась, и надо ускорить наступление войск левого крыла Брянского фронта, — забеспокоился генерал Сандалов. — Утром, едва вы проснулись, я информировал вас о ситуации на фронте. Или вы меня не поняли?

— Я всё помню, Леонид Михайлович, — чуть не рассердился Попов. — Мне казалось, что оба генерала — и Горбатов, и Колпакчи — примут нужные меры, чтобы их войска ускорили продвижение, но у них ничего не получилось. Враг бросил на тот участок свои подкрепления. Что ж, бросим и мы в помощь генералам танки Рыбалко. Но прежде я доложу в Ставку об этом.

— Жаль, что здесь нет представителя Ставки Верховного главнокомандования маршала артиллерии Воронова, он бы разрешил нам это сделать, — разочарованно промолвил Сандалов. — Может, вы свяжетесь с ним, Маркиан Михайлович? Он ведь находится сейчас в штабе Рыбалко.

— Нет, — отрезал Попов. — Вчера я с ним разговаривал по ВЧ. Он сказал, что ещё побудет в танковой армии.

Неожиданно заголосил телефон ВЧ. «Неужели Верховный?» — молнией пронеслось в голове Попова.

Но это был заместитель начальника Генштаба генерал Антонов. Поинтересовавшись обстановкой на фронте, он спросил у Попова, почему медленно наступают войска левого крыла Брянского фронта.

— Верховный этим обеспокоен, — добавил Антонов.

Попов объяснил ему, что вчера утром после непродолжительного артиллерийского налёта соединения 3-й армии генерала Горбатова и 63-й армии генерала Колпакчи возобновили наступление. Гитлеровцы оказывали упорное сопротивление, особенно активно действовала их авиация. До вечера продолжался бой, и за это время наши войска продвинулись лишь на три-четыре километра.

— Сложившаяся ситуация потребовала наращивать силу удара, и я приказал генералу Рыбалко ввести в сражение танковую армию, чтобы с её помощью завершить прорыв рубежа обороны врага по реке Олешня, — неторопливо, с лёгким волнением говорил командующий. Генерал Антонов слушал его внимательно и вопросов не задавал. — Но дело затормозилось из-за того, что сапёрам пришлось разминировать рубежи ввода, оборудовать броды для танков, даже соорудить несколько мостов. А тут ещё как на грех сильные дожди размыли просёлочные дороги. Немцы отчаянно пытались удержать рубежи обороны по реке Олешня, но наши войска смяли их.

— Рыбалко наращивает удары? — спросил Антонов.

— У него дела идут хорошо. Лишь недавно мне звонил командарм 3-й генерал Горбатов. Он сообщил, что мценская группировка врага начала отход и его войска энергично преследуют её.

— Сведения точны? — усомнился генерал Антонов.

— Оттуда только что вернулся мой заместитель генерал Казаков. Михаил Ильич в этих вопросах дока. Я же, Алексей Иннокентьевич, могу вам доложить, что ввод в сражение 3-й танковой армии Рыбалко нам очень большая поддержка, по существу, резко изменилась обстановка в нашу пользу.

— Не торопитесь ли вы, Маркиан Михайлович, с выводами? — сухо спросил Антонов.

— Ничуть, — возразил генерал Попов. — Скоро вы сами убедитесь в этом.

— Хорошо, пришлите в Генеральный штаб на моё имя подробное донесение для доклада Верховному, — распорядился генерал Антонов.

(Генерал армии М. И. Казаков, вспоминая то время, когда он был заместителем командующего Брянским фронтом, писал: «Мы отдали должное полководческому мастерству командующего фронтом генерала М. М. Попова, который в сложной обстановке наступательной операции, когда могло сорваться её дальнейшее развитие, а все усилия войск, вложенные в подготовку и выполнение тактического прорыва, оказаться напрасными, нашёл правильное решение, а Павел Рыбалко прекрасно организовал выполнение этого решения». — А. 3.).

— Теперь о главном, — вновь заговорил генерал Антонов. — По директиве Ставки вами что-либо предпринято?

— Глубокой ночью я связался с генералом Рыбалко и приказал ему повернуть танковую армию на северо-запад и немедленно перейти в наступление на Отраду, перерезать шоссе и железную дорогу Мценск—Орел и к вечеру 20 июля захватить все переправы на Оке.

— А дальше что? — не понял Антонов.

— Наступать на Мценск, как и требует директива. Если продвижение будет успешным, а я полагаю, что так оно и будет, то в ночь на 21 июля, в соответствии с директивой Ставки, я прикажу Рыбалко снова повернуть танковую армию на юг в полосу 63-й армии с задачей выйти в тыл группировке гитлеровцев, которая действует восточнее и юго-восточнее Орла. Командарм генерал Колпакчи успешно ведёт сражение, но продвигается медленно, поэтому ему нужна поддержка. Надеюсь, что танки Рыбалко крепко ему помогут. Я высказал вам всё как на духу, хотя, если быть до конца откровенным, у меня душа болит, что на отдельных участках фронта случаются задержки.

— Ну что ж, Маркиан Михайлович, обстановка на вашем фронте мне ясна, ваши действия считаю правильными, о чём и будет доложено Верховному главнокомандующему. Но темпы продвижения надо наращивать.

— Будем стараться, Алексей Иннокентьевич, этим живём и дышим!

На рассвете, когда небо по краям заалело, стих ветер и перестал лить дождь, в штаб прибыл заместитель командующего Брянским фронтом генерал Казаков. Вошёл он в комнату дежурного тихо, также тихо снял плащ и повесил его на вешалку. Причесав волосы, он спросил дежурного:

— Командующий ещё спит?

Не успел майор ответить, как дверь открылась, и из комнаты вышел генерал Попов. Увидев своего заместителя, он воскликнул:

— Михаил Ильич, как я тебя жду!.. Проходи ко мне и присаживайся. Ну, как там генералы Горбатов и Колпакчи?

Казаков привычно разгладил жёсткие чёрные усы.

— По-всякому им приходится, они и наступают, и обороняются. Танков у них маловато, не то бы их войска продвигались быстрее, ну а теперь им сам бог велел действовать с удвоенной энергией: рядом танки генерала Рыбалко. — Он передохнул, повёл плечами. — Ну а вы как тут, Маркиан Михайлович?

— Голова кругом идёт, то одно, то другое, — приглушённым голосом промолвил Попов. — В два часа ночи звонил по ВЧ заместитель начальника Генштаба генерал Антонов: как, мол, обстановка на фронте, нельзя ли ускорить продвижение войск?..

— Чего вдруг? — удивился Казаков. — На Орловском направлении немцы соорудили такую сильную оборону, что впору по ней бить из орудий. Я хорошо там всё видел и не могу упрекнуть генералов Горбатова и Колпакчи в чём-либо. Танков-то у них в избытке нет? А руководство вермахта бросает туда самые сильные соединения, их авиация господствует в небе...

— В таком духе я всё и объяснил Антонову. — Попов неуклюже передёрнул плечами, взял папиросу и хотел закурить, но тут же бросил её на стол. — Хорошо ещё, что Верховный пошёл мне навстречу и направил на фронт танковую армию генерала Рыбалко, не то бы до сих пор войска двигались черепашьим шагом. — Попов посмотрел на Казакова. — А я, честно признаться, переживал за тебя. Думаю, ринется в какое-нибудь пекло и схлопочет вражью пулю. Ты же, Михаил Ильич, горяч в сложной ситуации. Мне даже пожаловался генерал Колпакчи, когда ты ходил с ним по передовой. Говорит: «Я иду по окопу согнувшись, а Казаков идёт едва ли не строевым шагом и в полный рост!..»

Генерал Попов засмеялся, щуря серые глаза.

«Он такой, Михаил Ильич, всё ему нипочём, как будто сделан из железа. — На минуту командующий задумался. — Но то, как он ведёт себя с бойцами и командирами, мне нравится. Просто и по-человечески может поговорить с каждым, не горячится, да и начальство он знает, о чём спросить и что сказать ему...»

(В начале Отечественной войны М. И. Казаков был генерал-майором и исполнял должность начальника штаба 53-й Отдельной армии, с января 1942 года начальник штаба Брянского, затем Воронежского фронтов, а с февраля сорок третьего командовал 69-й армией, был помощником командующего Резервным фронтом, в июле сорок третьего был назначен заместителем командующего Брянским фронтом. В 1955 году стал генералом армии. В 1978 году М. И. Казакову было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. — А. 3.).

Глава третья

Помощник Сталина генерал Поскрёбышев сидел в своей уютной комнате, находившейся в приёмной вождя, и пил чай. День был какой-то суматошный, то и дело его вызывал Хозяин, давал одно поручение за другим, и так до самого вечера. Александр Николаевич не мог даже пообедать вовремя.

С утра у Сталина было совещание, в котором приняли участие Лаврентий Берия, Анастас Микоян, Лазарь Каганович, ответственные работники ЦК партии, некоторые наркомы. Едва оно закончилось, как на приём к Верховному прибыли нарком танковой промышленности Малышев и командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии Федоренко.

Поздоровавшись с Поскрёбышевым, Малышев улыбнулся.

— Хозяин у себя?

— Да, он ждёт вас. Проходите, пожалуйста...

Малышев и Федоренко вошли в кабинет вождя. Сталин встал, поздоровался с ними и усадил за стол.

— Я пригласил вас, чтобы ознакомить с одним документом. — Он раскрыл папку и вынул из неё листок. — Это рапорт командарма 5-й гвардейской танковой генерала Ротмистрова на имя моего заместителя маршала Жукова. Товарищ Жуков прочёл рапорт командарма и передал его мне. Добавлю, что сейчас идут ожесточённые бои на Курском направлении и генерал Ротмистров не покидает огневые рубежи. Его танки сражаются против фашистов. Так что в деловых качествах командарма можно не сомневаться...

— А мы с Яковом Николаевичем Федоренко в Ротмистрове не сомневаемся, — подал голос Малышев, воспользовавшись паузой в речи Верховного.

— Павел Алексеевич из поколения храбрых и отважных, — добавил генерал Федоренко.

А сам он уже невольно подумал, не на него ли пожаловался Ротмистров, с которым на днях состоялся телефонный разговор о том, как сражаются наши танкисты. Федоренко покритиковал Ротмистрова за то, что тот слабо учит молодых танкистов владеть танковым оружием. На это командарм с обидой в голосе ответил: «Учить-то ребят некогда. Вы знаете, Яков Николаевич, я из боя выхожу на короткое время, а потом снова в бой! А в сражении под Прохоровкой я ожидал, что мой танк фрицы сожгут, но обошлось...»

Сталин сделал паузу и вновь заговорил:

— Вот этот рапорт генерала Ротмистрова. — Он развернул вдвое сложенный листок. — Не стану утруждать вас чтением его, но один абзац послушайте: «Я как ярый патриот танковых войск, — пишет Ротмистров, — прошу Вас, товарищ маршал Советского Союза, сломать консерватизм и зазнайство наших танковых конструкторов и со всей остротой поставить вопрос о массовом выпуске уже к зиме 1943 года новых танков, превосходящих по своим боевым качествам и конструкторскому оформлению ныне существующие немецкие танки». Ну, что скажете?

— Смелое заявление, но так ли это на самом деле? — высказал сомнение нарком Малышев. — Конечно, наши танки имеют конструктивные недоработки, но это мелочи, и раздувать их негоже.

Сталин с огорчением произнёс:

— Поначалу у меня тоже возникла такая мысль, но прочёл рапорт, и мои сомнения рассеялись.

— Интересно, что там написал Ротмистров, грех не прочесть рапорт, — огорчённо промолвил Федоренко.

— Вячеслав Александрович, — Сталин посмотрел на Малышева, — вам как наркому танковой промышленности я отдаю рапорт генерала Ротмистрова и поручаю во всем разобраться в деталях. Сделайте это вместе с Яковом Николаевичем Федоренко. Если потребуется привлечь к обсуждению танковых «огрехов» генерала Ротмистрова, мы вызовем его в Ставку. Не забудьте посоветоваться с конструкторами. Словом, надо совершенствовать наши танки. У них коротки стволы орудий, их следует удлинить, но как это сделать, вам лучше знать...

В кабинет вошёл заместитель Председателя ГКО Молотов.

— Привет, Иосиф! — бросил он с порога. — Ты что, занят?

— Заходи, Вячеслав. — Сталин поднялся с места. — Ну как, товарищи Малышев и Федоренко, всё ясно? Вопросов нет? Тогда вы свободны.

— Когда нам представить материал для обсуждения? — спросил нарком Малышев.

— Когда всё будет готово, дайте мне знать, и мы соберёмся, чтобы обменяться мнениями. Но долго с рапортом не тяните. Даю вам три дня. Уложитесь?

— Вполне! — улыбнулся нарком.

Малышев и Федоренко вышли.

— У меня хорошая новость, — сказал Молотов, протирая платком очки.

— Что ещё? — поднял брови Сталин.

— Первый уральский автомобиль «Урал-ЗИС» сошёл с конвейера! Вот телеграмма твоего кумира Патоличева. — Молотов дал Верховному листок.

Сталин прочёл телеграмму.

— Я рад, что не ошибся в Патоличеве, — довольно произнёс он. — Талантливый руководитель и организатор.

— Возьми его на работу в ЦК, — предложил Молотов. — Тебе, Коба, нужны люди, подобные Патоличеву.

— Кем же взять его в ЦК? — Сталин сощурил глаза.

— Будь моя власть как заместителя Председателя Государственного Комитета Обороны, я бы сделал его секретарём ЦК партии.

Сталин сказал Молотову, что в ЦК партии Патоличева он возьмёт, но в качестве кого, ещё не решил. Он ещё раз прочёл телеграмму и поднял глаза на своего соратника.

— Подготовь, пожалуйста, приветственную телеграмму коллективу завода за моей подписью.

Молотов улыбнулся, потом извлёк из папки листок.

— Я уже набросал текст, вот он, прочти.

«Дорогие товарищи!.. В трудных условиях военного времени своей напряжённой работой вы разрешили важную оборонную и народно-хозяйственную задачу и создали на Урале мощный завод по выпуску автомобилей для Красной армии и народного хозяйства. Родина высоко оценит вашу самоотверженную работу и помощь в деле укрепления могущества нашей страны».

— Пойдёт, — одобрил вождь и тут же подписал телеграмму.

Молотов напомнил Сталину, что Государственный Комитет Обороны присудил заводу Красное знамя: рабочие уже выпустили 20 тысяч автомобильных моторов!

— В этом месяце завод отгрузит для тыла Красной армии два эшелона грузовых автомашин, — добавил Молотов. — У них трудности с вагонами.

— Фронты остро нуждаются в них, — заметил Сталин. — Вечером у меня будет генерал Хрулёв, и я распоряжусь, чтобы он помог Уральскому автомобильному заводу с вагонами и паровозами. Их у нас всё ещё не хватает.

(В годы войны Н. С. Патоличев проявил себя как талантливый партийный и хозяйственный руководитель, и это по достоинству оценил Сталин. В марте 1946 года на Пленуме ЦК партии по его предложению Патоличев был избран в состав Оргбюро ЦК и утверждён заведующим Организационно-инструкторским отделом ЦК партии. Секретарь ЦК партии А. А. Жданов, хорошо знавший Николая Семёновича, тепло поздравил его. Патоличев смутился:

— Справлюсь ли, Андрей Александрович?

— Справишься! Не боги горшки обжигают... Правда, опыта работы в ЦК партии у тебя маловато... Сколько лет ты был инструктором ЦК?

— Всего один год, зато более семи лет я работал секретарём обкомов партии.

— Ну вот, разве это не опыт?! — воскликнул Жданов. — Кроме того, мы тут в ЦК живём одной семьёй. Если придётся туго, я готов тебе помочь.

До мая Патоличев трудился в полную силу. Работа с людьми всегда привлекала его. Однажды в отдел зашёл... Сталин. Все, кто был в комнате, словно по команде встали. Вождь остановился у стола, за которым стоял Патоличев. Лицо у Николая Семёновича раскраснелось.

— Ну, как вам работается у нас? — улыбаясь, спросил его вождь.

— Хорошо, товарищ Сталин, — тоже улыбнулся Патоличев. — Вот только тихо здесь, не то что в цехах, где всё громыхает, не слышно даже голосов людей. Если честно, я скучаю по цехам...

— Надо привыкать, Николай Семёнович, — веско сказал вождь.

А через несколько дней, кажется, это было 4 мая 1946 года вечером, Патоличеву позвонил Поскрёбышев. Он был краток:

— Срочно в Кремль на квартиру товарища Сталина.

На квартиру вождя в Кремле Патоличев шёл впервые, поэтому волновался. «И вот кремлёвская квартира Сталина, — вспоминал он. — В прихожей мы задержались. Поскрёбышев похлопал меня по плечу — не робей, мол, — и оставил одного. Оглядываюсь. Справа вешалка, и на ней одна-единственная шинель — Сталина. Невольно пришли строчки из книги Анри Барбюса: «В крохотной передней бросается в глаза длинная солдатская шинель, над ней висит фуражка». Но одно дело прочесть, и совсем другое — увидеть. И вот я в этой прихожей. Что же дальше? Сказать, что я очень волновался, значит почти ничего не сказать.

Открываю дверь. В комнате у стола стоит Сталин, а за столом два секретаря ЦК — Андрей Александрович Жданов и Алексей Александрович Кузнецов. Поздоровавшись, Сталин предложил сесть. А сам, как всегда, продолжал стоять и ходить. По выражению лиц Жданова и Кузнецова вижу, что обстановка спокойная. Постепенно улеглось и моё волнение...»

Сталин заговорил о том, как перестроить работу аппарата ЦК, какие новые организационные формы должны быть введены в структуру ЦК. Он задавал Патоличеву много вопросов о работе партийных организаций.

— Теперь у нас новые задачи, — говорил Сталин. — 1946 год — первый послевоенный. Утверждена новая пятилетка. Начинается новый этап советского строительства. А это все опытные и авторитетные секретари. Они хорошо будут представлять Центральный Комитет... — Остановившись напротив Патоличева, Сталин вдруг спросил его: — Сколько вам лет?

— Тридцать семь.

— С какого года в партии?

— С 1928-го.

— А что, если мы утвердим вас секретарём ЦК?

— Товарищ Сталин, сами решайте, как вы считаете нужным, — ответил Николай Семёнович.

После этого Сталин подошёл к телефону, позвонил Поскрёбышеву и сказал, что второй пункт проекта решения ЦК — утвердить секретарём ЦК товарища Патоличева.

Каким был первый пункт, Патоличев не знал. Это стало известно позднее. Он гласил, что Г. М. Маленков освобождается от обязанностей секретаря ЦК. На другой день решение ЦК было принято.

«Я был глубоко взволнован всем происшедшим, — писал Патоличев. — Думал ли я, идя в Кремль, что эта встреча кончится таким крутым поворотом в моей судьбе. Со дня моего утверждения заведующим отделом ЦК прошло менее двух месяцев — и вдруг секретарь Центрального Комитета партии!..» — А. 3.).

...Первый заместитель начальника Генерального штаба генерал армии Антонов оторвался от чтения документов и взглянул на часы. Шёл двенадцатый час ночи. Подумалось: время позднее, не так загружен узел связи, и есть возможность переговорить по ВЧ с командующим Воронежским фронтом генералом армии Ватутиным о том, как у него развиваются события. От других командующих донесения в Генштаб к 19.00 поступили, а от него до сих пор нет. Что-то, видно, помешало Ватутину. Он мог бы позвонить, но не позвонил, что, естественно, удивило Антонова, так как за Ватутиным таких грехов не числилось: Николай Фёдорович был в высшей степени человеком исполнительным.

В кабинет без стука вошёл начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко. У него было огорчённое лицо.

— Сергей Матвеевич, я вижу, ты не в духе, а? Докладывай, что тебя тревожит, — усмехнулся Антонов. — Чего ты стоишь? Садись!

Причины для беспокойства у генерала Штеменко были, и весьма серьёзные.

— Я только что был на узле связи и вёл переговоры со штабом Воронежского фронта, — настороженно заговорил начальник Оперативного управления Генштаба. — В районе Ахтырки в боях с фашистами фронт понёс большие потери. Командующий Ватутин удручён. Мало того, немцы потеснили две наши танковые армии. Возможность выхода в тыл вражеской группировке в районе Харькова ухудшилась. А сказать проще — немцы увернулись от удара, который готовил им Ватутин.

Антонов насторожился.

— Кто тебе дал такую информацию? — спросил он.

— Начальник оперативного отдела фронта.

— Интересно, доложил ли Ватутин Верховному о потерях фронта? — задумчиво промолвил Антонов.

— Вряд ли...

Помолчали. Затем Штеменко произнёс:

— Мне кажется, что Ватутин что-то недоглядел в том плане, который ему предписывала Ставка...

«Прав Штеменко, Ватутин допустил ошибки в руководстве войсками фронта», — подумал Антонов, но своему коллеге ничего такого не сказал.

— Что будешь делать, Алексей Иннокентьевич? — спросил генерал Штеменко.

— Разберусь сам, а уж потом пойду к Верховному...

Ещё до начала контрнаступления в Ставке и Генеральном штабе обсуждался вопрос, как в короткий срок ликвидировать белгородско-харьковскую группировку вражеских войск. Было решено запросить мнение командующего Воронежским фронтом генерала армии Ватутина, чьим войскам и надлежало проводить в жизнь эту операцию. Видимо, Ватутин тоже немало времени размышлял на этот счёт и выработал своё мнение. На запрос Ставки он ответил без промедления: вражескую группировку в районе Белгорода и Харькова надо окружить и уничтожить по частям. Генерал армии Антонов прочёл депешу командующего Воронежским фронтом и воскликнул:

— Лихо! А вот я против окружения!.. Там весьма велики немецкие силы...

Антонов имел в виду 4-ю немецкую танковую армию и оперативную группу «Кемпф». А всего в районе Белгорода и Харькова находилось 18 полнокровных дивизий, в их числе четыре танковые. «Если Ватутину и удастся взять в кольцо эту вражескую группировку, — подумал генерал Антонов, — он её не разобьёт».

Свою мысль он высказал лично Ватутину, когда вышел с ним на связь по ВЧ.

— Я не могу разделить вашу тревогу, Алексей Иннокентьевич, — заявил командующий фронтом. — Скажу вам честно, своё мнение я доложил товарищу Иванову, и он не возразил.

— Что он вам ответил? — поинтересовался Антонов.

— Товарищ Иванов сказал, что моё предложение весьма заманчиво, но его должно обсудить в Ставке и Генштабе. Вызывайте меня в Ставку, и я в деталях изложу существо дела.

Антонов едва не выругался, но голос у него стал жёстче.

— А известно ли вам, Николай Фёдорович, что белгородско-харьковскую группировку немецких войск вермахт питает с запада? — спросил у Ватутина Антонов. — Вы ещё не произвели ни одного выстрела, а немецкие войска для поддержки этой группировки уже идут с запада.

— Откуда вам это известно? — насторожился Ватутин.

— Генштабу много чего известно, — уклонился от прямого ответа Антонов. — Вы тут работали и знаете об этом не хуже меня.

— Хорошо, я ещё подумаю, — после паузы произнёс Ватутин. — Я так понял, что Верховному вы будете докладывать моё мнение?

— И своё тоже, Николай Фёдорович. Не хочу вас огорчать, как своего старого друга, но вы нарушили принцип массирования войск, ударная группировка войск 5-й гвардейской армии генерала Жадова распылилась, то же самое относится и к 1-й танковой армии генерала Катукова... — После небольшой паузы Антонов добавил: — Чует моя душа, что Хозяину подобная инициатива с вашей стороны не ляжет на сердце...

— Меня уже не раз стегали, и ещё одну атаку выдержку, сил должно хватить, — с обидой в голосе промолвил Ватутин. — Вы только в Ставке, Алексей Иннокентьевич, не сгущайте краски.

— Что есть, то есть, Николай Фёдорович, а факты — вещь упрямая, потому жжёт душу, подобно перцу... До свидания! — И Антонов положил трубку.

Разговор с Ватутиным оставил в душе Антонова горький осадок. Пожалуй, никогда ещё он так не волновался за ситуацию, сложившуюся на Воронежском фронте, и если о ней доложить Верховному, быть буре! Но и молчать об ошибочно принятых Ватутиным мерах по рассредоточению соединений фронта Антонов не мог. Но он ещё не решил, когда это лучше сделать...

Как и следовало ожидать, Генеральный штаб отверг предложение командующего Воронежским фронтом и выработал свою точку зрения, как действовать дальше. Генштаб считал, что белгородско-харьковскую группировку вражеских войск надо изолировать от притока резервов с запада, о чём Антонов уже сказал генералу армии Ватутину. С этой целью предлагалось использовать находившиеся в готовности к северу от Белгорода две наши танковые армии.

— Они могут решительным и мощным ударом взломать немецкую оборону, расчленить её глубокими ударами, а затем уничтожить противника по частям, — сказал начальник Генштаба маршал Василевский. Я не против самого Ватутина, он мне друг и боевой товарищ, но истина дороже...

Естественно, Сталин одобрил план Генерального штаба, который изложил ему генерал армии Антонов. (Маршал Василевский в тот же день убыл на фронт по заданию Ставки. — А. 3.) Кроме того, Верховный предложил назвать новую операцию «Полководец Румянцев».

— Я имею в виду совместные действия войск Воронежского, Степного фронтов и части войск Юго-Западного фронта, — пояснил свою мысль Верховный. — Для этой операции у них достаточно и сил и боевых средств, важно лишь учесть все аспекты нанесения ударов по вражеским войскам. Что касается обороны противника, — продолжал Верховный, — то, как доложила разведка Генштаба, инженерные сооружения, доты и дзоты там весьма крепки. Есть и минные поля, на которых наши войска всё ещё несут немалые потери. Так это или нет, товарищ Антонов? — Сталин пристально посмотрел на первого заместителя начальника Генерального штаба.

— Истина, товарищ Сталин! — Антонов встал, голос его был твёрд. — Кое-когда бывает и так, что вражеское минное поле сапёры не обезвредили, а танки уже получили приказ наступать, и многие из них подрываются на минах противника.

— У вас, товарищ Антонов, есть на примете хоть один такой генерал-«полководец»? Назовите мне «героя», и по нему мы издадим приказ.

Антонов заметно стушевался. Просьба Верховного вызвала в его душе смятение, но не выбила из седла.

— Я могу это сделать после совещания, сейчас не помню фамилию командира дивизии, — объяснил Антонов.

Верховный промолчал.

События между тем шли своим чередом. В начале августа в Ставку прибыл маршал Жуков. Прямо с аэродрома он заехал на несколько минут в Генеральный штаб, уточнил кое-какие вопросы у генерала Антонова и сразу же заторопился в Кремль.

— У меня есть к вам вопросы, Георгий Константинович. — Антонов раскрыл свою папку.

— Извини, Алексей, не могу — ждёт Верховный, позже я подъеду, добро?..

Верховный тут же принял Жукова.

— Где были? — спросил он.

— Я был в 53-й армии генерала Манагарова. Что делал? Отработал с ним решение по «Румянцеву». — И маршал Жуков изложил детали своего плана.

— Ну-ну, интересно, что вы предлагаете. — Сталин разгладил колючие усы.

«Что-то не в духе Иосиф, как бы он не забраковал мой план», — пронеслось в мыслях Жукова. Он облегчённо перевёл дух, наблюдая за Верховным. Тот читал неторопливо, но вопросов пока не задавал. Заголосила «кремлёвка». Сталин снял трубку.

— Слушаю! Кто говорит, повторите! Вот теперь понял — Костин! Что вас волнует?..

Ставка приказала Центральному фронту не позднее 3 сентября выйти на линию река Десна—южнее Трубчевска—Новгород-Северского—Шостки—Рыльска, в дальнейшем развивать наступление в общем направлении Конотоп—Нежин—Киев, при благоприятных условиях частью сил форсировать Десну и наступать на правом берегу в направлении Чернигова. Операция должна была начаться 26 августа.

— Зачем вы цитируете мне приказ Ставки фронту? — прервал Рокоссовского Сталин грубоватым голосом. — Я помню, о чём идёт в нём речь. Что вас смущает, товарищ Костин? Говорите прямо, не стесняйтесь, — ободрил его Верховный.

— На подготовку наступления нам дано лишь десять дней! — В голосе командующего звучала обида. — Местность, где пойдут в атаку мои войска, на руку врагу: леса, болота, десятки рек — эти реки придётся форсировать с боем!.. — Он сделал паузу, давая Верховному подумать над его словами, но Сталин молчал.

— Чего вы хотите? — наконец спросил он.

— Дайте нам ещё хотя бы пять суток на подготовку.

— Ни дня больше, товарищ Костин! — отрезал Верховный. — У вас есть все возможности уложиться в срок, делать это вы умеете. — И он положил трубку. Глядя на Жукова, добавил: — Ваш соратник Рокоссовский просит дать ему ещё пять суток для подготовки наступления.

— А я бы дал ему эти пять суток! — вдруг заявил маршал Жуков.

— Да вы никак добряк, товарищ Жуков? — не сдержал своего удивления Верховный, и злая усмешка тронула его губы. — Такой щедрости с вашей стороны ранее не замечалось. Что, жаль стало друга?

Жуков сдержанно возразил:

— Жалось к людям — плохое чувство, товарищ Сталин, и потому она мне чужда. Тут другое... Ставка, как вы помните, предписала Рокоссовскому наступать, чтобы войска скорее подошли к Днепру, а там рядом столица Украины, славный град Киев. — Маршал понизил голос и после короткой паузы продолжал: — Так вот Рокоссовскому дан приказ наступать! А то, что армии фронта в боях под Курском и Белгородом понесли потери, которые до сих пор не восполнены, — как тут быть? Вот Рокоссовский и решил позвонить вам, но резервов просить не стал, что делает ему честь, а ограничился пятью сутками. И потом, товарищ Сталин, если просит что-либо Рокоссовский, значит, это ему очень надо, и грех ему отказать, — жёстко добавил маршал.

— Придётся удовлетворить его просьбу, — усмехнулся Верховный. — Теперь о вашем плане. Основные его положения я одобряю...

Он распорядился ознакомить фронты с планом, что Жуков позже и сделал.

— Если нам удастся разгромить вражеские войска в районе Харькова, — подчеркнул Верховный, — тогда нашим войскам откроется прямая дорога к Днепру. Кроме того, враг не сможет отвести свои войска из Донбасса на запад.

Жуков поспешно добавил:

— Важно, чтобы штабы соответствующих фронтов в сжатые сроки отработали планы боевых действий и представили их в Ставку.

Верховный его поддержал.

— Товарищ Антонов, лично по этому вопросу переговорите с командующими фронтами, а также введите в курс дела своего начальника маршала Василевского, который сейчас находится на фронте, — сказал он.

Антонов тут же подал голос:

— Я учёл и мнение маршала Василевского, когда докладывал вам предложения Генштаба по операции «Полководец Румянцев».

— Помню, помню, товарищ Антонов, но нелишне ещё раз напомнить своему начальнику, — заметил Верховный.

Начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко, принимавший активное участие в разработке операции «Полководец Румянцев», отмечал, что она делилась на два этапа. Сначала намечалось нанести поражение немецко-фашистским войскам севернее, восточнее и южнее Харькова, что и было первым этапом. А затем, на втором этапе, предусматривалось освобождение самого Харькова, и этим, по существу, завершалась Курская битва. Но до этого ещё было так далеко!..

Поскольку операция «Полководец Румянцев» являлась в то время главной, отмечал генерал Штеменко, действия советских войск на других направлениях, в частности в Донбассе, «всецело согласовывались с ней, приспосабливались к её интересам. За этим особо наблюдал А. М. Василевский, представлявший Ставку на Юго-Западном и Южном фронтах».

На очередном докладе в Ставке генерал Антонов сообщил Верховному, что фронты строго в назначенный срок начали боевые действия и что наступление войск идёт успешно.

— Хочу ещё раз напомнить вам, товарищ Антонов, что операция «Полководец Румянцев» требует максимального сосредоточения сил фронтов на избранных направлениях от начала и до конца операции, — предупредил Верховный. — Генеральный штаб, а точнее вы, товарищ Антонов, должны тщательно следить за этим.

Естественно, генерал Антонов усилил своё внимание к Воронежскому фронту. На четвёртый день наступления он обнаружил, что 5-я гвардейская армия Жадова и 1-я танковая армия Катукова часть сил своей ударной группировки нацелили на ликвидацию противника, засевшего в районе Томаровки и Борисовки. В ночь на 7 августа при докладе обстановки Верховному генерал Антонов указал на этот факт. Верховный настороженно взглянул на него.

— Вы звонили Ватутину? — спросил он. — Разве можно распылять войска ударной группировки? Так вы говорили с командующим? — повторил свой вопрос Верховный.

— Ещё не успел, товарищ Сталин. — Тяжёлое худощавое лицо генерала заметно покраснело.

— Сами не успели, а почему не поручили сделать это начальнику Оперативного управления Генштаба генералу Штеменко?

Антонов сказал, что генерал Штеменко всю ночь работал над вопросами передислокации войск фронтов.

— И я разрешил ему отдохнуть пару часов, — промолвил Антонов.

Верховный усмехнулся в усы.

— Хорошо живёте, а вот я тоже ночами не сплю, но мне не дают отдохнуть. — Он с минуту помолчал. — Вот что. Звонить Ватутину не надо, пошлите ему телеграмму и укажите на его промахи. Можете сослаться на меня.

Вернувшись в Генштаб, Антонов тут же написал текст, и через полчаса телеграмма командующему Воронежским фронтом была передана в штаб фронта: «Из положения войск 5-й гвардейской армии Жадова видно, что ударная группировка армии распылилась и дивизии армии действуют в расходящихся направлениях. Товарищ Иванов приказал вести ударную группировку армии Жадова компактно, не распыляя её усилий в нескольких направлениях. В равной степени это относится и к 1-й танковой армии Катукова».

«Прочтёт эту депешу генерал армии Ватутин и наверняка мне позвонит, — подумал генерал Антонов, работая над оперативной картой, на которой были чётко обозначены наступательные действия соединений Воронежского фронта. — Ему нужно изолировать Харьков, прервать его связи с ближними к нему городами, но Ватутин этого почему-то не видит...»

В ночь на 10 августа Антонову позвонил Верховный.

— Как дела на Воронежском фронте? Надо бы ускорить освобождение Харькова. Вы не думали, что для этого следует сделать Ватутину?

— Думал. Харьков до сих пор не изолирован от Полтавы...

Верховный прервал Антонова:

— Приезжайте в Кремль. Есть о чём поговорить...

Так появилась телеграмма. Теперь она была адресована представителю Ставки маршалу Жукову. «Ставка Верховного главнокомандования, — говорилось в ней, — считает необходимым изолировать Харьков путём скорейшего перехвата основных железнодорожных и шоссейных путей сообщения в направлениях на Полтаву, Красноград, Лозовую и тем самым ускорить освобождение Харькова...» Ставка указывала, что для этого надо сделать: 1-й танковой армии Катукова перерезать основные пути в районе Ковяги—Валки, а 5-й гвардейской танковой армии Ротмистрова, обойдя Харьков с юго-запада, перерезать пути в районе Мерефа.

Маршал Жуков, получив приказ Ставки, тут же отдал командующему Воронежским фронтом необходимые распоряжения. Вскоре обе танковые армии устремились к указанным рубежам. А войска Степного фронта уже выходили к северному и восточному оборонительным обводам Харькова.

Казалось, судьба Харькова была решена. Ещё небольшое усилие, и город падёт. Но этого не случилось. Немецкое командование в срочном порядке стало бросать свои резервы в район сражения. В основном это были танковые соединения. «Командование Воронежского фронта, — отмечал генерал армии Штеменко, — недооценило нависающую угрозу, даже, правильнее сказать, проглядело её. Продвижение наших войск продолжалось без достаточного закрепления отвоёванных рубежей и обеспечения флангов. Неприятель использовал это и нанёс мощные контрудары: 11 августа из района южнее Богодухова, а 18-20 августа из района западнее Ахтырки. Всего в контрударах участвовало до 11 вражеских дивизий, преимущественно танковых и моторизованных. Со стороны Ахтырки враг нацелился под самое основание нашего глубокого вклинения на главном направлении. В итоге ожесточённых боёв 17-20 августа войска Воронежского фронта понесли здесь чувствительные потери. Местами были потеснены к северу и обе наши танковые армии...»

Ночью генерал Антонов, удручённый тем, что произошло на Воронежском фронте, прибыл в Кремль по вызову Верховного.

— Что, наш друг генерал армии Ватутин попал впросак? — задал вопрос Верховный.

По его смугловатому лицу было видно, что сам он огорчён не меньше Антонова, хотя и старался сдержать свои эмоции.

— Разрешите начать доклад по обстановке на Воронежском фронте? — грустно спросил генерал Антонов.

— Говорите, я слушаю, говорите все подробности, — жёстко произнёс Верховный.

Антонов раскрыл свою рабочую папку и, откашлявшись, стал излагать ситуацию, сложившуюся на Воронежском фронте. Сталин сел за стол, взял карандаш и начал делать пометки на листке. Алексей Иннокентьевич красок не сгущал, чего так боялся генерал армии Ватутин, говорил о том, что уже произошло на фронте. Когда он сказал, что противник нанёс удар по открытому флангу соединений 6-й гвардейской армии генерала Чистякова, Верховный прервал его.

— А где находились войска этой армии? — спросил он.

Сталин встал и подошёл к карте, висевшей на противоположной стене кабинета. Подошёл к карте и генерал Антонов.

— Войска 6-й гвардейской армии вышли вот на эти рубежи, — он показал их на карте, — Отрада, Вязовая, Панасовка. Штаб фронта, да и сам командующий проглядели вражескую опасность. Не на высоте оказался и командарм генерал Чистяков. Он-то видел, что его армию атаковала громада немецких танков, но не дал знать в штаб фронта. — Антонов пристально смотрел на карту, думая о том, что ещё сказать Верховному. — А из района Ахтырки немцы ударили по тылам 27-й армии, 4-му и 5-му танковым корпусам, — добавил он.

— Вопиющая беспечность командования Воронежского фронта! — сурово произнёс Сталин, ощущая, как сильно забилось сердце. Передохнув, он продолжал: — Вы сказали, что фронт понёс большие потери. А если сказать точнее, можете назвать цифры?

— Не могу, товарищ Сталин, — грустно промолвил Антонов. — Я поручил генералу Штеменко узнать эти цифры. Сам-то командующий фронтом о потерях в Генштаб не донёс, хотя обязан был это сделать.

Сталин, словно не слыша Антонова, резко поднялся из-за стола и приказал вошедшему генералу Штеменко:

— Садитесь и пишите директиву Ватутину, копию пошлёте маршалу Жукову. Текст я вам буду диктовать...

Директива получилась суровой и нелицеприятной. Сталин, в частности, писал: «Я ещё раз вынужден указать Вам на недопустимые ошибки, неоднократно повторяемые Вами при проведении операций. Я требую, чтобы задача ликвидации ахтырской группировки противника, как наиболее важная задача, была выполнена в ближайшие дни.

Это Вы можете сделать, так как у Вас есть достаточно средств.

Прошу не увлекаться задачей охвата харьковского плацдарма со стороны Полтавы, а сосредоточить всё внимание на реальной и конкретной задаче — ликвидации ахтырской группировки противника, ибо без ликвидации этой группы противника серьёзные успехи Воронежского фронта стали неосуществимыми»[22].

— А как дела на Степном фронте у товарища Конева? — неожиданно спросил Верховный, когда Антонов уже собирался идти в Генштаб. — Вы давно не разговаривали с ним по ВЧ?

— Два дня тому назад, — ответил тот. — Его передовые части достигли окраин Харькова. «Ещё один львиный рывок — и город будет взят!» — сказал мне Иван Степанович.

— Вы ему поверили? — усмехнулся Сталин.

— А как не верить командующему? — едва не воскликнул Антонов. — Тем более Коневу. Кто-кто, а он дорожит своим словом, и оно, как правило, не расходится с его делами. И если честно, товарищ Сталин, — воодушевлённо продолжал генерал, — мне нравится, как Иван Степанович руководит войсками фронта. Чует моё сердце, что Конев ещё не так проявит себя. Этот генерал цену себе знает...

Антонов ожидал, что Верховный возразит ему или бросит реплику, но тот ни словом не обмолвился. «Значит, согласен со мной», — с чувством облегчения подумал Антонов.

Вернувшись к себе, он вызвал начальника Оперативного управления генерала Штеменко. Тот не заставил себя долго ждать.

— Чем занимаешься, Сергей Матвеевич? — спросил Антонов.

Тёмные глаза генерала сверкнули.

— Готовлю очередное, вечернее сообщение Совинформбюро, — грустно произнёс он. — В этом деле столько волокиты, что голова кругом идёт.

— Почему? — усмехнулся Антонов.

— Генерал Щербаков посоветовал мне давать в Совинформбюро побольше имён героев, тех, кто отличился в боях. Вот я и ищу таких людей. Приходится много звонить в соединения, штабы фронтов, дивизий, чтобы выявить особо отличившихся, но кажется, я уже наладил дело. Кстати, Щербаков утром звонил мне, просил вечернюю сводку дать на час раньше: он куда-то едет на совещание. Вот я и мотаюсь к телефонам...

— Когда речь в Кремле зашла о сообщениях Совинформбюро, то Верховный сказал, что они хотя и коротки, но конкретны, написаны доходчиво, и любой советский человек легко поймёт, чем живут фронты. Понял, да? Так что не возгордись! Теперь о другом...

Антонов поручил генералу Штеменко подготовить справку по Воронежскому фронту, в частности, как выполняется директива Ставки, направленная в адрес генерала армии Ватутина.

— Николай Фёдорович, наверное, сейчас не в духе от суровых указаний Верховного, он думает, как лучше и эффективнее исправить допущенные штабом фронта ошибки. Учти это и будь с ним поделикатнее. Ватутин тактик расчётливый, но кто не ошибается?

— Тот, кто ничего не делает, — вырвалось у генерала.

— Вот именно! — воскликнул Антонов. — А Николай Фёдорович крутится как белка в колесе. Во всем, что там у них произошло, большая доля вины начальника штаба. Посоветуй Николаю Фёдоровичу быть более требовательным и даже жёстким к генералам, его помощникам. Пока ты готовишь мне справку, я переговорю с генералом Коневым, командующим Степным фронтом. Верховный спрашивал, когда он возьмёт Харьков. Хочу узнать, какова у него ситуация. Если Ватутину удастся приостановить наступление врага, Конев должен этим воспользоваться и крепко ударить по обороне Харькова. Другого выхода у него нет.

— Я уверен, что, пока Ставка готовила директиву Воронежскому фронту, Ватутин многое уже исправил, — заявил Штеменко. — Ну, а что касается Степного фронта, то Конев не генерал Ерёменко. Тот обещал Сталину разбить танки Гудериана, но не сделал этого, хуже того, сам попал под пулю, был ранен, и его отправили в госпиталь. Нет, — качнул головой Штеменко, — с 19 июля армии Степного фронта уверенно наступают, хорошо бьют фрицев. Кстати, резервов войск или танков Конев в Ставке не просил.

— Это Сталину по душе, — улыбнулся Антонов, его глаза засветились, и по всему было видно, что сказанным он доволен.

— Я вам больше не нужен, Алексей Иннокентьевич? Тогда я побегу собирать информацию с фронтов.

Антонов всё же решил переговорить с генералом Коневым, вот только бы застать его на месте. Он поднял трубку телефона ВЧ, попросил дежурного телефониста соединить его со штабом Степного фронта и сразу услышал в трубке чей-то с хрипотцой голос:

— Да!

— Кто это, товарищ Стёпин? — спросил Антонов.

— Одну минуту! — Пауза действительно была короткой. — Слушаю!

Басовитый голос вызвал на лице заместителя начальника Генерального штаба улыбку.

— Иван Степанович, Антонов на проводе. Как вам там живётся?

Генерал Конев заговорил в полушутливом тоне.

— Всё время нахожусь в седле, в том смысле, что ни минуты нет отдыха, — посетовал он. — С 19 июля в наступлении. Враг сопротивляется, но мы его бьём со всех сторон, и ему некуда деться, как сдаться в плен. А тот, кто пытается оказать сопротивление...

— Харьков от вас далеко? — прервал его вопросом Антонов.

— Да нет, рядом, в стереотрубу вижу город как на ладони. Ещё удар — и Харьков будет наш. Так и доложите товарищу Иванову!

— Есть что сказать Ставке?

— Пока нет, вот возьмём Харьков, тогда найдётся что сказать.

— Хитёр ты, Иван Степанович, — засмеялся в трубку Антонов. — Ладно, желаю успехов. Кстати, твой коллега Ватутин прижал немцев, так что не опоздай с нанесением удара.

— Спасибо, но я на взводе, не опоздаю... А вот Верховному от меня боевой привет!

— Сейчас поеду к нему в Ставку и передам, — заверил Конева Антонов.

(Генерал Конев «сделал свой львиный рывок», чтобы взять Харьков, и выбрал для внезапного удара по фашистам удачный момент. Получив директиву Ставки, генерал армии Ватутин не без помощи представителя Ставки маршала Жукова срочно внёс коррективы в действия своих сил по ходу наступления, и контрудар гитлеровских войск был успешно отбит. Это явилось сигналом для генерала Конева, и он отдал приказ штурмовать город. В центре Харькова на уцелевшем здании полыхнул на ветру красный стяг. 23 августа в 21 час Москва салютовала доблестным войскам Степного фронта 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий: при содействии Воронежского и Юго-Западного фронтов был освобождён большой промышленный центр Украины после Киева — Харьков. — А. 3.)

Генерал Конев стоял во дворе штаба и курил. Он был доволен тем, как прошёл штурм города. Потери минимальные, как доложил ему начальник штаба генерал Захаров, будущий маршал Советского Союза.

— А немецкие трофеи захватили приличные, есть даже несколько танков, Иван Степанович. Я распорядился, чтобы все трофеи тщательно подсчитали и взяли на учёт. И ещё одно, товарищ командующий, — весело продолжал Захаров. На его полном круглом лице сияла улыбка. — Мне был звонок из Генерального штаба...

— Вам? — встрепенулся Конев, и лицо его напряглось. — Почему вам, а не мне? Странно, однако...

— Иван Степанович, звонил по ВЧ начальник Оперативного управления Генштаба генерал Штеменко. Ему нужны были данные о том, какие части первыми ворвались в Харьков, фамилии командиров. Я хотел вам доложить, но вы были у танкистов. В штабе находился член Военного совета фронта генерал танковых войск Иван Захарович Сусайков, и он велел дать генералу Штеменко все необходимые данные, что я и сделал...

— Молодец, Матвей Васильевич, о тех, кто отличился, надо рассказать. Что у вас ещё?

— В честь нашего фронта сегодня вечером в Москве прогремит салют — так мне сказал генерал Штеменко...

В комнату вошёл адъютант командующего.

— Иван Степанович, к аппарату ВЧ вас требует Верховный главнокомандующий! — выпалил он на одном дыхании.

Генерал Конев поспешил в соседнюю комнату, на ходу одёргивая пояс. Больно, как иглой, уколола мысль: «Наверное, я что-то не так сделал...» Дежурный связист, старшина лет тридцати, коренастый, с узкими глазами, вытянувшись в струнку, держал в правой руке телефонную трубку. Он отдал её Коневу, а сам отошёл в сторонку.

— У аппарата командующий Степным фронтом генерал...

Но он не договорил. Верховный прервал его негромким голосом:

— Поздравляю вас, товарищ Конев, с боевым успехом! Когда будете в Ставке, от всего сердца пожму вам руку. А пока по случаю освобождения Харькова Москва будет салютовать доблестным войскам Степного фронта.

— Спасибо вам, товарищ Сталин, за добрые слова! — громко отрапортовал генерал Конев.

— Я вот размышляю, как отметить лично ваши заслуги? — сказал Верховный. — Если мы дадим вам звание генерала армии, вы не будете на нас в обиде?

Слова «генерал армии» будто парализовали Конева, и он замешкался, не зная, что ответить.

— Почему молчите, товарищ Конев? — заговорила трубка глухим голосом. — Где вы?

— Я слышу вас, товарищ Сталин! — наконец пришёл в себя командующий. — Что касается вашего предложения, то решайте сами. Я, конечно, мечтаю стать генералом армии, но мечта моя словно звезда на вечернем небе: хочется её коснуться, да не достанешь.

— Ваша прямота меня веселит, товарищ Конев. Желаем вам новых побед на фронте! — И Верховный положил трубку.

(В конце августа 1943 года генерал-полковнику И. С. Коневу было присвоено звание генерала армии. — А. 3.).

Капитан Кольцов лежал на койке тихо и неподвижно. Боль в груди то притуплялась, то вдруг снова появлялась, и тогда он правой рукой прижимал бинт, пропитавшийся кровью, и боль на какое-то время утихала. Уже несколько дней он лежал в санчасти, врач давал ему таблетки, он глотал их в надежде, что воспаление в груди исчезнет, но проходило время, и оно появлялось снова.

— Доктор, меня нужно отправить в госпиталь, — попросил Кольцов врача, когда тот делал ему перевязку. — Дышать становится всё труднее... Может, и вправду в моём лёгком засел осколок?

Врач снял очки, протёр их платком.

— Ваша рана ещё только начинает заживать, молодой человек. А по-вашему, глотнул таблетку и будешь здоровым? Нет, у нас, медиков, такого не бывает. Так что надо терпеть. — Он увидел, как раненый стиснул зубы, и, чтобы хоть как-то обнадёжить его, добавил: — На днях в госпиталь поедет санитарная машина, и, если вам не станет лучше, мы вас отправим. Операцию там сделают быстро.

— Доктор, я жить хочу, хочу бить фашистов, душить их, грызть зубами... Это же лютый враг, и если мы его не уничтожим, он уничтожит нас. — Говорил Кольцов с хрипотой в голосе, дышал прерывисто, а лицо то краснело, то снова становилось серым. — Отвезите меня в госпиталь, прошу вас...

Два санитара внесли в санчасть раненого бойца, поставили носилки на пол и, подхватив лежавшего, положили его на койку. Доктор поспешил к ним.

— Куда ранен? — спросил он высокорослого, худого санитара.

— В живот...

«И этого бойца, наверное, придётся отправить в госпиталь», — грустно подумал врач. Он позвал медсестру и велел ей сделать раненому перевязку.

Лежал раненый рядом с койкой Кольцова. Похоже, он пришёл в себя и шарил круглыми серыми глазами по санчасти, стараясь понять, где находится. Мария стала делать ему перевязку, и он тихо застонал.

— Ты чего, сероглазый, болит? — спросила она, пристально глядя на его худощавое и побелевшее лицо.

— Болит... — прошептал боец запёкшимися губами. — Небось осколок запутался в кишках, и потому болит. — И вдруг спросил: — Скажи, я буду жить?

На лице медсестры вспыхнула улыбка.

— Соколик, ты что такое говоришь? — Она марлей протёрла ему лицо. — Мы подлечим тебя, и ты снова вернёшься к своим друзьям-артиллеристам. У тебя ведь не рана, а царапина, — щуря чёрные глаза, добавила она. — А хочешь, мы тебя отправим в госпиталь?

Боец покачал головой.

— Я не желаю ехать в госпиталь, — с обидой в голосе сказал он. — Там подлечат и направят в воинскую часть, где мне не знакома ни одна солдатская душа, и буду я там чужаком.

— Что, хочешь вернуться на свою батарею? — усмехнулась Мария, заканчивая перевязку.

— Это же моя семья, батарея, как туда не вернуться? — Раненый через силу улыбнулся. Неожиданно он сказал, глядя ей в лицо: — А ты, сестрица, красивая, будто сошла с картины художника. Как зовут?

— Мария... — Она отчего-то покраснела. — А что, боль пропала, если тебя потянуло на такой разговор?

Он, словно не слыша её, произнёс:

— Поцелуй меня, Мария!

— Потом, когда поправишься, — пообещала она.

Санитарная машина прибыла утром, когда вовсю припекало солнце. Оно висело над лесом, и его лучи пробивались в окна санчасти, играли на белых стенах. Медсестра Мария вышла во двор. В это время из машины вылез водитель, молодой боец с карими смеющимися глазами. Увидев у порога медсестру, он натужно спросил:

— Ну, где твои раненые, сестрица? Сколько их?

— Пятеро... — Мария подошла к нему ближе. — Долго придётся ехать?

— Часа за три доберёмся, если ничего такого не случится.

Мария насторожилась, сдвинула брови.

— А что может случиться?

— Могут налететь «юнкерсы», а отбиваться от них нечем. — Водитель сделал самокрутку и закурил. — К тому же дорога не ахти какая, там недавно прошли наши танки и всю её исковеркали. Они же в ямы не полезут! Да, а кто будет сопровождать раненых, вы?

— Я, может, им в дороге потребуется какая-нибудь помощь, — ответила Мария.

— Сядешь ко мне в кабину, — сказал водитель. — У меня есть трофейный приёмничек, будешь слушать музыку. А немецкий язык ты знаешь?

Она смутилась.

— Так, кое-какие слова...

Между тем дежурный врач распорядился, и санитары стали носить раненых в кузов. Но прежде они наложили в кузов соломы, чтобы раненые не ощущали тряску, когда полуторка будет ехать по кочкам. Кольцов попросил медсестру, чтобы она позвала старшину Шпака.

— Позвони ему на батарею, он мне очень нужен...

— Он уже сам пришёл вас проводить.

— Да? — Кольцов приподнялся на локтях, но тут же снова лёг. — Зови его...

Мария выглянула в дверь. Шпак стоял у порога и курил.

— Вася, тебя капитан Кольцов кличет...

Шпак загасил папиросу и шагнул в санчасть. В нос ударил запах йода. Он подошёл к койке, на которой лежал Кольцов, сел на стул. В прошлый раз, когда старшина приходил к капитану, лицо у того было светлое, румяное, не то что сейчас — белое, как фронтовая палатка. Под глазами залегли синие круги, и такая в них была грусть, что старшине стало не по себе.

— Ну, как жизнь, Пётр? — усмехнувшись, спросил Шпак, хотя прекрасно видел, что тому очень нездоровится.

— Увозят меня, Василий Иванович, в госпиталь, — выдохнул Кольцов. — Хирурги будут извлекать из лёгкого осколок.

— А может, его не надо трогать? — спросил Шпак. — Под Сталинградом мне встречался майор, у которого ещё в финскую войну в лёгкое попала пуля да и прижилась там. Майор даже шутил: «Пусть живёт, голубка, я ей не мешаю, и она мне не мешает».

Кольцов попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и какой-то неживой.

— Надо, Василий Иванович, он, как живой, колется, вызывает такую боль, что у меня порой перед глазами туман, а сердце гулко-гулко стучит... — Капитан передохнул. — Так вот увозят меня, и я попросил сестру, чтобы ты пришёл. Понимаешь, мы с тобой долгое время были в одной упряжке. Бои под Москвой, сражение на Волге... Ты не забыл, как бомба «юнкерса» угодила в судно, на котором нас перебрасывали на другой берег? И оно стало тонуть...

— Как можно забыть? — усмехнулся Шпак. — Мы тогда попали в такую заваруху, что вспомнишь, и на душе зябко. А после этого случая прошло уже больше года.

— Я не умел плавать и барахтался в воде, как щенок, — выдавил из себя капитан. — А уцепиться было не за что. Ну, думаю, кончилась моя война. И тогда ты схватил меня левой рукой за шею, прижал к себе, и мы поплыли к берегу...

Подошла медсестра, взглянула на старшину.

— Василий Иванович, у вас осталось пять минут, — требовательно сказала она. — Машина загружена, санитары ждут, чтобы посадить в кузов и Кольцова.

Капитан с трудом приподнялся. Пора прощаться. Он достал из тумбочки бинокль, с которым не расставался на фронте, и протянул его старшине.

— Возьми, пушкарь, это тебе... на память... И подарок за пять уничтоженных тобой фашистских танков в Сталинграде, когда мы обороняли тракторный завод...

Шпак растерянно повёл плечами, не зная, как ему быть: бинокль ведь ценный. А Кольцов продолжал:

— Что тебя смущает, старшина? Если не желаешь принять мой подарок, то пользуйся им — война же ещё не кончилась... А после операции я возвращусь на свою батарею, и ты вернёшь его мне, ладно?

«А если не возвратишься, что мне тогда делать?» — едва не сорвалось с губ старшины.

— В госпитале я не задержусь, Васёк, и мы с тобой ещё будем бить паршивых фрицев. — Кольцов через силу улыбнулся.

Шпак между тем положил бинокль в футляр и сказал:

— Беру его до вашего возвращения, Пётр Сергеевич. — Голос у старшины дрогнул, защемило сердце. Он нагнулся к капитану и поцеловал его в щёку. — Ну, ни пуха вам ни пера!..

Санитары осторожно положили Кольцова на носилки и понесли к машине. Подошёл дежурный врач, проверил, как улеглись раненые в кузове, спросил, есть ли какие-нибудь жалобы, но их не было, была лишь просьба капитана Кольцова:

— Пусть нас сопровождает медсестра Мария...

Врач возразил:

— Мария Ивановна не поедет, она заступила на дежурство, вас будет сопровождать сержант Тихон Серов, а вот и он.

Это был высокий стройный блондин с открытым, добродушным лицом и живыми глазами. В руках у него был автомат.

— Берёте с собой? — спросил его врач.

— А вдруг фашисты совершат нападение на машину, разве мало их шастает по лесам? — спокойно рассудил сержант. — И потом есть приказ командарма: без оружия не ходить!

К ним подошёл водитель. Он был разочарован — медсестра с ним не едет, — но сержанту об этом не сказал, протянул ему руку и резко бросил:

— Валерий. А вас как величать?

— Антон, — назвался сержант. — По профессии пулемётчик.

— Добро, пойдём ко мне в кабину.

Машина дала сигнал и тронулась. Мария стояла во дворе санчасти и провожала её грустным взглядом, пока она не скрылась за густыми зарослями кустарников. Она обернулась и увидела у крыльца санчасти Шпака. Кажется, и он был взволнован оттого, что его боевого друга капитана Кольцова увезли в госпиталь. Мария подошла к нему.

— Вася, у тебя есть время? — спросила она, опалив его жарким взглядом.

— А что?

Мария пригласила его к себе выпить чаю.

— В другой раз, Маша. Командир батареи Кошкин проводит смотр пушек, и мне надо быть.

Она вскинула брови и с отчаянием в голосе промолвила:

— А я-то надеялась, даже воду уже вскипятила... — С минуту помолчала. — Когда будешь, вечером?

— Я тебе позвоню, ладно?..

Командир полка Карпов — смуглолицый, среднего роста — сидел в блиндаже за столом грустный. Час тому назад он вернулся из дивизии, где проходило совещание таких же командиров, как и он, и где обсуждался вопрос, всё ли сделано на огневых рубежах, чтобы не дать врагу прорваться, сдержать его натиск и нанести по нему ответный удар.

— У вас, полковник Карпов, находится противотанковая артиллерия, — говорил настороженным голосом начальник штаба дивизии. — Что меня волнует? С тыла она ничем не прикрыта, и я боюсь, как бы гитлеровские танки не атаковали её. Вот эти слабые места. — И начальник штаба показал их на карте, висевшей на стене.

Слова генерала укололи Карпова словно шилом, но боли он не ощутил. По натуре человек горячий, он хотел было тут же возразить начальнику штаба, но в последний момент сдержался. Чуть наклонив голову, он сделал карандашом пометку в своём блокноте. Неожиданно генерал спросил его:

— Что скажете, Игорь Михайлович? Только говорите конкретно, что предприняли, чтобы фашисты не ударили по батарее с тыла. Они ведь вперёд пускают не пехоту, которую легко уничтожать из автоматов, а танки. А с танками, сами знаете, сражаться нелегко. Говорите, я вас слушаю.

Карпов поднялся с места, кашлянул.

— Да, с тыла мои пушки не защищены, — сказал он голосом твёрдым и уверенным. — Ну а чем их прикрыть? — Он усмехнулся. — Противник вряд ли рискнёт ударить с тыла. В минувшем бою он попытался это сделать, бросив танки на первую батарею капитана Кольцова. И что из этого получилось? Тринадцать фашистских танков горели на поле. Нечто подобное случится и в этот раз, если враг попытается зайти с тыла.

— Вы уверены? — строго спросил генерал.

Полковник Карпов отрывисто бросил:

— За первую батарею ручаюсь, но переговорю с командирами дивизионов, как нам обезопасить свой тыл...

Генерал остался доволен ответом, ибо промолчал. Тогда Карпов сказал, что сейчас этой батареей временно командует старший лейтенант Кошкин, надо надеяться, что Кольцов скоро вернётся в боевой строй.

— И если честно, товарищ комдив, то нам бы не хотелось терять такого отличного артиллериста, — добавил Карпов.

— А что может случиться с Кольцовым? — насторожился генерал.

— Операция на лёгких... Как она пройдёт, сам бог не знает, если он есть, — усмехнулся командир полка.

На душе у Карпова было смутно, холодновато, а всё оттого, что генерал не был с ним прям и откровенен, говорил с намёками. «Бросил камешек в мой огород, — грустно подумал сейчас Карпов, вспомнив совещание в штабе дивизии. — Во время осмотра рубежей засек слабину в обороне — окопы отрыты не в полный рост, однако мне ни слова, а на совещании заговорил. Вот уж не знаешь, где тебя могут уколоть...»

На столике заголосил полевой телефон. Карпов снял трубку. Звонил начальник санчасти полка. Он сообщил командиру полка, что капитана Кольцова увезли в госпиталь на санитарной машине.

— Старшина Шпак проводил его, — добавил начальник санчасти.

— Спасибо, капитан, но мне уже об этом сказал дежурный врач.

«Нужно узнать у Шпака, как идут дела у Кошкина, — решил Карпов. — Дружно ли трудятся, и нет ли у них раздоров. Кошкин парень вспыльчивый, а Шпак таких не очень-то уважает...» Он позвонил на первую батарею. Ему ответили сразу:

— Старшина Шпак слушает!

— Ты-то мне как раз и нужен. — Карпов сделал паузу. — Как дела у Кошкина?

— Старается, но как поведёт себя в бою, сказать не могу. Вот Кольцова я хорошо знал, в бою он не терялся, мигом оценивал обстановку, не паниковал, и нас это воодушевляло.

— И Кошкин проявит себя, но ему надо помочь освоиться на батарее.

Шпак чему-то усмехнулся, потом откликнулся:

— Само собой, поможем Кошкину, товарищ полковник. — Он помолчал, затем продолжил: — У меня создалось впечатление, что вы, Игорь Михайлович, очень огорчены, что Кольцова ранило?

Карпов выдохнул в трубку:

— «Огорчён» не то слово, Василий Иванович. Я удручён. Он артиллерист от бога. Кстати, — продолжал командир полка, — я слышал, что под Сталинградом судно, на котором переправляли на другой берег артиллеристов, атаковали с воздуха «юнкерсы» и все, кто был на нём, оказались в воде. Многие бойцы погибли. А ты будто вытащил Кольцова из воды на песчаный берег. Это правда?

— Было такое, Игорь Михайлович. Плавать-то Кольцов не умеет...

— А что он делал на батарее, когда его ранило? — вдруг спросил Карпов.

Шпак объяснил, что он проводил тренировку расчётов, когда неожиданно из туч вынырнули «юнкерсы» и стали бомбить батарею.

— Кольцов крикнул бойцам: «Всем в укрытие!» — а сам остался у орудия. Тут его и шибанул осколок. Мы отправили его в санчасть, там ему оказали первую помощь. — Передохнув, Шпак добавил: — Он потерял много крови и сильно ослаб...

Полковник прервал его:

— Ладно, старшина, завтра я заеду к вам на батарею, а сейчас мне звонят из штаба дивизии, извини. Будь здоров! — И он положил трубку.

В блиндаж зашёл старший лейтенант Кошкин.

— Старшина, — суровым тоном произнёс он, — скоро сюда привезут снаряды, организуйте их выгрузку.

— Мы это мигом сделаем, — бодро заверил его Шпак. — Сколько придёт машин, одна-две?

— Одна.

Кошкин вышел из блиндажа, что-то сказал заряжающему, который возился у пушки, и, снова спустившись в блиндаж, подошёл к старшине.

— Я был в штабе, там ходят слухи, что немцы намерены атаковать рубежи нашего полка, — настороженно проговорил он. — Если это правда, то нам надо быть готовыми дать им отпор. Наша батарея находится на стыке двух стрелковых дивизий, и по ним фрицы наверняка нанесут удар. Если в вашем расчёте есть какая-либо слабина, ликвидируйте её.

— Ясное дело, хвосты радости во мне не вызывают, так что в этом вопросе я педант, — усмехнулся Шпак. — У меня есть к вам предложение...

— Что ещё? — насторожился Кошкин. Он так пристально смотрел на старшину, что тот смутился.

— Я хочу провести две-три тренировки расчёта и хотел бы на них пригласить вас. Может, обнаружите в действиях артиллеристов какие-то огрехи?

Предложение старшины Кошкин не принял, сославшись на то, что завтра с утра он будет у артиллеристов соседа Шпака: там в расчёте почти все молодые ребята, и им нужна помощь.

— К вам приду в другой раз, Василий Иванович.

— Разрешите? — На пороге блиндажа появился ефрейтор Рябов. — Товарищ старший лейтенант, принесли почту. Вот срочная телеграмма капитану Кольцову.

Кошкин взял из его рук листок и прочёл вслух:

— «Петя, милый, родился сынуля, я дала ему твоё имя. Целую. Галя».

— Это его жена, — подал голос старшина Шпак. — Жаль, что Пётр Сергеевич не получил эту радостную весточку. Его увезли в госпиталь, — грустно добавил он. — Как нам быть?

Кошкин сказал, что завтра Кольцов уже будет в госпитале, он, Кошкин, позвонит в приёмный покой и сообщит о телеграмме для раненого.

— В десять часов утра Пётр Сергеевич уже будет готовить ответное послание своей супруге, — заверил Шпака старший лейтенант.

Шпак молчал, о чём-то раздумывая, потом взглянул на Кошкина из-под лохматых бровей.

— Может, завтра ранним утром мне съездить в госпиталь и вручить Кольцову телеграмму? — сказал старшина. — Заодно отвезу Петру Сергеевичу банку сока шиповника, мои ребята как раз приготовили, да прихвачу свёрток с яблоками: хлопцы нарвали в соседском саду.

— Хорошая идея, Василий Иванович, — поддержал его Кошкин. — А на чём вы поедете?

— Мария Ивановна сообщила мне, что в пять утра в госпиталь фельдшер едет за лекарством, я с ним поеду.

— Добро, но чтобы к часу дня вернулись, — предупредил Кошкин. — На батарею приедет командир полка и будет беседовать с командирами орудий. Да, не забудьте взять с собой автомат, как и положено.

— Факт, возьму, как же без оружия? — улыбнулся Шпак, сразу повеселев.

Прошло немало дней с тех пор, как Павел Шпак вернулся из Саратова, но мысли о матери не покидали его: то вспомнит, как она в сорок первом провожала его на учёбу в академию, как просила его поберечь себя и «грех на душу не брать», то будто наяву видит мать у калитки дома — приехал на побывку, вошёл во двор, она обхватила его руками, прижала к себе и стала жарко целовать, приговаривая: «Всё моё счастье в жизни — это ты, Павлуша, и если с тобой что-то случится, я не переживу». Он успокаивал её, говорил, что у него одно желание — закончить учёбу и скорее попасть на фронт: «Батя сражается с фашистами, а я что, хуже его?..» Мать не соглашалась: «Отец человек закалённый, бывал не раз в боях, а ты ещё молод, у тебя на губах молоко не обсохло!» Этот упрёк насчёт молока сердил его, но с матерью он не ругался, не упрекнул её в чём-либо, а лишь спокойно возражал.

«Вернусь с войны и поставлю памятник на её могиле», — подумал сейчас Павел.

Резкий звонок разорвал тишину в коридорах академии — урок закончился. Павел свернул конспект и хотел было идти, как в класс вошёл дежурный офицер с красной повязкой на левой руке и сказал:

— Курсант Шпак, вас вызывает начальник академии!

Павел растерянно переспросил:

— Меня? — И усмехнувшись, добавил: — Вы, товарищ капитан, наверное, что-то напутали?

— Никак нет, вас ждёт генерал, прошу поторопиться! — В голосе дежурного офицера зазвучали приказные ноты.

— Есть, иду, — ответил Шпак, а в голове у него мелькнула мысль: «Что ещё случилось?..»

У двери кабинета начальника военной академии Павел перевёл дух, потом шагнул вперёд.

— Товарищ генерал-лейтенант, курсант Шпак прибыл по вашему приказанию! — доложил он, вытянувшись по стойке «смирно».

— Ну, здравствуй, Павел Васильевич, — так, кажется, тебя зовут по батюшке? — Генерал подошёл к нему ближе, тепло пожал руку. — Садись. Как съездил домой?

— Всё хорошо, товарищ генерал, — грустно промолвил Шпак, садясь на стул. — Мать похоронил, всё сделал честь по чести. Так сказать, отдал ей последний долг... Тут уж было не до веселья.

Генерал согласился с ним.

— Да, невесёлая случилась у тебя поездка. Я, когда хоронил свою маму, даже слезу обронил... Тяжкое это дело — хоронить человека, который дал тебе жизнь, — вздохнул генерал. Затем он спросил уже официально: — Как ваша жена?

— Ещё не родила...

— Ваш отец где служит? — вдруг спросил генерал.

— На Воронежском фронте в артиллерийском полку.

— Кем? — сыпал вопросы генерал.

— Командир противотанкового орудия, старшина.

— Он часто пишет вам?

— Не очень, но пишет.

Генерал помолчал-помолчал и снова спросил:

— Вам бы хотелось служить с ним в одном полку?

— Я писал отцу, что очень хочу после учёбы попасть на Воронежский фронт, а потом получить назначение в его артиллерийский полк. Отец бывалый вояка, когда он будет рядом, тогда и фашиста бить легче. Он писал мне, что был бы рад увидеть меня на боевой позиции.

— Видимо, ваш отец по этому вопросу обращался в штаб фронта, — высказал предположение генерал.

— Не может быть! — горячо возразил Павел. — На него это не похоже, он очень скромный...

Генерал чему-то усмехнулся, слегка качнул головой, словно отрицал то, о чём сказал курсант.

— Я получил письмо от начальника штаба Воронежского фронта генерала Иванова, — вновь заговорил начальник военной академии. — Семён Павлович просит меня направить вас для дальнейшего прохождения службы на Воронежский фронт в связи с тем, что там служит ваш отец Шпак Василий Иванович. Его орудийный противотанковый расчёт один из лучших в полку, а сам командир, старшина Шпак, в недавнем бою лично уничтожил несколько вражеских танков, один из них «тигр». В боях под Москвой в сорок первом Шпак удостоился ордена Красной Звезды. — После паузы начальник академии продолжал: — С генералом Ивановым мы знакомы, и я не могу отказать ему. — Он сделал ударение на последних словах. — Но тут есть одно «но». Вы обучаетесь на краткосрочных курсах, на днях у нас состоится выпуск молодых офицеров-лейтенантов. Часть курсантов, в их числе и вас, мы отобрали для дальнейшей учёбы на командирском факультете. Как нам теперь быть? — И, не дожидаясь, что ему скажет Павел, генерал добавил: — Лично я считаю, что вам надо продолжить учёбу.

— Я хочу на фронт, товарищ генерал, — твёрдо заявил Павел. — Если можно, пошлите на Воронежский. Очень вас прошу!..

Лицо генерала заметно посерело. Павел понял, что его ответ разочаровал начальника академии.

— Стоит ли отказываться от дальнейшей учёбы? — спросил он. — Тем более что здесь находится ваша жена, вот-вот у вас будет ребёнок. Ну хорошо, допустим, мы направим вас на фронт. А куда денете жену?

— Отвезу в Саратов, в дом её отца, он не возражает.

Приезжал к нам в Самарканд. По болезни его не призвали в армию, — пояснил Павел.

— Хорошо, мы удовлетворим вашу просьбу — отвезёте свою жену в Саратов, но быть там два-три дня, не больше, потом в штаб Воронежского фронта, — предупредил генерал. — Кстати, на краткосрочных курсах вы один у нас женаты. И вам, и нам хлопот прибавилось. Но что поделаешь, — мягко улыбнулся начальник академии, — семья — это ведь коммунистическая ячейка!..

Курсанты выстроились на плацу во дворе академии. Генерал зачитал приказ наркома обороны о присвоении им лейтенантских званий. Затем он обратился к ним с напутственной речью.

— Дорогие товарищи! — сказал генерал, слегка волнуясь. — Позвольте мне от всего сердца поздравить вас с присвоением офицерских званий. С этого дня вы пополнили большую и дружную семью командиров Красной армии. А завтра вы отправляетесь в действующие армии на Центральный фронт. Там вам предстоит сдать экзамен на мужество и отвагу. Это, дорогие мои сынки, тяжёлый экзамен, и не каждый сдаёт его с первого боя. Но я уверен, что на огневых рубежах вы будете достойно сражаться с лютым врагом, продолжите героические традиции наших дедов и отцов. Я скажу вам так, — продолжал генерал, — каждый из вас — сын своего дела, а ваше дело — артиллерия! И пусть бьёт фашистов каждый снаряд, выпущенный из вашего орудия. Помните, мы всегда в долгу перед Отечеством!..

Загремела музыка духового оркестра, оглашая всё окрест.

В эти торжественные минуты, находясь в строю, Павел Шпак, казалось, не дышал. Свершилось то, о чём он мечтал ещё со школьной скамьи, — стать командиром Красной армии. И он им стал! Теперь важно утвердить себя на фронте. «Когда распустят строй, побегу на почту и дам отцу телеграмму, что еду на фронт», — решил Павел.

— Рота, разойдись!..

На плацу шум, гомон, восклицания. Лейтенанты поздравляли друг друга с окончанием учёбы, каждый из них строил свои планы, строил их и Павел...

В комнату он не вошёл, а ворвался. И застыл у двери. Люся лежала на диване, но, увидев его, поднялась.

— Дорогая жёнушка, докладываю, что курсант Павел Шпак стал лейтенантом и направлен для прохождения дальнейшей службы на Воронежский фронт! — громко и вполне серьёзно отрапортовал Павел, приложив руку к головному убору. Он был одет в парадную тужурку, на его плечах сияли погоны, а его новый галстук, казалось, излучал тепло.

— Павлик, ты такой красивый в этой форме, она тебе очень идёт, — мягким, воркующим голосом промолвила Люся. Она подошла к нему и поцеловала. — Садись к столу, будем обедать. По случаю окончания учёбы я приготовила тебе пирог с яблоками.

— И всё? — сипло спросил Павел, садясь за стол.

— Ещё я припасла коньяк. — И Люся поставила на стол маленькую бутылочку.

— Маловато, — пробурчал Павел.

— Зато подарочная. Утром, когда ты ушёл в академию, я ходила в магазин за продуктами и попутно взяла тебе угощение.

— Ладно. — Павел потёр ладони. — Давай рюмки, а я открою бутылочку.

Он выпил рюмку, а Люся лишь пригубила. Он хмуро посмотрел на неё. Она поспешила сказать, что коньяк может вызвать преждевременные роды, а ведь им ещё нужно ехать в Саратов.

— Да я ничего, не сержусь. — Он взял её рюмку и опорожнил. — За твоё здоровье, Люсик!..

После обеда Павел сказал жене, что пойдёт на вокзал за билетами.

— Если есть, возьму на завтра, не возражаешь? — спросил он.

— Чем скорее, тем лучше. А из Саратова куда ты поедешь?

— Под Курск, где находится штаб, — ответил Павел. — А ты рассчиталась с хозяйкой за квартиру?

Люся едва не обиделась.

— Ну как же! — Она повела бровью.

— А где хозяйка? Я что-то во дворе её не видел.

— Она зашла в курятник, зерно даёт птице, — пояснила Люся. — Она разрешила в дорогу зарезать петуха и сварить его.

— Не нужно, Люсик, брать, — возразил Павел.

— Обидится, надо взять. Она ведь даёт по доброте душевной, да и квартировали мы тихо-мирно, часто приглашали её к столу...

Вернулся Павел не скоро, но лицо его сияло.

— Вот наши билеты! — воскликнул он и положил их на стол. — Вагон купейный, полки нижние, поезд отправляется послезавтра в десять часов утра.

— Какой ты у меня молодец! — Люся подошла к нему и поцеловала в щёку. — Два чемодана я уже собрала, а продукты положим в сумку.

После минутного молчания Люся сказала, что пойдёт завтра утром в женскую консультацию при роддоме.

— Что-то у тебя болит? — спросил Павел.

— Хочу ещё раз посоветоваться, как быть, если вдруг в поезде начнутся схватки. Я уже консультировалась в врачом.

— И что она сказала?

— Рожать в вагоне... — Люся улыбнулась.

— А это не опасно? — насторожился Павел.

— Говорит, что нет, мол, уже были такие случаи, и всё обходилось.

— Ты уж постарайся, чтобы в поезде у тебя схваток не было...

А в это время отец Павла старшина Шпак прибыл поездом в город Горький. На вокзале было шумно и многолюдно. Люди самые разные — речники, судостроители, авиаторы. Но больше всего было военных. Все куда-то торопились. Шпак зашёл на вокзале к дежурному коменданту и сделал отметку в командировочном предписании о прибытии в город.

— Отпуск? — спросил его капитан в очках.

Он смотрел на старшину пристально, словно в чём-то подозревал его. От пытливого взгляда старшине стало как-то не по себе.

— Никак нет, — вздохнул он. — Привёз жене своего бывшего командира его вещи.

— Убит?

— Оно самое...

Дом, в котором жила жена капитана Кольцова, находился на окраине города, и Шпаку пришлось брать такси. Он подошёл к стоянке машин. — Куда тебе, старшина? — спросил его шофёр в кожаной кепке. Он открыл дверцу машины и вышел. — Закурить есть?

— Найдётся. — Шпак достал из вещмешка пачку немецких сигарет и протянул её шофёру. — Бери... Звать-то тебя как?

— Гришкой. А тебя?

— Василий Иванович...

— Гляди, так Чапая звали, — усмехнулся Гришка. Он закурил, жадно глотая дым. — Немчура проклятая, а сигареты делает хорошие. Так куда тебя отвезти?

— Улица Речная, дом десять. Там живёт жена моего бывшего командира. Вот везу ей вещи мужа...

— А что с ним? — спросил Гришка.

— Погиб на фронте...

— Да, тяжкая тебе выпала миссия, друг сердечный. — Он загасил окурок.

Только сейчас Шпак заметил, что у водителя на левой руке нет двух пальцев.

— На фронте тебя шарахнуло? — спросил Шпак, кивнув на руку.

— В сорок первом под Ригой, — грустно промолвил Гришка. — Немецкая мина влетела в окоп, где мы сидели. Троих убило наповал, а меня ранило. Тогда чертовски силён был германец, чуть ли не маршем его танки подошли к Москве. А сейчас он испустил дух и не так силён, каким был. — Он протянул старшине сигареты. — Возьми, браток, тебе они нужнее.

— Не надо, Гриша, у меня есть. А ты кури, дружище.

— Ну что, поехали?..

До дома добрались быстро. Когда машина бежала вдоль берега Волги, ветер нагонял небольшие волны. Глядя на воду, Шпак невольно вспомнил Сталинград и тот памятный день, когда судно, на котором артиллеристы переправлялись на другой берег, атаковали «юнкерсы». От взрыва бомбы оно стало тонуть, и бойцы оказались в воде.

— Я спас своего командира, который не умел плавать, — сказал Шпак. — И вот теперь, в августе сорок третьего, санитарная машина, в которой везли раненых, тоже разбомбил «юнкере». Погибли все, в том числе и мой командир Кольцов. Вот какая судьба ему выпала...

— Не позавидуешь... — изрёк Гришка.

Машина часто прыгала на ухабах, и водителю приходилось крепко держать руль. Наконец такси свернуло с дороги и остановилось на обочине. Чуть в сторонке стоял дом номер десять.

— Видишь, Василий Иванович? — спросил Гришка.

— У меня уже и сердечко запрыгало, — улыбнулся Шпак. Он расплатился с шофёром. — Спасибо, Гришка, дай Бог тебе здоровья!

Шпак подхватил вещмешок и зашагал к дому. У калитки появилась женщина, она смотрела в его сторону. Старшина подошёл ближе, поздоровался:

— Добрый день, хозяюшка!

Она мягко улыбнулась ему, зачем-то шевельнула золотую серёжку в правом ухе.

— Добрый... Издалека приехали? — спросила она, шевеля широкими, густо заросшими бровями.

— С фронта. — Шпак кашлянул в кулак. — Скажите, в этом доме проживает Галина Кольцова? Жена капитана Кольцова, — добавил он для большей убедительности.

— Была женой, а теперь вдова. Муж-то её погиб на войне, да и сама чуть не померла, когда получила похоронку. — Всё это женщина сказала неторопливо, но в её голосе Шпак уловил сожаление и понял, что ей жаль Галину. — Она снимает у меня комнатушку.

— Стало быть, вы хозяйка дома? — усмехнулся Шпак.

— Она сама. — Полные губы женщины изогнулись в улыбке.

— Пригласите сюда, пожалуйста, Галину, — попросил Шпак.

Хозяйка поправила поседевшую копну волос и скрепила их гребешком. Теперь Шпак хорошо разглядел её. На вид ей было лет шестьдесят, хотя на лице было не так много морщин. Она была чем-то похожа на медсестру Марию, только выглядела гораздо старше её. Волосы на голове густые, правда, в них немало седины, а у Маши в волосах ни одной белой нити.

— А зачем её звать? — наконец заговорила хозяйка слегка скрипучим голосом. — Вы можете к ней пройти. Уже третий день, как Галя вернулась из больницы.

— Что случилось? — забеспокоился старшина.

— Когда ей принесли похоронку и она её прочла, то ей сделалось плохо и она потеряла сознание. Упала во дворе и ушиблась. А утром её увезла «скорая помощь».

— А как же ребёнок?

— Взяла с собой, так как всё ещё кормит его грудью. — Хозяйка помолчала, потом снова заговорила: — Война идёт кровавая, когда уже кончится? Сколько людей погибло — и не счесть, а сколько ещё погибнет! — Она тяжело вздохнула. — Война и меня своим чёрным крылом задела.

Шпак удивился: хозяйка далеко не молодая, неужели была на фронте? Он задал ей свой вопрос.

— Не о себе я... — Она отчего-то покраснела. — Мужа моего Гаврилу ранило. Лежит он в Саратове в госпитале. Я к нему ездила, хотела забрать, но врачи отказали, говорят, ему ещё надо лечиться.

— А куда ранило вашего мужа? — спросил Шпак.

— Сразу в обе ноги, — промолвила хозяйка, и по тону её голоса старшина понял, что хотя прошло немало времени с тех пор, как мужа ранило, она всё ещё переживает это. — Левую ногу Гавриле почти вылечили, а вот правую отрезали: начала развиваться гангрена. Он ещё молодчина, мой Гаврила, — усмехнулась хозяйка. — Раненный, он почти сутки лежал в окопе, пока его не нашли санитары, и остался живой. Теперь вот ходит на костылях. — Она спохватилась. — Что-то я заболталась, вы уж извините. Пойдёмте со мной, я вас провожу.

Они вошли в комнату, где располагалась хозяйка. Она кивнула на дверь, что чернела у окна.

— Там она живёт, только тихо постучите: малыш, наверно, спит и вы можете его разбудить. А я пойду в сарай, дам курам зерна и выпущу их в огород.

Шпак постучал и сразу услышал тихий голос:

— Входите!

Он слегка толкнул дверь плечом и вошёл в комнату. На диване лежала молодая женщина. Она сразу поднялась, поправила каштановые волосы. У неё были чёрные, как ночь, глаза и тонкие брови.

— Извините, я думала, что стучала в дверь соседка, и потому не встала, — сказала она и отчего-то покраснела. — Проходите, пожалуйста, и садитесь. А вы случайно адресом не ошиблись?

— Нет, не ошибся, Галя — так, кажется, вас зовут?

Она удивлённо вскинула брови.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Ваш муж Кольцов Пётр — мой боевой командир, — сообщил Шпак, заметно волнуясь. У него резко дёрнулись брови и тут же замерли. — Сначала мы вместе с ним воевали под Москвой, потом нас, артиллеристов, перебросили оборонять Сталинград, а сейчас сражаемся на Курской дуге.

— Вас не Васей ли зовут? — спросила Галя.

— Василием Ивановичем. А что?

— Я знаю вас, — улыбнулась Галя. — Муж писал мне, что есть у него в боевом расчёте боевой и преданный друг Вася. Это, значит, вы?

Старшина смутился и покраснел.

— Вот уж не ожидал, что Кольцов написал вам обо мне. — Он вздохнул. — Пётр был у нас командиром батареи, и в боях мы из своих пушек громили немецкие танки.

— Наверно, это очень опасное дело?

— Если страх в бою тебя одолел, стало быть, опасно, а если ты задушил его в себе, то герой, — объяснил Шпак. — Пётр Кольцов как раз и был таким героем. Я помню, как под Сталинградом на нашу батарею прорвались вражеские танки, а тут как назло кончились снаряды. Что делать? Тогда Кольцов дал нам команду бить по танкам бутылками с зажигательной смесью. И ни один немецкий танк не прошёл через нашу батарею. Мы в то время подожгли 19 танков. За героизм командующий фронтом присвоил Петру воинское звание «капитан» досрочно. — Шпак передохнул. Он видел, с каким интересом Галя слушает его, она вся напряжена, кажется, даже не дышит. — Да, хлебнули мы с Петькой Кольцовым горячего дымка. Позже в бою меня ранило, я лежал в лазарете пару недель и вернулся к своему орудию. А вот Кольцову не повезло...

— Как он погиб, вы знаете? — спросила Галя, то и дело поглядывая на люльку, в которой спал малыш.

Шпак рассказал ей, как всё случилось. Артиллеристы устанавливали свои орудия на боевом рубеже. Налетели вражеские самолёты и стали бомбить огневую позицию. Осколок от разрыва бомбы ранил Кольцова в тот момент, когда он прыгал в окоп, где укрылся боевой расчёт.

— Он лежал у бруствера на спине, — продолжал Шпак, — и мне казалось, что он смотрел на ласточек, с криком и писком носившихся над нашими окопами. Пётр был без сознания. Я оказал ему первую помощь, перевязал рану, а потом вызвал санитаров, и они унесли его на носилках.

— Куда его ранило? — спросила Галя. Она очень переживала и хотела знать все подробности ранения мужа.

— Врачи осмотрели его в санбате, по их мнению, осколок от бомбы задел одно лёгкое. Но операцию делать не стали, а решили отвезти в госпиталь, где хирурги более опытные. И вскоре в госпиталь ушла машина с ранеными, там был и капитан Кольцов Я провожал его. На прощание он подарил мне свой бинокль. — Шпак вынул его из футляра. — Вот эта штука! Вещь очень дорогая, и я поначалу отказывался брать его. А он своё: «Бери, не то рассержусь! Ты же, — говорит, — мне преданный друг. А когда вернусь из госпиталя, возвратишь его мне!» С таким уговором я согласился. Ну а теперь Кольцова нет, и я отдаю бинокль вам, Галя. В память о муже. У вас растёт малыш, и он будет гордиться отцовским подарком.

— Бинокль я возьму, — возбуждённо сказала Галина. — Пожалуй, это самое ценное, что осталось в семье от мужа...

Шпак увидел, как из её глаз выкатились слёзы и застыли у подбородка.

— Только не надо слёз, я вас очень прошу, Галя, — промолвил Шпак. Он достал из кармана чистый платок и вытер слёзы с её лица. Потом положил бинокль на стол и неторопливо развязал свой вещевой мешок. — Я привёз вам всё, что оставил на батарее Кольцов. Вот новая гимнастёрка, разные фотокарточки, письма, которые вы ему присылали, есть и фото, где вы вместе с ним сняты. А вот это, — старшина вынул пакет, завёрнутый в бумагу, — деньги. Тут его зарплата за два месяца, а также тысяча рублей за два уничтоженных немецких танка — по 500 рублей за каждый танк. Так что берите деньги, они хоть и небольшие, но чуть-чуть вам помогут. Кстати, Кольцов говорил мне, что вы работаете школьным учителем — это так?

— Работала, а сейчас в связи с рождением малыша временно не работаю. — Галя смутилась и отчего-то густо покраснела.

Она призналась Шпаку, что главное во всём этом — ей негде жить.

— Своей квартиры у нас с Кольцовым не было, мы снимали комнату в центре города, — грустным голосом говорила Галя. — Муж хорошо получал, нам на всё хватало денег, я и горя не знала. А когда его послали на фронт, хлопот у меня прибавилось, и я просто устала от всего, что приходилось делать.

— А родители у вас есть? — спросил Шпак.

— Нет, — вздохнула Галя. — Отец нас бросил, когда я училась в десятом классе. Мама часто болела: сердце у неё... Умерла, когда я заканчивала педагогический институт. И осталась я одна-одинёшенька. Правда, когда родился сынок, мне стало веселее, хотя забот ох сколько прибавилось! Что делать? Муж Веры Ивановны, хозяйки этого дома, выписывается из госпиталя, и она привезёт его сюда. Без ноги... А где мне жить? В доме лишь две комнаты и коридор. Мужу Веры Ивановны, инвалиду, нужны тишина, покой, уход... Нет, Василий Иванович, я понимаю хозяйку: не может она дальше сдавать мне жильё, надо мне его искать. А тут в городе очень тяжело с квартирами. Вы же знаете, что в Горький, как только началась война, пол-Москвы промышленных предприятий переехало. Одних военных заводов сколько тут! И все работают на нужды фронта. Военная техника, вооружение и боеприпасы — все отправляется на фронт эшелон за эшелоном. — Галя помолчала, о чём-то размышляя. — Вчера мне хозяйка сказала, чтобы я освободила комнату.

— Сейчас? — спросил Шпак.

— Дня через два-три, когда она поедет в Саратов замужем.

«Надо ей помочь, но как? — подумал старшина. — Кажется, есть у меня один вариант, но согласится ли она?..»

Помолчали. Потом Галя спросила, был ли он на том месте, где погибли раненые, которых везли в госпиталь.

— Не сразу там был, а через три дня, — сообщил Шпак. — И вот что интересно. Жители посёлка, с которыми я встречался, говорили мне, что хоронили они в братской могиле шесть человек: шофёра, санитара, который сопровождал раненых, и четверых раненых. Нет одного человека. Где он, куда делся? И главное — кого нет? До сих пор меня мучает эта загадка.

— А может, кто-то остался жив? — промолвила Галя.

— Жители уверяли меня, что погибли все пять раненых, — возразил Шпак. — Не могу же я им не верить?..

— В жизни, особенно на войне, всякое бывает, — заметила Галя.

В её глазах было столько грусти, что Шпаку стало жаль её. Он спросил, не нашла ли она себе квартиру.

— Пыталась, но безуспешно, — с отчаянием заявила она.

— Да, ситуация не из лёгких. — Шпак покачал головой. — Ну и что теперь?

— Сама не знаю, хоть в петлю лезь. — Галя горько усмехнулась. — Кругом у людей своё горе, до моего ли им?

Старшина увидел, как она смахнула платком слёзы с глаз и тут же повернулась к окну, чтобы гость не заметил, как она расслабилась.

— A y Кольцова есть родные? — неожиданно спросил Шпак и тут же упрекнул себя в душе, что не спросил её об этом раньше.

Ответ Гали разочаровал старшину, и он этого не скрыл.

— Петя детдомовец, а когда мы поженились, я не стала его спрашивать, помнит ли он отца или мать, живы ли они.

— Мне он как-то говорил, что даже не пытался найти своих близких, — сказал Шпак.

Галя погрустнела, её лицо посерьёзнело.

— Мы с Кольцовым познакомились случайно, — вновь заговорила она, теребя чёлку. — В нашем институте состоялся выпускной вечер. На нём я спела «Землянку», и мне бурно аплодировали. Я стояла на сцене и так обрадовалась такому успеху, что едва не прослезилась. И вдруг вижу, в проходе между рядами кресел чуть ли не бежит высокий стройный лейтенант, в руках у него букет красных роз. Он поднялся на сцену и вручил мне букет. Он сказал, что ему очень понравилось, как я пела, и тихо, едва ли не на ухо, пропел: «Я хочу, чтоб услышала ты, как тоскует мой голос живой...» Он повторил слова песни и, улыбаясь, пожелал мне счастья в жизни. Я поблагодарила его, и он ушёл в зал...

После окончания вечера Галя оделась и вышла на улицу. Лейтенант, даривший ей в зале цветы, подошёл к ней.

— Разрешите проводить вас домой? — спросил он, чуть склонив голову.

— Дома у меня нет, — усмехнулась она, — живу я в общежитии института. А проводить меня можно... — И тут же спросила: — Как вас зовут?

— Лейтенант Пётр Кольцов! — назвался он с улыбкой. — А вас как величать?

— Галя...

На другой день Кольцов пришёл к институту. Галя увидела его в окно и вышла. Пётр поздоровался с ней.

— Разрешите пригласить вас в кино? — спросил он.

— А что там идёт?

— «Чапаев»!

Они сидели в партере, и Галя видела, что картина ему очень нравилась. Глаза у него блестели, сам он был напряжён, а когда чапаевцы рубились шашками с белогвардейцами, едва не махал рукой, подражая красным конникам.

— Хорош Чапаев, особенно в бою, рубил шашкой врагов наотмашь, я по-хорошему ему завидую! — выпалил Кольцов, когда они вышли из кинотеатра.

— Когда вы уезжаете в действующую армию? — неожиданно спросила Галя.

— Через два дня.

— Куда?

— Оборонять Москву, — серьёзно ответил Кольцов. — Я же артиллерист, а артиллерия — бог войны!

Потом они шли по набережной. Волга тихо катила тёмные волны, Петру казалось, что в их шуме было что-то таинственное. Галя молчала и думала о чём-то своём. Они остановились у бетонного столба, на котором горел фонарь. Он нежно взял её за руку и вдруг сказал:

— Выходите за меня замуж!

В её лучистых глазах появился блеск, и он понял, что его предложение пришлось ей по душе — об этом говорило даже её лицо, которое светилось радостью. Но вдруг Галя хмуро сдвинула брови и бросила:

— Сыграем свадьбу, потом вы уедете на фронт, а я останусь одна. Буду сидеть дома и смотреть в окно, не появится ли мой соколик Петя во дворе. А вы в это время где-то будете сражаться с фашистами. Идеальная картинка, не правда ли, лейтенант Кольцов?

— Не нахожу, — угрюмо произнёс Кольцов, не глядя на свою возлюбленную. — Жизнь коротка, увы, но без конца любовь — это сказал Анатоль Франс, великий французский писатель, — усмехнулся он. — В его словах — истина. Даже на войне любовь не гибнет. Бойцы в короткие промежутки боя вспоминают самых близких им людей, а своим жёнам они пишут трогательные письма. Вы же пели в институте «Землянку», строки песни неужто вами уже забыты? — И, не дождавшись ответа, Кольцов добавил: — Любовь придаёт бойцу силы в бою, помогает ему сокрушить врага. Она как запасной снаряд у артиллериста.

— Скажи, Петя, а ты любишь меня? — Галя перешла на «ты», и ему было приятно слышать это.

— Очень... — Кольцов притянул её к своей груди и поцеловал. — В моей памяти всё ещё звучит твой нежный, чарующий голос, когда ты пела на сцене.

— Когда ты, Петя, уезжаешь? — спросила Галя, словно не слыша его.

— Послезавтра. А что?

— Утром пойдём в загс. Ты ещё не раздумал?..

— Вот так я вышла замуж, — подвела итог своему рассказу Галя. — Свадьбы не было, не было каких-либо торжеств, поженились тихо-мирно. И вот он, финал: муж погиб. И сейчас в моей комнате за столом сидит не он, а его преданный боец, с которым он прошёл немало фронтовых дорог. А теперь этот боец приехал ко мне и привёз вещи мужа. А я осталась с малым ребёнком на руках... — В её глазах блеснули слёзы, она тихо всхлипнула. — Кто я теперь? Вдова! Буду растить сына, а любовь, о которой Петя так хорошо говорил, растаяла как дым, как утренний туман! — Она через силу улыбнулась.

— Да, судьба вам, Галина Фёдоровна, выпала что ни есть тяжкая, — сказал с огорчением Шпак. — Но не надо падать духом. У вас растёт сынишка, и вам есть кем гордиться, во имя чего жить. И мужа вы себе найдёте, и любовь у вас ещё будет...

— Какая любовь, Василий Иванович, если мне с ребёнком негде жить? — прервала она его.

— Если хорошо подумать, то жильё можно найти, — загадочно промолвил Шпак, и едва заметная улыбка тронула его губы.

В это время в люльке, которая стояла у печки, проснулся малыш и подал голос. Галя подошла к нему, взяла на руки.

— Это наш Петрусь-младший, — усмехнулась она. — Похож на Кольцова, не правда ли? Глаза лучистые, какие были у Петра-старшего, носик чуть вздёрнут, и лицо круглое, как блюдце. — Она держала ребёнка на руках, а он непонимающим взглядом голубых глаз смотрел на старшину. Его взгляд будто говорил: «Кто ты такой и зачем к нам пришёл?..» На груди старшины блестели медали, и малыш робко тронул одну медаль, потом другую и что-то заворковал.

— Вот вырастешь, и у тебя будут награды, — улыбнулась ребёнку Галя и тут же перевела взгляд на старшину. — А у Кольцова были награды?

— Были, — подтвердил Шпак. — Орден Красной Звезды, медали «За боевые заслуги» и «За оборону Сталинграда». Он мог бы стать и Героем с большой буквы, но не судьба.

— Вы, наверное, ещё не завтракали? — спросила его Кольцова. — Посмотрите за Петрусем, а я мигом что-нибудь приготовлю. Хотите яичницу? — предложила она.

— Можно и яичницу. — Шпак развязал свой вещмешок. — У меня тут есть консервы — свиная тушёнка, не наша, а канадская, очень вкусная, галеты и три плитки шоколада. — Всё это он положил на стол.

Они завтракали, когда в комнату вошла взволнованная Вера Ивановна.

— Что-то случилось? — спросила Галя.

— Получила от своего Гаврилы телеграмму.

Вера Ивановна протянула ей листок. Галя вслух прочла:

— «Верунчик, срочно приезжай, из госпиталя меня выписывают. Твой Гаврила». — Кольцова взглянула на хозяйку. — Когда вы едете в Саратов?

— Сама ещё не знаю, вот схожу на вокзал, возьму билет и скажу вам, — пояснила Вера Ивановна. Она искренне добавила: — Галочка, ты прости, что так всё получилось, но у меня нет иного выхода.

Галя махнула рукой.

— Дело житейское, Вера Ивановна, не переживайте, главное, что ваш Гаврила жив, а что стал инвалидом, такая ему выпала судьба. Что касается меня, то я быстро освобожу вам комнату. Когда это лучше сделать?

— Наверное, я дня за два-три привезу мужа.

Хозяйка ушла, и какое-то время Галя молчала, безмолвствовал и старшина. Потом Кольцова дала малышу соску, и он начал засыпать. Галя поправила волосы, села на диван и уставилась на Шпака.

— О Кольцове вы, Василий Иванович, рассказали немало интересного, а о себе ни слова. Вы женаты?

— Был женат, а сейчас холостой. — И Шпак с горечью добавил: — В этом году весной у меня умерла жена, звали её Зарой. Прожили мы с ней вместе двадцать три года. — Передохнув, он продолжал: — Есть у меня сын Павел, сейчас он учится в военной академии в Самарканде. Пишет, что скоро станет лейтенантом и постарается приехать для дальнейшей службы на Воронежский фронт — я там служу в артполку. Я очень рад, что сын пошёл моей дорогой — армейской. Что может быть важнее долга служить Родине, оберегать её от всяких врагов, а в бою, если надо, отдать свою жизнь?!

— И всё же одному жить скучно, — грустно заметила Галя.

— Я не молодой, как мой сын, и мне трудно найти себе подругу жизни, но я её, кажется, нашёл...

— Вот как! — воскликнула Кольцова. Ей стало так интересно, что она спросила: — Кто эта женщина, если не секрет?

— В санбатальоне служит старшей медсестрой, а зовут её Маша. Между прочим, — воодушевлённо продолжал старшина, — она была первой, кто оказал раненому капитану Кольцову медицинскую помощь.

— Вы говорили, что ваша жена Зара умерла. А где она жила?

— В Саратове у нас есть свой дом, Зара жила в нём до последних дней. Но мне не удалось проводить её в последний путь, так как в то время мы готовились к Курской битве и меня командир не отпустил бы. А вот сын Павел хоронил её, его отпустил генерал по семейным обстоятельствам. Он мне написал, как всё было.

— Вам жаль Зару? — спросила Галя.

— Очень. Я её любил.

— Куда после войны вы поедете жить?

Шпак улыбнулся.

— В Саратов. Наш город очень красив, и стоит он на Волге — матушке реке. Я очень по нему скучаю, особенно теперь, когда Зара лежит в сырой земле Саратова. Потеря её — это как рубец на сердце.

— У меня в Саратове живёт подруга, — сказала Галя. — С ней мы вместе учились в пединституте. Она тоже стала учителем. Как-то пригласила меня к себе в гости. Но куда мне ехать с ребёнком на руках?

— И вы не поехали? — спросил Шпак.

— Нет, — резко произнесла Кольцова, и старшина понял, что ей не хочется много говорить на эту тему. — Кстати, ваш сын Павел женат? — поинтересовалась она.

— Да, — качнул головой старшина. — Жену зовут Люсей, но я её не видел. И не был, к сожалению, у них на свадьбе. Я в это время со своим артиллерийским расчётом уничтожал на подступах к Курску немецкие танки и мотопехоту. Мы там потеряли немало наших бойцов, и тем ярче в наших сердцах горела ненависть к фашистам.

— Капитан Кольцов тогда уже был ранен? — уточнила Галя.

— Нет, он тоже уничтожал врага, а ранен был позже, — грустно ответил Шпак. Он встал, одёрнул гимнастёрку и поправил портупею. — Галина Фёдоровна, мне надо сходить на почту, заказать телефонный разговор со своей сестрой Дашей. Есть к ней дело... Но я скоро вернусь. Вы будете дома?

— А где же мне быть? — усмехнулась Галя.

— Да, конечно, у вас же малыш... — смутился Шпак.

«Хороший человек, с понятием, и есть в нём теплота к людям», — подумала Галя о старшине, когда тот ушёл.

Едва за дверью утихли его шаги, как к Гале вошла хозяйка. Она сообщила, что в кассе предварительной продажи взяла билет. Поезд уходит завтра вечером.

— А куда делся старшина? — спросила она.

— Пошёл на почту звонить кому-то в Саратов, там у него живут близкие родственники, — объяснила Галя.

— Не знаю, как тебе, а мне этот бравый старшина понравился, — сказала хозяйка. — Ты попроси его, чтобы он нашёл тебе квартиру, — посоветовала она. — А что, военному человеку скорее помогут, чем кому-либо.

Кольцова отрицательно покачала головой.

— Он ведь прибыл в командировку, и у него нет свободного времени. Да и просить его как-то неудобно.

— Ну, гляди, дочка, тебе виднее, — угрюмо отозвалась хозяйка. — Ты вот что, Галя: пока меня не будет, покорми, пожалуйста, моих кур. Зерно в сарае в бочке, потом выпустишь их в огород, пусть щиплют травку. А если вдруг переедешь на квартиру до моего возвращения из Саратова, то ключ от дома передашь моей доброй соседке, что живёт в доме рядом. Но я думаю, что так быстро жильё ты себе не найдёшь. Ладно, пойду собираться в дорогу. — И хозяйка ушла.

Вернулся старшина Шпак часа через три. Весёлый, с улыбкой на смугловатом лице.

— Ну, как вы тут без меня, товарищ Кольцова? — бодро спросил он. — Не скучали? — Он снял фуражку, повесил её на гвоздь, вбитый в стенку, перед зеркалом пригладил ладонью волосы.

— Хозяйка у меня была, она уезжает за мужем завтра вечером, — сообщила Галя.

— Садись, Галина. — Шпак кивнул на диван. — Есть к тебе серьёзный разговор. — Он примостился рядом.

— Какой ещё разговор, Василий Иванович? — усмехнулась Галя. Насмешка, прозвучавшая в её голосе, не смутила его. — У меня сейчас одна мысль: куда мне перебраться с ребёнком?

Шпак посмотрел ей в лицо прямо и доверчиво.

— И меня волнует эта самая мысль, — неторопливо и задумчиво произнёс он.

— Вы хотите мне что-то предложить? — съязвила Кольцова.

— Да! — воскликнул Шпак. — Вы угадали, дитя моё. Предлагаю вам переехать жить в Саратов, в мой родной город!

— Куда-куда — в Саратов? — Она лукаво повела бровью. — Не смешите меня, старшина. Кто там нас ждёт?

— Я вас приглашаю. Будь жива моя Зара, она бы тоже не возражала, — жёстко, едва не сердясь, сказал Шпак. У него даже задёргались скулы — так он был возбуждён. — Послушайте, Галя. У меня там свой дом, в нём четыре комнаты. Зара жила в них одна, а когда она умерла, я попросил свою сестру поглядывать за моим домом, что она и делает. У моей сестры Даши есть свой дом, муж её трудится на заводе «Красное Сормово».

— А не обидится ли ваша сестра, если мы с Петей поживём у вас, пока я не найду себе квартиру? — спросила Галя.

— Я понял так, что вы согласны ехать в Саратов и жить в моём доме. Это — главное. Я был на почте и переговорил с сестрой, она встретит нас на вокзале, когда мы приедем.

— А где будет жить ваш сын Павел, когда вернётся с войны? — задала вопрос Галя.

— У отца его жены Люси тоже свой дом, так что есть где жить, но Павел офицер, и ему в городе дадут квартиру. Ну а если я приеду с Машей в Саратов, то нам хватит места в моём доме.

— Вот что, Василий Иванович: переговорите ещё раз с вашей сестрой, и если она не прочь приютить семью погибшего командира, я поеду с вами, а если она...

— Стоп! — прервал Галю Шпак. — Никаких «если», это мой дом, и в нём я хозяин, что хочу, то и делаю. Так что для моей сестры моё слово закон. Вот что: не будем зря тратить время, собирайте вещи в дорогу. И вам, и мне надо ещё многое сделать перед отъездом: вам зайти в школу и забрать свою трудовую книжку, мне в военной комендатуре сделать отметку на командировочном предписании и взять два билета до Саратова. В кассе вокзала их может не быть, а у дежурного коменданта есть бронь, и он мне даст. Я же прибыл с фронта, он мне не откажет.

Выслушав его, Кольцова наконец сдалась:

— Хорошо, мы с Петей поедем с вами в Саратов.

— Я рад, товарищ Кольцова, и в обиду вас, жену моего бывшего командира, никому не дам. Моё слово — слово фронтовика, и оно нерушимо.

Галя улыбнулась.

— Ну, я пошёл по делам. Вернусь с билетами на поезд, так что готовьтесь к отъезду, — велел Шпак.

— Спасибо, Василий Иванович, я всё сделаю, что нужно, — обронила Галя, всё ещё ощущая в душе вдруг охватившее её волнение...

Пожил старшина Шпак в своём доме трое суток. Командировка у него кончалась, и на следующее утро надо было уезжать на Воронежский фронт. «Небось батарейцы по мне соскучились», — подумал он, и от этой мысли у него на душе потеплело, будто туда упал тёплый дождь. Он был рад тому, что Кольцова была всем довольна, не раз, правда, говорила, что поживёт в его доме недолго и, как только снимет себе квартиру, сразу переедет в неё.

— Будь я одна, давно бы, ещё в Горьком, нашла бы себе жильё, а малыш связал меня по рукам и ногам, — не без сожаления сказала она.

— Живите в доме, сколько потребуется, — успокоил её Шпак. — Я уезжаю на фронт, а вы тут хозяйничайте.

Неподалёку от дома находилась школа, и Галя решила сходить туда и узнать, может быть, в ней есть место учителя.

— Я пойду туда, а вы, Василий Иванович, посмотрите за Петей. Если вдруг проснётся, дайте ему соску, чтобы не плакал. Я там не задержусь.

Пока Кольцова была в школе, он написал сыну письмо, не зная о том, что учёбу тот закончил, стал лейтенантом и его направили на Воронежский фронт. Это письмо, как и следовало ожидать, вернулось потом обратно, на конверте-треугольнике стоял штамп: «Адресат выбыл ».

Кольцова вскоре возвратилась. Она всё ещё была под впечатлением беседы с директором школы.

— Милая и доброжелательная женщина, — щебетала Галя, раздеваясь. Она повесила пальто на спинку стула. — Сначала сказала, что у неё полный штат учителей, а когда узнала, что у меня маленький ребёнок, а муж погиб на фронте, смягчилась, сообщила, что у неё одна учительница уходит в декрет через неделю и она может взять меня на это место. Только потребовала, чтобы я за это время устроила своего ребёнка в ясли, иначе он помешает моей работе. Я так рада, Василий Иванович, что не удержалась и поцеловала директора в щёку. Лишь сказала: «Вы меня спасли».

— У нас немало добрых людей, надо только самому быть добрым, но не добрячком, — философски заметил старшина. — Так что, Галя, не зря вы переехали в Саратов. И квартиру себе найдёте, и друзья у вас появятся, но не всё сразу... — Он посмотрел на часы. — Шестнадцать ноль-ноль. Мне пора идти.

— Куда, Василий Иванович? — спросил Галя.

— На могилу своей жены... — грустно промолвил старшина.

— А я даже не знаю, где могила моего Кольцова, да и есть ли она? — вздохнула Галя. — Если вам удастся узнать, где его похоронили, дайте мне знать, и я обязательно приеду к нему на свидание.

— Вот вернусь на свою батарею и схожу в посёлок, может, что-то мне расскажут жители, — пообещал Шпак.

Он надел плащ и направился к выходу.

— Ну, я пошёл...

Галя молча кивнул ему.

Сын Шпака Павел, вернувшись с похорон, написал отцу, где находится могила матери: от главной дороги второй ряд, пятая от сторожки, «я там поставил крест». Нашёл её старшина быстро. На могиле деревянный крест, внизу прибита дощечка, а на ней короткая надпись: «Шпак Зара Фёдоровна. 1893—1943 гг.». Шпак наклонился и поцеловал крест.

Он стоял у могилы и мысленно говорил: «Ну вот я и пришёл к тебе, Зара. Ты прости, что не смог проводить тебя в последний путь. В те дни мой орудийный расчёт вёл огонь по фашистским танкам. Но и в те минуты я думал о тебе, о том, что ты лежишь в больнице, а меня рядом нет. Ты так и не вышла из неё — подвело сердце. Когда сын написал мне, что ты умерла, я сидел в окопе, читал его письмо, а в глазах стояли слёзы. Когда в сорок первом ты провожала меня в армию, то сказала: «Мой соколик, побереги себя». И по сегодняшний день в моём сердце живут эти твои слова.

Павел писал мне: «Батя, горе ворвалось в нашу семью — умерла наша любимая мама...» Да, мы с Павлом осиротели... Прожили мы с тобой, Зарочка, двадцать три года, вырастили сына и, кажется, жили душа в душу. Бывало, и ссорились. Ты прости, если я что-то делал не так. Бог грешников наказывает, но он и милует их. Может, я грешник какой, но не перед тобой, Зара. Я любил тебя, и ты это знаешь. Но Бог не позволил нам встретиться после войны.

Спи, родная, и пусть земля тебе будет пухом!..»

Он достал из кармана платок, взял с могилы жены щепотку земли и завернул её в платок. «Эта земля будет моим талисманом на фронте», — решил старшина.

Глава четвёртая

Во второй половине августа 1943 года, когда два наших фронта, Воронежский и Степной, продолжали своё контрнаступление, в штаб Степного фронта, где в этот день находился маршал Жуков, прибыл исполняющий обязанности начальника Генштаба генерал армии Антонов. Георгий Константинович уже знал о приезде Алексея Иннокентьевича — его уведомил об этом по ВЧ дежурный по Генштабу — и встречал его во дворе штаба. День был пасмурный, косяки чёрных туч висели над полем, казалось, вот-вот брызнет дождь, но пока его не было, и Жуков был налегке — на нём была тужурка, а поверх неё чёрный плащ. Он сидел на крыльце и курил. Из штаба вышел генерал Захаров.

— Что, Матвей Васильевич, жарко в комнате? — усмехнулся Жуков.

— Тоже решил перекурить, — улыбнулся начальник штаба фронта. — А жарко не в комнате, а на рубежах, где сражаются наши войска. Меня удивляет одно, Георгий Константинович: немцев мы крепко побили, казалось бы, надо им убираться восвояси, чтобы уцелеть, а они так яростно обороняются. Правда, — продолжал Захаров, — пыла у них ох как поубавилось, но совсем не угас этот пыл.

— У немцев всё ещё достаточно сил и материальных средств, чтобы активно обороняться, — изрёк маршал Жуков, попыхивая папиросой. — Тому свидетельство — тяжёлые сражения с немцами в районе Богодухова и Ахтырки. Там они даже добивались временного успеха.

Жуков неожиданно встал, посмотрел на дорогу, которая вела к штабу, потом снова сел.

— Вы кого-то ждёте? — спросил генерал Захаров.

— Из Ставки к нам вылетел генерал армии Антонов, его и жду. Что-то он нам везёт от Верховного... По времени уже должен прибыть, но, видно, где-то задержался.

Штабной «газик», окрашенный в зелёный цвет, дал короткий сигнал, повернул, въехал во двор и припарковался рядом с машиной маршала Жукова. Из неё вышел улыбающийся Антонов. На нём был защитного цвета плащ без погон, и не сразу узнаешь в нём генерала армии. Он поздоровался с Жуковым и подошедшим генералом Захаровым, и все трое вошли в штаб. У стола, на котором лежала оперативная карта Степного фронта, нагнувшись, чертил что-то командующий фронтом генерал Конев. Высокого роста, плечистый, с волевым смуглым лицом и живыми глазами, он что-то подсчитывал, не обращая внимания на вошедших, наконец он поднял глаза, сразу узнал Антонова. И, выпрямившись, поспешил поздороваться с ним.

— Вы ли, Алексей Иннокентьевич? — добродушно произнёс Конев. — Давно я вас не видел...

— Давно ли, Иван Степанович? — усмехнулся Антонов. — С марта сорок третьего, когда вы приняли под своё крыло командование Северо-Западным фронтом. В тот день вы были у нас в Генштабе и маршал Василевский в беседе с вами намекнул, что Ставка в своё время даст вам другой фронт, войска которого будут активно участвовать в сражениях на Курском направлении...

— Намёк Александра Михайловича я воспринял как шутку, но он оказался прав — через два месяца меня назначили командовать войсками Степного военного округа, позже переименованного в Степной фронт, — сказал Конев. — В своём штабе имею честь вас принимать... — Он помолчал, потом добавил: — А вот до вашего чина и по должности, и по званию я не дотянул.

— А знаешь почему? — Антонов присел к столу.

— Почему, скажи! — с азартом попросил Иван Степанович.

В глазах Антонова блеснула лукавая усмешка.

— На три года раньше вас, Иван Степанович, я окончил Военную академию имени Михаила Васильевича Фрунзе.

— Верно, — подтвердил Конев, — я распрощался с ней в 1934 году.

(Командующий Степным фронтом И. С. Конев скромничал. Его заслуги в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками весьма ощутимы, они получили высокую оценку партии и народа. В 1944 году И. С. Конев стал Маршалом Советского Союза, Героем Советского Союза, а в 1945 году — дважды Героем Советского Союза. И. С. Конев удостоен ордена «Победа». — А. 3.).

Пока они разговаривали, маршал Жуков, усевшись за стол, просматривал записи в своём блокноте, куда заносил самые важные указания вождя. Но вот он оторвался от своих записей и, глядя на генерала Конева, спросил:

— Ну что, может, хватит воспоминаний и предоставим слово товарищу Антонову? — Голос у Георгия Константиновича был твёрд и решителен. — Я полагаю, что как заместитель Верховного главнокомандующего имею на это право. — Он обратился к Антонову: — Ну, с чем приехал, Алексей Иннокентьевич? Давай выкладывай. Правда, с нами тут нет генерала армии Ватутина, но всё, что будет говорено, я завтра же растолкую Николаю Фёдоровичу, когда приеду к ним в штаб фронта. — Он взглянул на Антонова. — Так мы ждём вас...

— Не так сразу, Георгий Константинович, — добродушно осадил его Антонов, положив на стол свою папку. — Товарищ Сталин почти час наставлял меня, о чём и что вам сказать. А сказать надо многое, хотя бы конспективно. Самая главная мысль Верховного — немедленно развивать наступление, чтобы не дать врагу создать крепкую оборону на подступах к Днепру...

— Это выходит, что фронты должны развёртывать фронтально-лобовые атаки на вражескую оборону? — спросил маршал Жуков. — Я с этим согласиться не могу.

— Да, товарищ Сталин решительно требует скорее отбросить противника фронтальными ударами, — жёстко произнёс Антонов. — И не будем митинговать, Георгий Константинович.

— Разве это митинг, если я не могу такие удары одобрить? — едва не вспылил маршал. — Я прошу вас, Алексей Иннокентьевич, эти мои слова довести до сведения Верховного.

— Вы их сами можете повторить, когда дня через три-четыре вас вызовут в Ставку, где будут обсуждаться наброски плана Генштаба на проведение дальнейших наступательных операций и где товарищ Сталин даст свою оценку тяжёлым боям на Курской дуге.

— Даже так? — улыбнулся Жуков. — Чего же ты, Алёша, раньше мне об этом не сказал?! Кстати, каково ваше мнение как исполняющего должность начальника Генерального штаба насчёт фронтально-лобовых атак?

Антонов заявил, что он высказал Верховному своё отрицательное к ним отношение, но из этого ничего не получилось.

— Верховный настаивает на своим и поручил мне передать вам, чтобы командующие фронтами, коих вы курируете как представитель Ставки, неукоснительно выполняли его указания.

— Что ж, Алексей Иннокентьевич, больше у меня вопросов нет, — негромко обронил Жуков, делая какие-то пометки в своём блокноте.

— А теперь, товарищи, — продолжал генерал армии Антонов, — я сообщу вам коррективы, которые внёс Верховный лично в план завершения наступательных операций 1943 года и намётки Генштаба на осенне-зимнюю кампанию. Я даже захватил с собой проекты директив, которые Генштаб подготовил и частично послал фронтам. По ним намечено развернуть наступление на всех фронтах западного и юго-западного направлений. Цель тут одна — выйти на восточные районы Белоруссии и на Днепр, захватить там плацдармы, с тем чтобы провести операции по освобождению Правобережной Украины.

Некоторые моменты в докладе Антонова маршалу Жукову показались спорными, но полемизировать с ним Георгий Константинович не стал, ибо прекрасно знал, что не он родил эти спорные моменты, а Верховный. Антонова маршал очень уважал и высоко ценил. «Алексей Иннокентьевич, — отмечал Жуков, — в высшей степени грамотный военный, человек большой культуры и обаяния. Приятно было слушать в его изложении оперативно-стратегические соображения нашего Генштаба. С предельной чёткостью и убедительностью он анализировал состояние немецких войск после разгрома их на Курской дуге».

Работали долго и упорно, без перерыва. Штаб Степного фронта на время превратился в своего рода мозговой центр, где генерал армии Антонов доводил до сведения представителя Ставки маршала Жукова и руководства фронта указания и требования Верховного главнокомандующего на предстоящие наступательные операции. Кажется, Антонов закончил свою речь, потому что спросил, есть ли вопросы.

— Я готов их выслушать и дать ответы, — пояснил он, закрывая свою папку.

— Вы когда летите? — спросил его маршал Жуков.

— Вечером, но прежде позвоню Верховному, возможно, он даст какое-нибудь поручение, — объяснил Антонов.

— Прошу вас передать товарищу Сталину просьбу фронтов об укомплектовании танковых войск танками и подготовленными специалистами, — попросил маршал Жуков. — Причина тут одна — Воронежский и Степной фронты понесли большие потери, а в ходе сражения на Курской дуге восполнить эти потери не удалось.

— Просьба, что называется, адресная, и я, как только приеду в Москву, сразу же доложу о ней Верховному, — заверил маршала Антонов.

В штаб вошёл адъютант генерала Конева и доложил Жукову:

— Товарищ Маршал Советского Союза, стол накрыт! Подал голос командующий фронтом генерал Конев: — На правах хозяина приглашаю всех к столу. Матвей Васильевич, где наши запасы коньяка?

— Пара бутылок есть, — гулко отозвался начальник штаба фронта.

— Тащи их на стол... — Конев прошёл в соседнюю комнату и, приоткрыв двери, спросил оперативного дежурного: — Нет ли чего из Ставки?

— Пока нет, — ответил тот, вытянув руки по швам, как молодой лейтенант.

— В сражениях фронта наступила пауза, — улыбнулся Жуков, кивнув генералу Коневу.

Тот возразил:

— Эта пауза может взорваться в одно мгновение, едва фрицы начнут танковую атаку на наши рубежи.

— А ты что, Иван Степанович, хочешь, чтобы они спросили у тебя разрешения начать сражение? — усмехнулся Георгий Константинович. — Не дождёшься!.. Хорошо уже то, что фрицы не орут «Хайль Гитлер!», когда идут в атаку.

— Наш русский брат отбил у них охоту! — засмеялся Конев.

— Генштаб считает, что Германия на Восточном фронте уже не может провести ни одного большого наступления, — подчеркнул Антонов. — С этим согласен и Верховный. Но силы у врага для активной обороны ещё есть.

Прошло три дня, как улетел генерал армии Антонов, а на четвёртый день маршалу Жукову позвонил Сталин.

— Антонов передал мне вашу просьбу, — сказал он. — Я распорядился направить на Воронежский и Степной фронты танки и пополнение. — Поинтересовавшись ситуацией на этих фронтах, он в жёсткой форме добавил: — Надо сделать всё, чтобы войска достигли Днепра.

Жуков, однако, возразил: войска фронтов ослабли в тяжёлых изнурительных боях под Курском, Белгородом и Харьковом, они понесли ощутимые потери, особенно в танках и другом тяжёлом вооружении.

— Войска нужно подкрепить, если не полностью, то хотя бы частично восполнить их потери, а в один день всё это не сделаешь...

— Вылетайте в Ставку, — прервал маршала Верховный, — тут всё и решим.

«Не по душе Иосифу Виссарионовичу, когда ему возражаешь», — грустно подумал Жуков и положил трубку на аппарат, потом вошёл в штаб.

— Что, уезжаете, Георгий Константинович? — спросил у него подошедший командующий фронтом генерал Конев.

— Я бы ещё побыл у вас, Иван Степанович, но вызывает Верховный, — сообщил Жуков. — Кстати, он просил передать вам и генералу армии Ватутину, что отдал распоряжение направить на ваши фронты танки и пополнение.

Конев улыбнулся во всё лицо.

— Так это как раз то, отчего болела все эти дни моя душа! — воскликнул он. — Танки — это то, что лечит меня. Я уверен, что и Ватутин запляшет от такого известия.

— Позвони ему, Иван Степанович. У меня уже нет времени, самолёт на старте, а мне ещё надо ехать на аэродром. — Жуков на прощание подал Коневу руку. — Ни пуха тебе, Ванек, ни пера. — Он улыбнулся краешками губ, а мысленно уже видел себя в Москве, в кабинете вождя. — Я скоро снова сюда приеду, так что не скучайте, коллеги!..

Прилетел Жуков в Москву во второй половине дня и, не заезжая в Генеральный штаб, как часто он делал это, прибыл в Ставку. Его встретил помощник вождя Поскрёбышев, который сообщил, что у товарища Сталина только сейчас закончилось совещание с членами Государственного Комитета Обороны.

— Чему было посвящено совещание? — спросил Георгий Константинович.

— Речь в основном шла о производстве танков и самолётов во втором полугодии сорок третьего года, — сказал Поскрёбышев и совсем тихо добавил: — Кое-кому досталось на орехи... Танки и самолёты всё ещё делают с браком.

— А нарком танковой промышленности генерал Малышев был? — спросил Жуков.

— А как же, он тоже выступал на совещании и говорил о танках, — пояснил Поскрёбышев. — Но из кабинета Хозяина он ещё не вышел.

«Надо мне спросить у него, обсуждался ли в наркомате рапорт генерала Ротмистрова, — подумал Жуков. — Не то сразу после беседы с Верховным улечу на фронт, и нечего мне будет там сказать Ротмистрову. А сказать необходимо, уже пришло время».

Маршал Жуков шагнул в кабинет вождя. Хотел, как всегда, доложить по всей форме о своём прибытии, но Сталин, увидев его, воскликнул:

— А вот и товарищ жуков явился! Проходите и садитесь. Прошу всех членов ГКО задержаться. И наркомам тоже... Послушаем исполняющего обязанности начальника генерального штаба генерала армии Антонова. Он проинформирует нас о ходе наступления на фронтах и направлениях.

Антонов был краток, но точен и свои слова подкреплял показом на оперативной карте тех огненных рубежей, о которых говорил и где предстояли тяжёлые бои. Однако сведения, которые он сообщил, не вызвали оптимизма у тех, кто был на совещании.

— Гитлеровское командование предпринимает немало усилий к тому, чтобы остановить наступление войск Калининского, Западного, Брянского и Юго-Западного фронтов, — подчеркнул Антонов. — Оборона противника на линии река Нарва—Псков—Витебск — река Днепр — река Молочная сильно укреплена, и не зря немцы назвали её «восточным валом». — Передохнув, Антонов продолжал: — Теперь коротко коснусь наступательной операции Западного фронта и левого крыла Калининского. Перед этим совещанием я говорил по ВЧ с обоими командующими. И что же они сообщают? У наших войск здесь немалые трудности, придётся продвигаться по лесам и болотам, форсировать реки. И всё время под огнём противника. Из района Брянска немцы перебрасывают сюда свои войска, поэтому их сопротивление возрастает.

— А как обстоят дела на Юго-Западном фронте? — спросил Молотов.

Антонов поднял глаза и увидел Вячеслава Михайловича. Тот пристально смотрел на него, ожидая, что он скажет. Алексей Иннокентьевич перевёл дыхание.

— Порадовать вас, товарищи, не могу. — Он подошёл к карте. — Юго-Западный фронт начал наступление, но успеха не имел. А вот в районе левого крыла фронта хорошо сражается 3-я гвардейская армия генерала Лелюшенко...

В заключение генерал армии Антонов сказал:

— Генштаб считает, что временные трудности, встретившиеся на пути наших войск, в ближайшие дни будут преодолёны. Красная армия наращивает свои усилия, враг ощутит на себе новую силу её ударов. — Он взглянул на вождя. — Товарищ Сталин, я умышленно остановился на тех трудностях, которые встречают наши войска, продвигаясь с боями. Но Генеральный штаб принимает все меры к тому, чтобы, как говорится, на одном дыхании наступать, гнать врага с нашей земли.

Когда Антонов умолк, Сталин коротко изложил суть дальнейших усилий Ставки. Он заявил:

— Надо принять все меры к быстрейшему захвату Днепра и реки Молочной, чтобы не дать врагу превратить Донбасс и Левобережную Украину в пустынный район.

«Это было правильное требование, — отмечал в своих мемуарах маршал Жуков, — так как гитлеровцы, отступая, в звериной злобе предавали всё ценное огню и разрушениям. Они взрывали фабрики, заводы, превращали в руины города и сёла, уничтожали электростанции, доменные и мартеновские печи, жгли школы, больницы. Гибли тысячи детей, женщин, стариков».

— Кажется, что-то хочет сказать нам товарищ Жуков? — Сталин пощипал усы, взял со стола свою трубку и начал набивать её табаком.

— Когда у нас на фронте был генерал армии Антонов, который доводил до нас ваши указания, товарищ Сталин, я высказал ему некоторые соображения насчёт фронтально-лобовых атак, а точнее, ударов. Надеюсь, Антонов вам доложил?

— А что ещё вы можете сказать? — спросил Сталин, закурив трубку.

— Вам как Верховному главнокомандующему я мог бы многое сказать, — усмехнулся Жуков.

Сталин понял намёк маршала. Он встал и объявил:

— Все свободны, прошу остаться товарищей Антонова, Жукова, наркомов Федоренко и Яковлева...

Разговор зашёл об обеспечении фронтов Ватутина и Конева всем необходимым, особенно оружием и боеприпасами.

— В этом деле у нас много пробелов, — произнёс Жуков. — Тылы зачастую отстают от войск, нередко переброска войск задерживается из-за того, что на железной дороге нет вагонов... — Полистав блокнот, где он делал свои записи, маршал продолжал: — Участились случаи срыва доставки продуктов питания, по двое-трое суток бойцы не получают горячей пищи...

Пока он говорил, Сталин нажал кнопку звонка, и сразу появился Поскрёбышев.

— Где сейчас генерал Хрулёв? — спросил вождь.

— Ушёл после совещания.

— Найдите его, и пусть срочно прибудет.

Обмен мнениями продолжился.

«Дав соответствующие указания А. И. Антонову, И. В. Сталин приказал мне вместе с Я. Н. Федоренко и Н. Д. Яковлевым рассмотреть, что можно выделить для Воронежского и Степного фронтов, — писал маршал Жуков. — Учитывая важность задач, поставленных перед фронтами, я доложил в тот же вечер Верховному о количестве людей, танков, артиллерии и боеприпасов, которые следовало бы сейчас же им передать.

Верховный главнокомандующий долго рассматривал свою таблицу наличия и то, что мной намечалось для фронтов. Затем, взяв, как обычно, синий карандаш, он сократил всё почти на 30-40 процентов.

— Остальное, — сказал он, — Ставка даст, когда фронты подойдут к Днепру.

В тот же день я вылетел в район боевых действий фронтов».

Но прежде чем вылететь, маршал Жуков решил узнать о судьбе рапорта генерала Ротмистрова, который взял у него Сталин. Поначалу Георгий Константинович хотел поговорить о нём с наркомом танковой промышленности Малышевым, но после совещания в Ставке тот сразу уехал в наркомат, позже Жукову стало известно, что по заданию Верховного он улетел в Челябинск. Верховный между тем давал Жукову последние указания.

— Помните о главной вашей миссии, — наставительно говорил он. — Фронтам наступать и наступать без передышки, пока наши бойцы не увидят Днепр-батюшку. Ясно?

— Так точно, — коротко ответил маршал и добавил: — Разрешите вопрос?

— Что ещё у вас? — наморщил лоб Верховный.

— Какое решение вы приняли по рапорту генерала Ротмистрова?

Верховный удивлённо поднял брови.

— А разве вам не говорил нарком Малышев, как мы поступили?

— Никак нет. Я сам хотел с ним переговорить, но не удалось, вы его отпустили после совещания, и он уехал, — объяснил Жуков.

Сталин прошёлся по ковровой дорожке вдоль стола, остановился возле своего кресла, но не сел.

— Рапорту дан ход, и по нему уже идут работы по устранению выявленных Ротмистровым недостатков в конструкции танков, — подчеркнул Верховный. — Но перед этим товарищи Малышев и Федоренко с участием инженеров и конструкторов обсудили, что и как надо делать в первую очередь. В основном замечания генерала Ротмистрова справедливы, и над их устранением уже идёт большая работа. Кстати, сегодня утром наркомы Малышев и Устинов доложили, что готовится к выпуску новый танк Т-34-85 конструктора Морозова. Идут также работы по танку ИС-2. Знатоки артиллерии подбирают и орудия для установки их на танках...

— Хорошо, я встречусь на фронте с генералом Ротмистровым и введу его в курс дела. За свой рапорт он переживает и уже меня спрашивал... — Жуков умолк, а Верховный спросил:

— И что вы ему сказали?

— Что о его рапорте на моё имя я поставил в известность товарища Сталина и он взял рапорт, — пояснил маршал.

— Передайте Ротмистрову, что я благодарю его за критику недоработок по выпуску танков, — произнёс Сталин. — Конечно, не во всем он прав, но не будем упрекать его за это. У него было благородное стремление видеть советские танки первоклассными бронемашинами. При удобном случае я приглашу генерала Ротмистрова в Ставку и побеседую с ним о наших танках. Возможно, он подскажет ещё что-нибудь интересное. Кстати, как сражается его гвардейская танковая армия?

— Бойцы достойны похвалы, — ответил Жуков. — Сам Ротмистров знаток танкового дела, бесстрашный и храбрый генерал. Бойцы его очень уважают.

Верховный о чём-то задумался, потом сказал:

— Может, пора назначить генерала Ротмистрова заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии? Переговорите с генералом Федоренко, как он, возьмёт его к себе? Потом мне скажете.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

(П. А. Ротмистров в августе 1944 года был назначен заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии, а в 1962 году стал Главным маршалом бронетанковых войск; в 1965 году Ротмистров — Герой Советского Союза. — А. 3.).

К хутору «Степные зори», где находился штаб фронта, «Виллис» подъехал в полдень. С утра прошёл мелкий дождь, и земля была влажной. Солнце хотя и светило, но уже не пекло так, как было в июле. Воздух был свеж, дышалось легко и свободно. Ехали с полчаса, потом свернули на просёлочную дорогу, которая петляла среди бурьяна. Но вот «Виллис» выехал на простор, и Павел ещё издали увидел неподалёку у ворот часовых.

«Ты хотел попасть на фронт, считай, что ты уже на фронте», — сказал себе Павел, и ему стало грустно от этой мысли, а почему, он и сам не знал. Вдали на пригорке белели крестьянские избы, чудом уцелевшие после тяжёлых боёв. Видимо, немцы драпали так, что не смогли взорвать или сжечь эти избы. Вдали густо колосилась пшеница, колоски слегка раскачивал ветер.

«Когда же будут косить её на зерно? — невольно подумал Павел, созерцая всё окрест пытливым взором. — Да и будут ли, что-то людей не видно». Словно угадав его мысли, водитель подал голос:

— Вот он где лежит, наш хлеб. Наверно, некому его убирать, поэтому на паёк нам дают мало хлеба, а большей частью сухари.

Где-то далеко за лесом слышались орудийные залпы, земля вздрагивала от глухих взрывов. Должно быть, вражеские самолёты бомбили нашу оборону.

— Кого ты возишь? — спросил Павел водителя.

Он уже знал о том, что водитель родом из Челябинска, призван в армию недавно. Он признался, что очень скучает по дому, и мать по нему скучает. Служит он два месяца, а получил до двух десятков писем, и все от матери. И почти в каждом она предупреждает его, чтобы берёг себя, потому как на войне каждый шаг таит в себе опасность. «Помни, что твой отец в сорок первом был убит осколком мины», — написала она ему. Когда он сказал об этом Павлу, тот усмехнулся:

— Не таи на мать зла, она ведь желает тебе добра. — После паузы добавил: — А вот я свою маму недавно похоронил. И жить без неё мне тяжко.

— А мне тяжко без бати... — шумно вздохнул водитель.

— Где он погиб? — спросил Павел.

— В сорок первом под Ельней.

— Да, там были тяжёлые бои. И сидели под Ельней немцы, как у себя дома в Германии, но генерал армии Жуков шуранул их так, что они не знали куда бежать со страху. — Передохнув, Павел вновь спросил: — Так кого ты возишь?

— Главного связиста армии. Убыл в командировку в Сталинград, возил его на железнодорожную станцию. Через неделю буду его встречать. А на гражданке я возил городского военкома.

— Значит, у тебя есть шофёрский опыт, — улыбнулся Павел.

— С этим делом у меня проблем нет, баранка в руках как частица меня самого.

Проехали мимо огромной воронки, и машина остановилась. Водитель, а следом и Павел вылез из кабины.

— Здесь месяц тому назад взорвалась огромная бомба, немцы целились в штабную машину, но промахнулись. — Водитель кивнул в сторону ворот, где несли службу часовые. — Тебе туда, лейтенант, а мне повернуть вправо и ехать ещё пять-семь километров. Там дислоцируется штаб армии.

— Спасибо, что подвёз, не то бы я ещё сидел на этой станции, — сказал Павел. — Разрушена-то как, а?

— «Юнкерсы» бомбили, хорошо, хоть поезда пошли, а то все пути были вздыблены бомбами. — Он протянул Павлу руку. — Ну, ни пуха тебе ни пера!..

— А ты побереги себя, иначе маму свою обидишь! — улыбнулся Павел.

Одёрнув гимнастёрку и поправив кобуру с пистолетом, он твёрдым шагом подошёл к воротам.

— Вам куда? — спросил его часовой, белокурый молодой боец с бородавкой под правым глазом.

— В штаб!

— Ваши документы!

Лейтенант показал ему удостоверение личности и командировочное предписание за подписью начальника артиллерийской академии.

— Издалека вы прибыли к нам, товарищ лейтенант!

— Так надо, дружище!

Павел шагнул во двор штаба. Тут его увидел капитан — невысокого роста, худощавый и слегка курносый, аккуратно подстриженный, словно только что вышел из парикмахерской. Он жадно курил самокрутку.

— Вы к кому, товарищ лейтенант? — спросил он, подходя.

— Мне к начальнику штаба генералу Иванову.

— Придётся подождать, сейчас он у командующего фронтом генерала армии Ватутина, — пояснил капитан. — Я его адъютант и, как только генерал освободится, доложу ему о вас. Издалека приехали?

— Из Самарканда. Ещё недавно был курсантом Артиллерийской академии имени Дзержинского, а сегодня уже на фронте!

— Генерал Иванов ваш родственник? — спросил капитан. — Почему идёте к нему?

— Я направлен в распоряжение штаба Воронежского фронта.

Дверь штаба командующего фронтом открылась, и из неё вышел генерал Иванов. Он попросил адъютанта принести ему чаю и пару бутербродов с ветчиной, потом, не глядя на Павла, шагнул к двери. Павел стоял в нерешительности, не зная, как ему поступить. «Адъютант принесёт ему чай и доложит обо мне», — решил он. Но генерал подошёл к нему.

— Вы кто такой, лейтенант? — спросил он, глядя Павлу в лицо.

Павел вытянулся перед ним в струнку и назвал себя:

— Лейтенант Шпак Павел Васильевич! — И, передохнув, продолжил: — После окончания ускоренных курсов в артиллерийской академии направлен на Воронежский фронт для прохождения дальнейшей службы!

— Шпак? — переспросил генерал. — Я где-то уже слышал эту фамилию, — задумчиво произнёс он, потирая подбородок. — Ах да, вспомнил! Я просил начальника академии после окончания учёбы направить вас на Воронежский фронт. Это были вы?

Шпак почему-то вмиг залился краской.

— Я, товарищ генерал. — И Павел вручил ему своё предписание.

Начальник штаба фронта прочёл написанное, потом вскинул глаза на лейтенанта.

— А почему прибыли на трое суток позже, чем указано в предписании? — спросил он.

Павел объяснил, что он заодно перевозил свою семью в город Саратов, в дом отца жены.

— Начальник академии разрешил мне заехать в Саратов, — сдержанно промолвил Павел.

— Пойдёмте со мной.

Генерал провёл Павла в свой кабинет. Адъютант принёс ему чай и бутерброды, но Иванов не притронулся к ним, а продолжал задавать Павлу вопросы:

— Как настроение? У нас тут горячо. Идут тяжёлые и упорные бои. Вчера и с утра сегодня гитлеровцы нас не атакуют. Должно быть, пополняют свои запасы снарядами и другим вооружением. А вы, стало быть, артиллерист? Эти люди у нас в почёте. Кстати, — продолжал генерал, — семья у вас большая?

— Жена в положении. Будь она постарше, сама бы добралась до Саратова, а так пришлось мне помочь ей.

— И правильно поступили, — улыбнулся генерал и неожиданно предложил: — Есть у нас в штабе лейтенантская должность, хотите? Послужите здесь, наберётесь опыта, потом направим вас в другое место...

— Спасибо, товарищ генерал, за предложение, но если можно, направьте меня в артиллерийский полк Карпова. Там служит мой отец.

— Я знаю, — уронил генерал, — мне об этом говорил майор Лавров, с которым вы познакомились в Самарканде. Он-то и докладывал мне о вашем желании попасть на Воронежский фронт. Да и листовку о вашем отце старшине Шпаке, командире противотанкового орудия, я читал. Здорово он разделался с немецкими танками в бою. Что и говорить, геройский старшина!.. Вам есть с кого брать пример, как надо бить врага!

Генерал подошёл к столу, на котором стояли полевые телефоны, и попросил дежурного связиста соединить его с полковником Карповым. Тот сразу отозвался:

— Слушаю вас!

— Иванов говорит. У меня для вас есть хорошая новость. Сына старшины Шпака лейтенанта Шпака Павла Васильевича возьмёшь в свой полк?

Карпов удивился.

— Сына? — переспросил он. — Какого ещё сына? Шутите, товарищ начштаба!

— Разве ты не знал, что сын старшины учится в Артиллерийской академии имени Дзержинского в Самарканде? — спросил генерал.

— Впервые слышу, — признался Карпов.

— Ну ты даёшь, полковник! — упрекнул его начальник штаба. — Людей своих, тем более героев, надо знать! — После недолгой паузы он вновь спросил: — Так возьмёшь лейтенанта к себе в полк?

— А почему бы нет, Семён Павлович?! — усмехнулся в трубку полковник. — Возьму! У меня на одной из батарей ранен в бою командир огневого взвода, он находится в санбате. Вот и назначу Шпака-младшего на эту должность.

— Добро! — весело отозвался начальник штаба фронта. Он взглянул на лейтенанта. — Слышал всё?

— Так точно! — Шпак встал.

— Идёшь в артполк к Карпову. Желаю тебе всяческих благ! Главное в нашем деле — бить врага наверняка! Понял, да? Так и поступай!

— Вам за меня, товарищ генерал, краснеть не придётся! — твёрдо заявил Шпак-младший.

Генерал нажал кнопку звонка, и в кабинет вошёл его адъютант.

— Объясните лейтенанту, как ему попасть в артполк Карпова.

— Разрешите, я подброшу его на вашей машине? Полк тут недалеко.

— Разрешаю в порядке исключения, — улыбнулся генерал...

Старшина Шпак возвращался из командировки грустный. В Орёл поезд, на который ему с большим трудом удалось сесть, прибыл в седьмом часу утра. Старшина вышел из вокзала, и его взору открылся разрушенный врагом город. Шпак уже знал о том, что в октябре 1941 года после ожесточённых кровопролитных боёв немецко-фашистские войска ворвались в Орёл. Для тех, кто не смог эвакуироваться, наступили чёрные дни. Немцы установили в городе жёсткий оккупационный режим. Вокруг Орла была объявлена пятнадцатикилометровая запретная зона, и если кто-то из жителей появлялся в ней, по нему открывался огонь на поражение из боязни, что это «русиш партизан». Почти за два года оккупации фашисты уничтожили более 11 тысяч мирных жителей, а 20 тысяч забрали на принудительные работы в Германию.

Шпак шёл по улице, с обеих сторон которой жилые дома были разрушены, среди камней чернели трубы сожжённых зданий. Людей было мало. «Рановато я приехал, многие ещё спят», — подумал старшина. Навстречу ему шёл капитан в форме артиллериста. По его сосредоточенному лицу и быстрым шагам было видно, что он куда-то торопился, и всё же Шпак остановил его, спросив разрешения обратиться.

— Слушаю вас, товарищ старшина! — ответил капитан, и его лицо приняло добродушное выражение.

— Не скажете, где здесь находится военная комендатура? — спросил Шпак.

Капитан внимательно посмотрел на него: одет по форме артиллериста, аккуратно подтянут...

— Вы же, как и я, артиллерист, как же вам не помочь, — улыбнулся капитан. — Тут за углом военная комендатура. А впрочем, идите за мной, я тоже направляюсь туда. Как помощник начальника поезда хочу узнать, далеко ли отсюда до конечной станции, где можно разгружать эшелон с военными грузами для Воронежского фронта.

— Я тоже с Воронежского фронта, был в командировке, а теперь возвращаюсь, — улыбнулся Шпак. Он достал сигареты и закурил. — Хотите, товарищ капитан? — Шпак протянул ему пачку. — Немецкие, трофейные. Конечно, против нашей махорки дрянь, но поглотать дымок можно.

— Давай! — капитан закурил. — А зачем вы идёте в военную комендатуру?

— Хочу спросить, куда переместился штаб фронта, а потом найду и свой артиллерийский полк.

— Мне тоже надо знать, где сейчас находится штаб Воронежского фронта, — усмехнулся капитан, — так что пойдём со мной.

— Я согласен, если можно, — обрадовался Шпак.

— Только при посадке покажете мне свои документы, — предупредил старшину капитан. — А вдруг вы шпик?

Он усмехнулся, увидев, как Шпак хмуро свёл брови и вот-вот готов был выругаться. Капитан поспешно добавил:

— Не сердись, я пошутил. А шпики в этих местах тоже, наверно, есть. В июле мы ехали в штаб Центрального фронта генерала армии Рокоссовского и обезвредили немецкого агента.

— Как вы узнали, что это агент? — спросил Шпак.

— Когда мы доставили его в штаб фронта, там его допросили, и он утверждал, что отстал от своего полка, а чтобы немцы не сцапали его в плен, переоделся в мирного жителя. А когда его тщательно обыскали, то обнаружили под подкладкой пиджака письмо, которое он написал своей Эльзе в Германию. Письмо было на немецком языке. Но если он боец Красной армии, зачем писать жене на немецком языке?

— Логично! — повеселевшим голосом подхватил старшина.

Они повернули за угол.

— А вот и дом, в котором обосновалась военная комендатура. — Капитан кивнул на кирпичный дом, стоявший неподалёку от железной дороги. — На днях я тут уже был... Ты побудь во дворе комендатуры, а я быстро схожу к дежурному.

— Я пока перекурю.

Вскоре капитан вышел. Он подошёл к старшине и сказал, что через час-полтора эшелон отправится.

— Тут уже недалеко конечная станция, — заметил капитан, — так что к вечеру будем на месте. — Он посмотрел в сторону другой улицы, где у магазина стояла очередь за чем-то. — Наверное, за хлебом. А где бы нам перекусить, старшина? Я с вечера в рот ни крохи не брал.

— Еда у меня есть, — сообщил Шпак.

Капитан обрадовался.

— А что у тебя есть?

— Варёная курица, варёные яйца и котлеты. Чай тоже попьём с халвой и домашними пирожками...

После обильного ужина старшина Шпак крепко уснул, и когда поезд остановился, капитан его разбудил. Шпак встал и начал поспешно одеваться.

— До штаба фронта отсюда не так далеко, выходи на обочину дороги и голосуй, кто-нибудь подвезёт. — Капитан тепло пожал ему руку на прощание. — А я сейчас с начальником поезда займусь разгрузкой.

— Спасибо, что подвезли, — улыбнулся Шпак. — А мне ещё надо узнать, где теперь находится мой полк.

Но я быстро найду его. Тут есть немало военных, так что подскажут...

Шпак сошёл с поезда и зашагал в степь, где у реки проходила главная дорога. Через несколько минут он уже стоял на обочине и ждал, когда появится машина. Солнце шло к закату. На деревьях уже поблекли солнечные лучики, как это бывает перед сумерками. Но где-то неподалёку в высокой траве ещё стрекотали кузнечики, а в камыше, который рос у самой дороги, квакали лягушки. «А вот в Волге я их что-то не видел», — подумал старшина. Вчера утром он встречал свою сестру Дашу. Жила она на противоположном берегу Волги. Гостила у него лишь один день — у неё в это время болела пятнадцатилетняя дочь, а муж с работы приходил поздно, и она хотела до его прихода приготовить ужин и настойку для дочери, чтобы та прополоскала горло. Когда они вышли во двор, Даша спросила:

— Ты не был у Люси, жены Павла?

— А что, она вернулась из Самарканда? — удивился старшина.

Даша едва не прыснула от смеха.

— Ты разве не знаешь, что твой Павел закончил учёбу и стал офицером?

— Нет, — растерянно промолвил Шпак. — Может, он и написал мне по месту службы, но я как раз в это время отбыл в командировку.

— Когда Павел ехал на Воронежский фронт, он завёз свою жену в Саратов к её отцу. У него четырёхкомнатная квартира, в ней живут он и его вторая жена Аня. А теперь там и Люся, недавно родившая девочку.

— Увидишь Люсю — передай ей от меня привет, — попросил Шпак. — Я бы навестил её, если бы знал, что она теперь живёт в Саратове. Кстати, с отцом она не ссорится?

Даша сказала, что раньше они ссорились. Когда мать Люси положили в больницу на операцию, отец у себя на работе завёл «мадонну», стал приводить её домой, а Люся её невзлюбила: не хотела, чтобы отец на ней женился. Но он всё-таки взял её в жёны. В больницу же, где при смерти лежала его жена, так и не зашёл проведать её, а дочери соврал, что был. Ложь вскоре открылась, и Люся совсем поругалась с отцом. Она бросила ему прямо в лицо: «У тебя своя жизнь, у меня своя. Я не желаю тебя знать...»

Даша усмехнулась.

— Выплеснула всё это с горячки. Но потом они помирились. Отец даже ездил со своей новой женой в Самарканд, где учился Павел. А теперь Люся с отцом живут душа в душу, он ей хорошо помогает: то на рынок сходит, то дров нарубит, то посмотрит за малышкой, когда маме надо идти в детскую кухню за молоком.

«А Павел, наверное, в штабе фронта уже получил назначение, — подумал старшина, слушая сестру. — Интересно, куда его направили, не в наш ли полк?..»

— Твой Павел в форме лейтенанта такой красивый, форма на нём сидит ладно, по всему видно, что он гордится собой! Он очень похож на тебя. Ну ладно, мне пора. Удачи тебе, Вася, на фронте, — сказала Даша и поцеловала его в щёку. — По натуре ты человек гордый, и я боюсь, что ты можешь свою головушку подставить дурной пуле, и она тебя укусит. Так что береги себя и возвращайся с войны здоровым!

— Тут уж как повезёт, — зарделся Шпак.

Мысли его потянулись в санбат, к старшей медсестре Марии. «Как-то она там справляется с ранеными? Видела ли моего сына Павла? — спросил себя Шпак. — Вспоминала ли обо мне? Видно, не до меня ей там. Как вернусь, сразу же пойду к ней», — решил он.

Вдали показалась легковая машина. «Виллис» — значит, едет какое-то начальство. И всё же Шпак поднял руку. Машина остановилась.

— Что тебе, старшина? — окликнул его водитель, сероглазый сержант.

— Куда едете? — спросил Шпак.

— В штаб Воронежского фронта.

— Подбросьте меня, пожалуйста, в хозяйство полковника Карпова.

— К артиллеристам? — уточнил водитель.

— Точно. Наш полк находится где-то неподалёку от штаба.

Шпак краем глаза заметил, что на заднем сиденье кто-то лежит, накрывшись шинелью. Но вот он отбросил шинель в сторону и громко спросил водителя:

— Почему остановились?

— Тут какой-то старшина просит подвезти его в артполк, — ответил водитель.

Это был майор Лавров, старшина сразу узнал его. Майор открыл дверцу и вышел из машины.

— Не какой-то старшина, сержант, а герой моей листовки! — поправил водителя Лавров. Он подошёл к Шпаку и тепло пожал ему руку. — Привет, Василий Иванович! Где были?

— Здравия желаю, товарищ майор! А был я в командировке, ездил в город Горький, а потом заехал в Саратов, — сказал Шпак, слегка улыбаясь. Он был рад встрече с Лавровым, но говорить ему об этом не стал.

— Так это же твоя родина — Саратов! — воскликнул майор. — Дома хоть побывал?

— Пришлось, но радости не прибавилось. Жена умерла, ходил на её могилу, сын в Самарканде учится, видел лишь свою сестру Дашу...

Шпак хотел рассказать Лаврову о том, что жену погибшего капитана Кольцова и его маленького сына он перевёз из Горького в Саратов и устроил их в своём доме, но в последний момент сдержался: а вдруг полковнику Карпову это не понравится и он станет его упрекать? «Доложу ему обо всем, и пусть сам решает, кому и что говорить», — решил Шпак.

— Твой сын Павел уже служит на соседней заставе командиром огневого взвода, — сообщил Лавров. — Я виделся с ним. А ты?

— Увидеться с ним мне ещё не довелось. — Шпак облегчённо передохнул. — Как же он попал на Воронежский фронт, да ещё в наш полк? — Старшина недоумённо пожал плечами. — Вы не в курсе?

— В курсе, — усмехнулся Лавров. — Помните, я говорил вам, что попрошу генерала Иванова написать начальнику военной академии, чтобы Павла направили на Воронежский фронт, где проходит службу в артполку его отец? И Семён Павлович пошёл мне навстречу — начальник академии был ему знаком. Всё было сделано честно и благородно.

— Вот уж не знаю, как мне вас благодарить, — зарделся Шпак.

— А если Карпов переведёт Павла служить на вашу батарею?..

— Только не это, — суровым тоном прервал майора Шпак. — Я не хочу делать сыну поблажки, пусть служит так, как служат его сверстники.

— Я тебя не понимаю, старшина, — заявил Лавров.

— Если Павел сделает на огневой позиции не то, что надо, я не смогу его наказать. Пусть у него будет другой командир. Для пользы дела так лучше.

— Ах вот что! — воскликнул Лавров. — Есть зерно истины в твоих словах. А я как-то об этом не подумал... Садись, Василий Иванович, да поедем. — Лавров открыл ему дверцу машины. — Когда утром мы ехали на станцию, нас атаковал «юнкере». Выскочил из-за туч и открыл огонь из пулемёта, но в нашу машину не попал. Бомб у него, видимо, уже не было, где-то их побросал. Чтобы не рисковать, мы сразу свернули в лес, и «юнкере» нас уже не преследовал.

— А вот санитарную машину, вёзшую в госпиталь раненых, среди которых был и наш командир батареи капитан Кольцов, «юнкере» не пощадил и бросил в неё бомбу, — грустно произнёс Шпак. — Все погибли, в том числе и наш Кольцов. Жаль мне его до сердечной боли.

— Знаю, что Кольцов был твоим другом, — отозвался Лавров. — Вместе с ним вы сражались под Москвой в сорок первом...

Вскоре «виллис» подъехал к блиндажу, крыша которого была замаскирована ветками деревьев, и остановился.

— Приехали, Василий Иванович! — подал голос Лавров, повернув к нему голову.

Шпак вышел из машины, поблагодарил Лаврова.

— Обещаю, что в следующем бою в вашу честь уничтожу фашистский танк! — не то в шутку, не то всерьёз сказал он.

Лавров нашёлся:

— Почему один танк? Я хочу два! — И он звонко засмеялся.

Полковник Карпов сидел за столом и что-то писал. Скрипнула дверь, и на пороге он увидел старшину Шпака. Карпов молодцевато вскочил с места.

— Кого я вижу! — воскликнул он. — Проходи, старшина, и садись!

Шпак молча сел, у ног поставил свой вещмешок, потом поднял глаза на командира полка.

— В командировке я сделал всё, что вы мне поручили, и даже больше...

— А что больше? — вскинул брови карпов.

— Галина Фёдоровна, жена капитана Кольцова, оказалась без жилья, — тихо, с грустью заговорил Шпак. — Она снимала комнату и жила в ней со своим маленьким сыном Петей...

— Она назвала его в честь мужа? — прервал старшину Карпов.

— Разумеется, — подтвердил Шпак. — Когда я пришёл к ней, хозяйка дома получила от мужа-инвалида телеграмму с просьбой приехать за ним в госпиталь. Пиковая, как говорят, ситуация: надо освободить комнату, чтобы там поселился муж хозяйки, а куда идти Кольцовой? Она весь день бегала, но так и не нашла себе квартиру. А у неё к тому же малый ребёнок... Кто её возьмёт?..

— И что же ты сделал? — в упор спросил Карпов.

— Я поселил её в своём доме...

— Как это поселил в своём доме? — удивился полковник. — Твой дом в Саратове, а Галя жила в Горьком?

Шпак усмехнулся, а затем и вовсе засмеялся, да так громко, что стал кашлять.

— Ты вот что, голубчик, поведай мне всё подробно, а не так, словно пишешь рапорт, — посерьёзнел Карпов.

— Ну, хорошо, слушайте...

И Шпак рассказал все подробности. Полковник слушал его не прерывая. А когда старшина умолк, он уточнил:

— Значит, вы перевезли Кольцову из Горького в Саратов к себе в дом?

— Она согласилась пожить в моём доме — там ведь из моих никого нет, если не считать сестру Дашу, но у неё свой дом у самого берега Волги, — пояснил старшина. — Как только Галя найдёт себе жильё, то сразу переселится. Саратов ей нравится, а в Горьком слишком много промышленных предприятий, летом нечем дышать...

— Ну ты и заварил кашу, Шпак, — покачал головой Карпов. — Молодчина!

— Да, — спохватился вдруг старшина. — Галина Фёдоровна написала вам письмо и просила меня вручить его лично вам, Игорь Михайлович. Вы уж извините, но отказать ей я никак не мог.

— Где письмо, давай! — поторопил полковник.

Шпак достал из вещевого мешка книгу, в неё был заложен конверт. Старшина достал его и вручил Карпову. Тот вскрыл конверт, вынул из него листок и начал про себя читать:

«Дорогой Игорь Михайлович!

Я тронута тем, что Вы направили ко мне старшину Шпака, боевого друга Кольцова по фронтовым дорогам. Всё то, что оставил он на батарее, когда был ранен, Шпак привёз. Для меня всё это дорого и свято. Сын вырастет и наденет гимнастёрку своего отца, и в его душе он будет жить как герой войны. Да, потерять дорогого мне человека — большое горе, но оно не сломит меня. Пётр погиб, но в моём сердце он не исчезнет до тех пор, пока жива я. У Кольцова осталось много друзей в полку, коим Вы командуете, и эта мысль притупляет во мне боль тяжёлой утраты.

Спасибо за всё, что сделали Вы для вдовы и сына капитана Кольцова. Позвольте мысленно поцеловать Вас в щёку. С уважением. Галина Фёдоровна Кольцова, вдова фронтовика.

P.S. Пару слов о старшине Шпаке Василии Ивановиче. Замечательный, душевный человек, каких я мало встречала в жизни. В таких, как Шпак и ему подобные, сила и мощь нашей Красной армии».

Прочитав письмо, Карпов обронил:

— Хотя и коротко, но за душу берёт. — С минуту помолчал, потом добавил: — Переговорю с майором Лавровым, пусть обо всей этой истории даст материал во фронтовую газету. Уверен, что его все прочтут. А ты что скажешь, Василий Иванович?

— По этой части я не специалист, — улыбнулся старшина. — Вам с Лавровым и решать. — Он достал из кармана документы. — Вот моя командировочная, пробыл в отъезде ровно десять суток. Тут есть отметки и военного коменданта. — Он положил бумаги на стол.

Карпов пробежал их глазами.

— Хорошо, Василий Иванович, я доволен вашей командировкой. Сделали всё честь по чести. Вопросы ко мне есть?

— Есть, товарищ полковник: где служит мой сын Павел? Вы с ним беседовали?

— Да, Василий Иванович, беседовал, и мне он понравился. У него глубокие знания военного дела, особенно артиллерии. Уверен, что в бою он себя проявит. А назначен лейтенант Шпак Павел Васильевич командиром огневого взвода на соседней с вами батарее. Между прочим, мне звонил начальник штаба фронта Семён Павлович Иванов и просил взять лейтенанта к себе в полк, но я бы это сделал и без его звонка. Дали бы мне ещё с десяток таких лейтенантов. Впереди у нас ещё не одно сражение...

Шпак встал, одёрнул гимнастёрку.

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— Да. Кстати, за себя вы оставляли командиром расчёта ефрейтора Рябова? Командир батареи Кошкин им доволен, исполнительный, дело наше артиллерийское знает. Может, дадим ему в качестве поощрения звание младшего сержанта?

— Давно пора, — коротко бросил Шпак. — Но будь моя воля, я бы послал его в военное училище. Из него вышел бы отличный офицер.

— А что, Рябов хочет учиться? — спросил Карпов. — Если есть желание, давайте его пошлём. Я доложу комдиву...

Воронежский фронт с боями преследовал отступающие гитлеровские войска. Батарея противотанковых орудий заняла огневую позицию рядом с лесом, вдоль которого проходила хорошая грунтовая дорога. В обед к артиллеристам заехал полковник Карпов. Едва он вышел из машины, как старший лейтенант Кошкин отдал ему рапорт:

Товарищ полковник, расчёт противотанкового орудия готовит огневую позицию!

Карпов пробежал глазами по лицам артиллеристов, затем взглянул на Кошкина.

— А где старшина Шпак? — спросил полковник. — Я что-то его не вижу.

— В санчасти, я его отпустил.

— А что с ним? — встревожился Карпов.

Оказалось, что старшина рубил дрова и нечаянно поранил себе ногу.

— Там ему сделают перевязку, и он вернётся. Или прикажите его сейчас вызвать? — спросил Кошкин.

— Не надо. — Карпов вздохнул. Он снял фуражку и платком вытер потное лицо. — Я сам заеду в санчасть. Что вам хочу сказать, товарищ Кошкин. Я только что был в штабе дивизии, и там меня предупредили, что на вашем рубеже могут появиться гитлеровцы. Поэтому лучше смотрите за развилкой дорог. Ваша задача — не пропустить врага и, как бы ни было трудно, выстоять, ясно?

— Так точно! — Кошкин приложил руку к головному убору и отдал честь. — У нас уже такое было, и мой расчёт не подвёл.

у тебя, Кошкин, боевого опыта не столько, сколько у капитана Кольцова, так что учись и учись и нос не задирай, будь скромнее.

Кошкин заметно покраснел. Ему бы помолчать, а он возразил:

— Так ведь капитан Кольцов давно погиб...

— Да, Кольцов погиб, — погрустнел Карпов, — но он был блестящим артиллеристом, и его традиции должны жить в ваших делах. — Полковник помолчал. — Когда доставят крупнокалиберные снаряды, доложите мне по телефону.

— Слушаюсь, товарищ полковник! — отрапортовал Кошкин, заметно повеселев. — А командир дивизиона у вас был?

— Да. Проверял расчёты. Замечаний не сделал.

Командир полка пожал Кошкину руку и уехал. Глядя вслед его машине, старший лейтенант подумал: «Помнит Кольцова, значит ценил его».

Карпов подъехал к санчасти. Дом, куда доставляли раненых, стоял у кромки леса. Солнечные лучи пробивались сквозь листву и зайчиками играли на стёклах окон. Карпов шагнул в приёмное отделение. В это время старшая медсестра перевязывала старшине левую ногу чуть ниже колена. Шпак лежал на топчане. Увидев Карпова, он хотел было встать, даже с усилием приподнялся, но медсестра тронула его за плечи и громко произнесла:

— Лежать!

Карпов посмотрел на Шпака, отчего-то усмехнулся, покачал головой и изрёк не без упрёка:

— Как же ты, Василий Иванович, махнул по ноге топором? Болит?

— Есть немного, — смутился старшина, а медсестра Мария стрельнула в полковника озорными глазами.

— Он как мальчишка, ваш Шпак: то руку поранил, когда открывал замок орудия, то горло у него простыло от холодного молока, а теперь нога...

— Может, ему полежать с неделю в санчасти, пока боль не пройдёт? — предложил Карпов медсестре.

— Никак нет, товарищ полковник, — горячо возразил старшина. — На ногу я ступаю, а бинт на ней не помешает.

— А что вы скажете, Мария? — спросил полковник.

— Я? — Она пожала крутыми плечами. — Он вам сказал и за себя, и за меня. Если не хочет, зачем его силой заставлять?

— Я и не собирался это делать, — бросил Карпов.

Мария между тем закончила перевязку.

— Всё, товарищ старшина, помощь вам оказана. Вы тут поговорите со своим начальством, а я перевяжу раненого связиста. У него тоже что-то с ногой...

Она ушла к дальней койке, где лежал раненый, а Карпов сел на стул и вскинул глаза на старшину.

— Вам Галина Фёдоровна Кольцова пишет? — спросил он.

— Недавно получил от неё письмо, правда, очень короткое, — весело ответил Шпак. — У неё всё хорошо, сын Петя растёт, она учит детей в школе. У меня создалось впечатление, что она собирается приехать в село Отрадное, где жители похоронили бойцов и капитана Кольцова, которые погибли во время бомбёжки. А вот зачем она поедет, ума не приложу. Не думаю, что сельчане расскажут ей о муже больше того, о чём я ей поведал.

— И всё же в её сердце теплится какая-то надежда, ей важно хоть что-то узнать о любимом человеке, — грустно заметил Карпов, хотя в душе был согласен с доводами старшины. — Ты, Василий Иванович, хорошо сделал, что перевёз её в Саратов в свой дом, — произнёс он. — Там живут твои родственники, они всегда окажут ей помощь, если что... Боюсь, как бы она не забыла мужа, — робко добавил полковник.

— Никак нет, — возразил Шпак. — Когда я был в Саратове, она только и говорила о нём. Нет, память о муже крепко осела в её душе! Скажу вам честно, мне жаль её. Будь я помоложе, предложил бы ей свою руку и сердце, а малыша сразу бы усыновил.

— Да, у нас с тобой седин на голове прибавилось, — задумчиво промолвил Карпов.

— Вчера я послал Кольцовой денег, — вдруг сообщил Шпак.

— Денег? — суровым тоном переспросил полковник.

— Так точно! — подтвердил Шпак. — А зачем они мне? Я же на полном государственном обеспечении нахожусь. Жены нет, сын Павел стал офицером, а сестра Даша живёт в достатке.

— Я думаю, что твои деньги Галина Фёдоровна вернёт, — сказал Карпов.

— Почему? — напружинился Шпак.

— Кто ты ей? Не муж, не брат, а просто знакомый, и взять эти деньги она постесняется.

— Ей дорога сейчас каждая копейка, а возьмёт или нет — дело её, — хмуро проговорил Шпак.

— Твой благородный поступок взволнует её, а вот я до этого не додумался. — Карпов посмотрел на свои наручные часы. — Однако мне пора. Хочешь, подвезу тебя к блиндажу, небось нога побаливает?

— Спасибо, товарищ полковник, я сам дойду, да и размять ногу надобно — так советуют врачи.

— Ладно, тогда я поехал. Если что-либо будет от Галины, дай мне знать. Будем на пару шефствовать над вдовой...

Помолчали. Шпак видел по лицу Карпова, что тот хочет ему что-то сообщить, да всё не решается. «Наверное, это касается меня, иначе Игорь Михайлович давно бы ушёл», — не без огорчения подумал Шпак, но говорить ему что-либо не стал. А Карпов всё не уходил. Наконец он взглянул на старшину и сказал:

— У меня для тебя плохие вести... — Увидев, как насторожился старшина и даже лицо у него слегка побелело, поспешно добавил: — Только ты не паникуй. Война идёт, сам понимаешь, сегодня ты герой, а завтра тебя может уложить вражеская пуля.

— Игорь Михайлович, я не из тех, кто слёзы льёт, хотя порой на душе кошки скребут, и вы меня знаете, но я не люблю намёков. Скажите прямо, что это за плохие вести?

— Твоего сына Павла ранило, он лежит в санбате, — наконец сообщил полковник.

— Где его ранило и куда? — засуетился старшина.

— В плечо — так мне сказали санитары, а вот с врачами переговорить мне не удалось — у них как раз шла сложная операция. Дозор, в котором был Павел, наскочил на немецкую засаду. Завязался бой... — Карпов передохнул. — Санитары сразу же увезли его в санбат.

— Вы куда сейчас едете? — торопливо спросил Шпак.

— В свой штаб. А что?

— Очень прошу вас, подбросьте меня в санбат! Мне надо сына увидеть...

— Ладно, поедем, — отрывисто бросил Карпов.

Санбат находился на окраине села, и доехали они быстро.

— Василий Иванович, ты иди к сыну, а я поеду, у меня совещание, и я не хочу опаздывать, — сказал Карпов.

— Вас понял, товарищ полковник. — Шпак вылез из машины.

Едва старшина вошёл в санбат, как дежурный врач спросил, к кому он пришёл.

— Сын тут мой, Павел Шпак, можно к нему? — спросил старшина и почувствовал, как от волнения у него забилось сердце.

Врач чуть приоткрыл дверь и кивнул в сторону коек:

— Лейтенант Павел Шпак лежит на крайней койке у окна.

— Понял, — произнёс старшина. — Ранение у него серьёзное?

— Я его не осматривал, не могу сказать. Мой коллега вот-вот приедет, спросите у него.

«Что-то темнит дежурный», — выругался в душе старшина, но ему ничего не сказал.

— Батя, ты? — спросил Павел, когда Шпак подошёл к нему.

— Я, сынок. — Старшина нагнулся и поцеловал его в щёку. Она была холодной, как утренняя роса. Шпак-старший присел на табуретку. — Что с тобой?

— Ранен. — Павел чуть приподнял голову. — Ходил с ребятами в дозор, ну и напоролись на немецкую засаду. Завязался бой. Я лишь успел швырнуть в окоп гранату, где сидели фрицы, и тут меня подстрелили. Наверное, в плече пуля осталась...

— Да у тебя, сынок, и губы посинели, — тихо промолвил старшина.

— Если пуля там, то меня будут оперировать, — словно не слыша отца, проговорил Павел. — А как у тебя дела? Майор Лавров сообщил мне, что ты уехал в командировку в Горький и что посылал тебя лично полковник Карпов — так, да?

— Был я не только в Горьком, но и в Саратове, — вздохнул старшина.

Он рассказал Павлу, чем это было вызвано и почему он перевёз жену и сына погибшего капитана Кольцова в свой дом.

— Ты, надеюсь, не против? — спросил старшина.

— Нет, отец. Моя Люся живёт у своего отца. Пишет, что он ей очень помогает и они больше не ссорятся. Кстати, ты был у моей жены?

Шпак-старший сказал, что времени у него было в обрез, он, к большому сожалению, заехать к ней не мог.

— А вот Даша, моя сестра, сообщила, что Люся родила дочь.

— Значит, дочь, а мне так хотелось сына, — тихо промолвил Павел. — Да, не скоро теперь, видно, я увижу своё дитя...

— Почему так думаешь?

— Если мне будут делать операцию, то ещё неизвестно, как она пройдёт, — с напряжением сказал Павел. — Пуля-то сидит во мне?

— Не переживай, тут у нас отменные хирурги, твою пулю, если она там, мигом вынут, и ты пойдёшь на поправку, — успокоил его старшина и нагнулся, чтобы поправить бинт на своей ноге.

Павел увидел это и спросил:

— Ты ранен, батя?

Шпак-старший усмехнулся.

— Понимаешь, рубил дрова, топор скользнул и задел ногу. В санчасти старшая медсестра Маша сделала мне перевязку.

— Маша с золотыми серёжками в ушах? — спросил Павел.

— Да, а ты что, познакомился с ней?

— Нет. Когда меня положили, она приезжала сюда, подходила ко мне, но ничего не сказала. Тогда я спросил, как её зовут. Она улыбнулась и ответила: «Маша, я из санчасти».

Павел помолчал, о чём-то размышляя, потом вдруг поинтересовался:

— Тебе нравится Маша?

— С чего ты взял? — удивлённо пожал плечами старшина.

В его голосе Павел уловил ноты разочарования и, чтобы смягчить ситуацию, небрежно бросил:

— Мне так показалось...

Лицо у Павла пошло белыми пятнами, нос заострился, и по всему было видно, что ему сейчас нелегко, что разговаривает он с усилием, с каким-то внутренним напряжением. «Ему трудно, и боль у него сильная, но бодрится, будто не рана в плече, а царапина», — не без горечи подумал Шпак-старший. Но спросил он совсем о другом:

— Как у тебя прошёл первый бой?

— Страха у меня не было, но поджилки тряслись. — Павел горько, через силу улыбнулся. — Но когда «тигр» пальнул по нашей батарее и снаряд разорвался метрах в десяти от орудия, я понял, что тут не до шуток, сам рванулся к прицелу, навёл орудие на «тигра» и выстрелил...

— И промах, — усмехнулся старшина.

— А вот и нет! — воскликнул Павел. — Снаряд угодил в траки и разорвал их. Немец стал крутиться на месте, как подстреленная птица. Я понял, что исход поединка решают секунды, и тут же пальнул по «тигру» вторым снарядом. Танку пришёл конец, он вспыхнул и окутался чёрным-чёрным дымом... А вечером, когда бой утих и немцы отступили под нашими ударами, командир батальона вручил мне медаль «За боевые заслуги». — И без всякого перехода Павел промолвил: — Рана чепуха, укус комара, и она почему-то меня не волнует. Беспокоит другое... Как там моя Люсик? У её отца очень тяжёлый характер, как бы они не стали ссориться. А тут ещё девочка родилась, шума в семье прибавилось...

Шпак-старший успокоил сына:

— Я напишу Люсе, спрошу, почему она хранит молчание, что там у них такое...

Павел чуть приподнялся, тронул плечо отца.

— Только не пиши ей, что я ранен, не то она зальётся слезами, да и сильной боли у меня нет, правда, временам она появляется, но я терплю. — Он положил голову на подушку и тяжело задышал.

«Кажется, я утомил его своими разговорами, мне надо идти», — подумал Шпак-старший. Он встал.

— Уходишь? — спросил Павел, глядя на него утомлёнными глазами, и неожиданно перешёл на другое: — Ты был на могиле моей мамы?

— Был, сынок... — Старшина облегчённо перевёл дух. — Я тут кое-что и тебе привёз... — Он достал из кармана платок и развернул его.

— Что это? — спросил Павел.

— Земля с могилы матери. Я и тебе отсыпал щепотку.

Павел взял землю из рук отца и положил в карман гимнастёрки.

— Она мне послужит талисманом, — одобрил он.

На батарею Шпак вернулся грустный. Печаль пришла от навязчивой мысли, что ранило сына. Теперь он думал о том, долго ли Павел пролежит в санбате, не осложнится ли его рана. Хотел поговорить с лечащим врачом, но тот из поездки в госпиталь пока не вернулся.

— Приходите завтра с утра, он будет, — заверил его дежурный врач приёмного покоя.

В санчасти на Шпака напустилась медсестра Маша, упрекнула его в эгоизме.

— Это почему же? — Василий Иванович едва не выругался.

— Почему не попросишь командира полка перевести Павла на свою батарею? — сердито спросила она. — Боишься, что он лучше тебя будет уничтожать вражеские танки?

— Пусть служит на другой батарее, тогда и мне будет легче, — пояснил Шпак.

— Я тебя не понимаю, Вася... — тихо промолвила Маша.

— Если у Павла что-то будет не ладиться, я стану переживать. А к чему это? У меня и так нервы напряжены. Теперь вот его готовят к операции, и опять в моей душе холод, как в февральский день. — Старшина подсел ближе. — Ты бы лучше съездила в санбат да поговорила с врачом о состоянии раненого Павла Шпака и будут ли ему делать операцию. Я бы сам это сделал, но не дождался его лечащего врача, который укатил в госпиталь. Я в медицине не смыслю, а ты медсестра, тебе и карты в руки. — Он засмеялся и прижал её голову к себе.

— Что ты делаешь, кругом люди! — возмутилась Маша. — Ещё подумают бог знает что обо мне...

Старшина встал.

— Пойду я, Маша, хотя уходить мне отсюда не хочется...

В блиндаже Шпак сел в угол за столик и начал писать письмо в Саратов. Уже почти закончил, как вдруг вошёл командир батареи Кошкин. Он был хмурый.

— Где вы были? Я вас искал, — сурово выговорил он.

— Сына моего Павла ранило в бою, я проведал его, — объяснил Шпак.

— Зачем же вы ушли без разрешения? Прошу впредь этого не делать, — уже мягче сказал Кошкин. — А сейчас идите к оружию, туда привезли снаряды! — И Кошкин вышел из блиндажа.

Шпак сунул письмо в карман и метнулся наверх, к расчёту.

Утром генерал Конев, командующий Степным фронтом, умывшись, вызвал к себе начальника штаба генерала Захарова. Тот не заставил себя долго ждать, сразу же прибыл.

— Матвей Васильевич, почему ты сегодня так рано встал? — спросил его Конев. Он стоял перед зеркалом и причёсывался.

— Могу ли я отдыхать, когда командующий встал раньше меня? — Щурясь, усмехнулся начальник штаба. — Да и работы у меня уйма. Немного отдохнул, и баста. Но вы правы, Иван Степанович, поднялся я рано, ещё, как говорят на Руси, первые петухи не пропели.

— А ты, значит, как главный петух встал рано и пропел? — улыбнулся Конев. В его пытливых глазах вспыхнули искорки.

Шутка командующего взбодрила Захарова, он тихо засмеялся в кулак.

— Умеете вы, Иван Степанович, находить такие слова, что вызывают у меня смех.

— А ты разве не слышал, что говорят наши учёные-медики? — спросил командующий и сам ответил: — Смех укрепляет здоровье, и тот, кто много смеётся, будет долго жить.

— Где-то я тоже об этом читал, но не уверен, что это истина.

Захаров помялся на месте, ожидая, когда командующий скажет ему о том, зачем вызвал его.

— Ты чем сейчас занимаешься, Матвей Васильевич? — поинтересовался Конев.

Начальник штаба ответил, что вместе с начальником Оперативного управления он готовит директиву о развитии наступления на Белгородско-Харьковском направлении войск Степного фронта во взаимодействии с Воронежским фронтом.

— План по этой операции, который мы посылали в Ставку и Верховный главнокомандующий утвердил, у вас? — спросил Конев.

— Так точно, им я и руководствуюсь, — ответил Захаров.

— Вот что, Матвей Васильевич. Нам предстоит взаимодействовать с Воронежским фронтом, поэтому я сейчас поеду к Ватутину, чтобы согласовать с ним некоторые вопросы. Кстати, об этих вопросах я вам говорил.

— Я помню, Иван Степанович.

— Принеси мне этот план. А когда вернусь от Ватутина, мы ещё раз обговорим действия наших танковых и механизированных корпусов, а также армий.

— К вашему возвращению директива будет готова, вам останется внести изменения, если таковые будут, и подписать, — заверил начальник штаба командующего и тут же добавил: — Вы бы позвонили Ватутину, на месте ли он, может, уехал в какую-нибудь армию: хочет своими глазами видеть, как люди готовятся к боям. В этом, Иван Степанович, Николай Фёдорович похож на вас, вы тоже беспокойный человек.

— Вчера я с Ватутиным говорил, он ждёт меня, — сообщил Конев.

Генерал Ватутин в это время как раз кончил завтракать. Он выглянул в окно и увидел, как во двор штаба въехала машина, а за ней другая, в которой находились автоматчики.

«Наконец-то прибыл Конев с охраной», — подумал Николай Фёдорович и не ошибся. Конев шумно вошёл к нему в комнату. На нём была чёрная кожаная куртка, и походил он на штатского человека, но его выдавала военная фуражка. Высокий, широкоплечий, он с ходу бросил с улыбкой:

— Привет, Николай Фёдорович! А чего такой грустный?

— Всё думаю, возьмёшь ли ты Харьков? — усмехнулся Ватутин.

— Возьму! — громко произнёс Конев. — Я так и заявил Верховному, когда был в Ставке. А он и говорит: «Когда освободите Харьков, сразу же дайте мне знать!» Ничего не скажешь, хитёр наш Иосиф. Но я докажу вождю, что я хозяин своего слова.

Генералы пожали друг другу руки.

— Садись и рассказывай, с чем пожаловал, — добродушно промолвил Ватутин.

Он смотрел на Конева спокойно, но во взгляде его лучистых глаз Иван Степанович уловил едва ощутимый упрёк, словно он был в чём-то виновен перед своим коллегой. Конев отвёл глаза в сторону, потом сказал, что речь пойдёт о предстоящей операции двух фронтов по разгрому белгородско-харьковской группировки немецко-фашистских войск.

— Вот план этой операции, который утвердила Ставка. — Он положил документ на стол. — Прочти, пожалуйста, там и тебя касается.

— У меня недавно был маршал Жуков и подробно рассказал о вашем с ним замысле, — произнёс Ватутин. — План операции подписали кроме тебя ещё Георгий Константинович и твой начальник штаба генерал Захаров, не так ли?

— Верно, — подтвердил Конев. — Тебе в этом документе что-то не нравится?

— Могу ли я критиковать ваш план, если его утвердила Ставка? — усмехнулся Николай Фёдорович. — Хотя в нём есть слабые места.

— Ты, наверное, обиделся, что я прошу Ставку вернуть в Степной фронт танковую армию генерала Ротмистрова, а также другие армии?

— Иван Степанович, я же не красная девица, чтобы на тебя обижаться, — добродушно улыбнулся Ватутин. — Мне известно, что после того, как мне были отданы твои лучшие четыре армии, механизированный и танковый корпуса, ты выступил против «раздёргивания» фронта по частям и предложил Ставке использовать Степной фронт в полном составе для перехода в контрнаступление, но Верховный не согласился с твоим предложением. Был такой грех?

— Был, Николай Фёдорович, но не грех, — сдержанно и твёрдо заявил Конев. — Я и сейчас считаю, что ввод стратегических резервов по частям никогда не способствовал достижению крупных целей. Это своё мнение я выразил в официальном документе на имя маршала Жукова как заместителя Верховного главнокомандующего. — И он пересказал Ватутину то, что писал.

(Вот этот документ, и датирован он 30 июля 1943 года:

«Докладываю: лучшие четыре армии, механизированный и танковый корпуса из Степного фронта переданы Воронежскому фронту. Включённые в состав фронта (имеется в виду Степного. — И. К.) две армии Воронежского фронта в результате июльских боёв имеют малочисленный состав дивизий и большие потери в материальной части артиллерии и оружия. Танков во фронте мало, а в 53-й армии всего 60 танков, в 69-й армии 88 танков, а в 7-й гвардейской армии 30 танков, в 1-м механизированном корпусе 200 танков. Фронт имеет активную задачу.

Прошу распоряжений:

1. Усилить фронт одним танковым корпусом. Полагал бы возможным один танковый корпус взять у Воронежского фронта, в частности 4-й гвардейский танковый корпус или 3-й гвардейский танковый корпус от Кулика.

2. Взамен 47-й армии включить в состав Степного фронта 4-ю гвардейскую армию Кулика или 52-ю армию.

Прошу Вашего решения.

И. Конев. — А. 3.).

Выслушав командующего Степным фронтом, Николай Фёдорович, к удивлению Конева, улыбнулся.

— Всё верно, Иван Степанович, твоя позиция честна и бескорыстна, — одобрил Ватутин. — Окажись я в той ситуации, в которой оказался ты, я бы поступил точно так же. Но я не могу в чём-либо упрекнуть и Верховного, который тебя не поддержал: обстановка на Воронежском фронте требовала быстрых и неординарных решений. — Николай Фёдорович передохнул. — Это война, и тот выиграет победу, кто опередит врага хоть чуть-чуть. И это сделал Верховный. И надо ли нам сейчас ломать копья?

— Я тебе вот что скажу, Николай Фёдорович. Что касается Курской битвы, то неодновременное использование в оборонительном сражении стратегических резервов позволило лишь сорвать наступление врага. Конечно, в той сложной обстановке наша победа бесспорна и велика. Но имевшиеся у нас резервы позволили бы нам достичь больших результатов. — Иван Степанович пристально смотрел в лицо Ватутину, словно хотел что-то прочесть на нём. — По твоим глазам вижу, что со мной ты не согласен, но за то я тебя и ценю, что ты твёрдо стоишь на своей позиции, хотя, на мой взгляд, она ошибочна.

Генерал Ватутин достал папиросы и закурил. Предложил Коневу, но тот отказался.

— Успею ещё наглотаться горького дыма, — усмехнулся он.

Сделав несколько затяжек, Ватутин прошёлся по комнате. А Конев ждал, что он скажет на его последние слова. Наконец Ватутин подал голос, и этот голос слегка разочаровал Конева:

— Когда мне звонил Сталин и мы с ним заговорили о белгородско-харьковской операции, я доложил ему, что танковая армия Ротмистрова здорово выручила наш Воронежский фронт. Танки Ротмистрова совершили почти трёхсоткилометровый марш, чтобы прибыть на заданный рубеж, и с ходу вступили в сражение. Я даже чуточку позавидовал командарму 5-й гвардейской танковой. «Я разделяю ваши чувства, — ответил мне Верховный. — Но кое-кто не согласен с решением Ставки помочь вашему фронту разделаться с прорвавшимися в глубокий тыл немецкими фашистами». Хотя Верховный и не назвал тебя, Иван Степанович, но я понял, что он имел в виду командующего Степным фронтом.

— Возможно, — заметно смутился Конев.

— Разрешите, товарищ командующий? — В дверях стоял начальник штаба фронта генерал Иванов.

— Заходи, Семён Павлович, я только что хотел тебя пригласить. К нам прибыл генерал Конев, чтобы обменяться мнениями о белгородско-харьковской операции. Принеси нам оперативные карты, над которыми мы с тобой работали.

— Я мигом! — коротко бросил Иванов и скрылся за дверью.

Пришёл он минут через пять, положил карты на стол, но, прежде чем сесть, учтиво поздоровался с Коневым. — Как поживает мой коллега генерал Захаров?

— Трудится в поте лица. Штабное дело он любит и готов ночами сидеть над оперативными документами. — Конев пристально смотрел на карту, потом перевёл взгляд на Ватутина. — Я начну с того, что 53-я армия генерала Манагарова с корпусом генерала Соломатина будет наступать вдоль Белгородско-Харьковского шоссе. Она и нанесёт главный удар в направлении Дергачей. — Конев показал это место на карте.

— Если 53-я армия наносит главный удар на Дергачи, — заметил генерал Ватутин, — то она должна выйти на линию Ольшаны—Дергачи. Стало быть, сменит на этой линии армию генерала Жадова?

— Непременно. Ты, Николай Фёдорович, верно добавил, — сказал довольный Конев. — Далее. — Он едва ли не до боли сжал губы, но тут же их разжал. — 7-я гвардейская армия генерала Шумилова будет двигаться из района Пушкарного на Бродок, свой главный удар она нанесёт на Циркуны, а частью сил из района Забировки станет наступать на Муром и далее на Терновое.

— А почему туда? — не понял генерал Иванов.

— Чтобы помочь 57-й армии форсировать реку Северский Донец в районе Рубежного, — пояснил Конев. — По опыту знаю, что при форсировании водного рубежа надо, чтобы кто-то тебя прикрывал.

— А что, 57-ю армию Юго-Западного фронта уже передали Степному фронту? — спросил генерал Иванов.

— Пока нет, но если она останется в составе Юго-Западного фронта, эта задача по-прежнему возлагается на неё. И потом, я не думаю, что Верховный мне откажет.

— А вдруг откажет? — усмехнулся Ватутин. — Ты же знаешь не хуже меня, что Сталин порой весьма крут с нашим братом.

«Намекнул, что в сорок первом, когда наши войска оборонялись под Москвой, Сталин обвинил меня, что плохо командую, и хотел отдать под суд, но меня спас Жуков», — подумал Конев, но Ватутину ничего не сказал.

— Я это учёл. — Конев посмотрел на карту и обернулся к Ватутину. — Если 57-я армия не будет передана моему фронту, то она с подходом в район Мурома 7-й армии генерала Шумилова, героя Сталинградской битвы, перейдёт в наступление...

— А что ты скажешь, Иван Степанович, о харьковской операции? — спросил Ватутин.

Конев улыбнулся.

— Что, не веришь в мой успех? Не сочти это за бахвальство, но в Харькове фашистам недолго осталось хозяйничать. Ты, должно быть, не забыл, что наши войска уже дважды сражались за Харьков. Первое наступление провели войска Юго-Западного и Южного фронтов в мае сорок второго года, однако ничего из этого не получилось, так как наступление было недостаточно подготовлено. В феврале сорок третьего снова началось освобождение Харькова, и это сделали войска Воронежского фронта. Но враг перегруппировал свои силы, подтянул свежие резервы, начал контрнаступление, и в середине марта Харьков пал. Я всё это учёл, Николай Фёдорович, и если возьму Харьков, а в этом я ничуть не сомневаюсь, то уже не отдам врагу этот промышленный украинский город. Это, скажу тебе больше, стало делом моей чести.

— Даже так? — заулыбался Ватутин.

А генерал Иванов добавил:

— Вы учли опыт и уроки предшествующих операций, чтобы действовать наверняка?

— Да, мои дорогие коллеги, — твёрдо заявил Конев. — Я долго размышлял, находясь на НП генерала Шумилова, откуда лучше нанести главный удар по городу. Прикидывал плюсы и минусы, прицеливаясь к Харькову со всех сторон, и наконец решил: наиболее выгодным направлением является северо-западное, там находится армия генерала Манагарова, она же и нанесёт по врагу главный удар.

Ватутин долго смотрел на карту, что-то подсчитывал в уме, потом вскинул голову и, глядя на своего гостя, произнёс:

— В таланте тебе, Иван Степанович, не откажешь — я тоже выбрал бы это направление. Почему?

— Подступы к городу просматриваются лучше, лес, высоты, с которых хорошо виден Харьков, а не здания из бетона, которые следовало разрушать артогнём. Но, — вдохновенно продолжал Конев, — вместе с армией генерала Манагарова будут наступать и танки генерала Ротмистрова... Ну, что скажешь, Николай Фёдорович?

— Пожалуй, так оно будет надёжнее, — веско отозвался Ватутин. — Но ты не забыл, что Ротмистров со своими танками всё ещё находится на Воронежском фронте?

— Не забыл, коллега. — Конев снова добродушно улыбнулся. — Для проведения харьковской операции маршал Жуков как представитель Ставки и я просили Верховного передать танковую армию Ротмистрова в состав Степного фронта, и он не возразил. Так что, Николай Фёдорович, давай мне назад танкистов-гвардейцев. — Конев произнёс эти слова с ехидцей. — Но знаешь, что хуже всего в этой истории? В армии Ротмистрова нет почти половины танков. А где он их потерял? Под Прохоровкой, в танковом сражении.

Ватутин согласился с ним, но заметил, что враг оставил на поле боя все свои танки, вернее, не оставил, а потерял. Наши более маневренные Т-34 расстреливали «тигров» и «пантер» почти в упор.

— Танки для армии Ротмистрова я найду, — загадочно произнёс Конев после недолгой паузы.

Ватутин взглянул на него с любопытством, хотел было спросить, где он возьмёт эти танки, чтобы восполнить потери в минувшем сражении под Прохоровкой, но, увидев, как Конев нахмурил брови, поинтересовался:

— А зачем их искать, Иван Степанович?

Конев посмотрел на Ватутина с недоумением.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, шевеля густыми бровями.

— Наша заявка на танки для Ротмистрова мною подписана и послана в Генштаб. Кроме этого, я на днях позвоню Верховному и попрошу, чтобы наша заявка была удовлетворена.

— А не лучше ли мне ему позвонить?

— Нет, не лучше: танковая армия Ротмистрова пока ещё находится в составе войск Воронежского фронта.

— Ну да, конечно, извини. — Конев замешкался, и его лицо слегка залилось краской. — И всё же, как случилось, что немцам удалось продвинуться вглубь нашей обороны на ваших рубежах на 35 километров? — спросил он, переведя беседу с Ватутиным в другую плоскость.

Этот вопрос смутил Ватутина, но он тут же собрался с мыслями.

— Я не стану лукавить и объясню, что же произошло в те дни ожесточённых боёв, — неторопливо начал Николай Фёдорович. — Гитлеровское командование сосредоточило на Обоянском направлении до 500 танков, пытаясь пробить брешь в нашей обороне. Ты не пойми так, что я со своими генералами сидел сложа руки...

— Я так и не думаю, Николай Фёдорович, — счёл нужным возразить Конев, заинтригованный тем, что будет говорить его коллега дальше.

— Я немедля выдвинул в тот район свои резервы, приказал командующему авиацией фронта поднять в воздух все бомбардировщики, чтобы нанести ощутимые удары по живой силе и боевой технике врага. Но у фашистов оказалось больше сил. Только под Прохоровку они бросили до 700 танков, среди них было немало «тигров» и «пантер». Ситуация для нас создалась критическая. И тогда я обратился в Ставку. — Какое-то время Ватутин помолчал, размышляя о чём-то, и снова заговорил: — Ты, наверное, в душе упрекаешь меня, мол, лучшие армии были переданы Воронежскому фронту? — Ватутин, слегка волнуясь, закурил. Попыхтел с минуту папиросой, затем продолжал: — В этот момент я понял, что если не принять срочных мер, немцы могут ещё глубже вклиниться в нашу оборону, и тогда беды не миновать... А что мне оставалось делать, если не просить помощи у Ставки?

— Не один ты, Николай Фёдорович, переживал за случившееся, — заметил Конев. — Что я сделал? Получив приказ Ставки отправить в помощь Воронежскому фронту две свои армии, я лично поставил задачи их командармам, Ротмистрову и Жадову, потом проследил за быстрой переброской этих армий в исходные районы. С воздуха на самолёте пронаблюдал за их маршем.

— А вражеская авиация их не бомбила? — спросил генерал Иванов. — Да и вас «мессеры» могли сбить.

— Были попытки, но истребители 5-й воздушной армии надёжно прикрывали войска этих двух армий, они господствовали в воздухе. А маршрут у этих армий был немал — до 300 километров. Но войска прибыли на место вовремя и, как потом мне говорил генерал Ротмистров, с ходу вступили в сражение. Так что не только у тебя, коллега, болела душа, но и я волновался, старался как можно скорее выполнить приказ Ставки. Что, не веришь? А ты поговори с моими командармами, как я наблюдал за движением войск с самолёта.

— Я же не прокурор, Иван Степанович, чтобы проверять, что-то уточнять и прочее, — едва не обиделся Ватутин. — Верю тебе, как самому себе, и благодарю тебя за такую поддержку.

После недолгой паузы командующие фронтами вновь вернулись к проведению операции по освобождению Харькова.

— Я, когда ещё был в Ставке, из уст Верховного услышал, что белгородско-харьковскому плацдарму гитлеровцы придавали важное стратегическое значение, — сказал Конев, листая свою записную книжку. — Да и сам Гитлер рассматривал Харьков как «восточные ворота» Украины, поэтому от своих генералов он требовал удержать город любой ценой. А мне Сталин сказал, чтобы я тщательно готовился сам и готовил своих командармов, ибо сражение за Харьков — проверка Степного фронта на зрелость, да и меня как его командующего. Я это так понял, — признался Конев и тут же чертыхнулся. — Дался мне этот Степной фронт, ни сна, ни отдыха. На Северо-Западном фронте мне было гораздо легче.

— Тебя перевёл на Степной военный округ Верховный? — спросил Ватутин.

— Лично Иосиф. — Конев дотянулся до графина с водой, налил себе в стакан и выпил. — Что-то в горле пересохло... В июне он позвонил мне по ВЧ и, не задавая каких-либо вопросов, что делал весьма редко, сказал, чтобы я немедленно выезжал в Ставку. «Для вас есть важное задание», — добавил он. Этот звонок немного разочаровал меня — я ведь совсем мало командовал Северо-Западным фронтом. Можно сказать, что за эти три месяца я только познакомился с войсками, лучше узнал командармов, кто и на что способен. А тут новый приказ — прибыть в Москву. Принял я Северо-Западный фронт у маршала Тимошенко, а сдал генералу Курочкину...

— У Павла Алексеевича в марте сорок второго я был начальником штаба. Сначала Курочкин был представителем Ставки, — прервал Ватутин Конева, — потом стал командующим этим фронтом. Мы с ним работали душа в душу. Курочкин в штабную работу глубоко не вникал, он во всем доверял мне, а я старался его не подвести и рад был, что он мне не мешал. Извини, Иван Степанович, что я тебя перебил.

И Конев, чему-то усмехнувшись, вновь заговорил. Тот день ему запомнился надолго. Прибыл он в Ставку в полдень. Его тепло принял Верховный главнокомандующий. В его кабинете находились член Государственного Комитета Обороны Микоян и маршал Жуков. (А. И. Микоян в ГКО отвечал за формирование и материальное обеспечение резервов Красной армии. — А. 3.) Сталин, пригласив Конева сесть, сказал:

— Ставка решила назначить вас, товарищ Конев, командующим Степным военным округом, а позже он станет Степным фронтом. (С 24.00 9 июля Степной военный округ был переименован в Степной фронт, в его состав Ставка включила 5-ю гвардейскую армию, 27-ю армию с 4-м гвардейским танковым корпусом, 53-ю армию с 1-м механизированным корпусом, 4-ю гвардейскую армию с 3-м гвардейским танковым корпусом, 52-ю армию, 5-ю гвардейскую танковую армию, 3, 5, 7-й гвардейские кавалерийские корпуса, 5-ю воздушную армию, все части усиления и тыловые части и учреждения Степного военного округа. Командный пункт Степного фронта с 12 июля находился в районе Горяйнова. — А. 3.) Что вы на это скажете? — Верховный, не мигая, смотрел на Конева.

— Сочту за большую честь командовать таким фронтом!

— Ну вот и хорошо, Иван Степанович! — одобрительно произнёс Сталин, хотя по имени и отчеству он редко кого называл. — Степной фронт должен сыграть важную роль в контрнаступлении. — Он сделал паузу, затем продолжал: — Вы понимаете, товарищ Конев, какое назначение получаете в связи с обстановкой, которая складывается на южном направлении? Противник, видимо, создаст очень сильные группировки, для того чтобы срезать Курский выступ. Ваш фронт, расположившись за Центральным и Воронежским фронтами, должен быть в готовности, если прорвётся противник, отразить его удары и не допустить развития прорыва как на Орловском, так и на Белгородском направлении. Поэтому полосу, занимаемую фронтом, надо хорошо подготовить в оборонительном отношении, а в тылу по рекам Воронеж и Дон подготовить государственный рубеж обороны...

Конев с головой погрузился в дела военного округа. Тут ему большую помощь в обеспечении округа всем необходимым оказал Анастас Иванович Микоян. Нередко Иван Степанович звонил ему по ВЧ и говорил, что надо иметь округу, и Микоян тут же решал его проблемы, прекрасно зная, что Сталин возлагает большие надежды на этот округ. Вскоре генерал Конев получил директиву Ставки, которая перевела Степной военный округ в Степной фронт, а также определила состав войск фронта. Собрав командование военного округа, Конев вслух зачитал директиву Ставки, потом сказал, слегка волнуясь:

— Теперь мы с вами вышли на передний край. Сейчас нет Степного военного округа, а есть Степной фронт, подобный Воронежскому и другим фронтам на Курском направлении! Наша задача, товарищи, работать с напряжением, с огоньком и в полную силу, оснащая фронт всем необходимым для проведения наступательных операций. — Командующий, окинув цепким взглядом сидевших, продолжал: — Когда в Ставке товарищ Сталин беседовал со мной, он подчеркнул, что в оборонительном отношении, в тылу, по рекам Воронеж и Дон нужно подготовить государственный рубеж обороны. Я подчёркиваю, товарищи, — государственный рубеж! И строить свою работу мы должны по-государетвенному!..

«И. В. Сталин рекомендовал мне побывать на Воронежском фронте, чтобы быть в курсе обстановки, знать направление возможных ударов противника, — писал в своих воспоминаниях «Записки командующего фронтом» Конев. — И я неоднократно выезжал к генералу Н. Ф. Ватутину. Несколько раз был в Курске, на Обоянском направлении, на стыке с Юго-Западным фронтом. Обстановка на Центральном и Воронежском фронтах и всё, что предпринималось фронтами в целях усиления обороны, были для меня ясны...»

К чести Ивана Степановича Конева надо отметить, что он блестяще провёл операцию по освобождению Харькова. К полудню 23 августа войска Степного фронта полностью освободили город от фашистских захватчиков. Конев едва сдерживал радость, охватившую его, когда на площади Харькова жители приветствовали своих освободителей, советских воинов.

К генералу Коневу подошёл начальник штаба фронта генерал Захаров.

— Вы ещё не звонили Верховному? — спросил он. — Я бы на вашем месте, Иван Степанович, доложил ему, что над Харьковом на здании Госпрома реет Красное знамя.

— А если товарищ Сталин отдыхает?

— По такому случаю можно и разбудить, — слетело с губ Захарова.

«А что, Матвей Васильевич прав!» — пронеслось в голове командующего. Он подошёл к аппарату ВЧ, стоявшему на столике в комнате связи, и позвонил в Ставку. Ему ответил Поскрёбышев:

— Товарищ Сталин отдыхает, беспокоить его не буду! — и положил трубку.

Что же делать? Конев стоял растерянный и в конце концов попросил дежурную телефонистку набрать прямой номер телефона вождя. Долго никто не отвечал. Конев, кажется, едва не вышел из себя. Он потребовал от телефонистки звонить ещё и добавил:

— За последствия отвечаю!

Наконец в трубке раздался хрипловатый голос:

— Слушаю...

— Докладываю, товарищ Сталин: войска Степного фронта сегодня освободили Харьков!

— Поздравляю вас, товарищ Конев. Салютовать будем по первому разряду! — повеселевшим голосом ответил вождь.

(Вечером Москва салютовала воинам Степного фронта за освобождение Харькова 20 залпами из 224 орудий. — А. 3.).

Генерал Конев собрался ехать в 89-ю гвардейскую стрелковую дивизию, которая отличилась в боях за Белгород и Харьков, как в штаб въехала машина и из неё вышел представитель Ставки маршал Жуков. Конев поспешил его встретить. Увидев, что генерал одет, Жуков спросил:

— Ты куда собрался?

— К генералу Серюгину. Его бойцы водрузили на здании Госпрома Красное знамя. Хочу лично пожать им руки и поблагодарить за этот подвиг...

— Дело хорошее и нужное, но поедешь к генералу Серюгину позже, — прервал Конева Георгий Константинович. — На площади Харькова состоится митинг по случаю освобождения города от фашистских варваров. Мне и командованию фронта надо на нём быть. Тебе первому будет предоставлено слово. И ещё кому-то из комдивов.

— Предлагаю генерала Серюгина.

— Я не против. Так что собирайся на митинг сам и бери своих людей, — распорядился Жуков.

Площадь заполнили все оставшиеся в живых жители города. Они радовались. Они ликовали. Бурными аплодисментами и торжествующими возгласами они встретили на трибуне, наскоро сколоченной рабочими, представителей Компартии и правительства Украины, маршала Советского Союза Жукова, командование фронта, делегации партийных и советских организаций Харькова, рабочих и крестьян. Митинг открыл секретарь горкома КП(б)У Чураев. Первое слово, как и говорил Жуков, было предоставлено генералу Коневу.

— Дорогие товарищи, друзья, жители всем нам дорогого города Харькова! — громко и торжественно начал свою речь Конев, заметно волнуясь. — Мы стремились скорее освободить ваш город и для этого не жалели своих сил, смело и мужественно громили врага. В ожесточённых боях воины Степного фронта при содействии армий Воронежского фронта разгромили лучшие немецкие танковые дивизии и освободили Белгород, а затем и вторую столицу Украины — Харьков...

«Курская битва, — вспоминал генерал Конев, — явилась «лебединой песней» германских танковых войск, так как понесённые ими в этой битве огромные потери в танках и личном составе исключали возможность восстановления их былой боевой мощи. Далее я передал боевой привет от бойцов, офицеров и генералов фронта всем участникам митинга и поздравил харьковчан с освобождением от фашистской неволи...»

Когда Жуков и Конев вернулись с митинга в штаб фронта, за обедом маршал сказал командующему:

— Иван Степанович, хорошую и душевную речь ты произнёс. Я и не предполагал, что у тебя есть талант оратора, а?

Конев засмеялся.

— Шутите, да? А я говорил на митинге от всего сердца, и моя душа ликовала.

— И моя тоже! — улыбнулся Георгий Константинович.

Они ещё не раз встретились на фронтовых дорогах — Жуков и Конев, но дружба, рождённая на поле боя, жила в их сердцах и делах.

С утра всё небо было укутано тучами, но вот сквозь них проклюнулось солнце, и всё вокруг словно ожило. По-летнему стало тепло. В это время во двор штаба фронта въехала машина. Адъютант генерала армии Ватутина, куривший на крыльце дома, увидел, как из «газика» вышел генерал Конев. Адъютант метнулся к Ватутину. Без стука он вошёл в комнату командующего и, слегка запыхавшись, доложил:

— К вам прибыл генерал Конев!

Ватутин отложил в сторону папу с документами, которую ему принёс на подносе начальник штаба генерал Иванов, надел фуражку, но выйти во двор и встретить своего коллегу не успел. Генерал Конев твёрдыми шагами вошёл в комнату и, улыбаясь, произнёс:

— Привет, советник! Не ожидал? А я вот ездил в штаб армии и на обратном пути решил заскочить к тебе.

— И правильно сделал, Иван Степанович! — тоже улыбнулся Ватутин, пожимая ему руку. Он снял фуражку и бросил её в свободное кресло. — Ты сказал «советник»?

Конев удивлённо вскинул брови.

— Ну да, я же не раз приезжал к тебе, как и рекомендовал мне товарищ Сталин, — добродушно заговорил командующий Степным фронтом. — Мы с тобой обсуждали подготовку фронтов к активной обороне, действия наших армий в контрнаступлении. Я многое у тебя позаимствовал. Помнишь, мы в деталях изучали немецкую оборону Харькова? Она и впрямь оказалась сильной. Но я Харьков взял! Так что твои советы, как лучше бить врага, я принял к сведению. Даже на городском митинге речь произнёс, заявив, что воины Степного фронта при содействии армий Воронежского фронта, — он подчеркнул последние слова, — разгромили лучшие танковые дивизии врага! Нет, я твой фронт не забыл.

— Преувеличиваешь, Иван Степанович, — осадил Конева Николай Фёдорович. — Советы, кто бы их ни давал, надо ещё воплотить в жизнь, иначе им грош цена. А воплощаешь ты их на поле сражения умело и смело, другим есть чему поучиться. А вообще-то бои на Курском направлении многое нам дали...

— Курская битва — это памятный рубец на моём сердце, — после недолгих раздумий промолвил Конев. — Я думаю иногда, где во мне нашлись силы, чтобы выстоять, навязать врагу свою волю и повергнуть его?

— У всех нас, Иван Степанович, говоря морским языком, один якорь, который и держит на плаву, — чувство долга! — подал голос Ватутин. — Может, это и громкие слова, но в них истина. Долг не разделить на двоих, его нужно нести одному, как бы тяжёл он ни был.

— Хорошо сказал, Николай Фёдорович, — одобрил Конев. — А знаешь, чем я доволен?

— Скажи! — поторопил его Ватутин.

— За время боёв на Курской дуге Верховный главнокомандующий не бросил мне ни одного упрёка, а уж он-то умеет приструнить командующего, если тот поступает не так, как было велено Ставкой или им лично.

— А мне от Верховного досталось на орехи, — грустно заметил Ватутин. — В частности, он потребовал от меня не распылять свои силы, а бить врага сжатым кулаком, рекомендовал наносить мощные удары, а не булавочные уколы. Да я тебе уже об этом говорил, когда ты приезжал ко мне, ты даже пожелал посмотреть, как мои инженеры усилили противотанковую оборону.

— А мне кажется, что ты преувеличиваешь свои ошибки, — возразил Конев.

— Какой смысл преувеличивать? — усмехнулся Николай Фёдорович. — Что было, то было. А вот уроки из этих ошибок извлекать надо, что я и делаю.

— Главное, однако, в том, что твой Воронежский фронт свою задачу выполнил, — заметил Конев. — А когда идёшь на большое дело, я бы сказал — государственное дело, то допущенные при этом огрехи не столь важны. Кстати, ты уже получил новую директиву Ставки? — спросил он. — Я получил...

— Вчера доставили под вечер, — ответил Ватутин. — Фронтам велено продолжать наступление, чтобы скорее выйти к Днепру и занять там плацдармы. Воронежскому фронту предписано нанести удары на Ромны—Прилуки—Киев. Так что впереди ещё немало сражений.

— А Степной фронт будет наступать на Полтавско-Кременчугском направлении, — сообщил Иван Степанович. — Данные разведки говорят о том, что немцы упорно будут драться за Полтаву, всем, чем можно, они укрепляют оборону города. Но если мы на Курской дуге разгромили фашистов, то Полтава их не спасёт. А там, глядишь, и к Днепру подойдём... Дух захватывает от таких операций! Теперь уже, Николай Фёдорович, наша победа близка.

— Да, Гитлер скоро потерпит полный крах! — воскликнул Ватутин. — И мы, Иван Степанович, выпьем «наркомовской» в честь нашей победы!

(Но осуществить своё намерение Николаю Фёдоровичу Ватутину не довелось. 29 февраля 1945 года он объезжал войска 60-й армии. При въезде в одно из сел машины — в одной ехала охрана, в другой находился Ватутин с членом Военного совета К. В. Крайнюковым — обстреляла бандитско-диверсионная группа бандеровцев. Ватутин выскочил из машины и вместе с офицерами вступил в перестрелку, во время которой был ранен в бедро. На самолёте командующего доставили в Киев в военный госпиталь, но спасти его врачам не удалось, и 15 апреля Ватутин умер. А через два дня его похоронили в Киеве. По приказу Верховного главнокомандующего И. В. Сталина Москва отдала последнюю воинскую почесть верному сыну Родины и талантливому полководцу 20 артиллерийскими залпами. — А. 3.).

Война огненным валом медленно катилась к Днепру. Ещё недавно войска Воронежского фронта, отразив бешеный натиск гитлеровцев южнее Богодухова и западнее Ахтырки, во взаимодействии с войсками Степного фронта нанесли мощные удары по немецким войскам, оборонявшим Харьков. И как отмечалось выше, 23 августа в город вошли наши войска. У Ватутина словно гора с плеч свалилась — теперь с белгородско-харьковского плацдарма открылась дорога в пределы Левобережной Украины и Донбасса, о которой ему говорил в Ставке Верховный.

«Кажется, прав Конев, мой фронт сделал немало», — не без чувства гордости отметил в душе Ватутин, оторвав взгляд от оперативной карты, на которой начальник штаба генерал Иванов регулярно отмечал продвижение соединений фронта. Пожалуй, никогда ещё Ватутин, этот «высоко эрудированный и мужественный военачальник», по словам заместителя Верховного главнокомандующего маршала Жукова, не был так доволен собой, как в дни Курской битвы. Его люди выстояли в тяжких кровавых боях! Хотя слова «доволен собой» не в полной мере отражали его состояние, ибо в ходе сражения Верховный высказал ему упрёки: во время контрнаступления он действовал медленно, тогда как обстановка требовала быстрых решений.

«Я ещё раз вынужден указать вам на недопустимые ошибки, неоднократно повторяемые вами при проведении операций...» Эти слова Верховного до сих пор жгли Ватутину душу, хотя он и старался забыть их. Будь на его месте другой военачальник, он мог бы пасть духом, только не Ватутин. Его девиз — надо уметь хотя бы чуть-чуть опережать врага — жил в нём и не угасал ни на минуту. Но порой Николай Фёдорович прытко, наспех принимал иные решения, что могло отрицательно сказаться на проведении операции.

Однако в этот раз он был уверен, что сделал всё, что требовала от него Ставка, — разбил врага и открыл дорогу с белгородско-харьковского плацдарма в пределы Левобережной Украины и Донбасса. «И мне не стыдно будет смотреть в глаза Верховному, когда окажусь у него на приёме», — с лёгким волнением подумал Ватутин.

Ночь прошла спокойно, командующего фронтом никто не беспокоил. Он хорошо отдохнул, проснулся рано утром, когда в окно заглянуло солнце и его острые лучи запрыгали по стене. Адъютант, кареглазый капитан с открытым, добродушным лицом, уже не спал. Услышав в соседней комнате тяжёлые шаги хозяина, он поспешил к нему.

— Что-нибудь нужно, товарищ командующий? — спросил он, застыв у двери.

— Тащи во двор воду, буду умываться, только её не грей, мне прямо из колодца, — попросил Николай Фёдорович.

Во дворе штаба он разделся до пояса. Адъютант плеснул ему на руки ледяной воды — Ватутин даже поморщился от холода.

— Вот это то, что надо! — воскликнул он. — Закалка, так сказать.

На пороге штаба появился генерал Иванов.

— Семён Павлович, не желаешь принять после сна ледяной душ? — улыбнулся Ватутин.

— У меня насморк ещё не прошёл, товарищ командующий. Хочу вот на минуту заскочить в санчасть и попросить капли в нос. Вы с утра никуда не собираетесь?

— Пока нет, а что?

— Мне нужно съездить в штаб соседней армии.

— Можно, Семён Павлович, но не задерживайся там.

— Куда прикажете подать завтрак? — спросил адъютант, когда Ватутин умылся и перед зеркалом расчёсывал волосы.

— Вот побреюсь, и тогда накрывай стол. — Николай Фёдорович взглянул на свои наручные часы. — Сейчас семь утра, а через час можно и позавтракать. Мне не звонили?

Оказывается, ему звонил командующий 5-й гвардейской танковой армией генерал Ротмистров.

— Было это в первом часу ночи, когда вы уже крепко спали, о чём я и сказал генералу.

— Чего хотел Павел Алексеевич?

— Он не сообщил, но если дело срочное, говорю ему, то разбужу командующего, — объяснил адъютант. — Он коротко бросил, мол, до утра потерпит.

«Что-то Павел Алексеевич не даёт о себе знать», — слегка огорчился Ватутин.

Едва он подумал об этом, как на столе затрещал полевой телефон. В трубке послышался басовитый голос Ротмистрова:

— Хочу доложить, что заявку на танки и всё остальное направил в Генеральный штаб, как вы и распорядились. Пока молчат.

— Добро, Павел Алексеевич, — гулко отозвался Ватутин. — Я переговорю по ВЧ с генералом армии Антоновым и попрошу его ускорить решение вопроса. Под Прохоровкой мы приняли на себя главный удар врага, — напомнил командующий. — Выстояли, хотя и понесли большие потери.

Генерал Ротмистров усмехнулся в трубку.

— В Генштабе вы, Николай Фёдорович, долго служили, вас там знают, так что поддержка должна быть. Да и Верховный вас ценит.

— Павел Алексеевич, только без подхалимажа, ты знаешь, я не люблю этого, — одёрнул командарма Ватутин.

— Виноват, извините, — бодро ответил Ротмистров.

«Может, товарищ Сталин меня и ценит, — отметил про себя Николай Фёдорович, когда положил трубку на аппарат. — Но перед Воронежским фронтом Ставка поставила новые задачи, и кто знает, как дальше пойдут дела. Но в одном я уверен: сделаю всё, что надо, и себя щадить не стану!»

Его мысли прервал звонок аппарата ВЧ, который стоял на тумбочке рядом с рабочим столом, и Николай Фёдорович легко дотянулся до него рукой.

— Слушаю!

— Кто слушает? — тихо спросил слегка картавый голос на другом конце провода.

«Сталин!» — вмиг сообразил командующий фронтом и громко произнёс свой псевдоним:

— Генерал Фёдоров!

— Вот теперь я вас узнал, — весело проговорил Верховный. — Чем занимаетесь?

— Наводим порядок в дивизиях, пополняем войска всем необходимым, ремонтируем подбитые танки... Словом, забот у нас по самое горло. Намечаю завтра в 14.00 провести Военный совет фронта, на котором обсудим наши недоработки, выяснившиеся в ходе ожесточённых боёв.

— Вылетайте в Ставку, есть к вам разговор, — бросил в трубку Верховный требовательным голосом и тут же добавил: — Ненадолго едете, вечером сможете вернуться обратно. А Военный совет обязательно проведите. У вас было немало огрехов в ходе контрнаступления, а надо стараться, чтобы их не было.

— Ясно, вас понял, товарищ Иванов!.. — коротко ответил Ватутин, а про себя отметил, что поездка придётся ему кстати, есть ряд вопросов, которые можно будет доложить Верховному, и самое первостепенное, главное — танки! Нужно восполнить их потери.

Едва Ватутин переговорил по телефону, как к нему вошёл начальник штаба генерал Иванов, вернувшийся из соседней армии.

— Что, звонили из Москвы? — спросил он.

— Меня вызывают в Ставку, — сообщил Ватутин. — Лечу немедленно, а вот зачем, не знаю. — Он вызвал своего адъютанта и, когда тот прибыл, сказал: — Передайте экипажу самолёта, чтобы срочно готовил вылет в Москву. — Когда адъютант вышел, Ватутин посмотрел на генерала Иванова. — Семён Павлович, вы остаётесь за меня.

— А как быть с Военным советом? Завтра он состоится? — уточнил Иванов.

— Верховный сказал, что сегодня вечером я улечу обратно на фронт, так что Военный совет состоится. Но все ли к нему готовятся? Переговорите по телефону с командармами, подскажите им, на каких вопросах заострить своё внимание. Вам тоже надо будет выступить, Семён Павлович.

— Я готов, Николай Фёдорович, — улыбнулся генерал.

Через час «Дуглас» взмыл в небо, покрытое чёрными тучами. А через два часа генерал армии Ватутин уже приземлился в Москве на Центральном аэродроме. И каково же было его удивление, когда он увидел идущего ему навстречу генерала армии Антонова.

— Вы ли это, Алексей Иннокентьевич?! — невольно воскликнул Николай Фёдорович, слегка улыбаясь.

— Я собственной персоной, и никто другой, — тоже улыбнулся Антонов, здороваясь с Ватутиным за руку. — Видите, у кромки лётного поля стоит моя машина? Пойдёмте к ней. В семь утра я был на докладе у Верховного, он-то и сообщил, что вызвал вас в Ставку. Поручил мне встретить вас и вместе прибыть к нему. Вернувшись к себе в Генштаб, я по ВЧ позвонил в штаб Воронежского фронта, и генерал Иванов мне заявил, что вы уже вылетели. Что мне оставалось делать?

— Срочно ехать на аэродром! — подсказал, улыбаясь, Ватутин.

— Так я и сделал. Вышел из машины, а ваш «Дуглас» уже идёт на посадку.

— Никак не ожидал вас тут увидеть, — признался Николай Фёдорович. — Маршал Василевский сейчас на фронте, и у вас в Генштабе неотложных дел немало, а тут ещё кого-то встречать...

— Не кого-то, а командующего Воронежским фронтом, — поправил его Антонов. — Вы почему-то скромничаете, Николай Фёдорович. Надо иногда и зубы показывать... Вы же один из главных героев Курской битвы! — добавил с пафосом Антонов.

— Ну это уж слишком... — смутился генерал армии Ватутин.

Они ещё беседовали, когда машина въехала на территорию Кремля.

Когда вышли из машины, Ватутин спросил Антонова, не знает ли он, зачем его вызвали. Алексей Иннокентьевич смерил его насмешливым взглядом.

— Верховный мне не говорил, а я его не спрашивал.

— И всё же зачем? — вновь задал вопрос Ватутин. — По старой дружбе, когда я работал в Генштабе с вами, могли бы сказать?

В его голосе прозвучала обида, но Антонов не сдался.

— Если бы я и знал, Николай Фёдорович, всё равно не сказал бы. Этика тут, понимаете...

— Быстро, однако, вы прибыли, — промолвил Сталин, здороваясь за руку с Ватутиным. — Садитесь, пожалуйста. Вы тоже, — кивнул он Антонову.

Ватутин сел, рядом с ним примостился Антонов, положив на стол перед собой свою рабочую папку.

— Как себя чувствуете после тяжких боёв на Курской дуге? — спросил Верховный. — Наверное, трудно пришлось?

— Очень трудно, товарищ Сталин, — признался Ватутин. — Вы же знаете, что свой главный удар гитлеровцы нанесли по войскам Воронежского фронта. А я, скажу вам честно, как на духу, недооценил их танковые силы. Отсюда появились и те досадные промашки, на которые мне указала Ставка. Пришлось на ходу вносить коррективы в действия армий и корпусов. А в боевой обстановке это весьма сложно...

— Не всегда найдёшь и единственно верное решение, — заметил генерал армии Антонов.

— Вот именно — не всегда! — согласился Ватутин.

Сталин подошёл к краю стола, взял трубку, набитую табаком, и закурил.

— Мы тут с товарищем Антоновым переживали за вас, — неожиданно сказал он, выпуская изо рта сизые колечки дыма. — Когда с утра 5 июля гитлеровцы крупными силами танков и пехоты при поддержке с воздуха авиацией перешли в наступление на Орловско-Курском и Белгородско-Курском направлениях, я чувствовал себя в напряжении. Казалось, вот-вот зазвонит телефон ВЧ, я возьму трубку и услышу голос генерала армии Ватутина: «нашу оборону немцы прорвали!» Случись это на самом деле, не знаю, как бы себя повёл. Отругал бы вас, Николай Фёдорович, на чём свет стоит. Но слава богу, что этого не случилось. На всём протяжении сражения одна мысль терзала меня: устоит ли наша оборона? А силы у фашистов, как потом выяснилось, были немалые: 17 танковых, три моторизованные и 18 пехотных дивизий!..

Верховный подчеркнул, что, сосредоточив эти силы на узких участках фронта, немецкое командование рассчитывало концентрическими ударами с севера и с юга в общем направлении на Курск прорвать оборону, окружить и уничтожить наши войска, расположенные на дуге Курского выступа.

— Так, товарищ Антонов? — спросил Сталин.

Алексей Иннокентьевич с присущей ему педантичностью заметил:

— Совершенно верно. Я бы ещё добавил, что ценой огромных потерь в живой силе и танках немцам удалось вклиниться в нашу оборону, но не сломить её.

— Что из всего этого следует? — спросил Верховный и сам же ответил: — Немецкий план летнего наступления нужно считать полностью провалившимся. Тем самым разоблачена легенда о том, что летом немцы в наступлении всегда одерживают победы, а советские войска вынуждены будто бы находиться в отступлении. Уже 23 июля наши войска ликвидировали фашистов в районах южнее Орла и севернее Белгорода в сторону Курска. По этому случаю, — подчеркнул Верховный, — мною был издан приказ № 1 генералам Рокоссовскому, Ватутину и генерал-полковнику Попову. Такое предложение внёс Генштаб, и Ставка его поддержала.

В разговор вступил Ватутин.

— Уже на второй день, 24 июля, мы получили этот приказ Верховного главнокомандующего и размножили его, затем разослали во все соединения фронта, — сообщил он. — То же самое сделал мой коллега генерал армии Рокоссовский. Он позвонил мне и сказал, что его люди так же, как и мои, с воодушевлением встретили этот важнейший документ.

Сталин подошёл к карте, некоторое время что-то разглядывал на ней, потом вновь заговорил с каким-то внутренним воодушевлением, чего раньше Ватутин не замечал:

— Можно быть довольным тем, как войска двух фронтов, вашего и генерала Конева, нанесли мощные удары по гитлеровским войскам, оборонявшим Харьков, разбили их, затем очистили город от фашистов. — Верховный перевёл дух. — Если мы посмотрим на карту, то увидим, что оба фронта нависли над южным крылом вражеской обороны, и это создало реальную угрозу силам врага в Донбассе. Так что во время предстоящего наступления войскам левого крыла Воронежского фронта и войскам Степного фронта в районе Харькова и к юго-востоку от него надлежит действовать решительно. По этому вопросу я уже говорил с Коневым по ВЧ, и он заверил меня, что каких-либо срывов у него не будет. Поэтому вызывать его в Ставку я не стал, а вас пригласил на короткую беседу. Вы, наверное, в штабе фронта уже сделали прикидку?

— Сейчас нам очень дорого время, поэтому кое-что сделали, — подтвердил Ватутин. — Не скрою, товарищ Сталин, нас очень волнует тот факт, что немцы попытаются спасти свои силы от фланговых ударов по Донбассу, и их замыслы важно своевременно пресечь, причём пресечь жёстко!

Верховный отметил, что опасения командующего Воронежским фронтом не напрасны и Ставка примет надлежащие меры. Пожелав Ватутину зря время не терять, он потребовал тщательно готовить войска к новым сражениям.

— Видимо, Ставка направит в район боевых действий маршала Жукова, — сообщил Верховный. — Он окажет вам помощь, если таковая потребуется. Кстати, потери у вас большие? — неожиданно поинтересовался он.

— Большие, — вздохнул Ватутин. — Признаюсь, что раньше таких потерь у меня не было. Только за два дня боёв под Прохоровкой наш 29-й танковый корпус потерял 60 процентов танков, а 18-й танковый корпус до 30 процентов...

— Далее можете не перечислять, у меня тут лежит докладная маршала Василевского, — прервал командующего фронтом Верховный.

«Вчера сам лично наблюдал к юго-западу от Прохоровки танковый бой наших 18-го и 29-го корпусов (5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова. — А. 3.) с более чем двумястами танков противника в контратаке, — доносил Верховному маршал Василевский в 2 часа 47 минут 14 июля 1943 году, находясь на КП 5-й гвардейской танковой армии. — Одновременно в сражении приняли участие сотни орудий и все имевшиеся у нас РСы (реактивная артиллерия. — А. 3.). В результате всё поле боя в течение часа было усеяно горящими немецкими и нашими танками... Всего против Воронежского фронта продолжает действовать не менее одиннадцати танковых дивизий, систематически пополняемых танками...»

— Кстати, товарищ Ватутин, Ставка очень помогала вам, когда армии вашего фронта и наступали, и оборонялись, — с лёгким упрёком промолвил Сталин. — Вы ещё не забыли, как на второй день боёв ночью позвонили мне? Кажется, это было 6 июля.

— Не забыл. Вы тогда фронт очень выручили. — Ватутин облегчённо передохнул. — Я и теперь ещё всё отчётливо помню...

Шёл второй день упорных, ожесточённых боёв. Враг пытался сокрушить нашу глубокоэшелонированную оборону, но пока не сокрушил, а лишь вклинился в неё. Начальник штаба генерал Иванов, наблюдавший с КП за полем боя, видел, как наши бойцы стали отступать во вторую полосу обороны. В этой мысли он ещё более утвердился, когда фронтовая разведка донесла: немцы ввели в бой все силы своей группировки — 8 танковых, 5 пехотных и одну моторизованную дивизии. А в резерве Воронежского фронта к исходу 6 июля находились три дивизии 69-й армии, занимавшие тыловой рубеж, и 3-й гвардейский стрелковый корпус...

«Этими силами нам не сдержать натиск фашистов, — не без трепетного волнения подумал генерал Иванов. — К тому же враг бросил на усиление своих позиций совсем свежие силы, а наши дивизии понесли ощутимые потери». Какое-то время начальник штаба делал прикидки на карте, а затем высказал свои тревожные мысли командующему фронтом генералу армии Ватутину.

— Семён Павлович, резервы, которые немцы бросили против нас, насторожили и меня, — признался Николай Фёдорович. — Пока у нас ещё есть время, надо что-то делать...

— А что делать, если у нас почти нет резервов? — едва не чертыхнулся начальник штаба.

— Кажется, я попрошу Верховное командование срочно усилить Воронежский фронт. Чем? — усмехнулся Ватутин, глядя повеселевшими глазами на генерала Иванова. — Буду просить четыре танковых корпуса и два авиационных. Хватит?

— Хватит, но дадут ли столько? — засомневался генерал Иванов.

— Будем надеяться, что дадут запрошенное. — Ватутин быстро набросал текст донесения и вручил его начальнику штаба, заметив: — Передать по телеграфу!

Представитель Ставки маршал Василевский, находившийся на КП, поддержал просьбу Ватутина на имя Верховного усилить фронт. К его телеграмме он сделал приписку: «Со своей стороны считаю целесообразным для дальнейших активных действий усилить фронт двумя танковыми корпусами с задачей одного из них в район Прохоровки (30 км ю.-в. Обояни) и другого в район Корочи; для этой цели можно было бы использовать 10-й танковый корпус от Жадова и два танковых корпуса от Малиновского из Валуек. Кроме того, считал бы целесообразным Ротмистрова выдвинуть к р. Оскол, в район южнее Старый Оскол».

Потянулись томительные минуты ожидания, но Ставка молчала.

— Наверное, Верховный занят и вряд ли даст сегодня ответ, — заметил генерал армии Ватутин.

Он смотрел на маршала и ждал, что тот скажет.

— Вашу телеграмму я усилил своей припиской, и Верховный не может на неё не ответить. Ему же надо самому подумать, оценить то, что мы оба предлагаем. А на это уходят не минуты...

На КП узла связи фронта прибыл раскрасневшийся начальник штаба с листом бумаги в руке.

— Есть ответ Верховного! — громко произнёс он.

Депеша была короткой, как выстрел.

— «Измотать противника на подготовленных рубежах, — читал вслух командующий фронтом, — и не допустить его прорыва до тех пор, пока не начнутся наши активные действия на Западном, Брянском и других фронтах».

— А танковые корпуса нам дадут, товарищ маршал? О них в депеше ни слова! — встревожился Ватутин.

— Дадут, не переживайте, — успокоил его представитель Ставки.

Позже Ставка отдала приказ о выдвижении 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова из состава Степного военного округа форсированным маршем на западный берег реки Оскол для боевых действий в направлении Обояни и Курска. А 10-й танковый корпус передавался в распоряжение Воронежского фронта. (7 июля к 19 часам этот корпус сосредоточился в районе Прохоровки. — А. 3.) В распоряжение командующего Воронежским фронтом передавался также 2-й танковый корпус с Юго-Западного фронта, расположившийся в районе Камышёвка—Правороть (восточнее Прохоровки). А в 0 часов 40 минут маршал Василевский дал указание о привлечении всей авиации Юго-Западного фронта — 17-й воздушной армии — для боевой работы в полосе Воронежского фронта.

— Николай Фёдорович, как видите, Верховный удовлетворил вашу просьбу, — заметил Василевский. — Всё остальное зависит от вас и ваших дивизий. Так что кровь из носу, а приказ Верховного нужно выполнить с честью!

— Иного и быть не может! — необычно громко произнёс Ватутин...

«И я не подвёл Ставку, хотя, конечно, не обошлось без замечаний», — подумал он сейчас, ожидая, о чём снова заговорит Верховный. Тот как будто собирался с мыслями, потому что пауза затянулась. Наконец вновь зазвучал его глуховатый голос:

— Надо признать, товарищ Антонов, что Генштаб не сумел своевременно определить наличие у немцев большого количества танков, нацеленных нанести главный удар по войскам Воронежского фронта. — Сталин скосил глаза на генерала армии Антонова, который, как всегда в таких случаях, делал в своей рабочей тетради пометки с замечаниями Верховного. — И фронтовая разведка оказалась не на высоте. Хотелось, чтобы таких промахов у нас больше не было. Передайте эти мои замечания и маршалу Василевскому, когда он вернётся с фронта.

Антонов попытался объяснить, чем вызвана неточность данных разведки, но Верховный с лёгкой усмешкой на губах осадил его:

— У нас будет время обстоятельно поговорить о работе нашей разведки на Курском направлении.

— Вас понял, — только и обронил Антонов.

А Верховный вновь устремил взгляд на генерала армии Ватутина.

— Как вы оцениваете действия командарма 5-й гвардейской танковой генерала Ротмистрова? — неожиданно спросил он и, не дождавшись ответа командующего фронтом, продолжал: — Товарищ Антонов считает, что под Прохоровкой командарм должен был действовать более решительно. Слишком много танков он потерял в сражении. Что скажете вы?

Эти слова вызвали в душе Ватутина смятение, но он тут же заглушил его.

— Да-да, много танков потерял Ротмистров, — согласился Ватутин, хотя это согласие далось ему с болью. — И всё же у меня нет больших претензий к генералу Ротмистрову. Перед сражением его армия совершила марш-бросок на десятки километров, чтобы вовремя прибыть на место. По сути, она с ходу вступила в бой. Такое напряжение не все экипажи машин легко перенесли, иные не справились и поплатились за это. А что поделаешь, таков закон войны: не смог опередить врага — терпишь поражение! Но у Ротмистрова есть и такие экипажи, которые на Курской дуге уничтожили по пять, а то и больше гитлеровских танков. Это люди опытные, в боях научились метко бить из орудий по врагу.

— Говорят, что победителей не судят, — усмехнулся Сталин. — А битву в операции «Цитадель», которую так широко и хвастливо рекламировали генералы вермахта во главе с Гитлером, выиграли наши бойцы и командиры. Это главное!

У Ватутина мелькнула мысль: а что, если сейчас попросить Верховного вновь помочь фронту танками? Потерями он поинтересовался, а о том, что их нужно восполнить, ни слова. Командующий заколебался. Верховный заметил это.

— Товарищ Ватутин, вы что-то хотите спросить?

Смущение на лице генерала армии вмиг исчезло, и он сказал:

— Есть просьба, товарищ Сталин. Фронт нуждается в пополнениях танковыми резервами. Заявку в Генштаб мы послали, но как там решат, и мне знать неведомо.

— Дадим вам танки, — веско бросил Верховный. — Но надо стремиться лучше воевать и меньше терять боевые машины. Наш народ делает танки, себя не щадя, и мы обязаны ценить его героический труд. Кстати, у товарищей Рокоссовского и Конева меньше потерь в танках. Мотайте на ус, — шутливым тоном добавил Верховный.

— Слушаюсь! — слетело с губ командующего.

— Ну а теперь я хотел бы изложить задачи, которые поставлены перед Воронежским фронтом Ставкой. — Верховный приподнял брови. — Более подробно, товарищ Ватутин, вас введёт в курс дела генерал армии Антонов, когда вы пойдёте в Генеральный штаб. Я лишь заострю ваше внимание на узловых моментах наступательной операции, о которых говорил недавно с маршалом Жуковым... Кстати, он успел побывать у вас? — спросил Верховный.

— Да. За день до моего вылета в Ставку Георгий Константинович приезжал в наш штаб, и мы с ним обсудили ряд вопросов. Он передал ваше главное требование — наступать и наступать без передышки!

Верховный засмеялся, покачивая поседевшей головой.

— Что верно, то верно, — подтвердил он. — А вот как наступать — тут уж вам, товарищ Ватутин, все карты в руки. И соратникам вашим то же самое...

После беседы с Верховным у Ватутина появилось больше уверенности, что в предстоящих сражениях войска фронта вновь проявят себя. С этими мыслями Николай Фёдорович и летел обратно на фронт. Сидя в «Дугласе», он прежде всего вспомнил о генерале Ротмистрове. Вот уж кто обрадуется танковым резервам, если Верховный исполнит своё обещание!

«Надо позвонить Павлу Алексеевичу», — решил Ватутин, едва самолёт совершил посадку. На полевом аэродроме его встретил член Военного совета генерал Хрущёв. Был он в настроении, широко улыбался, отчего его полное лицо дышало свежестью.

— Как съездил, Николай Фёдорович? — спросил он, пожимая Ватутину руку.

— Удачно, Никита Сергеевич, — улыбнулся и командующий. — Ставка даёт нам танки, а это главное.

— Упрёков Иосиф не бросил?

— Чуток было, но терпеть можно. А в общем фронтом Ставка довольна.

До штаба добрались быстро. Едва Николай Фёдорович вышел из машины, как ему отдал рапорт начальник штаба генерал Иванов.

— Товарищ командующий, за ваше отсутствие на фронте существенных изменений или каких-либо чрезвычайных случаев не произошло!

Ватутин взял его под руку, и оба направились в штаб.

— Что-нибудь удалось осуществить? — спросил его Иванов.

— Удалось, и немало... Часик отдохну с дороги, потом соберёмся, и я поведаю вам, как и что было в Ставке. Очень много интересного услышали мы с генералом армии Антоновым от Верховного. А сейчас я хочу поговорить с генералом Ротмистровым. Не знаешь, он на КП или где-то у танкистов?

— У себя, я час тому назад говорил с ним, — ответил Иванов.

Усевшись за стол, Николай Фёдорович позвонил командарму и тут же услышал его басовитый голос:

— Слушаю вас, товарищ Фёдоров!

Уточнив обстановку на занимаемых армией рубежах, Ватутин сообщил, что час тому назад он вернулся из Москвы, где в Ставке его принимал Верховный главнокомандующий. Ответив на его вопросы, касающиеся ситуации на фронте, а также подготовки войск к наступлению, он попросил Верховного помочь танками.

— И знаешь, что он сказал? — спросил в трубку Ватутин и сам же ответил: — «Дадим вам танки!» — вот его слова. Так что поимей в виду, Павел Алексеевич. Не знаю, как ты, а я чертовски рад, что Верховный вошёл в наше положение.

— А как теперь быть с нашей заявкой? — поинтересовался Ротмистров, заметно обеспокоившись.

— Я доложил Верховному о ней, он в курсе дела.

Ротмистров был несказанно рад этому сообщению командующего и, не скрывая вдруг охвативших его чувств, громко произнёс в трубку:

— Ну, теперь мы дадим фашистам жару!.. — И тут же спохватился: — Военный совет в штабе фронта состоится? Или в связи с поездкой в Ставку вы решили его перенести?

Командующий коротко изрёк:

— Военный совет фронта состоится в 14.00 по московскому времени. Вам, Павел Алексеевич, нужно быть обязательно. Ваша танковая армия едва ли не главная скрипка на Воронежском фронте. Полагаю, что вам тоже есть о чём поведать на Военном совете, так что ждём вас.

— Мне только что сообщили, что к нам едет член Военного совета генерал Хрущёв, — сказал Ротмистров. — Не знаете, какова цель его поездки?

— Должно быть, хочет побеседовать с вами перед Военным советом, но мне он не докладывал, — ответил Ватутин. — Полагаю, что Никита Сергеевич как опытнейший политработник найдёт в вашей армии... — на секунду командующий умолк, — слабые места. Не забыл народную пословицу? Где тонко, там и рвётся...

— Спасибо, что напомнили, — промолвил командарм.

День угасал. В небе уже загорелись первые звёзды. На память Ватутину пришли чьи-то поэтические слова: «Звёзды гаснут на рассвете...» Но до рассвета ещё ох как далеко! А сумерки сгущались. Темнота расплескалась вокруг, окутывала всё окрест. Далеко в поле, где в окопах находились бойцы, было тихо и мирно. Но Николай Фёдорович знал, что на днях над этим полем поднимется свинцовый ураган, и в этом урагане надо выстоять, надо победить врага!.. Его мысли нарушил адъютант:

— Товарищ командующий, что-то приболел член Военного совета Хрущёв.

— Что с ним? — спросил Ватутин. — На Военном совете он чувствовал себя прекрасно. Нужно зайти к нему.

Хрущёв лежал на койке. Увидев командующего, он кисло улыбнулся, хотел было подняться, но Ватутин сказал:

— Лежи, лежи, Никита Сергеевич. Коль захворал, следует лечиться.

— Живот что-то побаливает... Видно, отравился. Вчера, когда уезжал от танкистов из 5-й гвардейской армии Ротмистрова, ребята угостили парным молоком. Оно было слегка кислое, вот и дало себя знать. Но я уже иду на поправку... — Член Военного совета с минуту помолчал. — Вчера ты, Николай Фёдорович, на Военном совете сделал блестящий доклад, и главное, он был самокритичным. Я с интересом прослушал твои размышления о том, как всем нам дальше вести работу, чтобы наносить мощные удары по врагу, гнать и гнать его с нашей советской земли.

— Гнать будем, Никита Сергеевич, хотя и тяжко придётся. Верховный требует от нас наступать и наступать!

— Ты будешь сегодня звонить Сталину? — спросил Хрущёв.

— Ещё не решил, а что?

— Скажи ему, что я хочу дня на два слетать в Москву: что-то жена приболела. Пусть даст разрешение. Ты, надеюсь, не возражаешь, если я на пару деньков отлучусь?

— Только бы Верховный тебе разрешил... Ну, я пошёл к себе, на столе гора всяких бумаг, нужно в них разобраться. А ты, как поправишься, зайди ко мне. Вместе и позвоним Верховному.

— Добро, Николай Фёдорович...

Тёплым августовским днём 1943 года, когда бои на Курском направлении всё ещё продолжались, нарком Военно-морского флота адмирал Кузнецов вернулся в Москву из командировки в Сталинград и Саратов, куда его направила Ставка Верховного главнокомандования. Самолёт совершил посадку в столице на Центральном аэродроме. Здесь Кузнецова встречал его заместитель по кораблестроению и вооружению. Николай Герасимович вышел из самолёта и, ощутив под ногами асфальт, подумал: «Тут земля, а не палуба корабля на Волге, где меня чертовски бросало на зыбких волнах». А вот и адмирал Галлер. Он поспешно подошёл к наркому с щедрой улыбкой на смугловатом лице и, приняв стойку «смирно», скрипучим голосом произнёс:

— Здравия желаю, товарищ народный комиссар!

— И я вам желаю здравия, Лев Михайлович! — Кузнецов тепло пожал ему руку. — Как дела, что у вас нового?

Адмирал Галлер служил на военном флоте давно, плавал едва ли не на всех флотах и флотилиях. Кузнецов уважал своего заместителя как истинного моряка, сердце которого, по его же словам, «не обросло на море ракушками».

Они сели в машину и направились в наркомат ВМФ. Галлер известил, что звонил Поскрёбышев, спрашивал наркома ВМФ.

— Я сказал, что вы ещё где-то на Волге и должны быть завтра к обеду. «Он вам нужен, Александр Николаевич?» — спросил я. «Товарищу Сталину, а зачем — нам не дано знать», — сухо ответил Поскрёбышев, и в его голосе прозвучали сердитые ноты.

— Понимаю, — веско произнёс Николай Герасимович.

В кабинете было душно. Кузнецов разделся, открыл форточку, затем позвонил по кремлёвской вертушке Поскрёбышеву.

— Это я, Кузнецов, Александр Николаевич, только что вернулся с Волжской военной флотилии.

— Наконец-то прибыл наш главный моряк! — воскликнул генерал. — Как вас величает супруга — «рыцарь моря»?

— Это она так... — смутился Кузнецов. — Чего не придумают женщины!..

— Не скажите, Николай Герасимович, — мягко возразил Поскрёбышев. — Она метко нарекла вас, потому как свою жизнь вы посвятили флоту... Ладно, моряк, теперь о деле. Иосиф вас требует. Сейчас у него идёт совещание, и он велел не беспокоить его, но оно скоро закончится.

— Я с утра ничего в рот не брал, хотел бы перекусить.

— Добро, моряк! Полчаса у вас есть.

— А Жуков и Василевский здесь? — спохватился Кузнецов.

— Они на фронтах, Николай Герасимович, правда, звонят Верховному частенько...

«Кажется, и мне придётся отчитываться, что сделал на флотилии и как она живёт», — невесело подумал Кузнецов и тут же позвонил домой. Трубку взяла жена, Вера Николаевна. Голос у неё звонкий, как горный ручеёк.

— Коля, ты? — спросила она.

Кузнецов почувствовал, как забилось сердце.

— Я, Верунчик, а кто же? Только что прилетел, — выдохнул он в телефонную трубку.

— А почему домой не заехал, небось голоден? — Ему почудилась в её голосе насмешка, но когда она заговорила снова, он понял, что это не так — она просто волновалась и никак не могла скрыть это. — Я приготовила шикарный обед: твои любимые котлеты и украинский борщ с курицей. Ну, садись в машину и домой, а?

— Не могу, Верунчик, меня ждёт Хозяин. Извини, но так случилось. Дома всё хорошо?

— Да, рыцарь моря, — защебетал в трубке её голос. — Но скучно без тебя... Когда вернёшься?

Он облегчённо вздохнул.

— Сам не знаю, о чём пойдёт речь в Кремле.

— И всё же? — Голос жены в трубке заметно погрубел, похоже, она начала сердиться, что всегда выводило Николая Герасимовича из себя, но он умел сдерживать свои чувства.

— Наверное, буду поздно вечером. А ты не жди меня, ложись отдыхать, — посоветовал он.

В кабинет без стука вошёл запыхавшийся дежурный по Главному морскому штабу капитан 1-го ранга — чернобровый здоровяк с быстрым взглядом серых, слегка грустных глаз. С порога он громко произнёс:

— Товарищ адмирал, только что звонил генерал Поскрёбышев: вам следует срочно прибыть в Ставку! Ваша машина у подъезда.

— Хорошо, иду, — кивнул дежурному Кузнецов, а в телефонную трубку в сердцах бросил: — Верунчик, меня требуют... Целую, милая.

Она успела ему крикнуть:

— Мы ждём тебя, Коленька!..

Через несколько минут Кузнецов появился в приёмной вождя. На полном лице Поскрёбышева заиграла улыбка, он лишь промолвил:

— Ах, это ваша светлость, моряк а мне почудился голос Берии. Совещание у Хозяина закончилось...

— О чём шла речь? — прервал его Николай Герасимович.

— Об увеличении выпуска военной продукции. Хозяин всыпал кому следовало... Идите, сейчас будет слушаться информация Антонова о положении на фронтах.

«Как бы Верховный и меня не стал шерстить», — с лёгким смятением подумал Николай Герасимович, входя в кабинет вождя. Не раз он бывал здесь, но при этом всегда возникало волнение, тем более сейчас: перед отъездом в Сталинград Верховный лично инструктировал его, где и что сделать, ибо на Волге всё ещё подрывались на немецких минах суда с нефтью.

— А наши фронты не смогут в полную силу громить немецко-фашистские войска, если у танков и самолётов не будет горючего. — В голосе вождя мелькнуло сожаление.

Прикрыв за собой массивную дверь, отделанную коричневой кожей, Кузнецов посмотрел в глубину кабинета. На своём рабочем месте восседал Сталин, а вокруг стола — его соратники: Молотов, Микоян, Берия, Каганович и другие. Генерал армии Антонов сидел ближе всех к Верховному и что-то просматривал в своей рабочей папке. Наконец он закрыл её и, вскинув голову, посмотрел на наркома ВМФ. Его взгляд словно говорил: «Не трусь, ты же моряк!» Сталин между тем отпил из стакана боржоми, потом взглянул на вошедшего.

— Товарищ Кузнецов, как вы съездили на Волжскую флотилию? — спросил он и пригласил его сесть за стол.

— Успешно съездил, товарищ Сталин, и те вопросы, которые вы ставили передо мной, решены, — неторопливо ответил Николай Герасимович, сдерживая дыхание. — Корабли очистили от вражеских мин почти все волжские фарватеры.

— Почти все? — глуховатым голосом переспросил Верховный, на его рябоватом лице появилась неприятная ухмылка. — Значит, мины ещё остались?

— Волга — река большая и местами коварная, да и мин враг сбросил в неё не одну сотню... — Нарком ВМФ облегчённо передохнул. — Я приказал командующему флотилией адмиралу Пантелееву ни на час не прекращать траление[23] главного фарватера, по которому суда доставляют нефть в Саратов на выработку из неё бензина, керосина и других горюче-смазочных материалов.

Верховный подумал, потом вдруг поинтересовался:

— Много ли моряков сражается вместе с сухопутными войсками против гитлеровцев на Курской дуге?

Такого вопроса адмирал Кузнецов никак не ожидал. Он заметно покраснел, и, хотя прикрыл лицо широкой ладонью, Сталин это заметил. Он вскинул на адмирала глаза, слегка прищурив их, словно брал Кузнецова на прицел.

— Что, трудно назвать цифры? — весело спросил вождь.

— Не совсем, товарищ Сталин, — осторожно возразил Кузнецов. — Если вы имеете в виду морскую пехоту, то смею доложить вам, что ещё в начале войны наркомат ВМФ начал формировать морские стрелковые бригады, куда брали моряков с кораблей всех наших флотов для помощи армейским соединениям Красной армии. Затем они сражались под Москвой, Сталинградом. Позже морские стрелковые бригады влились в состав сухопутных частей, надев армейскую форму. Есть они на Воронежском, Центральном и других фронтах, где мужественно и стойко сражаются с фашистами. Мне как-то рассказывал командарм Чуйков, что в его армии было более 20 тысяч моряков, и бросал он их на самые опасные участки фронта...

— Вы так и не назвали цифры, — одёрнул Верховный наркома ВМФ.

— Сегодня, когда я летел из Сталинграда в Москву, — вновь заговорил Николай Герасимович, — то подсчитал, что мы сформировали 21 бригаду морской пехоты и 30 морских стрелковых бригад, десятки полков и батальонов морской пехоты. На разных фронтах они содействуют армейцам в разгроме врага.

Кузнецов сделал паузу, ожидая, что Верховный или его соратники зададут вопросы, но все промолчали. Тогда Кузнецов продолжил. Он заявил, что ещё в период подготовки фронтов к сражениям на Курской дуге наркомат ВМФ усилил охрану судов и барж, доставлявших по Волге нефть в Саратов, а из него цистерны с горючим доставлялись по железной дороге на фронты...

— И чего вы добились? — бросил реплику вождь, закуривая трубку.

Кузнецов передёрнул крутыми плечами, словно сбросил с них тяжкий груз.

— Рад сообщить вам, товарищ Сталин, что за всё лето на Волге в районе Астрахани и Саратова на вражеских акустических минах не подорвалось ни одно судно с нефтью...

— Так держать, Николай Герасимович, — едва ли не воскликнул Анастас Микоян. — Я готов голосовать за то, чтобы вам дали орден.

— Анастас, я и не знал, что ты такой щедрый, — одёрнул его Верховный. — Орден... А может, ограничимся медалью? — В глазах вождя угадывалась едва скрываемая ирония.

Кузнецов почувствовал себя уязвлённым и, чтобы хоть как-то разрядить возникшую ситуацию, торопливо пояснил:

— Товарищ Сталин, Анастас Иванович пошутил, а вы, похоже, приняли это всерьёз.

Казалось, всё было ясно, но в этот момент раздался голос Лаврентия Берии.

— Анастас Иванович, зря вы переживаете за адмирала, — бросил он с усмешкой. — Николай Герасимович уже получил свою награду...

— Получил? — встрепенулся вождь. — Когда и где? Ты, Лаврентий, до конца выдавай свой секрет.

— Какой такой секрет, Иосиф? — едва не обиделся Берия. Глаза его сверкнули. — Нет тут секрета. Ещё в ноябре сорок второго, когда нарком ВМФ летал на Балтику, моряки эскадры кораблей вручили ему браунинг[24] (Браунинг № 1839. — А. 3.) с кобурой и ремнём. На металлической накладке они выгравировали: «Наркому ВМФ адмиралу Н. Г. Кузнецову от эскадры КБФ».

— А что, это здорово и, главное, заслуженно! — безапелляционно произнёс Молотов.

— Есть у вас такая награда? — спросил Сталин у наркома ВМФ, никак не отреагировав на слова своего заместителя по Государственному Комитету Обороны.

— Так точно, есть, — подтвердил Николай Герасимович, хотя всё ещё никак не мог понять, чего хочет от него Берия.

Все ожидали, что вождь негативно воспримет эту весть, а он сказал просто:

— А вот у меня такой награды нет... — Посмотрел в сторону притихшего Берии и добавил: — Умеешь ты, Лаврентий, схватывать то, что другие не видят.

— У меня, Иосиф, такая служба — всё знать, — объяснил Берия, слегка улыбаясь.

Сталин какое-то время молчал.

— Ну что, товарищи, — наконец произнёс он, — продолжим нашу беседу?

И уже обращаясь к адмиралу, вождь сказал, что для Волжской военной флотилии наркомат ВМФ и лично адмирал Кузнецов сделали немало и не случайно корабли и суда флотилии героически действовали на Волге, когда в Сталинграде шли кровавые бои. А теперь наши бойцы и командиры бьют врага на Курской дуге, а точнее сказать, уже крепко биты два фельдмаршала — Клюге и Манштейн. Последний обещал Гитлеру «разгромить русские армии и закрыть красным дорогу к Днепру и Донбассу».

— Но мы взяли верх в сражениях, а не вермахт. — Вождь дважды затянулся, потом загасил трубку и отложил её в сторону. — Что вы ещё сделали, товарищ Кузнецов? — строго спросил он.

Этот вопрос ничуть не озадачил Николая Герасимовича, потому что он и его коллеги из наркомата ВМФ сделали немало и ему было о чём доложить.

— В своей работе мы исходили из ваших указаний, товарищ Сталин, — подчеркнул адмирал ВМФ. — Для хода и исхода летне-осенних сражений очень важны самостоятельные действия Военно-морского флота на морских и речных коммуникациях. С этой целью я как народный комиссар ВМФ дал на флоты шифровку, суть её — учесть обстановку и в пределах поставленных оперативных задач повысить свою боевую активность, приковывая силы врага к побережью, — тем самым помочь частям Красной армии в кратчайший срок парализовать попытки гитлеровцев вести наступление.

— А что конкретно должен делать наш флот? — снова озадачил наркома ВМФ Верховный главнокомандующий. — Начните с Черноморского флота. Вы можете доложить?

— Разумеется, Иосиф Виссарионович, я же нарком ВМФ! — Кузнецов увидел, как чему-то улыбнулся генерал армии Антонов, Берия что-то шепнул Молотову, а Анастас Микоян усердно писал в своей рабочей тетради. — Черноморскому флоту был отдан приказ активнее действовать в морских коммуникациях врага, чтобы оттянуть часть гитлеровских соединений с Курского выступа, а также из-под Белгорода и Харькова, где враг оказывал нашим войскам упорное сопротивление. А группировка немцев на Таманском полуострове? Она была немалой и весьма агрессивной. Бить там противника мы считали первоочередной задачей...

— И это всё? — вновь задал вопрос Верховный.

— Я сказал ещё не всё, — возразил нарком ВМФ.

— Извините, что прервал вас. — Вождь произнёс эти слова с добродушной улыбкой, отчего на душе у Кузнецова полегчало.

Он заговорил более спокойно, хотя то, что излагал, знал почти наизусть. В октябре 1942 года, отметил Кузнецов, в связи с продвижением немцев на юг Азовская военная флотилия была расформирована, многие её корабли и суда были переброшены на Черноморский флот, где вскоре также приняли участие в боях на побережье, занятом противником.

— В январе этого года я поставил в Ставке вопрос о воссоздании Азовской военной флотилии под командованием адмирала Горшкова, и вы, товарищ Сталин, это одобрили, что позволило уже через месяц осуществить наш замысел, — объяснил нарком ВМФ. — Я лично беседовал с Сергеем Георгиевичем, сможет ли он руководить флотилией, ведь её задачи в связи с наступлением наших фронтов усложнились, да и кораблей на флотилии стало вдвое больше. Он ответил коротко: мол, будем на море и побережье, как и летом сорок второго, беспощадно уничтожать фашистов. А если потребуется, говорит, «живота своего не пощажу»!

— Ответил по-нахимовски, — одобрительно произнёс Молотов, наблюдая за реакцией вождя.

Но Верховный был внешне спокоен, ничем себя не выдал, только и сказал:

— Хорошо, по-русски ответил, но достаточно ли у него боевого опыта?

— Боевой опыт у Горшкова есть, и немалый, товарищ Сталин, — заметил Кузнецов. — В сорок втором он умело организовал взаимодействие кораблей с войсками 46-й и 58-й армий Северо-Кавказского фронта, побережье, где враг мог высадить свои десанты, охранялось надёжно. Словом, у меня нет претензий к адмиралу Горшкову, — подытожил нарком ВМФ.

— А силы у немцев на Азовском море большие? — поинтересовался Микоян.

— По данным нашей разведки, силы приличные: свыше полусотни вооружённых кораблей, более 20 быстроходных десантных барж — ВДВ, они могут принять на борт до 400 десантников. Есть ещё с десяток тральщиков, вдвое больше патрульных и сторожевых катеров. Все эти корабли хорошо вооружены, есть на них и пушки, и пулемёты. Важно и то, что они с малой осадкой, это даёт им возможность подойти к самому берегу. У нас таких судов нет.

— Почему? — резонно спросил вождь.

— На судостроительных заводах мы их не делали, а строили в основном большие корабли — эсминцы, линкоры, крейсера, — объяснил Кузнецов. — Правда, у нас есть сторожевые катера типа малых охотников. Сейчас мы эти катера станем перебрасывать по железной дороге, часть их уже прибыла на Азовское море. Будет у адмирала Горшкова и целая бригада бронекатеров, их костяком станет 1-й гвардейский дивизион бронекатеров, отличившийся в боях под Сталинградом.

— У меня к адмиралу есть вопрос. Разрешите, товарищ Сталин? — С места поднялся Берия.

— Говори, Лаврентий, только по делу и коротко.

— На Азове у нас находится 41-я стрелковая дивизия НКВД. Недавно из её состава был выброшен десант. Вы в курсе?

Адмирал Кузнецов усмехнулся, смерив Берию укоряющим взглядом, но сдержал свои эмоции и заговорил о десанте:

— Да, я в курсе, Лаврентий Павлович, и, к слову сказать, ваши люди не на жизнь, а на смерть сражались с фашистами. Как это было? В ночь на 1 мая сорок третьего года, когда Воронежский и Центральный фронты держали на Курской дуге оборону, два сторожевых катера под командованием капитан-лейтенанта Кудинова приняли на борт большой отряд десантников из состава 41-й стрелковой дивизии НКВД. Кудинову было приказано поддержать наступление частей 9-й армии: побережье изобиловало плавнями и лиманами и сильно затрудняло продвижение наших войск. Катера с десантом и направились в заданный район...

«По ним открыли огонь вражеская береговая артиллерия и сторожевой катер, — после войны отмечал в своей книге «На южном приморском фланге (осень 1941 г. — весна 1944 г.)» адмирал флота Советского Союза, дважды Герой Советского Союза С. Г. Горшков, рассматривая оперативно-тактические вопросы совместных действий Красной армии и Военно-морского флота на театре Чёрного и Азовского морей, в сражениях за Одессу, Севастополь и Новороссийск в Великой Отечественной войне. — Ответным огнём наши катера подавили огонь береговой артиллерии и повредили катер противника, вынудив его выброситься на отмель. Несмотря на то что наши корабли также получили повреждения, а несколько человек были ранены, к трём часам утра высадка десанта была завершена. С наступлением рассвета катера и десант прикрыли с воздуха истребители 8-й воздушной армии (командующий армией генерал-лейтенант авиации Т. Т. Хрюкин. — А. 3.) Кажется, небольшой десант, но и он потребовал организации чёткого управления и всестороннего обеспечения, а в результате десантники оттянули на себя часть сил противника, что позволило 9-й армии перейти в наступление».

— Николай Герасимович, у меня создалось впечатление, что вы весьма легко решаете свои флотские проблемы, или были трудности? — спросил Молотов.

— Были трудности, и немалые, Вячеслав Михайлович, особенно по Северному флоту, когда туда, в наши порты Архангельск и Мурманск, стали приходить союзные конвои с грузами. И я не раз обращался к вам за помощью: то в портах не хватало подъёмных кранов и корабли разгружали вручную моряки Северного флота, то адмирал Головко просил дать ему самолёты, чтобы прикрыть конвои и Мурманск от воздушных налётов, то у командующего Северным флотом адмирала Головко не было топлива, чтобы снабдить им корабли союзников. У меня от всего этого болела голова, — признался Кузнецов, — и я благодарен вам, что вы поддерживали меня как наркома...

— Кстати, об адмирале Головко, — прервал его Верховный. — На днях он звонил мне и доложил о проблемах, которые крайне волнуют его. Вот уже седьмой месяц, как не идут в наши северные порты союзные конвои, а к пространству Северной Атлантики по-прежнему прикована немалая часть боевых сил Северного флота, хотя эти силы позарез нужны для защиты подходов к Арктике и коммуникаций в Карском море. Тем, что конвои союзников к нам не идут, воспользовалось немецко-фашистское командование, — недовольным тоном продолжал Сталин. — По словам адмирала Головко, оно сняло часть своих подводных лодок дальнего действия с коммуникаций Атлантического океана и направило их против Северного флота с задачей проникнуть в Карское море. Что делать адмиралу Головко? Может, подскажете, товарищ Кузнецов?

Наркому ВМФ словно отвесили пощёчину. Но он не растерялся, а, подавив в себе вспыхнувшую было бурю, своей волевой выдержкой загасил её и, передохнув, произнёс:

— Сейчас я не отвечу, надо ещё кое-что проанализировать по корабельным силам Северного флота, а позже готов вам доложить.

— Может, вы что-нибудь скажете нам? — Сталин поднял с места генерала армии Антонова. — Генштаб что-то делает в этом направлении?

— Да, но мы в Генштабе ещё не обсудили эту проблему до конца, — ответил Антонов. — И с наркомом ВМФ мне нужно переговорить. Если требуется срочно, товарищ Сталин, то свои предложения Генштаб доложит вам завтра.

— Завтра к 18.00 вам и наркому ВМФ Кузнецову быть у меня, — распорядился Верховный. — Я продолжу разговор о звонке адмирала Головко. — Он взял со стола стакан с боржоми и немного отпил. — Вторая проблема командующего Северным флотом тоже сложная, но решить её мы должны, товарищи. Головко просит дать ему самолёты, чтобы надёжно прикрыть Карское море, а также предупредить нападение немецких подводных лодок на конвои. Кстати, товарищ Кузнецов, адмирал Головко говорил вам об этом?

— Говорил, товарищ Сталин, но у авиации ВМФ нет таких резервов, — объяснил нарком ВМФ. — Я попытался замолвить слово перед командующим ВВМ Красной армии генералом Новиковым, но он сказал, что этот вопрос надо решать с вами, товарищ Сталин.

Верховный резко вскинул брови.

— А ко мне прийти не решились? — усмехнулся он в усы.

— Если честно — да, не решился, вы с Генштабом как раз обсуждали действия Центрального и Воронежского фронтов на Курском направлении, и я не стал вам мешать.

Сталин нажал на столе кнопку звонка, и тотчас в кабинет вошёл генерал Поскрёбышев.

— Где сейчас командующий ВВС Красной армии генерал Новиков? — спросил он. — Не на Западном ли фронте?

— Там, — подтвердил Поскрёбышев. — А что?

— Свяжитесь с ним и передайте, чтобы завтра в час дня он был у меня.

— Будет исполнено! — козырнул генерал и вышел.

Сталин взял со стола трубку, выбил из неё пепел и стал набивать её табаком из разломленной папиросы. Прикурил и, раскурив трубку, снова заговорил:

— Вот что, нарком Военно-морского флота. У меня родилась хорошая мысль — вызвать в начале октября адмирала Головко в Ставку. Послушаем его отчёт о действиях Северного флота, тогда же и решим, чем ему помочь. Вы, Николай Герасимович, скажите об этом Арсению Григорьевичу, а вы, Алексей Иннокентьевич, подготовьте справку по Северному театру боевых действий. А мы с Вячеславом Михайловичем напишем Черчиллю о союзных конвоях, когда, наконец, к нам пойдут их транспорты с ценным для нас грузом. После трагической гибели конвоя PQ-17 Черчилль прекратил отправку конвоев до наступления полярной ночи. Теперь важно убедить его, чтобы он продолжил отправку грузов Северным путём.

— Это было бы кстати, — негромко обронил Кузнецов. — И Головко не тревожил бы нас своими вопросами.

— Вы всё сказали по Азовской военной флотилии? — спросил Сталин наркома ВМФ после некоторого молчания.

— Хотел бы ещё сказать вот о чём, — сдержанно произнёс Николай Герасимович. — Об укреплении боевой готовности флотилии я не раз говорил в Ставке, и мне очень помогали. Вот яркий тому пример. Ещё в апреле 1943 года, когда Красная армия готовилась к ожесточённым боям на Курской дуге, маршал Жуков в своём докладе в Ставке о планировании боевых действий по разгрому врага на Таманском полуострове предложил установить двойную подчинённость флотилии — Северо-Кавказскому и Южному фронтам. Это позволило адмиралу Горшкову максимально использовать корабли и суда флотилии в наступательных операциях обеих фронтов.

— Вы, наверное, просили об этом Жукова? — задал вопрос Верховный, хотя был уверен, что так оно и было. Но станет ли нарком ВМФ отрицать это? Нет, отрицать адмирал не стал, что польстило Верховному.

— Маршал Жуков ваш заместитель, и я объяснил ему ситуацию, — честно признался нарком ВМФ. — А вас беспокоить не решился...

— Товарищ Сталин ворчит, товарищ Сталин не в духе, товарищ Сталин недоволен, так, да? — Он зло усмехнулся, а в глазах сразу же появился недобрый огонёк.

Кузнецов дипломатично промолчал, но очередной вопрос Верховного заставил его заговорить.

— Корабли и суда флотилии находятся в Ейске? — спросил Сталин.

— Главная база флотилии раньше находилась в Мариуполе, но после захвата врагом города в октябре сорок первого корабли флотилии перебазировались в Ейск и Приморско-Ахтарск, — ответил Кузнецов и хотел было показать эти порты на карте, висевшей на противоположной стене, но Сталин бросил: «Не надо», — и нарком ВМФ вернулся на прежнее место.

Верховный предупредил его:

— Смотрите, как бы нам не пришлось делать с кораблями флотилии то, что едва не свершилось на Балтике, в частности в Ленинграде...

— Мы тогда, Иосиф, едва не потеряли флот! — бросил реплику Молотов. — Хорошо, что ты принял верное решение...

«Если бы не я, то приказ Верховного провели бы в жизнь», — не без чувства самолюбия подумал нарком ВМФ, но возражать не стал.

Что имел в виду Сталин? Когда осенью 1941 года немецко-фашистские войска подошли к окрестностям Ленинграда и над городом возникла серьёзная угроза, Сталин вызвал в Ставку наркома ВМФ адмирала Кузнецова и приказал ему подготовить весь флот и все боевые объекты на берегу к полному уничтожению.

— Ничего не должно достаться фашистам, — изрёк Верховный. — Объясните всё это командующему флотом адмиралу Трибуцу и лично проконтролируйте ход работ.

— Всё сделаем так, как вы приказываете, — заверил Сталина Николай Герасимович, хотя ему до боли в сердце стало жаль корабли. Но иного выхода, как уничтожить их, Ставка не находила. — А не лучше ли мне съездить туда? — спросил он. — Задание для адмирала Трибуца серьёзное, и я опасаюсь, как бы он не растерялся.

— Ехать вам не разрешаю, — грубо отрезал Верховный и добавил: — Туда ведь надо лететь на самолёте, а это чертовски опасно...

Бывший в то время начальником штаба Краснознаменного Балтийского флота адмирал Пантелеев вспоминал: «Хотя Сталин и подписал эту страшную директиву, но к нам на флот не послал, ограничившись лишь устным приказанием наркому ВМФ Н. Г. Кузнецову. Мы тогда составили план уничтожения флота и всех береговых батарей. Это была мучительная работа для всего штаба флота. Когда положение на фронте стабилизировалось, новый командующий фронтом Г. К. Жуков написал Сталину, что на флоте всё руководство в панике, собирается уничтожать весь флот и все батареи. В правительстве и в ЦК были возмущены этим обстоятельством. Н. Г. Кузнецову приказали снять В. Ф. Трибуца, всех членов Военного совета и меня как начальника штаба флота. Конечно, над нашими головами навис меч. Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов доложил Сталину, что на Балтике никакой паники нет: «Комфлот Трибуц точно выполнил ваше приказание, которое вы лично отдали мне». Сталин вспомнил и приказал никаких репрессий к командованию Балтийского флота и прежде всего к Трибуцу не применять. Если бы Николай Герасимович промолчал, а документа, подписанного Сталиным, ни у наркома ВМФ, ни у нас в штабе не было, то всем было бы несдобровать в тот горячий 41-й год. Николай Герасимович выручил всех...»[25]

(10 октября 1943 года адмирала Головко вызвали в Ставку, где он доложил обстановку на театре и высказал свою точку зрения на всё то, что затрудняло действия Северного флота. Головко не преминул подчеркнуть, что прекращение отправки союзных конвоев через Северную Атлантику отнюдь не позволило командованию флота высвободить часть боевых сил.

— Всё равно мы обязаны поддерживать оперативный режим на внешнем направлении в пределах своей зоны, — заметил командующий флотом, — и быть постоянно готовыми обеспечить безопасность конвоев. Между тем возможности для этого у нас по-прежнему ограниченные...

Сталин внимательно слушал, но когда адмирал Головко, отвечая на вопросы, стал возражать, заметно повысив голос, он с раздражением стукнул трубкой по столу и громко сказал:

— Мы вас вызвали не пикироваться, а дать объяснения и чтобы помочь вам. Вы говорите, что выходы в Арктику нельзя закрыть всеми подводными и надводными силами... — И вдруг спросил: — А воздушными?

— Это уже лучше, — ответил Головко. — В обеспечении безопасности арктических коммуникаций первое звено в настоящих условиях самолёты противолодочной обороны. Их-то и не хватает флоту.

— Что вам конкретно надо на театре? — спросил Верховный.

Адмирал Головко повторил просьбу о кораблях противолодочной обороны и самолётах дальнего действия для той же цели.

— Пишите постановление, — бросил адмиралу Сталин. — А я буду диктовать... Самолёты выделим теперь же, кораблей добавим в скором времени. Разных классов, — многозначительно пообещал он и приказал: — Ледоколы из Арктики вывести, они понадобятся нам на Белом море, транспортные суда оставить на зимовку...

Когда все проблемы были решены и адмирал собрался уходить, Сталин сказал ему на прощание:

— Будьте готовы к встрече конвоев. Как ни тянут союзники, особенно Черчилль, им придётся возобновить конвои. Поэтому не забывайте: Северному флоту предстоит трудная и важная задача. Государственная задача.

Это было в октябре. А 2 ноября Головко записал в своём дневнике: «Скоро месяц после моего доклада-отчёта в Ставке Верховного главнокомандования. Результаты уже есть: нам на флот дано ещё 100 самолётов — 60 истребителей и 40 двухмоторных машин. Один полк «бостонов» с Карельского фронта также будет подчинён нам. Кроме того, намечено прислать к нам ещё одну дивизию авиации дальнего действия. Всё вместе взятое даёт довольно широкие возможности». — А. 3.).

— ...Доклад окончен! — отрапортовал нарком ВМФ.

Сталин поднялся с места.

— У кого есть вопросы или предложения? — сухо спросил он. — Нет?.. Адмирал Кузнецов подробно рассказал, чем занимается наш Военно-морской флот. В предстоящих сражениях морякам придётся более активно взаимодействовать с соединениями Красной армии. Будем надеяться, что флот нас не подведёт. Так, Николай Герасимович?

Кузнецов быстро встал.

— Будем стараться, товарищ Верховный главнокомандующий!

— Вот-вот, стараться, — подхватил вождь. — Враг у нас коварный, и его надо беспощадно уничтожать... Ну что, товарищи, сделаем перерыв?

— Давайте продолжим работу, — предложил Молотов.

— Не возражаю, — улыбнулся повеселевший Верховный. — Тогда информацию о положении на фронтах доложит исполняющий обязанности начальника Генерального штаба генерал армии Антонов. Прошу пройти к карте...

ЭПИЛОГ

Февраль, 1945 год.

Молотов без стука вошёл в кабинет вождя. Обычно когда нарком иностранных дел шёл к Сталину, он предварительно звонил ему. И вдруг явился без звонка. Вождя это задело, но упрёка он не бросил, лишь тихо спросил:

— Что тебе, Вячеслав? Я очень занят.

— Фронтовыми делами? — Молотов улыбнулся в усы, сделав вид, что не заметил раздражения на лице Верховного главнокомандующего.

— Наши фронты наступают, идут решительные сражения, и мне есть о чём беспокоиться.

Сталин откинулся на спинку кресла. Он сказал, что командующие войсками 2-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов маршалы Рокоссовский и Конев только сейчас доложили ему, что успешно громят гитлеровцев: первый — на территории Польши, второй — на территории немецкой Силезии.

— У этих молодцов всегда дело спорится, — похвалил маршалов Молотов. — И тот и другой умеют навязать врагу свою волю, а для победы в сражении это немаловажный фактор.

У Сталина заблестели глаза, он чему-то усмехнулся.

— Разве только у Рокоссовского и Конева дело спорится? — спросил он. — На днях войска 2-го Украинского фронта маршала Малиновского при содействии войск 3-го Украинского фронта маршала Толбухина освободили Будапешт, столицу Венгрии. Знаешь, сколько взято в плен немцев во главе с командующим Будапештской группировкой войск генерал-полковником Вильденбруком? Сто тысяч солдат и офицеров!

— Хороший улов, тут уж возражать не стану. — Молотов вынул из папки документ и вручил его Сталину. — Я принёс тебе, Иосиф, личное послание президента СТПА Рузвельта. Он дал его мне во время проводов в Крыму и просил передать дядюшке Джо, то есть тебе.

Сталин молча взял из рук Молотова бумагу и про себя прочёл её.

«Перед тем как покинуть территорию России, — писал Рузвельт, — хочу выразить Вам свою искреннюю благодарность за Ваше гостеприимство и любезности, оказанные нам всем во время Крымской конференции. Как всегда, я испытал большое удовольствие от совместной работы с Вами снова, и результаты наших переговоров позволяют мне твёрдо надеяться на будущее сотрудничество между Союзом Советских Социалистических Республик, Соединёнными Штатами Америки и Соединённым Королевством в мирное время так же, как и во время войны. Я никогда не был более убеждён, чем сейчас, в необходимости этого сотрудничества и в его величайшей важности для будущего счастья и благополучия человечества. 14 февраля 1945 г.».

— Ишь, господа хорошие, как они нам льстят, — съёрничал Сталин. — А открытие второго фронта так долго тянули. — Он свернул листок и положил его на стол. — А Черчилль что-нибудь прислал?

— На твоё имя, Иосиф, от господина Черчилля благодарности не поступили. А ведь мы удовлетворили его отчаянную просьбу!

— Этот бульдог политической сцены на благодарности скуп, — усмехнулся Сталин.

(6 января 1945 года Черчилль писал Сталину:

«На Западе идут очень тяжёлые бои, и в любое время от Верховного командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы... Я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января... Я считаю дело срочным».

На другой день, 7 января 1945 года, Сталин ответил Черчиллю:

«Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему Центральному фронту не позже второй половины января». Через пять суток после ответного письма Сталина, на рассвете 12 января, наши фронты начали Висло-Одерскую операцию. — А. 3.).

Сталин взял с края стола свою трубку, набил её табаком и закурил.

— Маршал Жуков мне звонил, — вновь заговорил он, выпуская изо рта колечки бурого дыма. — Фашисты яростно сопротивляются. Пора бы, говорит, Гитлеру понять, что его карта бита, что гитлеровцам приходит конец, а он всё ещё призывает своих солдат и офицеров «уничтожать красных без страха». Жуков человек неглупый, а не берёт в расчёт, что, хотя враг и обречён, он бросает в бой последние силы, отчаянно сопротивляется, чтобы избежать сурового возмездия. Поэтому чем ближе наша победа, тем сильнее должны быть наши удары по врагу.

В кабинет вошёл Поскрёбышев.

— Товарищ Сталин, к вам прибыл секретарь ЦК партии и начальник ГлавПу генерал Щербаков.

— Пусть войдёт!

Щербаков, прикрыв за собой дверь кабинета, взглянул в сторону большого стола, за которым сидели Сталин и Молотов. Он поздоровался, хотел было подойти к вождю, но тот уже встал и шагнул ему навстречу.

— Вы принесли приветствие ЦК партии и Совета народных комиссаров СССР маршалу Тимошенко? — спросил Сталин. — Сколько лет Семёну Константиновичу, пятьдесят?

Щербаков заметно смутился, но отдал вождю документ, пояснив, что принёс его на подпись, но если будут какие-то замечания, он готов внести поправки. Сталин прочёл приветствие, заметив, что всё сделано так, как он говорил, и тут же поставил свою подпись.

— Где находится сейчас маршал Тимошенко? Он был у Толбухина на 3-м Украинском фронте. Словом, дайте мне связь с ним!

— Слушаюсь, Иосиф Виссарионович!

Поскрёбышев вышел, а минут через пять зазвонил телефон ВЧ, и Сталин услышал в трубке басовитый голос маршала.

— Семён Константинович, что-то вы засиделись у товарища Толбухина, и теперь я вынужден вам звонить, чтобы поздравить вас с пятидесятилетием, — сказал вождь. — Вы получите приветствие ЦК партии, а я желаю вам всяческого благополучия!

— Благодарю вас, товарищ Сталин, — ответил взволнованный маршал. — Я тронут вашим вниманием, Иосиф Виссарионович! Можете быть уверены, что все мои силы и знания направлены к одному — скорейшему разгрому немецко-фашистских захватчиков!

— Если вам не верить, то кому тогда доверять?! — воскликнул Сталин. — Вы проявили себя, ещё когда были начдивом в 1-й Конной армии Семёна Будённого. Я ведь помню, когда в девятнадцатом году приезжал в армию. Мы тогда приняли в партию Будённого, и я давал ему рекомендацию... Да, Семён Константинович, в ту пору мы с вами были гораздо моложе. — Вождь помолчал с минуту и продолжал: — Когда приедете в Москву, зайдите ко мне. Надо же вам пожать руку по случаю дня вашего рождения, не то ещё обидитесь. Нет?.. Вы правы, на меня грешно обижаться. Кстати, тут у меня в кабинете Вячеслав Молотов, он тоже поздравляет вас с днём рождения!.. До свидания!

Молотов ушёл, а Сталин курил трубку и задумчиво смотрел в окно. Неожиданно ему на память пришли слова генерала армии Черняховского, с которым он вчера рано утром разговаривал по ВЧ: «Мои войска окружили Кёнигсберг, и с каждым днём кольцо сжимается. Враг будет разбит, товарищ Сталин, в этом я не сомневаюсь!»

Сталин подошёл к столу и, сняв трубку с кремлёвского аппарата, набрал номер Генштаба. Ему ответил генерал армии Антонов.

— Я недавно разговаривал с товарищем Черняховским, — сказал Верховный. — Он обещал как можно скорее сокрушить фашистскую цитадель Кёнигсберг. Как вам это нравится?

— У Ивана Даниловича слова не расходятся с делом, товарищ Сталин, — ответил Антонов. — Боевые действия у него идут неплохо. Хочу заметить, что Черняховский самый молодой командующий фронтом.

— А сколько ему? Я что-то запамятовал.

— Тридцать восемь, — весело откликнулся Антонов. — За всю войну Черняховский не проиграл ни одного сражения!

— Молод, но умён и чертовски талантлив, — сказал Верховный и добавил: — Как только Черняховский возьмёт Кёнигсберг, дадим ему маршала...

Но случилось то, чего никто не ожидал. 17 февраля 1945 года войска 3-го Белорусского фронта, атаковав гитлеровцев, захватили города Вормдитт и Мельзак, о чём генерал армии Черняховский тут же донёс в Генеральный штаб. «Теперь ещё один мощный удар, и падёт Кёнигсберг», — довольно подумал Иван Данилович, сидя за ужином в штабе фронта. По центральному радио передавали приказ Верховного главнокомандующего генералу армии Черняховскому и генерал-полковнику Покровскому. Оба генерала прислушались.

— Сегодня, 17 февраля, в 21 час столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 3-го Белорусского фронта, овладевшим городами Вормдитт и Мельзак, 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий...

— А что, звучит неплохо, — произнёс Черняховский, ощущая в душе необыкновенный прилив сил и бодрости.

Он стал одеваться.

— Поеду в 5-ю армию генерала Крылова, — сказал он генералу Покровскому. — Меня не жди, я буду там долго работать.

Утром 18 февраля, едва солнце позолотило кроны деревьев, Иван Данилович позавтракал и поехал в армию генерала Горбатова. Подъезжали к Мельзаку, и в это время фашисты обстреляли «Виллис», в котором находился командующий фронтом. Неподалёку разорвался снаряд, осколок пробил заднюю стенку машины и смертельно ранил Черняховского. Адъютант, ехавший с ним, стал делать ему перевязку. Иван Данилович тихо произнёс:

— Ранен смертельно, умираю...

Когда Сталину доложили о гибели на фронте генерала армии Черняховского, он долго молчал: наверное, не сразу поверил в случившееся. Потом веско бросил:

— Государство потеряло одного из талантливейших полководцев...

Полковник Карпов вернулся из штаба армии в десять утра. Выезжал туда, ещё не взошло солнце, и пришлось вставать рано. Теперь он чувствовал себя усталым, но ему было не до отдыха: следовало срочно составить список, в чём нуждается его полк, и отправить в штаб армии. И всё же у Карпова было приподнятое настроение: командарм обещал дать полку «всё, что требуется». Дежурный доложил, что в отсутствие полковника никаких происшествий не произошло.

— Мне никто не звонил? — спросил Карпов, снимая шинель.

— Нет, но приходил усатый майор и спрашивал, когда вы вернётесь. Я сказал, что через час-полтора.

— А что ему надо? — спросил Карпов.

Он достал из кармана расчёску и, глядя на себя в зеркало, усмехнулся: «Седины стало больше, поменьше бы всяких переживаний...»

— Я поинтересовался у майора, — заговорил дежурный, — зачем ему нужен командир полка, и знаете, что он мне ответил? «Очень желаю его повидать...»

— Странно, однако. — Карпов качнул головой.

А усатый майор в это время завтракал в буфете железнодорожного вокзала. Людей тут было полно, и ему пришлось постоять. Война катилась дальше на запад, но где бы он ни ехал, везде была разруха, сожжённые дома и здания, взорванные железнодорожные пути. Военные ремонтировали их для прохода спецпоездов с грузами для фронтов. А время бежало. Майор скосил глаза на часы, допивая горячий чай. «Скоро одиннадцать, нужно торопиться, — подумал он, — не то Карпов снова уедет куда-нибудь». Он вышел из буфета, и сразу в лицо ударил мелкий колючий снег, поднялся ветер. Всё же майор добрался до штаба полка, шагнул в помещение. К нему подошёл дежурный.

— Полковник у себя, — сообщил он. — Доложить о вас?

— Не надо, капитан. Я немного обсохну. Вышел из буфета — сыпал снег, а пока шёл сюда — полил дождь, и я промок.

— Да, погода сейчас как капризная девушка, — усмехнулся дежурный. — Я вчера ездил на военный склад, так «газик» утопал в снежных сугробах. Вернулся в штаб мокрый как курица. Думал, что простыну, но пронесло. — Капитан ушёл к столу, где были телефонные аппараты, и стал кому-то звонить.

Во двор штаба въехал «газик», из него вышел майор — высокий, стройный, с артиллерийскими знаками отличия. Он поздоровался с усатым майором и спросил:

— Вы к командиру полка?

— К нему. А что?

— У меня срочное дело, разрешите раньше пройти?

— Добро, я подожду, — весело произнёс усатый майор. Не успел он перекурить, как майор вышел.

— Я всё решил, благодарю вас. — Он мягко, по-доброму улыбнулся и направился к машине.

«Кажется, мне пора», — решил усатый майор. Он подошёл к двери, тихо постучал и тотчас услышал:

— Входите!

Майор шагнул, прикрыв за собой дверь. Увидев его, Карпов заговорил:

— Дежурный доложил, что ко мне приходил какой-то майор с усами. Не вы ли?

— Я, Игорь Михайлович. Если хотите знать, я специально к вам приехал...

— А что такое?

Карпов пристально смотрел на гостя и пытался его хорошо разглядеть. Но чёрные как смоль усы делали лицо майора каким-то загадочным, а такие же чёрные брови нависали над его быстрыми и слегка грустными глазами. В душе Карпов отметил, что ему знаком этот вкрадчивый голос, раньше он где-то его слышал... Нет, этого майора-усача он не знает.

— Вы не узнаете меня, Игорь Михайлович? — улыбнулся майор, отчего его пышные усы закачались.

Какое-то время Карпов колебался. «Это же Кольцов! — молнией пронеслось в его сознании. — Как так, ведь Кольцов погиб в сорок третьем?.. А выходит, он жив!» Кажется, эти слова Карпов произнёс вслух, потому что майор резко сказал:

— Да, я остался жив, Игорь Михайлович, но тяжело мне пришлось, до сердечной боли.

У Карпова сдавило горло. Он налил в стакан воды из графина, стоявшего на краю стола, и выпил. Потом подошёл к Кольцову, крепко обнял его за крутые плечи и радостно произнёс:

— Жив капитан Кольцов, жив! — Карпов стал целовать его в тугие щёки. — Я так волнуюсь, что и дышать не могу!

Широко улыбнувшись, Кольцов добродушно осадил полковника:

— Только не капитан я, а майор! — И он похлопал ладонью по своим погонам, на которых ярко горело по одной звёздочке.

— Извини, Пётр Сергеевич, по привычке я... — смутился Карпов. — Давно ты им стал?

— В июне сорок четвёртого, — подчеркнул Кольцов, и по его усталому лицу пробежала тень. — Я тогда уже командовал дивизионом батарей противотанковых орудий, а форсировали мы с ходу бурную реку Западный Буг. Что там делалось, Игорь Михайлович, уму непостижимо. Немцы шквальным огнём из миномётов и орудий атаковали плот из брёвен, на который мы поставили наши орудия. Волна крутая, холодная, как лёд, и я боялся, что меня смоет в реку. В сорок втором под Сталинградом во время переправы на другой берег в наше судно попал снаряд, и оно стало тонуть. Бойцы прыгали в Волгу и добирались вплавь. А я и тогда не умел плавать, и меня спас старшина Шпак, мой боевой друг по дорогам войны...

— Даже так? — прервал Кольцова Карпов. — Я об этом не знал.

— Он схватил меня своими сильными руками и потащил к берегу, черпая под себя воду. Признаюсь, я в ту пору перетрусил. А на Западном Буге всё обошлось как нельзя лучше, — продолжал майор. — На середине реки в наш плот угодил снаряд, троих артиллеристов убило. — Кольцов тяжко вздохнул. — Мой дивизион потерял три орудия. С плота мы видели, как на берегу, куда мы высаживались, стояли немецкие танки и стреляли из орудий. Наш плот подошёл раньше других, мы мигом стащили с него орудия, развернули их и открыли по врагу огонь. Мои люди, товарищ полковник, сражались как львы! Мы надёжно прикрыли переправу от немецких танков. В том бою нам удалось уничтожить 13 танков, в том числе два «тигра»... — С минуту Кольцов молчал, потом сообщил: — На другой день к вечеру в числе других офицеров мне было присвоено звание майора. Командарм, человек уже немолодой, воевавший под Сталинградом, вручил мне погоны майора и тепло поздравил с победой над врагом. «Будешь ещё так бить фашистов — получишь звание подполковника», — сказал генерал. Я едва ли не до слёз был рад, что на моих погонах засверкало по одной звёздочке...

На столе заворчал полевой телефон. Карпов снял трубку. Ему звонил начальник штаба полка, чтобы узнать, в какое время состоится совещание.

— А вам разве дежурный не передал? — спросил Карпов.

— Передал, — ответила трубка слегка басовитым голосом, — но я решил проверить, не перенесли ли вы его на позднее время, поскольку уезжали в штаб армии.

— Нет, не перенёс. Вам, а также трём командирам дивизионов надо быть на совещании. Я доложу о своей поездке в штаб армии. Вам надлежит срочно дать в тыл армии заявку на снаряды, бутылки с зажигательной смесью и так далее. Ясно?

— Будет исполнено, товарищ полковник! Игорь Михайлович, можно задать вопрос?

— Говори!

— Правда, что вам дают артиллерийскую дивизию, и вы станете генералом?

— Кто тебе это сказал? — проворчал в трубку Карпов.

— А вот этого я вам не скажу, — хохотнул в трубку начальник штаба.

— Пока не ухожу, но разговор старшего чина со мной был. Говорю тебе как своему боевому другу, а не для новых слухов.

Смущённый этим разговором полковник положил трубку на аппарат. Невольно подумал, понял ли майор, сидевший перед ним, о чём его спрашивал начальник штаба полка... А в голове Кольцова в это время родилась своя дума: «Вот и Карпов скоро получит звание генерала, постараюсь поздравить его. Служим-то мы с ним в войсках 1-го Украинского фронта, да ещё земляки, родом из Горького...» Карпов достал папиросы и закурил. Предложил майору, но тот отказался.

— Я ещё не всё вам поведал, Игорь Михайлович, есть у меня к вам вопросы. — Я вас не задерживаю?

— Ничуть! — Карпов улыбнулся. — Ради такой встречи с человеком с того света я готов слушать до вечера. Ты вот что скажи: как тебя «похоронили»?

Майор добродушно улыбнулся, но тут же его лицо посуровело.

— Всё просто, Игорь Михайлович, — начал он. — В глухом селе машину разбомбил «юнкере», и все, кто был в ней, погибли. Так мне потом говорили сельчане, когда меня подобрали на третий день лесник и его жена Катерина. Взрывной волной меня отбросило в канаву у самого леса. Там я пролежал три дня без сознания. На четвёртый день очнулся. Страшно захотелось пить. Видно, недавно прошёл дождь и в канаве была вода. С трудом подполз к ней и напился. А вот из канавы выкарабкаться никак не мог, совсем обессилел...

— Ты бы отдохнул и снова попытался выбраться, — подсказал Карпов.

— Я так и сделал. — Кольцов облегчённо перевёл дух. — Кому охота умирать в канаве?.. Стал руками грести землю так, что пальцы были все в крови и сильно ныли. А тут ещё рана на груди давала себя знать. Видно, бинт прилип к ней, и едва шелохнусь, как сразу появляется тягучая боль. Впечатление такое, что кто-то методично колет иглой тело...

Карпов не вытерпел, поинтересовался:

— Так ты вылез из канавы?

— Совсем не вылез, только наполовину, — сказал майор с огорчением и досадой. — Кругом тишина, слышно, как в лесу поют птицы. И вдруг вижу, метрах в десяти от леса остановилась крестьянская телега, в которую запряжена лошадь светло-коричневого цвета. Слышу голос старого мужика: «Ты, Катерина, дай лошадке поесть сена, а я мигом притащу сухого хвороста». В ответ до меня донёсся голос Катерины, должно быть, его жены. Я набрал воздуха и крикнул во всё горло: «Умираю, спа-сите-е!» Они услышали. Мужик подбежал к канаве и ошалело глядел на меня. У него была курчавая чёрная борода, как у цыгана, на голове кепка, на плечах серая фуфайка, старая и замасленная. Зато брюки военного покроя — аккуратные, видно, жена отутюжила их...

Кольцов передохнул и посмотрел на Карпова. Казалось, слушая его, тот был спокоен, руки сложил на груди, глаза задумчивые, и лишь лёгкое подрагивание скул выдавали переживания.

Кольцов продолжал:

— И тут я почувствовал острую боль в груди, смотрю на мужика, а его лицо расплывается. Я потерял сознание...

Последние слова Кольцова вызвали в душе Карпова смятение, с его губ сорвалось:

— Здорово тебя, Пётр, война-злодейка покусала, даже не верится, что с тобой, моим лучшим артиллеристом, всё это произошло.

— А я, думаете, верю? — спросил Кольцов, и хитроватая усмешка скользнула по его губам. — Рассказываю вам, как прожил эти дни вдали от своего артполка, а у самого по спине холодок гуляет, словно за гимнастёрку бросили кусочек льда.

— И долго ты лежал без чувств?

— Очнулся глубокой ночью в крестьянской избе, — продолжал Кольцов. — Над столом в абажуре висела лампа, и свет от неё разводил на противоположной стене хмурые тени. В комнате было тепло, и я враз согрелся. Но где же хозяева? Хотел подняться с топчана, но не мог — в груди кольнуло так, что в глазах тьма ночная возникла. Я подал голос: «Есть кто в хате?» Из другой комнаты вышла хозяйка. Она подошла ко мне, и теперь я мог увидеть её добродушное лицо и большие, завораживающие глаза. Она заразительно улыбнулась.

— Мой соколик очнулся! — Катерина села рядом со мной. — Есть хочешь? У меня парное молоко, котлет нажарила, так что накормить тебя могу. А желаешь — сварю картошку.

Я спросил, где её бородатый муж. Она ответила сразу, словно ждала моего вопроса:

— Тихон? Поехал в соседнее село за фельдшерицей, надо же тебя, соколик, спасать.

«Значит, помощь мне окажут!» — пронеслось в моих мыслях.

Потом Катерина принесла мне молоко в коричневом кувшине, положила свою руку мне под голову и стала поить. Она удивилась, когда увидела пустой кувшин, засмеялась.

— Аппетит у тебя, соколик, дай бог, если поживёшь у нас с неделю, разоришь! Больной, а выдул целый литр молока!

— Вы меня привезли сюда? — спросил я хозяйку.

— А другие тут, у леса, не живут, — усмехнулась Катерина. — Ты, наверно, с той санитарной машины, в которую бросил бомбу немецкий самолёт?

— Да, жаль, ребята погибли. А меня взрывная волна в канаву швырнула, да так, что я три дня лежал без сознания.

Уже на рассвете приехал её муж Тихон, вошёл в хату и громко изрёк:

— Катерина, дохтура тебе привёз. Нагрей воды, чтобы наша гостья помыла руки.

Это была женщина лет пятидесяти, весёлая и улыбчивая. Она подсела ко мне на топчан и спросила с лёгкой иронией в голосе:

— Скажи, кто ты и что у тебя болит? Только коротко и без эмоций.

Ответил ей, кто я такой и как оказался в канаве. А болит у меня в груди, в правом лёгком застрял осколок. Она заметила, что это опасно, что надо срочно делать операцию, но там, откуда её привёз Тихон, больницы нет, а до госпиталя ехать на машине часа два-три, но машины у неё нет. Потом дала мне градусник, чтобы измерить температуру. Она оказалась высокой, я почувствовал, что у меня опять начался жар. Фельдшерица сделала мне два укола и перевязала рану.

— Я постараюсь отвезти тебя в госпиталь, попрошу машину у начальника милиции. Ты, пожалуйста, нормально кушай, хорошо бы пить молоко, есть варёные яйца. — Она посмотрела на угрюмо сидевшую хозяйку. — Будешь кормить?

— Неужто командира Красной армии мы не накормим? — ответил за жену Тихон и поскрёб пальцами бороду, словно расчёсывал её.

Уходя, фельдшерица сказала, что поедет со мной: мало ли что может случиться в дороге...

Попал я в госпиталь недели через две. Когда садился в милицейскую машину, мне помогали хозяева — Тихон и Катерина. И тут я чуть не уронил слезу...

— Отчего вдруг, Пётр? — прервал его Карпов. Его тяжёлое лицо заметно потемнело, и Кольцов понял, что ему не по себе.

— Хозяйка, когда прощалась со мной, расцеловала меня... и в голос зарыдала, словно я был её сыном. Сказала:

— Храни тебя Бог, Пётр Сергеевич, бей на фронте немецких супостатов, а я буду за тебя молиться. Если доведётся ещё быть в наших краях, милости просим в гости. Фашисты тут у нас всё порушили, но своё село мы возродим!..

Так вот, Игорь Михайлович, пока всё это происходило, я так разволновался, что ощутил на своём лице горючие слёзы...

— Долго ты лежал в госпитале? — спросил Карпов.

— Почти три месяца. В конце октября сорок третьего года выписался. Я просил главврача направить меня в артиллерию, откуда я к ним прибыл.

— Какой фронт? — поинтересовался главврач.

— Воронежский.

— Такого фронта уже нет, — усмехнулся главврач. — Его переименовали в 1-й Украинский. Кстати, откуда вы призывались в Красную армию?

— Из города Горького, там моя семья... А зачем вам это знать?

— Характер вашего заболевания такой, что вам полагается месячный отпуск, — объяснил главврач. — Поедете домой?

— А куда же ещё? — усмехнулся я.

И выписали мне проездные документы до Горького. Приехал на вокзал, чтобы взять билет, получил его, но... не уехал в Горький.

— Почему? — резко спросил полковник. — На тебя это непохоже. Ты, земляк, из породы сильных духом, а тут вдруг слеза на лице.

— Я и сам удивился, но что было, то было. К тому же Тихон и Катерина люди добрые, кормили меня и поили, хотя отрывали продукты от своих ртов.

— И кто же тебе все карты спутал? — не унимался Карпов.

— А вот послушайте, Игорь Михайлович. — Кольцов лукаво повёл бровью, а в глазах появились чёртики. — Сижу я на лавке у вокзала и жду, когда объявят посадку на мой поезд. День выдался солнечный. Вдруг к вокзалу подъезжает «газик», и из него выходит генерал в форме артиллериста. Постоял с минуту, увидел меня, и не успел я загасить папиросу, как он оказался рядом. Я резво встал и отдал ему честь. А в голове шевельнулась мысль: «На западном пути стоит воинский эшелон с груженными на платформы орудиями. Наверняка генерал связан с этим эшелоном». И тут я дерзко спросил его, с какого фронта он прибыл.

— А тебе зачем, капитан? — спросил генерал с ухмылкой на полном розовощёком лице. Он был широкоплеч, глаза так и сверкали. — Может, ещё спросишь, женат я или нет? Сам-то здесь как очутился?

Я ответил, что выписался из госпиталя, долго лечился, мне сделали две операции. А теперь еду в Горький домой: госпиталь предписал мне месяц отдыха. Потом он спросил, кем я был на фронте.

— Конечно же, артиллеристом, командовал расчётом противотанкового орудия. Воевал под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге, где и был ранен. Да, чуть было не забыл, — спохватился я. — Исполнял должность командира батареи...

— Я вижу, вы вояка с опытом, — улыбнулся генерал.

— Есть немного, — смутился я, хотя не знаю почему.

Я говорил ему обо всем, что делал на фронте. И вдруг генерал сказал то, что вызвало в моей душе бурный восторг, хотя я старался не выдать своего волнения:

— Хочешь, возьму тебя на должность командира дивизиона противотанковых пушек? В моей армии есть два артполка, а вот кадров на все батареи не хватает.

— Я принимаю ваше предложение, товарищ генерал. Но как быть с моим отпуском? В Горьком меня ждёт семья.

— Так ему и сказал? — В голосе полковника звучала странная настороженность, видимо, он не верил Кольцову.

— Если честно, то я слукавил, Игорь Михайлович, — признался майор. — Жена мне давно не пишет, я не знаю, где она и что с ней. Но генералу я об этом не поведал, боялся, что не возьмёт в артполк.

— В отпуск ты сейчас не поедешь, — вполне серьёзно заявил генерал. — И билет тебе надо сдать в железнодорожную кассу. Мне пора идти к начальнику воинского эшелона, утрясти вопросы разгрузки боевой техники и боеприпасов, а ты тем временем сходи на вокзал. Жди меня на этом месте. Понял?

— Понял, — ответил, — но когда же я съезжу в Горький хотя бы на неделю?

— Освоишь свою новую должность, научишь своих артиллеристов метко поражать вражеские танки и тогда съездишь. — Генерал достал из кармана шинели папиросы «Наша марка» и закурил. — Хочешь?

— Не откажусь, — сказал я, и генерал вынул из пачки вместо одной три папиросы.

— Он сдержал своё слово насчёт твоей должности? — поинтересовался Карпов.

— Да. Принял дела командира дивизиона противотанковых орудий и с головой ушёл в работу: то проводил учения своих расчётов, то учил людей поражать цель с первого выстрела. Словом, о поездке в Горький я лишь мечтал... А фронт продвигался с боями всё дальше. Нашу армию вывели из резерва, и нам предстояли жаркие схватки с врагом. Мои подчинённые горели желанием скорее сражаться с фашистами на поле боя, мол, тогда у них будет больше практики. Когда мне в июне сорок четвёртого присвоили звание майора, я попросил командира полка отпустить меня в Горький по семейным обстоятельствам, потом многозначительно добавил:

— Командарм обещал мне отпуск...

— Хорошо, Кольцов, я переговорю с ним. А кого оставишь за себя? У тебя в подчинении не батарея, а целый дивизион!

— Капитана Фёдора Кошкина. Я его знаю давно, ещё когда он был лейтенантом. В минувшем бою его батарея уничтожила пять немецких танков.

— Не возражаю, — кивнул головой в знак согласия командир полка. — Но в день отъезда, разумеется, если генерал даст тебе «добро», зайди ко мне с Кошкиным. Я желаю с ним поговорить...

— На другой день мне уже выдали проездные документы, и вот я у вас, Игорь Михайлович. — Кольцов зевнул. — Извините, товарищ полковник, я ночью почти не спал. Разные думы бродили в голове. На часок вздремнул, и приснился мне сон, будто моя Галя стоит на берегу Волги, улыбается и машет мне рукой. Я бросился к ней, а она куда-то исчезла...

Карпов звонко засмеялся.

— Вещий сон, Пётр Сергеевич!

Кольцов снова заговорил. Карпов слушал его не перебивая. Теперь речь шла о генерале.

— Вот такого командира я готов прикрыть в бою!

Закурили, и Карпов, с минуту попыхтев папиросой, спросил:

— Скажи, Пётр Сергеевич, что тебя особо волнует?

— Семья! — громко произнёс майор. — Моя жена была в положении, родила ли она...

— Родила! — Выстрелом прозвучало это слово.

— Да? — вскинулся майор, и его грустное лицо вдруг осветилось улыбкой, словно на него упал солнечный луч. — Откуда вы знаете?

— Одну минуту, Пётр Сергеевич.

Карпов подошёл к столу и открыл ключом правый ящик, где хранились письма его родных и близких, ветеранов, ушедших в запас по ранению. Тут находилась и та заветная телеграмма... Он извлёк из папки листок и вручил его майору.

— Вот, прочти... Телеграмма пришла в полк, когда тебя увезли в госпиталь. Старшина Шпак собрался ехать к тебе, чтобы отдать эту волнующую весточку, но не успел. Нам сообщили, что санитарную машину разбомбил «юнкере» и все, кто в ней был, погибли. Но оказалось, что ты, Пётр Сергеевич, выжил... А тогда все мы были в шоке: погиб наш лучший артиллерист Пётр Кольцов! Не хотелось в это верить... — Полковник сделал паузу. — Потом о твоей гибели я доложил командарму, а заодно спросил, могу ли я послать в Горький старшину Шпака, чтобы он отвёз жене капитана Кольцова вещи её мужа и помог ей так, если она в чём-то нуждается.

— И Шпак ездил в Горький? — дрогнувшим голосом спросил майор.

— Да, и очень помог твоей семье, — торжественно сообщил Карпов. — Для таких, как старшина Шпак, жизнь полна радостей, он готов собой поступиться, лишь бы помочь другому в его беде... Приехал Шпак в Горький, а у Гали на руках малыш. Она даже ушла с работы, чтобы растить сына, твоего наследника, Пётр Сергеевич. К тому же не было квартиры, её приютила одна женщина, мужа которой выписали из госпиталя без ноги. Естественно, хозяйка решила поселить его в комнате, где жила Галя, а ей предложила освободить эту комнату. Что делать?.. — Карпов передохнул. — Ситуация, прямо сказать, не из лёгких. Но Шпак блестяще вышел из положения...

— Что же он сделал? — насторожился Кольцов. У него под глазом даже забилась тонкая жилка.

— Он предложил Гале переехать в Саратов и поселиться в его доме. Там тогда никто не жил, жена Шпака умерла, а за домом смотрела его сестра Даша.

То, о чём Карпов сообщил майору, так взволновало его, что он долго не мог унять свои чувства.

— Я не знаю, как вас отблагодарить за всё, что вы сделали для меня, Игорь Михайлович, — с лёгкой дрожью в голосе сказал Кольцов.

— Мы же с тобой земляки, Пётр! — добродушно улыбнулся Карпов. — Могу ещё добавить, что время от времени старшина Шпак посылал твоей жене деньги, чтобы поддержать её в тяжкие дни. А когда он решил ехать в Горький, я распорядился, чтобы финансисты выдали причитающееся капитану денежное содержание за три месяца. Шпак получил деньги и передал их Гале. Так что придётся тебе ехать не в Горький, а в Саратов! — Карпов подавил невольную улыбку.

— То, что сделал старшина Шпак для моей семьи, и есть наше войсковое товарищество, где на первом плане любовь к своему командиру, готовность подставить ему своё плечо в тяжёлую минуту, сражаться с врагом до последнего дыхания, а если надо, не щадить своей жизни во имя Родины.

— Да, нелегко нам далась победа на Курской дуге, — промолвил Карпов. — Я бы назвал её огненной дугой. Да и подвигов там наши люди совершили немало... Есть, Пётр, и твоя капля крови в нашей победе.

— Вы же знаете, Игорь Михайлович, я не люблю высокопарных слов, — покраснел Кольцов.

— Но это правда, Пётр Сергеевич. А тот, в ком живёт только правда, никогда не уронит свою честь!

— Истина, товарищ полковник! — Кольцов посмотрел на часы. — Бог мой, ведь мне ещё нужно заскочить на батарею, где раньше служил. Далеко она?

— В километре от штаба полка. А что тебе там надо? — Карпов вскинул брови.

— Я отсюда не уеду, пока не расцелую старшину Шпака! — И Кольцов стал надевать шинель.

— Присядь, майор, — тихо сказал полковник, и в его глазах угасли искорки. — Старшина Шпак погиб в недавнем бою. С десяток танков прорвалось через батарею... Мы похоронили его в братской могиле. А его сын, старший лейтенант Павел Шпак, по-прежнему служит у нас. Он точь-в-точь как его отец. На груди Павла орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Но к концу войны он заслужит новые награды...

Карпов говорил и говорил, глядя куда-то в окно, а когда посмотрел на майора, то не на шутку встревожился: лицо у того стало белым, как простыня.

— Тебе плохо, Пётр Сергеевич? — забеспокоился полковник. — Я сейчас налью воды... — И Карпов бросился к столу.

— Не нужно, Игорь Михайлович, уже всё прошло. — Кольцов помолчал, потом хмуро изрёк: — Я так ждал встречи с Василием Ивановичем, а он погиб... Мы прошли вместе немало фронтовых троп, но он меня ни разу не подвёл. А в сорок втором под Сталинградом, когда нас бомбили «юнкерсы», судно стало тонуть и взрывной волной я был сброшен в Волгу, он вытащил меня из воды.

Карпов встал, медленно прошёлся по комнате.

— Война, Пётр Сергеевич, всех метит, но каждого по-своему, — философски произнёс он. — Кому награды, а кому горячий свинец... — Полковник обернулся, взглянул на майора. — Ты едешь? Моя машина отвезёт тебя на вокзал.

— Позже поеду, Игорь Михайлович, а сейчас мигом слетаю на батарею. Надо же мне повидаться с сыном старшины Павлом Шпаком, пожать ему руку...

Примечания

1

ВЧ — высокочастотная связь.

2

ГКО — Государственный Комитет Обороны.

3

«Наркомовская» — сто граммов водки.

4

Саквояж — ручная дорожная сумка из кожи или плотной ткани с запором.

5

САУ — самоходная артиллерийская установка.

6

«Бодо» (по имени французского изобретателя Жана-Мориса-Эмиля Бодо) — буквопечатающий телеграфный аппарат, допускающий передачу по одному проводу одновременно нескольких телеграмм в обоих направлениях.

7

Эскарп — противотанковое препятствие в виде высокого и крутого среза ската, склона, обращённого к противнику.

8

Буржуйка — здесь: небольшая железная печка-времянка.

9

ПТО — противотанковое орудие.

10

Ленд-лиз — система передачи США взаймы или в аренду вооружения, продовольствия и других материальных ресурсов странам антифашистской коалиции в период Второй мировой войны.

11

РГК — резерв Главного командования.

12

Реглан (по имени английского генерала Raglan, введшего этот фасон) — пальто или плащ с рукавами, скроенными и вшитыми так, что они составляют с плечом одно целое.

13

КП — командный пункт.

14

КПП — контрольно-пропускной пункт.

15

Краткая история Великой Отечественной войны. — М.: Воениздат, 1984, с. 228.

16

Ровик — здесь углубление, вырытое в земле и предназначенное для укрытия орудий, солдат и т. п.

17

Казённик (казённая часть) — часть ствола огнестрельного оружия, орудия, с которой оно заряжается.

18

Дот — долговременная огневая точка.

19

Дзот — оборонительное сооружение для защиты от пуль и осколков снарядов (дерево-земляная огневая точка).

20

НП — наблюдательный пункт.

21

Вилка — здесь: совокупность двух прицелов, при одном из которых получается недолёт, при другом — перелёт снарядов относительно цели.

22

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. — М.: Воениздат, 1975, с. 246.

23

Траление — вылавливание подводных мин тралом — устройством для их обнаружения и уничтожения; очищение от мин.

24

Браунинг (по имени американского изобретателя Джона Браунинга) — система автоматического огнестрельного нарезного оружия; автоматический пистолет.

25

«Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. — М.: Молодая гвардия, 1995, с. 171.

Content

Курская битва. Огненная дуга

ПРОЛОГ

Часть первая НА ПОЛЕ ГОРЯТ «ТИГРЫ»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Часть вторая ЗВЁЗДЫ ГАСНУТ НА РАССВЕТЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

ЭПИЛОГ

Примечания