Роуз Тремейн

Лили

Сказка о мести

Каролине Мишель, с любовью и улыбкой

Rose Tremain

Lily

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Rose Tremain, 2022

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Ключарева Д.Э., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Волчица

Ей снится собственная смерть.

Это происходит, когда над Лондоном занимается холодный октябрьский рассвет.

На голову ей накидывают мешок. Сквозь рыхлую мешковину она в последний раз смотрит на этот мир, сократившийся до скопища крошечных квадратиков серого света, и думает: «Зачем я так долго и упорно пыталась пробиться в мире, где была обречена с тех самых пор, как явилась из материнской утробы? Отчего не шагнула я навстречу смерти, будучи ребенком, ведь дети воображают, что смерть – это нечто сказочное и полное причудливой красоты?»

Она чувствует, как петля из пеньковой веревки ложится на шею, и знает, что петлю эту так и тянет слиться в соитии с огромным бугристым узлом у нее за затылком. Узел щекочет место, где встречаются шея и голова. Вскоре люк у нее под ногами откроется, и она упадет в бездну, ноги ее повиснут, как ноги тряпичной куклы. Шея хрустнет, и сердце встанет.

Никто, кроме нее, не знает, что этот сон о смерти – репетиция того, что непременно однажды с ней произойдет. Никто еще не знает, что она убийца. Все видят в ней невинную девушку. Через месяц ей исполнится семнадцать. У нее ямочки на щеках и мягкие каштановые волосы, тихий голос и золотые руки. Она работает в знаменитой на весь Лондон «Лавке париков» Белль Чаровилл. По воскресеньям, надев платье из голубой саржи, она ходит в церковь. И назвали ее в честь цветка: Лили[1].

Один из прихожан в этой церкви наблюдает за ней. Он старше ее: она думает, что ему около сорока. Но ей по душе томление, которое она видит в его взгляде. Возможно, потому что, замечая костерок желания – незатухающий, как разноцветные лучи света, что проникают в церковь сквозь витражное стекло, – она на пару мгновений забывает о содеянном и о каре, которую однажды понесет за свое преступление. Более того, она даже начинает предаваться мечтам о некой благочинной жизни, что ждет ее впереди.

Она рисует в своем воображении один момент – словно сцену из пьесы. Она сидит в церковном дворе рядом с этим незнакомцем. Уже весна, но на улице еще прохладно. Они на каменной скамье, совсем близко, и сквозь платье она ощущает холод камня. Она озябла и немного дрожит, поэтому мужчина берет ее за руку. Его ладонь тепла и сильна. Он бережно сжимает ее пальцы – не безжалостно или безотвязно, как узел сдавливает петлю, но с преходящей живой лаской. И это вызывает в ней ужасное желание сознаться в своем преступлении, чудовищность которого камнем лежит у нее на сердце, иногда напоминая о себе. Она поворачивается к незнакомцу, смотрит в его глаза, такие серьезные и добрые, и говорит: «Знаете ли вы, что я совершила убийство?» И он отвечает: «Да, я это знаю, но, пожалуй, не буду об этом думать, потому что у вас была на то хорошая причина».

Хорошая причина.

Но это лишь мечта, фантазия, выдумка…

В 1850 году, когда ей было всего несколько часов от роду, мать оставила ее у ворот парка в районе Бетнал-Грин на востоке Лондона. Ворота были кованые. Лили была запелената в мешок. Прежде чем ее обнаружили люди, волки, что обитали на болотах Эссекса, под покровом ноябрьской ночи прокрались в город, привлеченные его густым смрадом, и зашли в парк, и услышали плач младенца, который поначалу приняли за скулеж волчонка, и просунули морды в щели между железными прутьями ворот, и одна волчица ухватила зубами сверток и потянула его к себе. Быть может, она хотела бережно обойтись с детенышем, но ее острые клыки вонзились в ножку младенца: мешковина пропиталась кровью, и, почуяв запах, стая испустила голодный вой.

Это и привлекло к воротам дежурившего в ту ночь констебля полиции. Он поднял свой фонарь повыше и разглядел в мешковине пронзительно кричавшего и истекавшего кровью младенца. Он взял девочку на руки. Он был еще юн и собственных детей не имел, но в попытке согреть бережно прижал ее к себе, как прижал бы родитель свое новорожденное дитя, и форма его намокла от крови. Его переполняли ужас и восторг.

Сквозь темноту он зашагал в сторону Корам-Филдс. Налетела гроза, и к тому моменту, когда констебль добрался до Лондонского госпиталя для найденышей[2], его трясло от холода и сырости. Сторожа впустили его внутрь и забрали ребенка, которого он прижимал к своей дрожащей груди. Они спросили у него, не его ли это дитя, но он сказал, что нет, что нашел девочку у ворот парка Виктории и спас ее от волков. Ему ответили, что в Лондоне таких зверей давно не водится, что они почудились ему из-за лихорадки, и он заспорил: в свете полицейского фонаря он видел именно их, их глаза серебром блестели в абсолютной темноте, а затем показал на кровь, которая впиталась в мешковину на месте укуса.

Забрезжил рассвет, и в госпитале разожгли камины. Полисмен сидел возле огня в белье, завернувшись в покрывало и попивая горячий чай, и младеница лежала на столе, все еще в разводах крови от рождения, но уже освобожденная от мешковины и запеленатая в старую простыню. Позвали медицинскую сестру, и рану на ребячьей ножке промыли и перевязали; чтобы согреть, девочку завернули в одеяльце из кроличьих шкурок. Она была на пороге смерти из-за того, что ей пришлось вынести в первую же ночь на этой земле. Она посасывала палец сестры, который та обмакнула в кашицу из муки и воды.

В Лондонском госпитале для найденышей существовал обычай: в знак раскаяния мать должна была оставить что-нибудь на память своему брошенному ребенку. Например, пуговицу, или погнутую монету, или отрез материи – что-то небольшое и бесполезное, но дорогое женщине, собравшейся расстаться с существом, которое ей следовало бы растить и любить. Иногда вместе с такими вещами оставляли записку – обещание, что однажды мать вернется за своим ребенком и постарается окружить его добротой. Иногда женщины оставляли записку с именем для младенца, похоже, не ведая, что эти имена тотчас отнимали у них и заменяли другими. Ибо попечители госпиталя считали, что матери, не способные позаботиться о своих отпрысках, были нечестивыми грешницами. Они принадлежали к тому роду людей, которых в обществе называли «недостойными» и которые, как считалось, не заслуживали права понапрасну привязывать к себе ребенка, окрестив его тем или иным образом. Начальство госпиталя предпочитало самостоятельно крестить детей – такое право они признавали за собой, их благодетелями.

Лили позже рассказали, что мешок перетряхнули в поисках какой-нибудь памятной вещицы, бирки или записки с именем, вложенных туда вместе с нею, но ни вещицы, ни бирки, ни записки там не нашлось. А нашелся там, на самом дне мешка, странный пук седых человеческих волос, испачканных теперь ее кровью, и никто не знал, откуда они там взялись. Служащие госпиталя пытались усмотреть в этих волосах некое тайное послание, но так ничего и не поняли. И все же они сохранили этот мешок с волосами, ибо однажды эта тайна могла проясниться.

Дав девочке имя Лили, попечители наделили ее и фамилией, милостиво подаренной ей одной из благодетельниц – высокородных леди, чьи сухие сердца были смазаны маслом сострадания. Они тешили себя мыслью, что благодаря их деньгам дети проследуют по жизни праведным путем. Так она получила фамилию Мортимер – в честь леди Элизабет Мортимер, дочери графа и хозяйки приозерного замка в Шотландии, которая, однако, родилась с горбом, из-за чего ни один мужчина не брал ее в жены, и вся ее нерастраченная страсть изливалась в благотворительность. Лили подарили миниатюру с портретом леди Элизабет, но на той было изображено одно лишь ее лицо, белое и миловидное, но не согбенная спина, ставшая причиной крушения ее жизни и надежд.

Посасывая палец сестры, закутанная в кроличье одеяло и согреваемая у камина, Лили дожила до рассвета. Позже ей рассказали, что молодой констебль, сидевший рядом с ней, забылся лихорадочным сном, и его перенесли на кровать, дабы он не встретил безвременную смерть в госпитале Корама. Но он не умер и, как она позже узнала, через две недели вернулся, вопрошая, выжил ли спасенный им найденыш. Он назвался констеблем Сэмом Тренчем. Он рассказал сторожам, что, шагая из Бетнал-Грин под ливнем и ветром, прижимая к груди этого младенца, проникся к нему большим сочувствием и теперь желал снова подержать Лили на руках. Но к моменту его возвращения ее уже увезли.

– Увезли? – переспросил он. – Из-за раны на ноге?

– Нет, – ответили сторожа, – увезли за город, в приемную семью. Так у нас заведено. На несколько лет мы отсылаем детей на воспитание в благочестивые семьи. А потом забираем их обратно.

На ферме «Грачевник»

Когда глаза Лили открылись миру и ее детский ум начал впитывать его образы, первым, что она увидела, оказались пушинки чертополоха, витавшие на фоне залитого солнцем неба.

Позже она поняла, что этот пух засорял землю и мешал траве расти; с ним боролись, но он вольготно разлетался повсюду, и все лето восточный ветер разносил по округе семена чертополоха. Выше летали ласточки и стрижи – иногда так высоко, что их едва можно было разглядеть, словно они были соринками, которыми то туда, то сюда перекидывался полуденный бриз.

Таковы были первые воспоминания Лили: бесконечность синего неба, вереница пушинок в его вышине, птицы в зыбких небесах. И эти образы она хранила в себе на протяжении почти семнадцати лет жизни, мысли о них утешали – она представляла, будто однажды сама станет частью этого эфемерного мира, покинув мир земной, который был так добр к ней в первые шесть лет, а потом завел во тьму.

Место, где рос чертополох, называлось фермой «Грачевник». Стояла она в такой дремучей глубинке Суффолка, что выбраться оттуда было затруднительно. Словно вздымающееся со всех сторон море, ферму окружали густые леса, и тропинки, которые упорно забирали на запад, к длинной, изрытой колесами просеке, что выводила к тракту на Свэйти, уступали любой прихоти природы, вздумавшей каждый дюйм их заполнить вереском, чертополохом и репьями.

Все это означало, что, оказавшись на ферме «Грачевник», вы не захотели бы ее покинуть. Вы просто забывали, как необъятен мир за ее пределами. Невозможно было и мысли допустить, что в семидесяти милях оттуда есть такой город, как Лондон, где маленьких детей заставляют чистить дымоходы, гнуть спины за ткацкими станками, жить впроголодь и спать вчетвером или впятером в одной кровати.

Дворовые постройки на ферме «Грачевник» были забиты сломанными телегами, разномастными обломками ржавеющего железа и множеством предметов домашнего обихода, нажитых за долгое время, а затем выброшенных и ныне погребенных под сенью лет. Крысы вели здесь привольную жизнь: они не боялись тех, кто замечал или пытался их шугануть, и Перкин Бак, хозяин фермы, не обращал на них внимания, словно верил, что крысы намеревались поглотить все, от чего отказались люди, вещь за вещью, и однажды оставить его сараи чистыми и опустевшими от хлама. Но крысы прилагали силы только для увеличения численности обитателей фермы и прятали свое потомство в темных углах между предметами, и эти крысята, мелкие и голые, совершая свои первые вылазки в набитый пылью и пухом мир фермы «Грачевник», поскальзывались, и кувыркались, и падали, и с трудом управлялись сами с собой.

Рядом с сараями был пруд; летом его затягивало тиной, сверху нависали древние ивы. Зимой вода становилась чистой и прозрачной, и кряквы, которых разводил Перкин Бак, прихорашивались на его берегу, будто актеры, что репетируют свои роли перед большим блестящим зеркалом, а драчливые гуси прилетали и, растолкав горделивых уток, соскальзывали в воду. К Рождеству Перкин Бак раскармливал этих гусей и самого крупного из них убивал, ощипывал, потрошил, натирал солью – готовил к путешествию в печь. Рождественским застольем командовала Нелли Бак, жена Перкина и мать троих его детей.

Нелли Бак смотрела на мир с высоты своего крепкого тела с такой нежностью, с таким сочувствием, что каждый, кто знал ее, ощущал в ее присутствии мимолетное чувство умиротворения, какое было сродни счастью. И то же отношение к себе познала и Лили, когда ее, младеницу с изувеченной ножкой, из Лондонского госпиталя для найденышей отправили в Суффолк, под опеку Нелли.

За воспитание покинутых детей Нелли получала десять шиллингов в месяц, и за одиннадцать лет она вырастила троих собственных сыновей и четверых найденышей – тоже мальчишек. Лили стала пятым ребенком, первой девочкой, которую приняла в свой дом Нелли, – это был единственный подарок судьбы, который она получила за всю свою жизнь. Расти на ферме «Грачевник» рядом с Нелли Бак, которая каждый вечер укладывала ее в кроватку, и цепляться за ее юбку, пока та занималась работой по дому и ферме, было настоящим счастьем. Никто не предупреждал сиротку, что, когда ей исполнится шесть лет, ее отправят обратно в Лондон, в знаменитый госпиталь Томаса Корама. Никто не предупреждал ее, что тоска по Нелли Бак и единственная попытка вернуться домой, снова добраться до фермы «Грачевник» обернутся для нее побоями.

Нелли Бак, с ее спокойствием и добрым нравом, умела пробуждать в окружавших ее людях лучшее, и Лили под ее опекой вела себя хорошо и послушно. Скажи вы Нелли, что однажды ее приемная дочурка совершит убийство, она бы оттолкнула вас прочь, как отталкивала молодых бычков, что плотно обступали ее, когда она выходила кормить их зимой: она отмахивалась от них руками, будто стряхивала крошки со своей груди, и приказывала им разойтись. «Не городите чепухи! – сказала бы она. – Я-то мою Лили знаю, она ни одной живой души не обидит. Она только сядет и смеется, когда мои мальчишки ее подначивают. Она гладит мои мочки, когда я пою ей колыбельную. Она баюкает крысят в своих ладонях».

Трех своих сыновей Нелли назвала в честь трех их дядюшек со стороны Перкина Бака: Джесси, Джеймсом и Джозефом. В свое время каждый из этих «дядюшек на Д» уехал прочь, далеко и еще дальше, в Индию и в Африку, надеясь разбогатеть, и каждый из них погиб – кто от болезни, кто в драке, а кто в глубоком ущелье, упав туда вместе с поездом, ехавшим по шаткому деревянному мосту. Вот так Перкин Бак (который при крещении получил имя Джон Перкин, но давно распрощался с той его частью, что на «Д») один-одинешенек унаследовал ферму «Грачевник» и пытался сохранить память о своих мертвых братьях в именах детей, которых прижил с Нелли.

Воспитание приемных детей за десять шиллингов в месяц было хорошим подспорьем к тому, что Перкин Бак зарабатывал, разводя телят и птицу и выращивая пшеницу для мельницы в Свэйти, и эти маленькие чужаки, населявшие его дом, заменяли ему собственных покойных детей. Ибо многим из них суждено было умереть. Кого-то забрала лихорадка, прежде чем бутоны первоцвета успели распустить свои лепестки. Чьи-то мягкие кости превратились в пыль за неделю до того, как перестал идти снег. А кто-то умирал, потому как и не ведал о том, что жив, ибо для существования в мире от тела и души требуется нечто значительное: воля к жизни, о какой они не имели понятия или не знали, как ею воспользоваться. Один из мальчиков, которых опекала Нелли, умер, и когда Лили спросила ее почему, Нелли ответила ей: «Он отошел в мир иной, детка, потому что не желал оставаться в этом. Его звали Том, и я все твердила ему: „Держись, Том. Проживи денек, потом еще один и еще“. Я дала ему все, что могла, но он только и смотрел на меня лукаво, будто говоря: „Ну, и на что ты надеешься, глупая женщина? Неужели ты не видишь, как мне не терпится умереть?“»

Дети Баков запомнили это «не терпится умереть» и высматривали то же желание в новой сиротке, но не нашли его. Лили была довольна жизнью и забавляла их. Когда она, двух лет от роду, гонялась по двору за курицами, Джозефу было пять, Джеймсу шесть, а Джесси восемь. Сущим праздником для Джеймса, который обожал пересчитывать все на свете («восемь пушистых одуванчиков, два фазана, семь ласточек в небе»), было усадить ее на траву и пересчитать пальчики на ее ногах. Потому что их у нее было только девять. Когда волчица подошла к воротам парка Виктории, она откусила мизинчик от левой ножки Лили, и этот крошечный комочек плоти с мягкой косточкой внутри запутался в мешковине, весь облепленный неизвестно откуда взявшимися человеческими волосами.

Иногда Лили думает, что, когда она, босая, отправится на виселицу, все вокруг разинут рты при виде этой изуродованной ноги, болтающейся в воздухе, и сочтут это клеймом дьявола, знаком, что она несет смерть с самого рождения. Но для Джеймса Бака ее девять пальчиков были просто ежедневным уроком арифметики, а Джозеф и Джесси иногда пытались слепить мизинец из глины и приклеить его к ее ступне, но она отрывала и сминала его в ладони или бросала через весь луг, и тогда собака по кличке Тень мчалась искать его в траве.

Тень была тощей беспокойной колли с глазами, которые в солнечном свете казались желтыми. Иногда ее посылали собрать скот, который разбрелся по пшеничному полю или неуклюже тыкался мордами в ветви живой изгороди, чтобы вдоволь наесться шиповника, который Нелли собирала на сироп, но по большей части Тень ничего не делала, только носилась кругами по ферме, а ее дикие желтые глаза горели радостью движения ради самого движения, без всякой особой цели.

Тень была вторым после Нелли живым существом, к которому Лили и мальчики питали наибольшую любовь. Они постоянно подзывали ее к себе. Они обнимали ее за тонкую, шелковистую на ощупь шею и снимали репейник с ее ушей. Они смастерили для нее мяч из тряпья и мучного клея, и метали его вдоль тропинки или через весь луг, и смотрели, как она летит вслед за ним быстрее птицы, а за нею на ветру полощется ее черно-белый хвост. Она спала на кухне возле печи, на жесткой суффолкской глиняной плитке, и по ночам кто-нибудь из них нередко прокрадывался туда и пытался поднять ее и забрать с собою наверх, в свою маленькую кроватку, чтобы на рассвете, когда станет зябко, протянуть руку и нащупать ее теплую голову. Лили все еще так делает во сне: тянется к уютно посапывающей Тени. Даже слышит ее дыхание. А потом просыпается и думает: «Тень давно мертва, ее нет. Ни ей, ни мне уже не вернуться на ферму „Грачевник“».

Раз в неделю, по субботам – в рыночный день – Лили с семейством Баков дружно усаживались в деревянную телегу и отправлялись в деревню Свэйти. Джесси садился на козлы вместе с Перкином Баком, который направлял Пегги, своенравную шайрскую лошадь, по узкой просеке, а Лили, другие мальчики и Нелли сидели позади них и смотрели, как мимо проплывают леса. Лили любила устроиться на коленях у Нелли, но то же любил и Джозеф, так что бедная Нелли пыталась удержать на своих дюжих коленях сразу двоих детей, покуда колеса телеги подпрыгивали на выбоинах, что усеивали разъезженную дорогу. Джозеф, бывало, щипал Лили за ногу, а она, вскинувшись, плюхалась в солому и пыль на дне телеги, и все они смеялись.

Зимой в таких поездках было очень холодно. Случалось, ветер стряхивал с деревьев тяжелые шапки снега, и те приземлялись на семейство в телеге и на лошадь. Острый на вкус снег попадал детям в рот, а лошадь, остолбенев, замирала на месте, и весь мир, казалось, останавливал свой бег прямо там, на полпути от фермы «Грачевник» к деревне Свэйти. В такие моменты Нелли заводила песню, чтобы дети не боялись, как если бы голос ее мог побудить Пегги шагать дальше. Лили сворачивалась клубком под крылышком у Нелли и чувствовала, как могучая грудь у той поднимается и опускается с каждым куплетом.

Перкин щелкал поводьями и кричал на лошадь. Иногда она, отряхнувшись от снега, продолжала свой ход, но куда чаще Джесси приходилось спускаться и брать ее под уздцы, тереть ей нос и дуть на него, ластиться к ней. Лошадь Пегги любила человеческую ласку. Она, когда паслась рядом с домом, имела обыкновение подойти к кухонному окну, просунуть свою большую голову внутрь и обнажить пятнистые старые зубы в подобии улыбки. Лили помнит, что изо рта у нее пахло, как от моркови, томленной в горшке на плите.

Когда телега добиралась-таки до Свэйти, Перкин Бак шел на торжище, где договаривался о цене за своих бычков, или отдавал фазанов мяснику, или отводил лошадь к кузнецу, а потом выпивал с ним по кружке эля прямо там же, в кузнице, где большая угольная печь пылала днем и ночью, зимой и летом.

Лили с мальчиками семенили вслед за Нелли, ходившей от лотка к лотку, и вся эта маленькая толкучка состояла из людей, которые знали и любили Нелли Бак и желали поведать ей обо всем, что случилось промеж двух рыночных дней, хотя рассказывать им было особо не о чем, ибо жизнь в Свэйти текла медленнее, чем время, и местные забывали, сколько дней прошло от среды до понедельника. Поэтому они рассказывали ей о житейских мелочах: о мучивших их простудах и головных болях, о перегревшемся утюге, который прожег парадную блузку, о грубых замечаниях угольщика, развозящего свой низкосортный товар, о том, как смурна торговка копченой рыбой, о том, что пирог с требухой все-таки не поднялся, о грачах, что устраивали гнезда в самой вышине буков…

Глядя на то, как Лили цеплялась за юбки Нелли, они улыбались. «Повезло тебе с девчушкой, Нелли», – говорили они, и Нелли, поддев своей большой теплой ладонью подбородок Лили, отвечала: «Она чудо что за душенька. Никаких хлопот с ней», и они шли дальше, останавливаясь то у одного лотка, то у другого, покупая пряжу или нитки, фунт сыра или пинту улиток и изредка даже пару поношенных бот. Чтобы дети не разбегались и не стояли, разинув рот, у лотка с лепешками, которые Нелли были не по карману, она покупала им кулек ягодного щербета[3], и они усаживались на ступени подле рыночного креста и ели, передавая кулек по кругу и обсуждая, что на вкус щербет похож на снег, свалившийся в телегу с тяжелых ветвей.

* * *

С раннего возраста все дети должны были трудиться на ферме. Некоторые поручения им нравились, другие они выполняли, стиснув зубы, ибо Перкин Бак неустанно повторял, что работа на ферме требует упорства и ничего более. Самым утомительным поручением было собирание камней.

Закончив со вспашкой полей, Перкин Бак дожидался, пока засушливая погода вытянет тяжелую влагу из земли, и, когда земля оседала, камни, которыми была набита почва Суффолка, выходили наружу, словно были живыми растущими существами, а дети собирали их подобно урожаю. Они работали бок о бок, повесив через плечо мешки, в которые складывали камни. Перкин Бак прокладывал путь. Косые лучи зимнего солнца освещали их, маленькой группкой пробиравшихся сквозь пашню. Мешки тяжелели и оттягивали им плечи. На руках появлялись мозоли и царапины, но им ничего не оставалось, кроме как, спотыкаясь о гребни вспаханной земли, чувствуя жажду и уныние, согбенно продолжать свой нескончаемый труд.

У кромки каждого поля были установлены большие воронки, в которые они ссыпали камни, когда их мешки наполнялись, и Лили помнит, что, когда она только начала собирать камни, она была слишком мала, чтобы достать до края воронки, поэтому Джесси осторожно поднимал ее, сажал к себе на плечи, чтобы она могла опустошить свой мешок, и говорил: «Молодец, Лили, теперь ты настоящий фермер». И пусть лицо у нее обветривалось, и спина у нее ныла, ей нравилось быть фермером, она хотела провести на ферме «Грачевник» всю жизнь и не догадывалась тогда, как скоро ей придется покинуть это место.

Когда все камни были собраны, на телегах приезжали торговцы строительными материалами и увозили их – крупным суффолкским булыжником выкладывали стены и церковные пристройки, а все остальное смалывали в пыль для цемента. Перкин Бак получал за эти камни деньги, а детей за весь их труд вознаграждал единственным способом, какой был ему по нраву: в последний, самый долгий день сбора камней, невзирая на холод, они ложились на землю в скудной тени дуба с редеющей листвой, и Нелли выносила кувшин сидра, и они передавали его по кругу и все пили и пили, пока живая изгородь не начинала танцевать у них в глазах и они не засыпали, уткнувшись носами в траву. И Лили помнит те сладкие, хмельные, удивительные сны, и как Нелли позже поднимала ее и уносила в кроватку, и как черным-черны были те ноябрьские ночи – будто наступила смерть, а утро, приходившее следом, оказывалось приятным сюрпризом.

К востоку от жилого дома, прямо перед рощицей, что шелестела на ветру, стоял каменный колодец. Вырытый сотню лет назад, он на сотню футов уходил в глубь земли, и бытовала легенда о мальчишке возрастом почти как Джесси, который свалился туда в день, когда колодец был закончен. Говорили, что он жил под водой, дышал как рыба и питался илом. Джесси, Джеймс, Джозеф и Лили иногда взбирались на табурет для доения и, перегнувшись через край колодца, вглядывались в темноту, надеясь услышать мальчишку или увидеть, как его белые ноги пускают рябь по воде. Как-то раз им показалось, что они услыхали шепот утопленника, и они спустили ведро и крикнули ему, чтобы хватался за цепь и вылезал наружу. Но имя его было им неведомо, и Джесси сказал, что из-за этого-то они и не увидели в темноте его головы и рук, воздетых ввысь: он ведь не понял, что взывают к нему. Имена – штука ценная, добавил он, и, когда люди не знают, как тебя звать, ты словно тень меж древесных стволов или пушинка в небе над полями – то, чего не замечают.

Когда Лили вспоминает колодец на ферме «Грачевник», на ум ей чаще приходит не утопший мальчишка, а свежесть тамошней воды. Когда она уехала из Суффолка и возвратилась в Госпиталь для найденышей, чтобы готовиться к взрослой жизни, ее долго мучили болезни. Она не могла удерживать в себе пищу, очень похудела и ослабла. Врачи не могли понять, что с ней происходит, и наказывали ее за «строптивость» и за то, что она намеренно вызывала у себя рвоту. Ее посадили на молочную диету, и вскоре она поправилась, но ее очень мучила жажда, и она мечтала о большой кружке холодной свежей воды из колодца на ферме «Грачевник». Она рассказала о колодце Бриджет, сироте, с которой делила постель, и Бриджет ответила: «То, что мы пьем здесь, в Лондоне, наполовину вода и наполовину стоки, ибо поступает все это из реки, а река полна отравы».

В Суффолке детей из фермерских семей почти ничему не учили. Они получали то, что власти называли «азами знаний», ибо считалось, что этого им будет достаточно до конца жизни, какая будет ограничена несколькими акрами земли в глуши.

На пути от фермы «Грачевник» к деревне Свэйти особняком стояло небольшое кирпичное здание, и, хотя звалось оно школой, Лили оно всегда напоминало чайник. Учителей здесь было двое, они скучно преподавали Закон Божий, правописание и арифметику – когда по утрам, а когда в обед: расписание постоянно менялось, так что иногда Лили и мальчики, с трудом доплетясь по тропинке до школы, обнаруживали, что пришли не в то время.

Учительница жила на чердаке над школой, который Лили представлялся крышкой этого самого чайника. Звали ее мисс Олдройд, она везде ходила с Библией в тканевом переплете, прижимая ее к себе тоненькой рукой, и передвигалась медленно, осторожными шажками, словно сквозняк, дувший из маленьких окон, мог сбить ее с ног или вообще куда-нибудь унести. Она была очень старой и держалась за этот мир уже еле-еле, из последних сил. Она учила детей Закону Божьему и так истово верила в воскрешение душ, что Джозеф как-то пришел домой и сообщил Лили: даже дядя Джесси, рухнувший вместе с поездом в индийское ущелье, однажды восстанет из высохшего русла реки и пешком вернется на ферму «Грачевник». И Лили часто представляла себе этого мужчину или видела о нем странные сны, в которых он, стряхнув пыль разложения со своих одежд и пригладив усы, пробирался по скалистой долине с изумлением в сердце и искрой надежды в глазах.

Мисс Олдройд помогал сын викария, беспокойный юноша двадцати лет от роду по прозвищу Щепка Мартин, которому следовало бы ковать судьбу ученого в Кембридже, но вместо этого он осел в Свэйти, где учил деревенских детей таблице умножения, чтению и правописанию простейших слов. От девочек не требовали особого рвения к арифметике. Считалось, что в головах у девочек одна солома и что числа, запутавшись в ней, побудут там минутку, а потом снова вылетят наружу. Поэтому девочкам, если они сами того хотели, разрешалось сидеть на скамейке и заниматься шитьем или вязанием под странную музыку чисел, что произносились мальчишками в классе, и эта музыка застревала у них в головах, и, несмотря на то что сами девочки не твердили этих чисел, ум их пропитывался знанием, что трижды девять это двадцать семь, а сложив четыре и шесть, получишь не что иное, как десять. И пусть Лили отучилась в школе Свэйти всего два года, счет она усвоила именно там, и позже это не раз помогало ей в жизни, которую она вела до того, как стать убийцей.

Нелли знала – с того самого момента, как Лили с ее девятью пальчиками на ногах появилась на ферме «Грачевник», – что той суждено провести здесь всего несколько лет, а затем придет день, когда она отправится в Лондон и возвратится в Госпиталь для найденышей, где освоит какое-нибудь нехитрое ремесло вроде прядения или ткачества, или изготовления кожгалантереи, или плетения шпагата. Она знала, что в этот день Лили придется проститься с мальчиками, проститься с Перкином, проститься с Тенью, проститься с горделивыми кряквами, проститься с Пегги и ее морковным дыханием, проститься с разносимыми ветром семенами, что сорвались с чертополоха, которым заросли многие акры местной земли. Проститься с мисс Олдройд, живущей в чайнике. Проститься со вкусом ягодного щербета и вкусом чистого снега.

Лили всегда верила – и верит до сих пор, что Нелли Бак ее полюбила и с болью в сердце шагнула за огромные ворота Госпиталя для найденышей, и пошла по его холодным коридорам, и оставила свою последнюю воспитанницу там, среди чужаков, на произвол ее печальной судьбы. Но Нелли не могла не соблюсти закон, а закон гласил, что, достигнув шести лет, дети не могут более оставаться в приемной семье, «без дела томиться в полях»; они должны отдать свой долг госпиталю, приютившему их младенцами, и освоить некое умение, которое принесет пользу обществу.

Вот по этой причине, в надежде, что маленькие ручки Лили смогут овладеть каким-нибудь нехитрым ремеслом, Нелли так старательно и учила ее шить. Она доставала свою корзину с рукоделием – с катушками шелковой нити, целой коллекцией наперстков, схемами для плетения кружева и матерчатой игольницей, заполненной иголками и булавками. На хлопковых и льняных лоскутах Лили училась вышивать крестиком, затем – составлять из этих крошечных неровных крестиков узоры и короткие фразы, пытаясь подражать вставленному в рамку вышитому образцу, который висел над кроватью у Нелли: «Мэри Уикхэм. Ее работа. Год 1846». Нелли твердила Лили, что та, усердно занимаясь вышивкой, сможет открыть в себе такой же талант, какой был у Мэри Уикхэм. Лили не знала, кто такая Мэри Уикхэм и что с ней стало, но почему-то очень жалела ее, будто та умерла, так и не узнав, как дорожит ее вышивкой Нелли Бак.

Ладони у Нелли были крупные и огрубелые от работы по дому и на ферме, а ногти на них были обломанные и в бороздах, но едва в ее пальцах оказывалась иголка, как те принимались совершать изящные мелкие движения, словно дирижируя крошечным оркестром. Вышивала она так ловко и аккуратно, а стежки ее ложились так ровно и красиво, что Лили только диву давалась, на что способны шершавые руки Нелли. Она разглядывала собственные пальчики, все в ссадинах и царапинах от собирания камней, и гадала, сможет ли хоть когда-нибудь шить с таким же немыслимым тщанием.

Следом за вышиванием крестиком она выучилась делать петельный шов. Стоячие стежки ей виделись солдатами, что выстроились в ровную линию, а петли, что ложились вдоль края ткани, – их руками, которые они все тянули и тянули в стороны, чтобы ободрить друг друга – и так на протяжении всего строя. Ей нравилось шить алой шелковой нитью, чтобы солдаты выходили нарядными – в красной униформе, которую, как сказал ей Джеймс, носила британская пехота.

Как-то раз Нелли велела Лили расшить один маленький лоскут. На небольшом квадратике холстины она нарисовала узор. К тому времени Лили уже знала буквы и поняла, что Нелли нарисовала на материи букву «Э», а вокруг нее – венок из простеньких цветов. Когда Лили спросила, что означает эта «Э», она сказала: «Твоя благодетельница, леди Элизабет Мортимер, в честь которой тебе дали имя, когда ты еще жила в Лондонском госпитале для найденышей, решила оказать нам честь своим визитом, и ты в знак благодарности подаришь ей свою вышивку».

Лили вышивала букву «Э» и днем, и при свече. Ей дали зеленую шелковую нить, а узор она прокладывала рисовым швом, аккуратно и ровно класть который было труднее всего. Она сказала Нелли, что вышьет все цветы разными нитками, но Нелли сказала: «Нет, Лили. Леди Элизабет – человек с благородным вкусом. Пестрота ей не понравится». И все же, вышивая цветы, Лили так и видела их пурпурными, желтыми, красными и оранжевыми, и думала, что Нелли, наверное, ошиблась и что леди Элизабет порадовало бы такое разноцветье. Ей рассказывали, что леди Элизабет была печальной дамой с горбом на спине и ходить ей приходилось согбенной, будто вопросительный знак.

Она прибыла в роскошной карете, которая тряслась и подпрыгивала на разъезженной просеке. Тень ринулась к ней навстречу и облаяла лошадей, ее желтые глаза пылали яростным огнем. Но карета подъехала и остановилась в некотором отдалении от дома. Лили вцепилась в юбки Нелли, сжимая в ручках вышивку, приготовленную ею для леди Элизабет. Семейство хранило молчание. Перкин Бак застыл как истукан, теребя свой картуз почерневшими руками. Мальчики в своих лучших костюмчиках стояли навытяжку, как солдатики, но, когда леди Элизабет наконец показалась из кареты, Лили заметила, что они едва сдерживают смех – до того мала была эта женщина. Огромный груз на спине будто помешал ее ногам вырасти, и она походила на ребенка, разве что волосы ее были завиты и уложены в прическу, а плащ оторочен мехом.

Она привезла с собою служанку, и теперь обе женщины шагали по траве к семейству Баков; служанка вела леди Элизабет под руку, словно удерживая ее от падения.

Нелли велела Лили сделать реверанс перед ее благодетельницей, но вид у той оказался до того странный, что девочка не захотела отходить от Нелли. Она почувствовала, как рука Нелли давит ей на плечо, заставляя присесть хоть на чуточку, но лишь сильнее прижалась к женщине, ибо вдруг испугалась, что леди Элизабет явилась, чтобы увезти ее с фермы «Грачевник», и закричала:

– Я не хочу в карету! Я не пойду!

Услышав это, леди Элизабет улыбнулась, и Лили с опаской заглянула в ее лицо, обрамленное темными локонами. То было очень красивое лицо, и Лили подумала: «Она похожа на героиню поучительной истории вроде тех, что иногда читает нам в школе мисс Олдройд, на героиню, которую собрали из кусочков принцесс и чудовищ, а может, она волшебница и способна превратить меня в стрекозу или белую сову…»

Та подошла, протянула Нелли свою затянутую в перчатку ладонь и сказала, что Госпиталь для найденышей благодарен Нелли за всю ту работу, которую она проделала. А затем опустила взгляд на Лили:

– Лили Мортимер. Скажи мне, как поживают твои девять пальчиков?

Она знала все о девочке, которой стремилась помочь. Когда они прошли на кухню, где Нелли накрыла стол для чаепития с ягодными сконами и джемом из крыжовника, леди Элизабет завела речь о констебле, который когда-то спас Лили от волков возле парка Виктории. По ее словам, он был хороший человек и заходил в госпиталь, чтобы узнать, жива ли девочка. Но Лили молчала. Она все разглядывала леди Элизабет. Солнце осветило ее локоны, и они блестели, как патока. Лили по-прежнему сжимала вышивку в кулачке и вдруг поняла, что кусочек льна весь скомкан и измят, и забралась на колени к Нелли, и сунула ей в руки вышивку, надеясь, что та ее где-нибудь спрячет, но вместо этого Нелли выложила ее на стол, разгладила и сказала:

– Мы совсем забыли вам сказать, леди Элизабет, Лили сделала для вас подарок с вашим инициалом, она очень старательно вышила его рисовым швом и надеется, что он вам понравится.

Лили спрятала лицо на груди у Нелли. Леди Элизабет воскликнула:

– О, какая прелесть! Сразу заметно, что на эту работу ушло немало часов. Мне всегда радостно видеть свидетельство усердия, ибо это знак, что дитя найдет свое место в этом мире, и будет держаться его, и проживет достойную жизнь.

– Видишь, – сказала Нелли. – Леди Элизабет понравилась твоя работа. Тебе стоит поблагодарить ее за добрые слова.

Лили обернулась и снова взглянула на нее. Лили сидела напротив этой дамы и видела лишь ее красивое лицо, ее зеленое платье и белые руки, и не видела ни горба на спине, ни уродливых ног, но все-таки не смогла набраться решимости, чтобы заговорить с нею. Когда леди Элизабет наконец уехала в своей трясущейся и подпрыгивающей карете, Нелли сказала Лили, что разочарована тем, какой непривычно молчаливой и замкнутой она была, и что ей должно быть стыдно за такое поведение перед благодетельницей, которая собиралась помочь ей устроиться в жизни. Лили спросила у Нелли, как именно та собиралась ей помочь, ибо она уже знала, что помощь может быть разной, как, например, когда Джесси помогал ей тащить мешок с камнями, когда тот тянул ее к земле, как Перкин Бак помогал кузнецу раздувать огонь в горне, как Тень помогала миру вертеться, бегая кругами по полям. Она не могла вообразить ни единого способа, как ее странная благодетельница могла бы помочь хоть кому-нибудь.

– Мы пока не знаем, – сказала Нелли, – но она найдет способ это сделать.

Джесси добавил:

– Может, она увезет тебя в Индию, и ты поедешь в поезде, который никуда не упадет, и увидишь дерево баньян.

В день, когда Лили покинула ферму «Грачевник», лил октябрьский дождь. Она стояла у открытой двери и смотрела в поля, которые заполняли чертополох и ягоды боярышника – пыльно-красные, раскисшие от сырости.

Джесси, Джозеф и Джеймс отправились в школу. Они не простились с Лили. Они прошли мимо нее и просто зашагали вперед по тропинке, а когда она побежала за ними вслед, Джесси обернулся и сказал:

– Иди обратно, Лили. Иди обратно. Ты поедешь в другое место, туда, куда уехали другие дети, но тебе нельзя из-за этого плакать.

Она помнит, как они вдруг припустили бегом, и она не могла тогда понять почему – разве что хотели обогнать дождь, но теперь-то она знает: их душили чувства, которым они не знали названия, не печаль и не вина, но те, что тяготили не меньше, и они пытались убежать от этих чувств. Они не обернулись помахать ей на прощание, только бежали, пока не скрылись из виду.

Она думала, что осталась в доме одна. Она представила, как Перкин Бак, надев свой тэм-о-шентер[4] и размахивая лопатой и косой, расчищает придорожные канавы, а Нелли собирает яйца. И это чувство полного и абсолютного одиночества, когда она стояла в дверях, глядя в серое небо, и на ягоды боярышника, и на убегающих от нее мальчиков, ей не забыть никогда. Она посмотрела вниз, на свои новые ботинки, ущипнула себя за ногу о пяти пальцах и сказала: «Я Лили Мортимер, и я не буду плакать».

Она перевела взгляд с собственных ног на маслянистую от дождя тропу, что уводила прочь от фермы «Грачевник», и заметила, что с краю пробивается кустик сныти. Перкин Бак велел детям выдергивать из земли сныть, где бы они ее ни заприметили, потому как этот сорняк убивал все, что его окружало, и им, бывало, доставалась награда (один пенни или палочка лакрицы), когда удавалось вытянуть длинный корешок. Поэтому Лили подошла к кустику сныти, присела и посмотрела на него, но вместо того, чтобы попытаться его вырвать, лишь отломила несколько зеленых стебельков и сложила их в пучок, и подумала, что если в Лондоне не растет вообще ничего, как сообщил ей Джесси, то она привезет с собой туда горькие побеги сныти в память обо всем, что потеряла.

Тут у себя за спиной она услышала шаги Нелли. Та не собирала яйца, а была здесь, в доме. Она подошла к Лили и накинула ей на плечи старое коричневое пальто, помогла просунуть руки в рукава и повязала на шею шерстяной шарф. Она, похоже, не заметила стебельки сныти в ее маленькой руке. Лили почувствовала, как Нелли дрожит всем телом, говоря:

– Нам пора ехать, Лили, Перкин уже приготовил телегу, и нас ждет чудесное приключение.

Иногда Лили спрашивает себя, почему она не закричала, не воспротивилась, не попыталась убежать – чтобы, например, спрятаться в крышке школы-чайника мисс Олдройд, – но, вероятно, даже будучи шести лет от роду, она понимала, что так ей не спастись от своей судьбы, потому что судьба ее давно дожидалась своего часа, как мрачная мысль в уголке разума, как сон, который то снится, то нет, но теперь это была не мысль или сон, а настоящая жизнь.

Она положила пучок сныти в карман пальто. Перкин подогнал телегу ко входу. Дождь не прекращался. Пегги встряхнула тяжелой гривой, и брызги взметнулись нимбом вокруг ее головы, и, когда Лили отвлеклась на это зрелище, Перкин сказал Нелли:

– Сажай ее в телегу, Нелли. Глаз не видит – душа не болит.

Нелли подсадила Лили и забралась в телегу следом за ней. Перкин соорудил над ними нечто вроде навеса из парусины, чтобы защитить их от небесной гнуси, и, когда телега тронулась, они скрючились под ним, и тогда Лили увидела, что Нелли взяла с собой корзинку для младенца, сплетенную из соломы и ситника, прямо как на картинках в Библии, а внутри нее лежало вязаное шерстяное одеяльце, которым накрывали ее кроватку на ферме «Грачевник» все то время, что она там прожила. И она спросила у Нелли:

– А зачем мы взяли мое одеяльце?

И Нелли взяла в руки ее ладошку, прижала ее к груди и сказала:

– Вот здесь у меня болит. Очень болит. Но мы простые люди, Лили, и должны поступать, как велит закон. Иначе везде будет разлад и сумятица.

Лавка

В Лондоне она снимает комнатушку на цокольном этаже на Ле-Бон-стрит недалеко от мутной ленты Темзы. Стоит зима, здесь холодно и темно, и ветер нередко доносит сюда обрывки нескончаемого разговора, что река ведет с самой собой. Иногда по утрам Лили просыпается, но не с радостью, что все еще свободна, или с гордостью за то, на что ей (единственной из многих) хватило смелости, а с чувством, которого не ожидала испытать, и это – упрямое желание сохранять неподвижность, как будто она очутилась в месте, где любое шевеление считается тщетным и вздорным человеческим предприятием и где лежать тихо и смирно в своей кровати – это все, что от нее требуется.

У нее плохой аппетит. Хлеб и патоку, которые оставляет ей на завтрак домовладелица, она отдает скворцам и голубям, что с напыщенным видом прогуливаются взад и вперед по грязным каменным ступеням у нее за окном. Она делает пару глотков чая, чтобы согреться. Она заставляет себя одеваться, но дни идут, и вскоре она замечает, что стала совсем худой и вещи ей велики, словно это одежда другой девушки, той, что не совершила ничего дурного. Но иной у нее нет. Она убила не ради денег или имущества. Она не обрела ни того, ни другого. Все, что у нее есть, – это работа в «Лавке париков» и радость воскресных дней, когда она ходит в церковь – не потому, что все еще верит в Бога или Иисуса Христа и его Воскрешение, но потому, что свет, льющийся сквозь витражные стекла, красив, и потому, что можно обернуться и увидеть мужчину, который наблюдает за ней, и под его пристальным взглядом ненадолго позабыть о терзающих ее кошмарах.

Некоторое время она разглядывает себя в осколке зеркала, прибитом к стене ее спальни. Отражающееся там лицо до того бледное, что кажется, будто сердце ее уже не способно протолкнуть к нему хоть немного крови. В лучах зимнего рассвета оно выглядит голубоватым. Но Лили знает, что, несмотря на нежелание выбираться из постели, несмотря на бледность, поселившуюся в ее чертах, ей нужно приложить все силы и вернуться к работе. Белль Чаровилл получила от Оперного театра Ее Величества большой заказ на парики для постановки «Травиаты» синьора Джузеппе Верди. Белль сообщила своим девушкам, что времени мало, работать придется сверхурочно, в опере участвуют много артистов, есть сцены на балах и в салонах, да и к тому же для певицы, исполняющей роль Виолетты, нужно будет сделать несколько париков, потому что, как объяснил Белль режиссер, волосы у больной чахоткой женщины будут редеть по мере развития ее недуга, а он в своей постановке стремится к реализму.

Лили поручили сделать «последний парик Виолетты». Она использует длинные черные волосы и прикрепляет к основе парика отдельные пряди, как велела Белль. Работая, Лили представляет себе Виолетту, такую же бледную и худую, как она сама, в ночной сорочке, закапанной кровью, с распахнутыми дикими глазами ждущую любимого, который не сможет ее спасти (ибо никому это уже не под силу), но на руках у которого она испустит дух.

Лавка располагается в узком здании на Лонг-Акр. Нижний этаж – магазин париков, и Белль Чаровилл сокрушается, что мода на замысловатые парики прошла в конце минувшего века. Сейчас, в 1860-е, считается, что женщинам следует довольствоваться тем, чем наделила их природа, поэтому многие клиентки Белль тайком захаживают в магазин, подумывая, не поддаться ли соблазну приукрасить себя накладными локонами. Некоторые соглашаются с легкостью, увидев, как роскошные кудри и завитки обрамляют их лица; иные отдают предпочтение «доступным по цене накладкам», которые сливаются цветом с их собственной шевелюрой и незаметно делают ее пышнее; третьи уходят ни с чем, терзаемые чувством вины за свое тщеславие и обреченные остаться заурядными. Поэтому состояние свое Белль Чаровилл уверенно наживает благодаря лондонским театрам и большой любви дворянства к грандиозным костюмированным балам. Есть у нее и другие источники заработка, но их Белль с работницами своей лавки не обсуждает.

Этажом выше – мастерская, в которой, собственно, и делают парики: вытянутая комната, где пахнет клеем, кедровой древесиной и немного горьким миндалем. В дальнем конце мастера вытачивают и шлифуют болванки в форме голов. Большую часть комнаты занимают столы, за которыми сидят постижеры[5], на столах их разложены все необходимые инструменты: крючки и чесалки, булавки и молоточки, отрезы муслина и мотки шпагата. И волосы. Некоторую их часть – лучшие, самые дорогие волосы – привозят из Индии, но в основном их покупают у лондонских бедняков, и иногда они кишат вшами. Группка поденщиц, называемых здесь попросту «обслугой», выводит их синильной кислотой Шееле – ядом, из-за которого в комнате стоит аромат миндаля, – а затем промывает волосы и связывает их в пучки.

Эти пучки обслуга развешивает вдоль стен, разделяя их по цвету и густоте, чтобы с ними могли работать такие, как Лили, чьей наставницей была Белль и чье ловкое и резвое владение крючком, когда она протягивает волосы сквозь кружевную «шапочку» и закрепляет их на ней, вызывает у ее сослуживиц восхищение. Она объясняет им: пальцы ее проворны, потому что приемная мать Нелли научила ее работать иглой, и всякий раз, когда она произносит это имя, у нее сжимается сердце.

Но ей нравится заниматься этим делом: резать кружево и аккуратно прилаживать его к болванке, закладывать вытачки и скалывать их булавками, пока все они не будут закреплены и не образуют нужную форму, после чего их можно сметать хлопковой нитью, чтобы получилась шапочка. После этого можно протягивать волосы – прядь за прядью. В такие моменты она всегда теряется в догадках, к сотворению чьего великого заблуждения сейчас приложит руку.

Внутри большой комнаты у Белль Чаровилл есть свой маленький кабинет, отделенный от остальных стеклом так, чтобы она могла поднять взгляд от горы счетов, образцов волос, гроссбухов, чеков и банкнот и убедиться, что ее девочки не витают в облаках и не клюют носом за работой. Белль сорок один год, но ей удается выглядеть моложе благодаря умываниям розовой водой. Она каждый день носит атлас и шелка, и у нее есть джентльмены-«обожатели» со всех концов Лондона. От нее пахнет розовой водой и еще чем-то – чем-то крепким, и Лили запаха не узнает, но думает, что так, возможно, пахнет ненасытность, ибо сколько бы денег ни зарабатывала Белль, ей всегда нужно больше; сколько бы мужчин ни удалось ей соблазнить, она всегда смотрит по сторонам.

Иногда Лили кажется, что, сознайся она Белль в своем злодеянии, та пришла бы в полный восторг. Ахнула и ошалела бы. Заставила бы рассказать еще раз и во всех подробностях. Взглянула бы на Лили с небывалым восхищением. И сберегла бы ее секрет в своей душе, как ребенка в утробе.

Проходят дни, и всюду расползается зима, и Лили не понимает, ради чего ей жить, кроме надежды на воскресенья и разноцветные лучи света, что пробиваются сквозь высокие церковные окна, и взгляд незнакомца, неизменный, как этот свет.

Он не заводит с ней бесед. Ей всегда кажется, что он вот-вот с ней заговорит, но он колеблется и отводит глаза. Она выходит из церкви, и он снова провожает взглядом ее, осторожно ступающую по кладбищенской земле, но затем она ныряет в уличную гущу, и он не идет за нею.

В одно декабрьское воскресенье его нет. Лили, даже не глядя, ощущает его отсутствие, некую перемену в воздухе. Когда служба заканчивается, она шагает прямиком к выходу, не оглядываясь по сторонам. «Нет смысла, – как-то раз сказала ей Нелли Бак, – искать то, чего никогда не найти».

Поэтому она идет к своему обиталищу, исполненная отвращения к нему, – к тому, как жмется оно к земле, как восемь грязных каменных ступеней отрезают его от тротуара, как редко его посещает дневной свет. Это место сковывает ее, или, скорее, когда она там одна, ее сковывает страх грядущего. Теперь она понимает, что уверовала в вожделение незнакомца, будто тот неким образом может искупить ее грех, будто через него она наконец-то обретет чувство свободы, которое ожидала ощутить, совершив свое преступление, и которое действительно успокоило ее душу – на время, а затем угасло, будто ничего и не было, и то, что уже совершено, необходимо повторить.

Она идет к реке и стоит там, глядя на детей в лохмотьях, что прочесывают прибрежный ил в поисках ценных вещей, бутылей из зеленого стекла, спичек, старых туфель и деревяшек, из которых можно разжечь костер и побороть декабрьскую стужу. Красные черви вылезают из ила, словно кровяные артерии, но дети босы и, похоже, их не замечают, и лишь шныряют туда-сюда, перебирая муть своими ручками, сосредоточенные на своей работе, как те, кто выбирает камни из вспаханных полей.

Мисс Негодница

Когда Нелли и Лили проехали сквозь ворота Лондонского госпиталя для найденышей и перед ними выросло огромное здание, словно длань Господа, выступившая из земли, Нелли взглянула на корзинку, которую привезла с собой для нового приемного младенца, а затем взглянула на шестилетнюю Лили, сжимавшую в кулачке побеги сныти, и ее захлестнула не столько печаль, сколько огромная усталость. «Жить – значит делать одно и то же, вновь и вновь, – подумала она, – бесконечно и непрерывно, а затем умереть – вот и все…»

Из всех детей, что побывали у нее под опекой, Лили полюбилась Нелли больше других. А может, других она и не любила вовсе – даже умершего маленького Тома, – но лишь терпела, одаривая их скудным теплом за десять шиллингов в месяц. С Лили все было иначе, Лили была «ее деточкой», Лили старательно вышивала днем и ночью, Лили сравнивала ягодный щербет с опавшим снегом и хохотала, когда падала на дно телеги, Лили обнимала и целовала ее перед сном и гладила ее мочки своими крохотными пальчиками. От мысли, что теперь она окажется среди отбросов общества, Нелли Бак хотелось улечься ничком в каком-нибудь темном уголке и рыдать всю оставшуюся жизнь.

Она ласково провела ладонью по каштановым кудрям Лили. Она знала, что ребенку первым делом сбреют волосы. Сестры в госпитале считали, что паразиты с домашнего скота – клещи, блохи и вши – могут проникнуть сюда на головах тех, кто «жил и трудился в хлевах и свинарниках, спал среди мышей и мылся в стоячей воде». Возрази Нелли, что на ферме «Грачевник» ее дети жили в чистоте, вшей не встречали и трижды в неделю мылись в колодезной воде, ей бы не поверили. А если бы и поверили, то это не имело бы значения. Порядок для всех детей, возвращаемых в госпиталь, был одинаковый: им обривали голову, затем оттирали ее жесткой щеткой с карболкой и обливали уксусом.

Лили об этом не знала. Знала лишь, что она поднималась с Нелли по ступеням госпиталя, дул суровый ветер, а листья сныти в ее руке были мертвы.

Они вошли в большое холодное помещение. На мгновение Лили распахнула рот при виде узорчатого потолка у них над головами, а когда она опустила взгляд, Нелли рядом уже не было. Нелли растворилась в толпе женщин, которые громко и недовольно галдели, а Лили схватила за руку и потащила в другой конец холла худосочная сестра в униформе. Лили хотела развернуться, позвать Нелли, но сестра зажала ей рот ладонью и презрительно бросила:

– Даже не думай! Мы здесь нытья не потерпим. Ты – дитя недостойной матери, и тебе следует пасть на колени и благодарить Господа нашего Иисуса за то, что мы тебя приютили. Вот что должно сейчас заполнять твои мысли: что тебе даровано спасение.

Лили снова попыталась обернуться, вырваться из рук сестры, убежать туда, куда ушла Нелли со своей ношей – соломенной корзинкой и вязаным шерстяным одеяльцем, но нигде ее не видела.

– Прекрати! – сказала сестра. – Она ушла, и ты ее не найдешь. Слезливым прощаниям здесь не место. У нас это запрещено. Твоя приемная мать выполнила свой долг, и на этом все. Сегодня она заберет с собой другое дитя, и тебя позабудут.

Но ведь это не могло быть правдой? Позабудут? Как может Нелли забыть те долгие часы, что они вместе провели за шитьем, за развешиванием стираного белья на ветру, за собиранием ягод шиповника в лучах осеннего солнца, за песнями, которые они пели с наступлением ночи?.. Как этой сестре с поджатыми губами и сухим лицом могла прийти в голову такая ужасная мысль?

Женщина наверняка врала, и Лили это разозлило. На ней были новые ботинки, купленные Перкином Баком на рынке в Свэйти, и левой ногой она пнула сестру по лодыжке, которая виднелась из-под ее белой формы. Сестра вскрикнула от боли и, на секунду отвлекшись, ослабила хватку. Этого времени хватило Лили, чтобы, тотчас развернувшись, броситься к толпе женщин на другом конце гигантской комнаты. Она бежала изо всех сил, так быстро, как бегала с Тенью, гонявшей овец по полям в чертополоховом пуху. Достигнув скопления людей, она не остановилась, но представила себя злым бычком, что пробивает путь сквозь стадо, и во весь голос закричала:

– Нелли! Нелли! Где ты?

Ее пытались схватить – этого маленького невоспитанного найденыша, который пер напролом, как дворовая скотина, и вопил, как уличная торговка, – но она не отступала, расталкивая всех вокруг, пока наконец не увидела Нелли, которая застыла недалеко от выхода. Лили помчалась к ней и, добежав, вскинула ручки и принялась колотить ее кулачками. Она все била, и била, и била. Мертвые побеги сныти выпали у нее из рук, и, когда это случилось, Нелли отбросила корзинку и оттолкнула Лили прочь. Но Лили врезалась головой в толстый живот Нелли. Она больше не звала Нелли по имени. У нее не осталось больше слов, только горе и отчаяние, каких она прежде не знала.

Когда шея и руки ее начали уставать, она позволила Нелли опуститься на колени и обнять ее, и они прижались друг к другу, рыдая и раскачиваясь под стук своих разбитых сердец, пока не притихли, но тут вернулась сестра и схватила Лили за кудри, и волоком оттащила ее прочь.

Лили не любит вспоминать свои первые дни и ночи в Госпитале для найденышей. Она всю жизнь пыталась предать их забвению, но память о них не угасала. Она была словно рана, которая никак не заживет, словно грустная мелодия, которая не затихает в голове, словно задача по арифметике, в которой не изменишь условие, но которой никогда и не решишь.

После того как ей обрили голову, с нее сняли одежду и сказали, что все это сожгут – все, кроме ботинок. Они еще «пригодны для службы» и будут отданы одному из мальчиков-найденышей, который «нуждается в них поболе», а ей вместо них дадут тряпичные туфли, «подходящие для девочек». Лили возмутилась. Она гордилась своими ботинками, несмотря на то что те жали. Перкин Бак купил их ей в качестве прощального подарка, и они стоили целых два шиллинга… Но сестра снова зажала ей рот ладонью и приказала молчать. Сестра принялась отмывать маленькое тельце Лили карболовым мылом, так яростно растирая его мочалкой, что на плечах и спине девочки вздулись алые полосы, и сообщила ей, что в замечательном госпитале Томаса Корама ее «перевоспитают» и что «упрямым, невоспитанным ребенком», каким она была прежде, ей больше не бывать, а станет она новым человеком, смысл существования которого состоит лишь в том, чтобы повиноваться священному Закону Божию.

– А еще, – сказала сестра, обращаться к которой полагалось «сестра Мод», – какая бы привязанность к приемной матери ни жила в твоем сердце, от нее нужно избавиться. Господь презирает детей, которые не относятся к своей новой жизни с положенной серьезностью, но предаются капризам и тоскуют по младенческому невежеству и безверию. Теперь тебе следует любить своих благодетелей в госпитале и Господа Бога. Вот и все.

Лили помнит, как однажды Нелли сказала ей, что Бог повсюду. Бог был в ветре, что гнул к пруду ивовые ветви; Бог был в свежевыпавшем снеге со вкусом щербета; Бог был в солнечных лучах, освещающих пашню. Он не был «отдельной сущностью», но присутствовал везде, даже во тьме ночи, даже во времена печали, и Лили стала объяснять сестре Мод, что именно так ее научили находить Его. Но сестра Мод схватила серое полотенце и швырнула его ей в лицо так, что ей нечем стало дышать:

– Вытрись, мисс Негодница! И больше никогда не пререкайся со старшими! – крикнула она.

Лили одели в буро-красную форму, бежевые панталоны и чулки, на шею повязали белую косынку, а на лысую голову нахлобучили белый с красным чепец. Ее старую одежду сунули в мешок. Ее подтащили к высокому зеркалу, щербатому от износа и старости, но она не узнала злое существо, которое увидела в нем, с лицом, искаженным от плача. Она хотела стянуть с головы чепец, от которого все чесалось, но сестра Мод отдернула ее руку, и чепец упал на мокрый каменный пол.

– Надо же! – сказала сестра. – Ты и двух часов здесь не провела, а я уже вижу, сколько неприятностей ты нам доставишь. А знаешь, что здесь случается с теми, кто доставляет неприятности? Их порют. Назови свое имя, я предупрежу начальство, что ты вредина и за тобой нужен глаз да глаз.

Лили уставилась на сестру Мод. Она вспомнила, как Джесси объяснял ей, что мальчишка на дне колодца не откликнулся, потому что его не позвали по имени, и что, когда у человека нет имени, он как тень меж древесных стволов или пушинка, парящая в небе, – призрачная сущность. Волос ее уже лишили, ботинки отобрали, и Лили решила так: возможно, ее имя – это единственное, что у нее осталось своего, и поэтому она никому его не назовет.

Сестра Мод схватила ее за плечи и встряхнула.

– Назови свое имя, дитя! – взвизгнула она. – Так велит закон!

Чепец все еще лежал на полу, и Лили пнула его своей тряпичной туфлей, сквозь которую почувствовала, какой жесткий здесь пол. Она подумала: «Вот, значит, как теперь будет, всякий раз ступая по земле, я буду чувствовать, как камни колют мне ноги». Вслух же она прошептала:

– Перкину Баку это не понравилось бы.

– Что? Что ты сказала? – переспросила сестра.

– Мой приемный отец… – начала Лили.

– Забудь о нем. Говорю тебе: приемные родители тебя уже позабыли, и тебе следует выбросить их из головы. Сейчас же подними чепец и назови свое имя.

– Он два шиллинга потратил на мои ботинки… – сказала Лили.

– Прекрати! Прекрати! Вот же несносное ты дитя. Назови свое имя, или будешь наказана.

Но Лили молчала. Она сжала губы, стиснула их в такую же тонкую полосу, какой был рот на гадком лице сестры Мод, чтобы из них не вылетело ни единого словечка. Она понимала, что ей следует опасаться сестры Мод, но чувствовала гнев, а не страх. Она не подняла чепец. Она увидела, что сестра Мод замахнулась, и подумала: «Вот сейчас придет она – та боль, которую так хочет причинить ей эта Мод», но Лили оказалась проворнее. Она пригнулась, развернулась и ринулась прочь из мыльни. Она пробежала мимо других детей, голых, с обритыми головами, рыдавших от того, что мыло щиплет глаза и мочалки ранят кожу, оплакивавших то, что они потеряли. Она пробежала по каменному коридору и очутилась возле лестницы, по которой вроде бы не поднималась раньше, но решила, что та, возможно, выведет ее к холлу с высокими потолками, где ее отняли у Нелли, а значит, и к выходу из госпиталя, и к открытой двери, и к большому двору за ней, огражденному большими стенами, но с воротами, ведущими отсюда прочь…

Она преодолела уже половину пролета, когда на лестничной площадке распахнулась дверь и из нее вышел седовласый мужчина в одеянии священника. Лили неслась в его сторону, и он раскинул руки, чтобы преградить ей путь, и сказал:

– Это что еще такое? Ты же знаешь правила. Детям бегать запрещено.

Она врезалась в него, едва не сбив его с ног, и ее оглушила исходившая от него острая вонь – запах ладана и немытого тела. Он крепко схватил ее за руки и оглядел: недавно обритая голова, красное и опухшее от плача личико – он увидел, вероятно, то, что видел уже сотни раз: горе и растерянность, заключенные в теле ребенка, но также и непокорность, внезапное проявление воли, отказавшейся принять навязанные ей перемены. И он знал то, чего не знала или что отказывалась помнить сестра Мод, – что покоя и принятия здесь можно добиться одним лишь путем: проявив доброту.

Он присел так, чтобы его белая голова оказалась наравне с головой Лили, улыбнулся ей и сказал:

– Я знаю, что для тебя все это очень неожиданно и не укладывается в голове, но позволь сказать тебе одно: Господь знает, что тебе плохо. Он понимает, что тебе одиноко. Но ты не одна. С тобой Бог. И мы – капелланы, наставники и сестры Корама – тоже с тобой и жаждем одного: указать тебе путь к счастливой жизни на благо других. Найдешь ли ты в себе силы мне поверить?

Нет. Она не верила никому и ничему, даже этому капеллану с его благочестивым затхлым духом. Она верила лишь в то, что произошла какая-то ошибка. День клонился к ночи, и она не должна здесь быть. Она должна ехать в телеге по разъезженной просеке на ферму «Грачевник», видеть, как над прудом загорается первая звезда, знать, что скоро она окажется в своей уютной кроватке, что ей подоткнут вязаное одеяльце и что мягкие губы Нелли оставят на ее щеке поцелуй перед сном…

Она помотала головой. Она думала, капеллан рассердится. Ей вспомнилось, как викарий из Свэйти иногда бил кулаком по кафедре и заявлял фермерам, и торговцам, и чеботарям, и пивоварам, и дояркам, и земледельцам, что те «погрязли во грехе». Но этот седовласый человек был все так же спокоен. Он просто встал, взял ее за руку и сказал:

– Ничего страшного. Я отведу тебя в дортуар. Как думаешь, могла бы ты сказать мне, как тебя зовут, чтобы мы нашли верную спальню? Скажешь?

Они поднимались по лестнице, и Лили сквозь тряпичные туфли ощущала, как холоден камень под ногами. Она тихо сказала:

– Меня зовут Мэри Уикхэм.

И некоторое время она была Мэри Уикхэм. Мысли ее занимала вышивка.

Она была «Мэри» в свою первую ночь в дортуаре, когда спала в одной кровати с девочкой по имени Бриджет О’Доннелл, которая напомнила Лили дрозда. Кожу Бриджет усеивали коричневые точки, глаза были беспокойными и умными, а коснувшаяся плеча Лили рука – мягкой, как крылышко птички.

Во влажной тьме дортуара Бриджет жалась к «Мэри» и рассказывала о своем приемном доме, из которого приехала сюда, – тот стоял в деревне Болдок в Хартфордшире и был наполовину жилым домом, наполовину бакалейной лавкой. Она сказала, что ее приемная мать, миссис Инчбальд, занималась домом, а ее приемный отец, мистер Инчбальд, занимался лавкой, а дети сновали от нее к нему и обратно, ускользали с занятий в домашней гостиной, чтобы поглядеть, как мистер Инчбальд взвешивает муку и сворачивает аккуратные бумажные кульки для чайных листьев, и мечтали потрогать кофейные зерна, которые привезли из Африки и пузатые мешки с которыми стояли по всей лавке и пахли чужими краями.

Бриджет сказала, что все в деревне любили их лавку и любили семейство Инчбальдов и что незнакомцы, бывало, покупали у них угощения и безделушки для детей. Она сказала, как все умалчивали о том, что она не родная в этой семье, пока однажды мистер Инчбальд не посадил ее на прилавок, не повесил на дверь табличку «Закрыто», не подошел к ней и не сказал, что ее всего лишь «одолжили» им в Госпитале для найденышей так же, как в банке «одолжили» эту лавку и дом, и что скоро придется вернуть ее обратно.

В этот момент Бриджет заплакала. Она сказала:

– Я не знала, что девочку можно «одолжить» тем, кого она считала своими родителями.

Она рассказала, что плакала по чудесному запаху кофе и по маленькому чердаку, где спала, покуда луна в маленьком окне поднималась все выше и выше и, совершая свой путь, говорила с ней, как с доброй подругой. Она плакала по воскресному жаркому из свинины и по гладильной доске миссис Инчбальд, под которой любила сидеть и слушать, как утюг шипит, скользя по юбкам и подъюбникам, и как миссис Инчбальд напевает мелодии из далекого прошлого.

Лили попыталась утереть слезы Бриджет рукавом своей ночной сорочки. Они слышали, как всюду в спальне плачут или горько всхлипывают другие девочки, и Лили сказала:

– Я думаю, что всех нас тут кому-то «одолжили» и ничего уже с этим не сделаешь. А теперь мы в плену.

– Мы можем сбежать, – сказала Бриджет.

– Я сегодня пыталась сбежать, – сказала Лили. – Меня поймал священник. Но мы можем попробовать завтра.

– Ты знаешь дорогу в Болдок? – спросила Бриджет.

– Нет, – сказала Лили. – Я не знаю, что такое Болдок.

– Наверняка туда ездит омнибус.

– Чтобы поехать на омнибусе, нужно заплатить деньги, а их у нас нет.

– У меня есть, – сказала Бриджет. – Я расскажу тебе секрет. Я спрятала в попе монетку в шесть пенсов. Мистер Инчбальд дал ее мне и велел спрятать в надежном месте. Это самое надежное место, какое я смогла придумать. Но я могу достать ее и помыть. Если только она сама еще не вывалилась.

Лили умолкла, задумавшись, каково это – прятать шестипенсовик ТАМ. А потом сказала:

– У меня тоже есть секрет. Меня зовут не Мэри, а Лили.

На завтрак им дали кашу, на обед – черствый хлеб и сыр, а на ужин – жидкий суп, в котором плавали редкие капустные листья, зернышки риса и мелкие ломтики то ли моркови, то ли репы. В первый же вечер Лили обнаружила в своей миске с супом человеческие волосы, но заметила их слишком поздно, когда они уже застряли у нее глотке и она начала задыхаться. Она попыталась руками вытащить волосы изо рта, но те, похоже, прилипли к дыхательному горлу, отчего ей стало нечем дышать, и она ощутила, как лицо наливается кровью, и подумала: «Последнее, что откроется мне в этой жизни, – каково умирать, подавившись волосами». И тут кто-то крепко шлепнул ее ладонью по спине, раз, другой, снова и снова, сильней и сильней, и Лили вырвало волосами, как кошку, которую рвет шерстью, скопившейся у нее в желудке, и она увидела их у себя в миске с супом – влажные и слипшиеся, в морковных крошках.

Ей дали воды, и она пила и пила, не зная, что вода в госпитале несвежая и ей станет плохо. Но на следующий день она не смогла съесть кашу, которую дали на завтрак, и через несколько часов, когда ее усадили на жесткий табурет и дали ей комок шерсти и гребень, чтобы ее чесать, она взмокла. Ее руки и ладони обмякли, и она выронила шерсть. И тут она ощутила, что все внутри у нее взбухло и вот-вот выйдет наружу. Она попыталась поднять руку, чтобы предупредить наставницу, но тело ее содрогнулось, и сильный поток желчи и непереваренной еды выплеснулся на ее тряпичные туфли и жесткий кирпичный пол. Потом она почувствовала, как падает – будто с высокого горного склона, летит ниже и ниже, летит мимо скал и камней, мимо редких зеленых ростков, вцепившихся в щебень, и врезается в землю далеко внизу, где никогда не бывает света.

Лили очнулась на руках у сестры. Буро-красной формы на ней не было. Сестра – уже не сестра Мод, а кто-то более деликатный – уложила ее на кровать и укрыла одеялом. Лили вытянула руку, чтобы проверить, лежит ли Бриджет О’Доннелл в одной кровати с ней, но той рядом не было, и эта кровать была мягче, будто перину набили цыплячьим пухом.

Она почувствовала, как ее приподняли, кто-то поднес к ее рту стакан, и она сделала несколько глотков, но потом оттолкнула его. То была не свежая вода из колодца на ферме «Грачевник», но какая-то другая жидкость, может быть, из отстойника.

– Тебе нужно пить, – сказала сестра.

Но Лили не послушалась. Она опустила голову на перину, закрыла глаза и поняла, что впадает в забвение, слишком крепкое, чтобы видеть сны.

Но через час она снова проснулась в холодном поту. Она перегнулась через край кровати, и ее вырвало на пол. Когда сестра пришла и отчитала ее за то, что Лили не попросила ведро или лохань, она безутешно разрыдалась, и когда сестра вновь попыталась напоить ее затхлой речной водой, Лили оттолкнула стакан, и вода выплеснулась туда, где только что вытерли лужу рвоты.

Она лежала неподвижно, и сестра ушла. Она повернула голову набок и увидела, что ее железная кровать – одна из многих в длинном ряду кроватей, но остальные пустуют. Ей вспомнилось, как Нелли Бак порой говорила своим подругам из Свэйти, дескать, она уверена, что Лили «чего-нибудь добьется в жизни», что она «найдет свое место в этом мире». И подумала, что вот она и очутилась в «мире» – темном мире за пределами фермы «Грачевник», – и так она проведет свою жизнь, в болезни и одиночестве, в пустой комнате, где мебель расставлена рядами, а пот градом катится по обритой голове, и вдалеке звонит колокол, и еще один, и еще, и все они звонят по местам и людям, которых ей больше не увидеть.

Словно невеста…

Зимы в Лондоне так суровы, что иней льнет к черным оградам, как сахарная корочка, и даже грязь в сточных желобах застывает в карамельную глазурь.

Белль Чаровилл не выносит холод. Она поставила в своем стеклянном кабинете печь-толстобрюшку, и теперь, чтобы печка хорошенько разогрелась до того, как объявится мисс Чаровилл, мастерам, вытачивающим болванки, приходится подкидывать в нее свежие поленья, которые доставляют рано по утрам.

Из кабинета Белль тепло понемногу просачивается в комнату, но постижерам все равно трудно управляться со своими инструментами замерзшими руками, поэтому Лили отряжают к Белль с просьбой: можно ли оставить дверь в ее обогреваемое убежище открытой, чтобы температура в большой комнате хоть немного поднялась?

Белль рассматривает Лили, замечает, как изменилась ее фигура, как бледны ее щеки, и говорит:

– Тебе плохо из-за холода – потому ты так отощала?

«Нет, – хочет ответить Лили, – из-за воспоминаний об убийстве, которое я недавно совершила. Я думала, что, совершив такое – избавив мир от гнусной личности, какой не стоило бы жить, – я освободилась бы от того, что терзало меня так много лет. Но я, напротив, так боюсь того, что уготовано мне дальше, что потеряла аппетит».

Но этого она не говорит. Она улыбается Белль и отвечает:

– Да, думаю, из-за него – мое тело питается самим собой, чтобы согреться. Но если бы вы немного приоткрыли свою дверь, Белль, то до нас дошло бы тепло вашей печки…

Белль поправляет цветастую шаль на плечах.

– Я куда более восприимчива к холоду, чем любая из вас, – говорит она. – У меня это в крови. Все Чаровиллы страдали от того, что, как я слышала, зовется «зимним окоченением». И родных моей матери это тоже коснулось. Если я открою дверь, то мне придется приходить на работу в шубе и меховых галошах, и тогда в мастерской я, несомненно, превращусь в посмешище.

– Мы бы не стали смеяться над вами из-за шубы, Белль. И нам очень трудно работать в таких условиях. Мы ведь переживаем, успеем ли вовремя закончить парики для «Травиаты»…

При упоминании «Травиаты» Белль немедленно тушуется, словно совершенно позабыла обо всей работе, какую еще предстоит проделать для театра, и только сейчас вспомнила об этом – а заодно и обо всех рекомендациях, которыми фонтанирует режиссер – маэстро Ардитти. Он завел привычку заявляться в «Лавку париков» без предупреждения, вооруженный мухобойкой из конского волоса, которой он похлопывает по плечам работниц, незаконченные парики и развешенные по стенам пучки волос, будто заявляя, что все это принадлежит исключительно ему.

– Ох, вся эта история с «Травиатой»… – вздыхает Белль. – Так замечательно и в то же время жутко изнурительно! Видишь, Лили, бутылку джина у меня под рукой – а ведь раньше я к ней не прикасалась. Подозреваю, что джин уже разъел мою личность и скоро я стану невыносимо унылой и вялой. Как думаешь, я уже начала глупеть и становиться скучной?

– Совсем нет, Белль. Мы любим вас – и как матушку, и как досточтимую наставницу. Время от времени мы отрываемся от работы, только чтобы убедиться, что вы еще здесь и присматриваете за нами.

– О, что за дерзкое ехидство! Но это хорошо. Я не против. Это говорит, что в тебе есть искра. В некоторых людях ее нет – вообще нет. Закрой-ка дверь, Лили, и я тебе кое-что расскажу.

Лили оборачивается и видит, как обслуга перебирает новую партию грязных волос из Восточного Лондона и как ее сослуживицы замирают, глядя на нее, в надежде, что Белль согласится оставить дверь приоткрытой, но Лили закрывает ее, как было велено, и Белль кивком подзывает ее к своему огромному столу, заваленному ордерами и счетами.

– Вот что, – говорит Белль, – уж не знаю, где ты обрела такую сноровку. Ты еще очень молода. Но умелая – на голову выше любой из моих женщин. Скорость твоей работы, ловкость рук… Я тут размышляла, как бы тебя наградить. Я не могу платить тебе больше, чем другим, – иначе здесь случится бунт, но я вполне могу вытащить тебя из той лачуги, в которой ты ютишься на Ле-Бон-стрит. У меня в доме есть чердак, который почти не используется. Я могу его немного обставить. Много денег я с тебя за него не возьму.

Лили ошарашенно смотрит на Белль. Она никогда не бывала в доме Белль Чаровилл на Севен-Дайлс[6], но слышала, что о нем говорят, – мол, есть там роскошный будуар, с каким не сравнится ни один другой в Лондоне: потолок выкрашен в кроваво-красный цвет, кровать увешана бирюзовыми кистями, а вокруг сплошные зеркала…

В кабинете Белль слишком тепло, от чего у Лили кружится голова. Ей хотелось бы опуститься на жесткий стул, на котором так часто сменяются мужчины в темных пальто – банкиры, адвокаты и торговцы, что всматриваются в балансовые ведомости и накладные, – но она все же стоит. Она думает о том, как может измениться ее жизнь, поселись она у Белль на Севен-Дайлс, – или, вернее, старается не думать об этом, потому что знает: жить так, чтобы соответствовать этому месту, у нее не получится. Ее подвальная комнатка ничего от нее не требует – только существовать там, в полутьме, терзаясь мыслями о совершенном преступлении, переживая его раз за разом, дожидаясь того дня, когда она и то убийство вырвутся из мрака на свет. И тут ей в голову приходит мысль, что, может, лишь тогда – когда все станет явным и будет подвергнуто суду – она обретет свободу.

– Ну? – спрашивает Белль. – Не предпочтешь ли мой чердак своему погребу?

– Вы очень добры, – отвечает Лили. – Но я, кажется, немного приболела. И лучше мне остаться там, где я сейчас живу, пока я не поправлюсь.

– Хорошо, – говорит Белль. – Как тебе угодно. Но ты уж съешь чего-нибудь. Я не могу допустить, чтобы ты угасла. Ардитти выпорет меня своей мухобойкой, если парики не будут готовы к генеральной репетиции.

В воскресенье в церкви очень мало прихожан, потому что город завален снегом. Пусть алтарник и прокопал дорожку через кладбище ко входу в церковь, но к ней со всех сторон ведет множество тропинок, утопающих в глубокой белизне, в которой никто и ничто не сможет двигаться без помех и только птицы тщетно высматривают темные прогалины.

Лили помнит, как снег пластами, будто глазурь с пирога, падал с пихт на пути в Свэйти, и погода ее не пугает. Она просто накидывает на голову шерстяную шаль и в очередной раз идет в церковь. Подол ее пальто намокает и становится тяжелым, но выбеленный церковный дворик кажется ей красивым: снег все уравнивает и смягчает. Она наклоняется и, зачерпнув горсточку снега, отправляет ее в рот и вспоминает вкус щербета и песни Нелли на морозе.

Она заходит в церковь, склоняет голову, а затем бросает взгляд вверх, на свой любимый витраж, изображающий сеятеля с корзиной кукурузного зерна. Ей нравятся его сильные мускулистые ноги, виднеющиеся из-под рабочего кафтана, и мягкий жест его руки. Птицы парят над ним, золотистые в утреннем свете.

Она проходит вперед по нефу к скамье, где всегда сидит – в пятом ряду. Становится на колени и молится о том, чтобы незнакомец вернулся вопреки непогоде, и, поднявшись на ноги, оборачивается, уже зная, что он здесь. Разумеется, он смотрит на нее, и сейчас, впервые за все время, она не отводит глаз. Она видит, что он довольно зауряден внешне, темные волосы уже редеют на висках, галстук повязан небрежно, но лицо чисто выбрито и выглядит открытым, а глаза большие и пристально смотрят на нее.

Сердце Лили пускается вскачь. Теперь, когда он здесь, ей хочется большего. Ей хочется дотронуться до его руки. Хочется сказать ему, что, кроме как к нему, ей некуда больше податься в этой жизни. Но она заставляет себя отвернуться и раскрыть молитвенник, когда вступает орган и служба начинается как обычно: взойдя за кафедру, викарий замирает и с суровым видом смотрит на всех с высоты, иногда зажмуривая один глаз, будто прицелившись в кого-то, словно лучник.

Голос у викария громкий. Ибо Твое есть Царство и сила и слава! Это утверждение произносится так, будто это королевская декларация, и Лили представляет, как великая молитва выпархивает из этой церкви, взмывает над побелевшими могилами и долетает до самой реки, где с каждым мигом на поверхности воды разрастаются кристаллики льда, которые сливаются в плавучие островки, что сдавливают бока лодок и баркасов. И вот там-то, у реки, думает она, ей хотелось бы очутиться вместе с незнакомцем, позволить ему взять ее за руку и спросить, как ее зовут, и они одновременно вспомнили бы, что постепенно, медленными водоворотами и приливами, Темза неизбежно вытекает в море…

Сейчас же ее тревожит, что мужчина ускользнет раньше, чем закончится служба, и страх этот усиливается. Что-то подсказывает ей: если сегодня она не заговорит с ним, то никогда больше его не увидит, и мысль эта невыносима, поскольку она верит, что, кроме него, у нее никого нет, что он единственный во всем мире, кто способен уберечь ее от смерти – от петли, люка и бездны. И кажется, что он об этом знает, что понимает: в этом и заключается его задача – переменить ее судьбу. Ибо зачем еще он возвращался в церковь столько раз, не заговаривая, но только наблюдая и ожидая момента, когда она сама к нему подойдет?

Служба закончена. Четверо пухлых маленьких хористов в брыжах, довольно улыбаясь, спешат к выходу. Викарий царственно шагает следом, а органист наигрывает что-то без мелодии, словно убивает время за перебором нот.

Теперь Лили разрешает себе повернуться. И он все еще здесь. Все еще смотрит на нее.

Она уступает дорогу прихожанам, которые движутся наружу, в зимнее утро. Мужчина ждет. Лили ждет. Они должны дождаться, когда церковь опустеет и затем… Очень медленно она идет к нему, держась прямо и собранно, словно невеста, которая шагает к алтарю, где ждет ее жених.

Когда она подходит, он осторожно касается ее плеча. И так они стоят, лицом к лицу, орган все не затихает, студеный воздух из открытой двери долетает до них, и Лили ежится от холода.

– Простите, если я не прав, – произносит он наконец. – Я хотел обратиться к вам и раньше, но не тревожил вас, опасаясь, что вы сочтете это беспардонностью или что я ошибся, но, полагаю, вы – мисс Лили Мортимер. Я прав?

– Вы правы, – отвечает Лили.

Он расплывается в улыбке. И улыбается так широко, что, кажется, вот-вот расхохочется.

– Лили! – говорит он, будто дивясь этому имени. – Я так долго вас искал. В последний раз я видел вас в Госпитале для найденышей. Тогда я лишь мельком увидел вас в дальнем конце классной комнаты. Мне не разрешили отвлечь вас или заговорить с вами, поскольку я не прихожусь вам родным.

Лили не знает, что сказать. Она задается вопросом, зачем незнакомцу ее «искать», но не находит ответа.

– Я потом пришел еще раз, и мне сказали, что вы однажды попытались сбежать из госпиталя и были наказаны, но после наказания прилежно трудились над всем, что вам поручали.

Что ей на это отвечать? Она словно слышит бормотание Перкина Бака: «Не все на свете ведомо смертным – например, почему индийский поезд дяди Джесси рухнул в ущелье и все погибли».

– Зачем вы меня искали? – наконец спрашивает она.

– Ну… – говорит он, отводя взгляд, словно ему стыдно или он вот-вот расплачется. – Вы можете подумать, что это странно, но я почему-то считал своим долгом присматривать за вами и надеяться, что вас, как воспитанницу Корама, ждет хорошая жизнь.

Ах. «Хорошая» жизнь. Как жизнь может быть хорошей, если ты никому не дорога и вынужденно тяготишься стыдом? Как может сердце не полниться желанием отомстить?

– Присматривать за мной? – переспрашивает Лили.

– Я пытался. Я стоял в дверях и смотрел, как вы учили малышей шитью. Я видел, как вы были терпеливы и спокойны. Но опять-таки мне не разрешили с вами поговорить. Мне не доверяли.

– И почему же вам не доверяли?

– Лишь потому… Они не знали, кто я.

– И я не знаю, кто вы. Вам следует представиться, иначе я уйду.

Мужчина сжимает в руках жесткий цилиндр. Он опускает на шляпу взгляд, затем надевает ее, немного сдавливая по бокам, словно без нее не чувствует в себе достаточно смелости или решительности для того момента, который сейчас проживает.

– Что ж, – говорит он, – у вас есть право мне не верить, но, кажется, я – тот, кто спас вам жизнь.

Она обдумывает сказанное им. Ей хочется сказать: «Моя жизнь снова нуждается в спасении. Я отдаляюсь от людей, потому что совершила злодеяние», но она молчит и ждет.

– Вы, вероятно, знаете, точнее, я уверен, что вы знаете о том, что ваша бедная матушка бросила вас зимней ночью?

– Да. Она оставила меня возле ворот парка Виктории.

– И тогда шел дождь и было очень холодно, но молодой констебль дежурил возле парка, когда услышал вой волков…

– Ох, – произносит она. – Ох.

Так она узнает, что это был он. Она помнит его имя: Сэм Тренч. Он шел сквозь мокрый снег и нес ее, завернутую в мешковину. Его выходили в Госпитале для найденышей – ему стало плохо после такого долгого пути, а затем он отправился восвояси, и она вскоре очутилась на ферме «Грачевник».

Она растрогана тем, что он не только спас ее от мороза и от волков, но и счел своим долгом присматривать за ней, словно она была его ребенком.

– Констебль Сэм Тренч, – говорит она. – Давным-давно мне назвала это имя моя приемная мать, и я его не забыла.

Он улыбается и берет ее за руку.

– Вы преуспели в жизни, работаете на Белль Чаровилл.

– «Преуспела»? Пожалуй, что так. Белль довольна моей работой. А вы? Как сложилась ваша жизнь в этом мире, Сэм Тренч?

– Весьма неплохо, скажу вам так. Переловил немало преступников на службе в Лондонской полиции. Теперь я суперинтендант. В сыскном отделе.

В сыскном отделе.

Внезапно Лили пробирает холод. Она замечает, что во дворе снег все еще заваливает могилы. Она плотнее закутывается в шаль.

«Те маленькие дикари»

Первым уроком, который усваивали дети в Лондонском госпитале для найденышей, была их покинутость. Им напоминали – порой ежедневно, – что никому в этом мире нет до них дела и некому их любить, кроме милостивого Господа.

«Господь видит вас, – говорили им. – Господь видит, как вам одиноко. Но Он не может научить вас прясть и ткать. Он не может бесконечно вам напоминать, что без усилий ваша жизнь не сложится, но вы со временем поймете, что если не будете слушаться наставников, то снова будете отвергнуты. Тогда, возможно, вы решите, что свободны, но что за свободу вы обретете? Свободу голодать. Свободу рыскать в мусоре, прибитом к берегу речным приливом…»

Их день начинался в пять часов утра. Лили привыкла к ранним подъемам еще на ферме «Грачевник», когда с первыми лучами солнца начинали кукарекать молодые петушки. Но здесь, у Корама, детей будили в темноте. В каждый дортуар заносили по горящей лучине, и в ее зыбком свете они пытались одеваться, пока сестры проверяли кровати на предмет «ночных конфузов». Таковых было немало. Запах мочи постоянно висел в воздухе. Принюхиваясь и сетуя, сестры снимали мокрые простыни и отвешивали подзатыльники «тем маленьким дикарям, которые не могут потерпеть». Кровать, которую Лили делила с Бриджет, часто бывала мокрой по утрам, и обе получали подзатыльники, но через некоторое время Лили привыкла к большой теплой луже, в которой они спали и видели сны, и начала воспринимать ее как связь между ней и Бриджет, которую они не ожидали обрести, но находили в этой связи некое подобие утешения.

Первым делом с утра им поручали набрать воды на водокачке во дворе и натереть полы в дортуаре, а также паркет в больших залах, где собирались покровители и посетители госпиталя и где музыканты, безвозмездно уделявшие свое время и таланты благотворительному обществу Корама, часто исполняли духовную музыку. Иногда, уже разойдясь вечером по кроватям и посасывая стертые до ссадин руки после долгого трудового дня, дети засыпали под нежные, меланхоличные звуки, источника которых не знали, но которые успокаивали их и иногда проникали в их сны.

После уборки найденыши садились завтракать. Молоко им в кашу добавляли свежее, ибо каждое утро два молочника привозили сюда по холодному бидону. После болезни Лили опасалась пить воду, и сестры, которым не хотелось снова тратить силы на уборку ее рвоты, некоторое время разрешали ей пить за трапезой молоко – «пока твое тело привыкает к лондонской воде».

Она прилежно училась. Может, это молоко придавало ей сил? За уроком Библии обычно следовал урок шитья, за ним – час чтения и письма. Идея Томаса Корама состояла в том, чтобы сироты «всеми доступными способами» приучались к самостоятельной жизни. Его удручала мысль, что они проживут несколько лет в госпитале «за счет государства», а затем выйдут из него до того беспомощными, что скатятся до шельмовства и проституции. Он видел себя спасителем, но ему хватало мудрости, чтобы понимать: не каждый в этом мире желает быть спасенным, а некоторые слышат в голове своей лишь дикий зов порока и разврата.

Знал Корам и то, что многие из детей, которых он приютил в шесть лет, успели привязаться к приемным родителям и что от расставаний с теми чахли с горя, оправиться от коего им удавалось не всегда. Он мог лишь внушать тем, кто заботился о детях в госпитале, относиться к этому «недугу» со всей суровостью. Детей увещевали «навсегда забыть» о тех годах, что они провели с людьми, которым за опеку над ними платили десять шиллингов в месяц, «но для которых они ничего не значили». Им надлежало напоминать, что в других краях, во времена не столь далекие, господа держали у себя рабов для сбора сахарного тростника и хлопка и что господа эти, может, и видели, как процветают их плантации благодаря деньгам, которые они вложили в этих людей, но благополучие их никого не заботило – они были не больше чем крысы в стоге сена. «Вы точно как они, – говорилось найденышам. – Вы все равно что те рабы. Ибо разве не работали вы на тех людей, которым заплатили за присмотр за вами? Разве не надрывались в полях, собирая камни? Не выходили на улицу морозными зимними утрами, чтобы покормить скотину? Не жили в заточении и одиночестве? И что, в конце концов, вы получили в том месте, которое звали домом? Возможно, памятную безделушку. Какую-то одежду. Воспоминание о пудинге со сливами в рождественское утро…»

Лили не спорила с этим, но знала, что Нелли и Перкин Бак никогда не считали ее рабыней. Она рассказала Бриджет, как Нелли пела ей колыбельные, а Перкин часто угощал ее самыми сочными и спелыми помидорами из своей побитой ветрами теплицы. Бриджет сказала, что не знает, чем именно должны были заниматься рабы, помимо сбора хлопка (это занятие представлялось ей отнюдь не собиранием воздушных белых комочков, но срыванием разноцветных тряпок с колючих кустарников и зарослей чертополоха), и почему – и кто решил, что они были именно «рабами». Но она сомневалась, что рабы спали на тихих маленьких чердаках, пока луна катилась по небосклону, и вряд ли их угощали глазированными яблоками прямиком с кухни миссис Инчбальд или позволяли им подносить лица к кофейным мешкам и вдыхать волнующие ароматы дальних стран.

Однажды утром в своей тетради, заполненной бесчисленными строчками почти освоенных букв алфавита, начертанных толстым карандашным грифелем, Лили начала писать письмо к Нелли. Она часто видела мальчишек-почтальонов, которые забегали в госпиталь и убегали из него со связками писем, и уверилась в мысли, что если сложит свое и надпишет на нем «На ферму „Грачевник“, деревня Свэйти, Суффолк», то оно как-нибудь доберется до Нелли.

Дорогая Нелли, написала она.

Мне ни панравилось, что ты ушла. Я очинь часто мачу кравать. Пожалусто пришли Перкина с Пеги и телегой чтоб отвезли меня домой…

Она хотела было написать о том, как на уроках рукоделия старалась делать аккуратную подгибку и шить «назад иголкой», как вдруг заметила недавно нанятого в госпиталь учителя, который навис над ней и смотрел в ее тетрадь. Учитель хлопнул белой рукой по странице.

– Так, – сказал он. – Порви это!

Это был молодой мужчина с громким голосом человека, который желает оставить «след» в мире и верит, что мир всегда прислушивается к нему и ждет от него большего. Звали его мистером Шерри, и он смущался и злился, когда дети смеялись, услышав его имя. Он, несомненно, верил, что время, проведенное за обучением отсталых сирот Корама, станет важным этапом в некоей значительной карьере, пусть даже пока и не представлял, что это будет за карьера. Может, ему пойти в юристы? От грубого обращения с детьми, особенно с неразвитыми девочками в их дурацких красно-белых чепцах, с жалостливыми мордашками и жуткими тряпичными туфлями, плоть его иногда возбужденно трепетала.

Мистер Шерри заставил Лили встать и вырвать письмо к Нелли из тетради. Он напомнил ей, что дети Корама обязаны отречься от воспоминаний о годах, проведенных в «младенческом безверии», и помнить лишь о том, что их отвергли.

– Та женщина, Нелли, кем бы она ни была, – сказал Шерри, – давным-давно тебя забыла. И я должен убедиться в том, что ты это усвоила. Так что встань и повторяй за мной: «Нелли обо мне забыла. Обо мне забыли все».

Он дернул ее вверх за шиворот, и все в классе уставились на нее. Внезапно стало до того тихо, что Лили слышала дыхание учителя и биение своего сердца.

– Давай же! – крикнул учитель. – Говори: «Нелли обо мне забыла! Обо мне забыли все!»

– Это неправда, – сказала Лили.

– Что? Я не слышал, что ты сказала. Что ты сказала?

– Я сказала, что это неправда. Я знаю, что это неправда. Нелли меня не забыла.

– Пререкаться со мной вздумала? Да как ты смеешь со мной пререкаться?

– Я не знаю, что такое «пререкаться», сэр.

– Да, похоже, что не знаешь. Потому что ты безмозглая девчонка, и в бритой голове твоей нет ничего – ничего, кроме жалости к себе. Ты едва научилась читать. Ты неграмотна. С чего бы этой «Нелли» помнить о таком ничтожестве? Я думаю, что она увезла с собой мальчика в тот день, когда оставила тебя здесь. Так ведь? Она выбрала мальчика, потому что мальчики умнее и способны чего-то добиться. Тогда как ты…

– Я была для нее «золотой девочкой», – тихо произнесла Лили.

– Что? Что ты сказала?

– Нелли называла меня золотой.

– Ты несешь сентиментальную чушь. Немедленно скажи, что тебе велено, иначе я тебя выпорю.

В классе снова повисла гулкая тишина. За окнами под самым потолком Лили увидела стайку воробьев и подумала, что на ферме «Грачевник» они были пестро-коричневыми, а здесь, в Лондоне, их перья потускнели от пыли и сажи. Она решила, что лучше уж думать о воробьях, а не о том, что ей было велено сказать, потому как знала: покуда жива, она ни за что на это не согласится.

Мистер Шерри схватил ее руку и вытащил вперед, поставив на виду у класса. Она слышала, как зарыдала Бриджет. Он заставил Лили нагнуться к спинке стула, достал розгу из-за стола, задрал подол ее платья и принялся хлестать ее по заду в панталонах. Но, не удовлетворившись этим, он стянул с нее исподнее и стал пороть Лили по голой плоти. И Лили слышала, с какой натугой он дышал, словно взбирался по крутому склону в Африке, обратившись в одного из дядей Баков.

Она не плакала и даже не кричала. Но в ту ночь прошептала Бриджет: «Теперь я готова бежать. Хочу сбежать еще до рассвета».

Бриджет сказала, что прямо сейчас сбежать не выйдет: нужно придумать план. Им пригодится шестипенсовик, который она каждый день перепрятывала. Она сказала, что им надо ехать в Болдок, потому что Свэйти – деревушка черт знает где, и они ее ни за что не отыщут. Когда они доберутся до Болдока, мистер и миссис Инчбальд приютят их, поджарят для них бекон и пошлют весточку Нелли Бак в Суффолк. Девочки вспомнили, что на пути в госпиталь последнюю часть пути проделали на омнибусе. Теперь им нужно было лишь выбраться за ворота и дойти до остановки возле гостиницы «У Грея».

Когда их послали в большой двор помочь мальчишкам, которые кололи и носили дрова, они добрели до ворот – проверить, можно ли их перелезть, – но обнаружили, что ворота строго охраняются, и сочли, что так же дело обстоит и ночью: сторожа несут свое дежурство, сражаясь с желанием поспать и тяжестью мушкетов, что так и тянут их к земле.

Но девочки знали, что почти каждый день на заре сюда приезжают телеги и фургоны с продуктами. Бриджет рассказала Лили, что в бакалее Инчбальдов продавалось все необходимое для жизни: чай, мука, овес, сахар, кофе, патока, сода, сушеные бобы, крахмал, соль, перец, рис, сыр, яйца, лук, морковь, капуста, картофель, сало, сливочное масло, бекон, манная крупа, рыбные консервы, изюм, миндаль и ангелика… Она сказала: если бы таких вещей не привозили в Лондонский госпиталь для найденышей, то все бы здесь давно померли, а значит, доставлять еду должны довольно часто. Им с Лили нужно лишь проснуться до пяти утра и прокрасться во двор, дождаться, когда придут подводы, и, пока возницы будут заносить еду на кухню, спрятаться в фургоне и сидеть там тихо и неподвижно, пока их не вывезут за ворота.

Лили лежала в их общей кровати и даже в темноте понимала, что Бриджет уже уснула. Она вытянула руку и, стараясь не разбудить ее, осторожно дотронулась до короткой щетины на ее голове, как некогда дотрагивалась до Тени в глухой тишине суффолкской ночи. Она тосковала по мягкой шерсти Тени и тосковала по тишине фермы «Грачевник». В госпитале Корама всегда был слышен чей-то тихий плач. Порой было не разобрать, плачет ли ребенок, воет ли ветер в гулких коридорах, или сам город тяжело вздыхает, пытаясь уснуть.

По неведомой причине этот заунывный звук напомнил Лили о первой ее ночи на земле и вое тех волков, которые могли бы унести ее в мир иной, если бы тот полицейский не спас ее, и о матери, закутавшей ее в мешок и оставившей ее у ворот парка. Хотя историю эту ей рассказала Нелли, ей, жившей тогда на ферме «Грачевник», не верилось, что так все и было. Это Нелли приходилась ей «настоящей матерью». Другой матери, бросившей ее на смерть ноябрьской ночью, было место в книге сказок про злых ведьм и духов, танцующих среди могил. Она была неосязаемой, бесплотной. Волосы ее были пухом чертополоха, ступни – опавшею листвой. Но в тот момент в воображении у Лили она вдруг обрела форму и черты. Ей представилась злобная персона, сухая и коварная, как сестра Мод, с зубами, скошенными внутрь и спрятанными за сжатыми губами, которые были стиснуты так сильно, что губ у нее, казалось, и вовсе нет, а есть лишь тонкая морщинистая полоса, похожая на шрам…

И вот она явилась, выступила из зимней тьмы, направилась к воротам парка, небрежно неся свой кулек, рискуя выронить его в любой момент, выронить, поскольку двигалась она престранно, то спотыкаясь о бордюры, то запинаясь о булыжники на мостовой, как спотыкался Перкин Бак, напившись сидра. Дождь зарядил над ней, но ей и мысли в голову не пришло, что сырость с холодом могут измучить и убить ее новорожденное дитя.

Дойдя до ворот, она наклонилась и положила свой кулек подле железной ограды. Может, на миг она замерла на месте, натягивая шаль на голову, смотря на существо, что бросала на произвол судьбы, а может, даже не взглянула на него, но поспешила прочь, довольная, что облегчила свою ношу, ни на секунду не терзаясь от любви, нежности или печали, но лишь твердя себе: теперь она свободна.

Лили хотела бы уснуть, но образ матери, которая уходит от нее во тьму, не обернувшись и не усомнившись в своем поступке, был столь живым в ее сознании и так взволновал, что, позабыв про сон, она разглядывала тени в дортуаре. Не просыпаясь, Бриджет повернулась, и ее мягкая рука упала Лили на лицо. Та убрала ее как можно осторожней.

Потом наступило раннее утро, когда звезды еще не ушли с небосклона, но по Лондону уже начал красться туман…

Лили и Бриджет, семи лет от роду, в пальто и рукавичках, но все еще обутые в изношенные тряпичные туфли, залезли в подводу торговца чаем, забрались под смоленую парусину и спрятались среди мешков, съежившись, как мышата. У Бриджет в кармане пальто лежал серебряный шестипенсовик.

Подвода скрипнула, когда возница взгромоздился на свое сиденье, и дернулась, когда тяжеловоз шагнул и встал, шагнул и встал, но наконец-то согласился развернуться и медленно пошел вперед. У ворот подвода остановилась, и Лили представила себе, как один из сторожей целит свой мушкет в пахнущую чаем тьму. Она шепотом велела Бриджет закрыть глаза. Она боялась, что их глаза могут блеснуть, поймав какой-то лучик света, как глаза крыс в сарае у Перкина Бака, и что тогда мушкет стрельнет, и головы их отлетят от тел и приземлятся в мешки с чаем.

Но мушкет так и не появился, и подвода поехала дальше, и Лили поняла, что они за пределами госпиталя, и странная смесь восторга и ужаса начала пробирать ее при мысли о том, что ее везут по огромному городу, где в каждом дымоходе сидело по мальчику с щеткой на длинной палке, которыми они отскребали сажу, и где дети спали в грязи на берегу реки. Она пыталась представить, что едет сквозь тьму, которой полнился Лондон, в Болдок, где миссис Инчбальд жарит в котелке бекон. Бриджет говорила, что, когда подвода где-нибудь встанет, им нужно вылезти из нее и поискать на улице омнибус, который отвезет их в Болдок за шесть пенни, но Лили занимали мысли, как им быть, если все омнибусы едут не туда или берут побольше, чем шесть пенни, или не знают, как доехать в Болдок, ведь им тогда предстоит идти пешком по замерзшим дорогам и их тряпичные туфли порвутся на клочки.

Покачиваясь, подвода ехала своим путем. Густо и терпко пахло чайными листьями. Чтобы согреться, девочки вжимались в мешки, как будто те были живыми и могли умерить их печали. Они шептались, гадая, в какую сторону их везет подвода и миновали ли они место, где останавливаются омнибусы. Они услышали, как церковный колокол пробил пять, и поняли, что снаружи все еще клубится зимний сумрак, смешанный с утренним туманом. Богоугодный колокольный звон напомнил им о злонамеренности их поступка и о том, что, если они снова окажутся в госпитале Корама, то их выпорют ивовым прутом.

– Мистер Инчбальд тебя когда-нибудь бил? – прошептала Лили Бриджет.

– Нет. Бывало, он злился, если покупатели не платили, и бил кулаком по прилавку, но меня никогда не трогал.

– Почему покупатели не платили?

– Не знаю. Они говорили: «Запишите на мой счет, мистер Инчбальд. Запишите на мой счет».

– А что такое «счет»?

– Это листок бумаги, где ты записываешь числа, которые потом складываешь и отдаешь лист покупателю, и просишь заплатить, но он часто говорит: «Все верно, и вопросов нет, мистер Инчбальд, но мне нужно немного времени, чтоб подкопить грошей».

– А что значит «гроши»?

– Это то, чего у него нет, например серебряный шестипенсовик или полкроны. И вот тогда мой приемный отец бил кулаком по прилавку. Он говорил, что от некоторых людей ему хочется выть.

– Но у нас ведь есть твой серебряный шестипенсовик.

– Им мы заплатим за омнибус. Но если мы проголодаемся, то нам придется воровать.

– Или мы можем стащить булочку с сахаром и сказать: «Запишите на наш счет, мистер Инчбальд!»

От этих слов Бриджет хихикнула. Ее писклявый смех прозвучал в темноте так громко, что возница тотчас окликнул лошадь и подвода загремела, затряслась и встала. Бриджет и Лили еще сильнее вжались в мешки с чаем, но через секунду парусину подняли, и желтое сияние фонаря осветило их, и они услышали, как выругался извозчик.

– Отродья Корама, да? – сказал он. – Не вы первые, не вы последние. Теперь мне придется впустую потратить столько ценного времени, чтобы отвезти вас обратно.

– Мы не хотим обратно, – прошептала Лили.

– Не хотите? Не хотите? – сказал мужчина с толстой, как тюфяк, шеей и в картузе, который он заламывал назад, чтобы этот тюфяк не застудить. – Хотите не хотите сколько влезет, но здесь хотениям не сбыться. Не в этом Богом забытом городе.

Медное распятие

Улица называлась Мавритания-роуд. Говорили, что два столетия назад самодержец из Восточной Европы построил здесь дворец, но его сожгли бедняки, жившие подле ворот, и заново дворец так и не отстроили. Сейчас же на его месте стоял ряд покрытых копотью домов, соединенных друг с другом, на некоторых были намалеваны гирлянды букв, заменявшие вывески для мелких торговцев: «Онести и сыновья. Ростовщики», «Гэллап и компания. Сапожники», «Товарищество Гринграсс. Поставляем чистопробный джин».

И уже в самом конце улицы, на последнем здании, вытянутом к чистому небу под почти невообразимым углом, виднелась надпись: «Дом спасения».

Это Белль невольно привела к нему Лили.

Как-то раз, болтая с Лили о прошлом, о хороших работницах и плохих, она заявила:

– Была у меня только одна такая же умелица, как ты. Много лет назад. Не помню ее имя. Что помню – с ней случилась неприятность. Она была религиозная девица и не сумела вынести позора.

– Какого позора?

– Она была не замужем, но понесла. Я разрешила ей остаться и работать на меня. Сказала ей, что я и сама далеко не образец морали. Но ближе к сроку разрешения она ушла. По слухам, дитя она отдала.

Лили молчала. Она смотрела, как Белль берет со стола зеркальце и изучает в нем мазки румян на своем лице, а затем принимается равномернее размазывать их по своей белой коже.

– Как можно жить с самой собой, – сказала Белль, – если решишься на такое?

Раздумья об этом Лили принесла с собой на Ле-Бон-стрит, она легла на узкую кровать и задрожала. На следующий день она подошла к Белль и спросила:

– Вы потом еще видели ту женщину, что не снесла позора?

– Кого? А, ту бедняжку. Нет, больше ни разу ее не видела.

– И не слышали, что с ней стало?

– Только очередной слух, который мне принес один из резчиков – его давно уж нет в живых. Он рассказал, что, кажется, видал ее – или кого-то на нее похожего – в Бетнал-Грин. Пошел за нею следом, хоть и не знал, она ли это, и видел, как она заходит в лавку без приличного крыльца, но только с надписью над дверью: «Дом спасения». С тех пор прошли годы, и мы про нее совсем забыли.

Было тепло – стоял душный пыльный августовский полдень. Лили чувствовала, что лоб ее затянут пленкой пота, а ладони – влажны. Она шагнула к тяжелой на вид двери, на которой висел дверной молоточек в форме медного распятия. Солнце через старый соломенный капор жгло ей затылок. Она окинула взглядом фасады лавок на Мавритания-роуд и заметила, что две старые женщины, стоявшие на пороге у сапожника, пристально за ней наблюдают. В этой части города жила беднота, и женщины в заношенных платьях жались друг к другу и показывали на нее пальцами, будто опознали в ней грешницу, которая явилась сюда в поисках того, что сможет даровать ей искупление.

Лили приподняла распятие двумя пальцами – те были в мозолях от крючков и ранках от игл – и отпустила его. Оно коротко стукнуло, и звук этот сразу же растворился в горячем летнем воздухе. Лили ждала. В Доме спасения стояла тишина. Она отвела взгляд от двери – старухи на крыльце у Гэллапа все еще глазели на нее.

– Туда нужно стучать погромче, – произнесла одна из них.

– Она совсем глухая, – подтвердила вторая.

Глухая? Возможно, она всегда была глуха и не могла услышать волчий вой и плач ребенка, и попросту ушла в ночную тишину?

– Вы не подскажете, как ее зовут? – попросила Лили.

– Там живет миссис Куэйл. Имя ее Френсис. Она говорила нам, что ее назвали в честь святого Франциска Ассизского – она за дур нас, что ли, принимает? Тот святой Франциск был мужчиной. Птичек любил.

– О да, – сказала Лили. – Птиц он любил. Спасибо вам.

Медное распятие раскалилось на солнце – касаться его было очень горячо. Но Лили снова взялась за него и трижды постучала. Спустя миг она услышала скребущий звук, словно по полу волокли соломенную метлу. Затем щелкнул замок, и дверь открылась, и на пороге, мигая от солнечного света, возникла она: довольно низкорослая, но тучная женщина с высоко вздернутой головой – чтобы собственная грузная плоть не мешала ей видеть мир – и в кружевном чепце, прикрывавшем жухлые седые кудри.

Лили представляла ее себе – будь то действительно ее мать – женщиной лет сорока, но этой с виду было около пятидесяти пяти. Она была одета в черное закрытое платье. Учуяв теплый воздух летнего полудня, она сморщила нос.

– Френсис Куэйл? – спросила Лили.

– Для покупателей я миссис Куэйл, если не возражаете. Но заходите, раз уж вы здесь.

В Доме спасения было темно. Единственное окно выходило на Мавритания-роуд, но тяжелые бархатные шторы на нем были задернуты. Освещали комнату лишь две масляные лампы, одна в подсвечнике на стене, другая на прилавке, где вперемешку с местными товарами лежали гроссбухи и счета. Товары – двадцать-тридцать одинаковых Дев Марий из гипса, в синих одеяниях, но с белой пустотой на месте лиц. Френсис Куэйл пристроилась за стойкой прилавка, водрузив себя на высокий табурет. Она взяла одну из Марий и сказала:

– Эти продаются лучше всего. Они легкие – их удобно носить с собой. Вы за такой пришли?

– Нет. Я не знаю… – сказала Лили.

– Простите, что вы сказали, дорогая? Говорите громче. Я слышу одно слово из десяти.

– Ах. Сочувствую вашему недугу. Я пришла, чтобы… просто… просто посмотреть, что тут есть…

– Чтобы искупить грехи? Среди молодых встречаются грешники. Это мы знаем. Осмотритесь, дорогая, и выберите то, что вам подходит. У меня есть амфоры со святой водой из благословенной реки Иордан. У меня есть щепки и кусочки коры пробковых деревьев из Гефсиманского сада. У меня есть римские гвозди – такие же, как те, которыми пронзили руки нашего Спасителя на кресте. У меня есть камни, привезенные из самой гробницы Искупителя. А если ваш грех велик, то, приплатив, вы сможете купить прядь седых волос с благословенной головы святого Петра…

Лили слушала, но стояла не шелохнувшись. Она разглядывала Френсис в тусклом мерцающем свете. Перед ней было недоброе лицо и глаза, которые не горели, лишь бездушно на нее смотрели. Она, конечно же, искала в этих чертах отражение собственных, но поняла, что в комнате слишком темно, чтобы точно увериться хоть в чем-то.

– Что вам показать? – спросила миссис Куэйл.

Покажи мне правду: не ты ли та, что выносила меня в своем чреве, а после отправила на смерть.

Но Лили не ответила, только перевела взгляд на товары, что висели на прибитых к стене крючках: четки, маленькие резные распятия из дерева, кресты из двух лучин, крошечные фиалы на лентах, а на узеньком столе под всем этим рядком стояли гипсовые святые кустарной выделки.

– Волосы, – сказала Лили.

– Что?

– Я бы хотела увидеть волосы.

– Не расслышала вас. Позвольте, я найду свой слуховой рожок.

Френсис Куэйл нагнулась и принялась шарить под прилавком. Марии вздрагивали от ее порывистых движений. Лили взяла одну из них и посмотрела в ее белое лицо. Френсис Куэйл появилась из-под прилавка – с медным рожком в руке – и приложила его узким концом к уху.

– Так-то лучше, – произнесла она. – С возрастом разваливаешься по кусочкам, сначала один, потом другой. Но скажите же, что вам показать.

Сильно пахло ладаном. Плотные шторы защищали это место от августовской жары, но Лили вся вспотела. Ей хотелось вернуться на Ле-Бон-стрит, в свою прохладную кровать, но она приказала себе стоять на месте.

– Волосы святого Петра, – ответила она. – Покажите мне их.

Не отнимая рожка от уха, Френсис Куэйл двинулась в самый темный угол комнаты, где стояла этажерка, полная молитвенников в кожаных переплетах с вставками из слоновой кости. Френсис достала один из них и приложила его к своим тонким губам.

– Клянусь, – прошептала она, – на сей дражайшей книге: то, что я вам покажу, – не подделка.

Свет лампы падал на ряд ящичков, стоявших на столе. Они были из дерева, со стеклянными крышками. И в каждом из них под стеклом лежало по тонкому седому завитку.

– Вот, смотрите, – сказала миссис Куэйл. – С головы благословенного святого Петра. Сохранились спустя все эти века, и знаете почему? Благодаря крови. Святого Петра распяли вверх ногами, поэтому вся его кровь прилила к голове, и напитала волосы, и сделала их сильными навечно.

Лили склонилась над ящичками.

– Как вы их заполучили? – спросила она.

– Вас занимает то же, что и всех. Меня винят в подлоге. Не верят, что кому-то вроде меня достанет отваги или сил, чтобы отправиться в Святую землю на поиски ценнейших реликвий, какие только можно себе позволить. Но Богородица была со мной на всем пути и защитила меня от лгунов и шарлатанов. Вот и все, что вам следует знать.

Лили взяла один из ящичков – на каждом была обозначена цена: пять гиней[7]. Она решила поднести его к свету, чтобы получше рассмотреть прядь. В «Лавке париков» они работали с волосами азиатов и нищих лондонцев, но также с шерстью яка и с мохером. Все это она различала с одного лишь взгляда – этому ее научила Белль. То, что было перед ней, походило на английские волосы, но она не была в этом уверена. Лишь понимала, что здесь явно сплутовали, и удивлялась, как эта персона, которая была – или не была – ее матерью, додумалась до этого подлога и что о ней такой поступок говорит.

Она вернула ящичек на стол и сказала Френсис Куэйл, что купит ту дешевую Марию.

Вернувшись к себе на Ле-Бон-стрит, она с Марией в руках подошла к подвальному окну, откуда внутрь проникало немного света, и принялась рассматривать фигурку. Из-за того, что одеяние Марии было выписано очень тщательно, казалось странным, что лицо ее оставили пустым, но, присмотревшись, Лили начала понимать, что за хитрость провернула миссис Куэйл. Ведь кем являлась Богородица, как не заступницей для всех католиков, и потому представляемой каждой трепещущей душой по-своему? И когда такая статуэтка оказывалась у этих душ в руках, она становилась той самой версией Марии, которую они хотели видеть. И они самостоятельно придавали ей желаемые краски и черты. Рисовали остроконечной кистью темные брови – густые или тонкие, затем губы – уверенно-пунцовые, а иногда и нежно-розовые. А цвет ее лица? Его могли оставить белым, словно мрамор усыпальниц, или придать ему здоровый румянец, а может, и загар, ниспосланный Марии солнцем Иудеи. И вот она являлась перед ними, с лицом, которое они сами даровали ей, с лицом Марии, что жила у них в сердцах.

Эти мысли – или, скорее, догадки – привели Лили к убеждению, что Френсис Куэйл, хоть и наполовину оглохшая, вполне могла быть человеком, который старался просчитывать все наперед и думать о последствиях. Разве не так она повела себя, когда бросила собственное дитя? Она, должно быть, понимала, что не сумеет ежедневно сносить присутствие рядом комочка плоти, который требует так много внимания и заботы и который служит постоянным, неумолчным напоминаем об ее грехе. И потому она запретила себе думать о муках, которые ждут едва рожденное дитя, оставленное на морозе на погибель. Ей просто нужно было от него избавиться, не терзаясь сомнениями о том, сумеет оно выжить или нет…

Но все это были лишь проделки разума Лили, который метался от одной безумной мысли к другой. У нее не было доказательств того, что Френсис Куэйл – ее мать. Она знала лишь историю о падшей женщине, некогда работавшей на Белль Чаровилл, и всей душой надеялась, что ничто в этом мире не связывает ее с лживой и уродливой хозяйкой Дома спасения. В темноте, которая, казалось, навечно поселилась в том месте, Лили так и не сумела хорошенько разглядеть ее лицо, найти в нем что-то похожее на ее собственные черты. Она решила, что нужно прийти туда еще раз и каким-то образом выманить миссис Куэйл на свет.

Днем Лили работала у Белль, поэтому следующий визит Френсис Куэйл она нанесла ранним вечером, когда августовская жара только начала спадать. Мавритания-роуд была запружена сильнее, чем в прошлый раз: люди возвращались домой с работы, и дети в обносках играли кто на солнце, а кто в тени домов. Дверь была закрыта. Лили негромко постучала молотком-распятием и подождала, но никто не вышел. Она подождала и постучала снова, но дверь так и не открылась. Стоило ей вообразить себе миссис Куэйл, которая отправилась в очередное паломничество в Святые земли, чтобы обшарить все базары и пустыню в поисках новых христианских сувениров на продажу, как вдруг окно над магазином распахнулось, и Френсис Куэйл с безумным взором высунулась из него и хрипло гаркнула: «Закрыто».

Лили взглянула вверх. Солнце еще освещало окно, но в тот самый момент лучи сместились, окно внезапно превратилось в темный провал, и лицо миссис Куйэл призрачно белело в этой темноте и совершало странные движения ртом, словно пыталось что-то сказать или воззвать к кому-то, но издать хоть какие-то звуки не могло. Лили смотрела и ждала. Спустя миг ее пронзило мыслью, что миссис Куэйл пьяна, и Лили этот факт весьма встревожил, ибо как знать, на что способна эта женщина в таком состоянии. Впрочем, если уговорить ее спуститься и открыть дверь, то можно будет лучше рассмотреть ее лицо.

– Меня послала к вам подруга, – крикнула Лили. – Она в большой беде и попросила узнать, не продадите ли вы ей реликвию с волосами святого Петра для искупления греха.

– Не слышу вас, – сумела выговорить Френсис Куэйл, но слова «святого Петра», похоже, все-таки разобрала, ибо пропала из окна. Лили услышала в Доме спасения стук и грохот, будто вся мебель ожила, и, спотыкаясь и раскачиваясь, заковыляла вниз по лестнице. Несколько долгих минут спустя дверь в Дом спасения приоткрылась, в щелку выглянуло обрюзгшее лицо миссис Куэйл.

– Чего надо? – сказала она. – Чего?

– Подруга, – ответила Лили. – У моей подруги беда.

– Беда? Мне тут беды не нужны.

– Я пришла узнать, не продадите ли вы ей… мне… один из ящичков с волосами святого Петра.

– Святой Петр очень ценен, – сказала та. – Задешево его я не отдам.

– Позвольте мне войти.

– Я вообще-то спала…

– Да. Но вы, возможно, выручите неплохие деньги.

На слове «деньги» миссис Куэйл немного оживилась, как если бы оно обладало целительными свойствами против донимавшего ее недуга. Ее глаза постепенно прояснились, и она распахнула дверь, чтобы Лили смогла войти. Женщина прошаркала к столу, на котором стояли Марии, и взяла свой слуховой рожок. Лили пошла за нею следом, но дверь не закрыла, чтобы в комнате остался квадратик света. Она внимательно рассматривала Френсис Куэйл. Засаленное платье той волочилось по пыльному полу. Руки ее были обнажены и покрыты синяками, и Лили думала: «Не может она быть кому-то матерью, ибо мужчина не полюбит такую женщину. Она пропойца, которая спотыкается и падает, и в голове у нее туман».

Стул, предназначенный для покупателей, желающих получше рассмотреть Марий, оказался спасением для миссис Куэйл, которая едва держалась на ногах. Она грузно осела на него с протяжным стоном человека, привыкшего сопровождать свое существование жалобами. Она прищурилась от яркого света и поднесла к глазам тряпицу.

– Закройте дверь, – сказала она.

– Вам неприятен свет?

– Да. Поэтому закройте дверь.

Лили не двинулась с места и все разглядывала Френсис. Ей всегда казалось, что за лицами мужчин и женщин, чрезмерно увлекавшихся грогом или джином, скрывалось по еще одному лицу – лицу, которое увидеть можно было только мельком, не окончательно потерянному, а лишь искаженному давней и губительной привычкой. Сейчас она пыталась понять, каким было лицо Френсис Куэйл, когда та была юна и стройна, и сравнить его со своими чертами. Она заметила, что глаза той, ныне окруженные складками плоти, были карими, как и у нее, но на этом сходства, похоже, заканчивались.

– Прикройте свет, – снова сказала Френсис.

Лили развернулась и толкнула дверь так, чтобы та закрылась не до конца, потому что ей вдруг стало страшно оказаться взаперти с человеком, который пил полдня и теперь подобно оружию держит в своих липких и дрожащих руках увесистый слуховой рожок. Но Лили шагнула к ней и заговорила.

– Моя бедная подруга, – сказала она, – совершила ужаснейший поступок. Она так поступила из отчаяния и стыда, и содеянного уже не вернуть. Но она верит, что, если ей удастся добыть волосы благословенного святого Петра, он сможет заступиться за нее и Бог простит ее, хотя сама она простить себя не может.

Френсис Куэйл не сдвинулась с места, только поднесла к уху рожок. Рот ее приоткрылся. Она в упор смотрела на Лили и молчала.

– Моя подруга попросила рассказать вам, – продолжала Лили, – что она наделала, чтобы вы сжалились над нею и продали реликвию за ту сумму, которая ей по карману. Сейчас я вам расскажу. Холодной зимой она родила девочку. У нее не было денег, чтобы содержать ребенка, и не было человека, который мог бы помочь. Поэтому она запеленала девочку в какое-то тряпье – по-моему, в остатки мешковины – и отнесла ее к воротам лондонского парка. Она оставила ее там умирать.

Лили замолчала и снова взглянула на Френсис Куэйл. Лицо у той не выражало ничего. В руке подрагивал слуховой рожок.

– Зная об этом, – Лили заговорила снова, – зная, какой ужасный грех был совершен моей подругой и как она печалится и сожалеет днями и ночами, что покинула ребенка, сжалитесь ли вы и позволите ли мне купить волосы святого Петра дешевле обычного?

Френсис Куэйл покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Я не продаю святого Петра дешевле обычного. Так что идите-ка восвояси.

Лили вышла на улицу, где уже мирно вечерело, и, зашагав прочь по Мавритании-роуд, первым делом подумала, что не хочет больше сюда возвращаться. Хотя в душе и понимала, что рано или поздно снова окажется здесь.

Желтые яблоки

Хозяин телеги с чаем, проклиная Лили и Бриджет, снова натянул над ними парусину, а затем телега двинулась дальше, к следующему заказчику.

Возле лавки бакалейщика на Барли-стрит вознице пришлось снова отвязать парусину, чтобы достать мешок, который нужно было занести внутрь, но стоило ему откинуть материю и потянуться за товаром, как девочки подползли к краю подводы, выскочили из нее и помчались в клубящуюся утреннюю дымку.

Воздух был мутный, и они едва разбирали, куда бегут. Они лишь знали, что должны убежать подальше от телеги с чаем. Они сцепились руками и поддерживали друг за друга, поскальзываясь на замерзшей мостовой. Вскоре в груди у них начало жечь. Когда перед ними возник железнодорожный мост, они заскочили под его едва различимую арку и замерли, прижавшись к прокопченной стене, и закашлялись, пытаясь отдышаться, и смотрели, как к ним, вихрясь, ползет туман, как будто это он, а не возница, следовал за ними по пятам.

Дыхание их постепенно выровнялось, но, отдышавшись, они осознали, что потерялись. Бриджет сказала, что, когда станет светло, нужно будет либо найти омнибус, либо пойти в сторону Болдока пешком. Им нужно просто двигаться на север, следя, чтобы солнце оставалось справа, и ориентироваться на почтовые столбы. Но от осознания, что они потерялись, им стало дурно, и, когда сверху скрежеща проехал поезд, от чего задрожал весь мост, они поняли, что оказались в мире, где их могло погубить нечто неведомое. В этот момент на дальнем конце моста туман засеребрился и начал светлеть, девочки догадались, что это слабое зимнее солнце пытается пробить себе дорогу.

Воздух, которым они дышали, пах чем-то, сгоревшим дотла. И воздух этот не стоял на месте. Он двигался в каком-то странном ритме, словно тонкий черный шарф, который реял у них под носом, а затем внезапно пропадал, открывая им путь дальше. Солнце поднялось, и теперь они видели, что идут на север по широкой дороге, по которой навстречу им промчалось несколько колясок, кативших в Лондон за деньгами мужчин в цилиндрах, и по которой лоточники, простоволосые, но сильные, торопливо везли свои тяжелые ручные тележки.

Лили и Бриджет вскоре захотели пить. Вдоль некоторых участков дороги вода привольно струилась по широким сточным желобам, и девочки обсудили, можно ли остановиться и попить ее, но Лили сказала, что не стоит, ибо вода отравлена отходами и им от нее станет плохо, зато потом, на выходе из города, они наверняка найдут родник или чистую реку.

Теперь они, кажется, понимали, что никакой омнибус не приедет, что времени на путь до Болдока у них совсем немного и что за днем наступит ночь, а вместе с ней придет мороз, и их, возможно, ждет конец. Они высматривали какого-нибудь лоточника, который шагал бы в другую сторону, надеясь умолить его подвезти их в своей ручной тележке, но ни один не шел туда, куда шли они. Все стекались в Лондон. Девочкам ничего не оставалось, кроме как идти вперед, и когда туман рассеялся, они увидели, что дорога впереди сужается и проходит между живыми изгородями и деревьями, и Бриджет сказала, что это хороший знак – значит, город уже позади, а впереди Болдок, отыскать который несложно: сначала некоторое время шагаешь по полям, а потом начинаешь высматривать шпиль церкви и горстку черепичных крыш: если ты их видишь, значит, ты уже почти на месте.

Ноги у них заныли, они присели на влажную обочину у дороги и нарвали травы, чтобы высосать из нее росу, и пока они облизывали травинки, невдалеке от них остановилась овечка и посмотрела на них. Шерсть у нее свалялась, она нуждалась в стрижке, и морда у нее была чумазая и глупая. Она не шелохнулась, когда Лили поднялась на ноги и направилась к ней. Она протянула руку и ласково заговорила с ней, как Перкин Бак, тихонько присвистывая, говорил со своими только объягнившимися овцами. Животное не отпрянуло, когда она подошла и взяла его за уши – как делал Перкин, – а затем повела его к Бриджет.

– Бедняжечка. Отпусти ее. Видишь, как она обросла шерстью? – сказала та.

– Нет, – сказала Лили, – мы возьмем ее с собой. И если ночь наступит прежде, чем мы доберемся до мистера и миссис Инчбальд, то мы найдем сарай, ляжем рядом с овечкой, и нам будет тепло.

Бриджет поначалу насмешила мысль о путешествии с овцой, но, увидев, с какой нежностью Лили гладит ту по голове, она спросила:

– Хочешь, чтобы она была нашим питомцем?

– Да, – сказала Лили. – Почему бы и нет? Овца послушнее собаки. Она идет по прямой, ты идешь за ней следом. Можем придумать ей кличку.

– Какую кличку?

– Кличка должна быть звучной. Можем назвать ее Бесси, это сокращенное от «Элизабет».

– Это же коровья кличка, разве нет? А может, Берти[8]?

– По-моему, это девочка, Бриджет, овечка. У барашков есть рога.

– Не важно. Берти – хорошее имя.

– Ладно, – сказала Лили. – Пусть будет Берти.

Они с трудом побрели дальше, и Лили разговаривала с Берти, чтобы та шла рядом, и вскоре они почувствовали, что с овечкой им, как ни странно, веселее, и порадовались, что идут на север уже втроем, под бледным зимним солнцем уходя все дальше от заточения в госпитале.

Когда дорожка привела их к деревянному мосту, они остановились и увидели, что из узкой трубы под ним течет струя прозрачной воды, и спустились по крутому склону, спихивая Берти первой, и подошли к этой струе, и зачерпнули ледяной воды, и пили, пили, и овечка тоже пила и дрожала.

Они пошли дальше. Тряпичные туфли их изорвались. Берти мелко трусила рядом. Через некоторое время они вышли к серой яблоне, которая уже лишилась листвы, но все еще была увешана желтыми яблоками, что съежились от первых заморозков, однако кислой плоти их по-прежнему хватало на укус-другой. Девочки потрясли дерево, и яблоки осыпались к их ногам. Поев, они набили ими и карманы. Берти своим грязным носом сначала катала плоды по кругу, а потом принялась их пожирать, выпустив из клочковатого зада смешной каскад черных комочков, почти таких же крупных и округлых, как и яблоки.

– Я люблю Берти, – сказала Бриджет.

– И я люблю, – сказала Лили.

День показался им очень коротким. Приход сумерек напомнил Лили о зимних вечерах на ферме «Грачевник», когда она помогала Перкину Баку мыть и смазывать колеса его телеги в сарае, а крысы, сновавшие в завалах всяческого хлама, внезапно превращались в невидимок. Тогда она переводила взгляд на выход из сарая, желая убедиться, что небо все еще на месте, но через несколько секунд исчезало и оно, и Перкин говорил, что пришло время выпить чаю, но на пути домой их тени тоже исчезали, словно хозяева их больше не ходили по земле.

Бриджет и Лили долго шагали в темноте, разглядывая одинокие звезды в небе. Их животы разнылись от съеденных желтых яблок, и им хотелось лечь и отдохнуть, но они все шли и шли вперед в своих разорванных туфлях. Воздух был стоячим и холодным. Примерно через полчаса до них донесся знакомый звук – женские голоса, слившись в песне, прославляли Бога. Лили придержала Берти, они замерли на каменной тропе и прислушались. Церкви видно не было. Казалось, что поют деревья. Но впереди вдруг что-то загорелось, и этот свет выхватил из темноты горбатый силуэт большого дома.

По-прежнему придерживая Берти, они решительно зашагали в ту сторону. Чем ближе они были к этому дому, тем больше обе жаждали найти приют – чтобы кто-нибудь там сжалился над ними, накормил их и согрел.

Пение прекратилось. Перед ними высилась деревянная дверь, усеянная железными шляпками гвоздей. Рядом, воткнутый в толстое металлическое кольцо на стене, горел факел – именно его свет привлек их сюда. Бриджет встала на цыпочки и изо всех сил постучала в дверь.

Наверху рядом с дверью была железная решетка. Девочкам не хватало роста, чтобы достать до нее, но вскоре они услышали приближающиеся шаги. Они отошли в сторону и стали ждать. За решеткой возникло лицо монахини, подсвеченное вяло горевшей свечой, сморщенное под платом, как съежившееся на морозе яблоко, с бегающими туда-сюда глазами. Она пыталась разглядеть, кто там за дверью, но ничего не видела из-за темноты.

– Кто там? – спросила монахиня.

Лили почувствовала, как задрожала Берти, и долгий вопль, который она издала, был очень жалостливым. Услышав нежданный крик овцы, монахиня изумленно спросила:

– Томас? Ты ли это? Покажись. Я не открою, пока не увижу тебя.

Лили посмотрела на Бриджет – они задумались, кому из них заговорить и что сказать. Очерченное решеткой лицо монахини, которое глядело с испугом, казалось им чем-то жутким, поэтому им захотелось уйти, но мысль о еде и крове не давала им сдвинуться с места.

Лили взяла Бриджет за руку и сказала:

– Сестра, мы заблудились в темноте. Мы пытались добраться до Болдока, но не понимаем, куда идти.

– Болдок? – удивилась монахиня. – О чем это вы? Я вас не вижу. Вы дети?

– Да. Нам всего семь, – сказала Лили. – Откроете нам, пожалуйста?

– Вас там семеро, говорите? И что там за животное кричит? Здесь все-таки священная обитель нашего ордена…

– Нас не семеро, – сказала Лили. – Нас всего двое, и с нами питомец. И мы умираем от холода. Пожалуйста…

– Я вас все еще не вижу. Покажитесь.

Они шагнули в сторону, чтобы быть поближе к свету факела. За спинами их поднялся ветер, из-за чего кроны платанов закачались в свете звезд. Дверь приоткрылась, и за ней обнаружилась монахиня в длинном одеянии и с догорающей свечой в руке. Опасаясь, что она захлопнет перед ними дверь и они вновь останутся ни с чем, Лили и Бриджет проскочили мимо нее, утянув за собой и Берти. Увидев овцу, монахиня в ужасе отшатнулась, словно Берти была львом.

– Господи, помилуй! – воскликнула она. – Это что еще такое?

Берти все блеяла и, высвободившись из хватки Лили, которая держала ее за уши, принялась бегать кругами по помещению, в котором они очутились – это был огромный холл с каменными стенами.

Лили припустила за ней следом, а Бриджет залилась смехом, и эти непривычные звуки вскоре привлекли в комнату не то пять, не то шесть послушниц, которые теперь стояли и в замешательстве наблюдали резкую перемену в привычной обстановке, в остальное время совершенно предсказуемой.

В огромном помещении тлел камин, все еще отдававший тепло, и Бриджет подошла к нему, опустилась на колени рядом и вытянула заиндевевшие от холода и зудевшие от сока желтых яблок руки. Но почти сразу монахиня, которая открыла им, рывком поставила ее на ноги, и красно-белый чепец был сдернут с ее головы.

– Корам! – сказала монахиня, с презрением разглядывая чепец. – Так вы воспитанницы Корама. Что, во имя всего святого, вы здесь делаете?

– Мы замерзли, – ответила Бриджет, – и туфли у нас порвались.

– Это я вижу! Полагаю, вы беглянки. Верно?

– Мы пытались отыскать дорогу в Болдок, – сказала Бриджет.

– Вы это уже на входе сказали. Что за чушь вы несете? Болдок очень далеко отсюда.

В этот момент в холл вошла высокая монахиня. Все сестры повернулись к ней, пока она вбирала в себя странное зрелище, которое являла собой Лили, что сражалась с Берти, не желавшей даваться ей в руки.

– Сестра Мэри-Джейн, – сказала новоприбывшая, – будьте любезны, объясните мне, что здесь происходит.

Монахиня, державшая Бриджет за шкирку, смиренно поклонилась и сказала:

– Мать-настоятельница, я виновата. Это я их впустила…

– Две маленькие грешницы из Госпиталя для найденышей и овца! Удачное приобретение в зимний вечер, надо сказать. Сестра Маргарет, ступайте и велите Томасу забрать овцу и запереть ее в загон, а вы, дети, сейчас же подойдите и преклоните передо мной колена, и я решу, как с вами быть.

Лили увидела, как Бриджет заставляют склониться перед матерью-настоятельницей, и почувствовала, что ее накрывает невыносимая усталость. Ей вспомнился мшистый склон, где они высасывали росу из травы и где им явилась Берти, и она пожалела, что они не остались там и не забылись сном без снов, прижавшись к свалявшемуся боку своего питомца.

Теперь и она опустилась на колени.

– Если вы не против, мать-настоятельница, – раздался голос сестры Мэри-Джейн, – я думаю, нам нужно велеть Томасу сейчас же подготовить телегу и отвезти детей обратно в Лондон.

– Я против, сестра, – сказала мать-настоятельница. – Мы проявим милосердие. Ибо таков наш путь. Вы голодны, дети?

– Да, – сказала Бриджет.

– И, вероятно, утомились?

– Мы хотели поспать в моей комнате в доме у мистера и миссис Инчбальд. В той комнате, где я говорила с луной…

– О, ты говорила с луной. Еще и язычница, значит – впрочем, сейчас это не важно. Вот что вас ждет. Вас накормят ужином. Мы найдем пустую келью, где вы сможете поспать. Но завтра вы это отработаете.

Услышав это заявление, сестры тихо зашептались, после чего одна из них закашлялась. Когда кашель прекратился, Бриджет спросила:

– Что нам нужно будет делать?

– Заняться стиркой. У нас есть две юные послушницы, которые заболели, и накопилось ужасно много грязного белья. Вы малы, но вам помогут правильно рассортировать вещи и разжечь под котлами огонь. Сейчас сестра Аннунциата даст вам хлеба и молока, а завтра вы заплатите нам за эту еду своим трудом. Надеюсь, вы умеете стирать? Или нет?

Лили могла бы рассказать, что на ферме «Грачевник» Перкин Бак выстругал для нее маленькую стиральную доску и что каждый понедельник по утрам они с Нелли бок о бок оттирали уличную грязь от рубашек и нижних юбок, косынок и исподнего. Она могла бы даже рассказать, как мыло все выскальзывало из ее ладошек и прыгало по глиняной плитке, и как она гналась за ним, как гонишься за кем-нибудь живым, и как они с Нелли все смеялись, и смеялись, и смеялись. Но она молчала.

* * *

В холл вошел молодой человек. Вид у него был открытый и приветливый, ухмылялся он по-ребячьи, но руки у него были крупные – руки настоящего трудяги.

– Томас, – сказала мать-настоятельница, – как видишь, у нас посетители. Завтра мы дадим девочкам работу. Но с овцой церемониться не будем, поэтому будь добр, уведи ее отсюда.

Томас перевел взгляд на Берти, которая стояла и смотрела на горящие поленца, – зад ее постыдным образом свалялся в колтуны из грязной шерсти, – и, не сумев сдержаться, захихикал.

– Жалкое зрелище! – сказал он, подмигнув Лили с Бриджет.

Лили и Бриджет вцепились в Берти, словно та была старой собакой, к которой они привязались всей душой, и Бриджет попросила Томаса:

– Не забирайте ее, мастер Томас. Она – наш питомец. Пожалуйста, не забирайте ее.

Томас взглянул на мать-настоятельницу, и та подняла свою тонкую белую ладонь – жест, требующий тишины.

– У нас не принято, – произнесла она, – обхаживать овец. Делай как сказано, Томас, уведи животное отсюда.

Томас схватил Берти за задние ноги и поволок ее, блеющую, по каменному полу. Когда Берти и Томас скрылись из виду, монахиня, названная сестрой Аннунциатой, повела Лили и Бриджет прочь от огня, потом по длинному коридору, и они оказались в трапезной, где только что отужинали монахини. Промокшие туфли девочек громко хлюпали на ходу и оставляли мокрые следы на каменном полу, и Бриджет, может быть, и посмеялась бы над этим, не будь она грустна из-за потери Берти и не будь такой цепкой хватка сестры Аннунциаты.

Их усадили на жесткую скамью возле стола, который тянулся вглубь трапезной, куда не доставало сияние свечи, и было непонятно, сидит ли там еще кто-нибудь. Девочка ненамного старше Лили с Бриджет все еще убирала остатки ужина, и сестра Аннунциата приказала ей принести «горячего молока да каких-нибудь краюх». Девочка ушла, и Лили с Бриджет остались наедине с огромным блестящим трактом обеденного стола и монахиней, которой, похоже, нравилось рукоприкладство. Она уселась напротив них и принялась рассматривать их лица в тусклом свете.

– Беглянки, – вздохнула она и покачала головой, словно печалясь о каких-то собственных невзгодах. – Вы же знаете, что Господь не любит беглянок и накажет вас?

– Мы к этому привыкли, – сказала Бриджет. – Нас все время наказывают. Лили как-то раз выпороли ивовым прутом.

– О-о, – откликнулась сестра Аннунциата. – Но ведь порку без причины не устраивают. За что тебя пороли?

Лили не смотрела на сестру Аннунциату. Она отправила свой взор блуждать по затемненной части трапезной, где ей хотелось быть самой, чтобы ничьи глаза не сверлили ее в ожидании ответа, где ей бы не пришлось что-то говорить.

– Я жду, – сказала сестра Аннунциата. – За что тебя пороли?

– Она не может рассказать, – сказала Бриджет. – Все из-за письма к ее приемной матери, но она не может о ней говорить. Ей слишком горько вспоминать.

– Я просто хочу узнать, за что выпороли эту девчонку.

– Я вам сказала: за написание письма, но вы не заставляйте ее об этом рассказывать. Вы же вроде сестры милосердия.

Эти слова уняли сестру Аннунциату. Она уставилась на девочек с внезапным страхом, как будто кто-то сообщил ей, что в комнате вспыхнул пожар.

Лили с Бриджет досталась узкая и жесткая кровать в келье, где из щели в стене выскочила мышь и принялась метаться по деревянному полу, преследуемая собственною тенью, большой и расплывающейся в сиянии свечи. Девочки укрылись тонким одеялом. Они лежали там, все еще одетые в форму госпиталя Корама, льнули друг к другу, чтобы чувствовать тепло и утешение, и наблюдали за мышью, и посмеивались над ней. Они гадали, что же стало с Берти.

Вместе с зимней луной поднялся сильный ветер, и теперь он с пением пронизывал огромное каменное здание, точно недовольный Бог наслал его, чтобы им не спалось, и они осмыслили свой проступок, и ощутили страх.

Прижимаясь друг к другу, они проспали несколько часов, а когда в шесть часов их разбудил колокольный звон, им показалось, что они вообще не спали, но лишь моментами впадали в хрупкое тревожное забытье, а мышь все копошилась в своем уголке, и песня ветра все кружила в коридорах.

Сестра Аннунциата со свечой в руке сдернула с них одеяло и велела им слезть с кровати, и опуститься на колени на твердый пол, и произнести молитву, и бок о бок они пытались помолиться, но были так изнурены, что позабыли половину слов. Затем их опять привели в трапезную, где уже сидели все остальные сестры, недвижимые, словно частокол вокруг огромного двора, каким был стол, а настоятельница нараспев благодарила Бога. Перед каждой монахиней стояли плошка с кашей и кружка воды, и, когда молитва завершилась, они перекрестились, взяли ложки и принялись молча есть и пить, а Лили с Бриджет, которым не хватило места на скамьях, сестра Аннунциата отвела в темный угол трапезной и велела им сесть на пол.

Они сидели там, разглядывая свои порванные туфли и гадая, принесет ли им кто-нибудь еды. Бриджет шепнула: «Если б мы добрались до Болдока, миссис Инчбальд поджарила бы нам с тобою по колбаске», и Лили уже почти было вообразила себе ту колбаску, с корочкой и острую, только со сковороды, сочащуюся раскаленным жиром, но тут им принесли по мелкой плошке с серой кашей, которую ели монахини, так что они принялись закладывать ее себе за щеки. Прямоугольники плоского серого неба, видневшиеся из высоких окон, навели Лили на мысль, что у Бога закончились краски, когда он создавал этот уголок мира.

Вскоре их вывели из трапезной и повели по изогнутому коридору, затем вниз по лестнице, и Лили поняла, что впереди обещанная отработка, поскольку из подвала поднимался резкий запах мокрой шерсти, гашеной извести и мыла. Она почувствовала, как холод проникает сквозь ее рваные туфли, но обрадовалась, осознав, что день стирки означает, что в подвале будет тепло от огня, который развели под медными котлами, и горячего пара.

Там было темно. Тускло горели две масляные лампы, и в свете их Лили и Бриджет различили двух монахинь, которые суетились между огромных стопок с бельем. Сестра Аннунциата подтолкнула девочек в их сторону, и монахини остановились и с удивлением уставились на них.

– А это еще кто? – спросила одна монахиня. – Сколько им лет? Им хватит сил для стирки?

– Это подкидыши, – ответила сестра Аннунциата, – семи лет от роду, привычные к тяжелому труду. Они сделают все, что вы скажете.

Лили могла бы рассказать, что умеет стирать, поскольку помогала Нелли с этим делом сотни раз. Сначала все сортировалось по материалу и размеру, все грязное тряпье с косынками отделялось от исподнего и нижних юбок. Затем каждую стопку погружали в раствор гашеной извести, кипятили все это в медном котле и оставляли отмокать. Потом белье споласкивали и отжимали, а огонь под медными котлами раздували так сильно, что находиться рядом становилось почти невыносимо, и все белье опять кидали в котел, и перемешивали, и толкли его мешалкой – инструментом, который был похож на трехногую табуретку, приделанную к длинному шесту. И только после этого одежду вынимали, и отправляли на стиральную доску, и там со страшной силой отскребали ее с мылом, и от такой работы плечи гудели, и ладони распухали и болели, и Нелли даже иногда стонала. Когда вся грязь и пятна, наконец, сходили, белье возвращали в котел, и насыпали туда соды, чтобы избавиться от мыла, и все это опять крутили и мешали мешалкой, чтобы потом, наконец, вынуть его, тяжелое, как труп, и перетащить его к кадку, отжать, а потом развесить над плитой для просушки, или, если стояли весна или лето, вынести белье на улицу, где дули мартовские ветры или светило майское солнце, а весь чертополох на ферме снова набирался сил, чтобы испакостить здешние поля.

Лили вспомнила еще кое-что о тех днях, когда случалась стирка: горячие блюда не готовили, поскольку для этого не было ни времени, ни места в кухне, и весь обед их состоял из хлеба с сыром или кусочка пирога и маринованного лука, поэтому Лили прошептала Бриджет, что сегодня будет голодно, и маленькая смелая мордашка Бриджет, которая так походила на дрозда, вся сморщилась от горя, и Лили подумала: «Мы были счастливы в дороге с Берти, поскольку верили, что нас ждет Болдок и спасение, но ничего из этого мы не достигли».

Монахини, видимо, удивились тому, как ловко девочки справляются со стиркой, потому что заметно подобрели. Они принесли девочкам по табуретке, чтобы те могли стоять на них и доставать своими мешалками до белья в котле, и заметили, что Лили с Бриджет все мешают и толкут белье и руки их не устают. А может быть, они испытали жалость при виде рваных туфель, открывших им, что Лили не хватает пальца, или количества веснушек на маленьком лице Бриджет. Пока девочки крахмалили тонкие белые платы, монахини расспрашивали их о Госпитале для найденышей и их жизни там, и когда Бриджет сообщила: «Нас там не любят», они погладили ее по голове своими красными разгоряченными руками и сказали:

– Но вам не стоит об этом терзаться, ведь Бог и есть Любовь, а большего вам и не нужно.

Бриджет принялась рассказывать монахиням-прачкам, как иногда найденышей постарше в качестве наказания сажали щипать паклю, словно каторжников. Но те монахини не знали, что такое «щипать паклю», и Бриджет пришлось им объяснить, что это когда ты разбираешь большой моток пеньки своими пальцами и ногтями, чтобы кораблестроители смогли использовать эти волокна и конопатить щели меж дубовых досок на огромных судах, которые выходят в открытое море.

– А-а, – ответили монахини, – так, значит, это очень важная работа на благо королевы и империи?

Бриджет сказала, что не знает, важная это работа или нет, но знает, что девочек девяти-десяти лет иногда сажали за такую работу, от которой ломались ногти и саднило пальцы, и потому-то они с Лили и сбежали: «Мы видели, какие неприятности нас ждут».

Сестры переглянулись и горестно покачали головами. Одна сказала:

– Нам бы хотелось, чтобы вы остались здесь и вам не пришлось щипать паклю, но, кажется, после стирки вас отвезут назад.

– Мы туда не вернемся, – сказала Бриджет. – Мистер и миссис Инчбальд ждут нас в Болдоке.

– О-о, – удивилась монахиня, которую звали сестрой Агнес, – а кто такие мистер и миссис Инчбальд?

Лили знала, что Бриджет пустится в рассказ о них, о комнатке на чердаке, откуда было видно звезды, об ароматных мешках кофе под прилавком, но стоило ее подруге завести об этом речь, как что-то подсказало ей: никогда им не добраться в Болдок, как не добраться и в Свэйти.

Тот длинный день закончился, и темнота вновь залила прямоугольники окон, и первый тюк белья понесли на кухню, чтобы там его развесить и оставить сохнуть над плитой.

Когда Лили и Бриджет, скрючившись под весом ведра, полного мокрой одежды и тряпья, добрались до кухни, их встретило нечто чудесное: аромат поджаренного мяса. Их рты наполнились слюной, и они задрожали, внезапно осознав, как сильно проголодались.

Когда они начали развешивать белье, их окликнул Томас, который сидел возле плиты и чистил картофель. Лицо его светилось жизнелюбием. Он подмигнул девочкам и сказал:

– Я так считаю, вы нам очень удружили, изловив ту старую овцу. Молодцы, девчата! На вид она была не очень, но мяса дала предостаточно. Я ее быстро разделал, а еще уберег кустик розмарина от первых заморозков, поэтому мясо я приправил травкой, и всех нас ждет душистый сытный ужин.

Цвет лука

Ее спаситель, Сэм Тренч… Суперинтендант сыскного отдела Лондонской полиции…

Она-то думала, что видит в нем томление. Мужского вожделения она прежде не знала и не особенно желала узнавать. И все же воскресенье за воскресеньем этот взгляд не сходил с нее, и через некоторое время она стала видеть в нем – довольно заурядном мужчине – того, кто возвратит ее из мира без любви, где она оказалась из-за убийства, которым отсекла себя от всего человеческого. Она погибала в этом мире одиночества. В момент, когда она вершила свой поступок, тот казался ей разумным и оправданным настолько, что ей нетрудно было сохранять спокойствие. Она убила хладнокровно, без жалости. Она ушла безнаказанной, с ужасным ликованием внутри и гордо поднятою головой.

И все же содеянное вскоре начало преследовать ее и днем, и ночью. В ее жилище на Ле-Бон-стрит, пусть и вдалеке от места, где все произошло, ужасный запах его, кажется, таится в каждой щели здания. И даже на работе, где вся мастерская пропахла духами Белль, тошнота волнами накатывает на Лили. Она давно безмолвно умоляет, чтобы явился кто-нибудь и спас ее, и ей казалось, что Сэм Тренч – ее благословение.

Но он не «благословение» – не для нее. Он трудится в сыскном отделе Лондонской полиции. Она знает: чтобы спасти себя, ей нужно отвернуться от него и уехать туда, где он не сможет ее найти. Она плотнее закутывается в шаль. И слышит, как сама бормочет благодарность «за доброе дело, которое вы сделали так много лет назад», и поворачивается, чтобы выйти на заснеженную улицу. Но, как она и ожидала, Сэм Тренч пытается ее остановить.

– Моя жена… – начинает он и умолкает, когда Лили застывает и оборачивается к нему. – Жена велела пригласить вас в гости… если вы не против разделить с нами воскресный обед.

Его жена.

Наверное, не вожделение она увидела в его лице, но просто твердый и терпеливый взгляд того, кто способен читать по лицам преступников, что у них на уме. Она открывает рот, чтобы отклонить это приглашение, и тут он говорит:

– Будет только рубец с луком. Живем мы небогато. Но миссис Тренч просила передать вам, что на десерт – пудинг с джемом.

Лили колеблется. Есть нечто трогательное в этом перечислении блюд, нечто до того созвучное с бескорыстием мужчины, который спас однажды брошенное дитя, что отклонить такое приглашение будет подло и неблагодарно.

– О-о… – произносит Лили. – Что ж…

– Наш дом совсем близко, на Честнат-стрит, и у нас хорошо натоплено.

– Я не хочу доставлять вам хлопот. Вы и так много для меня сделали. Зачем вам новые заботы?

– Затем, что я так хочу. Возьмите меня под руку, Лили, и мы вместе преодолеем эти снега.

Так что она отбрасывает страх и делает, как он говорит. Пока они идут, восточный ветер бросает им в лица снежинки, и Лили сдается под напором ледяной стихии, понимая, что не видит, куда лежит ее путь.

* * *

Джойс Тренч накрыла стол в гостиной, достала лучшие ножи с костяными рукоятками. В маленьком камине ярко пылают угольки.

Джойс – одна из тех степенных женщин, которые не унывают, когда тела их с возрастом становятся бесформенными. Она легко движется, легко держится в своем простом коричневом платье. Тепло улыбаясь, она провожает Лили к уютному креслу и предлагает ей стакан имбирного вина. Из маленькой кухоньки доносится аромат жареного лука.

– У Сэма, – говорит Джойс, – есть четкое видение, каким должен быть лук. Он должен быть правильного золотистого цвета и никак иначе, поэтому я пускаю его к плите, когда рубец уже подрумянился и томится в печи. Мне вот интересно, много ли в Лондоне суперинтендантов полиции, которые не прочь поучаствовать в готовке воскресного обеда.

– Ах да, – говорит Лили. – Он ведь теперь суперинтендант. Всю свою жизнь посвятил тому, чтобы защищать Лондон от его собственных бесчинств.

– И правда. И знаете, как он добился повышения? У моего Сэма есть удивительный талант. Он замечает то, что остальные часто упускают. Даже на месте преступления, где может вывернуть и крепкого мужчину, именно Сэм замечает то, что не заметили или не расслышали его коллеги. Все дело в его внимании к деталям, понимаете, Лили, – например, в четком понимании, какой именно оттенок должен быть у лука. Такой вот он человек.

Внимание к деталям.

Эти слова звенят колоколами у нее в голове. Сначала Нелли отмечала тщание, с которым вышивала Мэри Уикхэм, и ее собственное – с каким она вышивала букву «Э» для ее благодетельницы, леди Элизабет Мортимер. Затем были те тысячи часов кропотливого шитья в госпитале Корама. Затем была ее искусная работа с париками и слова Белль Чаровилл о том, что она лучший постижер этой мастерской. И, наконец, – как пик внимания к деталям – место преступления и то, как она понимала, что ей по силам и что – нет, и потому приняла верное решение и сделала все быстро и почти беззвучно: немного хрипов, стонов – и сплошная тишина.

– Внимание к деталям очень важно, – говорит она.

Джойс Тренч кивает и подбрасывает угли в камин. И продолжает восхищаться мужем.

– А еще он понимает, что полицейская работа может завести человека туда, где он совсем не ожидал оказаться, – говорит она.

– Пожалуй, да.

– Взять, к примеру, ту ночь, когда он спас вас, – семнадцать лет назад. Простой констебль без особых полномочий. Но он прошел пол-Лондона, чтобы спасти вам жизнь. И никогда не забывал о том, что совершил той ночью.

– Я и не чаяла, что когда-нибудь с ним познакомлюсь…

– Волки, – сказала Джойс. – Он говорил мне, что точно видел глаза волков у тех ворот. Волки в Лондоне! Вот лично я бы испугалась, а вы? Но не Сэм! Он превозмог свой страх и, невзирая на ненастье, рискнул своим здоровьем и нашел для вас приют. И знаете, что сам он обо всем этом говорит?

– Нет.

– Он говорит, что это самое важное, что он сделал в своей жизни. А иногда – что это единственное доброе дело, которое он совершил.

– Почему он так говорит?

– Ну, в этом есть своя правда. Он говорит, что его работа по большей части состоит в том, чтобы смотреть на мертвецов, – на тех, кого уже не спасти. Но вас он спас.

Лили не совсем понимает, что именно Джойс Тренч ожидает от нее услышать. При упоминании мертвецов ее бросает в жар. Она оглядывает маленькую гостиную, гадая, можно ли открыть окно, за которым сейчас снегопад. Сильно пахнет луком, и Лили чувствует, как снова подступает привычная тошнота: тихо накатывает, отходит и врывается, затапливая все. Ей хотелось бы попрощаться и уйти, но Джойс так пристально за нею наблюдает, словно это она, а не ее супруг – проницательный суперинтендант.

– И знаете, он вас не просто спас, – говорит Джойс. – Он потом не раз приходил в госпиталь Корама. Ему хотелось познакомиться с вами. Посетители платят, чтобы посмотреть, как трудятся дети, вы сами это знаете. Но заговаривать им с ними не дозволяют. Он сообщил попечителям, что это он вас спас, и попытался получить особое разрешение, чтобы встретиться с вами лично, но в госпитале ему отказали. Они не поняли, как дороги вы ему были.

Сэм Тренч кричит из кухни, что лук готов и он сейчас подаст обед. Лили занимает свое место за столом и делает глоток имбирного вина, надеясь, что тошнота утихнет. Но когда перед ней ставят тарелку с дымящимся рубцом, она понимает, что эта битва проиграна. Она молча встает и идет к двери. Она выходит на улицу, и ее рвет прямо в снег.

Она говорит Джойс и Сэму, что пойдет домой. На их лицах вспыхивает тревога. Тарелки с луком и рубцом возвращаются на кухню.

Лили идет за своим пальто, извиняясь за то, что случилось, а себя убеждает, что эта тошнота – кара за ее нескромную надежду на томление во взгляде Сэма Тренча. Но Джойс не позволяет ей уйти.

– Но, дорогая, вам нехорошо, – говорит она. – Вы бледны, как привидение. Отдохните часик наверху, и потом Сэм проводит вас домой.

Лили думает лишь о том, чтобы оказаться у себя на Ле-Бон-стрит, о сне в тишине и одиночестве, но ноги ее, кажется, слабы, слишком слабы и не вынесут холода, и она разрешает Джойс проводить себя наверх по узкой лесенке до спаленки, где стены выкрашены в зеленый.

Джойс откидывает пуховое одеяло с узкой деревянной тахты, и вид этого маленького царства покоя настолько заманчив, что Лили сразу же начинает расшнуровывать ботинки. И когда она ложится и Джойс накрывает ее пуховым одеялом, Лили кажется, что это самое уютное место, в каком ее телу доводилось бывать с тех пор, как много лет назад она попрощалась со своей кроваткой на ферме «Грачевник». Она закрывает глаза. Она слышит, как задергивают оконные шторы. Затем чувствует ладонь Джойс у себя на лбу.

– Я знаю, – шепчет Джойс, – что жизнь у вас нелегкая.

Лили молчит. Ей хочется спросить: «Откуда тебе – той, кого я вижу впервые, – знать что-либо о моей жизни? Сэм что, давно за мной следит? Видел ли он меня в тот самый день, когда я вышла с Ле-Бон-стрит, а потом вернулась обратно и заползла в подвал, и знание о том, что я натворила, вселяло в меня такой восторг и такой ужас, такую радость и такой страх, что я была слаба, как брошенный младенец? Сказал ли он тебе, что подозревает меня в ужасном злодеянии?»

Ласковая рука Джойс гладит ее по волосам, все еще влажным после происшествия в снегу. Во взгляде женщины Лили видит одно лишь сочувствие. Что-то в ней воскрешает в памяти заботу Нелли Бак.

– Поспать сумеете? – спрашивает Джойс Тренч.

– В этой комнате очень уютно, – говорит Лили. – Здесь раньше была детская?

Джойс отнимает руку и кладет ее на колени. Она отводит взгляд на миг, а затем говорит:

– Это должна была быть детская, но мне и Сэму не посчастливилось… мы не смогли… нам не суждено…

– Ох, – произносит Лили.

– Сэм только один раз в жизни держал в руках младенца – когда нес вас через весь Лондон. Теперь поспите, если сможете. И, может, отдохнув, попробуете ложечку пудинга с джемом?

Проснувшись, Лили понимает, что тошнота ее прошла. Она чувствует, что отлично выспалась впервые с той самой ночи. Ей кажется, что даже ее сердце ненадолго обрело покой.

Стоит глубокий вечер, и на улице темно и очень тихо, и Лили думает, что там, должно быть, снова снегопад, и представляет, как снег ложится холмиками и комками на ветви деревьев и изредка соскальзывает наземь, как на просеке, которая вела от фермы «Грачевник» к деревне Свэйти. Она не шевелится. Она вдруг понимает, что каждой частичке ее тела тепло и хорошо, и ей хочется быть в этом состоянии, в тишине этой комнаты как можно дольше.

Приходит Джойс Тренч – со свечой и блюдцем пудинга с джемом. Она ставит эти предметы возле кровати, наклоняется над Лили и бережно касается ее волос. Лили спрашивает, который час и не идет ли снова снег, и Джойс ей отвечает, что почти шесть и что снега «навалило, и прекращаться он, похоже, не желает». А затем говорит:

– Мы с Сэмом поговорили. Мы думаем, что сегодня вам лучше переночевать у нас, а утром Сэм проводит вас до работы.

– Спасибо вам, – говорит Лили. – Спасибо.

После этого она закрывает глаза и отчаливает в еще один волшебный сон, в котором нет привычных ей кошмаров. И есть нечто странное, но чудесное в том, что, даже пребывая в столь глубоком забытьи, ее разум как-то понимает, что он находится во сне, и не желает его покидать, осознавая, насколько сильно он нуждается в отдыхе.

Она просыпается перед самым рассветом, когда черный дрозд за окном, сидя на усыпанном снегом дереве, заводит свою песню. Она вспоминает, как Перкин Бак объяснял ей, что птицы поднимают «шум» (он никогда не называл это «пением») не потому, что радуются приходу дня, как считают многие, но для того, чтобы «предупредить о нем и приготовиться к бдению без устали, которое они должны нести, пока светло». Она лежит не двигаясь, слушает дрозда и думает о том, что ежедневно должна бдеть сама себя, стараясь не выказать своей вины, и как с каждым днем эта мучительная надобность держать безгрешное лицо отравляет и мало-помалу убивает ее.

Она пытается отбросить эти мысли и чувствует, что дарованный ей дивный сон придал ей свежих сил. Сегодня она как следует поработает у Белль. Она приложит все свое усердие, чтобы сделать парик для Виолетты – последний ее парик, где волосы редки и выпадают, тот, в котором она будет в последней сцене, когда стоит возле окна и смотрит на толпу на улице и видит… или ей кажется, что видит… любовника, с которым ей пришлось расстаться, идущего в сторону ее дома…

За оконцем в двери появляется свет, и к Лили тихонько стучат. Дверь открывается, и за ней, резко очерченный в дрожащем свете коридорной газовой лампы, стоит Сэм Тренч. Он в форме суперинтенданта, готов отправиться на работу. Он не заходит в комнату, только стоит на пороге, придерживая дверь.

– Лили, – говорит он, – Джойс послала меня узнать, хватит ли у вас сил, чтобы спуститься в кухню и выпить чаю с оладьями.

– Да, – отвечает Лили.

– Мы надеемся, что вам хорошо спалось.

– Спалось чудесно. Эта комната напоминает мне ту, что была у меня в детстве, когда я жила в Суффолке. Разве что пухового одеяла на кровати у меня там не было, а только маленькое вязаное.

Сэм Тренч стоит истуканом – как всегда стоял в церкви – и смотрит в сумрачную комнату, а за спиной у него волнуется и мерцает белое пламя газовой лампы. Он молчит. И Лили дивится этой его неподвижности и безмолвию, и гадает, не отточил ли он эти навыки благодаря своей профессии; не тот ли он, кто терпеливо ждет и ничего не говорит, сверлит своим неотступным взглядом ту, что виновна, и ждет, когда она расколется и признается в содеянном.

Лили расчесывает волосы и умывается. Она уснула в своем шерстяном платье, и юбка измялась. Она думает, что сейчас, наверное, похожа на беспризорницу, нашедшую для себя какое-то временное пристанище в укрытом снегом мире, но изменить это она не в силах. Перед тем как уйти, она оглядывает маленькую комнатку с зелеными стенами. Расправляет пуховое одеяло и с нежностью проводит по нему рукой, будто увидела под ним себя саму и хочет сказать себе спящей: здесь тебя ждет мирный сон без кошмаров, без гнева и без страха.

Она спускается в гостиную, где Джойс разливает чай и подает ей блюдо с домашними оладьями, и впервые за долгое время Лили чувствует голод. Она ест свою оладью, как истощенное дитя, – в страшной спешке и роняя крошки себе на грудь. Она поднимает глаза и видит, что Джойс и Сэм Тренч смотрят на нее и улыбаются. Пока она отряхивает крошки с платья, Джойс придвигает к ней оставшиеся оладьи и говорит:

– Сэм сказал мне, что о вас, кажется, некому позаботиться. Это правда?

Лили, потянувшись было за еще одной оладьей, убирает руку. Она начинает рассказывать, как Белль Чаровилл наконец согласилась оставлять дверь в свой кабинет открытой, чтобы до постижеров доходило тепло от ее печки, и у Белль, пусть и владычицы в этом маленьком мирке, золотое сердце, и она подбадривает своих девушек остротами и смехом…

Джойc, бросив взгляд на Сэма, говорит:

– Имя Белль Чаровилл известно всему Лондону, Лили. Я слышала, что она весьма очаровательна, но вам не стоит полагаться на нее.

– Да, – говорит им Лили, – и я не полагаюсь. Я не жду, что кто-то будет обо мне заботиться.

И снова Сэм с Джойс обмениваются взглядами. Затем Сэм откашливается и говорит:

– Мы с Джойс поговорили вчера ночью. Мы увидели, как вам нехорошо и как вы исхудали, и я сказал Джойс: «Однажды, много лет назад, я спас Лили и думаю, что она вновь нуждается в спасении». И Джойс сказала, что опасается, не случилось ли с вами недавно чего-то дурного, и…

– Нет, – быстро отвечает Лили. – Ничего дурного со мною не случалось.

– Что ж, это хорошо, но, может быть, вы испытали ужас или горе, о которых не хотите говорить. Такое нередко случается с девушками вашего возраста. И мы бы ни за что не стали лезть в вашу жизнь, но…

– Нет никакого горя.

– Но что-то вызывает вашу тошноту. Возможно, дело просто в том, что вы себя не бережете, ибо такое очень часто приключается с юными…

– Нет. Очень любезно с вашей стороны переживать за меня, но у меня все хорошо, и мне, пожалуй, пора. Мисс Чаровилл не любит, когда мы опаздываем. У нас сейчас большой заказ – готовим парики для оперы, и режиссер ужасно строг, приходит на Лонг-Акр с мухобойкой, чтобы нас ею подгонять…

Лили встает. Аппетит пропал. Она осматривается и ищет взглядом свое пальто, которое куда-то убрали накануне – еще до лука и рубца, еще до тошноты, – но Джойс Тренч кладет ей руку на плечо и говорит:

– Присядьте на секунду, Лили. Вчера у нас родился план, решение, и мы хотим его вам изложить.

Лили смотрит в окно гостиной и видит, как снег искрится под солнцем, но ей неведомо, который час и не опоздает ли она, когда дойдет до Лонг-Акр. Словно прочтя ее мысли, Сэм говорит:

– Еще довольно рано, и я провожу вас до работы, но вы присядьте, Лили, и послушайте, что мы предложим вам, ибо мы верим, что можем вам помочь.

Они рассказывают ей, что вечером тихо вошли к ней в комнату и смотрели, как крепко она спит, и унесли блюдце с пудингом, и к ним пришла одна и та же мысль – мысль о том, что Лили должна поселиться здесь, пожить с ними. Они решили, что увидели признаки нездоровья – нечто, от чего она могла бы умереть, если никто о ней не позаботится. Сэм сказал, что если они не помешают ей погибнуть, то, значит, зря он спас того младенца и зря присматривал за ней все эти годы, и, сказал он Джойс со всею откровенностью, один лишь этот поступок – спасение чьей-то жизни – грел ему душу все эти семнадцать лет и помогал ему работать и преуспевать в выбранной им суровой профессии, и ему не хотелось, чтобы эта жизнь закончилась сейчас. И Джойс согласилась: «Все это, конечно, верно, Сэм. Верно и логично. И у нас есть маленькая комната, где она сейчас спит. Мы все равно ею не пользуемся».

Лили слушала и вглядывалась в их лица. Сердце ее бешено колотилось. Она понимала, что ей предлагают дивный дар, дар в виде крова и ночлега, дар в виде шелковистого пухового одеяла. Сравнивая в мыслях тихую комнатку наверху и свое жалкое обиталище на Ле-Бон-стрит, она не сомневалась, где предпочла бы жить. Но она также понимала кое-что еще: останься она в доме Сэма Тренча, со временем он подберет ключи к той клетке безмолвия, в которой она живет, и она пустится в рассказ о том, что совершила. Она расскажет о своем ужасном злодеянии. Возможно, даже упадет к его ногам – к ногам суперинтенданта Сэма Тренча из сыскного отдела Лондонской полиции, – и все откроется ему, весь ужас совершенного, и он дослушает ее, поможет встать и отведет туда, где ее истинное место, – не в тихую комнатку, которая напоминает ей о той кроватке в доме Нелли, но в каменный мешок.

Когда Сэм с Джойс договорили, Лили сказала им:

– Я и мечтать не могла о подобной щедрости. У Корама нам надлежало благодарить попечителей, наставников и остальных за то, что они для нас делали, но за все годы, что я там провела, у меня ни разу не было чувства, что там хоть что-то делалось для нас. А вы предлагаете мне место в своей жизни, и я исполнена благодарности. Но принять это предложение я не могу.

В гостиной повисла тишина. Лили слышала дрозда, все так же певшего там, за окном, предупреждавшего о чем-то. Глаза Джойс наполнились слезами.

– Объясните, почему вы не можете его принять, – сказала та. – Наверное – как следует из ваших слов – вы не привыкли принимать доброту, поскольку прежде с нею не встречались? Если причина в этом, то, разумеется, ваши сомнения понятны, но мы призываем вас принять наше предложение, правда, Сэм?

– Конечно, – подтвердил Сэм. – И я хочу сказать еще кое-что. У нас с Джойс нет детей, и нам довольно часто одиноко. Если бы вы жили с нами, то…

– Я понимаю! – сказала Лили, поднимаясь и снова оглядываясь в поисках пальто. – Но я не могу у вас поселиться. Моя работа недалеко от Ле-Бон-стрит, и мне следует и дальше жить там. Наедине с собой.

Шерстяной шарф

Три дня Лили и Бриджет провели в обители, помогая со стиркой, когда мать-настоятельница наконец призвала их к себе. Им было велено преклонить перед ней колени и поцеловать ее вытянутую руку, и она помолилась за них, попросив Бога, чтобы тот с милосердием отнесся к их «врожденной» греховности, греховности, которая текла в их жилах, которая могла завлечь их в дебри порока и преступности. Девочек посадили в телегу, связав им руки и ноги тряпками, чтобы они не сумели сбежать, и Томас повез их обратно в Лондон. В дороге Томас принялся насвистывать, и Лили предложила им вместе спеть что-нибудь, как пела Нелли, когда Пегги отказывалась идти сквозь заносы на пути в деревню Свэйти, но Бриджет ей ответила, что у нее нет сил на пение, что легкие ее еще полны дыма и пара из прачечной, да и к тому же о чем тут петь, когда впереди их ждут недели и годы безрадостной жизни?

Они думали о том, что попытались сделать – дойти пешком до Болдока, – и о словах матери-настоятельницы о том, что им никуда не деться от своей дурной натуры. Лили смотрела на Бриджет, которая, со связанными тонкими руками и ногами и лицом, ужасно бледным под россыпью веснушек, пуще прежнего напоминала ей птичку в неволе, и думала, что мать-настоятельница, должно быть, ошиблась: в Бриджет О’Доннелл не было греховности, а только боль, печаль и острое желание гладить пальцами мешки с кофейным зерном, томившиеся на полу в лавке Инчбальдов, и беседовать с луной в тихой комнатке на чердаке.

Когда Томас на время прекратил свистеть, Лили спросила:

– Томас, а вы можете в благодарность за тот ужин из баранины, которую мы добыли для вас, отвезти нас в Болдок?

Томас секунду молчал, а телега, покачиваясь, все ехала вперед. Потом он заговорил:

– Простите, девчата, но мой пони знает только эту дорогу. И если бы я вам помог, то потерял бы свою работу у сестер, так ведь?

– Сестры не узнают.

– Ошибаетесь. У этих женщин есть дар провидения. Они, похоже, точно знают, где я и что делаю, как будто Бог дал им особый компас. Понимаете? Я и задницу почесать не могу без их ведома. Если я отвезу вас в Болдок, они об этом прознают с помощью своего компаса и выгонят меня. И что тогда со мною станется? Но послушайте-ка, знаете, что у меня в кармане?

– Нет, – сказала Лили.

– Серебряный шестипенсовик, – сказала Бриджет.

– Нет, – сказал Томас. – Я приберег для вас кусочек холодной баранины. Завернул его в промасленную бумагу. Хотите поесть?

Когда они добрались до госпиталя, их приняли и выпороли без исподнего (дело рук сестры Мод). Изорванные туфли их выбросили, а других на смену не дали, поэтому, несмотря на по-прежнему морозную погоду, им приходилось ходить босиком, в дырявых чулках, и мерзлая земля до боли студила им ноги и спины, порою доводя девочек и до слез. Но плача друг друга они больше не слыхали, потому что их разлучили и наказали им больше не общаться, и по ночам им приходилось делить кровати с другими детьми, которые, бывало, дразнили Лили за недостающий палец, и для нее это было такою мукой, что она почти не спала и в мыслях все взывала к Бриджет.

Безрадостная жизнь, которую они предвидели, началась сразу же. Их окружила суровая зима. Просторный двор, где бесконечно сновали те, кто приезжал и уезжал из госпиталя, был весь в лужах, и лужи застывали в лед, и на прогулках дети скользили по нему, изобретали игры с бегом, паданьем и синяками, мечтали о коньках, на которых смогли бы, кружась и рассекая лед, выписывать нечто прекрасное под беззвучную музыку.

Лили пробовала присоединиться к этим играм, но без туфель лед обжигал ей ноги, и местами он был тонким, из него торчали острые камни и вмерзшие веточки, и как-то утром она увидела, что Бриджет сидит на льду, вцепившись в ступню, и рыдает. Лили знала, что не следует к ней подходить, но, заметив кровь на земле, подбежала и опустилась на колени рядом. Кусок стекла торчал из пятки Бриджет, и кровь безостановочно текла из раны, смешиваясь с пылью и грязью с полов, по которым та ходила. Лили хотела положить ступню Бриджет к себе на колени, чтобы взглянуть, не сможет ли она вытащить стекло, и Бриджет прильнула к ее руке и сказала:

– Лили, помоги мне!

Но тут явилась сестра Мод, обутая в крепкие черные ботинки, и, наклонившись, рывком поставила Лили на ноги, и заявила, что ее ждет порка за «общение с такой же грешницей», и оттолкнула ее прочь с такою силой, что та упала и разбила колени. Бриджет закричала:

– Лили, Лили! Не бросай меня!

Но сестра Мод заткнула Бриджет рот рукой в перчатке и поволокла ее внутрь, хромающую и трясущуюся от рыданий, и кровь из ее раны оставляла крошечные алые следы на льду, как будто здесь прошелся волк, все еще вымазанный в крови своей жертвы.

Порки так и не случилось. Лили ждала ее. Увидев сестру Мод в коридоре, она едва сама не попросила ее об этом, чтобы наказание поскорее осталось в прошлом. Однако сестра Мод отвела ее в сторону и сказала, что Бриджет О’Доннелл попала в лечебницу «с заражением крови». Она добавила:

– Скорее всего, она умрет, поэтому я решила дать тебе поблажку. Я думаю, смерть – достаточное наказание.

Потом она пошла своей дорогой, а Лили осталась на месте. И подумала: «Вот ведь как бывает на свете: кто-то проходит мимо и произносит те слова, которые камнем оседают у тебя в груди, и потом уходит, а ты остаешься наедине с собой, кладешь руку себе на сердце, пытаясь сбросить этот камень, но он не двигается с места».

Зима подошла к концу. Деревья, что росли вдоль ограды госпиталя, будто вспыхнули розовыми и белыми цветами, которые распустились на их серых ветвях. Была раздача обуви, и Лили досталась пара поношенных туфель, которые прежде принадлежали девочке постарше. Ходить обутой ей было непривычно – казалось, что она надела нечто вроде доспехов.

Лили не решалась спросить у сестры Мод про Бриджет. Она убедила себя, что, если Бриджет умрет, она как-нибудь это почувствует. Она начала вязать для нее шарф. Пряжа, которую ей дали, была грубой и небеленой, но в то же время толстой и прочной, и она решила, что шарф из нее получится теплый и уютный. Сероватый цвет ее напомнил Лили о Берти, и ей подумалось, что, будь у нее выбор, она предпочла бы жить не здесь, а в сарае с Бриджет О’Доннелл и овечкой Берти, пить из ручья, есть желтые яблоки. Возможно, там жила бы и сова со строгой белой мордой, которая приглядывала бы за ними.

Но однажды она увидела, как Бриджет играет в бабки во дворе, там, где цвет облетел с деревьев и превратился в розовую пыль. Она совершенно отощала. Казалось, даже голова ее усохла, и форменный чепец Корама сползал ей на глаза. Лили хотела подбежать и показать Бриджет недовязанный шарф на толстых спицах, который держала в руках, но заметила неподалеку сестру Мод, поэтому осталась там, где стояла. Был весенний ясный день, пушистые облака проплывали над госпиталем, а высоко в голубом небе сновали чумазые от сажи лондонские птицы.

Некоторое время Лили стояла, задрав голову, и вспоминала ласточек, которые парили и описывали круги в небе над фермой «Грачевник», и самих грачей, шумевших среди буков. Когда взгляд ее вернулся к Бриджет, она увидела, что та бросила игру в бабки и куда-то побежала. Во двор въезжал большой ветхий фургон, а надпись на его парусиновой крыше гласила: «Инчбальд и компания. Продавцы бакалеи». Бриджет бежала к нему и кричала: «Мистер Инчбальд! Мистер Инчбальд!» Она прихрамывала – похоже, рана в пятке по-прежнему причиняла ей боль, – но торопилась как могла.

Лили пошла вперед. Фургон остановился, и мужчина – мистер Инчбальд? – слез с козел и едва не рухнул на землю, когда Бриджет на полной скорости врезалась в него и обхватила ручками за пояс.

Мистер Инчбальд был старше, чем представлялось Лили, и сутуловат – возможно, потому что ему приходилось постоянно нагибаться, чтобы зачерпывать кофе и пересыпать его в бумажные кульки, – но лицо мужчины, полускрытое под мятой бурой шляпой, выглядело безмятежным и добрым. Он обнял Бриджет, которая уже вовсю ревела, но не посмотрел на нее и не заговорил с ней; его взгляд блуждал по двору, словно ища того, кто сможет ему помочь. Лили увидела, что сестра Мод не шевелится и только наблюдает за происходящим, закусив губы своими плохими зубами, так что Лили зажала вязание под мышкой и решительно зашагала к Бриджет и мистеру Инчбальду. Сестра Мод по-прежнему стояла как истукан, поэтому Лили шла и шла и, уже будучи вблизи фургона, услышала, как Бриджет говорит:

– Заберите меня домой, мистер Инчбальд. Я хочу домой…

Мистер Инчбальд пытался высвободиться из цепких ручек Бриджет, но она крепко держалась за него и верещала:

– Пустите меня в фургон. Пожалуйста! Я хочу уехать домой в Болдок и никогда больше сюда не возвращаться!

Он наконец сумел оторвать от себя ее руки, наклонился – его потрепанная шляпа отбрасывала тень ей на лицо – и сказал:

– Послушай меня, Бриджет. Послушай…

Бриджет прекратила плакать, но не могла умерить всхлипы, которые всегда приходят после бурных слез. Мистер Инчбальд нежно коснулся ее щеки и сказал:

– Ты знаешь правила, Бриджет. Я был бы счастлив увезти тебя с собой. Ты никогда не доставляла нам тревог и бед. Но я не могу.

– Прошу вас! – снова заревела Бриджет. – Я пыталась отсюда сбежать, добраться до Болдока, но не нашла дорогу, и меня отправили обратно, и нас выпороли…

Бриджет снова разразилась рыданиями. Мистер Инчбальд опять принялся искать глазами того, кто смог бы ему помочь, поэтому Лили подошла к нему и сказала:

– Я Лили, подруга Бриджет. Она рассказала мне все про вашу лавку, и как вы записываете покупки на счет, и про свою комнату, откуда она видела луну, и я думаю, вам нужно увезти ее домой, потому что мы здесь несчастливы.

Мистер Инчбальд тяжело вздохнул и сказал:

– Я не могу этого сделать, дорогая. Закон превыше всего. Я объяснил все это Бриджет перед тем, как она покинула наш дом. Спустя шесть лет мы были обязаны возвратить ее сюда.

– Вы можете просто пустить ее в свой фургон, – сказала Лили, – и уехать прочь, и никто не станет за вами гнаться, потому что никому нет до нас дела.

– Уверен, что есть. Здешние попечители – хорошие люди. Это богоугодное место.

– Но здесь нет мешков с кофе и глазированных яблок…

– Помилуйте, неужто в этом все дело? – сказал мистер Инчбальд. – В сравнении с детьми, которые метут перекрестки, чистят дымоходы, торгуют спичками, вы в раю! Вам с Бриджет следовало бы проявить благодарность.

– Здесь порют. А после того как мы попытались сбежать, у нас забрали обувь.

– Да! – сказала Бриджет. – У нас забрали обувь, и в пятку мне вошло стекло, и я едва не умерла от этого…

– Печально это слышать, Бриджет. Но ты не умерла, и ты должна жить дальше. Прошлой жизни уже не вернуть.

– Я хочу в прошлую жизнь!

– Я понимаю, но такое невозможно. Я здесь, чтобы забрать еще одно дитя. На сей раз это будет мальчик. В фургоне у меня готова для него корзинка.

Тут Бриджет замолчала. Она уставилась на мистера Инчбальда, и Лили тоже уставилась на него, но обе понимали, что обсуждать здесь больше нечего. Нелли Бак ушла из госпиталя с новорожденным мальчиком, которого закутала в вязаное одеяльце Лили; а сейчас и мистер Инчбальд приехал за новым приемным ребенком. Таков был закон.

Заметив оторопь и горечь на их лицах, мистер Инчбальд стащил с макушки свою старую, заношенную шляпу и прижал ее сердцу.

– Мне очень жаль… – пробормотал он. – Ты хорошая девочка, Бриджет. Лучше всех. Но что я могу поделать?

Видимо, для того чтобы покончить с этим вопросом, сестра Мод наконец-то подошла к Бриджет и, развернув ее за плечи, подтолкнула ее ко входу в госпиталь. Лили пошла следом и, несмотря на запрет на общение с подругой, продемонстрировала ей шарф, который вязала, и сказала:

– Видишь, Бриджет? Я вяжу его для тебя. И когда придет зима…

Сестра Мод фыркнула и перебила ее:

– Ты нарушаешь правило, Лили Мортимер. Мне что, наказать тебя?

– Нет, – ответила Лили. – Я сказала всего пару слов. Не то чтобы я с ней «общалась». Я лишь хотела, чтобы Бриджет увидела шарф.

Она протянула той шарф, и Бриджет с нежностью потрогала его. Слезы бежали по ее щекам, катились по коричневым веснушкам.

– Можешь сделать его подлиннее? – попросила она. – Чтобы в морозы было теплее.

– Да.

Сестра Мод отдернула руку Бриджет от шарфа.

– Не знаю, что это вы тут устроили, если не «общение», – сказала она. – Уйди, мисс Негодница, иначе тебя ждет сама знаешь что.

Лили стояла и смотрела, как Бриджет и сестра Мод уходят прочь. Она оглянулась на фургон мистера Инчбальда и на долю секунды представила, как тайком забирается в него и едет в Болдок, как укачивает нового младенца, пока тот не уснет, как прибывает в лавку, чтобы пересчитывать кульки с манной крупой и рисом и карамельки в банке, словно она Джеймс Бак, который пересчитывал все-все на свете, включая девять пальцев на ее ногах. Но она знала, что необдуманные побеги из Госпиталя для найденышей остались в прошлом, да и к тому же лавка была райским местом для Бриджет, а не для нее. Отправившись туда, она бы все равно что обокрала ту, которую любила.

Она перевела взгляд на шарф. Она надеялась, что ей удастся выпросить достаточно пряжи, чтобы связать шарф длиннее обычного, и Бриджет будет в нем тепло.

Лили везде носила шарф с собой, боясь, что кто-нибудь его утащит. Она вязала его в каждую свободную минуту, когда руки ее не были заняты каким-нибудь заданием, пока шарф не достиг длины от изголовья до изножья ее железной кровати. Она вязала дальше. Она знала, что длины кровати недостаточно. Она думала о том, как меняются времена года и как медленно одно перетекает в следующее, но как, в конце концов, всегда приходит зима. Шарф перепачкался в пыли, и на нем появились пятна грязи, но она понимала, что со временем то же происходит со всем на свете, поэтому не огорчалась и думала, что не огорчится и Бриджет; важны были лишь долгие часы, которые она провела над этим шарфом, и то, что Бриджет будет знать – по теплоте его, по запаху, напоминавшему о Берти, – что дружба их живет, пусть даже им нельзя заговорить друг с другом или, смеясь, лежать рядом в вымокшей постели.

К разгару лета шарф был закончен. Лили попросила одного из мальчиков, работавших за ткацким станком, измерить его, и тот сообщил ей: «С ума сойти, да он длиной семнадцать футов и три дюйма!» Стараясь отчистить шарф, она все терла и терла его щеткой, пока не начала задыхаться от жестких волокон шерсти. Аккуратно закрыв петли, она украсила концы шарфа особым швом, который наложила алой нитью – как тех «солдат», которых она вышивала на ферме «Грачевник». Затем она свернула шарф в моток и попросила разрешения навестить Бриджет, которая опять была в лечебнице, на сей раз не с заражением крови, а с тем, что доктора называли «воспалением мозга», но что на самом деле было просто помрачением души, провалом в уныние, для чего, как твердо заявили доктора, «нет совершенно никаких причин».

В лечебнице Бриджет не лежала в кровати, как тяжелобольная, а сидела у окна, разглядывая двор и зазубренные кромки крыш вдалеке.

– Помнишь, какими черными нам показались туман и дымка, когда мы выбрались из той телеги с чаем? – спросила она.

– Я тут подумала, – сказала Лили. – Я могу попробовать написать еще одно письмо Нелли, и в нем скажу, что, если я смогу вернуться на ферму «Грачевник», то привезу тебя с собой, и ты сможешь нам помогать собирать камни.

– Слишком поздно, – сказала Бриджет.

– О чем ты говоришь?

– Я побуду здесь, а потом умру.

Лили протянула ей шарф.

– Смотри, – сказала она, – я связала очень длинный. Ты сможешь обмотаться им несколько раз.

Бриджет взяла шарф и развернула его, и он растянулся по больничному полу во всю свою впечатляющую длину. Бриджет изумленно уставилась на него.

– Сколько тут петель? – спросила она.

– Я не знаю, – сказала Лили. – Тысячи. Столько же, сколько злых слов вылетает изо рта сестры Мод. Или даже больше.

На лице Бриджет появилась тусклая улыбка.

– Я скучаю по тебе, Лили, – сказала она.

Лили подошла к ней и обняла ее, и поцеловала в макушку, снова обритую и свободную от местного чепца. Бриджет прижалась к ней и положила голову к ней на грудь.

– Так бы и уснула. Запросто, – сказала она.

Лили пустили к Бриджет совсем ненадолго, и вскоре пришла сестра Мод и, показав на шарф, заявила:

– Да это просто половая тряпка. Тебе пора на выход, Лили, иначе тебя ждут наказания, и на сей раз они будут куда строже.

На следующий день Лили вызвали к капеллану. У него был добрый голос, и двигался он медленно и осторожно. Он предложил Лили сесть в большое кресло, и она послушалась его и, болтая в воздухе ногами, не достававшими до пола, ждала, когда он заговорит.

Он сообщил ей, что Бриджет О’Доннелл мертва. Она умерла в свой восьмой день рождения.

– Увы, это одна из тех смертей, от которых Господь наш приходит в гнев, поэтому обсуждать мы ее долго не будем и на святой земле похоронить ее не сможем. Но я решил, что тебе, как ее подруге, следует знать, что произошло, – сказал он.

Лили ничего не отвечала. Из ее разума исчезли все слова. Она только смотрела на капеллана и разглядывала его серую шею над белым воротничком и нечто в этой серости, похожее на яйцо и ходившее вверх-вниз, когда он говорил.

– Она повесилась, – сказал капеллан. – Она пошла в ткацкую мастерскую, забралась на стул и привязала один конец длинного шарфа к раме станка, а другой затянула на шее. Потом она отпихнула стул. К сожалению, та вязаная вещь оказалась недостаточно плотной, чтобы сломать ей шею, но задохнулась она очень быстро. Мы молимся в надежде, что она не сильно мучилась.

Лили больше не могла смотреть на капеллана. Было что-то в его бледной сухости, от чего ей стало тошно. Она опустила взгляд на свои руки и осознала, какими вялыми, и розовыми, и бесполезными они были, не занятые спицами и пряжей. Она все думала о том, как те часы, что она провела, трудясь над шарфом, приносили ей тупое умиротворение, которого хватило на сотню дней и даже больше, и как за эти считаные минуты рядом с капелланом это умиротворение растворилось в воздухе.

Одежда: отсутствует

Подтверждение. Лили должна была найти подтверждение тому, что Френсис Куэйл была ее матерью – или не была ею. Мать, которую она вообразила себе, не имела ничего общего с этой женщиной.

Она часами разглядывала гипсовую Марию. Мария, Богородица, Божья Матерь, Владычица небесная. У Френсис в Доме спасения было столько одинаковых Марий, словно она верила, что все они искупят содеянное ею и она будет прощена.

Прощена кем?

До того, на протяжении всей своей недолгой жизни, Лили все-таки верила, что когда – или даже если – она найдет свою мать, то простит ее. Она простит ее, и мать раскается, и между ними, может быть, возникнет некая приязнь. Теперь же Лили понимала, что если матерью ее окажется Френсис Куэйл, пропойца, которая притворяется набожной, обманом наживается на суеверных одиноких людях… если такова истина, то она не сумеет ее простить; ей придется сбежать оттуда и никогда больше туда не возвращаться.

Она отправилась с визитом к попечителям Госпиталя для найденышей.

Поднимаясь по ступеням госпиталя, Лили дрожала. Из-за спины до нее долетали голоса ребят, игравших во дворе, и она думала о том, что звуки детской беготни и уличных забав всегда считались чем-то милым, словно эти маленькие люди были счастливы и беззаботны и истина о горестном их положении была пока еще скрыта от них, но она-то знала, что дело обстоит совсем не так. Им было ведомо, что они – дети «недостойных». Им было ведомо, что живы они только милостью чужих людей – их благодетелей.

Лили старательно нарядилась для этого визита, надела свое лучшее синее пальто, чепец и чистые ботинки. Ее провели в кабинет попечителей, где двое бородатых мужчин окинули ее ледяным взглядом, и, когда она представилась, один из них поднес монокль к глазу, пристально рассмотрел ее сквозь монокль и сказал:

– Лили Мортимер. Ты частенько доставляла нам хлопоты, да? Так ведь? Ты ведь одна из тех… э-э… неугомонных.

– Да, сэр.

– Но ты все же, насколько мне помнится, устроилась в подмастерья к изготовителю париков. Или я с кем-то тебя путаю?

– Да, я работаю под началом Белль Чаровилл в «Лавке париков», сэр.

– Хорошо. И ты справляешься с этой работой?

– Да, справляюсь, – сказала Лили. – Благодарю вас. Все те уроки шитья, какие я здесь получила, очень пригодились мне в работе с париками.

– А-а. Стало быть, мы наделили тебя весьма ценным даром, не так ли?

– Не знаю, сэр.

– Не знаешь? Разумеется, так оно и было. И ты сейчас способна зарабатывать на жизнь. Мы полагаем, ты довольна своей нынешней работой?

– Мисс Чаровилл очень добра ко мне, сэр.

– К тебе ведь и здесь относились с добротой, разве нет? Несмотря на твою попытку сбежать.

– Не помню, сэр.

– Все ты помнишь. Ты только что признала, что обучение, полученное здесь, очень тебе пригодилось. Мы надеемся, что однажды ты оглянешься в прошлое и поймешь, какую милость тебе оказали. Разве я не прав?

– Я не знаю.

– Ну что ж. Знавали мы немало таких же, не способных испытывать благодарность. Но не будем больше об этом. Позволь узнать, зачем ты пришла к нам?

Она знала, что такое дозволено. Молодые люди, выросшие в госпитале Томаса Корама, иногда приходили и выспрашивали сведения о себе, которые успели позабыть или которых вообще не знали. У них не уточняли, зачем им это. Они просто обращались за этими сведениями, и, поскольку учет в госпитале велся очень строгий, их обычно находили. Лили попросила показать ей мешок.

Ей велели подождать за дверью, пока клерк ходит вниз и ищет нужную страницу в книге учета, куда записывалось все и обо всех. Она сидела на скамье в знакомом коридоре, прислушиваясь к звукам, эхом отражавшимся от стен, чувствуя запах воска, которым натирали здесь полы, испытывая радость от того, что она сможет беспрепятственно выйти за ворота после того, как ей покажут метрику.

Снаружи звякнул колокольчик. Лили встала и выглянула в большой двор, где мальчики и девочки выстраивались в шеренги после того, как отведенное на игры время истекло, и увидела, как послушно они отряхиваются, натягивают свои форменные чепцы и кепки… сколько же детей… сколько же найденышей. И вот тогда ей на глаза попалась сестра Мод. Она вышла из здания и направлялась к шеренгам детей. С ней была девочка лет девяти-десяти, и сестра Мод подталкивала ее вперед, сдавив ей шею своей властной рукой так, что голова девочки смотрела вниз. Лили не сводила с нее глаз. Одного лишь взгляда на то, как сестра Мод помыкала этим ребенком, хватило Лили, чтобы осознать: некогда случившееся с нею, «мисс Негодницей», происходило снова. Лили привыкла думать, что, когда она наконец выбралась из госпиталя на свободу и поступила в подмастерья к Белль Чаровилл, все это закончилось, но теперь ей стало ясно, что ничто не закончилось; сменилась только жертва.

Сестра Мод втолкнула девочку в одну из шеренг, и Лили увидела, что ребенок плачет. Ей хотелось подбежать к ней и сказать: «Я знаю, что ты чувствуешь. Я все понимаю. И как-нибудь – клянусь своей жизнью – я положу этому конец». Но как же «положить этому конец»? Годы шли, а она по-прежнему была здесь – Гадюка Мод с жестоким сердцем. Она по-прежнему была здесь, ничем не отличаясь от прежней себя, и своей короткопалой ладонью сжимала шею девочки, ведя невинное существо к страданиям и унижению. И мог ли хоть кто-нибудь что-то с этим сделать?

Когда клерк вернулся, Лили отошла от окна, и ее позвали обратно в кабинет к бородачам, чьи имена она должна была бы знать, но позабыла. Увесистая книга учета лежала на лакированном столе, и тонкая рука клерка указала Лили, откуда следует читать:

ГОСПИТАЛЬ ДЛЯ НАЙДЕНЫШЕЙ,

8 ноября 1850

Новорожденный младенец, женского полу

Одежда: отсутствует

Особые приметы: рана на левой ступне; мизинец оторван

Имя при крещении: Лили

Наблюдения: дитя было завернуто в мешок

Лили не сводила глаз с выцветших букв. Клерк отступил и раскрыл сверток с чем-то тяжелым и дряблым, завернутым в грубую бумагу, и положил его рядом с книгой учета. Это был мешок. От времени он потемнел, но на нем все еще были видны коричневые пятна в тех местах, где кровоточила ее нога, и резкий запах, впитавшийся в волокна мешковины, таившийся во тьме почти шестнадцать лет, вдруг снова выбрался наружу.

Тот бородач, что вынуждал ее признать ту доброту, которую к ней проявили в госпитале, – чье имя Лили все же вспомнила: мистер Хадсон, – откашлялся, будто у него в горле першило от этого запаха, и сказал:

– Прискорбное начало жизни, Лили. Бедное дитя. Наверное, поэтому ты была так неугомонна? Но факт есть факт: тебя спасли и принесли в госпиталь. И за это нам всем стоит возблагодарить Господа. Мы тебя спасли.

– Кажется, меня спас тот констебль, – сказала Лили. – Он рисковал своей жизнью…

– Разве? Правда? Но ведь это мы согрели и выкормили тебя. По-настоящему твоя жизнь началась в этих стенах.

Лили дотронулась до мешка. Она спросила, можно ли ей взять его в руки. Материя была грязной и жесткой. Раскрыть его оказалось нелегко, поскольку края слиплись так, будто минувшие годы накрепко их запечатали. Но наконец ее рука проникла внутрь, и пальцы нащупали то, что она ожидала там найти: охапку волос. Ей хотелось поднести их к свету, рассмотреть их спустя все эти годы, но она не желала делать это на глазах у бородачей. Она заметила, что в записи о ней про волосы не сказано ни слова, как если бы никто не помнил, что они некогда лежали там, поэтому она решила, что волосы по праву принадлежат ей и она может делать с ними все, что ей угодно.

Когда Лили сообщила бородачам, что хочет «ненадолго» взять с собой мешок, они ошарашенно уставились на нее.

– Это жуткая, грязная вещь, – сказал мистер Хадсон. – Совсем не похожая на те, что обычно оставляют вместе с подкидышами. Я предлагаю просто избавиться от нее. Позволь нам сжечь мешок, а сама постарайся обо всем этом забыть.

– Да, – отвечала Лили. – Я бы хотела «обо всем этом забыть», но мне сначала нужно показать его кое-кому. Затем я принесу его обратно, и вы сможете его сжечь.

– Что ж, – сказал мистер Хадсон, – я полагаю, что, строго говоря, эта вещь – твое имущество, поэтому мы не станем возражать. Вы согласны, мистер Рафферти?

Рафферти – вот как звали второго. И Бриджет как-то раз сказала: «Это имя не подходит такому человеку, это имя для клоуна».

– Да, – сказал мистер Рафферти. – Можешь его забрать. Но ты должна его вернуть, Лили. Мистер Хадсон немного заблуждается, утверждая, что это твое «имущество». Это пусть и необычная, но «памятная» вещь, которую оставили вместе с тобою, и такие вещи по праву принадлежат госпиталю Корама, если их не затребует обратно мать подкидыша. Все здесь должно делаться в согласии с законом.

Лили молчала. Ей хотелось бы ответить: «Кое-что из творившегося здесь переходило границы закона – то, о чем вам никогда не будет рассказано», но вместо этого сказала:

– Я удивлена, что сестра Мод еще здесь – я увидела ее во дворе. Я думала, что она уже здесь не работает.

– С чего ты так решила? – спросил мистер Хадсон.

– Ну, – сказала Лили. – Я думала, что ей уже пора бы отойти от дел.

– Что ж, да, вообще-то ей пора бы. Она уже немолода. Но сестра Мод – один из столпов Госпиталя для найденышей, поэтому мы ее не увольняем. Мы разрешаем ей брать выходные по воскресеньям, и она отдыхает у себя в комнате, а по понедельникам она снова полна сил, как и прежде.

– Понятно, – сказала Лили.

– Почему ты спрашиваешь? – поинтересовался Хадсон. – Ты так любила сестру Мод?

– Нет, – сказала Лили.

Мистер Рафферти в упор уставился на Лили, по видимости, ошеломленный ее категоричным «нет». Затем сказал:

– Я удивлен. Я знаю, что она строга, но мы убеждены, что дети Корама со временем осознают всю ценность правил поведения, которые им прививают здесь. Под руководством таких людей, как сестра Мод, они однажды начинают отличать добро от зла. Ты так не думаешь?

Лили посмотрела на мистера Рафферти. «Клоун, – сказала тогда Бриджет. – С клоунами не о чем говорить, потому что за их гримом скрываться может что угодно: ложь, небылицы, злоба и даже греховность». Поэтому Лили отвернулась, опустила взгляд на мешок и притворилась, что не услышала вопроса.

Когда мистер Рафферти понял, что она не собирается ему отвечать, он произнес, сверля ее взглядом:

– Одно мы знаем точно: когда дети попадают к нам, они часто похожи на диких зверей. Ты ведь тоже была такой зверушкой – сбежала, разве нет? И посмотри, какой ты стала: благочестива и смирна, и кормишься своим трудом, но лишь потому, что мы сумели укротить тебя и обратили к Богу. А теперь ступай отсюда со своим грязным мешком и не забудь соблюсти закон и возвратить его назад.

Лето выдалось душное, и дождь все не шел. Белль Чаровилл распахнула все окна в мастерской и распустила корсет. Грязь в лондонских канавах превратилась в пыль.

Лили подумала: «Завтра схожу туда – в Дом спасения. Положу мешок на прилавок. Буду наблюдать за Френсис Куэйл так же пристально, как старая серая сова следила за крысами в сарае у Перкина Бака. Мне достаточно просто наблюдать и молчать, и я все пойму».

Но она так туда и не сходила. Все августовские вечера тянулись своим чередом, и она приползала в свое обиталище лишь для того, чтобы лежать в одиночестве в затхлом подвале, смотреть на гипсовую Марию, в ее пустое, непоколебимое лицо, и говорить себе, что она точно сходит завтра, что как-то наберется смелости узнать, действительно ли Френсис Куэйл приходится ей матерью.

Алое платье

Маэстро Ардитти подгоняет и стращает. Белль Чаровилл заставляет постижеров трудиться до позднего вечера, и за это ей дарована награда: Ардитти принес для Белль два билета на премьеру «Травиаты».

Она вызывает Лили в свой кабинет и закрывает дверь. У Белль в руках «заключительный» парик Виолетты – тот, что с редеющими волосами, – сотворенный Лили, и Белль гладит его своими изящными белыми ладонями.

– Прекрасная работа, – говорит она. – Так скрупулезно, так правдоподобно. Ардитти вне себя от восторга. А я тебе сейчас воздам за это.

Лили смотрит сквозь стеклянную дверь в кабинет и видит, что сослуживицы ее, оторвавшись от работы, пристально наблюдают за ней, и ей от этого не по себе. Когда за нею наблюдают, ей всегда кажется, что он вот-вот настанет, тот момент: откроется содеянное ею и за ней придут.

– Мы с тобой отправимся… – говорит Белль.

Лили вскидывается, словно задремала на секунду и вдруг очнулась.

– Отправимся?

– Никому об этом не рассказывай.

– Не рассказывать о чем, Белль?

Белль наклоняется поближе и шепчет:

– Я награжу тебя походом со мной на «Травиату». Но ты не рассказывай об этом остальным. У меня только два билета.

– О-о, – произносит Лили.

– Нас ждет шикарный вечер. Ардитти приглашает нас на закрытый прием после представления. Ты познакомишься со звездами оперы.

Лили разглядывает свой рабочий фартук из дерюги. Теребит его уголок. Она говорит:

– Очень любезно с вашей стороны пригласить меня, Белль, но…

– Ты собиралась сказать, что тебе нечего надеть, не так ли?

– Ну…

– Я все продумала. Сегодня вечером придешь ко мне домой на Севен-Дайлс и сможешь выбрать для себя одно из моих платьев. Его придется подогнать, поскольку ты очень худая, но я не сомневаюсь, что ты с этим справишься.

Лили не сводит глаз с Белль. Она думает, что в своей прежней безгрешной жизни, до того самого момента, оцепенела бы от счастья, получив такое предложение. Ее щеки вспыхнули бы от предвкушения. Она принялась бы воображать какой-нибудь чудесный романтический исход. Теперь же все испорчено. Нет смысла представлять себе иное будущее, поскольку будущего нет; есть только каменный мешок и петля на виселице.

– Я не уверена… – бормочет она.

– Да. Конечно, ты не уверена. Ты боишься, что не сможешь понять оперу или будешь чувствовать себя чужой среди богатых образованных людей, но я расскажу тебе, как себя вести. Будешь держаться рядом со мной, и нас унесут волны музыки. А потом будет шампанское и, может быть, паштет из дрозда, а может, и какие-то еще диковинные вещи – Ардитти любит все с размахом и обожает впечатлять. И мы с тобою угостимся пузырьками и будем хохотать над всем чудны́м.

Лили смотрит на Белль. Она по-своему бесподобна, думает Лили, ведь она справляется со всем и никогда не сдается. Она начинает стареть, но и на это не обращает особого внимания и лишь заботится о том, чтобы на щеках было достаточно румян, и шею украшало кружево, и красивые ладони оставались белыми. И, словно в первый раз ее увидев, Лили испытывает невыносимое желание пасть к ногам Белль и сознаться в своем преступлении, выложить ей все о той мерзости и после этого дождаться приговора, ибо ей кажется, что приговор – даже за совершенное убийство – не что-то конечное и непреложное, но то, что может претерпеть ошеломительную перемену – но только если с умом выбрать судью.

Она уже готова повалиться на колени, вцепиться в юбки Белль, как несчастная дочь цепляется за юбки матери, когда вспоминает, что сказанное в кабинете Белль иногда долетает до ушей постижеров, пусть с виду те погружены в работу. Она вовремя останавливает свой порыв, насилу успевает, ибо знает, что на лице ее написано смятение чувств, словно она готова закричать или разрыдаться. Она прикрывает руками рот, чтобы подавить любой звук, какой хочет вырваться наружу, и Белль, заметив ее волнение, встает и подходит к ней, и кладет руки ей на плечи.

– Лили, – говорит она, – я знаю, что у тебя тяжелая жизнь. Я знаю, что так было всегда. Но я ведь здесь. Белль Чаровилл – твоя подруга. И неужели тебе не хочется попробовать паштет из дрозда? Хотя бы на зубок?

Комнаты Белль на Севен-Дайлс выкрашены в яркие, причудливые цвета. Гостиная не алая, как утверждают слухи, а оттенка морской волны, с летящими белыми шторами. Спальня – в оттенках персика с кораллом. Эти кораллы с персиками отражаются в зеркальных дверцах платяного шкафа, откуда Белль немедля достает два платья из узорчатого шелка, с пышными юбками и глубокими декольте, расшитые по краям серебристым кружевом. Она кладет их на просторную кровать и говорит:

– Подозреваю, что ты выберешь серое, поскольку думаешь, что алое для тебя слишком смелое, но ты примерь его и оцени, как ты себя в нем чувствуешь. Одежда может быть не только украшением, она способна и лечить.

Лили смотрит на шелковые платья. Сначала ее посещает мысль о том, что, примеряя их, она как-нибудь их испортит, и они, в свою очередь, взбунтуются и оцарапают ей кожу, или вопьются в талию, или запутаются у нее в ногах, когда она попытается в них ходить. Белль видит, что она колеблется, и берет с кровати красное платье, и прикладывает его к плечам Лили, и разглаживает его пышную юбку. Она разворачивает Лили к зеркальным дверцам платяного шкафа.

– Смотри! – говорит она. – Моментально оттеняет цвет твоего лица. Видишь? Оно как волшебное зелье. Наденешь его – и станешь просто дивный ангел.

Лили разглядывает себя – белую шею над вырезом платья, волосы, зачесанные назад и небрежно свернутые в узел на затылке, глаза, изумленные зрелищем самой себя, болезненно-бледную кожу. На Ле-Бон-стрит нет большого зеркала, только осколок, который она подносит к свету, чтобы рассмотреть какую-нибудь часть себя, и теперь, видя свою невзрачную персону в полный рост, она удивляется, зачем Белль Чаровилл тратит на нее столько сил.

Белль снимает платье с вешалки.

– Примерь! – велит она.

Лили разоблачается, понимая, что ее заношенное исподнее будет выглядеть неуместно мертвым в этом мире жизнерадостных красок, но она отбрасывает эти мысли, и, когда алое платье оказывается на ней и Белль подкалывает его сзади так, чтобы лиф сидел плотнее и подчеркивал ее небольшую грудь и тонкую талию, ее завораживает вид преобразившейся особы, которая смотрит на нее из зеркала. Такое чувство, будто она только что появилась на свет в этой комнате на Севен-Дайлс – творение Белль Чаровилл, которому в мире уготовано совсем иное место – в отличие от того, какое она занимала в нем прежде.

Лили упивается этим зрелищем. Как и Белль, которая у нее за спиной. Они смеются.

– Я же говорила, – произносит Белль. – Ангел.

Лили уносит завернутое в простыню платье на Ле-Бон-стрит и подвешивает его в комнате, зажигает свечи и разводит огонь в камине, и любуется всеми оттенками пламени.

Глядя на платье, она засыпает и просыпается глубокой ночью в полной темноте – свечи уже погасли, и камин догорел – и дотрагивается до платья, которое свисает с деревянного карниза, затем забирается в кровать и кладет ладонь себе на сердце, ибо колотится оно очень громко и с яростным упорством.

Следующим вечером она распускает шов, соединяющий лиф платья с юбкой, затем боковые швы вплоть до рукавов и, наконец, швы на самих рукавах, и разглядывает разобранную вещь и вспоминает, как Нелли Бак рисовала выкройки для платьев на бумаге, как прикалывала их к черному линобатисту и разрезала ткань тяжелыми ножницами, которые издавали чавкающий звук, когда Нелли вела их вдоль краев деталей. И когда Лили начинает стачивать швы, подгоняя платье под свою узкую талию и небольшую грудь, она проделывает это с тем же тщанием и сноровкой, каким Нелли учила ее давным-давно. Она присобирает рукава на две сквозные нити от плеча до запястья, и шелк ложится мягкими, послушными волнами, которые словно притягивают маленькие снопы света, от чего платье делается еще восхитительнее, чем раньше.

Она работает неспешно, несколько вечеров кряду, и когда перешивка закончена, Лили пристраивает свой осколок зеркала на выступ дымохода, прикалывает к волосам две накладные пряди с завитками, которые ей дала Белль, и те красиво спадают ей на плечи. Она надевает платье, затягивает корсет так туго, как может, и кружится, и красуется, глядя в свое отражение в окне, которое выходит на темный колодец лестницы на цокольный этаж.

Она так увлечена этой новой (и почти красивой) собой, что пропускает мимо ушей звук шагов на каменных ступенях, и удивляется, когда в дверь к ней стучат. Она застывает. Час поздний. Немногие отваживаются ходить по Ле-Бон-стрит в такое время, только ночной патруль или какие-нибудь пьяницы в поисках теплого угла, и иногда – молоденькие оборванцы, перебегающие из тени в тень и замышляющие ограбление.

Лили подходит к окну, сталкиваясь взглядом со своим отражением, и вытягивает шею, чтобы разглядеть, кто там. Возможно, кто-то из прохожих бросил взгляд в ее подвал, заметил ее в алом платье и принял за блудницу. Не открывая двери, она приподнимает створку окна и кричит:

– Чего вам надо?

– Лили, – откликается знакомый голос. – Это Сэм. Сэм Тренч.

Сэм Тренч. Первое, что приходит на ум Лили: «Ему нельзя видеть меня в таком наряде: я выгляжу совсем не той, какой обычно перед ним являюсь». Ее посещает мысль попросить его немного подождать и в это время переодеться в голубое шерстяное платье, но затем она думает: «Почему бы миру не увидеть меня в этом новом виде – преображенную Белль девушку, которая собирается в оперу?» Так что она открывает ему дверь, и он снимает шляпу и смотрит на нее ошеломленным взглядом.

– Платье не мое, – торопливо объясняет она. – Я просто перешиваю его для подруги…

Она видит, что он вбирает в себя зрелище: серебристое кружево над грудью, туго утянутая талия и накладные завитки. Его лицо в тени, но она чувствует, что выражает оно то, что она замечала в его взгляде еще в церкви, – вожделение, которого он не способен скрыть.

Он не двигается с места. Говорит:

– Не буду отвлекать вас от шитья. Я только проходил неподалеку и решил… Решил, что должен убедиться…

– В чем?

– Убедиться в том, что у вас все в порядке.

– О да, у меня все прекрасно, благодарю за беспокойство.

– Хорошо. Что ж, тогда я, пожалуй, пойду…

– А может, – предлагает Лили, – отдохнете немного у моего камина? Могу сварить вам шоколаду.

– О нет. Не хочу доставлять вам хлопот.

– Никаких хлопот. Заходите. Заодно расскажете, какие преступления вы раскрыли за минувшую неделю!

Лили наполняет кастрюлю водой и ставит ее на закопченную плиту. Она подбрасывает угля в очаг – очень осторожно, чтобы платье не оказалось слишком близко к огню.

Сэм Тренч, одетый в униформу, оглядывает комнату, оценивая глазом суперинтенданта каждый предмет: корзинку с шитьем Лили на маленьком столике, и узкую тахту, на которой она спит, и ее заношенные вещи. Затем его взгляд возвращается к ней, и она вспоминает, что довольно давно, еще до того как он познакомил ее со своей женой, она представляла, как сидит рядом с ним на каменной скамье во дворе церкви и чувствует тепло его руки, едва касающейся ее ладони, и как тогда гадала, не станет ли этот заурядный незнакомец тем, кто каким-то образом спасет ее от смерти.

Заваривая шоколад, она спрашивает, как дела у Джойс, и Сэм отвечает, что несколько раз в год случаются моменты, когда Джойс «закрывается», внезапно уходит в себя, и ничто не способно ее оттуда вернуть, и что сейчас как раз такой момент.

– И даже я, – говорит он, – я не могу вытащить ее оттуда, где она сейчас.

– Ох, – говорит Лили, – но ведь она уходит в себя не просто так. Если бы вы знали причину…

– Причина мне известна. Она горюет по детям, которых не смогла родить.

– О-о.

– Тяжело быть тем, кто не способен подарить ей утешение.

Лили задумывается об этом. Она вспоминает тот момент, когда фургон бакалеи Инчбальдов объявился во дворе Госпиталя для найденышей и как Бриджет О’Доннелл бежала к нему, веря, что мистер Инчбальд приехал, чтобы забрать ее с собой в Болдок, и как после этого, узнав, что такому никогда не бывать, она стала безутешна и повесилась на шарфе, который связала Лили.

Она решает рассказать Сэму об этом и о том, что иногда ее захлестывает тоской по подруге детства, и Сэм говорит:

– Вот что я думаю об этом, Лили: горе всегда с нами, как лондонский туман или смог, оно всегда здесь – даже в ясные дни – и дожидается часа, когда сможет развернуться снова. Но знаете, что я говорю себе, когда подступает уныние? Я говорю себе, что совершил в этой жизни по крайней мере один важный бескорыстный поступок – спас вашу жизнь, и я пришел к мысли, что именно это и не дает мне впасть в отчаяние.

– Отчаяние? С чего бы вам отчаиваться, Сэм Тренч, когда ваша работа состоит в том, чтобы предавать виновных в руки правосудия?

– Правосудие вершится очень редко, Лили. Я вижу трупы. Я знаю сотни способов, какими можно обезобразить тело, но не всегда мне удается изловить тех, кто несет ответственность за эти мучения. Знаете ли вы, до чего хитрыми бывают убийцы?

– Не знаю…

– В некоторых случаях преступление – почти искусство, до такой степени, что и преступления в этом не видишь. И когда я упускаю то, что должно быть у меня под носом, я проклинаю себя. Я не выношу отсутствие у себя цели и упорства и собственную глупость. В такие-то моменты я и обращаюсь к мыслям о вас.

– О том, как вы спасли меня от волков?

– Да. И еще…

– Что еще, Сэм?

– О том, что я испытываю к вам сейчас. Я пытался избавиться от этих чувств. Я убеждал себя, что моя любовь неприемлема для вас, но правда в том, что вы стали мне дороги…

Ого, думает Лили, вот это сцена: вот невинная девушка в алом платье, с завитками в волосах, и вот рядом с ней, у очага в зимнюю ночь, мужчина, который спас ее, мужчина, который является к ней в мечтах, мужчина, который, похоже, знает, что творится у нее в душе, и он открыл ей свои чувства, в которых девушка и так почти не сомневалась… Но что же теперь с этим делать?

Она смотрит на него: Сэм Тренч в черном пальто суперинтенданта греет свои шершавые руки о чашку шоколада. Лили отставляет собственную чашку и встает. Она говорит:

– Мне бы хотелось почувствовать то же, что и вы. Мне бы хотелось, чтобы вы обняли меня, хотя бы на мгновение, чтобы меня согрела ваша теплота, как в моих мечтах, а потом вы должны уйти.

– Лили, – спрашивает он, – почему вы сказали «как в мечтах»? Вы хотите сказать, что мечтаете обо мне?

– Да, – отвечает Лили. – О том, как мы сидим рядом и вы держите меня за руку.

– И мы здесь, в этой комнате?

– Нет. Мы сидим на каменной скамье, и камень холоден, и воздух холоден, но ваша ладонь тепла.

Она подходит к нему, и он мягко притягивает ее к себе и целует в лоб. От него пахнет снегом, остро и сладко. Она прижимается к нему, и ей так хорошо, что не хочется разрывать эти объятия. Она не знает, сколько они так стоят, очаг пылает, и свет пламени ложится на ее красивое платье, но через некоторое время она понимает, что Сэм плачет. Он плавно отстраняется от нее. Она видит, как медлительны и горестны его движения, и видит слезы, которые все катятся из его глаз. Он надевает свою шляпу и шагает в темноту, и она смотрит, как он поднимается по ступеням и покидает ее подвал.

«Непознаваемые человеком дали»

После смерти Бриджет Лили снова настигла ее старая болезнь, она отощала и ослабла, и сестра Мод сказала:

– Да что с тобой не так, мисс Негодница, если ты даже законам переваривания пищи подчиняться не способна?

Ее положили в лечебницу. Ей досталась отдельная кровать возле окна, и кто-то поставил на подоконник фарфоровую вазу для цветов, но цветов в ней не было.

Лето заканчивалось. С севера задул холодный ветер, и после обеда темнело все раньше. Лили думала о теле Бриджет, которое лежало в сырой земле, и о том, что его похоронили за пределами церковного кладбища, в почве, полной булыжников и щебенки. Ей хотелось написать письмо Инчбальдам, рассказать им, что случилось, и попросить их выкопать картонный гроб и перезахоронить Бриджет в Болдоке, в тени какого-нибудь красивого раскидистого дерева. Но она знала, что, сделай она это, ее ждет наказание, и мысль о том, что ее опять выпорют, была невыносимой.

Ей приснилось, что там внизу, в подземной тьме, Бриджет отрастила крылья и стала птичкой, на которую всегда походила, – дроздом-дерябой. Проснувшись, Лили подумала: «Когда я в следующий раз увижу дрозда, я притворюсь, что это Бриджет, но не буду пытаться его поймать, – как однажды Джесси Бак поймал совенка и таскал его в руках, – но позволю дрозду улететь, куда ему хочется».

О своем собственном будущем она старалась не думать, ибо что могло в нем быть после восьми лет жизни, кроме прядения и щипания пакли, плетения корзин и шитья, мытья дортуаров и сна в одной кровати с девочкой, которая была совсем не Бриджет, и никогда не смеялась и не строила планов о побеге, и которая в жизни не держала серебряного шестипенсовика?

Она лежала неподвижно, глядя на пустую вазу и мысленно наполняя ее, но не розами или лавандой, а побегами сныти, и, воскресив в памяти их резкий запах, представляла, как он вплывает в комнату и напоминает ей, что жизнь ее горька и лишена надежды. Когда она думала о той маленькой девочке, которой была, когда жила на ферме «Грачевник», спала под разноцветным одеяльцем, ела ягодный щербет с лотка на рынке в Свэйти, вглядывалась в глубину колодца, ей казалось, что она стала совсем другим человеком, или, что хуже, ничто из вспоминавшегося ей на самом деле не случалось, но было лишь навязчивым сном, от которого никак не отделаться.

В лечебницу ей приносили бульон, и кашу, и иногда картофельный суп, но она ни к чему не притрагивалась. Ее тело стало таким легким, что иногда казалось, будто оно может взмыть над кроватью и парить над ней, как ржанка над хлебным полем.

Однажды ее навестил капеллан. Он сел рядом с ее кроватью, и она смотрела, как яйцо в его серой шее ходит вверх и вниз, когда он говорит. Он рассказал ей, что написал ее благодетельнице, леди Элизабет Мортимер, и сообщил той, что в госпитале опасаются за ее жизнь, и что леди Элизабет выехала из Шотландии, чтобы повидать ее и привезти ей «той еды, ради которой тебе снова захочется жить».

Лили успела забыть о леди Элизабет Мортимер. Она встречалась с нею лишь однажды, когда вышивка с буквой «Э» помялась у нее в ладошке и солнце так блестело в волосах леди Элизабет, что те казались патокой. Но тут ей стало приятно, что хоть кто-то за пределами госпиталя помнит о ней. Она не представляла, как далеко находится Шотландия и сколько времени займет у леди Элизабет дорога оттуда в Лондон, но попыталась вообразить еду, которую та привезет: орлиные яйца, дикие грибы, каштаны…

И вот однажды та появилась в лечебнице, пришла, хромая и кренясь вперед и опираясь на служанку. Она села рядом с кроватью Лили, и Лили снова увидала красоту в ее лице.

Правая рука Лили лежала вяло и неподвижно поверх одеяла, и леди Элизабет взяла ее в свои ладони и нежно сжала.

– Говорят, – сказала она, – что ты плохо ешь. Но ты, наверное, знаешь, Лили, что если ты не будешь есть, то через некоторое время умрешь.

У леди Элизабет были большие голубые глаза, а окружали их темные ресницы – прямые, без малейшего изгиба, прямые и частые, как безупречно выложенные гладью стежки. Глядя в эти глаза, Лили сказала:

– Моя подруга умерла.

– Капеллан рассказал, – кивнула леди Элизабет, – и я знаю, что, когда приходит такое горе, очень трудно сохранить желание жить. Но послушай меня. Я привезла для тебя книгу с гравюрами шотландской природы. Эта природа первозданна и прекрасна. Иные водопады и утесы столь великолепны, что при виде их мы лишаемся дара речи. Они – «непознаваемые человеком дали», как говорится в великом стихотворении мистера Кольриджа. И я решила показать тебе эту книгу с видами Шотландии, потому что начала задумываться о том, что тебе, возможно, следует уехать из госпиталя и поселиться там со мной. Своих детей у меня уже не будет, и я уверена, что со временем мы с тобою подружимся и будем счастливо жить вместе.

Лили лежала без малейшего движения. Она не понимала, действительно ли то, что она услышала, было сказано, или разум ее, какой-то непривычно невесомый, слова эти себе вообразил.

– Вы имеете в виду, что мне можно будет уехать из госпиталя насовсем? – спросила она.

– Да. Мне, разумеется, понадобится официальное разрешение от попечителей, но я не представляю, по какой причине они могут мне отказать. Я возьму на себя все заботы о тебе, Лили. А ты лишь должна принять решение жить. И, чтобы жить, тебе нужно снова начать есть.

Леди Элизабет повернулась к своей служанке, а та передала ей маленький сверток. Это был кулек с апельсинами. Леди Элизабет взяла один и поднесла его к лицу Лили, чтобы та могла ощутить его сладкий цитрусовый аромат. Лили вспомнила, как давным-давно Нелли Бак получила апельсин в обмен на яйца карликовых несушек. Она тогда взяла нож и сняла шкурку с апельсина узкими полосками, затем разделила фрукт на дольки так, что они стали похожи на лепестки кувшинки, и Джозеф захлопал в ладоши, и Перкин Бак сказал: «Что ж, браво нашей Нелл». Нелли раздала всем по дольке апельсина, и вкус у него был чудесный, и он, казалось, утолял ту жажду, о существовании которой ты и не догадывалась.

И Лили тотчас ощутила то же самое: чудовищную жажду. Она не понимала, хотелось ли ей именно апельсин или нечто иное, чему она не знала имени, но постаралась приподняться и спросила леди Элизабет, можно ли ей съесть апельсин сейчас, и леди Элизабет ответила ей: «Да. Будет чудесно!» – и отправила служанку на поиски тарелки и ножа. Сама она достала привезенную книгу с гравюрами шотландской природы и положила ее на колени Лили.

Книга оказалась тяжелой и придавила Лили, словно старая церковная Библия. Страницы были толстыми и хрустели, когда Лили их переворачивала. Она разглядывала картинки с горами, и утесами, и высокими деревьями, и небом в вышине, и все они были темны, как будто уже близилась ночь. Она нашла пейзаж с широкой рекой, и та была серой с вкраплениями белизны в местах, где зыбь бежала по воде от ветра, и на берегу этой реки стояли женщины-пастушки с кудлатыми овцами, пришедшими на водопой, и Лили подумала о Берти и Бриджет, о желтых яблоках и тихом источнике.

Она нашла гравюру замка с высокими башнями, который стоял на холме и свысока взирал на лес – дубы да вязы – и гладь озера за ним. В исполосованном облаками небе над замком летали птицы, но они не двигались, а трепеща замерли на месте, навеки заключенные в картинке. Лили сочла этот пейзаж очень красивым, пожалуй, красивее всего, что ей доводилось видеть в Суффолке, и тут рука леди Элизабет коснулась гравюры, и она сказала:

– Изображенный здесь замок принадлежит мне. И если бы ты поселилась там, то у тебя была бы комната в одной из высоких башен – идеально круглая комната с тремя окнами, которые выходят на лес и озеро.

Служанка вернулась с апельсином, очищенным и нарезанным круглыми ломтиками. Леди Элизабет поставила тарелку рядом с Лили, и та принялась есть фрукт. Поначалу глотать было трудно, но вскоре от сладости апельсина ей стало так хорошо, что она забыла об этом неудобстве и стала набивать рот, кусочек за кусочком. И гадать, будут ли в замке апельсины лежать в стеклянной миске или деревянной и сможет ли она есть их всякий раз, как только ее настигнет такое желание.

Она перевела взгляд на гравюру с замком. Пальцем, липким от апельсинового сока, она показала на окошко в одной из круглых башен.

– Можно, это будет моя комната? – спросила она.

– Да, – сказала леди Элизабет. – Можешь жить в этой комнате. И у тебя там будет медная кровать и перьевые подушки. И кресло, в котором ты сможешь рассадить своих кукол.

– У меня нет кукол, – сказала Лили.

– Правда? Мы купим тебе кукол, если захочешь.

– Тряпичную куклу, – сказала она.

– А может, красивого пупса с фарфоровым личиком?

– Нет. Я люблю мягкие вещи. И фарфор может разбиться.

– Верно, может. Тогда мы найдем для тебя тряпичную куклу. Но она ведь не достанется тебе, Лили, если ты умрешь, понимаешь? Так как же тебе быть?

Лили не знала, что на это ответить. Она смотрела на лес, окружавший замок, и пыталась представить, кто там живет. Она помнила, что в лесах между фермой «Грачевник» и Свэйти, где они с Нелли собирали первоцвет в апреле, жили робкие птицы и звери, шуршавшие, сновавшие и скакавшие в сухой листве: рыжие белки, куницы с блестящими глазами, сони, фазаны, кулики и перелетные вяхири. Но лес на шотландской картинке выглядел таким густым и темным, что места там, наверное, хватало только деревьям да паре валунов, которые покрылись мхами за зимы, сменявшие друг друга год за годом. Возможно, в таком месте девочка могла бы заблудиться и пропасть? Но Лили все равно хотелось там побывать. Она хотела, чтобы ее увезли из госпиталя и посадили на поезд в Шотландию, хотела очутиться среди вязов и дубов и брызг света, хотела услышать, как деревья вздыхают на ветру, и добрести до полноводного озера. И она подумала, что если ее будущее может быть таким, то она все-таки будет жить и будет ждать его прихода.

После визита леди Элизабет Лили старалась больше не думать о Бриджет или о шарфе, на котором та повесилась, но только о комнате в башне замка и о тряпичной кукле с плоским милым лицом, что сидела в кресле, наблюдая, как бегут по небу облака.

Леди Элизабет сказала ей, что поговорит с попечителями, а затем напишет ей письмо с вестями. Дожидаясь письма, Лили заставляла себя съедать суп и кашу, которые ей приносили, и через две недели ее выпустили из лечебницы, и она вернулась к ежедневному труду и моментам отдыха, которые ей иногда удавалось улучить.

Поскольку шила она очень хорошо, в девятый день рождения ей сказали, что из класса рукоделия ее переведут в другой, где она будет помогать младшим девочкам, которые не справлялись не только с шитьем, но и с тоской по дому, и так же лили слезы по приемным матерям, с которыми их разлучили, как Лили прежде плакала по Нелли. Ей сказали, что она может вместе с ними шить косынки, форменные чепцы Корама или ситцевое исподнее, либо вышивать узорные мотивы вроде того, что был когда-то вышит Мэри Уикхэм. Лили отбросила все эти варианты и решила использовать ситец для шитья тряпичных кукол.

У кукол этих не было ни пальцев, ни волос, ни черт лица. То были плоские отрезы ситца примитивной формы, как имбирные человечки. Но Лили позаботилась о том, чтобы у каждой девочки было по кукле и чтобы у каждой куклы было свое имя: Хэтти, Тэтти, Дэйзи, Рози, Пенни, Молли, Марджори и Мэг. Она показала девочкам, как наложить хороший шов вдоль края головы и тела, как тут и там оставить нужные отверстия, через которые должна войти набивка, затем – как вывернуть соединенные детали, чтобы швов было не видать снаружи. Лица предстояло нарисовать, волосы – сделать из пряжи. Она сказала: «На все эти труды уйдет немало времени, но вы должны быть терпеливы». Она сказала, что когда куклы будут готовы, их нужно будет вынести во двор, где с неба их увидят птицы и принесут для каждой по душе, и души эти вложат в их головы, и после этого девочкам придется заботиться о своих куклах, как матерям положено заботиться о детях.

Лили заметила, что девочки, трудясь над куклами, держались очень тихо и серьезно, а те, что постоянно плакали, когда шили чепцы для госпиталя Корама, забыли о слезах, и подумала: «Вот что произойдет со мной, когда я поселюсь в Шотландии у леди Элизабет: я перестану плакать, вспоминая Бриджет. У меня будет собственная кукла, и я назову ее Бриджет. Мы с Бриджет пойдем в лес, отыщем первоцвет и будем слушать, как животные устраивают гнезда из листвы и палок, и рядом будет водопад, и мы будем сидеть и удивляться, какой же он шумный».

Однажды вечером, когда Лили готовилась ко сну, в комнату вошла сестра Мод. Она несла письмо, подняв руку, словно показывала кому-то дорогу, и, подойдя, сунула письмо Лили под нос.

– Похоже, – сказала она, – у тебя есть благодетельница. Уж не знаю, почему она выбрала тебя, мисс Негодница, но так уж вышло.

Лили взяла письмо – печать на нем уже была сломана, а на лице сестры Мод гуляла улыбка, наводившая на мысли, что это ее рук дело. Лили положила письмо в карман ночной сорочки, даже не заглянув в него, но догадалась, что оно пришло из Шотландии. Ей не хотелось, чтобы его увидел кто-то еще, и она решила дождаться, пока все в комнате уснут, а затем выйти в коридор, где по ночам светила масляная лампа, и прочесть его там, при этом слабом обнадеживающем огоньке.

Теперь она спала одна в кровати. Ей было девять лет – через два-три года ей предстояло покинуть госпиталь и наняться к кому-нибудь в подмастерья, – и она уже была слишком велика, чтобы делить кровать с другой девочкой. В темноте она развернула письмо, надеясь не читая угадать, что там написано, но у нее не вышло. Лили попыталась представить, что в нем говорится, но она знала, что воображать то, чего еще не видел, – все равно что искать путь в Болдок без карты в компании овцы и с шестипенсовиком ТАМ. Она уснула с письмом в руках и проспала до самого утра, а когда проснулась, письма уже не было.

Никогда

Когда Лили пришла к Дому спасения, стоял уже поздний вечер. На улице было тихо. По пути ей встретился один только человек – торговец угрями, который тащил свою тележку, согнувшись от усталости и не поднимая глаз от земли.

– Угри? – печально предложил он. – Отличные живые угри?

– Нет, спасибо, – сказала Лили.

– С Богом, барышня, – сказал он и поплелся дальше. Лили глядела ему вслед, пока он не скрылся из виду, и думала: «А ведь я как он. Я не счастливее его. Дни напролет таскает он по улицам свою тяжелую телегу, пока не почувствует, что жилы вот-вот лопнут, меня же тяготит и мучает боязнь узнать, что Френсис Куэйл – моя мать».

Она развернулась. Она уже приметила узкий темный проулок слева от дома. Она скользнет в него, как тень, затем свернет налево и, как она надеялась, упрется в заднюю дверь в доме Френсис Куэйл, ибо знала: стук в заднюю дверь сложнее оставить без ответа, есть в нем нечто зловещее, в особенности на исходе дня, когда хозяйка здания уже закрыла свою лавку и уверилась, что может отдохнуть от покупателей и визитеров.

Проулок оказался грязный, заваленный домашними отбросами – там лежал пропахший мочой рваный матрас, из которого торчали клочки набивки из конского волоса.

И под ногами у Лили что-то шевелилось – наверное, мыши или крысы, решила она, хоть и не могла различить их в темноте. И улыбнулась при мысли о том, что безупречно чистые и предположительно подлинные, подернутые патиной вечности реликвии Френсис Куэйл от мусора, паразитов и человеческих отходов отделяла одна лишь кирпичная стена.

Она прижалась к стене и немного постояла в проулке, прислушиваясь к людской суете на улице, но не услышала ни шагов, ни грохота колес, ни детского плача. Она представила, как тысячи незнакомцев, населяющие этот закуток Лондона, сейчас отдыхают дома или пьют в «Розе и короне»[9], усталые после трудового дня, но умиротворенные, и позавидовала им – тем, кому не довелось узнать, что матерью им приходится чудовище.

Задняя дверь Дома спасения представляла собой старую железную дверь на полозьях, которая вполне могла бы служить входом в тюремную камеру. Лили стояла перед ней с мешком в руках. Во рту у нее пересохло, она поежилась от вечерней прохлады. Но она знала, что не уйдет. Разве не была она «мисс Негодницей»? Мисс Негодница не сворачивала с выбранного пути.

Она решила, что железная дверь загремит от ее стука и это привлечет внимание соседей, поэтому подобрала с пыльной дороги камень и тихонько постучала им в косяк. Подождала. Через некоторое время она услышала знакомое шарканье. И где-то совсем рядом раздался голос Френсис, мягко прошептавший: «Кто там?» Словно она ждала того, по кому истосковалась.

– Лили Мортимер, – сказала Лили. – Я кое-что для вас принесла.

– Кто?

– Лили Мортимер. Я купила у вас Марию, а сейчас хочу показать вам нечто важное.

Повисла тишина. Лили хотела постучать еще раз, но тут дверь медленно приоткрылась. За ней стояла Френсис Куэйл с масляной лампой в руках. На женщине был старый стеганый халат из атласа, некогда роскошный и блестящий, но засалившийся от времени. Волосы ее торчали во все стороны, являя собой непослушное буйство, которое могло в любой момент заняться огнем от лампы.

– Что принесла? – спросила она.

Лили протянула мешок, который был завернут в чистую простыню.

– Я все вам покажу, – сказала она, – потому что это то, что вы захотите увидеть. Но сначала позвольте мне войти. Простите, что я так поздно.

Лили шагнула внутрь, и Френсис Куэйл уставилась на нее с открытым ртом, и Лили поняла, что женщина не узнала в ней ту, с кем уже встречалась; Лили была для нее просто очередной незнакомкой, которая однажды заглянула в лавку, и ни за что в своей жизни, проведенной во лжи, Френсис Куэйл не подумала бы, что их может связывать нечто жуткое.

Они прошли сквозь темный холл, и Френсис Куэйл открыла дверь в небольшую гостиную с зелеными креслами и софой и сервантом из красного дерева, который был уставлен бутылками с какой-то янтарной жидкостью. Миссис Куэйл зевала. Дыхание ее было зловонным. То ли она проснулась от стука в дверь, то ли сидела в одном из зеленых кресел и пила. Лили заметила на низком столике возле софы горсть серебряных полукрон и стопку мятых банкнот и подумала: «Так вот чем она занята вечерами: пересчитывает свои деньги». И это оказалось важным наблюдением, ибо ей стало ясно, как легко было бы проникнуть в эту гостиную тайком и совершить ограбление. И ее пробрала дрожь, поскольку мысль о том, чтобы ограбить эту женщину, завладеть ее деньгами, чтобы купить то, о чем ей мечталось, внезапно привела ее в восторг, и почему-то она подумала о своей мертвой подруге Бриджет и ее серебряном шестипенсовике и сказала себе: «Если я украду эти деньги, то мне не будет стыдно, потому что это будет сделано во имя Бриджет, и я потом смогу купить кофе, и масло, и сало, и муку, и приготовлю обед из тех же продуктов, что продавались в лавке Инчбальдов, и в мыслях моих будет Дружба – одна из самых ценных в мире вещей».

Лили и Френсис Куэйл сели, и Лили все теребила мешок, завернутый в простыню. Руки ее дрожали, когда она сказала:

– Я принесла вам то, что, как мне кажется, однажды было вашим. Откройте и посмотрите, не знакома ли вам эта вещь.

Она отдала пухлый сверток миссис Куэйл. Френсис Куэйл снова зевнула, а затем ее артритные пальцы принялись расковыривать узел. Где-то в комнате тикали часы, и летняя тьма за окном становилась все гуще, будто гроза готовилась прорваться с эссекских болот и затопить весь город.

Справившись с узлом, миссис Куэйл раскрыла сверток и поднесла его к масляной лампе, чтобы рассмотреть, что там внутри. Лицо ее ничего не выражало. Она развернула мешок и сунула в него руку, но ничего, похоже, не нащупав, вынула ее.

– Вы принесли мне старый пустой мешок, – сказала она. – Зачем он мне?

– Он для того, – сказала Лили, – чтобы освежить вашу память. Вы прежде не видели этот мешок?

Миссис Куэйл поднесла его ближе к глазам, продолжая ощупывать ткань мешковины. «В любой момент она все вспомнит, – думала Лили, – и тогда моя последующая жизнь будет омрачена родством с этой женщиной». И она наблюдала за ней, высматривая любой жест, любой намек на скорбь этой женщины, вызывавшей у нее отвращение. Она едва ли не мечтала, чтобы эти признаки вины показались как можно скорее – чтобы все это уже закончилось. Но Френсис Куэйл была все так же спокойна. На лице ее было написано замешательство и ничего более. И Лили извелась; ей хотелось поторопить его, этот миг откровения, миг, который изменил бы все.

– Загляните внутрь еще раз, – сказала Лили. – Тогда вы вспомните…

Артритные пальцы заползли в мешок, и нащупали там волосы, и вытащили их на свет. Волосы были седыми.

– Волосы? – спросила она. – Чьи это волосы?

– Я не знаю чьи, – Лили старалась говорить как можно спокойнее, но произносить слова ей было трудно – так пересохло у нее во рту. – Возможно, вы использовали их для парика, когда работали у Белль Чаровилл.

Френсис Куэйл прикрыла рот рукой в попытке подавить очередной зевок.

– Кто такая Белль Чаровилл? – спросила она.

– Вы ее не помните?

– Нет. Никогда не слыхала этого имени.

– Нет, слыхали. Вы прекрасно знаете, кто такая Белль. Вы работали у нее в «Лавке париков» на Лонг-Акр. Когда были молоды.

– В «Лавке париков»? Нет…

– Работали. Вы работали на Белль, а потом, когда вас настиг позор…

– Позор? Какой еще позор?

– Дитя. А потом…

Теперь уже Френсис Куэйл воззрилась на Лили. Ее взгляд, мигающий и рассеянный из-за спиртного, внезапно посуровел.

– Простите, дорогуша, – сказала она. – Но я не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите. Можете еще разок мне все втолковать?

Лили смотрела, как она возвращает волосы в мешок и откладывает его в сторону – бережно и спокойно, не так, как сделала бы та, у кого он вызвал бы страх или отвращение, и внезапно в сердце у Лили распустилась надежда, что она неправильно все поняла. Усилием воли она заставила голос не дрожать и сказала:

– Я слышала, что вы работали в «Лавке париков» у Белль Чаровилл. Она сказала, что вы были одной из лучших ее работниц. А потом…

– Нет, – перебила ее миссис Куэйл. – Да откуда вы взяли такую идею? Я в жизни не бывала на Лонг-Акр. Ни разу. И парик смастерить не способна. Уж не знаю, как вам пришло такое в голову.

– Надежный источник сообщил мне…

– Какой такой источник?

– Белль Чаровилл. И один из ее работников проследил за вами, когда вы шли сюда, в Дом спасения.

– Что ж, кто бы там за кем ни следил, это была не я. Говорю вам, я не знаю Белль Чаровилл. В молодости я работала прислугой. Я убиралась и стирала у епископа, святого человека, и он меня не увольнял, потому что я работала на совесть, и это у него я однажды стащила молитвенник с переплетом из слоновой кости – единственный мой грех, да и тот вынужденный, – чтобы добрать то, что он мне недоплачивал. И я продала ту книгу за десять шиллингов, и так мне и пришла мысль о Доме спасения. Епископ Томас Маггс, так его звали. Сейчас-то он уже помер, но вы разузнайте у его домашних в Стретеме, правда ли я отдала тому месту лучшие годы своей жизни и растеряла там всю ту красоту, какая мне досталась, но не упоминайте молитвенник, поскольку Маггс так и не понял, что это я его стащила, как не понял и много чего еще. Он думал, что я слишком честна, чтобы совершить такое преступление.

Лили молчала. Впервые за все это время она отвела взгляд от миссис Куэйл и огляделась, будто ища подтверждение тому, в чем уверилась, но в гостиной было темно. Она встала и прошла в лавку религиозных товаров, где были выставлены все реликвии. Она достала Библию с высокой полки и вернулась с ней туда, где сидела Френсис Куэйл, растягивая рот в очередном зевке.

Лили протянула ей Библию. Она сказала:

– Я знаю, что вы устали, и скоро оставлю вас в покое, но сначала положите руку на эту книгу и поклянитесь мне, поклянитесь на «Слове Божием», что это не вы завернули младенца в этот мешок и бросили его на верную смерть.

– Завернула младенца в мешок? Бог ты мой, дорогуша, да как вам вообще такое в голову пришло?

– Пришло, потому что я была этим младенцем. Меня оставили умирать возле ворот парка Виктории, и меня спас юноша, и он отнес меня в Лондонский госпиталь для найденышей, где жизнь моя была мучением.

Френсис Куэйл уставилась на Лили. Впервые Лили заметила в ее глазах некое подобие доброты и участия и подумала: «Может, такой она была раньше – до того, как она стала служить у епископа, до того, как начала пить, до того, как решила наживаться на мечте людей о спасении души».

– Ваша жизнь там была мучением?

– Да. Но это уже в прошлом.

– Хотите рассказать об этом?

– Нет. Мне нужно сходить туда еще один, последний раз, чтобы отдать этот мешок, и больше я никогда туда не вернусь. Я стараюсь не вспоминать о том, что там со мной делали.

– Что ж, мир бывает жесток к детям и непредсказуем. Много лет назад у меня родился сын, и я любила его, хоть он и родился от епископа, будь тот проклят!

– У вас был сын?

– Я растила его одна, как могла, на деньги, которые выручала за реликвии. Когда ему было четыре года, он отправился со мной в Святую землю и подхватил одну из болезней, какими болеют там в пустынях, и умер, и я похоронила его там и вернулась уже одна. Я окрестила его Майклом.

– Майклом?

– Да. Чудесный был малыш. Упокоился в пыли Иудейских гор. Но он был моим единственным ребенком. Я поклянусь на Библии, если хотите. Я родила только Майкла, сына епископа Маггса, и других детей у меня не было.

Лили шла домой на Ле-Бон-стрит и несла мешок, завернутый в простыню, и ей казалось, что он стал легче.

В этот час Лондон кишел гуляками, и путь Лили лежал сквозь толпы мужчин и женщин, молодых и старых, которые раскачивались под музыку их затуманенного разума. Но вид их лишь навел ее на мысль: «Если она не мертва, бедная моя мать, то может быть одной из них; может быть любой из старух, все еще цепляющихся за жизнь в этом обреченном городе. Она может быть супругой торговца угрями, или той, что рисует злобные лица ярмарочным марионеткам, или усталой домовладелицей, мечтающей о пляжах в Эссексе, устрицах и аромате моря. Она может быть хозяйкой заведения, где стригут собак, или служить в таверне „Синий якорь“ и наблюдать, как мужчины натравливают терьеров на крыс. Она может быть поломойкой в пансионате „Мерчант Тейлорс“, отпускающей подзатыльники розовощеким мальчишкам за то, что те испражняются мимо писсуаров, а может, судьба была к ней до того неблагосклонна, что она, безнадежная душа, угасла в каком-нибудь работном доме. Она может быть кем угодно. Любой из этих женщин или тысячи других. Но она не Френсис Куэйл».

Через некоторое время Лили согрелась от ходьбы и поняла, что рот ее сложился в глуповатую улыбку. Она все думала, не пора ли прекратить поиски матери, раз уж ее больше ничто не связывает с кикиморой из Дома спасения. Ибо она, похоже, наконец-то поняла, что никогда не отыщет мать и что для собственного спокойствия ей стоит примириться с этой мыслью – с бесконечным незнанием. Она подняла взгляд к небу над крышами и дымовыми трубами, и в глазах ее отразился свет прекрасных звезд, не россыпи – их можно было перечесть по пальцам, – а лишь нескольких, но просто восхитительных.

Детям вход воспрещен

Лили поискала у себя в кровати. Потом поискала под кроватью. Потом, когда поутру девочки в дортуаре принялись одеваться, расспросила каждую, не вынула ли та письмо у нее из рук, пока она спала? Она знала, что, поскольку письма редко приходили сюда к кому бы то ни было, даже чужое письмо притягивало внимание, словно обладало ценностью само по себе, или содержало тайные сведения о мире, или несло весть о каком-то чудесном дне, радость которого могли бы разделить все здесь. Лили объясняла, что это было важное письмо от ее благодетельницы, леди Элизабет Мортимер из Шотландии, письмо, которое могло бы изменить ее жизнь сообщением о том, что пришло время ей заселиться в комнатку в башне замка, и дети смотрели на нее с изумлением, пытаясь представить себе такое удивительное место, но отвечали, что не видели никакого письма.

День продолжался, и Лили только и могла, что думать о той гравюре с окруженным лесом замком на холме и блестящим озером у его подножия. Она хотела оставить книгу с гравюрами себе, но леди Элизабет сказала, что книга слишком ценна, чтобы держать ее в госпитале – кто-нибудь да стащит. И тут Лили осознала, что если книгу могли украсть, то и письмо могла ждать та же участь, и однажды воришка придет к ней и велит ей заплатить, если она хочет получить письмо обратно, и если бы у нее имелся серебряный шестипенсовик, как у Бриджет, то она отдала бы его, но у нее не было ничего, кроме униформы госпиталя Корама.

Вечером перед сном соседки Лили по дортуару помогли ей обыскать большую комнату. Мебели там было мало – только железные кровати, несколько дубовых сундуков, в которых хранилось свежее постельное белье, и шкафчик, полный ночных ваз и тряпок, – и детскую возню в таких местах сестра Мод считала «чрезмерным любопытством», так что когда Мод зашла, чтобы проверить, молятся ли дети перед сном, и обнаружила, что девочки роются в имуществе госпиталя «своими грязными пальчиками», она в очередной раз заявила им, что они грешницы и что всю жизнь свою они проведут во грехе, который унаследовали от матерей, совершивших гнусные деяния, чтобы произвести их на свет. Она велела им стать на колени у своих кроватей и, закрыв руками глаза, покаяться в своей греховности Богу, и пока они тихо молились, она ходила от кровати к кровати по кругу, шлепая их по склоненным головам, шлепая своей тяжелой рукой их по шеям и ушам, пока некоторые не заплакали и этот плач не удовлетворил ее – только тогда она остановилась. Но потом оказалось, что этого ей все-таки было мало. Лили подняла взгляд и увидела, что сестра Мод идет туда, где стояли ночные вазы, вынутые из шкафа. Она подняла одну из них, из белого фарфора, занесла ее над решеткой очага и отпустила – ваза упала и раскололась на куски.

Она обернулась и заметила, что Лили смотрит на нее.

– Так, – сказала она. – Будь любезна, мисс Негодница, объясни, зачем ты намеренно уничтожила сие ценное имущество госпиталя!

Лили молчала. От шлепков сестры Мод у нее кружилась голова. Она вроде бы понимала, что ее обвиняют в разбитии ночной вазы, но ей казалось, что сестра Мод говорит на чужом, неведомом ей языке.

– Я жду, – сказала сестра Мод. – Я желаю знать, зачем ты совершила такой варварский поступок.

– Я его не совершала, – тихо ответила Лили. – Это вы разбили вазу.

– Что? Что ты сказала?

– Это вы разбили вазу.

– Дети! – вскричала сестра Мод. – Посмотрите сюда! Господь наш все равно не слышит ваших молитв. Он глух к таким тщетным просьбам. А теперь одна из вас гнусно лжет, и, если вы встанете на ее сторону, ее вина ляжет на всех вас, и вы будете наказаны, что вам вряд ли понравится. Ну, кто-нибудь изволит сообщить мне, кто разбил ночную вазу?

Все молчали. Многие девочки, видимо, все еще не успокоились после рыданий, вызванных шлепками, поэтому стояли на коленях, всхлипывали и терли кулачками глаза, возможно, надеясь, что если они не видят сестру Мод, то и она их не видит.

Тишина в комнате, похоже, подействовала на сестру Мод, как сильное снадобье. Она метнулась через всю комнату с таким остервенением, какого Лили прежде в ней не замечала. Она поставила Лили на ноги, заломила ей руку за спину и вытолкнула ее в середину комнаты.

– Девочки! – вскричала она. – Как мне надоел этот ребенок! Лили Мортимер не без причины зовется мисс Негодницей. Негодные поступки совершают только те, кого переполняет гордыня, и, как вам уже должно быть известно из уроков «Слова Божиего», гордыня – это смертный грех. Полагаю, вы знаете, что уготовано той, что совершила смертный грех? Может, вы и не способны этого представить – так я вам расскажу. В аду грешница будет страдать от неутолимой жажды. Ее тело будет гореть неугасимым огнем, от которого некуда деться. И все чувства ее затмят ужасные видения, и вонь, и невообразимый шум, и все это ни на секунду не ослабнет; никакой передышки, одни мучения, которые длятся вечность.

В комнате снова зарыдали. Лили не плакала. Боль в вывернутой руке была ужасной, и она знала, что сестра Мод ждет, когда она сломается, но доставлять ей удовольствие она не желала. Раз уж она «мисс Негодница», то ни за что не уступит этой женщине, какие бы наказания ее ни ждали.

– Прекратите плакать! – скомандовала сестра Мод. – Сейчас же все прекратите плакать, а ты, Верити, и ты, Венеция, подберите осколки вазы, а потом возьмите метлу и подметите все остальное, отправляйтесь по кроватям и до моего возвращения ведите себя тихо.

Названные девочки, Верити и Венеция, поднялись, лица у обеих были красными от плача. Лили знала, что обе они добродушны, одна из них выросла в приемной семье у столяра и все пыталась собирать крошечную мебель из палочек и обрезков от дров, которые отыскивала во дворе. Сестра Мод поволокла Лили в сторону двери, и Лили увидела, что Верити и Венеция смотрят на нее с ужасом, гадая, куда ее тащит сестра. Лили хотелось сказать им: «Не бойтесь за меня. Что бы она со мною ни сделала, я снесу это и не сломаюсь, потому что теперь она – мой враг, а я – солдат в алом кителе, и я буду сражаться и не сдамся».

Она не знала, что ждало ее впереди.

Ее вывели из дортуара и потащили через знакомый коридор, затем – туда, где она прежде не бывала, – на двери висел знак со словами «Стой. Детям вход воспрещен». За дверью начинался узкий лестничный пролет. Когда они подошли туда, сестра Мод ослабила хватку и толкнула Лили вперед, и продолжала подталкивать, пока Лили не упала, больно ударившись коленями о ступени.

– Наверх! – приказала сестра Мод. – Шагай наверх!

Спотыкаясь, она зашагала наверх, рука сестры Мод упиралась ей в поясницу, и, чтобы не бояться, Лили принялась думать об изъяне леди Элизабет и как ей, Лили, подвезло, что у нее спина прямая и гибкая, как ивовый прутик.

Они достигли темной лестничной площадки, на которой пахло щелоком, из-за чего Лили вспомнилась прачечная в обители, где они с Бриджет проработали три дня, прежде чем их отвезли обратно в госпиталь на телеге Томаса. Она вспомнила и Берти, и как Берти в конце концов съели, потушив ее мясо с ароматным розмарином, и как все это казалось частью какого-то давно забытого счастья, которого она лишилась, когда Бриджет умерла.

Сестра Мод открыла дверь и втолкнула Лили в спальню, где было высокое скошенное окно, смотревшее в небо. В комнате стояла узкая кровать, поверх матраса были туго натянуты простыня и одеяло, и еще Лили заметила лоскутный коврик перед маленьким погасшим очагом, и кресло-качалку, и узкий стеллаж для книг, и корзинку с рукоделием, и поняла, что это была комната сестры Мод, то место, где она проводила время, когда не надзирала за детьми, и Лили невольно вообразила, как ее враг сидит в этом кресле и раскачивается взад и вперед, взад и вперед с такой силой, что кресло теряет равновесие, и враг падает лицом точно в лоскутный коврик, и затем искра вылетает из камина и приземляется на волосы сестры Мод, и те занимаются огнем, и огонь ползет по ее шее, и по рукам, и по спине, и сжигает все ее тело и горит неугасимо, прямо как огонь в аду…

Сестра Мод показала на кровать.

– Здесь, – сказала она, – с теми, кто, как и ты, грешит слишком часто, чтобы заслуживать снисхождение, происходит то, что называется «Проверка воздержанности». Это кара, которую ты обязана понести. Но то, как я ее провожу, – а ты поймешь как, – приблизит тебя к прощению. Это все равно что покаяние. Ты не католичка, но ты ведь знаешь, что такое покаяние?

Лили ничего не ответила. Слева от кровати она заметила ширму и решила, что, видимо, за ней сестра Мод умывается и смотрится в старое посеребренное зеркало, когда расчесывает волосы и надевает сестринский чепец.

– Лили Мортимер, – сказала та, – я задала тебе вопрос. Ты знаешь, что такое покаяние, или нет?

– Знаю, – сказала Лили.

– Хорошо. Тогда начнем. Я делаю это по доброте душевной и ради твоего спасения. Снимай сорочку и ложись на кровать.

– Нет, – сказала Лили.

Сестра Мод подошла к двери и заперла ее, а ключ спрятала.

– Деваться тебе некуда, – сказала она, – но в конце концов ты меня поблагодаришь, потому что это очень действенное наказание, и когда все будет закончено, – то таинство, которое я проведу, – я приму твое покаяние, и душа твоя найдет умиротворение, и жизнь твоя здесь продолжится в послушании.

Прежде чем Лили успела ответить, что ничего не поняла, сестра Мод толкнула ее на узкую кровать. Она задрала ее ночную рубашку и одной рукой придавила девочку к кровати, а другой раздвинула ей ноги и положила ладонь на холмик между ними – на то место, которое, как говорила Нелли Бак, нельзя трогать, кроме тех случаев, когда моешься или подтираешься, место личное и запретное, назначение которого раскроется лишь тогда, когда она станет взрослой и захочет завести детей.

– А сейчас, – сказала сестра Мод, – мы узнаем, сколько в тебе греха.

Когда Лили вернулась в дортуар, было уже поздно, но большинство девочек все еще не спали. Лили тихо забралась в свою кровать, а Верити и Венеция подошли к ней и спросили:

– Что тебе сделала Зверюга?

Зверюга. Так они теперь называли сестру Мод. Все дети согласились, что характер у сестры Мод был как у дикого животного. Собственная жестокость приводила ее в экстаз.

Лили нравились Верити и Венеция, но ей хотелось, чтобы они вернулись в свои кровати и оставили ее в покое. Она не смогла бы рассказать о том, что сделала сестра Мод. Она знала, что те минуты в комнате наверху с окном, смотревшим в небо, придется запереть в той части разума, куда она заглядывает редко, но опасалась, что однажды они как-то выберутся оттуда, как паразиты, что разносят болезни, и ей станет плохо. Она лишь сказала Верити и Венеции, что сестра Мод притворилась кем-то вроде священника и заставила ее покаяться в грехах, а потом эти грехи ей отпустила.

– В каких грехах ты покаялась? – спросила Верити.

– Ни в каких, – сказала Лили. – Она сама их перечислила – что однажды я сбежала из госпиталя Корама и что мать моя – блудница. А сейчас я хочу тишины и поспать.

– Откуда она узнала, что твоя мать была блудницей? – спросила Венеция. – Ты ведь нам говорила, что никто не знает, кто твоя мать.

– Да, – сказала Лили. – Никто и не знает. Сестра Мод вечно врет. Но я больше ничего не хочу рассказывать.

Она лежала в темноте, прислушивалась к звону колоколов в лондонской ночи и пыталась уснуть, но всякий раз, когда сон был уже близко, ее прошибал пот и ей казалось, что все это происходит снова, – тот ужас, который с ней сотворили, – и она сворачивалась клубочком, вцепляясь руками в щиколотки. На ферме «Грачевник» она видела, как то же самое проделывали ежи, которые сворачивались в шар, чтобы оградиться от опасности, словно думали, что в таком виде их примут за колючие плоды каштана или упавшее птичье гнездо и что так они защитят себя от мучений. Но, даже сжавшись в комок, она не чувствовала облегчения. Казалось, будто стыд превратился в нечто текучее и отравил ее кровь, и она не знала, сможет ли когда-нибудь от этого очиститься.

Чтобы отвлечься, Лили снова стала представлять, как уезжает в Шотландию. Она силилась услышать, как ветер шумит в кронах дубов и с каким звуком волны озера мягко набегают на галечный бережок. Она представила, как золотистые орлы летают над лесом, их широко раскинутые крылья едва не задевают окно в ее комнате под крышей башни, а крики их похожи на зов ребенка, который потерялся, а потом был найден. Затем она представила леди Элизабет: как та сидит в сводчатой комнате у весело пылающего очага и протягивает ей деликатесы на серебряном блюде – засахаренные сливы или лесной орех в шоколадной глазури. И подумала: «Вот где я хотела бы оказаться, и чтобы все ужасы Корама остались в прошлом». Но потом она вспомнила о письме со сломанной печатью. Оно пропало, и единственной, кто знал, о чем в нем говорилось, была, по всей видимости, сестра Мод – Зверюга. Но если одной лишь сестре Мод было известно его содержание, то знание это вне досягаемости. Ибо Лили решила, что больше никогда и ни за что не скажет сестре Мод ни слова и всякий раз, когда та будет встречаться на ее пути, она станет вдавливать себе в глаза кулаки.

Травиата

Белль Чаровилл прибывает на Ле-Бон-стрит в фиакре. Не желая выходить на грязную дорогу, Белль отправляет кучера за Лили в подвал.

Тот спускается и стучит в дверь Лили. Юная персона, которая открывает ему, одета в изумительное алое платье, расшитое серебристым кружевом, и блестящие завитки волос ниспадают с ее головы, и кучер, успевший за свою жизнь повидать немало красавиц, тотчас сражен ею – хрупкостью, проглядывающей в ней, несмотря на то что держится она гордо, и милой учтивостью, с которой она его встречает.

Ему думается, что девушка перед ним нуждается в защитнике. Он протягивает ей руку, чтобы помочь подняться по ступеням к ожидающему экипажу.

Когда Белль видит Лили, она взрывается фонтаном просторечных словечек.

– Помилуй бог! – восклицает она. – Мне это платье никогда не шло, но ты преобразилась, Лили! Ты метаморфизировала – или как там правильно говорится! Весь Хеймаркет[10] падет к твоим ногам – и пусть поцелуют меня в зад, если этого не сделают. Давай залезай, мисс Мортимер, и поедем-ка в оперу.

В экипаже Белль пристально разглядывает Лили. Она наклоняется и легонько целует Лили в щеку, оставляя крошечный след ярко-розовой помады там, куда ниспадают каштановые завитки, и говорит:

– До сего момента я не считала тебя красоткой, Лили. Думаю, это потому, что ты всегда сидишь, согнувшись над своей работой, либо из-за того, что я куда более близорука, чем готова признать, но ты просто неприлично хороша, правда. И вместе с этим признанием я должна предупредить тебя: будь бдительна и осторожна.

– Кого мне остерегаться? – с невинным видом спрашивает Лили.

– Мужчин, конечно! – хохотнув, отвечает Белль. – Ты на пороге возраста, когда женщина узнает, что все мужчины – сластолюбцы. Они – волки. Они воют, почуяв запах женщины, они преследуют ее, а потом обращаются с ней, как с куском мяса, – как с бедной Виолеттой в опере, которую нам предстоит услышать. Но мне бы не хотелось, чтобы то же случилось и с тобой. Ты достойна куда лучшей доли.

Белль сцепляет свою руку, увешанную золотыми и серебряными браслетами, с рукой Лили и притягивает ее к себе, как любящая мать притянула бы к себе любимую дочь, и Лили приходит мысль признаться Белль в том, что произошло между ней и Сэмом Тренчем, рассказать о моменте, который должен был остаться только в ее мечтах, но неожиданно случился наяву. Ей хочется сказать: «Есть один женатый мужчина, гораздо старше меня, и жена его добрая женщина, которая ничем не заслужила горя, и он пришел ко мне, и я позволила ему себя обнять, и это было самое приятное чувство, какое я испытывала в жизни. И мне хотелось, чтобы так было всегда: моя голова у него на груди, а его руки стиснули меня в объятиях». Но потом она решает, что рассказать об этом странном и сильном чувстве, которое явно должно остаться тайной, – значит, предать и само это чувство, и Сэма Тренча, поэтому она молчит.

* * *

Маэстро Ардитти, длинной шее которого выпала нелегкая задача удерживать его подбородок над жестким белым воротничком и белым галстуком, приветствует прибывающих зрителей со всею пылкостью, на какую способно его трусливое сердце. Он раскланивается и совершает пируэты, и смеется, и поправляет манжеты, и умудряется сохранять на своем привлекательном лице уверенную и доброжелательную улыбку, но трепещет при этом, словно птаха. Хороша ли его постановка «Травиаты» настолько, насколько – иногда – ему кажется, или есть в ней нечто предсказуемое и вторичное? Сумеет ли она заворожить и соблазнить или окажется тоскливой вопреки прекрасной музыке?

Именно поэтому терзаемый неведением Ардитти так рад видеть Белль Чаровилл. Если его постановка окажется провальной, то в каком-то смысле провал ждет и Белль. Она и ее произведения – часть того, что либо восхитит, либо разочарует. Поэтому он льнет к ней и шепчет:

– Помоги мне, Белль. Меня тошнит от страха. Скажи, не стою ли я на краю пропасти.

Лили стоит рядом, глядя, как Белль нежно поглаживает волосы Ардитти. Она не слышит, что Белль говорит ему, но после ее слов из его сведенной судорогой глотки вырывается смех, и тогда он говорит:

– О, ну после всего этого мы с тобой выпьем шампанского, много шампанского, правда, дорогая моя? И если все отправится в клоаку, то мы просто отправимся туда же и договоримся не расстраиваться, а, Белль?

– Конечно, – отвечает Белль. – Клоака иногда оказывается удивительно интересным местом. Гляньте-ка, маэстро, вы точно не узнаете Лили, которая работает на меня, ибо она внезапно, без всякого предупреждения, обернулась красавицей, но вы будьте джентльменом и поцелуйте ей руку.

Ардитти переводит свой тревожный взгляд на Лили. Она уже видела его, когда он заходил в «Лавку париков», но он всегда летит сквозь мастерскую прямиком в кабинет Белль, где ему показывают готовые парики, и работники для него невидимы, кроме тех редких случаев, когда они нуждаются в шлепке мухобойки. По велению Белль, он берет руку Лили и целует ее, но совершенно не понимает, кто перед ним, и вежливо бормочет:

– Пленен, мадемуазель. В отведенной вам ложе вас ждет небольшое ассорти лакомств, чтобы вам было чем усладить свой вкус во время всех этих песен на итальянском. Вы любите засахаренный миндаль?

– Судя по названию, люблю, – говорит Лили.

– О, «судя по названию»! Как это мило. Вы не пробовали засахаренный миндаль! Я без ума от вас. И ваше красное платье выглядит роскошно. У тебя ведь было такое же платье, Белль, разве нет?

– Что-то похожего цвета, да. Мне оно не шло. К моему цвету лица больше подходит розовый.

– Совершенно верно. Розовый. Именно так. А сейчас прошу меня простить, мне нужно умаслить всяких графов, баронов и баронесс, прежде чем я уйду успокаивать певцов. Пожелайте мне удачи, леди.

– Желаем, – говорит Белль. – Желаем.

Ардитти торопливо уходит. У него подтянутая выправка танцора, а походка ритмична, словно ноги его движутся в такт какой-то мелодии, играющей у него в голове. Белль провожает его взглядом и подавляет смешок, когда Лили спрашивает:

– Что вы сказали ему, когда гладили его по голове?

– О, – говорит Белль, – я сказала, что он тщеславный старый петух, который просто напрашивается на похвалу!

От такой дерзости Лили ахает, а потом начинает хихикать, и Белль присоединяется к ней. Лили разглядывает посетителей оперы в шелках, атласе и перьях и дивится тому, какими высокими они все кажутся, словно принадлежат к какой-то иной расе. Ее смех парит над ними, и она радуется, что заслужила место в этой великолепной компании, пусть и всего лишь на одну лишь ночь.

Однажды Белль пересказала своим работницам сюжет «Травиаты». Она вышла в мастерскую в конце рабочего дня с кружкой джина и приказала всем прекратить работу и послушать. Она уселась за длинный стол, на котором стояла одна лишь безликая болванка для парика, которая словно наблюдала за ней и напряженно ждала начала рассказа. Белль сделала большой глоток джина, поставила кружку около болванки и начала:

– «Травиата» – это история по мотивам романа «Дама с камелиями» французского писателя Александра Дюма, и это трагедия. Но я считаю, что в жизни все так же. Если сложить все дары и удары судьбы, большинство человеческих жизней в итоге окажутся трагедиями.

– Но не все, – сказала Присцилла, начинающий постижер. – Ваша-то жизнь не трагедия, Белль.

– Много ли ты знаешь о ней, моя дорогая? Я не буду вдаваться в подробности. Но послушайте. Вот наша героиня, Виолетта. Она женщина полусвета, красивая и молодая, но умирает от чахотки. Зная, что жизнь ей уготована недолгая, она предается исключительно легкомысленным удовольствиям. Она заявляет, что в отведенном ей на земле отрезке времени совсем не до любви.

– А ведь она права, – заметила Флер, еще одна из работниц. – Любовь – это иллюзия.

Белль пропустила эти слова мимо ушей, сделала еще глоток джина и продолжила рассказ.

– Но, – сказала она, – приняв решение не влюбляться, Виолетта знакомится с мужчиной по имени Альфредо, чья неизбывная любовь вынуждает ее изменить мнение. Он заявляет ей, что будет «свято охранять ее жизнь»[11]. И Виолетта, конечно, не может перед ним устоять. А как тут устоишь? Несколько недолгих месяцев пара купается в счастье, но Альфредо понимает, что, решившись жить с женщиной, которую настигла кара за «все, что было», с заблудшею душой, он навлек позор на свою семью. Жорж, его отец, приходит к Виолетте, когда Альфредо нет дома. Он предостерегает ее, что смыть с себя след прошлого она сможет, только пожертвовав чем-то. Она должна отвергнуть Альфредо, и тогда ее ждет «доля золотая».

– Чушь! – говорит миссис Джулия Бьюкенен, самая старшая из постижеров. – Я искренне надеюсь, что она отвечает отказом.

– Не отвечает. Жорж напоминает ей, что красота не вечна и что, когда она лишится своей, Альфредо уйдет от нее к кому-нибудь помоложе – ибо мужчины всегда так поступают.

– Божечки святы! Завел свою шарманку!

– Да уж, знаю. Надоела эта песенка до ужаса. Но что делать Виолетте? Она бросает своего возлюбленного и возвращается к прежней жизни, под покровительство одного богатого барона. Ей остается только дожидаться смерти.

На этом моменте рассказа Лили и все до одной работницы мастерской с ужасом вылупили на Белль глаза. Но ведь, хотелось им спросить, история на этом не заканчивается? Бель сделала предпоследний глоток джина, прежде чем промокнуть губы кружевным платочком и драматично вздохнуть, как того требовал момент:

– А какого еще конца вы ожидали, девочки?

Все молчали. Этим женщинам жилось непросто. Работа постижера приносила им какое-никакое жалованье, и Белль Чаровилл была доброй хозяйкой, но, возможно, некоторые из них, самые юные, мечтали о любви или хотя бы о том, кто будет «охранять их жизнь» и сможет хоть немного облегчить их существование. Голос в конце концов подала Лили.

– Но ведь другого конца быть и не может, правда, Белль? – сказала она.

– Почему ты так говоришь, Лили? – спросила Белль.

– Потому что, совершив однажды грех, ты поначалу можешь избежать последствий, но в конце концов тебя ждет расплата.

– Ну, – сказала Белль, – это если не принимать во внимание прощение – от тех, кого мы любим, и от Бога. Ты, стало быть, в прощение не веришь, Лили?

– Нет, – ответила Лили. – Не верю. Я думаю, что если преступление велико, то прощения ждать не стоит – как не дождется прощения и Виолетта.

– Ах, – сказала Белль, – но мы ведь еще не дослушали историю. И кто в ней, по-вашему, нуждается в прощении?

Она допила свой джин. В вечернем свете румянец на ее щеках казался еще ярче. Постижеры переглянулись, будто подумали, что ответ на это знает одна из них – та, кому хватало времени задаваться вопросами о том, что хорошо и что плохо, о верности и предательстве, – но ни одна не издала ни звука.

В Оперном театре Ее Величества на улице Хеймаркет «Травиата» в постановке маэстро Ардитти подходит к своему печальному концу.

В парике, созданном Лили для последней сцены, Виолетта умирает мучительной смертью в присутствии одной лишь своей преданной служанки. Кажется, что все уже потеряно. Нарядные зрители так увлечены действием, что почти позабыли о своих тиарах и мантильях, шляпах и боа. Леди захлебываются от чувств и едва не рыдают. Они ищут в своих сумочках хоть крошечный платочек. Какое удовольствие поплакать над чужим несчастьем! Джентльмены тоже тронуты до глубины души, хотя и сами этому дивятся. Разве не была Виолетта всего лишь первоклассной шлюхой, которая жила исключительно во имя плотских удовольствий? Так почему же в них зажглась надежда, что Альфредо, этот праведник, сошедший с праведного пути, вернется к ней? Но вопреки всему они надеются на это.

И погодите! Вот же он! Альфредо вбегает в дом. Он поднимает Виолетту на руки. Он говорит, что будет с нею до ее конца и прошлые печали будут позабыты. С первых трех рядов и из ложи по соседству с той, где сидят Белль и Лили, доносятся всхлипы. Любовь преодолеет все, если она достаточно сильна. Она соединит возлюбленных навечно, и прошлые печали и грехи уйдут в небытие. Музыка становится все громче и громче. Белль так сильно подается вперед, что ее бюст ложится на бархатный бордюр. Но ария внезапно прерывается, и Виолетта кричит: «È strano… Cessarono gli spasmi del dolore». Как странно! Болезнь прошла! Она начинает кружиться по комнате. Поредевшие пряди хлещут ее по лицу, когда она танцует от радости. Но, разумеется, эта радость – иллюзия. Ей уготована лишь смерть. Альфредо опоздал. Занавес падает.

Когда он снова поднимается, чудесный оперный ансамбль стоит, выстроившись в ряд и улыбаясь. Это была просто сказочка. Они живы и здоровы, и сияют, выталкивая Виолетту и Альфредо вперед, и густой жар их тел долетает до публики, которая аплодирует стоя и восклицает: «Браво! Браво! Браво!» На сцену летят цветы. Белль и Лили тоже стоят. Белль рыдает так, что слезы сбегают по шее на ее белую грудь, но Лили плакать не может. Она задыхается от внутреннего пожара, который разгорается в ее сердце и собирается у нее в горле. Ей кажется, что только что увиденное ею – столь чудесное и безжалостное – было исполнено специально для нее, но смысл его откроется ей много позже.

Ардитти вызывают на сцену. Он весь взмок. «Маэстро! – зовет публика. – Маэстро!» И он кланяется в пол, как придворный в камзоле и чулках кланяется суверену в знак благодарности верноподданных. Публика долго его не отпускает, не желая, чтобы этим бурным чувствам пришел конец. Их сердца до того исполнены восторгом, что они готовы рукоплескать вечно, но вскоре начинается движение в сторону фойе и ночи, притаившейся за ним, и ждущих экипажей. Огни рампы гаснут. Ардитти и его труппа исчезают за занавесом. Белль сморкается.

– Паштет из дрозда, – твердо говорит она. – Ардитти обещал.

Ближе к полуночи, снова оказавшись на Ле-Бон-стрит и пошатываясь от выпитого шампанского, Лили думает снять платье и надеть ночную сорочку, но, глядя на алую юбку, не хочет с нею расставаться. Она ложится на кровать и раскладывает фалды юбки вокруг себя. Она чувствует прикосновение накладных завитков к щеке и надеется, что те не съехали в ужасной давке, которая царила в репетиционном зале у маэстро Ардитти. Будучи в самой гуще этой толпы, Лили думала: «Мы все равно что в омнибусе, только от наших тел исходит сильный аромат розовой воды и помады для волос, и мы пьянеем и пьянеем».

Никто с ней не разговаривал. Ардитти увел Белль знакомиться с певцами, а Лили нашла себе укромное местечко в зале и стояла, прислонившись к пальме в кадке. Она наблюдала за официантами, кружившими по комнате с бутылками шампанского и серебряными подносами, на которых лежали бисквиты с паштетом из дрозда – а может, и не из дрозда. Она смотрела, как к официантам тянут руки и бокалы, которые им надлежало наполнять. Она гадала, покинули ли рыдания мягкие, пышные и увешанные драгоценностями белые груди женщин, или же они могут возвратиться – на сей раз не из-за сюжета, а потому, что все закончилось и завтра этих дам ждет обыденная жизнь, наполненная спешкой, беспокойством и неверностью мужчин.

Но тут внезапно рядом с ней возникла певица, которая сыграла Виолетту, уже не в парике для смертного одра, но с собственною шевелюрой, дополненной завитками, весьма похожими на те, что были на Лили. Она оказалась полной и улыбчивой, и Лили подумала: «Смерть для нее нечто далекое, и ей неведомо, что петля виселицы приближается ко мне».

– Моя дорогая! – сказала Виолетта. – Как вы юны! Мне сказали, что это вы сделали мой замечательный парик для третьего акта. Я никогда не видела такой искусной работы.

– О-о, – сказала Лили, – но ведь парик – это ничто. Лишь пение… и тот момент, когда Альфредо возвращается…

– Он вас растрогал?

– Да! Я этого не забуду. Никогда.

– Честно? Ведь именно к этому мы и стремимся – сыграть то, что надолго останется в человеческих сердцах. Мир бывает так жесток. Правда ведь? И мы стараемся отвлечь зрителей от этого хотя бы ненадолго. Но позвольте мне выпить за вас – за ваше мастерство. Скажите, как вас зовут.

– Лили Мортимер.

Виолетта подняла бокал.

– За вас, Лили Мортимер. И за упорство. Я знаю, что изготовление париков – это трудоемкое занятие, и оно требует бескрайнего терпения.

Она выпила, и Лили тоже выпила. Вкус у шампанского был восхитительный, и ей повело голову, и она почувствовала, всего лишь на мгновение, что ее выделили из толпы. Но вскоре другие гости принялись наседать на Виолетту, и ее увлекли прочь, знакомя то с одним, то с другим, потому что она была звездой вечера, а Лили была никем, просто девушкой, которая всю жизнь училась орудовать иголкой и выглядела почти красавицей в алом платье с чужого плеча.

Лили закрывает глаза. Тихая комната все еще кружится, но это чувство не назвать неприятным – скорее непривычным. Лили закрадывается мысль, что эта ночь, во всей своей чудесности, по-прежнему не совершенна. И она знает, чего хочет. Ей хочется, чтобы ее «Альфредо», тот, кто «охраняет ее жизнь», пришел и заключил ее в объятия. Она задумывается, что, если он сейчас на ночном дежурстве, то, может быть, пройдет мимо ее окна, и увидит, что у нее горит свет, и сойдет по ступеням вниз, и увидит ее, лежащую там в красном шелковом платье, и решится зайти к ней и сказать: «Лили, я знаю, что мне не следует испытывать те чувства, которые я испытываю, но я ничего не могу с этим поделать. Я знаю, что понесу кару за свой грех, но я хочу стать вашим любовником».

Но он, конечно, не приходит. Приходит сон. И за ним наступает холодный рассвет, и звуки Лондона снова пронзают закопченный воздух.

Тряпичная кукла

Лили часто воображала себе Шотландию и замок леди Элизабет рядом с лесом и озером. В этой фантазии всегда присутствовал чудесный аромат горящих яблоневых дров, ибо она ожидала их там увидеть: сладко пахнущие ветви, нарубленные в саду, серые из-за лишайника, что пламенеют в огне вулкана за решеткой большого камина, сложенного из камней. Переходя из комнаты в комнату, где бледное солнце отбрасывало квадратики света на натертые полы и горели камины, она бы останавливалась и садилась возле очага, чтобы погреться и посмотреть, как веточка в огне ломается и рассыпается в золу с тихим виноватым треском.

Она никогда не видела замка, никогда не бывала в Шотландии. Это красивое место сложилось в ее детском воображении после того, как ей показали ту мрачную гравюру. Она надеялась, что письмо все-таки придет, – еще одно письмо взамен потерянного, – но время шло, а от ее благодетельницы не было ни слова.

Ответа на вопрос, куда подевалось то письмо, она так и не получила. Несмотря на уверенность Лили в том, что единственной, кто прочитал письмо, была сестра Мод, она отказывалась доставлять Мод удовольствие расспросами о том, чем не желала ни с кем делиться. И она стала представлять себе, что Мод разорвала письмо на клочки и бросила их в огонь и что сургуч в огне расплавился до черных капель.

Но однажды ее вызвали к себе попечители, и ее привели в просторную холодную комнату и велели сесть на низенькую вышитую табуретку, которая шаталась и напомнила Лили кривую табуретку для доения, на какой она сидела, когда помогала Перкину Баку в коровнике на ферме «Грачевник».

Перед ней в кресле с высокой спинкой сидел глубокий старик. Его звали судья Кантрелл. Лили подняла на него взгляд, и ей показалось, что она видит доброту, которая кроется между морщинами и складками на его лице. Он курил сигару, которая уже истлела до маленького круглого окурка и, по мнению Лили, вот-вот могла поджечь волосы у него в ноздрях. Она хотела предупредить его, но в этот момент он затараторил так быстро, словно участвовал в состязании, где проверялось, сколько слов можно вместить в одно мгновение.

Лили следила за горением сигары и носом судьи, удивлялась тому, как этот древний человек умудряется курить и тараторить одновременно, и вместе с тем пыталась вникнуть в то, что он ей говорит. Она гадала, правильно ли понимает, что ему поручили сообщить ей: леди Элизабет Мортимер передумала и не увезет ее к себе в чудесный шотландский замок. Леди Элизабет Мортимер приносит извинения, сказал судья, и очень сожалеет, что ей пришлось нарушить обещание, но прежний план отменяется. Она прислала подарок на память – тряпичную куклу в тартановом наряде. Она надеется, что это будет неким утешением.

Судья наконец замолк и опустил взгляд на Лили, сидевшую на шатающейся табуретке.

– Ты все поняла? – спросил он.

– Нет, – ответила Лили. – Она ведь сказала, что я смогу там жить. Что у меня будет своя круглая комната с тремя окнами, которые выходят на разные стороны замка.

– Мне очень жаль. Объяснить тебе все еще раз?

Судья вынул окурок изо рта, и Лили увидела, что кончик его размяк от слюней.

– А где кукла в тартановом наряде? – спросила Лили.

– О-о, – сказал судья Кантрелл, – кукла. Куда же я ее, черт возьми, засунул? Дай-ка посмотрю…

Он положил окурок на блюдце, стоявшее у него на столе, и принялся заглядывать в ящики письменного стола в поисках куклы. Не найдя ее ни в одном из них, он встал и подошел к каминной полке, обыскал ее вдоль и поперек, заглянул за подсвечники и странные нефритовые булыжники, но и там ее не оказалось. Судья крутанулся на месте, будто собирался сыграть в жмурки, а затем направился к пианино и поднял крышку, словно решил, что бездумно зашвырнул ее туда, но и в пианино куклы в тартановом наряде не было. Судья Кантрелл снова сел в кресло. Его древняя голова озадаченно моталась из стороны в сторону.

– Самое дурное в том, – сказал он, – что я до конца не уверен, написала ли леди Элизабет, что уже прислала игрушку или что только собирается прислать. Здесь-то и кроется значительная разница. Я разберусь в этом, Лили, и очень скоро ты получишь свою куклу.

Лили обвела взглядом комнату: там было еще много мест, где судья не поискал куклу, но еще ее занимал вопрос, почему благодетельница передумала и отказалась забрать ее к себе. Неужели сестра Мод рассказала ей, что Лили была «мисс Негодницей» или что ей пришлось совершить нечто настолько постыдное, что навлекло бы на хозяйку шотландского замка позор? Она снова посмотрела на судью и отважилась спросить:

– Почему леди Элизабет передумала?

Судья Кантрелл подобрал окурок сигары и, хотя тот уже погас, сжал его пальцами, словно это его успокаивало. Он кашлянул и сказал:

– Судя по всему, у леди Элизабет появился кавалер. Тебе известно, что такое «кавалер», Лили?

– Нет, – ответила Лили.

– Что ж, кавалер – это мужчина, который делает предложение руки и сердца. И для леди Элизабет с ее удручающим недугом, который ты лицезрела собственными глазами, это огромная удача, великое чудо, если хочешь. Но – и я не думаю, что ты поймешь это – упомянутого кавалера тревожит, что ты, дитя, которое поселится в замке, заберет себе все внимание леди Элизабет. Понимаешь?

– Я не стану забирать ее внимание, – сказала Лили. – Я могу пойти в лес и поиграть там с животными. Я могу подружиться с овечкой. Я могу построить домик на дереве. Я могу пойти к озеру и слушать, как шуршат мелкие волны.

– Ах, благослови тебя Господь, да, я уверен, что ты могла бы всем этим заняться, но ведь леди Элизабет этого, конечно же, не знает, как не знает и ее кавалер.

– Вы можете написать им об этом.

– Написать им об этом! Что ж, я, пожалуй, мог бы. Но, если уж говорить с тобой начистоту о взрослых вещах, Лили, то я думаю, что тут дело еще и в денежном вопросе.

– Что значит «денежный вопрос», сэр?

– Не знаю, как лучше объяснить. Видишь ли, леди Элизабет Мортимер – единственная дочь шотландского землевладельца, она очень богата, и, полагаю, ее кавалера волнует, что, если семья Мортимер тебя удочерит, то некоторую часть этого… этого богатства… можешь унаследовать ты, а не он. Увы, так уж устроен мир, Лили.

Лили сидела на своей табуретке, пытаясь представить, как именно выглядит «богатство». Она вспомнила серебряный шестипенсовик Бриджет, как та иногда начищала его манжетой и что он в итоге так и не пригодился – ни для того, чтобы купить еды, ни на билет на омнибус до Болдока, и потом, когда их на телеге Томаса привезли обратно в Госпиталь для найденышей, он куда-то подевался и, как и украденное письмо, уже не нашелся. Она гадала, сколько серебряных шестипенсовиков может быть спрятано в шотландском замке и каким образом кавалер, если он хочет отыскать их все и завладеть ими, намерен это сделать.

– Ты любишь засахаренные сливы? – внезапно спросил судья.

– Наверное, да… – сказала Лили.

Судья Кантрелл снова порылся в ящиках стола, достал оттуда липкую крынку и протянул ее Лили. Она подалась вперед и увидела, что там осталась всего одна слива.

– Там всего одна, – сказала она.

– Неужели? Что ж, виноват. Премного виноват. Похоже, я сам не замечаю, как их ем. Но изволь, забери последнюю. Они вкусные и сладкие.

Лили взяла сливу, и та заняла весь ее рот, но при этом наполнила его сладостью и принесла утешение. Судья смотрел, как она жует, и улыбался, и через некоторое время сказал:

– Вынужден с тобой попрощаться. Я постараюсь решить вопрос с куклой и надеюсь, что скоро она до тебя доберется. Хорошо?

Она знала, что ничего «хорошего» тут не было. Знала, что, несмотря на пропажу письма, все еще верила, что однажды Элизабет Мортимер увезет ее из Корама и что она увидит золотистых орлов, пролетающих мимо ее окна, и приветливую луну, как та, что составляла компанию Бриджет в доме Инчбальдов, прогуливаясь вверх и вниз по бархатному небосклону. Но возможности сделать хоть что-то у нее не было. На протяжении всей ее жизни в госпитале у нее вообще не было никаких возможностей.

Но кукла ей все же досталась.

Судья Кантрелл нашел ее, как он сказал ей позже, в самом неожиданном месте – внутри напольных часов у себя в кабинете, но так и не смог вспомнить, когда успел ее туда положить. «Может быть, – пошутил он, – она поклонница Галилея и ей нравится смотреть, как качается маятник?»

Длиной она была около фута, с шерстяными волосами и плоским лицом, к которому Лили полюбила прижиматься щекой. Тартановое платье оказалось красно-зеленым, с пышной юбкой и белым кружевным воротничком, и, рассматривая его, Лили заметила, с какой аккуратностью оно было стачано двойным швом, – нечто подобное могла бы сшить Нелли. Кукла три года пролежала у нее в кровати в Госпитале для найденышей, и по ночам Лили прижимала ее к груди. Она назвала ее Бриджет.

Теперь же она сидит на верхней полке в обиталище у Лили и наблюдает за тихой, полной тайн жизнью Лили-Лиходейки. Тартановое платье выцвело и истерлось. Плоское лицо, некогда розовое, с годами посерело и засалилось, но Лили знает, что, наверное, никогда не расстанется с ней. Может быть, она даже попросит разрешения взять ее с собой на виселицу и надеть ей на шею петлю из нитки, и вместе с нею провалиться в бездну.

Она все еще вспоминает о леди Элизабет Мортимер, чью фамилию носит, и иногда гадает, что стало с ее «кавалером», и представляет, как тот все ищет и ищет – даже в напольных часах – гору серебряных шестипенсовиков и не находит их. Довольно долго Лили писала письма в Шотландию, умоляя приютить ее, даже если бы ей пришлось целыми днями бегать за белками и горностаями в лесу, но не отправила ни одного из них, и теперь, когда впереди у нее только смерть, кажется тщетным воображать какую-то иную жизнь. Она представляет себе леди Элизабет, как всегда согбенную, но с красивым лицом, которое подсвечивают жемчужные лучи северного солнца, и с жалкой вышивкой в руке, которую Лили сделала для нее на ферме «Грачевник». Но та всегда одна.

Лили гадает, стал ли тот кавалер ее мужем и если да, то долго ли им пробыл. Ей рисуется высокий мужчина, который кичится своим имением и носит револьвер. Но ей кажется, что как только этот человек нашел деньги, он сразу же скрылся, погрузив все богатство в кожаные чемоданы, и отправился в те края, которые зовут Новым Светом. Там, в Новом Свете, огромные ущелья, как то, в котором сгинул дядя Джесси Бак. И он, возможно, так и лежит там мертвый, не нужный никому, кроме птиц-падальщиков.

Врата ада

Сны, решила Лили, играли важную роль практически во всем. В них прошлое могло превратиться в будущее. В них можно было опробовать путь, о котором задумываешься, но на который так и не решаешься ступить – до сего момента. В замысловатой математике мыслей сны иногда могут представать безупречно правильными уравнениями. Как-то воскресным вечером, когда Лили было уже почти шестнадцать и она дремала у огня, подобный сон просочился в ее сознание.

Она тут же вскочила, ни на секунду не сомневаясь в том, что вознамерилась сделать, предпочитая не обдумывать детали, но лишь представлять себе это, словно оно уже свершилось.

Она тщательно нарядилась, надела даже подаренные ей Белль мягкие туфли, которые почти не издавали звуков во время ходьбы, свои лучшие перчатки и большой чепец, который затенял ее лицо. Она взяла мешок, завернутый в простыню, и отправилась в путь. Стоял осенний день, и Лили, шагая в сторону Корам-Филдс, заметила, что почерневшие от копоти платаны, увешанные плодами, словно тяжелыми серьгами, сбрасывают свои большие листья всех оттенков желтого, оранжевого и бурого, и подумала о том, как же хорошо, что мир все время меняется и ничто не продолжает жить, исчерпав отведенное ему время.

Погруженная в размышления, она достигла ворот Госпиталя для найденышей быстрее, чем ожидала. Тогда она остановилась перед ними и замерла, разглядывая высокие стены, и решила, что этот визит станет ее последним визитом сюда. Она постучала в главные ворота, и сторожа открыли ей и спросили, зачем она явилась. Она показала свою завернутую в простыню ношу и сказала, что пришла вернуть «имущество госпиталя» попечителям. Стражники окинули ее сонными взглядами. Лили вспомнила, что по воскресеньям они часто выпивали, забывая отмечать тех, кто приходит и уходит, и иногда разражались непристойно громким хохотом при виде чего-нибудь: местных кошек, гонявшихся за голубями, мальчишек, фехтовавших палками, хромоногой тягловой лошади. Поэтому она знала, что они не обратят особого внимания ни на нее, ни на время ее прихода, и медленно зашагала ко входу в здание, невозмутимо и без всякого волнения.

Как и ожидалось, в большом холле она наткнулась на толпу людей, в основном это были благодетели в дорогих костюмах, которые пришли убедиться, что на узорчатых потолках приемных было достаточно краски и позолоты и что дети еще не совсем отощали под своей красно-бежевой формой. Но примешивались к ним и деревенские жительницы в своих бумазейных платьях, которые привезли сюда своих приемных детей, чтобы оставить их на произвол судьбы, – женщины вроде Нелли, пытавшиеся заглушить плач и вопли, что прорывались без предупреждения и отдавались эхом, всхлипами и визгом.

Позади толпы Лили увидела мистера Хадсона, который восседал за конторкой и пытался сохранять важный и спокойный вид, но он ее, кажется, не заметил. Лицо ее было прикрыто – отчасти чепцом, отчасти мешком, завернутым в простыню, и Лили удалось пересечь холл и дойти до коридора, ведшего в сердце здания. Она шла будто бы во сне. Словно крошечный искалеченный участок ее мозга обратился в компас, и его стрелка, остервенело дергаясь, уверенно целила на север, а ей оставалось лишь следовать в ту сторону. В коридорах ей попадались люди, но они не обращали на нее внимания, да и она не увидела ни одного знакомого лица. И так же, как и на пути в госпиталь, который показался ей короче из-за того, что она постоянно отвлекалась на вид платанов в роскошном осеннем одеянии, через считаные минуты она обнаружила себя там, куда шла, остановилась и уставилась на дверь. На той все еще висел знак: «Стой. Детям вход воспрещен».

Многие годы Лили мысленно называла это место «Вратами ада», но никогда не произносила эти слова вслух, никому не рассказывала о том, что творилось за этими дверями, в комнате сестры Мод. До тех самых пор, пока она не покинула госпиталь и не нанялась в подмастерья к Белль Чаровилл, гнусное «покаяние» устраивалось «мисс Негоднице» снова и снова, и чем старше она становилась, тем хуже обстояло дело, потому что сестру Мод это занятие, похоже, приводило в срамное исступление. В этом безумном состоянии она шептала Лили, что теперь пришел ее черед – «священный долг» исполнить ее желание и принять «ответное покаяние», столь же прекрасное, как и любое Слово Божие. Когда она отказывалась, сестра Мод плевала ей в лицо. Говорила, что это нужно сделать один только раз и больше она никогда ее сюда не приведет: все будет закончено. Но это не заканчивалось. Это случилось не «один только раз», а множество. Мод вытаскивала Лили из постели посреди ночи, зажимая ей рот, чтобы та не кричала. Она понимала, что это не закончится никогда. Это было дурным пристрастием сестры Мод, подпитывавшим самое себя. Она была его рабой. Она издавала непотребные звериные стоны. Иногда она всхлипывала.

Лили часто думала, что если бы Бриджет не умерла, то она рассказала бы ей о том, что происходило в той комнате, и они с Бриджет пошли бы к попечителям и сказали, что такое нельзя терпеть, что это совершенно неприлично с христианской точки зрения и что сестру Мод нужно уволить. Но сделать это в одиночку… Рассказать вслух о таком позоре… Лили знала, что этому не бывать. Она вынужденно пребывала в отчаянно кричащем безмолвии.

С этого момента все нужно было делать бесшумно. Так это происходило во сне: мир как будто ненадолго остановился, ровно настолько, сколько требовалось, чтобы со всем покончить, потому что все должно было пройти легко.

Лили открыла дверь, на которой висел знак «Стой. Детям вход воспрещен». Но она-то больше не была ребенком. Она была работницей из «Лавки париков» Белль Чаровилл, чье мастерство отметили. Время обернулось вспять и перенесло ее сюда, но уже не беспомощным младенцем в мешке и не девочкой, которую выдергивала из кровати та, кого дети прозвали Зверюгой, а мисс Лили Мортимер, собиравшейся положить конец мучениям всех тех, кто подвергся извращенным наклонностям этой злочестивой женщины. Она собиралась покончить с этим прошлым.

Она тихо шла по коридору, пока не достигла знакомой двери в комнату сестры Мод. Она прекрасно знала, что дверь могла быть заперта и что ключ всегда висел на крючке над камином – гораздо выше, чем мог бы достать ребенок, но в ее сне дверь была открыта. Во сне Лили просто отворила ее и вошла внутрь, и там, в кровати, лежала она, словно терпеливо дожидаясь ее…

Лили потянулась к ручке двери. Она заметила, что рука ее не дрожит и что сама она испытывает лишь холодную решимость – ни сожаления, ни раскаяния, ни страха перед тем, что собиралась сделать. Сон указал ей путь, и теперь ей казалось, что она видела его давным-давно, много лет назад, и не один, но множество раз, и вина терзала ее скорее за то, что она не решилась совершить задуманное раньше.

Комната почти не изменилась. Камин не горел. Обои безобидного желтого цвета с узором в виде крошечных цветочков, пусть и поблекшие, все еще были на месте – невинный фон для непристойностей, вытворяемых сестрой Мод. Ширма, за которую сестра Мод уходила помыться после того, как с «покаянием» было покончено, все еще стояла слева от прикроватной тумбочки. А сама сестра Мод? Она была здесь же, лежала в своей узкой кровати под туго натянутой простыней, однако одеяло сбилось и свисало, касаясь пола, и одна из ее рук, тонкая и безжизненная, свисала вместе с ним.

Она спала. Лили стояла и смотрела на нее. Рот у нее, обычно сжатый в тонкую полоску, был распахнут, виднелись скошенные внутрь зубы – двух не хватало. Из ее глотки раздавался негромкий храп. Волосы ее поседели. Она не шелохнулась, когда Лили вошла в комнату.

Лили шагнула к камину и обнаружила ключ от комнаты именно там, где он всегда и висел, сняла его, подошла к двери и заперла ее, и звук ключа, провернувшегося в замке, был до того привычным, словно она слышала его еще вчера, и в комнате действительно пахло камфорными шариками, но также и чем-то еще, чем-то болезненным, каким-то омерзительным духом сестры Мод, напомнившим Лили обо всем здесь происходившем, словно и не минуло столько времени, словно время и не могло существовать в промежутке между моментом, когда это происходило, и моментом, когда все закончилось, потому что все это всегда жило внутри нее и осталось бы там до самой ее смерти.

Лили охватили злость, холод и горечь. Она подошла к кровати и, не снимая перчаток, встряхнула сестру Мод, чтобы та проснулась. Покончить со всем, пока она спала, было бы проще, но Лили хотела, чтобы Мод узнала ее и испытала страх. Проще говоря, она хотела, чтобы та помучилась. Женщина уставилась на нее и, хлопая своими бесцветными глазами, попыталась сфокусировать взгляд, и Лили ощутила исходившее от нее тепло и заодно вспомнила тот ужасный липкий жар ее тела, когда оно совершала свое гадкое «покаяние» в руках Лили.

– Мод, – сказала Лили, – ты знаешь, кто я?

Глаза у той, маленькие и круглые, как галька, бегали, тогда как лицо ее в пленке испарины, похоже, оцепенело, и ни единый мускул не дрогнул на нем. Рот все еще был открыт, и дыхание ее отдавало кислой вонью лауданума[12].

– Мод, – повторила Лили. – Скажи, как меня зовут.

Мод поднесла свисавшую руку к груди и принялась разминать ее, и Лили поняла, что та болит. Затем она попыталась поднять голову с подушки, но Лили среагировала быстро. Она выдернула одну из подушек и отбросила ее на пол. Голова Мод упала обратно, и Лили сказала:

– Хочешь покаяться? Если хочешь, давай быстрее, ибо тьма уже близко. Утро не наступит.

– Мисс… – произнесла Мод.

– Да, верно. «Мисс Негодница». Так ты называла меня с тех самых пор, как я сюда попала. И ты была права. Ты заставила меня покориться тебе, но в душе я так этого и не сделала. Из-за тебя я жила в аду и терпела это, но так и не уступила тебе. И сейчас я собираюсь нарушить шестую заповедь. Помнишь, как она звучит? Да, конечно, помнишь, но теперь ты бессильна. Дверь заперта. И никто не услышит, если ты закричишь, потому что я заткну тебе рот.

Лили увидела, что рука сестры Мод поползла в сторону прикроватной тумбочки, к медному колокольчику, который стоял там рядом со склянками с лекарствами – среди них была и бутылочка с лауданумом. Лили схватила колокольчик и осторожно переставила его подальше, чтобы та не смогла до него дотянуться. Затем, отступив на миг от кровати, она развязала сверток с мешком, залезла рукой внутрь и достала оттуда горсточку старых седых волос. Она бесшумно подошла к сестре Мод, склонилась над ней на секунду, впитывая ее дыхание, жар ее тела, а потом затолкала волосы в рот Мод и заткнула его своей ладонью в перчатке, вжимая голову Мод в подушку.

Та сразу же начала давиться, да вот только раскрыть рта, чтобы откашляться, не могла. Ей нечем было дышать. Ее грудь вздымалась под туго натянутой простыней. Лицо побагровело, приняв оттенок формы Корама. Она выпучила свои бесцветные глаза. Одной рукой сестра Мод пыталась дотянуться до Лили, упросить, умолить ее о том, чего та не смогла бы дать. Но Лили даже видеть ее больше не хотелось. Свободной рукой она схватила с пола подушку, затем убрала другую руку со рта Мод и изо всех сил придавила подушку к ее лицу, и держала ее так до тех пор, пока не почувствовала, что борьба за жизнь пошла на спад, но все равно держала ее, прижимала и прижимала, пока руки ее не заболели, а тело Мод не обмякло.

Лили была все так же спокойна. Это удивляло ее саму, но она была рада и горда. Некоторое время она разглядывала мертвое лицо Мод, затем приподняла ее тяжелую голову и подсунула под нее подушку. Потом зашла за ширму, где были аккуратно разложены личные вещи сестры. Она взяла ножницы. Вернулась к кровати сестры Мод, нагнулась, бесстрашно взглянула в ее глаза цвета мрамора. Затем отрезала прядь ее седых волос, раскрыла мертвый рот, наполненный слизью, протолкнула туда волосы, срезанные с головы покойницы, сомкнула ее челюсти и придерживала их так, пока они не окоченели.

И тогда-то Лили и услышала шаги в коридоре за дверью. Она замерла. Кто-то подергал ручку двери и негромко окликнул: «Время чая, Мод». Затем тот, кто стоял за дверью, постучал в нее и сказал: «Приходи пить чай, если хочешь, Мод».

Лили выжидала. В ту трудную минуту она вспомнила слова Нелли Бак о том, что умение сохранять покой – это замечательное качество, потому что люди слишком суетны и до сих пор не научились терпеливо ждать и не стремиться всем своим существом к тому, чего они желают. Так что она стояла, не шевелясь, слегка подрагивая, как их собака Тень, когда ждала команды, чтобы согнать непослушных овец Перкина в стадо. И вскоре шаги снова зазвучали, а потом затихли.

Лили отрезала еще немного седых волос и присыпала ими шею Мод и простыню, которая жесткой плащаницей все еще была туго натянута над ее телом. Затем она приподняла правую руку Мод, остывшую, кажется, за считаные минуты, просунула ее пальцы в кольца ножниц и положила руку с ножницами сестре на грудь. Наконец, она взяла с тумбочки бутылочку с лауданумом, откупорила ее и окунула кончики волос Мод в жидкость. Налила немного лауданума в рот Мод, а бутылочку положила рядом с рукой так, чтобы жидкость из нее пролилась на простыню.

Она смахнула волосинки со своих перчаток и юбки. Затем отошла. Окинула взглядом сцену, словно это была театральная декорация, безупречно воссозданная в мельчайших деталях. Теперь ей хотелось подойти к той девочке или девочкам, которых мучила сестра Мод, и рассказать им, что все закончилось, что позор их остался в прошлом, но она знала, что нужно попытаться выскользнуть из здания так, чтобы ни с кем не столкнуться.

Лили сложила мешок и снова завернула его в простыню. Она отперла дверь и прислушалась, но шагов в коридоре слышно не было. По воскресеньям в холлах толпились люди, но здесь, в мрачной части госпиталя, было пустынно. Она свернула налево и дошла до черной лестницы, куда дети не допускались. Она поправила чепец на голове.

Вернувшись домой на исходе дня, Лили ощутила такую усталость, словно днями и ночами выбирала из земли камни. Ей ужасно хотелось выпить сидру из прохладного кувшина и смотреть, как кроны живых изгородей в Суффолке колышутся на фоне ясного неба, а потом улечься на траву рядом с Нелли и услышать, как Нелли говорит ей: «Я знаю, что ты сделала, деточка, и это вселяет страх, но вот тебе кое-что в знак того, что я тебя прощаю». И Нелли поцеловала бы ее в голову, а потом они уснули бы, уткнувшись носами в луговую траву, и проснулись только с наступлением ночи, когда вокруг ухали бы совы.

Она старательно боролась со сном – этого времени хватило на то, чтобы разжечь камин и развести в нем буйное пламя. Она сожгла свои перчатки, потом бросила в огонь мешок, и когда загорелись оставшиеся в нем волосы, он вдруг вспыхнул странным желтым пламенем.

Свадебный снимок

В мастерской у Белль безрадостно и тихо. После триумфа «Травиаты» постижерам почти нечего делать. Белль объявляет, что ведет переговоры с Королевским театром Виктории об изготовлении париков в стиле поздней Георгианской эпохи для предстоящей постановки популярной мелодрамы «Убийство лорда Бригама-Твиста», но пока договоренность не будет достигнута, им придется довольствоваться заказами на шиньоны и парики для светских дам, которые на излете зимы желают наряжаться куртизанками на своих званых балах.

Лондон терзают ледяные туманы, отчего дневной свет кажется призрачным сумраком. Лили ходит на работу, прикрывая шалью рот и нос, и к тому моменту, когда она добирается до Лонг-Акр, на шали вовсю цветут влажные пятна. Она тоскует по весне, но понимает, что тосковать по будущему, которого она может и не увидеть, бесполезно.

Она не ходит в церковь уже несколько недель, отказывая себе в утешительном свете из окон, опасаясь чувств, которые испытывает к Сэму Тренчу, но в одно особенно мрачное воскресенье решает, что ей необходимо его увидеть.

Его там нет.

Она вертит головой на протяжении всей службы. Ей видны не все прихожане, но она знает, что там, на задних рядах, где он обычно сидит, пусто. Эта пустота столь осязаема и безгранична, что почти заменяет собой человека. Она едва слушает проповедь и молитву. Она знает, что ее томление безрассудно. У Сэма Тренча есть жена, которая ему дорога. Он жарит для нее золотистый лук по воскресеньям. Они спят в одной постели. Но она не может отделаться от мыслей о том моменте на Ле-Бон-стрит, когда Сэм застал ее в алом платье, и о том, как он обнимал ее и целовал ее волосы, и как после этого, уходя, не мог сдержать слез.

Служба заканчивается, и Лили заворачивается в шаль, прикрывая лицо, чтобы выйти в туман. Ей грустно и голодно, остро хочется утешения, хочется сладкого. Она вспоминает пудинг с патокой, который Нелли иногда готовила по воскресеньям и подавала на маленьких жестяных тарелочках с шариком желтого крема сверху, и думает: «Я могла бы питаться им постоянно, и растолстела бы, как Нелли, и не стала бы такой тощей и жалкой девицей. И не томилась бы здесь по объятиям мужчины, который никогда не будет моим».

У выхода женский голос окликает ее по имени, она поднимает голову и видит Джойс Тренч. На Джойс фасонистый чепец, и круглое лицо под ним улыбается.

– Я надеялась застать вас тут, Лили, – говорит она. – Я хотела принести вам извинения.

– Извинения?

– Да. Боюсь, мы проявили чрезмерную самонадеянность и напор, пригласив вас пожить у нас на Честнат-стрит. Теперь мы понимаем, что для вас это было неприемлемо, и я хотела бы попросить у вас прощения. Это была моя идея, но мы не имели права принимать решение за вас.

– О-о… – говорит Лили. – Нет. У вас было полное право. Меня не было бы в живых, если бы ваш муж меня не спас. И я прошу прощения за приступ болезни. Я уже поправилась.

– Я очень рада это слышать, потому что надеялась… что, если увижу вас… Я надеялась, что вы сможете составить мне компанию за ужином.

– Составить вам компанию?

– Да. Сэм взял воскресную смену. Убийцы в столице работают без выходных! Особенно в такую мрачную погоду. Я собиралась поджарить на ужин ребрышки ягненка с капустой, и мы можем сопроводить трапезу бокалом портвейна. Как вам идея? А вы расскажете мне о том, какой фурор произвели работы мисс Чаровилл среди оперной труппы. Я так редко бываю в свете, что с удовольствием бы послушала об этом.

Если бы не голод, Лили ответила бы Джойс Тренч отказом. Но перспектива поужинать ребрышками и капустой и выпить портвейна соблазнительна, а за ней крадется и другая мысль – что оказаться в доме Сэма, где наверняка витает его запах – его сигар и зимней униформы, – будет приятно. Поэтому она шагает по морозной улице под руку с Джойс, и когда они заходят в дом номер двенадцать по Честнат-стрит, Джойс подсыпает угля в очаг в гостиной, и они сидят у огня, попивая портвейн, пока ребрышки жарятся в кухне.

Лили рассказывает Джойс про «Травиату», и про парик, который она сделала для последней сцены Виолетты, и как слезы Белль Чаровилл катились по груди и падали на бархатный бордюр ложи.

– Господь всемогущий, надо же так растрогаться! Как бы мне этого хотелось. Моя жизнь так заурядна, – говорит Джойс.

Лили хочется ответить, что вряд ли так уж «заурядна» жизнь, в которой можно лежать в объятиях Сэма Тренча, слушать, как бьется его сердце, делить с ним его печали, отвагу и радости. Но вместо этого она все рассказывает про оперу и как Виолетта до поры верит, что любовь может ее спасти: если Альфредо вернется к ней, она не умрет.

– Кажется, в музыкальных спектаклях героиням и положено в такое верить, – говорит Джойс, – разве нет?

– Да, – говорит Лили. – Но, вероятно, такое иногда случается и в жизни: если люди одарят нас любовью, то мы можем избежать смерти.

– «Избежать смерти»? Я так не думаю, деточка. Любовь – это ведь не лекарство, правда?

– Нет. Но любовь дает нам надежду.

– Надежду на что? Смотрите, что происходит с этой вашей Виолеттой: она надеется, что любовник ей поможет, но через десять минут умирает у него на руках. А сейчас прошу меня извинить, мне нужно пойти и проверить, не пригорают ли ребрышки. Пейте портвейн, Лили. Он вам румянца добавит.

Пока Джойс суетится в кухне, Лили разглядывает маленькую гостиную, опрятную в каждой мелочи, с салфетками на спинках кресел и фарфоровым сервизом в буфете. И тут Лили замечает, что на стене висит дагерротип. Она поднимается и подходит, чтобы его рассмотреть. Он побурел от времени, и даже бурый выцветает снизу, словно его подмывает пенный морской прилив, но чуть выше видны два лица – Джойс и Сэм, которые с вызовом смотрят в кадр, а вдоль нижнего края снимка идет подпись: «День свадьбы, 2 августа 1855 года». И вот они сидят бок о бок, застыли для фотографии, с невероятной серьезностью, написанной на лицах, будто оказались на похоронах. На Сэме цилиндр, его высокий воротничок и галстук-бабочка выглядят элегантно. У Джойс поверх послушных темных локонов надет кружевной чепец, украшенный мелкими ленточками. У нее гладкое, но пухлое лицо. Карие глаза Сэма кажутся очень темными, а глаза Джойс – довольно бледными, будто свет вспышки лег неравномерно или в момент, когда производился снимок, перед глазами Джойс промелькнуло нечто призрачное.

Джойс возвращается и, заметив, что Лили разглядывает свадебный фотоснимок, говорит:

– О, подумать только, это было двенадцать лет назад! Какими юными мы были.

– Вы чудесно выглядите, Джойс, – говорит Лили.

– Вы очень добры, но это не так, деточка. Я никогда ничего особенного собой не представляла. А где вы были в 1855 году?

– О, – отвечает Лили. – Я все еще жила у Нелли Бак на ферме в Суффолке. Мне до последнего момента не говорили, что придется вернуться в Госпиталь для найденышей. Я думала, что навсегда останусь у Нелли.

Джойс вздыхает. Она подбрасывает угля в очаг и говорит:

– Я всегда считала, что это дурная затея – отсылать детей, а потом возвращать их обратно. Потому что из рассказов Сэма о тех его попытках повидать вас и узнать, как вам живется… я так поняла, что с детьми там обращаются весьма жестоко. Я не ошибаюсь?

– Это потому, что никому нет дела до детей, – говорит Лили. – Мы лишь несем на себе грехи наших матерей. И поэтому никто не хочет нас любить.

– Я так не думаю. Я хотела, всю жизнь. Наверное, попечители стараются, как могут, но, знаете ли, случается и плохое.

– Знаю.

– Где-то год назад там была странная смерть. Не знаю, слышали ли вы об этом. Одну из сестер то ли задушили, то ли отравили, то ли еще что-то, не помню. Сэма туда вызвали. С виду это походило на несчастный случай: бедолага поперхнулась лауданумом, и сердце ее остановилось. Но он сказал мне без всяких околичностей, что увидел в этом нечто неестественное и что это могло быть убийство.

– Ох, – сказала Лили. – А что там было неестественным?

– Не упомню. Сначала вызвали местных полицейских, и те заключили, что это несчастный случай, но на всякий случай передали дело в сыскной отдел и попросили, чтобы им занялся Сэм, поскольку знали, что ему хорошо знакомо это место. Сэм допросил нескольких работников госпиталя, но ничего нового не узнал и сказал мне, что думает, что те отмалчиваются, хотят все замять, если понимаете, о чем я.

– Интересно, зачем им это.

– Ну, Сэм сказал, что до него дошли слухи о дурных наклонностях этой персоны – той, что умерла. Так он и сказал – «дурные наклонности». И у того, кто ее убил – если ее действительно убили, – видимо, были на то причины: там творились вещи, о которых не говорят вслух.

Лили быстро возвращается в свое кресло и допивает портвейн. Она знает, что дрожит, и пытается скрыть это, плотно сжав ладонями колени. Джойс отходит от свадебного фотоснимка и садится напротив Лили.

– Вы в порядке, деточка? – спрашивает она. – Вы побледнели.

– Да, – отвечает Лили. – Так бывает, когда я вспоминаю жизнь в госпитале…

– Вас огорчают эти мысли. Я понимаю. Больше не будем об этом.

Лили молчит минуту, а потом спрашивает:

– А Сэм ищет убийцу?

– Нет. Кажется, нет. Он говорит, что нет никаких зацепок. Но он считает, что если это и вправду было убийство, то виновный сознается.

– Сознается?

– Так думает Сэм. Он говорит, что уверен в этом. Детей у Корама воспитывают в таком страхе перед Господом, что если это злодеяние совершил один из них, то груз его… чувство вины… со временем станут невыносимы, и убийца признается. И вот тогда Сэм поймет, каким был мотив. Он говорит, удивительно, насколько часто убийцы сознаются в содеянном. Мириться с собственными грехами – это то, что дается нам труднее всего, не так ли?

Лили сидит, уставившись на свои руки, и пытается сдерживать дрожь. Ей хочется сказать: «Я убила сестру Мод, я набила ей рот волосами. Меня бросили волкам на съедение в мешке, полном волос, и я решила, что такая смерть подойдет злодейке Мод, из-за которой я чуть не умерла еще раз – от позора. Но я убила не только для того, чтобы отомстить за случившееся со мной, но и чтобы защитить девочек, которые жили там после меня», но она знает, что если признание и вырвется наружу, то услышит его не Джойс Тренч.

Джойс берет начатую вышивку в пяльцах и принимается неторопливо водить иголкой.

– Ребрышки скоро дойдут, – говорит она. – А на потом у меня готовы томленые сливы, если вы такое любите. Сэм надеется, что успеет к десерту.

– О-о, – произносит Лили, – о-о…

Время летит. Сливы сладкие.

Приходит Сэм. Лицо его горит от мороза. Волосы его влажны.

Он вешает свое тяжелое полицейское пальто и садится за стол. Он приветствует Лили: «Мисс Мортимер» – и говорит, что рад ее видеть. Она чувствует, что краснеет, и не может сообразить, что ему ответить. Она смотрит на блюдо с оставшимися сливами и передает его ему, но он отмахивается. Он трет глаза. Из-за усталости он выглядит несчастным. Он говорит Джойс, что будет стакан портвейна, и, когда она встает, чтобы принести бутылку из гостиной, Сэм поднимает глаза и неотрывно смотрит на Лили, и она знает, что означает этот жгучий взгляд: это взгляд сраженного Альфредо, смотрящего на Виолетту, которую он потерял навсегда.

Между ними висит тишина, которую трудно терпеть. Дерзко взглянув в печальные глаза Сэма, Лили решается:

– Джойс рассказала, что в прошлом году вы расследовали смерть в Госпитале для найденышей.

– Да, – отвечает Сэм. – Меня вызвали местные полицейские. Одна из сестер погибла от удушения, поперхнувшись собственными волосами, – или так все было обставлено, чтобы мы поверили в такую причину ее смерти. Чудовищные обстоятельства – и необычные, согласитесь?

– Необычные?

– Ни разу, за все годы работы в отделе, я не видел, чтобы кто-нибудь так умирал. Она, конечно, пила лауданум и в то же время подстригала волосы, и потому могла случайно поперхнуться ими. Но мне это кажется очень маловероятным.

– О, – говорит Лили. – Понятно. Значит, дело еще не закрыто?

– Нет. Но мы так с ним и не продвинулись. Никто в госпитале не хочет это обсуждать. А вам что интуиция подсказывает?

Лили удается сохранять спокойствие, не ерзать, когда она отвечает:

– Некоторые сестры в госпитале были добрыми, некоторые – совсем нет. Когда с ребенком обращаются плохо, его натура может обратиться ко тьме.

– То есть вы считаете, что это мог сделать кто-то из воспитанников? До меня дошли слухи, что у этой сестры были дурные наклонности и она удовлетворяла себя посредством тел своих подопечных, но у меня нет тому доказательств. Вы когда-нибудь слышали подобные жалобы?

– Нет.

– Слухи легко разносятся в подобных заведениях, и эта сестра может быть совершенно безвинна.

Джойс возвращается с бутылкой портвейна и наливает стаканчик для Сэма. Он с наслаждением пьет. Джойс смотрит на него – на своего заботливого мужа, своего трудягу, – и он улыбается ей в ответ и говорит:

– Как приятно прийти домой и обнаружить здесь Лили. Надеюсь, вы хорошо поужинали.

– О да, – говорит Джойс и садится. Она переводит глаза с Сэма на Лили и обратно на Сэма. Кажется, что вопрос вот-вот сорвется с ее губ, но она сдерживается и отворачивается к окну, где расцветают сумерки.

«Вина лежит на мире»

Договоренность с Королевским театром Виктории достигнута. Белль Чаровилл достает стопки листов с эскизами париков Георгианской эпохи и заказывает огромное количество ячьей шерсти и мохера, «чтобы придать объем этой восхитительной чрезмерности». Актрисы всех возрастов и типажей приходят на Лонг-Акр, чтобы снять мерки для париков, и ведут себя, как экзотические попугайчики, порхая по мастерской, вереща и восклицая, и комнату наполняют ароматы их духов и запах впитавшегося в шелк и высохшего пота.

Лили спрашивает, кто из них убьет лорда Бригама-Твиста, но они секретничают. «К чему портить хорошую интригу, душечка? – говорят они. – Приходи, посмотри представление, и тогда сама узнаешь! Сделаешь для нас красивые „помпадуры“, и мы договоримся, чтобы для тебя оставили местечко на балконе за четыре пенни».

Зима наконец-то отступает. На ветвях платанов появляются маленькие нарывы свежей зелени. Воздух становится прозрачнее, солнце больше не походит на отполированную монетку, но широко раскидывает полы своего светящегося плаща. По пути на работу Лили задается вопросом, не означает ли девичество погоды, что смерть ее отсрочена.

Постижеры приступают к делу. Эскизы Белль с георгианскими париками переходят из рук в руки, все отмечают, как искусно она прорисовывает детали, и Белль заливается смехом и говорит: «Ох, не тратьте время, сравнивая меня с Микеланджело, лучше найдите яку хорошее применение». И Лили замечает, что Белль становится все более взбудораженной и беспокойной. Она набрасывает новые эскизы, яростно накладывает густую штриховку углем и грифельными карандашами, растушевывает ее пальцем, а затем рвет рисунки на клочки и бросает их в свою маленькую печку. Она уходит с головой в расчеты, ожесточенно щелкая костяшками абакуса туда-сюда, и раздражается, подбивая каждую сумму. Иногда она врывается в мастерскую и роется в новых тюках с мохером, которые притаскивает обслуга, подносит клочки шерсти к свету, затем запихивает их обратно. Иногда она мечется от одной мастерицы к другой, перекалывает булавки на муслиновых основах париков или там, где уже идет шитье, схватив постижерный крючок и прядь ячьей шерсти, так быстро накладывает замысловатый двойной узел, что эта манипуляция кажется фокусом. То и дело она издает звуки, похожие на вопли ужаса, и Джулия Бьюкенен, которая никогда не стесняется в выражениях, поворачивается к Лили и шепотом говорит: «Я правда не понимаю, зачем ей тут расхаживать и так вопить. Мы же не стая обезьян».

Однажды Белль не приходит.

Постижеры терпеливо продолжают трудиться. Колоссальные георгианские парики постепенно обретают объем и форму. Отсутствие Белль замечает только миссис Бьюкенен и говорит, что вопли могли быть тревожным симптомом, который никто не распознал. Лили все бросает взгляды на входную дверь, прислушивается, не цокают ли каблучки по лестнице, и переживает, потому что цоканья не слышно.

День подходит к концу, и наступает следующее утро, а кабинет Белль все так же пуст. Лили заходит туда и видит, что печка ее забита золой. Рабочий стол завален письмами, счетами, набросками, списками, газетными вырезками, визитными карточками, сломанными карандашами, углем для рисования, лоскутами муслина и – неожиданно – кучей пятифунтовых банкнот, похожих на полупрозрачные белые листья. Лили собирает деньги и убирает их в жестяную коробочку, где Белль хранит мелочь и разные украшения, и запирает ее. Но, присмотревшись к беспорядку на столе, Лили замечает, что скопилось все это очень быстро, за тот короткий отрезок времени, когда Белль суматошно щелкала абакусом, то и дело вскрикивала и яростно врывалась в мастерскую. Не говорит ли это о том, что в голове у Белль творится что-то неладное?

Как только рабочий день заканчивается, Лили отправляется на Севен-Дайлс. Когда она, взмокшая и уставшая, добирается до дома Белль, ей открывает служанка, Хэтти, на лице которой написан такой ужас, что Лили понимает – она была права.

– Мисс Белль чудит, – говорит Хэтти. – Она не поднимается с постели и возвращает все, чем я ее кормлю.

– Вы вызвали доктора? – спрашивает Лили.

– Она отказалась, – говорит Хэтти. – Она не желает никого видеть. Говорит, что ее отравили. И что живот у нее горит.

– Как это понять?

– Я не знаю. Наверное, сыпь. Или нарыв. Она не разрешает мне посмотреть. А мне-то что делать? Я тут одна. Джентльмены заглядывали, как обычно, но она и их отказывается принимать. Говорит, пускай горят в аду.

– Можно мне к ней зайти? – спрашивает Лили.

– Уж не знаю, мисс. Можете попробовать. Но она сильно кричит, знаете ли. Она кричит, что погибает и что вина в этом лежит на мире. Может, она и вас частью этого мира считает.

Лили садится на скамью в прихожей Белль и просит стакан воды. Пока Хэтти ходит за ним, Лили разглядывает дорогую обшивку стен и портрет Белль, обворожительной и юной, в алом платье. Хэтти возвращается с водой, и когда Лили смотрит на нее – на эту лондонскую воду, которая испокон веков полна отравы, – ее снова настигают воспоминания о колодце на ферме «Грачевник» и безымянном мальчике, жившем в сотне футов под землей. Лили внезапно понимает, что, хоть с тех пор, как она покинула Суффолк, и прошло одиннадцать лет, разум ее отказывается забывать о тех днях – они словно картинки в «волшебном фонаре»[13], которые сменяются по кругу у нее в голове. Снова и снова, без конца и края.

Хэтти приводит Лили в комнату Белль. Та лежит в своей большой, обитой парчой кровати, а под волосами, спутанным нимбом разметавшимися вокруг головы, почти не видно подушку. Увидев Лили, она тянется к ней, и Лили наклоняется и обнимает ее, и Белль заходится в плаче. Шея у Белль потная, и тело явно охвачено жаром. Всхлипывая, она пытается говорить, но Лили не может разобрать, что та хочет ей сказать.

Хэтти стоит в дверях, закусив пальцы: человек, который чувствует, что от него чего-то хотят, но не понимает, что именно, – тревожное зрелище.

– Ступайте вниз, Хэтти, – мягко говорит ей Лили, – и принесите ушат с остывшей водой и пару тряпок.

Хэтти уходит. Всхлипы Белль затихают, и она сдавленно сглатывает. Лили помогает ей опуститься на подушку и убирает волосы с ее мокрых щек. Она ждет, когда Белль заговорит, и та наконец собирается с духом.

– Все потеряно, – говорит она.

Лили берет горячую ладонь Белль и сжимает ее в своих руках, прохладных и мягких.

– Что вы имеете в виду, Белль? – спрашивает она.

– Я имею в виду – я знаю, что со мной происходит. Я расскажу тебе, Лили, потому что ты меня не осудишь, но никому больше рассказать не смогу, иначе мне конец.

Лили молчит. В этот миг она думает, что образ Белль Чаровилл, который всегда существовал у нее в голове, – это образ женщины, которая контролирует всех и вся в круговороте своей жизни. Такое чувство, что от понедельника к понедельнику, от одной амбициозной задачи к другой, от одного яростного подсчета на абакусе к другому, от любовника к любовнику, сплетаясь с ними и услаждаясь ими в своем персиковом будуаре, она переходит уверенным шагом и с сияющей улыбкой на лице. То, что такая персона вдруг заговорила о «конце», кажется неправильным.

– Белль… – начинает она.

– Я не лгу. Меня будут чураться. Я стану никем. Даже «Лавка париков» закроется. Я лишусь дома. Я превращусь в нищенку.

– Я не понимаю, о чем вы толкуете. У вас небольшой жар, вот и все.

– Нет, это не «небольшой жар», Лили. Господь наказывает меня так же сурово, как и всех остальных: у меня оспа.

Белль закрывает глаза, словно, произнеся это ужаснейшее слово вслух, окончательно лишилась сил. Лили смотрит на нее, вспоминая ее недавнее возбуждение, и на ум ей приходят слова из лекции о «моральном разложении», которую читали в Госпитале для найденышей, о том, что подобная ажитация иногда предваряет наступление иных симптомов болезни – симптомов, которые постепенно берут над тобой верх и разрушают твою жизнь.

Лили все еще держит Белль за руку. Она нежно поглаживает ее и говорит:

– Есть ведь лекарства. И неужели нет лекарей, которые могут выдать их тайком, так, чтобы об этом не узнал весь свет?

– Есть. И одного такого я знаю, когда-то он был моим любовником. Но он сказал, что единственное существующее лекарство – это ртуть.

– И?

– Ртуть разрушает быстрее, чем исцеляет. Из-за нее отходит кожа. Кажется, что по телу ползают насекомые. Зубы гниют, волосы выпадают, и сердце бьется так быстро, что теряет все силы и останавливается. Неужто мне такое предстоит?

– В госпитале говорили, что любое лечение приносит боль. Принятие боли в какой-то мере помогает лекарству сработать.

– Ты в это веришь?

– Да. Я сама это испытала. И боль, и позор. Но не будем об этом, Белль. Лучше поговорим о том, как отыскать лекарство для вас. Лекарство, которое не навредит вашему сердцу.

– Такого не существует, Лили. Я знаю, что вела распутную жизнь. Оглянись, и ты поймешь, что этот будуар я сделала для сладострастия. Я ничем не лучше Виолетты. Помнишь, как она поет, что нет в жизни ничего важнее плотских удовольствий? Я предавалась им безмерно. И теперь обречена на ужасную смерть.

В этот момент возвращается Хэтти с водой и тряпками, которые оставляет возле кровати. Она мнется рядом, пока Белль не поворачивается к ней и не говорит:

– Хэтти, я знаю, что ты очень устала. Отправляйся-ка в кровать. Ночью со мной посидит мисс Мортимер, а утром ты приготовишь для нее что-нибудь сытное: нажаришь оладий и сваришь шоколаду. Все понятно?

Хэтти стоит, разинув рот. Лили представляет, до чего часто у этой бедной девушки бывает ошеломленный вид, отчего рот ее приоткрывается и становятся видны растолкавшие друг друга в разные стороны зубы, которым никак не удается расти прямо. Лили редко видит Белль за пределами мастерской, но Хэтти, единственная живая душа в этом доме (где иногда, по слухам, в кровати мисс Чаровилл бросает свой якорь сам принц Уэльский), наверняка не раз становилась очевидицей поведения, какого в жизни не ожидала лицезреть, и потому почти все время пребывает в состоянии неверия своим глазам. Тем временем Хэтти, наконец, захлопывает рот, присаживается в едва заметном реверансе и удаляется из комнаты со всей возможной спешкой.

Как только она выходит, Белль говорит:

– Избавлюсь-ка я от нее, прежде чем она успеет распустить слухи. А ты, Лили, переедешь ко мне, как я и предлагала раньше. Только теперь тебе придется ухаживать за мной и держать все это в тайне.

Лили сосредотачивает внимание на ушате с водой, смачивает тряпку и вытирает пот со лба Белль. А потом говорит:

– Я останусь, Белль, но не смогу ухаживать за вами днем и ночью. Вы же знаете, что я должна быть на Лонг-Акр, делать свою работу. Георгианские парики еще не закончены.

– Пусть миссис Бьюкенен с этим разберется. Как там называется эта дурацкая пьеса? «Убийство лорда Тестикула» или какая-то подобная ерунда. Да и обещанный денежный аванс Королевский театр Виктории до сих пор и не выплатил сполна. Мне так и хочется сказать им: «Вот, держите свои незаконченные изделия – как-нибудь обойдетесь. Если не будете мне платить, то и услуг моих не получите».

Ночь опускается на Севен-Дайлс.

Лили при свечах осматривает сыпь на спине у Белль. Она тотчас вспоминает, что как-то раз Перкин Бак заразился чем-то подобным и оказался в кровати.

– Я такое уже видела, – говорит она Белль. – И это не оспа, Белль. Это называется «лишай».

– Лишай? Никогда о таком не слышала. Я полагаю, от такого рано или поздно умирают?

– Нет. Перкин Бак не умер.

– Но ему пришлось помучиться из-за отравления ртутью?

– По-моему, нет. Он отдыхал, и мы кормили его яблочным пюре, и он поправился.

– Яблочным пюре? И все? Хочешь сказать, что мне не стоит отчаиваться?

Лили берет гребень, начинает приводить в порядок волосы Белль и говорит:

– Отчаиваться вообще не надо, Белль.

Лицо Белль расплывается в широкой улыбке облегчения. Она молчит, но Лили замечает, что напряжение уходит из ее тела, глаза закрываются и она откидывается на подушку. Лили отодвигает свечу подальше, чтобы лицо Белль было в тени. Она дожидается, пока дыхание Белль не становится глубоким и размеренным, а потом оглядывает комнату в поисках места, где можно было бы прилечь. Она испытывает голод, но игнорирует его. Она подходит к низкой кушетке, укрывается шелковым пеньюаром, который лежит там же, и пытается уснуть.

Ей жарко, и она без сил. Воздух в этой пахучей комнате удушлив и несвеж, и Лили очень хочется открыть окно в холодную мартовскую ночь, но, боясь разбудить Белль, Лили вдруг осознает, что с нею стало: она попала в огромную затейливую паутину, которую представляет собой жизнь Белль Чаровилл, и ей становится страшно узнать, куда выведет ее эта дорожка. А потом она вспоминает, что в действительности путь ее лежит в никуда. Ее ждет смерть, внезапная и быстрая, и у нее такое чувство, что она все ближе.

Клетка с жаворонками

Ночью Белль, похоже, снятся кошмары. Стоит только Лили заснуть, как ее будят громкие вопли, и поутру Белль совершенно не в себе, едва в сознании, а вся постель мокрая от пота.

Ближе к семи часам утра, когда густая дымка красит фасады Севен-Дайлс в серый цвет, Лили отправляется на поиски Хэтти – чтобы та помогла ей помыть Белль и сменить ей постель. Комната Хэтти на чердаке. Узкая постель пуста, форма служанки сложена на деревянном стуле, умывальный столик чист и пуст, и ни одной личной вещи нет в поле видимости. Лили зовет Хэтти, будто думает, что та заигралась в прятки и схоронилась где-то рядом, но ей понятно, что надежда тщетна: девушка сбежала.

Лили садится на кровать и упирается локтями в бедра. Снаружи сквозь дымку в окно заглядывают голуби, которые прогуливаются по водосточной трубе и приветливо воркуют на один и тот же лад, и Лили вспоминает, как однажды спросила у Нелли Бак, что говорят птицы, и Нелли ответила, что за долгие годы они только и научились, что сетовать:

Мой пальчик кровоточит, Нелли. Мой пальчик кровоточит, Нелли.

«Только это они и твердят, деточка, – объяснила Нелли. – Казалось бы, пальчик давно должен был зажить, ну правда – разве только они не лишились его целиком, как ты, – но они ведь все воркуют и воркуют и никак не прекратят», и Лили сказала: «Наверное, и мой пальчик кровоточил, когда волк его откусил», и Нелли схватила Лили в охапку, и поцеловала ее в щеку, и сказала: «Даже не думай об этом. Смотри, как ты здорово бегаешь и прыгаешь на своих девяти пальчиках!»

Когда голуби на мгновение замолкают, до Лили доносится еще один звук, и она знает, что это Белль ее зовет, но не двигается с места. Она чувствует такую усталость и раздрай, что ее тело жаждет неподвижности. Она одна наедине с Белль Чаровилл и ее болезнью, которая, возможно, сведет ее в могилу, и не имеет никакого представления, как ей быть.

И снова с тупой тоской она думает, как ей хотелось бы, чтобы Нелли была рядом. Она представляет, как Нелли закатывает рукава и говорит: «Что ж, поднимайся, Лили, давай заниматься делами по очереди. Сначала что-то одно, потом что-то другое и так далее». И она знает, что первым делом нужно помыть Белль и устроить ее поудобнее – насколько получится, но, услышав, как часы отбивают середину часа, вспоминает, что в это время обычно собирается на работу, и ее осеняет, что нужно послать весточку Джулии Бьюкенен. Миссис Бьюкенен – одна из тех, чей жизненный опыт настолько скуден, что в голове у нее остались пустоты, которые она заполняет тихим недовольным бормотанием. И пусть слова ее порой бывают резкими, она не злюка и, похоже, с равнодушием относится к фаворитизму, который проявляет к Лили Белль.

Лили поднимается с жесткой кровати Хэтти, отыскивает бумагу, перо и чернила и торопливо пишет записку Джулии Бьюкенен, в которой объясняет, что находится в доме у мисс Чаровилл, у которой сильный жар, возможно, из-за лишая, и просит Джулию, поскольку больше некого просить, прийти и помочь ей.

Она выходит на Севен-Дайлс, где солнце медленно крадется сквозь туман, и высматривает кого-нибудь из юных оборванцев, чья жизнь протекает на улицах и чьи познания о Лондоне до того обширны и глубоки, что пропитание они себе добывают самыми невероятными способами, на какие только хватает фантазии ребенка. Она находит девочку, которая пытается продать небольшую клетку с жаворонками за шесть пенсов. Лили говорит, что даст ей шиллинг за жаворонков, если та отнесет на Лонг-Акр записку для миссис Бьюкенен.

Дитя смотрит на монетку, которая оказывается у нее в ладошке, и быстро прячет ее в карман. Лили забирает клетку с птицами, а девочка хватает записку Лили и срывается с места. Но Лили хватает ее за драный рукав и говорит:

– Если моя записка не прибудет по нужному адресу, я узнаю об этом и убью жаворонков. А потом приду за тобой, потому что я убийца.

– Вы сказали «убийца», мисс?

– Да, сказала. Так что лучше бы тебе поторопиться на Лонг-Акр.

Девочка уносится прочь. Лили возвращается в дом Белль. Она замирает в холле, прислушиваясь, не кричит ли Белль, но в доме тихо.

Сначала что-то одно, потом что-то другое и так далее.

Лили кипятит воду в кухне. Дожидаясь, пока та нагреется, она ищет еду в кладовой у Белль, находит миску сливок и черствый каравай. Она отрывает от него куски, макает их в сливки и набивает ими рот, и почему-то перед глазами у нее встает образ Джойс Тренч, которая, перед тем как съесть ребрышки ягненка, разрезает их на своей фарфоровой тарелке на маленькие кусочки. И эта картинка наводит Лили на мысли о Сэме. Она смотрит на жаворонков и думает: «Хотелось бы мне взять одну из этих птах и отдать ее Сэму, и он бы берег ее и заботился о ней, и вспоминал бы обо мне всякий раз, когда на нее взглянет».

Затем она подносит клетку к окну и, выставив ее наружу, открывает дверцу. Секунду жаворонки думают, а потом раз – и их нет.

Помыть Белль – задача не из легких. Тело ее выглядит крупным и сильным, но болезнь ослабила его, и конечности ее падают не туда, куда следовало бы, и каждый раз, когда Лили касается ее спины, она кричит от боли. Пока Лили моет ее, Белль приникает к ней – к ее плечу, к шее, к поясу, к тому, что окажется рядом, – и Лили ласково беседует с ней, говорит, что сейчас все станет чистым и сухим, и она пошлет за лауданумом, чтобы избавить Белль от жара и боли.

– Хлороформ, – бормочет Белль. – Достань его для меня.

Лили говорит, что хлороформ, наверное, назначить должен доктор, и когда Белль слышит слово «доктор», она яростно мотает головой.

– Нет-нет-нет, – говорит она. – Я ведь все еще не уверена, что это не оспа, и если пойдут слухи, то мне конец. Разве в этих… как их там… будках на углу не продается хлороформ?

– Нет, – говорит Лили. – Сомневаюсь, Белль. Наверное, вам это почудилось.

– А-а, – говорит Белль, – но я уверена, что должен продаваться. Кто не нуждается в забвении время от времени? И мне он сейчас просто необходим, ибо я мучаюсь ужасно, Лили, просто ужасно…

– Знаю, – говорит Лили, которой удается повернуть Белль на бок, и теперь она бережно моет ее ягодицы и ноги сзади.

– Не знаешь, – говорит Белль. – Ты никогда так не страдала.

– Нет, – говорит Лили. – Именно так – не страдала. Но я страдала в Госпитале Корама. Меня мучила и насиловала одна из сестер.

– Насиловала? Ты не ошиблась со словом?

– Нет. Но я положила этому конец – чтобы спасти девочек, которые жили там после меня.

– Как это положила конец?

– Я угомонила ее.

Белль застывает. Лили начинает вытирать ее мягким полотенцем.

– Хочешь сказать, ты убила ее? – спрашивает Белль.

– Я мысленно ее убила, – отвечает Лили. – Она подавилась и задохнулась насмерть.

Белль молчит. Она лежит не шевелясь и ждет, когда ей оботрут ноги. Кажется, эта двусмысленная беседа отвлекает ее от собственных страданий.

– Я не верю, что ты способна на убийство, Лили, – через некоторое время говорит она. – Я знаю мужчин, которые убивали, и у всех них есть нечто общее: они убеждены в своем величии, считают, что никакие моральные ограничения на них не распространяются, потому что они выше всего. Но ты не такая.

Теперь молчит Лили. Закончив с мытьем, она идет искать чистые простыни для постели Белль и с удивлением осознает, что меньше чем за час призналась двум людям в том, что она убийца. То, что никто из них ей не поверил, не важно. Важно то, что она понимает: желание сознаться медленно набухает внутри нее, грозно набухает без ее ведома и довольно скоро выберется наружу. Ее сегодняшние признания – все равно что беглые репетиции, и ни одно из них в конечном счете ничего не значит. Она сознается лишь Сэму – и никому другому. Таким она его себе и представляет, это неизбежное признание – птахой, которую она опустит в его ладони, чтобы он о ней позаботился.

Когда на кровати Белль появляются свежие простыни, а сама она возвращается в постель, ей, похоже, становится немного лучше, и она велит Лили найти Хэтти и попросить ее сварить говяжьего бульону, «ибо я ничего не ела двое суток, и у меня внутри эхо гуляет».

– Я сварю, – говорит Лили.

– Нет-нет. Ты уже достаточно потрудилась. Я выпью бульона и посплю. Ты же отправляйся на Лонг-Акр, потом доложишь мне, как продвигается работа над париками для «Лорда Тестикула». И отправь грозное письмо в театр Виктории о том, что мы прекращаем работу над их заказом, если они не выплатят оставшийся аванс. То, что я умираю, не означает, что я готова на банкротство.

– Вы не умираете, Белль.

– Я уверена, что этот «лишай» в конце концов убьет меня, просто уверена. А теперь пойди и посмотри, куда там подевалась Хэтти.

Лили разглаживает одеяло Белль, поворачивается к красиво убранному окну и замечает, что утренняя дымка рассеялась и уже вовсю светит солнце.

– Хэтти ушла, – говорит она.

– Ушла? Ты имеешь в виду – насовсем ушла?

– Думаю, да. Она сложила форму и оставила ее на стуле.

– Господи боже, из чего делают нынешних девушек? Из сахарной ваты? При первых же признаках болезни они бегут прочь с корабля. Мне-то что теперь делать?

– Я буду ухаживать за вами, как вы и просили. Я сделаю яблочное пюре.

– Нет. Я была не права, когда предложила тебе этим заниматься. Ты – моя лучшая мастерица. Распоряжаться на Лонг-Акр следует тебе.

– Джулия справится. Я вас не оставлю, Белль. Я не смогу.

– Что ж. Мы придумаем, как быть дальше. Свари бульон. В кладовой всегда есть говядина. Я держу ее под рукой, чтобы кормить моих джентльменов. Мне говорят, что занятия любовью с Белль Чаровилл пробуждают аппетит к красному мясу.

Белль, как и обещала, засыпает, сделав пару глотков бульона. Лили задергивает шторы и, подхватив миску, на цыпочках выходит из комнаты.

Она спускается в кухню и съедает остатки каравая со сливками и пару старых яблок, которые находит в корзине. Остальные яблоки она чистит и вырезает у них сердцевину, потом откалывает кусочек от сахарной головы, чтобы подсластить пюре. После этого она ненадолго засыпает, положив голову на стол, и, проснувшись, понимает по тому, как изменился свет за окном, что полдень уже миновал, а Джулии Бьюкенен все нет, и догадывается, что ее записка так и не добралась до Лонг-Акр. Она представляет, как та девочка-оборванка рвет бумагу на кусочки и подбрасывает их в воздух, а потом бежит прочь, до самой реки, и сидит там, где никогда не прекращается торговля, а потом достает свой драгоценный шиллинг из кармана, и тот лежит у нее на ладошке, и ее охватывает восторженный трепет при мысли о том, что денежку ей дала убийца.

Сеньор

Три дня и три ночи Лили ухаживает за Белль, кормит ее с ложечки яблочным пюре и выходит из дома только для того, чтобы купить говядину для бульона, свежий хлеб, кварту молока, кусочек сыра, мазь от сыпи, которая расползлась по всей талии Белль, и бутылочку лауданума. Она спит на кушетке в комнате Белль и просыпается от разговоров, которые Белль ведет с кем-то во сне. К одному из таких собеседников она обращается «сеньор», и фантазии о нем, видимо, приводят Белль в восторг и возбуждение. В тех снах, где появляется сеньор, она, похоже, танцует. Она говорит ему, что кадриль – это весело, но почему бы, спрашивает она, им не сойтись поближе в вальсе?

– Кто такой сеньор? – как-то утром спрашивает Лили, натирая сыпь мазью и расчесывая волосы Белль.

– О, – говорит Белль, – никто и все сразу. Все мужчины считают себя господами или даже богами, разве нет?

– Не знаю, – отвечает Лили. – Я мужчин не знавала.

– Что ж, – говорит Белль, – возможно, это и к лучшему. На прощание они дарят тебе лишай. Но неужели ты ни в одного юношу не влюблялась?

Лили заканчивает расчесывание, и Белль благодарно откидывается на подушку. Лили рассматривает седые волосы, застрявшие в щетке, и говорит:

– Не в юношу. Был один мужчина, которого я, кажется, полюбила.

– Кажется?

– Как-то раз он меня обнял. Просто прижал к себе. И мне было хорошо. Но я отдалилась от него.

– Почему?

– Потому что я думаю, что он так или иначе станет причиной моей гибели.

– Хочешь сказать, что можешь умереть от любви?

– Пожалуй, да. Либо я признаюсь ему в своем согрешении и буду наказана.

– О каком согрешении ты говоришь?

Лили вдруг понимает, что рассказы о чужих бедах облегчают собственные муки Белль.

– Ну, – говорит она, – я познакомилась с его женой. Она добрый и мягкий человек. И все же… он и я… мы не говорили об этом вслух, но я знаю, что мы могли бы предать ее. Я имею в виду, что мы могли бы стать любовниками.

– О, и всего-то? – удивляется Белль. – И это ты называешь «согрешением»?

– Да. Всего-то. Но для меня это серьезный грех.

Вечером третьего дня заявляется джентльмен. Статный, он облачен в пальто, отороченное мехом, и у него кудрявые волосы. Лили заводит его в бирюзовую гостиную, где висят белые шторы. Он скидывает пальто и говорит ей, что знает дорогу в будуар Белль, и, когда Лили сообщает ему, что у той «сильный жар и она никого не принимает», он бормочет ругательство себе под нос, но потом все же справляется с гневом и проявляет своего рода аристократическую учтивость. Он спрашивает у Лили, должный ли уход получает мисс Чаровилл.

Лили хочет сказать, что нужно отыскать доктора, но, вспомнив, как отчаянно Белль желает сохранить свою болезнь в секрете, говорит лишь, что после ухода Хэтти она осталась одна, и спрашивает, можно ли нанять сиделку.

– Сиделку? Разумеется, – отвечает джентльмен. – Для этого нужны лишь деньги.

Лили вспоминает кучу пятифунтовых банкнот, которые нашла на столе у Белль на Лонг-Акр, и открывает рот, чтобы рассказать об этом, но тут джентльмен говорит:

– Думаю, у Белль Чаровилл найдется лишний шиллинг. Мне спросить у нее, желает ли она, чтобы я подыскал кого-то для нее?

– Я сама спрошу, – говорит Лили. – Как ваше имя, сэр?

– Я свое имя здесь не называю. Белль обращается ко мне «сеньор». Я совершенно без ума от нее, поэтому, пожалуй, зайду к ней сам.

– Нет, – отвечает Лили. – Она этого не желает.

– Что ж, она, может, и не желает, а я желаю. Я чрезвычайно нуждаюсь в ней. Останьтесь здесь, дитя, и я со всем разберусь.

Не успевает Лили возразить, как сеньор поворачивается и быстро шагает к лестнице. Лили бросается за ним, чтобы предупредить Белль, но он преграждает ей путь своим крупным телом и, вынув из кармана пригоршню монет, бросает их к ее ногам.

– Я знаком с Белль уже семь лет, – говорит он. – Я никогда ее не обижал. Поверьте мне, кем бы вы ни были. Мы с ней прекрасно понимаем друг друга.

Лили покоряется его воле. Он слишком велик и напорист, чтобы вступать с ним в борьбу. Она начинает собирать монетки, которые он бросил ей под ноги, и с удивлением обнаруживает среди них золотой соверен[14]. Она сомневается, что он намеренно кинул эту монету, но прячет ее в карман, а потом крадется наверх, подслушать, что творится в комнате Белль.

Несколько минут до нее не доносится ни звука, но через некоторое время она слышит громкие стоны – странные, похожие на встревоженный рев моржа, и она понимает, что там происходит, и удивляется, как Белль, при всем своем недуге, способна это выдержать. Поначалу Лили не по себе от этих звуков, но затем, сидя на ступеньках, борясь с усталостью, она прикрывает глаза и позволяет, наконец, и себе пофантазировать о том, каково было бы заниматься любовью с Сэмом Тренчем.

Она подпускает его к себе, и он обнимает ее, как уже однажды обнимал. Потом он целует ее в губы, целует глубоко и неотрывно, и поцелуй этот подводит их к тому, в чем она зареклась участвовать. Она всегда представляла это себе величайшим грехопадением – и с ее стороны, и со стороны Сэма, – но сейчас, прислушиваясь к звукам чужого животного экстаза, отбрасывает все мысли о согрешении и провинности, и вместо них предается мыслям о сладострастии. Шум наверху нарастает, затем угасает и прекращается, и она напоминает себе, что такому не бывать – никогда. Сэм Тренч спас ей жизнь, но любовником ее он не станет. Она подарит ему не свое девичество, а свое признание. Она затыкает уши, как будто жест этот может избавить ее от непристойных мыслей, но они так и не уходят.

Лили спускается в кухню и кипятит воду, чтобы сделать кофе и усмирить томление, которое, похоже, поселилось у нее в утробе, и продержаться ночь – как знать, какие еще испытания она принесет. Шея ее болит от спанья на кушетке. Она с нежностью вспоминает о своей подвальной комнатушке и кровати, и алом платье, висящем на карнизе, и о том, как это платье превращает ее в красавицу. Она кладет голову на кухонный стол и вскоре засыпает.

Сеньор там ее и находит. Его кудри всклокочены.

– Это просто жар, – говорит он. – Ничего более.

– Почему вы говорите «ничего», сэр?

– Потому что так бывает, когда живешь, как Белль Чаровилл. Ничего страшного. Раз уж она смогла принять меня со своей обычной безудержностью – что она и сделала, – значит, ничего катастрофического с ней не происходит, так ведь?

– Она больна, сэр. У нее на теле сыпь. Я три дня выхаживала ее, как могла.

– Я не увидел сыпи. Ну, или ее там совсем немного. И жар пройдет. Он обязан пройти, потому что я сойду с ума без Белль Чаровилл. Но завтра я пришлю сиделку для нее. И, судя по виду ее комнаты, горничная ей тоже не помешает. Я все оплачу, и эти траты станут кредитом за мои визиты сюда. Мне с ней так хорошо, что, подозреваю, в конце концов она меня обанкротит, как, вероятно, уже обанкротила половину благородных лордов Лондона, но я просто ничего не могу с собой поделать.

Он ощупывает свои волосы, которые находятся в совершеннейшем беспорядке.

– Сделайте мне одолжение, мисс Лили, – говорит он. – Видите, я узнал ваше имя! Приведите в порядок мои кудри, а? Я должен выйти отсюда в благопристойном виде, чтобы насладиться мирным ужином с женой.

– С женой?

– Да. А сейчас займитесь моими волосами, голубушка. Будьте душенькой и сделайте все, как надо. И я оставлю вас в покое.

– У меня нет расчески, сэр.

– Воспользуйтесь руками. Я заметил, какие у вас маленькие, миленькие пальчики. Просто приведите мою голову в тот вид, какой она должна иметь.

Она медлит, но все же делает, как он просит, приглаживает и аккуратно оправляет его каштановые кудри. От его тела исходит сильный кисловатый дух, и она вспоминает, что Сэм Тренч пахнет иначе – залитыми солнцем полями фермы «Грачевник».

– Вот что, мисс Лили, – говорит он, пока она занимается его прической. – Скажите, Белль хоть иногда упоминает обо мне? Я весь извелся, тоскуя по ее любви.

– Да. Упоминает. Она называет вас своим сеньором.

– И все? Она не говорит, что томится по мне?

– Томится или нет – не знаю. По-моему, ей как-то раз приснилось, что вы с ней танцуете.

– Танцую? Я чудовищно неуклюж в танцах. Но, с другой стороны, это же может быть свидетельством ее любви, не так ли?

– Вполне возможно – особенно если она в курсе, что танцор из вас не очень.

– Ха! Язвите. Хорошо. Я люблю, когда язвят – особенно, когда язвят совсем юные. Поделом мне за то, что расщебетался о своих чувствах. Итак, у моих кудрей приличный вид?

– Да, сэр. Думаю, приличный.

Сеньор встает.

– Скажите-ка мне кое-что еще, мисс Лили, – говорит он. – Правда ли, что сюда захаживает сам принц Уэльский?

– Не могу знать, сэр. Я живу на Ле-Бон-стрит.

– Понятно. До меня дошли слухи, что он тоже влюблен в Белль Чаровилл, но кто бы сомневался? Значит, так, вы позаботьтесь о нашей дорогой леди, а я позабочусь о том, чтобы завтра сюда прислали сиделку.

Сеньор водружает на себя свое тяжелое пальто, затем пристально смотрит на Лили и нежно касается ее лица рукой в перчатке.

– Красавица, – говорит он. – Ну, почти.

* * *

Когда Лили заходит в комнату Белль, та спит. Ее постель вся сбилась, но, потрогав ее лоб, Лили обнаруживает, что впервые за три дня он не горит.

Немного постояв рядом, она отходит к кушетке, и ложится на нее, и закрывает глаза. Ее терзает нечто вроде жажды, но она не понимает, чего именно жаждет – то ли воды, то ли сна, то ли любви, а то и даже смерти.

Кенсал-Грин

На следующий день к Белль приходят две женщины. Они говорят Лили, что «месье де сеньор» оплатил их услуги на четырнадцать дней вперед. Они согласны исполнять обязанности сиделки и домработницы, но желают, чтобы к ним обращались уважительно, по фамилиям: их зовут мисс Смит и мисс Смайт. Они «опытные профессионалы», а не прислуга.

Когда Лили сообщает Белль об их прибытии, та смеется.

– Как я запомню, кто из них кто? – удивляется она. Но затем притягивает к себе Лили и говорит: – Вели им, чтобы относились ко мне по-доброму – вот как ты ко мне относишься.

– Хорошо, Белль.

– И еще кое-что. Возвращайся-ка на работу. Убедись, что с георгианскими париками все в порядке. Отправь письмо в театр Виктории с напоминанием о том, что они мне задолжали. Подделай мою подпись. Пригрози им так, как пригрозила бы я.

– Не хотите, чтобы я с вами здесь осталась?

– Нет. Смит и Смайт обо мне позаботятся. Иначе зачем они здесь? А работа на Лонг-Акр должна продолжаться, иначе мне конец. Но мне нужно, чтобы ты после работы встретилась с людьми из Главной похоронной компании и договорилась, чтобы мне отвели место на кладбище Кенсал-Грин – на тот случай, если я все-таки умру.

– Что, Белль?

– Ты меня слышала. Некоторые мои знакомые вступили в так называемые похоронные клубы, но я знаю, что это дрянные конторы, сплошной обман. Пока ты жива, каждый год платишь им деньги, потом умираешь, и они тебя хоронят, но через два года выкапывают, чтобы освободить место для кого-то еще. Но я слышала, что на Кенсал-Грин есть катакомбы. Так ведь это называется? Кажется, да. Можно заранее выбрать для себя там нишу, и до скончания времен тебя уже никто не потревожит.

Лили смотрит на Белль. Она видит, что ее щеки порозовели, и ей хочется возразить, что болезнь, ясное дело, отступает и выбирать место упокоения пока что нет нужды. Но она знает Белль. Если уж та что-то замыслила, то идея эта с удобством располагается в ее голове и никак ее оттуда не прогнать.

– Я дам тебе денег, – говорит Белль. – В наши дни люди бросаются словом «задаток» так часто, что я, пожалуй, и сама им воспользуюсь. Я дам тебе пять фунтов. Я слышала, что на Кенсал-Грин дорого, потому что там хоронят лордов, герцогов и тому подобных. Но взамен я хочу бумагу, в которой указано, какую нишу я займу. И скажи им, что я желаю получить спокойное местечко. Пусть они тебе его покажут, это самое место. Будь настойчива, Лили. Я не хочу, чтобы меня беспокоили шумные соседи.

Они покатываются со смеху (чуть тише обычного громогласного хохота Белль, но тем не менее) и когда успокаиваются, Белль берет Лили за руку и просит:

– Расскажешь мне когда-нибудь про того мужчину, которого ты вроде как любишь?

Лили переводит взгляд с лица Белль на неприбранную комнату, которая, кажется, все еще попахивает потом сеньора, и говорит:

– Я действительно его люблю. Не вроде как.

– Так почему же ты тогда не встретишься с ним?

– Он женат, Белль. Я вам уже говорила. Мы нарушим его клятву, а взамен получим лишь душевные муки.

Белль смотрит в окно. Она отпускает руку Лили и принимается разглаживать складки ночной рубашки у себя на груди.

– А может быть, – говорит она, – тебя совсем не обязательно ждет горе. Счастье существует, знаешь ли.

Джулия Бьюкенен заняла кабинет Белль на Лонг-Акр. Маленькая печка пышет жаром, как вулкан. Письменный стол расчищен и теперь используется для работы. Парик, который сделала миссис Бьюкенен, и без того уже весьма внушительных размеров – многослойная шапка каштановых локонов, продолжает расти вширь и ввысь – теперь благодаря лентам и перьям.

Лили стоит и любуется изделием, и миссис Бьюкенен говорит:

– Героиню, которая будет его носить, зовут леди Пумперникель[15]. Неужели хоть одна живая душа поверит, что такое возможно? В опере хоть имен дурацких не дают. Наверное, потому что они в основном на итальянском. Что не так с английскими драматургами? А ты, дорогая, расскажи-ка мне про нашу хозяйку! Давненько тебя не было. Она еще жива, надеюсь?

– Жива, – отвечает Лили. – Но болеет. Мучится лишаем.

– Ничего себе. От него и умереть можно, если запустить болезнь. И его легко спутать с оспой. Надеюсь, ты не заразилась. Тебя вчера тут полицейский спрашивал.

– Полицейский?

– Да. Правда, он не сказал, чего ему от тебя надо было, так что я решила ответить ему, что не знаю, где ты. Правильно сделала? Он сказал, что был у тебя дома и не застал тебя…

От жара, исходящего от плиты, Лили теперь душно, и она отходит подальше, к двери.

– Полицейский сказал… он назвал свою должность?

– Должность? Нет. Да я и не спрашивала. Они же все на одно лицо в своей черной униформе, разве нет?

– И он ничего для меня не передал?

– Нет. Сказал только, что чает тебя отыскать. Так и сказал: «чаю отыскать». Звучит почти по-библейски, как по мне.

Лили секунду молчит, а потом говорит:

– А вы можете мне его описать, этого полицейского?

– Описать его? Ну, так-то не особо. У него шляпа под мышкой была. Я сначала подумала, что он пришел нам сообщить о смерти Белль или еще о чем-то жутком, но нет, ошиблась. Он искал тебя.

– Он был высокого роста или низковат?

– Ни то ни другое, насколько я помню. Среднего роста мужик. Смотреть особо не на что. Но голос у него был добрый.

Не желая в одиночку идти на кладбище Кенсал-Грин, Лили просит Джулию Бьюкенен составить ей компанию. Дни становятся длиннее, и сквозь окна омнибуса, который везет их на северо-запад, Лили наблюдает, как вечернее солнце заливает Лондон обманчиво теплым золотистым светом. Серые здания постепенно начинают уступать все больше и больше места зеленым пространствам и тополям с дрожащей серебристой листвой, и Лили видит во всем этом красоту и задается вопросом: «Какую еще красоту я познаю, прежде чем палач наденет мне на шею петлю?»

Когда они подъезжают к воротам кладбища, миссис Бьюкенен кивает в сторону маленькой часовни на высоком холме и вместительных фамильных склепов, сложенных из полированного мрамора и гранита и окруженных собственными миниатюрными садиками, и говорит:

– Ты глянь-ка, Лили. Это ведь не для таких, как мы, а? Во сколько это обойдется мисс Чаровилл?

Лили отвечает, что у нее в кармане юбки лежат пять фунтов для задатка, и Джулия Бьюкенен говорит:

– Судя по виду местных построек, этого явно недостаточно, но, полагаю, ей хочется попасть в приличное общество после того, как она покинет Лонг-Акр.

– Ей не нужна усыпальница, только ниша в катакомбах.

– Вот, значит, куда мы направляемся, под землю? Я бы не хотела там оказаться, а ты? Я предпочла бы местечко с красивым видом.

Лили улыбается. «А я ведь раньше и не задумывалась об этом – где хоронят убийц после казни. Я не задумывалась об этом, потому что обращусь в прах, и ничто не будет иметь значения», – думает она. Но в ответ на слова Джулии о «местечке с видом» говорит:

– Есть одно место, где я хотела бы оказаться, – под большим дубом в поле на ферме «Грачевник». Мы, бывало, пили сидр из кувшина в тени этого дерева, а потом засыпали. Но для меня и яма с известью сойдет.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что мне все равно. Где бы вы хотели упокоиться?

– Я? Пожалуй, в Шотландии. Я выросла в нагорье. Но мы были бедны, как церковные мыши. Считается, что там красиво, и это так, но мне больше помнится снег, который не таял всю зиму, и как трудно было через него пробираться. И мысль о том, что тело мое будет лежать под всем этим удушающим снегом, мне совсем не нравится.

Услышав о Шотландии, Лили говорит:

– У меня когда-то была благодетельница, которая хотела, чтобы я поселилась в ее шотландском замке.

– Правда? – удивляется Джулия Бьюкенен. – А ты знала, как положено вести себя в замке?

– Нет. Вряд ли я бы справилась. Подозреваю, что леди Элизабет это поняла, правда?

– Да.

– Снег над замком я себе точно никогда не представляла. Но, насколько я понимаю, там он тоже идет.

– Конечно, идет, Лили. Снег помолвлен с шотландскими холмами.

Лили и Джулия Бьюкенен заходят в ворота, и их останавливает молодой человек, который называет себя одним из смотрителей кладбища Кенсал-Грин. Он окидывает придирчивым взглядом этих посетительниц в дешевых чепцах и рабочей одежде и, вероятно, собирается сказать им, что они зря сюда заявились, но тут Лили достает банкноту в пять фунтов и объясняет, что они пришли по поручению мисс Белль Чаровилл из «Лавки париков Чаровилл» и желают выбрать нишу в катакомбах и внести за нее аванс «на случай ее смерти».

– А-а, – говорит смотритель, – что ж, это правильная мысль. На нашем кладбище практикуется персональный подход. Место здесь с ходу не ухватишь, как безделушку с лотка на рынке.

– Вы хотите сказать, что отказываете в погребении покойникам? – спрашивает миссис Бьюкенен.

– Мы всегда отказываем в погребении покойникам, мадам, если они не внесли задаток и не выбрали место заранее. «Лавка париков», говорите? Никогда не слышал об этом предприятии. Я думал, что парики вышли из моды еще в прошлом столетии. Но если мисс Чаровилл готова заплатить, то мы найдем для нее место. Следуйте за мной, и мы спустимся на нижний уровень.

Они идут вниз по тесной лестнице с кирпичными ступенями, и в это время солнце, так мило наводившее глянец на мир, пока они ехали в омнибусе, скрывается за деревьями, и их внезапно окружает столб холодного затхлого воздуха. Лестница приводит их в темное подземное помещение, и миссис Бьюкенен говорит:

– Господи, да что же Белль здесь будет делать без своей печки?

Они идут за смотрителем туда, где по обе стороны от прохода в нишах установлены гробы. Тут и там горят факелы – безжизненно, словно вот-вот погаснут, но даже в их неверном свете Лили и Джулия видят, что здесь уже сотни покойников. Чтобы достичь отсека, где есть пустующие ниши, им приходится пройти подальше, и, когда они доходят до нужного места, смотритель останавливается, указывает на ниши и, словно продавец в галантерейной лавке, который нахваливает свои ленты, тесьму и серебристое кружево, заявляет:

– Можете выбрать любую из этих ниш. Ниши, расположенные на высоте человеческого роста, стоят дороже, чем те, что находятся ниже, поскольку люди склонны думать, что после погребения их будут навещать, и опасаются, что посетители не захотят присаживаться, чтобы с ними повидаться, но вы удивитесь, насколько редко сюда захаживают родственники. Думаю, их отталкивают холод и запах… того, что можно назвать… смертностью. Покойники – народ одинокий.

Лили и миссис Бьюкенен стоят, упершись взглядами в пустые ниши. Прошмыгнувшая мимо тень оказывается здоровой крысой, убегающей дальше в тьму, миссис Бьюкенен тихонько говорит Лили:

– Ты видела ту крысу, Лили? Я, пожалуй, все-таки предпочла бы горную долину в Шотландии.

И Лили представляет себе Белль, одетую в какое-нибудь броское алое платье из тафты, нарумяненную и с плюмажем в волосах, и решает, что нет, она не сможет упокоиться здесь и остаться в одиночестве, навещаемая лишь крысами.

– Что думаете? – спрашивает смотритель. – Если ваша миссис Париков – крупная леди, то она здесь, конечно, не поместится. Чуть дальше у нас есть места пошире, хотите посмотреть?

– Нет, спасибо, – отвечает Лили. – Мы уже достаточно увидели.

– Тогда какой этаж выбираете? Ниши пронумерованы. У нас здесь номера с четырехсотого по четыреста пятый. Четыреста пятая ниша – самый комфортабельный вариант. Желаете внести за нее задаток?

Лили открывает рот, чтобы сказать, что им пора и нужно все обдумать и посоветоваться с мисс Чаровилл, и тут миссис Бьюкенен говорит:

– Знаете, сэр, крысы – это позор. Руководству похоронной компании стоило бы позаботиться о том, чтобы здесь не было паразитов. И пока вы этого не сделаете, мы никак не можем внести задаток за такое место, правда, Лили?

– Да, – торопливо подтверждает Лили. – Да. Нам пора. Нам нужно на свежий воздух.

Они разворачиваются и как можно скорее шагают к лестнице и последним лучам вечернего света. Лили убирает пятифунтовую банкноту Белль обратно в карман. Когда они выходят в меркнущую зелень кладбища, Лили снова оглядывается на мраморные склепы и говорит Джулии:

– Я думаю, что Белль куда больше пришелся бы по вкусу какой-нибудь из них, согласитесь?

Миссис Бьюкенен оценивает их придирчивым взглядом постижера, качает головой и говорит:

– Думаю, они не по карману даже Белль. У каждого есть предел возможностей.

Лили кивает, но про себя задается вопросом, неужели не мог бы сеньор, так обожающий Белль, раскошелиться на ее последнее пристанище, и представляет, как он приходит сюда и смотрит на усыпальницу, которую купил, и стоит, вспоминая то бешеное возбуждение и исступленную страсть, которые испытывал, и то, как Белль заставляла его пыхтеть и стонать, будто морж, на пути к наслаждению, которого никто больше не мог ему доставить, а затем касается холодного мрамора и чувствует не знакомое ему доселе горе.

Она поворачивается к смотрителю и, указав на монолит из полированного гранита, спрашивает:

– Сколько должна заплатить мисс Чаровилл, чтобы для нее зарезервировали нечто подобное?

– Милая моя барышня, – говорит смотритель, – подобное не резервируют. Это фамильные склепы, здания, которые проектируются архитекторами и строятся в соответствии с высочайшими требованиями дворянства и самых высокопоставленных лиц Лондона, к которым ваша миссис Париков явно не относится.

– Вы явно ошибаетесь, – говорит Лили, – она ведь все-таки любовница принца Уэльского.

И она берет Джулию под руку, и женщины быстро уходят прочь, но миссис Бьюкенен, не удержавшись, оглядывается на смотрителя и говорит Лили:

– Он так и стоит с отвисшей челюстью! Говорят, что если ветер подует в другую сторону, то челюсть останется в таком положении навсегда.

Его пальто

Проходят дни, и весна в очередной раз остывает.

Лили усердно трудится над георгианскими париками, которые уже почти готовы. Белль возвращается на Лонг-Акр, бледнее и медлительнее себя прежней, но она снова у себя в кабинете – заглушает боль глоточками джина, выселяет оттуда Джулию Бьюкенен, поддерживает огонь в своей печке. Лили рассказывает ей о жутких катакомбах Кенсал-Грин и о мраморных склепах, где укрываются богатые покойники, а Белль в ответ лишь презрительно фыркает и говорит: «Ну, с ними мы еще разберемся!» И, словно взбодрившись от этих новостей, она принимается изображать радушную хозяйку перед молодыми актрисами из Королевского театра Виктории, которые приходят в мастерскую, со смехом и визгом примеряют свои исполинские парики и, жеманно восторгаясь, гарцуют по комнате.

Лили смотрит на этих девушек, которые выглядят совершенно беззаботными и нимало не стесняются шума, суеты и самолюбования, и жалеет, что она не такая. Ей хочется спросить, бросали ли кого-нибудь из них в младенчестве у ворот парка, из тьмы которого вышли волки и обглодали их пальчики. Ей хочется сказать: «Разве кого-нибудь из вас сажали в тюрьму на пять лет, предавали благодетельницы и насиловали жестокие женщины? Разве у кого-нибудь из вас была подруга, которая тосковала по аромату кофе из бакалеи и повесилась в ткацкой мастерской?» Но она молчит и только смотрит, как они красуются в своих париках друг перед другом, щеголяют превращением из бедных девушек в аристократок благодаря лишь наслоению кудрей, лент и кружева, и их переполняют предвкушение и надежда.

Надежда.

Лили знает, что с ее стороны глупо на что-то надеяться. Она утешается мыслью, что надежду, возможно, обрели другие девочки, те, кто думал, что все уже потеряно, – девочки из Госпиталя для найденышей, которые больше никогда не окажутся в комнате сестры Мод и которые со временем начнут забывать о своем позоре. Сидя за шитьем или прядением, они однажды осмелятся представить для себя достойное будущее, доброго нанимателя, мужа, место, которое они смогут назвать домом. И она принимает решение: когда ее будут судить за убийство, она так и скажет – что убила ради свободы других.

Проведя несколько дней рядом с Белль, она, копируя один из хитрых способов мисс Чаровилл «снять боль», стала накачиваться джином – лишь для того, чтобы позволить себе провести час за прекрасными фантазиями. Бутылку она хранит под кроватью на Ле-Бон-стрит и, возвращаясь туда вечерами, ложится и пьет, пока комната не начинает ходить ходуном. Тогда она трясущимися руками разжигает камин, садится на пол возле него и уносится в какое-то далекое лесистое место, безымянное, но точно вдалеке от Лондона, где сидит под огромным раскидистым деревом и смотрит, как солнечный свет заливает поляну и скромные цветы, названия которых они с Нелли перечисляли, когда шли по просеке, что ведет к тракту на Свэйти. Иногда она впускает на эту поляну незнакомца. Она старается представлять его молодым и красивым, но, когда он движется в ее сторону, она видит, что он совсем не такой, он обычный мужчина, которого она тщетно пытается выбросить из головы.

Однажды вечером, когда огонь в очаге почти угас, а комната все еще пляшет, как плясали живые изгороди на ветру, когда Лили пила сидр с Перкином Баком, она понимает, что он здесь. Она понимает, что это он, еще до того, как он стучится в ее дверь. Еще мгновение она не двигается с места у огня. От звука его шагов по каменной лестнице ее сердце пускается вскачь. Она прячет бутылку с джином под кровать и часто моргает, пытаясь усмирить вертящуюся комнату. Он останавливается у ее окна и заглядывает внутрь, и, увидев ее, прижимает ладонь к оконному стеклу, словно думает, что она может испариться, если он не удержит ее своей ухватистой рукой.

Она открывает ему дверь – вид у него крайне удрученный. Он успел снять цилиндр и прижимает его к груди, как щит. Под своим тяжелым пальто он совершенно поник.

– Лили, – говорит он, – как же я рад, что застал вас…

Они стоят лицом к лицу. Порыв ветра вихрем закручивает горстку пыли на маленькой площадке, где стоит он.

Сэм Тренч.

Лили понимает: что бы ни произошло сегодня ночью, оттиск его имени останется в ее душе навсегда. Эхо его будет отдаваться бесконечно, словно две ноты, которые никак не превратятся в мотив.

– Я приходил на Лонг-Акр, искал вас.

– Да.

– И вас там не было. И в церкви вас не было.

– Нет.

– Я боялся, что вы уехали.

– Нет. Белль Чаровилл была больна, и мне пришлось за ней ухаживать и ночевать у нее дома.

– Я думал, что с вами что-то случилось.

Она шагает в глубину комнаты, которую все еще согревают посеревшие угли, и Сэм Тренч заходит внутрь, и она закрывает за ним дверь. Она жалеет, что выпила джина и теперь с трудом соображает, что ему сказать, и все мысли ее разбегаются в стороны, кроме одной: почему у него такой пасмурный вид. Она находит в себе силы спросить его, не хочет ли он снять свое толстое пальто. Он начинает расстегивать пуговицы, а потом делает нечто странное. Он снимает пальто, накидывает его ей на плечи и, все еще держа его за лацканы, притягивает ее к себе. И тогда она оказывается в коконе его запаха, между его тяжелым пальто и его теплым телом, и лицо ее прижато к его плечу, и его руки нежно смыкаются вокруг нее.

Ей хочется поднять лицо и взглянуть на него. Она жаждет, чтобы он ее поцеловал, но волнуется, что ему будет неприятно от вкуса и запаха джина, поэтому стоит не шелохнувшись и льнет к нему, вжимается щекой в темную саржу его форменного костюма и думает: «Таким все и должно остаться между мной и Сэмом Тренчем – заклейменным бренностью человеческого мира. Иначе и быть не может».

Через несколько минут безмолвия он шепчет ей:

– Я должен кое-что сказать вам, Лили.

И тут она понимает, что пришел момент расплаты. Но ей невыносимо думать о том, что вот сейчас он предъявит ей обвинение, хотя она завернута в его пальто и грудью чувствует, как бьется его сердце. Поэтому, не выбираясь из его объятий, она говорит:

– Вы можете сберечь слова. Я знаю, о чем идет речь, и сама расскажу вам, как все произошло.

И она выпускает правду на волю. Укрывшись в объятиях Сэма, она рассказывает, как в первый день в Госпитале для найденышей сестра Мод отняла ее у Нелли Бак, и как потом прозвала ее «мисс Негодницей», и как порола и наказывала, и как позже украла у нее письмо от благодетельницы, и как после этого поняла, что Лили Мортимер у нее в руках и что она может поступать с нею, как ей хочется. И что «хотелось» ей унижать и стыдить ее, поэтому Лили проживала свои дни там в состоянии горького оцепенения.

Сэм молчит. Огонь почти потух, и Лили начинает зябнуть и радуется, что завернута в толстое пальто. Кажется, что пальто, которое согревает и скрывает ее, уже не предмет одежды, но место, безопасное и хорошо знакомое пространство, и ее признание случится здесь и только здесь, и когда все будет сказано, она почувствует, что колоссальный груз свалился с ее плеч, и спокойно встретит то, что ей уготовано. Но она должна рассказать историю своими словами. Это ее история, и она навсегда останется ее историей, и сейчас важно, чтобы Сэм это понял. Есть только ее правда. Она рассказывает, как пошла в госпиталь Корама за мешком и, будучи там, увидела, как сестра Мод сжимает своей рукой шею другой девочки, лет девяти-десяти, не старше, и подумала обо всех тех ушедших годах и жизнях, разрушенных гнусными поступками Мод.

– Я оглянулась по сторонам, – говорит она, – будто там мог найтись кто-нибудь, кто смог бы взять это на себя, покончить с сестрой Мод, но я знала, что такого человека нет. Было одиноко. Было страшно. Но я должна была это сделать. Мне казалось, что злодеяния Мод ничуть не лучше злодеяния моей собственной матери, оставившей меня волкам на съедение.

Сэм размыкает объятия и кладет свои сильные руки ей на плечи, и отстраняется, чтобы взглянуть в ее лицо. Она видит бессильную печаль в его глазах и понимает, почему он выглядел столь удрученным, когда пришел, – он понимал, что следующим утром ее посадят в тюрьму и все его томление по ней останется неутоленным до конца его жизни.

– Что ты наделала, Лили? – шепчет он.

– Мод спала. Я увидела ее седые волосы на подушке. Старики обычно добродушны, но она была другой. Ее волосы выглядели так же, как волосы в том мешке, поэтому я достала их, затолкала ей в рот и зажала его рукой. Она тут же открыла глаза. Думаю, мне хотелось, чтобы она знала, что это я ее убью. Потом она начала задыхаться, и этот звук был ужаснее всего, что я слышала в жизни. Это было невыносимо. Меня мутило от ужаса. Я должна была его заглушить. Поэтому я накрыла подушкой ее лицо и надавила. Руки у меня сильные благодаря тому, что я всю жизнь трудилась, поэтому мне удалось удерживать ее и не слабеть, и, думаю, прошло не больше пары минут, прежде чем ее тело обмякло и затихло.

Даже в сумраке комнаты Лили видит, как побледнел Сэм. Глаза его расширились и полны ужаса. Он отходит от нее и оседает в старое кресло, и вцепляется в его подлокотники, словно боится упасть. Придерживая пальто на плечах, Лили подходит к нему и опускается на колени рядом.

– Я всегда знала, – говорит она, – что со временем подобное все равно станет явным. Но для меня было важно, чтобы ты услышал правду из моих уст. Я поняла, что ты уже все знаешь и пришел, чтобы арестовать меня, но…

– Нет. Нет, Лили…

– Ты говорил, что хочешь что-то сказать, и по твоему горестному виду…

– Я пришел не за тем, чтобы тебя арестовать. Я не подозревал, что ты можешь быть виновна в таком преступлении. Я пришел, чтобы сказать другое: все мои мысли только о тебе. Я лежу рядом с женой и представляю, как обнимаю тебя, занимаюсь с тобой любовью. Я знаю, что это стыдно и неправильно, но я так чувствую. Я пришел, чтобы признаться. Нет, не так. Я пришел, чтобы взмолиться о любви.

– Ты не собирался меня арестовать?

– Мне даже мысли не приходило в голову, что смерть сестры Мод – твоих рук дело. Ты говорила мне, что больше никогда не возвращалась в госпиталь Корама.

Она неотрывно смотрит на него. Затем кладет голову ему на колено, и спустя миг его рука выпускает подлокотник кресла, и пальцы начинают ласково поглаживать ее волосы. Но когда она подается вперед, пальто соскальзывает с ее плеч, и она будто бы лишается приюта и остается беззащитной перед ледяными ужасами мира, и никто и ничто больше не сможет ей помочь.

Отчаявшись, она притягивает лицо Сэма к себе и целует его в губы, и Сэм отвечает на ее поцелуй и хватает ее, поднимает ее с пола и сажает на себя верхом, и ее осеняет, что, судя по тому, чем они вот-вот займутся, он решил разделить с ней ее бремя, стать ее сообщником. Но тут он словно вырывается из транса вожделения, обуздывает собственную похоть. Он отнимает свои губы и бережно, словно она легкая, как танцовщица, как охапка цветов, спускает ее со своих колен и встает. Она думает, что он собирается увести ее в кровать, но быстро понимает, что это не так, – он передумал, мир и его коснулся своей ледяной ладонью и сообщил ему, что любить ее нельзя – слишком высока цена.

Он берет ее ладонь, складывает ее в кулак и сжимает его своими сильными руками так, что ей больно. Она пытается отнять руку, но он ее не отпускает.

– Послушайте меня, Лили, – говорит он. – Я скажу это один лишь раз и потом уйду, иначе все пропало. Завтра рано утром отправляйтесь к Белль Чаровилл и сообщите ей, что больше не можете у нее работать. Ничего не рассказывайте ей о том, что произошло здесь сегодня ночью, ничего из того, что рассказали мне. Вы меня слушаете? Попросите у нее денег. Соберите все, что вам нужно, а потом покиньте это место и больше никогда сюда не возвращайтесь.

– Сэм…

– Я уже сказал вам, что повторять не буду, иначе передумаю. Я стану тем, в чьей шкуре провожу большую часть жизни, – суперинтендантом полиции. Понимаете? И тогда мне придется арестовать вас и отдать под суд за содеянное вами. Но в этот краткий миг… в этот момент помутнения… я не он; я просто одержимый, я влюбленный. Но это пройдет. Вскоре я снова стану тем, кто состоит на службе и чтит закон. Поэтому есть только один выход. Вы должны покинуть Лондон. Вы должны попрощаться с жизнью здесь.

– Покинуть Лондон? Но куда мне податься, Сэм?

– Это не важно. Но лучше бы подальше. Туда, где я не смогу вас найти.

Он отпускает ее руку. Она разглядывает ее и видит синяки от его хватки и думает: «С этого момента в ней всегда будет жить боль. Он оставил на мне свою метку, и она никогда не исчезнет».

Она молча стоит, пока Сэм поднимает упавшее пальто и надевает его. Он берет свою шляпу и не оглядываясь идет к двери.

– А что, если вы меня найдете? – спрашивает она. – Что тогда случится?

Но он не отвечает. Он открывает дверь и выходит в ночь. Он взбегает по каменным ступеням, и она считает его шаги. Восемь так хорошо знакомых ей шагов – и он исчезает.

Пропавший ключ

Она разводит огонь в очаге и сидит у него до утра, глядя, как подрагивают маленькие языки пламени. Когда занимается рассвет, она наконец засыпает, и ей снится, как она собирает камни на ферме «Грачевник», и отрадой в этом сне для нее становится тот момент, когда Джесси Бак приподнимает ее, чтобы она могла высыпать в воронку всю гальку, которую собрала, и она смотрит, как камни падают, и чувствует, как мешок, висящий у нее на плече, становится невесомым, и тогда Джесси снова ставит ее на пашню, и она чувствует запах земли и слышит смех Джесси.

Проснувшись, она уже знает: податься ей некуда, кроме как на ферму «Грачевник». Она не знает, живы ли еще Нелли и Перкин, и что стало с Джесси, Джеймсом и Джозефом, и как теперь, спустя одиннадцать прошедших лет, выглядит ферма, возможно, разрушенная и покинутая, заросшая чертополохом, якобеей и снытью, где некому услышать крики безымянного мальчишки, что живет на дне колодца. Может, она приедет туда, пройдет пешком весь путь от маленькой станции в Свэйти, вперед по тракту, потом по узкой просеке, мимо школы-чайника мисс Олдройд, под пихтами, которые сбрасывали шапки снега на гриву Пегги, и обнаружит, что никого там нет? А может, они живут все там же, но не будут ей рады? Сочтут ее обузой – даже Нелли, которая относилась к ней с такой любовью и добротой, – и, может, Нелли отведет ее в сторонку и скажет: «Если ты надеялась поселиться здесь, деточка, то напрасно. Ферма „Грачевник“ тебе не родной дом».

Все эти тревожные мысли проносятся в ее голове, но Лили все равно убеждена, что она должна туда поехать. Должна, поскольку ехать больше некуда.

Она делает, как велел ей Сэм, и идет к Белль, и, когда она сообщает ей, что уходит, лицо Белль каменеет от огорчения. Но Белль Чаровилл не глупа. Она говорит:

– Я знаю, у тебя, вероятно, есть очень весомая причина меня бросить, иначе ты бы так не поступила. Не подвела бы меня так. Правда?

Лили хочется столько всего сказать Белль, но она едва не плачет и не может говорить, и Белль понимает, что перед нею человек, которому нужна помощь. Она помнит, как терпеливо и бережно, не жалея себя, Лили ухаживала за ней, когда она считала, что умирает от оспы, и что Лили ни разу ей не отказала, и с тех пор она часто думала, как бы ей отблагодарить Лили, но так и не смогла решить как. Но теперь Белль понимает, что можно сделать. Она достает запертую жестянку, в которой хранит деньги, отыскивает ключик от нее, затерявшийся в ящике стола среди ненужных шпилек, пакетов с булавками, огрызков карандашей и чернильниц, и с победным видом показывает его Лили.

– Я надеюсь, – говорит она, – что беда твоя не слишком велика и ты оправишься от нее и вернешься ко мне. А пока…

Белль отпирает жестяную коробочку, отсчитывает три пятифунтовые банкноты и складывает их в маленький тугой квадратик, затем тянется к Лили и вкладывает этот квадратик в ее ладонь.

– Это, – говорит она, – поможет тебе продержаться.

Лили принимает деньги. Она чувствует, как щеку обжигает сбегающая вниз слеза.

– Простите, – говорит она.

– Нет, – говорит Белль. – Мне не за что тебя прощать.

И она притягивает Лили к себе и стискивает ее на минуту в своих надушенных объятиях, и Лили даже не глядя чувствует, как другие постижеры, которые сейчас заходят в мастерскую и видят эту сцену, изумляются и гадают, что здесь происходит. Когда она идет по большой комнате, Джулия Бьюкенен останавливает ее:

– В чем дело, Лили? Все в порядке?

– Да, – отвечает Лили. – Вы все такие добрые и хорошие. Но мне нужно уехать на некоторое время, – и она быстро уходит, пока в ее сторону не полетели новые вопросы.

По пути на Ле-Бон-стрит она раздумывает, не купить ли ей дорожный сундук, чтобы увезти с собою алое платье и те немногие пожитки, которыми она располагает в своей незавидной жизни, но понимает: вещей настолько мало, что все поместится в мешок, который она прихватила из мастерской на Лонг-Акр.

Она кладет в него самые крепкие ботинки, корзинку с шитьем, щетку для волос и ленты, исподнее с чулками, две ночные сорочки, два шерстяных платья, подсвечник, огниво, пару сальных свечей и старую тряпичную куклу, которую назвала Бриджет. В отрез муслина заворачивает кусок сыра и горсть изюма. Мешок заполнен лишь наполовину.

Тогда Лили выкладывает алое платье на кровать и расправляет его юбку, словно готовит для следующей хозяйки. Она пытается ее представить – и видит юную девушку, которая будет платить полкроны в неделю за это жилище, она войдет и увидит его, этот красивый наряд, и схватит его, и прижмет к себе, и вскрикнет от восторга. Лили уже готова попрощаться с платьем, когда ее вдруг осеняет: даже если не подвернется повод снова его надеть, это ценная вещь, и как знать, что будет с нею, если ферма «Грачевник» все же пустует и она окажется в Суффолке без крыши над головой. Она аккуратно сворачивает платье, так, чтобы оно заняло как можно меньше места, засовывает его в мешок и перевязывает мешок пенькой. В ее голове проносится мысль, что это алое платье еще долго будет ее единственным попутчиком.

В поезде до Ипсвича она всю дорогу спит, крепко прижимая к себе мешок, как иные прижимают младенца.

Она просыпается и пересаживается на неторопливый паровоз до Свэйти, и смотрит, как за окном медленно сменяют друг друга сложенные из камня церкви и приземистые коттеджи с соломенными крышами, вокруг которых цветут яблони и сливы, и дети бегают в полях и вдоль реки, и птицы быстрыми чудны́ми стаями закладывают виражи над живой изгородью. Ее сердце то и дело радостно замирает при виде всего, что ей давно знакомо, но когда до Свэйти остается совсем немного, ей становится страшно, и часть ее уже хочет ехать дальше без остановки, провести в поезде всю жизнь, питаясь изюмом, существуя где-то между прежней и будущей жизнью, ни о чем не прося и не зная ничего, кроме стука железных колес.

Но тут поезд останавливается, и проводник объявляет:

– Свэйти! Станция Свэйти! Кто-нибудь выходит в Свэйти?

Лили видит, что день уже клонится к вечеру и что в домике начальника станции горит свет. Ее сердце бешено колотится, когда она берет свой мешок, открывает дверь вагона и выходит на платформу, где сквозь щели между каменными плитами пробиваются щавель и якобея. И она тотчас вспоминает его – этот воздух Свэйти со сладким духом жженого сахара, и запахи цветущих роз и горящих дров, и аромат белья, сохнущего на солнце. Она останавливается и вдыхает полной грудью. Когда паровоз отправляется, на миг ее окутывает пар, но пар рассеивается, и она переводит взгляд с домика начальника станции на дорогу, ведущую к рыночной площади, и страх ослабевает, и она решает не унывать. Она вспоминает, что за пазухой у нее припрятаны деньги Белль – целое состояние по меркам жителей Свэйти – и что к чужакам в деревне иногда относятся с радушием и дают им ночлег в обмен на заветный шиллинг.

В это время года темнеет по-прежнему рано, и, хоть Лили и готова дойти отсюда до фермы «Грачевник», она не желает объявиться там как пришелица с того света, выступить из тьмы. Ей хочется увидеть все отчетливо, в лучах раннего утра – каждый пучок фиалок, каждый стог сена, тень под каждым дубом, каждый кустик чертополоха, каждый булыжник.

Она стучится к начальнику станции, и, когда его жена открывает дверь, покрепче закутываясь в черную шаль, Лили спрашивает, где здесь можно остановиться на ночлег. Женщина удивленно смотрит на нее, как на чужестранку, и Лили понимает, какое впечатление производит: от нее разит столицей. Женщина не отвечает ей, но подзывает мужа, который уже проводил поезд на Фрамлингем и возвращается домой. Он тоже озадаченно смотрит на Лили и ее мешок. Оба молоды и еще не жили здесь, когда Лили была ребенком, и она подозревает, что большинство людей, которые сходят на станции или садятся в маленький поезд, так или иначе им знакомы и появление хорошо одетой незнакомки из Лондона привело их в замешательство.

– Я могу заплатить флорин, – твердо говорит Лили.

Жена начальника станции переводит взгляд на мужа, тот кивает, и Лили вспоминает, как Белль Чаровилл однажды сказала: «Запомни на всю жизнь, Лили: деньги – самый веский довод».

– У нас тут есть комната, – говорит жена, еще туже заворачиваясь в шаль. – Это рабочий кабинет, и он слегка захламлен забытыми вещами, но там есть тахта, которая сгодится, чтобы поспать, и мы найдем для вас одеяла – за два шиллинга.

– А за три – три шиллинга, – говорит начальник станции, – можем предложить вам на ужин рубец с луком.

Рубец с луком.

И Лили думает: «Сэм Тренч навсегда останется в моем сердце, и по воскресеньям я буду представлять, как он жарит лук, потом садится ужинать с Джойс, но мыслями витает где-то далеко, в воображаемом краю, где я – его, а он – мой».

– Благодарю, – говорит она. – Можно взглянуть на комнату?

Комната забита вещами, на покосившихся деревянных полках разложена коллекция всего, что потерялось и нашлось в поездах между Ипсвичем и Фрамлингемом: перчатки и книги, пустые сумки и корзины, зонты, очки, мужские шляпы и шарфы, детские игрушки и – на самой верхней полке – железная клетка с чучелом птицы на жердочке.

Лили спрашивает, что это за птица, и жена начальника станции по имени Сьюзен отвечает:

– Пылесборник, вот что. Никто за ней не приходит. Там есть отверстие для ключа, и мы думаем, что, если провернуть ключ, птица запоет. Но ключ пропал.

– О, – говорит Лили, – но ведь наверняка можно сделать новый?

Сьюзен бросает на Лили тяжелый взгляд.

– Может, и можно, – говорит она, – а может, оно того и не стоит.

Тахта стоит под покосившимися полками, и Лили представляет, как все эти потерянные вещи ночью съезжают вниз и валятся на нее – беглянку, что скрывается от смерти, скрываясь от любимого, – и может, так ее семнадцать лет на этом свете и подойдут к концу: железная клетка размозжит ей голову, от удара провернется крошечная шестеренка, что запускает пение птицы, и от неожиданной песни проснутся Сьюзен с мужем, и примутся гадать, что делать с телом посетительницы, и попытаются хоть что-то разузнать о той, кому оно принадлежало.

– Ну? – торопит Сьюзен. – Годится? Лучше ведь, чем в темноте блуждать от дома к дому и напрашиваться на постой?

Когда мы собирали камни

Лили просыпается рано. В рассветных сумерках она встает на цыпочки, чтобы достать с верхней полки клетку с птицей, и ставит ее на тахту, на которой провела беспокойную ночь, и стирает пыль рукавом ночной сорочки. Она открывает дверцу клетки и дотрагивается до птицы на жердочке. Перышки глянцевые, глаза блестят янтарем, и Лили решает, что попытается выкупить ее у жены начальника станции и принесет ее в подарок Нелли. Перкин Бак наверняка сумеет смастерить ключик из обломков железа, которые найдутся среди хлама у него в сарае, и тогда Нелли сможет сидеть в кресле-качалке, шить и слушать птичку с удивленной улыбкой.

Сьюзен подает Лили на завтрак хлеб со смальцем и горячее молоко. Сьюзен не сводит с нее глаз, будто опасается, что такой скудный стол вызовет у девушки из Лондона лишь насмешку. Когда Лили спрашивает, можно ли купить клетку с птицей, Сьюзен недоумевает:

– На кой ляд она вам?

– О-о, – отвечает Лили. – Я думала подарить ее кое-кому…

– Кому это? – интересуется Сьюзен.

Лили колеблется. У нее не поворачивается язык спросить у жены начальника станции, знакома ли та с семейством Баков, потому что она может услышать в ответ, что Нелли и Перкин умерли. Лили хочет добраться до фермы «Грачевник» и хотя бы вдохнуть воздух, которым они дышали, увидеть чертополох, которым заросли поля, даже если Нелли и Перкин мертвы. Ей не хочется узнавать об их смерти от подозрительной незнакомки.

– Я жила здесь, когда была ребенком, – говорит Лили. – Я хочу подарить что-нибудь школе, детям, которые там сейчас учатся.

– Ой, – говорит Сьюзен, – я сомневаюсь, что им там пригодится птичья клетка. И я не уверена, имею ли право ее продавать. Вдруг явится тот, кто забыл ее в поезде?

– Вы же сказали, что это просто пылесборник.

– Может, и так. Она уже несколько месяцев тут стоит. Но почем знать.

– Я заплачу вам за нее еще флорин.

– Она дороже стоит. Тонкая работа все-таки.

– Тогда полкроны.

– Три шиллинга – и забирайте.

Лили не спорит. Она отдает шесть шиллингов за постой и за птицу. Она поправляет прическу, надевает чепец, прощается со Сьюзен и ее мужем, начальником станции, который стоит в дверях, попыхивая трубкой и поглядывая на встающее солнце. Затем она выходит в занимающийся день с мешком пожитков и железной клеткой и идет по Свэйти, а местные лавки и заведения начинают работу. Все постройки на вид меньше, чем ей помнится, и стоят не бок о бок, как дома в Лондоне, а каждая на своей лужайке, в уютном окружении бескрайнего неба Суффолка. Знакомые лица не встречаются, но мальчишка в кузнечной лавке приветствует ее, касаясь козырька, а возле пекарни мужчина, выгружающий с подводы мешки с мукой, спрашивает:

– Птичка умеет петь, мисс?

– Нет, – говорит Лили. – Но может однажды научиться.

Просека, что ведет на ферму «Грачевник», отходит от тракта в полумиле от деревни, сразу за зарослями пихт, когда-то засыпавшими телегу снегом со своих веток. Раньше поворот всегда был наполовину скрыт кустами дикого шиповника, который летом покрывался бледно-розовыми цветами. И вот же они – пока еще отращивают листья, но стали пышнее, будто вознамерились полностью занавесить собою тропу и никого не пропускать дальше.

Лили ставит птичью клетку на землю. Она осматривается и вслушивается, и ее сердце полнится ужасом. Птицы порхают над деревьями, растущими вдоль кромки дороги, по пыльной тропинке скачет кролик, а небо мирное и привычно синее. Но что, если в конце тропы, там, где когда-то стоял дом, теперь одни руины?

Сэм Тренч велел ей отправиться туда, где он не сможет ее найти. Она понимает, что мир велик. Лили уже посещала мысль сесть на пароход и уплыть за океан, и оказаться далеко за пределами его досягаемости, но она ее отбросила. Она знает, что Сэм Тренч вполне способен отследить ее путь до фермы «Грачевник», но знает она и то, что только здесь сможет обрести покой.

Через пару минут она увидит, что стало с местом, которое она когда-то любила. Лили берет клетку, шагает сквозь обнаглевшие кусты и оказывается на просеке. Она вспоминает, как Джеймс Бак, который обожал пересчитывать все на свете, считал шаги от двери дома до тракта на Свэйти, но сколько было этих шагов, она уже не помнит. И принимается считать сама: тридцать пять шагов – и просека забирает влево. Еще тридцать – и забирает вправо, а за следующим, третьим поворотом откроется вид на дом.

Она снова опускает клетку наземь. Она пытается разглядеть, в каком состоянии поля – поля, в которых чертополох всегда брал верх над травой, – понять, ухожены они или заброшены, но изгороди слишком разрослись. Душа уходит в пятки. Все, что ей остается, – это идти вперед.

Еще несколько шагов. Двадцать семь шагов, и просека, наконец, закладывает последний поворот, и вот она – ферма «Грачевник». Деревья вовсю цветут. Трава под ними не скошена, молодая поросль пробивается сквозь пожухлые прошлогодние стебельки, и посреди двора стоит разбитая деревянная телега с оглоблями, указующими в небо, но кирпичная дорожка, которая ведет к двери, расчищена от сорняков, и утреннее солнце освещает дом, сияющий свежей побелкой. Из старой покосившейся трубы поднимается струя бледного дыма, и Лили обращается к кому-то из богов прошлого с мольбой: «Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть этот дым означает, что Нелли стоит у плиты, жарит бекон для Перкина…»

Она тихо шагает по дорожке к двери, словно боится быть услышанной. Она стучит и слышит, как лаем отзывается собака, собака, которая не может быть Тенью с ее желтыми глазами, собака, которая, возможно, принадлежит новому владельцу фермы, который покачает головой и скажет: «Нет, простите, барышня, но семью Баков настигли трудные времена, их тут давно уже нет».

Но дверь открывается. На пороге стоит молодой мужчина с широким открытым лицом и каштановыми кудрями. На шее у него пестрая косынка, и, глядя на Лили, он начинает теребить ее своими крупными руками, будто, увидев эту девушку в опрятном лондонском наряде, пожалел, что не повязал ее иначе.

Он молчит. Лили поднимает глаза и сдавленно шепчет:

– Джесси Бак?

Он кивает. Собачий лай становится все громче, и тут к нему подбегает черно-белая колли. Джесси гладит собаку, стараясь утихомирить ее, и Лили, дождавшись, когда собака перестанет лаять, говорит:

– Возможно, ты меня не вспомнишь, но когда-то давно, еще будучи ребенком, я жила здесь. Твоя мама приютила меня. Когда мы собирали камни, ты поднимал меня, чтобы я могла достать до края воронки и вывалить туда собранные камни.

Джесси Бак по-прежнему стоит, проглотив язык.

– Я Лили Мортимер, – говорит Лили. – Мне было шесть лет, когда я уехала с фермы.

– Лили?

– Да. Надеюсь, вы простите меня, у меня нет никакого права сюда заявляться, но я… я так ужасно тосковала по ферме, и мне так хотелось обнять Нелли…

Сама того не ожидая, она разражается слезами. Быть может, дело в том, что она произнесла имя Нелли вслух? Ей хочется, чтобы слезы скорее перестали катиться из глаз, но после всего, что привело ее сюда, к этой двери, кажется, конца им не будет.

– Ох, – теряется Джесси Бак. – Ох…

Пока Лили ищет носовой платок в кармане пальто, Джесси притягивает к себе собаку и гладит ее по голове, словно та тоже нуждается в утешении. Не отпуская животное, он говорит:

– Может, зайдешь?

Оставив мешок и птичью клетку у двери, она идет за ним, и он ведет ее прямиком на кухню. Он выдвигает для нее стул из-за стола – того самого стола, за которым она когда-то сидела и вышивала вместе с Нелли, и Лили замечает, что он чист и натертая древесина почти побелела от времени. Она смотрит, как Джесси ставит почерневший чайник на огонь. Она сморкается и неловко извиняется перед Джесси Баком за свои слезы, и тот, стоя у плиты, поворачивается к ней и упирает руки в бока: мужчина, который озадачен, не знает, как себя вести и что говорить.

Лили утирает слезы, обводит взглядом кухню, почти не изменившуюся за одиннадцать лет, и с трудом произносит:

– Помнишь, как Пегги просовывала в окно свою большую голову и от нее пахло морковью?

– Да, – говорит Джесси. – Пегги была хорошая лошадь, но упрямая. Сейчас у нас шайрская кобыла по имени Салли. Она послушная.

– Твой папа все еще ездит на телеге в Свэйти в рыночные дни?

Джесси поворачивается к плите, чтобы следить за чайником. Он достает жестянку с чаем и старый синий фарфоровый чайник. И тихо говорит:

– Отец умер от удара несколько лет назад. Говорят, это легкая смерть.

– О-о. Умер? Он всегда был так добр ко мне. И всегда казался таким довольным жизнью в своем сарае, полном всякого старья…

– Да. Он был доволен жизнью. Думаю, он и меня этому научил – принимать свою участь. Он никогда не скрывал, что фермерство – тяжелый труд, изнурительная работа, но ему хотелось передать ее по наследству кому-то из нас. Братьям хотелось иного, но я был готов взять земли на себя. Я пашу с рассвета до заката, как пахал отец.

– То есть ты здесь один?

– В каком-то смысле да. Совсем один.

Лили теребит свой носовой платок. Она обводит кухню взглядом и высматривает вещи, которые держала здесь Нелли: белые фартуки на крючке, резиновые галоши для пасмурных дней, старый зонт – но не находит ни одной.

Будто услышав ее мысли, Джесси говорит:

– Нелли здесь. Трудиться ей больше не по силам, но она беззаботна как гусыня.

– Беззаботна как гусыня?

– Да. Расхаживает тут и там, как любопытная птица, на месте не сидит. Но, скажу честно, кое-что она потеряла.

– Что она потеряла?

– Часть воспоминаний. Но сама об этом не знает. И ее это, похоже, не тревожит. Иногда они возвращаются, и тогда она говорит: «Где я была, Джесси? Я куда-то уезжала?»

Лили молчит. Колли подходит и встает лапами ей на колени, она гладит собаку. А потом спрашивает:

– Нелли вспомнит, кто я?

Но прежде чем Джесси успевает ответить, они слышат шаркающие шаги у черного хода, и дверь с тихим скрипом открывается, и там Нелли. На голове у нее шаль. Лицо в морщинах, под глазами набрякли небольшие мешки, но крутые плечи ее не поникли – она держится так же прямо и, увидев Лили, улыбается и говорит:

– Доброго денечка вам, мисс. Или мне стоило сказать «утра», ибо нам известно о грядущем дне? Будет ли дождь? Придет ли письмо из Африки?

Лили встает.

– Нелли, – говорит она, – это я, Лили.

– Лили, вы сказали?

– Лили Мортимер. Я жила тут довольно долго, а потом вы отвезли меня обратно в Лондон, в Госпиталь для найденышей.

– О, – тушуется Нелли. – О чем это она, Джесси?

– Она говорит, что она – приемное дитя, которое мы звали «нашей девочкой», та, по кому ты так скучала, когда она уехала обратно.

Нелли переводит удивленный взгляд на Лили. В ее голубых глазах стоят слезы.

– Лили? – повторяет она. – Моя деточка?

– Да.

– О-о. О-о, я даже не знаю…

Джесси подходит к Нелли и кладет руку ей на плечо.

– Для тебя это, конечно, потрясение – увидеть выросшую Лили, да?

– Да. Я думаю, что лучше бы мне выйти на улицу и зайти еще раз, а? Я же цыплят кормила. Я могу еще раз их покормить – они будут не против, – а потом еще раз зайду домой – убедиться, что она и вправду здесь.

– Здесь она, здесь. Она тут. Не нужно никуда выходить. Она стоит перед тобой. И прехорошенькая. А? Может, поцелуешь ее?

– Поцеловать? О, Джесси, у меня же сердце сейчас разорвется. Мы ведь отослали ее обратно. Так велел закон. В законе говорилось, что мы должны вернуть ее. Вернуть кому? Я этого не понимала.

– Ты понимала, мама. Все мы понимали. Но это был грустный день.

– О, и там было мрачно. И в небе было полно умирающих птиц…

Нелли растеряна. Она начинает разворачиваться, словно хочет выйти на улицу, но останавливается и хватается за Джесси, чтобы не упасть. Лили подходит к ней, обнимает ее и мгновение спустя чувствует, как Нелли крепко обнимает ее в ответ, и тогда до них с Джесси доносится низкий, почти певучий звук, что исходит из горла Нелли, вой, которого они никогда прежде не слышали, горький плач по всему, что случилось в жизни Нелли Бак, хотя и не должно было.

Потому что так велел закон

Они долго сидят на кухне. Джесси заваривает чай. Нелли держит Лили за руки и поглаживает их, и не не сводит глаз с ее лица. Пес, которого зовут Джоуи, поскуливает, как будто чует что-то непонятное: уже не горе, но пока еще не радость.

В голове у Нелли сплошные вопросы, которые она пытается задать, но всякий раз сдается, не сумев облечь их в слова, и растерянно смотрит на Джесси, и он старается угадать, что это были за вопросы, и задает их вместо нее.

– Госпиталь для найденышей, – говорит он. – Нелли хотелось бы знать, как тебе там жилось. Думаю, она надеется, что с тобой там обращались по-доброму.

Лили молчит. Ее захлестывает вихрем воспоминаний, которые копошатся и расталкивают друг друга: как она лежит в мокрой кровати с Бриджет, как ее хлещут ивовым прутом за письмо к Нелли, как она находит овечку по имени Берти, как вяжет шарф, на котором повесилась Бриджет, как шьет тряпичных кукол, как рука сестры Мод, вцепившаяся ей в шею, толкает ее вверх по лестнице, туда, где ее ждет комната кошмаров…

– Там… – начинает она, – там с нами должны были обращаться по-доброму, но на самом деле все было не так.

– Ох, – волнуется Нелли, – но ведь так не должно быть, правда? Я верю в доброту. Да ведь, Джесси?

– Да, веришь.

– Она должна быть как комнатная муха, которую и не почувствуешь.

– Как муха?

– Да. Которая незаметно касается тебя крылышком.

– Но доброту я познала позже, – торопливо продолжает Лили. – Я устроилась на работу в Лондоне, в «Лавке париков» Белль Чаровилл, и мы шили парики для опер и пьес, и все те швы, которым ты обучила меня, Нелли, очень пригодились мне в работе, и мисс Чаровилл всегда была ко мне добра.

– И ты там все еще работаешь, Лили? – спрашивает Джесси.

– Нет. Мне стало… в Лондоне… Я поняла, что мне будет трудно жить там. Мисс Чаровилл одолжила мне немного денег, и я решила приехать сюда и спросить у вас… можно ли мне за небольшую плату и за любую работу, какая у вас найдется для меня… можно ли мне немного здесь пожить. Вам не претит эта идея? Я могу помогать Нелли по дому и…

– Нелли? – перебивает ее Джесси. – Тебе бы хотелось, чтобы Лили пожила тут у нас немного?

– Чтобы Лили пожила тут?

– Да. Некоторое время.

Нелли тянется к Лили и гладит ее по щеке. Она улыбается.

– Может, снимешь свой чепец? – спрашивает она. – Без него тебе будет удобнее.

– Сниму, – говорит Лили, – но можно мне сначала кое-что взять с крыльца? Я принесла тебе подарочек.

– Подарочек? – удивляется Нелли. – Не представляю, что это может быть.

Лили мягко высвобождается из рук Нелли и идет к двери. На улице моросит, и Лили вспоминает, что точно такой же дождь вдруг припустил, когда Нелли взяла ее за руку и повела к телеге, готовой навсегда увезти ее с фермы «Грачевник». Лили смотрит на просеку, и ей кажется, что она на самом деле видит старую телегу, которую тащит Пегги, с самодельным навесом из парусины, защищающим ее и Нелли от непогоды. Лили оборачивается, чтобы поднять сломанную клетку, и обнаруживает рядом с ней любопытную рыжую курицу, которая поклевывает железные прутья, будто думает, что неживая птичка – это чашечка с зерном.

Лили приносит клетку на кухню и ставит ее на стол посреди чайных чашек. Нелли и Джесси в замешательстве разглядывают ее.

– Я подумала, что ее можно повесить здесь или в гостиной, – говорит Лили. – Если заставить шестеренки крутиться, птичка будет петь, и ты сможешь слушать ее пение, Нелли, пока рукодельничаешь.

– О, – говорит Нелли, – но сейчас я ничего не слышу.

– Да. Потому что ключик, который заводит птицу, потерялся. Но я думаю, что Джесси может смастерить новый, правда, Джесси?

– Отец мой смог бы. Но я с мелкой работой не дружу – все из рук валится.

– Так и не поет, – говорит Нелли. – Но эти соловьи, кажется, свое уже отпели.

– Я уверена, что Джесси сможет сделать ключ. Сможешь ведь, Джесси? Маленький железный ключик? Отцовскими инструментами?

Джесси изучает клетку. Он рассматривает ржавые шестеренки и маленькую ось, которая ведет к молчащей птице. Он проворачивает ось своими потемневшими от земли руками, и клювик птицы открывается, и оттуда вылетает тонкий звук, похожий на первый свист огня в камине, когда появляется тяга из трубы и пламя занимается повыше.

– Ого! – восклицает Нелли. – Ну, что ж…

Нелли останавливает взгляд на птице, но потом отворачивается, будто птицы там больше нет.

– Когда Перкина не стало, – говорит она, – я сказала Джесси: жаль, что она не здесь и не может попрощаться с ним, та девочка, которой я пела те глупые старые песни, в которых не было никакого смысла, – они помогали ей засыпать. Я ведь говорила, что все пошло не так, а, Джесси? Когда Перкин нас покинул. Я говорила, что она трудилась в сарае с Перкином и никогда не уставала. Она ловила крысенышей голыми руками. И когда я попросила Джеймса съездить и привезти ее…

– Это был Джозеф, мама. Джеймс в то время уже служил в армии.

– Правда? Ах да. Знаешь, Лили, Джеймс ведь уехал отсюда. Чтобы стать солдатом. Он отправился в место, которое зовется мысом Доброй Надежды.

– Служит в инженерных войсках, – говорит Джесси. – Он защищает Британскую империю в Африке. Он всегда мечтал повидать мир. Иногда мы получаем от него письма на неизвестных языках, которых мы совсем не понимаем.

– Но есть ведь добрая надежда, – говорит Нелли. – Понимаешь? Добрая Надежда. Вот что он сказал нам, и во что верю я. Она убережет его. Но тогда я велела ему поехать в Лондон и привезти ту девочку, чтобы она попрощалась с Перкином, но он сказал: «Ее уж нет, она пропала, и нигде ее не найти…»

– То был не Джеймс. То был Джозеф.

– Наверное, он. В общем, что я сказала, когда умер Перкин? Я сказала: «Она теребила мои мочки, когда я целовала ее перед сном. Ей всегда хотелось сидеть у меня на коленях, когда мы ездили на рынок в телеге, и Джозеф тоже сидел у меня на коленях рядом с ней. Когда телега останавливалась, она падала во всю ту пыль и сено, но никогда не плакала, а только смеялась». Я рассказала Джеймсу – или Джозефу – обо всем этом и объяснила ему, что никогда этого не должно было случиться – того, что случилось. А случилось оно совсем не потому, что я того хотела, а потому что так велел закон.

На кухне стоит тишина, и всех троих занимает одна и та же мысль: о законе, который гласил, что ни один ребенок из Госпиталя для найденышей не может провести в приемной семье больше шести лет. И Лили знает: если бы она осталась здесь, то не совершила бы преступления. Она бы усердно работала с Нелли по дому, и стирала, и штопала одежду, и помогала бы на ферме, как могла. Она бы бегала под солнцем с Тенью наперегонки и весной помогала овцам ягниться. У нее была бы собственная маленькая грядка, где она выращивала бы фасоль и настурции, и любовалась бы их красными и рыжими цветами. Быть может, она даже выучилась бы править телегой.

Она ждет ответа Нелли или Джесси. Она очень ждет ответа на вопрос, можно ли ей здесь пожить. Оба смотрят на нее, но кажется, что, вспомнив, кто она, они не знают, что ответить. Она чужая им, и, видимо, они пытаются представить, что она делала все эти годы и что за радости и горести хранятся у нее в душе.

– Что ж, – говорит Джесси, – Лили проделала долгий путь, чтобы повидать нас. Думаю, что, если она сама того захочет, ей можно пожить у нас, пока дела не призовут ее обратно в Лондон. Как думаешь, мама, устроим ее в комнате, где она раньше жила? Ты согласна?

Нелли кивает. Ее светлые глаза переполняются слезами, она и не пытается их сдержать.

Нелли хромает. Она говорит, что кто-то – может, и сам Господь Бог, а может быть, и фонарщик, который приходит в Свэйти, чтобы с наступлением сумерек зажечь на рынке новенькие фонари и погасить их с наступлением рассвета, – одарил ее болью в бедре, и она даже не знает, что с ней делать.

– Жаловаться было бы неблагодарно, – говорит она, пока они с Лили поднимаются по узкой неудобной лестнице, которая всегда была слишком крутой и темной.

– Ты считаешь боль даром? – спрашивает Лили.

– О да. У каждого из нас своя боль. И я говорю с болью, когда я одна.

– И, как я понимаю, ты одна, когда Джесси работает в поле. Но где же Джозеф?

– О-о, – отвечает Нелли, – он солдат. Но у меня есть добрая надежда.

– Я думала, что солдат – это Джеймс.

– Джеймс?

– Да.

– Так это Джеймс в дальних краях?

– Кажется, да. Но расскажи же мне про Джозефа.

Они почти добрались до конца лестницы, но Нелли останавливается, запыхавшись, и опирается на узкие перила.

– Не могу вспомнить, что с Джозефом, – говорит она. – Бывало, он приходил весь в белой пыли, и я говорила ему: «Найди-ка щетку и смахни пыль, иначе скоро все тут будет в ней, и тогда мы друг друга различать не будем».

– В белой пыли?

– Да. Я не знаю, что это такое. Спроси у Джеймса.

– Спросить у Джесси, ты хотела сказать?

– Да, наверное. А ты знала, что всех их назвали в честь дядьев Перкина, которые уехали в Индию и погибли в ущелье?

– Да. Знала.

– Я в жизни ущелья не видала, а ты?

– Нет. Кажется, нет.

– Ну, это и не важно. Сейчас нам надо бы вспомнить, в какой комнате ты жила. В этом доме все комнаты маленькие, но мне всегда хватало места, чтобы посидеть с тобой рядышком, и мы вместе пели песни, так ведь?

– Да. Мы вместе пели. Иногда видели в окошке луну.

– О, луна. Я ее больше не вижу. Наверное, фонарщик виноват.

Лили ведет Нелли к той комнате, где прежде стояла ее кроватка с одеяльцем, связанным из ниток шести-семи разных цветов. Они стоят в дверях, заглядывая внутрь. – Ужасно, что тебя забрали, – говорит Нелли. – Но смотри-ка. Теперь мы можем сделать вид, что ты вовсе и не уезжала.

Вид этой комнаты. Вид железной кровати, которая теперь стоит там, и мысль о том, что с приходом ночи она заберется в нее и уснет, а потом проснется от утреннего солнца и поймет, что она на ферме «Грачевник», – все это наполняет Лили счастливым трепетом.

Они с Нелли садятся на кровать, и Нелли притягивает Лили к себе и говорит:

– Люди в Свэйти думают, что я умом тронулась. Думают, что я витаю в облаках. Как-то раз я стянула с прилавка на рынке моток шелковой нити, потому что подумала, что тебе понравится ею вышивать. Но меня поймали. Сказали мне: «Ты можешь в тюрьму за это попасть, Нелли Бак. Проведешь остаток своих дней, питаясь баландой и ночуя на соломе». И еще сказали мне, что тебя тут больше нет, о чем я совсем позабыла, поэтому я сказала: «Ох, простите меня, уж извините, люди добрые, добрые благородные джентльмены» и отдала им шелковый моток обратно. Вот тогда-то они и решили, что я витаю в… как они это назвали… в эмпиреях… и Джеймсу пришлось объяснить им, что все дело в моих годах, что под конец жизни начинаешь путать, когда и что произошло. Но ему было очень неловко.

– Джесси, ты хотела сказать?

– Джесси. Разве? Наверное, да. Стыд-то какой.

– Я не думаю, что ему было стыдно, Нелли.

– Может, и нет. Он красивый, сильный мальчик. Но у него тогда и других бед хватало. Бедняжка Джесси.

– Почему ты называешь его «бедняжкой»?

– Ну, его надежды не оправдались, знаешь ли. Правильно я говорю?

– Надежды не оправдались?

– Ему разбили сердце.

– Правда?

– Дочка школьного учителя. Эсми. Кажется, как-то так ее звали. Она сбежала с переплетчиком. Джесси сказал, что это все из-за его рук. Видишь ли, в руки Джесси въелась земля. Ладони исполосованы пылью после всех тех лет, что он провел за тяжелой работой в поле. Жизнь на ферме – это сплошная пахота, и, думаю, когда Эсми… или Эстер ее звали, не упомню… когда она это поняла, она решила, что красивые и чистые белые руки ей больше по нраву, поэтому выбрала переплетчика, и они уехали куда-то на север, переплетать книги, потому что где-то там их и переплетают, на севере, знаешь ли. Но когда она сообщила об этом Джесси, он не знал, как быть, а что могла сделать я? Я ведь его мать, и все тут.

– Когда это случилось, Нелли?

– Кто же знает, деточка? С год назад, а может, и больше. Может, три года назад. Я уж не помню. Людям все время разбивают сердца. Может, и твое разбито, потому-то ты ко мне и вернулась.

Лили молчит. Затем гладит Нелли по щеке и говорит:

– Я думала, что полюбила одного человека, но он оказался женат, так что мы с ним не смогли бы быть вместе по закону. Но некоторое время он приглядывал за мной.

Нелли кивает.

– Как луна, – уточняет она. – Говорят, что она приглядывает за землей, но, знаешь ли, довольно небрежно. Выходишь в темноту и высматриваешь ее, но в небе темно. Думаю, поэтому фонарщик и поселился в Свэйти.

Позже, когда день уже в разгаре, они садятся обедать: на столе копченая рыба, купленная у рыботорговца, который заезжает сюда каждую среду, и томленые яблоки из нового фруктового сада, которые всю зиму провели на реечных полках в кладовой.

Не доев свою порцию яблок, Нелли засыпает в кресле, и Джесси говорит:

– Она не любит, когда ее будят. Говорит, что царство снов – это красивое место. Я схожу за одеялом, чтобы укрыть ее, а потом покажу тебе ферму.

Пока Джесси ходит за одеялом, Лили рассматривает свою дорогую Нелли и решает, что теперь это ее работа – ждать и следить, когда мысли Нелли снова унесутся в мир, ведомый ей одной, а потом пытаться – осторожно, чтобы не напугать, – возвращать ее на землю. Лили думает о том, что раньше она обращалась к Нелли по каждому пустяку. И надеется, что теперь уже Нелли будет часто обращаться к ней за помощью и утешением.

Две руки

Небо снова ясное. Живая изгородь посверкивает свежим, влажным блеском дождя. Джоуи замечает кролика, скачущего по ближайшей поляне, и, точно как Тень в былые дни, бросается за ним в погоню.

Джесси куда выше своего отца и ходит упругим длинным шагом, и Лили приходится семенить, чтобы успевать за ним. Она говорит, что хочет взглянуть на старый сарай, и они идут туда. Джесси показывает ей вырытую в земле глубокую яму, куда свален весь ненужный хлам, нажитый Перкином. Несколько тяжелых сломанных деталей для плуга и бороны все еще лежат в сарае. Джесси говорит:

– Если бы Джозеф не уехал, я бы успевал делать больше, но в одиночестве меня одолевает лень. Надумаю что-нибудь сделать, но чувствую бессилие при одной мысли об этом.

– Понимаю, – кивает Лили. – Почему уехал Джозеф?

– Он устал от этого места. Он не любил его так, как я. Какое-то время он пытался здесь прижиться. Но в итоге говорил, что умрет от тоски, если ему придется все свои дни проводить в попытках справиться с фермой, и мне это было понятно.

– Нелли что-то говорила про белую пыль.

– О да. У него были золотые руки, как у отца. Он пошел в подмастерья к каменотесу и стал очень умелым в этом деле. Он полюбил эту работу.

– А где он сейчас?

– Он уехал в Бат. Он говорит, что Бат – крупный каменный город, не захолустье вроде Суффолка, где одни лишь старые дощато-гипсовые домишки. Кажется, он думает, что я ему завидую, но это совсем не так, Лили. Мне никогда не хотелось уехать. Собрать два-три урожая, яиц у несушек да гуся откормить к Рождеству – вот такой жизни я всегда хотел.

– И тебе до сих пор этого достаточно для счастья, Джесси?

– По большей части. Хотя иногда голова моя переполняется идеями. Видишь, какой большой этот сарай? Я провел кое-какие расчеты. В школе мне математика не давалась, не так, как Джеймсу, но с простым сложением я справляюсь. Я прикинул, что когда я все расчищу и починю крышу, здесь можно будет разводить свиней. Места хватит для десяти свиноматок, и у каждой будет станок для опороса. Кормить их можно одуванчиками и осотом, улитками и всякими очистками с кухни. За подращенного поросенка можно выручить десять шиллингов. И что нас тогда ждет? Будем купаться в поросятах и деньжатах!

– О-о, – протянула Лили, – есть в них что-то трогательное, глазки у них как смородинки, и… ну… а можно я буду помогать тебе с ними?

– Помогать мне с ними?

– О нет, я не имела в виду… Я не рассчитывала… Я только подумала, если бы я платила за постой, работала по дому, помогала Нелли с шитьем…

– Ты хочешь остаться здесь на все лето?

– Только если это вам не в тягость. Я привыкла к ранним подъемам и тяжелому труду.

И тогда он называет ее по имени.

– Лили. Наша Лили. – Он смотрит на нее, трет глаза, словно очнулся от какого-то навязчивого сна, и говорит: – Когда ты уехала, Нелли привезла еще одного младенца. Мальчика. Не помню, как его звали, этого бедного кроху. Может, у него и не было имени? Он плакал по ночам. И Нелли сказала, что не смогла его полюбить, что после тебя уже не сможет полюбить других приемных детей. Поэтому она поехала с ним обратно в Лондон и попросила попечителей госпиталя подыскать новый дом для того младенца. Ей было стыдно, но она сказала, что если не сможет полюбить его так, как тебя, то ничего, кроме попрошайки, из него не вырастет. Прямо так и сказала: «Ничего, кроме попрошайки».

– Я понимаю, что она имела в виду. Если о ребенке не радеют, он – или она – становится попрошайкой. А выпрашиваем мы любовь.

– Я не думаю, что отец это понимал. Он воспринял это совсем иначе. Все говорил о деньгах, которые мы получали от госпиталя за воспитание приемных детей, и его сердило, что Нелли больше не сможет так зарабатывать. И тогда-то его здоровье и пошло на спад. Он стал очень замкнутым, и у него пропал аппетит, и от него остались кожа да кости, но он все равно не махнул рукой на ферму. Он трудился до последнего дня жизни и обучил меня всему, что мне нужно было знать о земле.

– Он был добрый человек, – говорит Лили. – Хороший человек.

– Да. Почти всю жизнь таким был – пока денег не перестало хватать и он не озлобился на мир. Но что ты думаешь насчет того, чтобы выращивать здесь поросят? Стал бы отец этим заниматься, приди ему такое в голову? Я не знаю. Придется, конечно, вложить кое-какие деньги, купить свиноматок, но потом, если не будет чумы свиней и я смогу утеплить сарай так, чтобы в нем можно было зимовать…

– Я думаю, что это отличная идея, Джесси.

– Больше всего я боюсь обеднеть – обеднеть настолько, что я не смогу как следует обеспечивать Нелли. Но, думаю, со свиньями мы заживем, правда?

– Да, – подтверждает Лили. – Заживем.

Джесси и Лили выходят из сарая. Пес Джоуи возвращается, запыхавшись, с кроликом в пасти. У кролика сломан хребет и течет кровь, но он все еще жив. Пес бросает раненого зверька к ногам Джесси. Джесси подбирает одну из тяжелых железяк, что все еще валяются у входа в сарай. Лили заставляет себя не отводить глаз, когда Джесси поднимает свое орудие и с размаху бьет им по черепу кролика. Кровь орошает траву.

Джесси находит чембур для кобылы и сажает Лили ей на спину. Она держится за гриву, а Джесси ведет лошадь, и они медленно бредут по полю. Жеребенок трусит следом за ними. Пес убегает вперед, вынюхивая кроликов. Джесси заводит лошадь в лес, где солнце подсвечивает только распускающиеся первоцветы, и Лили говорит:

– Я мечтала обо всем этом – и о пушинках чертополоха, и об аромате весенних цветов. В Лондоне ничего такого нет.

В лесу очень тихо. Кобыла выбирает едва заметную тропу через валежник, и до них доносится стук дятла. Они останавливаются послушать, и Джесси говорит:

– Я постараюсь сделать ключик для твоей механической игрушки, но это все-таки очень странный подарок – существо в неволе, когда вокруг и так громко поют птицы. Как тебе пришло такое в голову?

Лили медлит с ответом. Ей хочется признаться: «Выйдя из Свэйти, я в каком-то смысле так и осталась в неволе и всегда там буду». Но вслух говорит лишь:

– Кажется, Нелли не понравилась клетка, да? Это была ошибка. Можем продать ее в деревне на рынке.

– Да, – говорит Джесси. – Думаю, так будет лучше всего. Обменяем эту рухлядь на пару унций щербета или катушку ниток, а?

Они выходят из леса и идут мимо высокого стога сена, аккуратно сложенного из прошлогодних колосьев пшеницы. Часть поля все еще покрыта серым жнивьем и дожидается вспашки, и Лили поражена тем, сколько здешней земли приходится на мощь одного-единственного человека. Она переводит взгляд на Джесси, который держит чембур. Поверх его кудрей нахлобучен старый картуз с разлохматившимися краями, и ботинки его облеплены грязью, и все это волнует Лили, но какие именно чувства она испытывает, сказать пока не может. Горечь или жалость, но, может, и нечто иное – что-то вроде давней привязанности?

Они приближаются к тракту на Свэйти и выходят на ухабистую просеку. Возле зарослей шиповника они останавливаются, потому что оба слышат звук, который невозможно ни с чем спутать.

– Экипаж с двойкой, – говорит Джесси. – Такие здесь редко проезжают.

Лили вцепляется в гриву лошади. Джесси обхватывает жеребенка за шею, чтобы тот не выскочил на тракт, под колеса экипажа, и они стоят и ждут. Шерсть у пса встает дыбом, и он начинает лаять. И тут Лили пронзает мысль: «Надо убежать и спрятаться, надо убежать и дождаться темноты, а потом вернуться на станцию…»

Экипаж с двойкой уже совсем близко. Лили неловко слезает с лошади и убегает в сторону невспаханного поля. Джесси зовет ее, но она бежит и бежит: она знает, почему здесь этот экипаж. Она знает, что ферма «Грачевник» оказалась слишком близко, оказалась местом, где Сэм Тренч нашел ее без труда, и вот теперь он здесь, он взял какой-то старый экипаж, и тот скоро свернет на просеку и будет ехать по ней, пока не остановится у нового фруктового сада, и Сэм, в своем цилиндре и тяжелом пальто, которое он однажды на нее накинул, выйдет из кареты на молодую траву, и будущее ее исчезнет. К ночи она уже будет в тюрьме.

Лили стоит за дубом на небольшом возвышении, и ей видна живая изгородь на другой стороне тракта на Свэйти. Она обхватывает руками дерево и прижимается щекой к шершавой коре. И ее глазам предстают серые лошади, возница в черном, большой экипаж, который скрипит и раскачивается на своей оси. Она ждет, когда возница натянет поводья, чтобы свернуть влево, на просеку, и понимает, что убегать бесполезно.

Мешок с ее вещами лежит в ее старой комнате. Нелли очнется от сна, поприветствует суперинтенданта и скажет: «О да, она вернулась. Девочка, которую мне пришлось отдать обратно. Она скоро придет. Я подзабыла, как ее зовут, но я всегда ее любила. И теперь она будет обо мне заботиться». И Сэм Тренч покачает головой и скажет: «Звучит неплохо. Но этому не бывать».

И тут экипаж проносится мимо. Лили все стоит, вцепившись в дерево, и смотрит, как он уезжает прочь. Экипаж скрывается за поворотом тракта, и его больше не видать, шум его затихает, а потом и вовсе растворяется в воздухе. Лили ждет. Теперь она слышит только собственное дыхание. Джесси снова зовет ее, и она медленно возвращается к нему.

– Прости, – говорит она. – Иногда я сильно пугаюсь. От всяких неожиданных вещей. С этим трудно справиться. Такой была жизнь в Госпитале для найденышей: мы жили в постоянном страхе.

Она говорит, что хочет увидеть пруд. Джесси помогает ей снова взобраться на кобылу, и она чувствует, что все еще дрожит, но Джесси об этом не заговаривает. Когда они добираются до пруда, лошадь склоняет голову, чтобы попить, и жеребенок тоже пьет, и пес Джоуи прыгает в воду и плывет туда, где гуси лениво выписывают круги на воде, и те начинают гоготать и хлопать крыльями, и торопливо перелетают на дальний берег пруда, туда, куда ивы свешивают свои крошечные желтые сережки.

Не дожидаясь пса, который занят купанием, они обходят дом с другой стороны, где по-прежнему стоит колодец, наполовину заросший плющом. Лили уже спокойна. Она слезает с лошади и подходит к колодцу, опирается руками на его каменный край и вспоминает, какой он на ощупь. Еще она вспоминает, как до позднего детства верила в историю о мальчике без имени, лежащем там, внизу, в темноте. Когда же вокруг нее сгустились невзгоды, она принялась убеждать себя: «То не мальчик сидел в ледяном колодце, где ему нечем было дышать, то была девочка, то была я, ибо такой и стала моя жизнь: затхлым и тесным местом, из которого невозможно сбежать».

Она стоит не двигаясь. Солнце нагревает ей шею там, откуда волосы ее забраны в простой узел. Джесси замер рядом с ней, но через некоторое время он кладет свою большую ладонь рядом с ее ладонью, и она растрогана, когда видит это: две руки, которые снова рядом, две руки, которые не сдаются. Она смотрит вниз, и ей кажется, что вода уходит глубже, чем прежде, до самого центра Земли.

И она говорит себе: «Если приедет еще один экипаж, если Сэм Тренч однажды явится за мною, чтобы забрать меня на виселицу, я сбегу от него, и заберусь сюда, и сброшусь в колодец. Прежде чем я умру, прежде чем я отправлюсь в неизведанное, на пороге которого однажды уже побывала, когда мать моя оставила меня у ворот парка, я глотну этой свежей воды. И затем прокричу свое имя в воздух – воздух, который наполняет ферму „Грачевник“ нежным благоуханием. Я прокричу мое имя: Лили».

Благодарность

Есть человек, которому я благодарна больше, чем кому-либо: спасибо мистеру Шону-Шенгу Ляу, заведующему отделением хирургии в госпитале Адденбрук в Кембридже за спасение моей жизни осенью 2019 года.

Примечания

1

Lily – лилия (англ.). (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. перев.)

2

Приют для детей-сирот и выходцев из неблагополучных семей, располагавшийся в центре Лондона в округе Камден. Основан в 1739 году английским моряком и филантропом Томасом Корамом. В 1920-х госпиталь со всеми его воспитанниками и сотрудниками переселили в пригород Лондона, где условия были более благоприятными для детей, и он просуществовал до 1950-х годов. Сейчас на месте госпиталя в Лондоне располагается мемориальная детская площадка Корам-Филдс, а в перестроенном здании работает Музей истории Госпиталя для найденышей.

3

Разновидность мороженого: ледяная крошка, обильно политая сверху сиропом.

4

Традиционный шотландский мужской головной убор – шерстяной берет с помпоном на макушке.

5

Постижер – мастер по изготовлению париков.

6

Крупная дорожная развязка в Лондоне, в старину – весьма бойкое, зачастую опасное место.

7

Одна гинея – двадцать один шиллинг.

8

Уменьш. от Альберт.

9

Очень распространенное название пабов в Англии.

10

Улица в центре Лондона, на которой расположено несколько театров.

11

Здесь и далее: фрагменты из либретто «Травиаты» (пер. с ит. В. Алексеева).

12

Опиумная настойка на спирте. В XIX веке широко использовалась в качестве снотворного и успокоительного средства.

13

Аппарат для проекции изображений, нанесенных на стеклянные пластины, – предшественник проектора; популярное народное развлечение в XIX веке.

14

Золотая монета достоинством в один фунт.

15

Изначально: сорт хлеба из ржаной муки грубого помола, стимулирующий пищеварительный процесс и распространенный в Германии со Средних веков. Позже слово стало также использоваться для обозначения темнокожих женщин, занимавшихся проституцией.

Content

Роуз Тремейн
Лили
Сказка о мести

Волчица

На ферме «Грачевник»

Лавка

Мисс Негодница

Словно невеста…

«Те маленькие дикари»

Медное распятие

Желтые яблоки

Цвет лука

Шерстяной шарф

Одежда: отсутствует

Алое платье

«Непознаваемые человеком дали»

Никогда

Детям вход воспрещен

Травиата

Тряпичная кукла

Врата ада

Свадебный снимок

«Вина лежит на мире»

Клетка с жаворонками

Сеньор

Кенсал-Грин

Его пальто

Пропавший ключ

Когда мы собирали камни

Потому что так велел закон

Две руки

Благодарность

Примечания