Елена Ленёва

Тайна Лоэнгрина

От автора

Автор пишет эти строки и выносит их в начало повествования уже после того, как детектив «Тайна Лоэнгрина» закончен и поставлена последняя точка в расследовании преступления. Парадоксально, но именно судьба короля-романтика Людвига Второго и загадочная его смерть заострили мое внимание на темах, которые и сейчас, почти полтора столетия спустя, звучат ох как остро и злободневно. А еще какое-то мистическое (и трагическое!) переплетение судеб России и Германии…

Выводы автора – это художественный вымысел, основанный на личном впечатлении, а также изучении и анализе исторических материалов.

Эта книга не была бы написана без поддержки близких и друзей, многие из которых живут в Германии. Особую признательность хотелось бы выразить замечательному человеку, «русскому немцу» Иосифу Михайловичу Гоферту (Josef Hoffart, Sonh des Michels), за консультации по языковым и юридическим вопросам и рассказы о полицейских буднях Германии.

Глава I

26. April 1851. Schloss Hohenschwangau, Bayern / 26 апреля 1851 год. Замок Хоэншвангау, Бавария

Сколько раз за последнюю неделю Людвиг просил мамочку почитать ему книжку? Не один раз. Но мама не обращала внимания на просьбы сына, она была занята королевскими делами. Иногда мама находила время, чтобы прогуляться с сыновьями – Людвигом и Отто – по дворцовому парку. Это были чудесные мгновения, но они так быстро заканчивались. А Людвигу хотелось большего: хотелось прижаться к маме и слушать звучание ее голоса. У нее такой чудесный голос.

Людвиг знал, что у мамы много дел, но все же подошел к ней и протянул книгу. Он ничего не говорил, лишь просительно улыбался.

– Мне некогда, Людвиг, – Мария нежно погладила сына по голове. – Сегодня вечером приезжают гости, мне необходимо отдать распоряжения слугам и проследить за их исполнением. Попроси фрау Сибиллу почитать тебе. Или фройляйн Хельгу.

Людвиг прижал книгу к груди, на глаза навернулись слезы: мама совсем не проявляет интерес к его увлечениям. Вот и сейчас отправляет его к воспитательницам. Фрау Сибилла Милхаус очень милая дама; кроме обязательных занятий, она часто играет с ним. Хельга, то есть фройляйн Беккер, конечно, почитает ему книгу, если он попросит. Хотя при этом обязательно возведет глаза к небу (Людвиг понимает, что это означает). Но разве может сравниться чтение Хельги с нежным голосом мамы! Мама перекатывает слова словно стеклянный шарик. А как она пахнет! Как улыбается… К тому же, пока мама читает, ее можно обнять и прижаться к ней. Нет, общение с фройляйн Беккер – совсем не то, чего ему хотелось.

Мария Фредерика Франциска Гедвига, мама Людвига, поняла, что ее старший сын расстроен, вздохнула:

– Ты уже сам умеешь читать, Людвиг.

Конечно, он научился читать. Не так быстро, как взрослые, но читать он умеет. Однако дело не в этом…

– Ну, хорошо, – наклонилась она к нему, улыбнулась. – Хорошо, Людвиг. Приходи с Отто в мою гостиную. Я вам почитаю.

– Спасибо, мамочка. Мы остановились на том, что Андвари отдает сокровища Зигфриду.

Людвиг обожал гостиную матери: со стен на них смотрели рыцари и принцы, когда-то жившие здесь. Впрочем, он обожал не только эту комнату; он любил весь дом, который казался ему сказочным дворцом.

Ему было шесть лет, а брату Отто как раз завтра исполняется три. Готовится праздничная церемония по случаю дня рождения младшего сына баварского короля Максимилиана, и юные кронпринцы уже неделю примеряют новые одежки и туфельки, в которых они должны появиться на празднике. Королева выбрала для каждого сына свои «геральдические» цвета, которые, по ее представлениям, соответствовали мальчикам: для Отто был выбран красный цвет, а для Людвига – небесно-голубой.

Гостей будет немного. В Зале героев накрыто на сорок персон; у каждого места карточка с именем того или иного гостя. Обязательно приедет на торжество граф Карл Теодор фон Хольнштайн с сыном Максимилианом. Молодой граф нравился Людвигу. Когда королевская семья останавливалась в Мюнхене во дворце Нимфенбурге, Максимилиан часто бывал у них. Ну и пусть он старше Людвига на десять лет! Макс – веселый, жизнерадостный юноша, а разница в возрасте не мешала им хорошо ладить.

Максимилиана ждет блестящая карьера: ему шестнадцать, а он уже камер-юнкер[1] и офицер Первого Кирасирского полка. О, это ведь так мужественно – служить в кавалерии, носить кирасу и каску с черным хвостом, развивающимся на ветру[2]. А лошади! Лошади в кавалерии великолепны.

Людвиг очень любит лошадей, он никогда не испытывает страха и недоверия к этим великолепным животным, с удовольствием занимается верховой ездой. Пожалуй, верховая езда – его любимое занятие. Еще ему нравится плавание и фехтование.

Шестилетний кронпринц ждал Хольнштайнов. Он только не понимал, почему Макс всегда приходит с отцом. А где же его мама? Людвиг никогда ее не видел; лишь ее портрет – графиня очень красива! – в Галерее красавиц во дворце Нимфенбурге. Он догадался, что это мать Максимилиана, когда прочел надпись на портрете: «Каролина, графиня фон Хольнштайн, урожденная баронесса фон Шпиринг». Однажды он задал вопрос фрау Сибилле, почему Макс приходит с отцом, но та лишь пожала плечами. А фройляйн Беккер сказала по секрету, что это семейная тайна Хольнштайнов: графиня, мать Макса, живет с другим мужчиной. Как это возможно, Людвиг понять не мог, но переспрашивать не стал. Он лишь смотрел с обожанием на портрет Каролины Хольнштайн и восторгался ее красотой. Недаром его дед поместил портрет матери Максимилиана в своей Галерее.

Людвиг знал также, что среди гостей будут две девочки: герцогини Баварские София и Амалия-Елизавета. Сестры приходились двоюродными тетями наследным баварским принцам. Елизавета была старше Людвига на восемь лет, но мальчик ждал именно ее, красивую и добрую фею, которая понравилась ему с первой встречи. Младшей сестре Софии четыре года, но она у принца интереса не вызывала. Девочка как девочка. А вот Елизавета ему очень нравилась. Это она рассказала Людвигу о нибелунгах.

Потом он часто просил мамочку почитать ему о подвигах Зигфрида и о «детях тумана» – мифических древних карликах – нибелунгах. Он никак не мог понять, каким образом карлик Андвари, хранитель золота нибелунгов, превращался в рыбу. И главное, зачем? Почему не в дракона?

Пока мама читала несколько страниц эпоса, Отто заснул (Людвиг понимал, что брат еще маленький, ему трудно сидеть без движения и слушать длинные сказки), но это даже хорошо: Отто спал и не мешал брату наслаждаться голосом мамы и фантазировать. Трехлетнему Отто не очень нравились сказки, ему нравилось складывать из множества бумажных фигурок различные картинки.

Людвиг ждал завтрашний день. Он ждал Елизавету. А может, девочки приедут уже сегодня вечером? Он мог бы спросить об этом маму, но не решался. Возможно, Людвиг влюблен в Елизавету? Ведь представлял же он ее в роли Кримхильды, необыкновенной красавицы, которая обрекла на смерть многих доблестных воинов.

Он раскраснелся. Елизавета, несомненно, красавица, это правда. Но она уже взрослая. Ей четырнадцать лет. Говорят, она скоро может выйти замуж. Жаль… Жаль, потому что тогда они будут видеться реже.

Так влюблен он в Амалию-Елизавету или нет? Шестилетний Людвиг задумался. Нет, скорее, ему просто не терпится поделиться с ней рассказами о Зигфриде – победителе Дракона…

Мария закрыла книгу, поцеловала Людвига и спящего Отто и ушла по своим делам. Людвиг знал, что остаток сегодняшнего дня он будет предоставлен самому себе. Хорошо, что мама почитала им. Ей все время некогда, у нее много забот. И отца Людвиг видит нечасто. Как правило, тот заходит к мальчикам по вечерам, чтобы пожелать им доброй ночи. Он не понимает, почему отец так строг с ним. Ведь Людвиг очень старается хорошо учиться и быть послушным. Отец – король Баварии. Поэтому у него нет времени поиграть с сыновьями. У него государственные дела.

Людвиг поднялся на верхние этажи замка. Как же он любит этот дом. Здесь так красиво! Дом похож на замок сказочных королей. Хотя короли здесь живут совсем не сказочные. Его отец Максимилиан – настоящий. И дед Людвиг тоже был настоящий король. Это по настоянию деда так назвали внука, потому что у них, у него и деда, день рождения совпал: двадцать пятое августа. А деда так назвали в честь французского короля Людовика, которому его подданные почему-то отрубили голову. (Об этом рассказывали в доме.) Людвиг обожает деда, между ними сложились замечательные отношения. Но, к сожалению, видятся они все реже и реже: дед любит путешествовать и застать его в Баварии нелегко.

Много лет назад замок Хоэншвангау принадлежал рыцарям Швангау, но со временем он превратился в руины. И отец (тогда он еще не был королем) купил эти руины и построил прекрасный дом. Как же ему с братом повезло, что они здесь живут! Жаль только, что родители редко уделяют им внимание. Особенно мама… Она такая красивая. Людвиг всегда любовался маминым лицом, фигурой, волосами, улыбкой. Часто наблюдал за ней из укромных мест, когда она занималась своими делами и не замечала сына. Он мог наблюдать за ней часами. Она такая красивая – мама Мария. Она тоже напоминала ему прекрасную Кримхильду, жену Зигфрида.

Так, в мечтаниях, шестилетний кронпринц Баварии Людвиг бродил по Хоэншвангау, королевскому замку, и в каждой мелочи он видел сказочный знак. Он рос фантазером и мечтателем.

Да, он очень любил свой дом: стоящий на холме, с башенками и балконами, изящными окнами. Людвиг любил забираться на верхние этажи, откуда открывался волшебный вид на густые леса и озеро Альпзее, по которому плавали белоснежные лебеди. Елизавета рассказывала, что горы Шварценберг – это окаменевший дракон, когда-то охранявший золото нибелунгов. Нижняя часть горной цепи – это голова дракона, увенчанная короной – старинным замком Хоэншвангау (да-да, это их замок венчает голову дракона!), а тело и хвост его обвивают озеро Альпзее. Ах как бы Людвигу хотелось взмыть в небо и посмотреть на горного дракона с высоты птичьего полета! Увидеть сверху озеро Альпзее и любимый Хоэншвангау!

Часто с Фритцем, королевским конюхом, Людвиг ходил на озеро и кормил дивных птиц. Фритц шутил, что кронпринц Людвиг «тройман унд романтикер»[3]. Фантазер и романтик, хм… – повторял он и смеялся. Что означает романтик? Людвигу нравилось это слово.

Лебеди в замке повсюду[4]: на картинах, декоративных украшениях комнат, настенных росписях и посуде. А еще в саду есть фонтан – красавец лебедь.

Но больше всего Людвигу нравится Зал лебединого рыцаря – столовая. В этот зал можно попасть, если подняться на второй этаж по винтовой лестнице. Стены разрисованы эпизодами саги о рыцаре Лоэнгрине. Людвиг попросил деда подарить ему на день рождения книгу о Лоэнгрине. Дед удивился такой просьбе, но пообещал найти издание с красочными иллюстрациями. Значит, в конце августа он получит книгу о лебедином рыцаре! И тогда он будет читать и мечтать о Лоэнгрине, спасенной деве и их любви. Что такое любовь?

Людвиг, улыбаясь, заходит в Зал героев. Это самое большое помещение замка, и завтра именно здесь соберутся гости. Кронпринц любит предпраздничную суматоху, а еще он любит рассматривать картины на стенах о герое Дитрихе фон Берне – витязе и предводителе дружин, который сражался с карликами, великанами и разными дикими людьми.

Так рассказывала мама. Но эту сказку Людвиг еще не читал.

26. April 2018. Schwangau, Regierungsbezirk Schwaben, Bayern / 26 апреля 2018 год. Швангау, округ Швабия, Бавария

Сколько раз за последние сутки Сильва Эппенштейн довольно потирал руки и счастливо улыбался? Раз двадцать наверняка. И когда хозяйка, тетя Грета, поселила его в комнату, стены которой украшали картины и литографии немецких художников на сюжеты древнегерманской мифологии и рыцарских времен (есть некая таинственность в таком оформлении), и когда он подходил к окну, в восхищении затаив дыхание от великолепных альпийских пейзажей, и когда кот Теодор укладывался с ним в постель и урчал как паровоз, не давая заснуть, а Сильва млел от удовольствия.

Да и много чего еще приводило его в восторг. Места здесь поистине сказочные с особенной атмосферой: уютные деревушки, леса и долины, голубые озера, скалистые горы в заснеженных шапках.

Особняк Schatten[5] находится не на самом холме, но и не совсем в низине, из него не видно главной достопримечательности этих мест – замка Хоэншвангау. Но если выйти из усадьбы и пройтись метров триста, то на изгибе дороги, ведущей в деревню, лес расступается и открывается чудный вид: внизу деревня Швангау, а чуть выше – башенки и шпили бледно-желтого замка. А вокруг – леса, горы, озера.

Другую знаменитость – Нойшванштайн – из-за холмов и лесов отсюда никак невозможно увидеть, но до нее тоже рукой подать.

От Швангау, где жители круглый год вынуждены лицезреть туристическую братию, до этой усадьбы километра три. Сильва подумал, что нынешняя и будущие хозяева дома должны неустанно благодарить своих предков, облюбовавших для своего жилища это местечко, затерянное среди альпийских лесов и озер. Вероятно, они предчувствовали, что замки странного «сказочного короля» однажды начнут привлекать внимание миллионов приезжих, поэтому обосновались хотя и в самом центре исторических мест, но в то же время чуть поодаль от королевских дворцов. А места здесь поистине роскошные.

Первый раз Сильва посетил Schatten шестнадцатилетним юнцом. Сейчас ему тридцать семь. Спустя двадцать один год он во второй раз оказался в этом доме, приехал по приглашению тетушки. Тетушка – родственница в шестом колене – шестиюродная. Получается, что у нее и отца Сильвы прапра- (всего шесть «пра») дед был общий. Вот от него-то, Луитпольда Эппенштейна, и пошло родство. Конечно, общие предки были и до Луитпольда – у тетушки Греты имеется Familienstammbaum, то есть родовое или, как модно говорить, генеалогическое древо с корнями, ветвями и листьями («листья» – самые младшенькие, вроде него), но Сильву поиск своих корней не то чтобы не интересовал, но казался не особо важным. Эта немецкая часть его души умерла более двадцати лет назад вместе с гибелью отца. Собственно, он здесь именно поэтому.

Неделю назад в его московской квартире раздался телефонный звонок. Звонили из полиции. Московской полиции. Оказывается, его разыскивал следователь криминальной полиции Баварии Шлоссер (Сильва не раз удивлялся тому, что говорящие немецкие фамилии, как правило, не соответствуют их обладателям: «шлоссер» означает «слесарь». А звонивший был не слесарем, а важной персоной следственных органов). У баварской «Крипо»[6] появились новые сведения о гибели Вольфа Эппенштейна, отца Сильвы. Исходя из вновь полученных данных следователь предположил, что убийство «русского немца» было кем-то спланировано, то есть у преступления есть заказчик. Странно. Тогда, в девяносто седьмом, полицейские убеждали, что смерть отца – это трагическая случайность: Вольф невольно оказался на месте разборок двух хулиганских банд. Его пырнули ножом, и рана оказалась смертельной.

Что же изменилось с тех пор? У полиции появились новые сведения? Неужели нашли убийц отца? Какое-то время после его гибели родные надеялись, что преступников найдут и покарают, но с годами эта надежда казалась все более призрачной. И только дед, Рудольф Иосифович Эппенштейн, не смирился с таким положением вещей, он продолжал верить в правосудие.

Неужели и вправду дело сдвинулось с мертвой точки?

В советское время семья Эппенштейнов жила в городе Шевченко, на Каспии. Город был назван в честь украинского поэта-кобзаря Тараса Шевченко, который отбывал в девятнадцатом веке в этих местах ссылку. В нынешнее время город называется Актау. И отец, и мама работали в нефтегазовом секторе. Семья отца жила в Казахстане с тридцатых годов, а мама приехала в Шевченко в конце семидесятых после окончания Грозненского нефтяного института. Родители работали в нефтегазовой разведке. На работе познакомились и очень быстро поженились. Анна Дмитриевна Самойлова, русская красавица с русыми волосами и голубыми глазами, стала Эппенштейн. Подруги завидовали, считая, что она вышла замуж за еврея (почему-то евреи считались верными и надежными мужьями), знакомые усмехались (опять же: «Самойлова теперь Эппенштейн»), а мама и отец не обращали внимания на пересуды, любили друг друга и жили счастливо. Отец был самый настоящий немец, а не еврей.

С развалом Союза обострились межнациональные отношения, и многие русские (а Сильва считает себя русским, хоть и немцем по отцу… вот такой парадокс – русский немец!) вынуждены были уехать из Казахстана. Эппенштейны переехали на родину Анны в Волгоградскую область, нашли работу по специальности – в Арчединском нефтегазоносном районе.

В девяностые годы появилась возможность ездить за границу, и дед Рудольф упросил сына поехать в Германию: на родину предков. Почему нет? Тогда отец с дедом предприняли вояж по объединенной стране. А когда вернулись, Вольф объявил жене и сыну, что хочет перебраться в Германию. Мама противилась, Сильва тоже не особо стремился уезжать из России. Хоть и бедная, и несчастная страна была в то время, но своя, родная.

В конце концов решили, что отец поедет один, обживется какое-то время, подыщет работу и жилье и вызовет семью. Было это в девяносто шестом году. Через пять месяцев Вольф Рудольфович сообщил, что можно приезжать, все готово для встречи родных: он нашел работу в нефтедобывающей компании в Нижней Саксонии и арендовал небольшой домик в хорошем месте, на берегу озера.

Анна и Сильва начали оформлять документы. «Давай попробуем, – убеждала Анна сына, – не сложится, уедем. Не хочу папу оставлять одного».

Пока они оформляли документы, случилось непоправимое.

Как и почему отец оказался в Баварии? Нижняя Саксония – это север Германии, а Бавария – юг. Правда, отец рассказывал по телефону, что нашел каких-то родственников в Баварии и собирался с ними встретиться.

На тетушку Грету вышли полицейские. Нашли в кармане отца записку с ее адресом. Генриетта фон дер Сакс, урожденная Шпонгейм, проживала в городке Швангау, который находится в округе Швабия. И так получалось, что отец за два часа до гибели был у нее в гостях. Можно сказать, что от нее он ушел в последний свой путь.

Сильва тогда первый раз приехал в Германию, чтобы забрать тело отца. Он приехал с дядей, братом мамы. Мать они с собой не взяли, сказали ей, что справятся сами. И справились. Несмотря на свой юный возраст – Сильве только исполнилось шестнадцать, он лучше сорокалетнего дяди разобрался в бюрократических формальностях; транспортировка тела в Москву требовала много внимания, эмоционального напряжения и хлопот. От дяди толку было мало. Не зная ни слова по-немецки, дядя терялся, бесконечно надоедал племяннику с переводом и, в конце концов, оставил все заботы на Сильву, а сам, как говорится, был на подхвате.

Сильва мысленно благодарил деда, который научил его так «шпрехен» по-немецки, что его, Эппенштейна-младшего, принимали за самого настоящего немца. Это дед, а не отец, с раннего детства разговаривал с ним на языке Гете и Шиллера и со школьного возраста заставлял читать немецкие книги. Иногда под страхом схлопотать ремня, глотая слезы, Сильва перечитывал «Страдания юного Вертера», новеллы Гофмана или рассказы Шиллера (книжица Шиллера, бережно хранимая в домашней библиотеке, была издана в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году; рассказы «Прогулка под липами» или «Старик и мальчик» от многократного прочтения были затерты до дыр). А однажды дед принес «Три товарища» и положил перед ним: «Читай!» На возражение, что Сильва уже прочел Ремарка на русском языке, дед отреагировал своеобразно: разозлился и таки пару раз стеганул внука ремнем: «Только идиоты читают книги в переводе, если они могут прочесть их в оригинале!»

Но как же он благодарен деду Рудольфу за эту науку! За немецкий язык, книги, историю, воспитание.

Дед замкнулся после смерти сына, отгородился ото всех. И только с внуком продолжал общаться. И принципиально по-немецки.

Именно тогда, в девяносто седьмом, Сильва и познакомился с тетей Гретой, в то время пятидесятитрехлетней фрау. Она пригласила Сильву и дядю Юрия в дом, искренне переживала о смерти Вольфа, хотя видела его всего однажды. Рассказала, как они познакомилась.

В то время не было социальных сетей и интернет только-только начал появляться (неужели это было совсем недавно?). Отец искал родственников в Германии. Оказывается, фамилия Эппенштейн достаточно редкая. Однажды он разговорился с коллегой по работе. Тот рассказал, что слышал о замке Эппенштейнов, который находился, по его представлениям, в Баварии. Тогда отец записался в университетскую библиотеку Оснабрюка и стал искать там сведения о своей фамилии. В Оснабрюке нашел частного детектива, поручил ему поиски родственников. Детектив обнаружил заброшенный замок Эппенштейнов в Австрии и отыскал двух стареньких фрау-близняшек с такой фамилией в Баварии. К ним отец и отправился. Фрау-близняшки очень удивились, когда русский Вольф Эппенштейн предстал перед ними. Они даже не знали о существовании «русской ветви» старинного рода. Фрау сообщили, что последний отпрыск по мужской линии умер два года назад. А тут объявляется Вольф! Было от чего разволноваться. Они же позвонили Грете, дальней племяннице, и сообщили о появлении Вольфа.

От тетушек отец на такси отправился к Грете (записку с адресом потом отыскали в кармане Вольфа полицейские). Грета, с ее слов, была очень рада знакомству с Вольфом. «Он был чудесный, веселый, большой и красивый», – говорила она. Собственно, общались они всего-то часа три, потом Вольф уехал, пообещав обязательно вернуться в ближайшие выходные. Он хотел успеть на вечерний поезд, который отходил из Мюнхена. Грета отвезла его на машине в Фюссен, где он сел на электричку до столицы Баварии.

К сожалению, что-то случилось с поездом на линии, и всех пассажиров попросили перейти в другую электричку на одной из станций. Вместе со всеми пассажирами Вольф вышел из вагона и направился по переходу на другую платформу. Но не дошел, получил удар ножом в сердце. Там, на этой станции, неизвестные молодые люди затеяли драку. Отец находился неподалеку от хулиганов и попал под раздачу. Возможно, его приняли за кого-то другого. В общем, непреднамеренное убийство. Так сказали полицейские, и все указывало именно на это.

Сильва тогда решил, что больше никогда не приедет в Германию. И он не приезжал. Однако отношения с тетей Гретой Сильва поддерживал: поначалу они друг другу писали письма, а с появлением социальных сетей общение стало более частым. Три года назад тетя Грета посетила Россию: была в Москве и в Волгограде, где живет мама. И конечно, она неоднократно приглашала «либэ неффе»[7] в гости. Наконец, Сильва решился на поездку в Баварию, планировал посетить тетушку в июле-августе. Но обстоятельства сложились так, что Сильва оказался на вилле Schatten раньше намеченного срока.

Он оказался здесь не только потому, что Генриетта фон дер Сакс, шестиюродная тетя, пригласила его погостить в своем доме, расположенном в удивительно красивом месте неподалеку от замков Людвига Второго, но и потому, что немецкие полицейские нащупали нечто необычное в гибели Вольфа Рудольфовича Эппенштейна, отца Сильвы. У них появились сведения, что это убийство произошло отнюдь не случайно. Но, видит Бог, совершенно непонятно, кому мог помешать русский немец Вольф Эппенштейн?

* * *

Кот Теодор, породы немецкий рекс, подошел к Сильве, стал на задние лапы и потянулся к нему передними. Кончик узкого длинного хвоста подрагивал.

– Хочешь на ручки, Тео? – улыбнулся Сильва.

– Мау, – подтвердил кот.

Сильва поднял Тео на руки, а кот обнял человека и заурчал так громко и сладко, что Сильва задохнулся от нежности.

Теодор – котик небольшой (порода такая), веса в нем килограмма четыре, не больше. Вообще-то он вполне взрослый кот, ему два с половиной года. Он черного, вернее, темно-серого цвета; шерстка короткая и шелковистая с завитками. Мех у него мягкий, его так приятно гладить! У Тео прилично развита мускулатура; небольшая мордочка выдается вперед, взгляд пытливый, уши широко расставлены. Глаза тоже широко расставлены, золотистого окраса, правда, один глаз как бы затянут поволокой (Грета сказала, что у него в детстве была какая-то кошачья инфекция, и после этого глаз стал плохо видеть). Но несмотря на этот дефект, его взгляд был настолько выразителен, а эмоция так хорошо читалась, что Сильве не составляло труда понимать все, чего желает мистер Теодор. То есть герр Теодор.

Кот не отходил от гостя весь вчерашний день, а когда после обильного ужина Сильва ушел в свою комнату и прикрыл дверь, Тео закатил скандал: вопил под дверью так, что пришлось его впустить. С момента их знакомства кот не оставлял Сильву ни на минуту, шагу не давал ему ступить, был все время рядом. Что бы это значило?

Да и Сильва признавал, что эта живая душа ему необычайно дорога. Может, он пришел на смену Степки? После ухода Степки, бездомного пса, найденного на помойке в начале двухтысячных и ставшего верным другом Эппенштейнам на долгие пятнадцать лет, Сильва решил, что больше животных в дом брать не будет. К тому же новая работа предполагала много разъездов. Но Теодор, кажется, поколебал решимость Сильвы в отношении домашней живности.

Вчера, переступив порог особняка, Сильва услышал странные раскатистые звуки: по лестнице, ведущей с верхних этажей в прихожую, спускался кот. Сильва понял, что странные звуки издавало это чудное животное, и рассмеялся. Кот, наверное, услышал, что к дому подъехал автомобиль (Сильва добирался из Фюссена на такси), и таким неласковым поведением решил встретить гостя. Грета на него прикрикнула, но тот не обратил внимание на хозяйку. Он выгнул спину и медленно спускался к двери.

Сильва чуть наклонился, протянул ему руку. А дальше произошло невероятное. Котейка остановился и смотрел на гостя, не мигая, с минуту: то ли с испугом, то ли с обожанием. Потом заурчал и начал тереться о его ноги, чемодан, рюкзак.

– Это еще что такое? – удивилась Грета. – Он не любит чужих, прячется или обходит стороной. Даже мои внучатые племянники, которые приходят с кошачьими подарками, не удостаиваются такого внимания, как вы, Сильвестр. Вы первый человек, которого Теодор признал.

Сильва скривился. Он не любил, когда его называли Сильвестром. А между тем именно это имя значилось в его паспорте. Об этом мало кто знал, разве что представители официальных органов. Сильва Вольфич – так звали его дети (он тренер детской команды по плаванию), а друзья и родные – просто Сильва. Удивительно, но даже при знакомстве никто не спрашивал, откуда у него такое странное имя. И надо сказать, имя ему очень шло.

– Фрау Генриетта, все зовут меня Сильвой. Сильвестр – слишком официально.

– Хорошо, Сильва, – она засмеялась. – Звучит неплохо. Хотя мне больше нравится Сильвестр. Это очень красивое немецкое имя.

– Латинское. К тому же происходит от латинского «сильва», что означает всего лишь «лесной».

– Значит, ты дикий лесной человек. – Грета рассмеялась. – Дикий русский, в общем. Мне нравится. Тогда и ты, дорогой Сильва, не обращайся ко мне «фрау Генриетта», а называй просто по имени.

– Цугештемт, либе Грета[8].

Пока Сильва снимал верхнюю одежду, переобувался, доставал из рюкзака подарки, Генриетта фон дер Сакс тайком рассматривала своего гостя. Ростом он намного ниже отца (Вольф был высок и могуч, на полголовы ее выше, а она немаленькая – сто семьдесят сантиметров… может, сейчас чуть поменьше, возраст!). Сильва строен, хорошо сложен, мускулист, подтянут. У него красивые глаза серо-зеленого цвета. Взгляд пытливый, цепкий и очень дружелюбный. Нос с небольшой горбинкой как у отца, а вот губы – пухлые и четко очерченные – от матери. Легкая небритость шла ему. Волосы русые с рыжинкой, густые, коротко подстрижены. Да, русский племянник обладал привлекательной внешностью и добрым нравом. Он общителен и доброжелателен с людьми. За двадцать лет знакомства с Сильвестром Грета ни разу не находила его в плохом настроении, не слышала от него грубых слов. К тому же у него развито чувство такта, чем не может похвастать большинство современной молодежи, и хорошая интуиция. В общем, ее далекий родственник, которого Грета с удовольствием называла племянником, очень приятный и позитивный человек. Даже кот Теодор, который редко кого удостаивает взглядом и уж тем более лаской, сразу полюбил нового гостя.

А Теодор напросился к Сильве на руки и сразу полез обниматься.

– Невероятно. – Грета от удивления взмахнула руками. – У тебя есть домашние животные?

– Нет, к сожалению. Я часто бываю в командировках.

– Ну что ж, пойдем, я покажу тебе дом и твою комнату. Да… – запнулась она на мгновенье, – герр Шлоссер обещал прийти завтра в три часа дня. Он хотел бы поговорить с нами обоими.

– Я знаю. Мы общались перед моим отъездом. По телефону, разумеется.

Так произошло знакомство с домом и котом.

* * *

После обнимашек с Тео Сильва решил прогуляться. Погода замечательная: солнце, плюс пятнадцать. Через три дня обещают резкое похолодание и даже снег, а сейчас лучше воспользоваться моментом для прогулок по окрестностям. Весенние Альпы великолепны. Впрочем, летом и осенью немецкие предгорья Альп также хороши, а зимой – «рай для горнолыжников и сноубордистов». Так пишут туристические путеводители. Но путеводители не могут передать и сотой доли того, что видит потрясенный путешественник, впервые попавший в эти места.

Пока Сильва одевался и обувался, Тео крутился у входной двери, издавал какие-то непонятные звуки, всем своим видом выражая недовольство. «Что-то он нервничает, – заметила Грета, – Теодор, перестань ругаться!» – «Не хочет, чтоб я уходил, – засмеялся Сильва и обратился к коту: – Дружочек, я на пару часов, не надо волноваться».

Тео сделал вид, что обиделся (а может, на самом деле обиделся… кто их разберет, котов!), отвернулся от Сильвы, поднял свой тонкий хвост и побежал в малый салон (в доме два салона: большой – направо из прихожей и малый – налево. Здесь же, в малом, находится кухня, отделенная от основного помещения небольшой перегородкой без двери). Сильва понял, что кот будет наблюдать за ним в окно до тех пор, пока он не скроется из виду, и, вероятно, будет ждать его возвращения тут же – на подоконнике.

Грета предложила взять машину, но Сильва отказался. Каких-то три километра до центра Швангау и обратно столько же – это не расстояние. Захотелось пройтись по лесным дорогам, подышать альпийским воздухом и поснимать баварские красоты.

До обеда оставалось три часа (с этим у Греты строго: в час, значит, в час!), так что есть время для знакомства со Швангау.

Городок известен в первую очередь своими замками, но и сам по себе он достоин внимания. Сильва бродил по улочкам: в Швангау много отелей, гостевых домов, сувенирных лавок, кафе и ресторанов. Повсюду уютные домики в немецком стиле фахверк, где деревянные балки становятся декоративными элементами, превращаясь в необычные узоры, цветы, геометрические фигуры. Многие дома с расписанными стенами – фресками – на темы германских мифов.

Сильва зашел в кофейню, купил кофе в бумажном стаканчике, брецель – крендель из сдобного теста (и какой баварский завтрак без брецеля?) и направился к озеру.

Вокруг Швангау три озера: Альпзее, Шванзее и Форгензее.

«Это, наверное, Альпзее?» – спросил он у прохожего. Тот прогуливался у озера, кутался в ярко-желтый шарф, хотя было совсем не холодно. Прохожий оказался туристом и не знал, как называется озеро.

Швангау не зря именуют лебединой деревней. По зеркальной воде, величественно изогнув шеи, парили лебеди. На озере эти гордые птицы были хозяевами. Утки с громким кряканьем пытались отвоевать себе пространство, и лебеди снисходительно позволяли им плавать рядом с ними. А вокруг озера открывались чудные пейзажи: чередование горных высот и низин. Тишина и спокойствие…

Сильва уселся на скамье и просидел, наслаждаясь пейзажем и наблюдая за птицами, минут двадцать. Допил кофе и стал подкармливать лебедей брецелем. Говорят, что идея «Лебединого озера» посетила Чайковского в Швангау. Петр Ильич был так впечатлен озерным великолепием и царственными птицами, плавающими прямо у берега, что сочинял мелодии, ставшие впоследствии знаменитыми, прямо на ходу, прогуливаясь вдоль озера. Можно сказать, что именно здесь родилось гениальное произведение.

В озере чистейшая и прозрачная до умопомрачения вода: зеркало!

Вытрусив из бумажного пакета хлебные крошки подплывшим к берегу уткам, Сильва отправился в туристический центр. Купил билеты с открытой датой в замки, взял карту местности с переченью достопримечательностей. Ого, сколько всего есть поблизости! Хм, недели может не хватить, чтобы все увидеть. Кроме замков, есть водопад, Королевские термы, природный заповедник «Аммерские горы»… А еще из Швангау можно подняться по канатной дороге на гору Тегельберг. А оттуда, как написано в путеводителе, открывается потрясающий вид сразу на оба замка – Нойшванштайн и Хоэншвангау. В общем, есть что посмотреть.

Выходя из экскурсионного центра, Сильва вновь столкнулся с приезжим в желтом шарфе. Они слегка кивнули друг другу. Экий франт! Темное пальто, в тон ему фетровая шляпа, большой ярко-желтый шарф, повязанный вокруг шеи и закрывающий половину лица – мужчина явно выделялся на фоне остального туристического люда.

Церковные часы пробили двенадцать. Пора возвращаться. Урсула Шварц, домработница (говорящая фамилия фрау Урсулы[9] ей тоже не совсем соответствовала), пятидесятилетняя худощавая немка с бледным лицом и пепельными волосами обещала на обед «айсбайн» – запеченную свиную рульку с луком и морковью в пивном соусе. Сильва понял, что проголодался.

Он прошелся по основной улице и свернул на дорогу, ведущую к усадьбе. И в третий раз он заметил своего «знакомого»: тот усаживался в черный «Мерседес» на пассажирское сиденье. Машина тут же отъехала.

Дорога, по которой шел Сильва, связывала Швангау с отдельно стоящими усадьбами и небольшими деревеньками-хуторами, расположенными выше, на холме. За домом Греты дорога делала петлю и снова шла вниз, огибая холм, затем присоединялась к национальной трассе, которая позже раздваивалась: одна магистраль продолжалась по Германии, вторая сворачивала в Австрию. Получалось, что от дома Греты до австрийской границы километров восемь, а там, за границей, – австрийский Тироль. Все отели и туристические места расположены внизу, в Швангау, а «бауэнхофы», «дорфы» или «айнфамильенхаусы»[10] разбросаны по холмам в радиусе трех-пяти километров от города.

Сначала Сильва шел по равнинной местности, потом начинался подъем. Подъем пологий; дорога огибала широким серпантином холмы. Идти было довольно легко. Тротуара для пешеходов не было, Сильва шел по велодорожке, отделенной разделительной полосой от проезжей части. Иногда сворачивал с велосипедной полосы на обочину, но по обочине идти было не совсем комфортно: несмотря на то, что снег уже сошел, земля оставалась пропитанной влагой. В общем, дорога не предназначалась для пешеходов. И действительно, кому взбредет в голову плестись пешком? Местные жители спускаются в город на машинах или велосипедах, туристы также редко забредают сюда: все достопримечательности находятся в Швангау, а самые красивые снимки обычно получаются либо со стороны замков, либо с горы Тегельберг.

Когда начался подъем, Сильва забеспокоился. Он шел по левой стороне, то есть по стороне встречных, спускающихся, машин. Левая сторона проезжей части была отделена дорожным ограждением. Справа – холмистый лес.

Отчего возникла эта тревога? Предчувствие опасности… И откуда эта опасность исходила: из леса? с проезжей части? Вроде нет никаких оснований для паники. Из-за поворотов? Водитель, не ожидая увидеть на проезжей части пешехода, может не справиться с управлением? Но ведь утром, когда он бодро спускался по этой же дороге в Швангау, он никакого беспокойства не испытывал.

Сильва пару раз обернулся. Нет, снизу ему вряд ли угрожают машины, а вот сверху… Сверху – да, возможно. На изгибе дороги машину может занести. Странные мысли.

Его насторожило рычание мощного двигателя. Сильва инстинктивно сгруппировался. И да, сверху, из-за поворота, несся автомобиль. Он мчался прямиком на него, заехав на велодорожку. Сильва враз перескочил через ограждение и отпрянул от него подальше. И вовремя! Черный «Мерседес» занесло как раз на место, где Сильва находился секунду назад. Характерный звук – автомобиль зацепил ограждение – дополнил жутковатую картину. Водитель притормозил (был слышен скрежет тормозов), но не остановился, а рванул дальше.

Сердце лихорадочно стучало.

– Придурок. На такой скорости на повороте. Идиот! – Сильва закричал ему вслед.

Да, он испугался. И было от чего. Если бы не его реакция (столько лет занятий спортом и тренерская работа – реакция дай Бог каждому!), он мог бы попасть под колеса.

Но не только этот несостоявшийся наезд его испугал. Было еще нечто… Да-да, желтое пятно! Желтое пятно на пассажирском сиденье. Снова этот желтый шарф! Неужели это тот самый приезжий, с кем он перебросился парой фраз у озера и потом еще дважды сталкивался в городе? Очень странно. Его «Мерседес» останавливался внизу… А теперь он ехал сверху. Нет, конечно, времени подняться и спуститься было предостаточно; они, вероятно, заблудились. Но зачем они так мчали? Они ведь реально могли его убить! И сами погибнуть! Что за ерунда? А может, ему привиделось это желтое пятно? В глазах сверкнуло… Да, в глазах сверкнуло, конечно. Однако и желтый шарф был!

Идиоты… Кто так ездит? И машину им не жалко, зацепили же. М-да, странная ситуация.

Сильва выбрался из-за ограждения. Пока шел к дому, пытался успокоиться. Уже зайдя на территорию усадьбы, вздохнул с облегчением. Подошел к двери, глянул в окно. Теодор уткнулся в стекло, он ждал Сильву. И от этого в груди потеплело.

Нет, Грете о случае на дороге он рассказывать не будет. Зачем ее расстраивать? А с котом, пожалуй, можно поделиться.

* * *

До прихода следователя Шлоссера оставалось какое-то время, и, отобедав, Сильва и Грета решили разыграть партию в шашки. Тетушка Грета играла потрясающе. Прошло совсем немного времени, и ее шашка превратилась в дамку. Выиграв первый бой, Грета раскраснелась от удовольствия. Лицо преобразилось.

Для своего возраста Генриетта фон дер Сакс выглядела отлично: сухощавая седая женщина, достаточно высокая, всегда стильно причесана. Ходила она, держа прямо голову: в осанке, лице, манерах чувствовалось достоинство. Хотя Сильва замечал, что иногда ей хотелось опереться на трость или просто расслабленно посидеть в кресле, но она усилием воли заставляла себя выглядеть царственно. Ее светло-голубые глаза несколько поблекли, но не утратили живости и смотрели на собеседника пытливо и сосредоточенно. В доме Грета ходила в одежде, подчеркивающей ее подтянутую фигуру: надевала разного цвета свитера и брюки. На ногах легкие изящные туфли с небольшим каблучком. Аристократка. Нельзя сказать, что она выглядела моложе в свои семьдесят пять, но она выглядела великолепно для своих лет.

«Зря я надеялся на легкий выигрыш, – подумал Сильва. – Легко не получится. Попробую отыграться».

Кот лежал у него на коленях. Дремал, урчал, сопел.

– Мне мешает Теодор, – рассмеялся Сильва, проигрывая и вторую партию. – Он расслабляет, не настраивает на игру.

Довольная Грета шутливо погрозила пальцем:

– Он выполняет мое задание. Усыпляет бдительность противника.

– Должен признаться, Грета, ты играешь профессионально.

– Тогда и я кое в чем признаюсь… Мой отец, барон Шпонгейм, состоял в Международной федерации шашек. Так что мы – я и брат – учились у профи! И к тому же… – Грета кокетливо улыбнулась и покачала головой, – я три раза участвовала в чемпионатах мира по шашкам. Первый раз в семьдесят третьем году в Амстердаме; в том году, наконец, стал проводиться чемпионат мира среди женщин. В Амстердаме тогда выиграла Елена Михайловская из Советского Союза. Вообще, ваша русская шашечная школа очень сильная. Так что, Сильвестр, я и есть профессионал. И я была далеко не последней на международных турнирах.

– Это нечестно! – Сильва смеялся. – Я изначально был введен в заблуждение и играл с более сильным противником. Тео, – он погладил кота, – ты ни при чем. Виновата твоя хозяйка. Она слишком хорошо играет в шашки.

Шум автомобиля прервал их легкую пикировку. Машина остановилась у дома; приехал Шлоссер. Теодор тут же посеменил к входной двери, фрау Урсула отправилась встречать гостя. А Сильва разволновался: предстояла беседа с немецким следователем.

После традиционных приветствий, пожиманий рук и кофейной паузы (эспрессо из кофемашины оказался очень даже хорош!) перешли в кабинет. Сильва первый раз зашел сюда. Секретер, бюро с фотографиями в рамках, книжные шкафы. В центре стояли три кресла и небольшой столик. На стене висели две маленькие гравюры и большой портрет солидного, но не старого мужчины, на раме золотыми буквами написано: Карл Вильгельм фон дер Сакс. «Наверное, муж Греты. Барон. Может, граф? Фамилия у него аристократическая», – подумал Сильва.

Оба, Шлоссер и Сильва, обратили внимание на портрет, рассматривали его какое-то время. Вопросительно взглянули на хозяйку.

– Да, это портрет мужа. К сожалению, он рано оставил меня. Ему было всего сорок девять лет. Проклятый рак. Возможно, сейчас ему смогли бы продлить жизнь, но сорок лет назад еще не было таких технологий в медицине. Здесь, на портрете, ему сорок четыре, и еще ничто не предвещало скорой болезни. Я осталась вдовой в тридцать шесть лет. И у нас не было детей, – вздохнула она.

– Сожалеем, фрау Генриетта.

– Грета, и с тех пор вы не выходили замуж?.. – Сильва задал вопрос, не подумав. – О, наверное, я не в праве касаться вашей личной жизни… – смущенно добавил он. В присутствии постороннего человека он посчитал правильным обращаться к Грете на вы. – Их бите ум ферцаюм[11].

– Не стоит извиняться. Столько времени прошло. Да, я осталась вдовой и больше не связывала себя узами брака. Я очень любила Карла. Сейчас понимаю, что была слишком требовательна к мужчинам, которые встречались в моей жизни после смерти мужа. Что теперь об этом говорить. Присаживайтесь, господа.

– Грета, вы не возражаете, если я впущу кота в кабинет? – Сильва указал на дверь, за которой поскуливал Теодор. Грета не возражала. – А вы, герр Шлоссер? Иначе кот не даст нам общаться, будет жалобно мяукать с той стороны.

– Я не возражаю, Сильвестр, – засмеялся следователь. – И можете называть меня по имени. Йозеф, – Шлоссер чуть наклонил голову, представляясь. Он усаживался в кресле и доставал блокнот, ручку и диктофон.

– А я Сильва, – ответил ему русский гость и направился к двери.

Имя вызвало некоторое замешательство у следователя, он взглянул в свои записи, потом на Грету, но та лишь улыбнулась и кивнула головой: все нормально, имя правильное.

– А это Теодор. – Сильва открыл дверь и впустил кота. Тот благодарно заурчал и потерся о ногу нового друга.

Шлоссер потянулся к блокноту и приготовился задавать вопросы, но Сильва его опередил:

– Герр Йозеф, прежде чем ответить на ваши вопросы, я хотел бы знать, почему вы вновь занялись этим делом? Что произошло? Ваш звонок был… у нас говорят, как гром среди ясного неба.

– Да-да, Сильвестр… э-э… Сильва. Я, конечно, расскажу. Хотел немного иначе построить нашу беседу. Но, пожалуй, вы правы.

Сильва украдкой рассматривал следователя. Высокий подтянутый немец, начинающий лысеть. Хорошо одет, выбрит, улыбчив. Взгляд открытый и располагающий. Сильва предположил, что ему лет сорок. Не так плохо для карьеры: молодой унтерзухунгсфюрер, оберстлейтнант «Крипо»[12] Йозеф Шлоссер служил в Баварском министерстве внутренних дел – высшей инстанции Земельного ведомства полиции Баварии (в Германии все Земли имеют свои собственные полицейские службы, они организованы по-разному, что объяснимо: Земли разнятся характером и размером территории). Да, звание подполковника криминальной полиции вряд ли можно получить «по блату», следовательно, у Шлоссера есть определенные заслуги в службе, чутье сыщика. Сильва решил, что этому человеку можно доверять и, если уж он заинтересовался делом двадцатилетней давности, значит, у него есть на то резон.

– Вы правы, господин Эппенштейн, – почему-то Шлоссер обратился к Сильве официально. – Двадцать один год назад немецкая полиция пришла к выводу, что ваш отец стал жертвой разборок уличных банд. То есть его убийство было непреднамеренным. И действительно, все улики указывали на это. Смерть Вольфа Эппенштейна нельзя назвать несчастным случаем, но формально так и было: ваш отец оказался на месте драки случайно. Драка (в девяностые годы подобные хулиганские разборки были не столь часты, как сейчас, но все же они происходили), факторы случайности (остановка поезда, переход пассажиров на другую платформу – кто это мог предвидеть?), выбор жертвы (обычный человек, только-только приехавший в Германию из России) – никаких закономерностей! К тому же связей жертвы с криминальным миром обнаружено не было. Картина преступления была ясна, и полиция пришла к единственно возможному на тот момент заключению. Трагедия? Безусловно… Поиски преступников продолжались еще какое-то время, это я вам говорю совершенно ответственно, я изучал материалы дела. Однако никого не нашли, и дело закрыли. В то время уличных видеокамер было немного, а свидетелями выступили случайные люди, они не смогли описать «драчунов».

В январе этого года оперативная группа проводила скрытое патрулирование (искали киллера двух заказных убийств) и наткнулась на банду. Не буду усложнять рассказ деталями, да и не имею права многого объяснять: идет следствие. В общем, взяли мы несколько человек. И, сюрприз! Один из них, эдакий «убийца-интеллектуал» сорока трех лет из ультраправой организации, начал давать показания. Вы думаете, он испугался тюрьмы? Да нет… Причина, вернее, причины его «разговорчивости» оказались проще и сложнее одновременно. Первое – месть! Мстил «герой» одному из «хозяев»: то ли не заплатил заказчик, то ли решил избавиться от тех, кто много знал… А я думаю, что и то и другое. А еще – зависть! Никак у него не получалось выйти в «начальники» банды, как ни старался. Так и остался лишь исполнителем. Вот и решил сдать подельников!

И начал свой рассказ… м-м… назовем его Ганс… с давних эпизодов. Надо знать психологию подобных типов… Поклонник нацистской идеологии, ностальгирующий по временам Третьего рейха, причисляющий себя к героям… – Шлоссер качнул головой, кашлянул. Ему неприятно было говорить об этом.

– А разве нацистская идеология не запрещена в Германии? – спросил озадаченный Сильва.

– Запрещена. Открыто неонацисты, конечно, не выступают. Но националистические настроения у нас, к сожалению, не редкость. А с пятнадцатого года, когда начался миграционный кризис, подобные настроения нарастают и принимают радикальные формы. Да…

– Не так все радужно в Германии, Сильва, – добавила Грета.

– Я не знал, что все так серьезно. – Сильва был удивлен: уж в Германии-то возврат к нацизму казался ему абсолютно невозможным. – Но ведь кто-то эти настроения разжигает.

– Это долгий разговор…

– Простите, я перебил вас.

– Да, давайте вернемся к Гансу. Наши спецы сыграли на его «комплексе превосходства»: почему же такой ценный кадр не оценили друзья-приятели? И поплыл наш Ганс. Хвалился, что не только подельники его не ценили, но и мы, полицейские! Полицейские, оказывается, не понимали, каков «герой» нам противостоит. Не раскусили мы столь редкостный экземпляр. М-да… В чем-то он прав, конечно, слишком долго и безнаказанно обставляла эта банда свои делишки. Понимаете, Ганс гордился этим!

Шлоссер какое-то время помолчал, затем обратился к Сильве:

– Вы не спрашиваете, почему я рассказываю историю Ганса?

– Я понимаю почему. Вы подводите нас к обстоятельствам гибели моего отца. Очевидно же, что Ганс как-то замешан в этом, разве нет?

– Да. Среди нескольких давнишних преступлений, которые полиция классифицировала как нераскрытые, всплыло дело Вольфа Эппенштейна, вашего отца.

– Значит, это он убил его?

– Он утверждает, что это был его подельник, которого уже нет в живых. Но самое важное оказалось не это… – подполковник взглянул на Сильву. Во взгляде читалось: а что же самое главное?

И Сильва ответил:

– Вы хотите сказать, что Вольфа Эппенштейна убили никак не случайно? Кто-то навел на него бандитов? – Сильва переглянулся с Гретой.

– Да. Вашего отца Гансу заказали.

– Но кто и зачем? Мой отец был простым инженером, не банкиром и не олигархом… Приехал из России, устроился на работу…

– Подождите. Давайте по порядку. Итак, Ганс нам сообщил, что он и другие члены банды на протяжении двух десятилетий ловко вводили полицию в заблуждение. Он перечислил несколько эпизодов. В частности, один из эпизодов относится к девяносто седьмому году. С его слов, они «замочили одного мужика» по заказу, а полиция не увидела в его гибели ничего подозрительного: несчастный случай в результате уличных баталий. Речь шла о вашем отце. Бандиты не знали, кто этот человек. Приняли заказ и исполнили. Потом из газет выяснили, что это какой-то русский. Решили, что «мужик» принадлежал русский мафии…

– Именно моего отца надо было им убить? Они ничего не перепутали?

– Нет, не перепутали. Ганс опознал Вольфа по фотографии, ошибки быть не может. Заказ поступил срочный. Причем, дело следовало организовать таким образом, чтобы у полиции не возникло сомнений, что убийство было непреднамеренным и в результате бандитских разборок пострадал случайный человек.

Бандиты спешно выехали из Мюнхена в Фюссен. О том, что ваш отец находится (или будет находиться) в доме у Греты в ближайшее время, им сообщили. Когда подъехали к дому Греты, поняли, что гость уже был там. Следили за домом, да-да. Ждали, когда он выйдет. Предположили, что гость вызовет такси. Хотели организовать аварию. Но Грета повезла Вольфа в Фюссен на своей машине. Устроить аварию с автомобилем баронессы они не рискнули, понимали, что искать их будут более тщательно, и не факт, что не найдут. На вокзале следили за Вольфом. Купили вслед за ним билеты на электричку до Мюнхена. По пути отработали план. Планировали устроить потасовку в вагоне и завлечь в разборки вашего отца. Но тут – случайность! – поезд остановился. Всем пассажирам предложили перейти на другую платформу. Устроить имитацию массовой драки стало еще легче. Дальше вы знаете. Когда ваш отец оказался среди «драчунов», его пырнули ножом. Работал профессионал.

– Но кто заказчик?

– Это нам и предстоит выяснить.

– То есть вы не знаете?

Шлоссер покачал головой.

– Но какие-то идеи у вас есть? Этот человек… он знает что-либо о заказчике? Он рассказал вам?

– Рассказал. Но только то, что говорят в подобных случаях: заказ получили инкогнито, деньги были перечислены в тот же час и в полном объеме. Деньги немалые. Поэтому и согласились так сразу, без подготовки, отработать.

– Их торопили? Но зачем?

– Не знаю. Им дали два дня. И предупредили, что лучше работу сделать в Баварии, а не в Нижней Саксонии, куда ваш отец направлялся из Мюнхена.

– Значит, они и это знали? Знали, что отец живет в Нижней Саксонии?

– Знали, что в Баварии он будет находиться недолго, а живет он на севере Германии. Убрать его нужно было как можно скорее. Заказ сделал очень богатый и влиятельный человек. После телефонного разговора на счет сразу же поступила часть денег, а часть – наличные – через полтора часа доставил курьер.

– После убийства Ганс расплатился с подельниками?

– Естественно.

– А зачем он вам это рассказал спустя столько лет? Он ведь только срок себе увеличил! В чем его выгода?

– Во-первых, сотрудничество со следствием существенно уменьшает срок отсидки, во-вторых, хвастовство…

– Что-что?

– Я же вам говорил, что ему просто необходимо было поделиться своими «успехами»: как он несколько раз надувал полицию! Крутой, понимаете!

– С трудом понимаю.

– Это потому, что у вас с психикой все в порядке, вам не надо доказывать, какой вы крутой.

– И все? Из-за этого?

– И еще одна причина. Что-то в последнее время в их организации пошло не так. С его слов, внутри банды начались разборки. Ганса стали прессовать свои же. За последнюю «работу» не расплатились, вернее, не заплатили того, что обещали. Он обозлился. Кому такое понравится? Я предполагаю, что он хочет нашими руками расправиться с заказчиком.

– Значит, эта банда продолжает «сотрудничать» с условным заказчиком более двадцати лет?

– Мы думаем, это посредник. Тот, кто оформляет «заказ».

– У вас есть хоть какая-то зацепка, почему они так поступили с моим отцом? Кому он перешел дорогу?

– Нет. Поэтому я и хотел встретиться с вами, чтобы прояснить кое-какие детали.

– У меня нет мыслей по этому поводу. Мои предки приехали в Россию в середине девятнадцатого века. Первый раз мой дед и отец посетили Германию в девяносто шестом году. Проехались по стране, вернулись через две недели. Потом отец загорелся идеей уехать в Германию по федеральной программе переселения коренных немцев из стран бывшего Союза. Он… Он один поехал устраиваться. Когда устроился, написал, что ждет нас. Отец нас ждал! – с отчаянием произнес Сильва. – Эти сволочи лишили меня отца. А мне было шестнадцать. Йозеф, за что его убили?

Сильва обхватил голову руками. Теодор резко проснулся и полез обниматься. Он как будто почувствовал отчаяние своего друга, привстал на задние лапки, а передними потянулся и обхватил его за шею.

Грета растрогалась, видя такую умилительную картину.

– Как человек, право. Он все понимает. Теодор, иди сюда, – позвала она кота, но Тео продолжал обниматься с Сильвой и не обращал внимание на хозяйку.

– Тео, я знаю, что ты меня любишь, но ты не можешь объяснить мне… – погладил Сильва кота, затем обратился к Шлоссеру: – У меня остался еще один вопрос, Йозеф. Пожалуйста, ответьте честно.

– Да, слушаю вас. Почему вы сомневаетесь в моей честности?

– Я не то чтобы сомневаюсь, я не совсем понимаю. Зачем вы вернули старое дело в разработку? Да, этот Ганс разоткровенничался и сообщил о давнем убийстве. Это ведь когда было! За давностью лет можно все забыть. Лучше не ворошить прошлые события. Часто полицейские так и делают: новых дел невпроворот, преступлений столько, что не успевают все расследовать. А тут еще старое дело… Зачем вы решили найти убийцу Вольфа Эппенштейна, неизвестного русского немца, совершенно вам незнакомого? Вы надеетесь на награду? Повышение по службе? Это тоже стимул, я понимаю. Или есть другая причина?

– Во-первых, это моя работа. Вы хоть и немец, но русский, – Шлоссер тепло улыбнулся. Лицо сразу стало детским… хорошая у него улыбка. – А немцы – «дойче ас дойчланд»![13] – привыкли доводить дела до конца. Во-вторых, если я найду заказчика преступления (а я могу предположить, что не одно убийство на его совести), то по окончании получу звание полковника и повышение по службе. А там и до генерала недалеко. – Он отвечал шутливо: не разберешь – вправду он так думал или просто подтрунивал над Сильвой. – В-третьих, у меня к этому Гансу свои счеты.

– И какие?

– Его банда убила моего племянника.

– Простите. Сожалею… – тихо сказал Сильва и посмотрел на Йозефа с сочувствием. – Почему они это сделали? Вашего племянника тоже… заказали?

– Нет. Дэвид был полицейским. Отличным полицейским. Его убили в перестрелке. Поэтому я и хочу всех наказать. И исполнителей, и заказчиков. И в-четвертых! – громко произнес Шлоссер и сделал многозначительную паузу. – Я считаю, что убийство вашего отца будет непросто распутать. Прошло много лет. Но знаете, есть преступления, которые для следователя… как бы это сказать… – он подбирал слова, – раскрытие таких преступлений становится для настоящего сыскаря вопросом репутации и авторитета. А мы ведь самые что ни есть сыщики, разве нет? Но не только для коллег я должен доказать свой профессионализм, а, что важнее, для себя самого. Это интересное дело с множеством неизвестных. И решить его – моя задача. Очень надеюсь, что вы мне поможете.

– Я помогу! Рассчитывайте на меня, Йозеф.

– Отлично.

Он привстал и подал руку Сильве. Тот крепко ее пожал.

– А теперь я могу задавать вопросы? – снова улыбнулся Шлоссер.

– Начните с меня, мой мальчик, – обратилась к нему Грета.

Ее снисходительный тон ничуть не смутил следователя.

– Фрау Генриетта, вспомните, пожалуйста, как вы узнали о существовании Вольфа и, по возможности, расскажите подробнее о встрече с ним.

– Я готовилась к вашему приезду, подполковник.

Сильва ухмыльнулся: в один момент Шлоссер из «мальчика» дорос до «подполковника». Шлоссер кашлянул – скрыл улыбку.

– В тот день мне позвонили мои дальние родственницы Эльза и Агнет и сообщили, что у них в гостях сидит человек по фамилии Эппенштейн, о существовании которого они не имели представления до этой встречи. Ни о нем, ни о его семье. Эльза говорила взволнованно. Я поняла, что они были удивлены и обрадованы появлению Вольфа. Сказали, что я непременно должна с ним познакомиться. Я ответила, что готова встретиться с Вольфом в любой момент, хоть сейчас. Помню, что они передали ему трубку. Мы договорились, что он возьмет такси и приедет в Швангау после обеда. Это неблизко, почти сто тридцать километров, и недешево. Но Вольф подтвердил, что приедет. Он выехал в два часа. И действительно, около четырех он прибыл в Шаттен.

– Вы часто общались с Эльзой и Агнет?

– Нечасто. Поздравляли друг друга с праздниками. Но в тот год, буквально за месяц до появления Вольфа, тети отмечали восьмидесятилетие. Съехались многие родственники. Я тоже была на юбилее. Так сложилось, что этот юбилей нас сблизил, мы стали чаще созваниваться. Они были забавные, тетушки.

– А почему они Вам позвонили? Вы ведь не прямая родственница Вольфу, можно даже сказать, что очень и очень дальняя. Разве нет кого-то… м-м… поближе?

– У Эльзы есть сын Генрих. Не знаю, почему она ему не позвонила. А может, и звонила, я не интересовалась. Генрих был на юбилее, но мне показалось, что отношения с матерью у него не складывались.

– О! Генрих тоже Эппенштейн? – спросил Сильва.

– Нет, его зовут Генрих фон цу Аурих.

– Значит, Эльза Эппенштейн была замужем?

– Э-э… Я могу лишь рассказать то, что мне известно. С отцом Генриха Эльза была помолвлена. Брак заключен не был. Не забывайте, какое было время. Они оба были молоды, когда… м-м… фюрер напал на Россию. – Грета говорила медленно, подбирая слова. – Генрих родился во время той войны. Мы с ним одногодки, кстати. Отец его воевал на восточном фронте. Насколько я знаю, его отпустили в отпуск на несколько дней. Когда у него родился сын, Карл официально объявил об отцовстве ребенка и отбыл на фронт. Он погиб в начале сорок пятого года. Так что Генрих никогда не видел своего отца. Но он носит его имя.

– Вы поддерживаете отношения с Генрихом? – задал вопрос Шлоссер.

– Мы видимся крайне редко. После смерти Эльзы раза три-четыре.

– Почему?

– Не знаю. Так случилось. Честно говоря, даже не задумывалась на этот счет. Это далекое родство.

Сильва решил, что в этом есть некая странность. Ведь Генрих ей гораздо ближе по родству, чем, например, он – Сильва; а с ним Грета поддерживала связь на протяжении двадцати лет. Он хотел спросить, почему так произошло, но не решился. Как-нибудь в другой раз он обязательно задаст Грете этот вопрос, но не сейчас.

– Если Эльза не меняла фамилию и осталась Эппенштейн, значит, она никогда не выходила замуж? – спросил Сильва. – У нее один сын?

– Она не выходила замуж, это правда. И Генрих – единственный ребенок. У него трое детей: два сына и дочь.

– А другая тетя, Агнет? У нее были мужья, дети? – снова задал вопрос Сильва.

– У нее был жених. Он также погиб во время войны. И она осталась одна. Так сложилось, что сестры жили вместе. Они были близняшки, вы знаете. Очень были похожи внешне и характером. Умерли тоже одна за другой. Эльза первая. Когда она умерла, тетя Агнет сказала, что не протянет и месяца без сестры. Три недели спустя она ушла. Обеим было по восемьдесят пять лет. Эльза умерла от перитонита, врачи не успели диагностировать аппендицит. А Агнет ничем не болела. Просто ушла. Наверное, близнецы не могут долго жить друг без друга.

– Фрау Генриетта, я понимаю, что прошло много лет с момента встречи с Вольфом. Я ознакомился с вашими показаниями. Но сейчас стало известно, что за вашим гостем следили. Не вспомните ли вы чего-то необычного?

– Нет. Столько времени прошло. Но если бы меня что-то насторожило, я бы рассказала полиции тогда, двадцать лет назад.

– А кто-то из ваших родственников обращался к вам с расспросами по поводу русского Эппенштейна?

– М-м… Я не помню, – она покачала головой. – Нет, я не помню. Вряд ли. Только тети потом очень сокрушались. Их ведь тоже опрашивали полицейские.

– Да, я нашел их показания в деле. – Шлоссер вздохнул. – Тогда у меня будет просьба к вам. Знаю, что это нелегко. Вам понадобится время, я понимаю.

– А что именно вас интересует?

– Вы рассказали о юбилее Эльзы и Агнет. Сказали, что там было много родственников: близких и дальних. Вспомните, кто там был. Я понимаю, что вы можете кого-то забыть, но все же. Я вас не тороплю. Завтра или послезавтра…

– Пфф… – Грета недовольно фыркнула. – Я не гарантирую, что всех вспомню. Неужели это важно?

– Не знаю. Мне кажется, эти люди… кто-то из них мог желать смерти Вольфу. Это может быть ниточка. Связь. Кто-то же убил его. Вольф приехал к сестрам. А этот «кто-то» уже знал, что он находится там. Он знал также, что гость потом отправился к вам. Мы можем предположить, что сестры рассказали о визите гостя не только вам. Кому? Сколько людей узнали о его существовании от них? Сестер расспросить мы не можем…

Сильва перебил Шлоссера:

– Подождите… Но даже если предположить, что сестры рассказали о визите Вольфа кому-то еще, зачем этому кому-то убивать его? Вы считаете, что в этом замешаны родственники?

– Мой племянник прав! – подтвердила Грета. – Какой смысл кому-то из наших… э-э… очень дальних родственников убивать несчастного Вольфа?

– Надо отработать все версии. А что, у вас, Сильва, есть свои соображения?

– После того, что рассказал ваш Ганс… я подумал, возможно, убийство как-то связано с работой отца. Он ведь устроился на работу. И еще. Вы говорили, что заказчик торопил убийц, настаивал, чтобы это произошло здесь, в Баварии. Возможно, он не хотел, чтобы убийство связали с Нижней Саксонией.

– Хм… Интересная версия. – Шлоссер задумался, затем обратился к Грете: – Фрау Генриетта, не рассказывал ли Вольф что-либо о своей работе, коллегах? Может, он опасался кого-то?

– Мне кажется, наоборот. Он был очень доволен. Говорил, что нашел хорошо оплачиваемую работу и теперь может пригласить семью. Что его зарплаты хватит даже на учебу сына в университете.

– Так, может, он кому-то составил конкуренцию? – гнул свою линию Сильва.

– Вы считаете, что, заняв должность обычного инженера, он кого-то потеснил? И это может вызвать настолько сильную ненависть, чтобы убрать конкурента?

– Я понимаю, выглядит странно. Но меня зацепил тот факт, что с отцом хотели расправиться как можно скорее. Причем на территории Баварии. Почему? Может, безопаснее было, наоборот, подстеречь отца у собственного дома, организовать такую же драку… Или я неправ?

– В ваших словах есть логика. Будем рассматривать эту версию, Сильва, – повторил Шлоссер и поменял тему: – Вы нашли документы, о которых я вам говорил?

– Конечно. Выгреб у деда все семейные тайны. – Сильва рассмеялся. – Правда, тайн оказалось немного. В архивах нашел метрические свидетельства о времени рождения и крещения предков по линии отца, начиная с середины девятнадцатого века. Запись об Ульрихе Генриховиче Эппенштейне, тысяча восемьсот шестьдесят второго года рождения, я обнаружил в метрической книге церковно-приходского архива городка под Владимиром. В этом же городе его отец, Генрих, женился на Марии Скобелевой, принадлежащей мещанскому сословию, и принял православие. У них родился Ульрих (православное имя Юрий) и еще через два года дочь Елена. Проследить наследников Елены мне не удалось. А вот у Ульриха были наследники мужского пола: сначала мой прапрадед Георгий, потом прадед Иосиф и, наконец, мой дед Рудольф. Дед жив, ему сейчас восемьдесят шесть лет. Потом отец и я. У меня детей пока нет. Не успел.

– Надеюсь, ты планируешь однажды жениться и продолжить свой род, дорогой племянник? – спросила Грета.

Вопрос был неожиданным, Сильва даже смутился.

– М-м-м… – промычал он невнятно.

– Надеюсь, ты не из этих… из модных течений?

– Чего? Бог с тобой, Грета. Ну и мысли у тебя! Я что, похож на додика?

– Хрен вас поймешь, молодых.

Шлоссер кашлянул, сдерживая улыбку.

– Вот. Смутила герра подполковника.

– Ничего-ничего. – Шлоссер заглянул в свой блокнот и продолжил: – Ваш отец был православным?

– Да. И отец, и дед. И теперь я знаю, что вся немецкая родня до колена Генриха Эдуарда, женившегося на православной русской Марии, приняли православие. А Грета мне рассказала и о более ранних Эппенштейнах. Но они были лютеранами. Так, Грета?

– Да, это так. У Луитпольда были сыновья Отто, Максимилиан и Винфрид. Мое «дерево» идет от Максимилиана, а твое, так я думаю, от Отто. У Отто были сыновья Генрих и Леопольд. Видимо, один из них – Генрих – и есть тот, чей след ты нашел под Владимиром.

– А тети Эльза и Агнет?

– Они, как и я, ведут свое родство от Максимилиана Эппенштейна. У Максимилиана было много детей: семь дочерей и сын Людвиг. У Людвига тоже, в основном, дочери, среди которых была мать моих прямых предков, и один сын Витольд – предок Эльзы и Агнет.

– Разве можно все это запомнить? – рассмеялся Сильва.

– Это не так сложно на самом деле, – уверенно ответила Грета.

– Действительно, не так сложно, – рассмеялся Шлоссер. – Но главное я уяснил. Вы, фрау Генриетта, являетесь потомком Эппенштейнов по женской линии. А вот фрау Эльза и Агнет – по мужской. Но так как они женщины, то фамилия на них закончилась. Но есть ли еще мужчины Эппенштейны?

– Да-да, меня это тоже очень интересует! – увлеченно воскликнул Сильва.

– Из тех, кого я знаю, последний Эппенштейн (его звали Хуго) умер в девяностые годы. Он вел свой род от Леопольда, брата того Генриха, который уехал в Россию, – вашего далекого предка. Хуго умер бездетным. Он воевал, остался инвалидом и не женился. У него был брат Адольф, который умер молодым. У Адольфа остались две дочери, которые впоследствии вышли замуж. Возможно, где-то еще существуют Эппенштейны, о которых мне неизвестно.

– У вас же есть это… как его… дерево.

– У Луитпольда было три сына. – Грета задумалась, покачала головой. – Я не знаю, что стало с Винфридом. Наверное, где-то есть его потомки. Возможно, он умер молодым. Есть сведения также, что у Отто были незаконнорожденные дети: сын и дочь.

– Мой предок согрешил с кухаркой? – пошутил Сильва.

– Наоборот, с очень знатной дамой. Замужней. Поэтому дети, скорее всего, получили фамилию мужа той дамы. Это было нередким явлением в девятнадцатом веке. Адюльтеры, внебрачные связи, незаконнорожденные дети. И если порыться в архивах, можно найти много любопытного.

– Все это чрезвычайно интересного, – сказал Шлоссер, – я должен обработать эту информацию. И кто знает…

Он не договорил. Его телефон завибрировал: пришло сообщение. Он прочел, написал ответ.

– Однако мне пора. Фрау Генриетта, вы разрешите мне звонить вам и, если понадобится, приехать?

– Конечно, подполковник.

Шлоссер поднялся. Грета царственно поплыла провожать гостя к выходу. Сильва вдруг подумал… а не рассказать ли следователю о сегодняшнем приключении? До встречи с Йозефом он считал, что автомобилист вел себя на дороге так отвратительно лишь потому, что идиот. Но вдруг, после этой долгой беседы, им овладели сомнение и тревога. А что, если это было сознательное нападение? На него, Сильву Эппенштейна?! Н-нет, вряд ли. И все же…

– Я провожу вас до машины, – сказал Сильва.

Шлоссер намеревался ответить, что ему не стоит беспокоиться, но, взглянув на Сильву, понял, что тот хочет сообщить нечто важное. Наедине.

– Не знаю, Йозеф… Возможно, вы примите меня за параноика. – Сильва скорчил гримасу.

– Говорите, что случилось.

– Дело в том, что меня сегодня чуть не сбила машина. Если б я вовремя не отскочил… думаю, меня бы уже не было в живых.

– Что? Сильвестр, это очень важно!

– То есть вы считаете, что это могло быть спланированное нападение? М-м… Покушение? Именно на меня?

– Не могло быть, а было! Так, это меняет дело. – Шлоссер полез за телефоном, намереваясь позвонить. – Я выделю вам охрану.

– Что-что? Перестаньте. – Сильва остановил его. – Я же говорю, какой-то сумасшедший мчал на машине и не справился на повороте, его занесло… Он и машину зацепил за ограждение.

– Вы сами в это верите?

Сильва пожал плечами.

– Номер машины не запомнили? Какая марка?

– Черный «Мерседес». – Сильва прикрыл глаза. – Я видел его в Швангау. И встречал человека, который сидел на пассажирском сиденье, у озера… – он говорил медленно, пытаясь восстановить в памяти картину на стоянке машин. – Нет… Букву «А» помню точно.

– «А» есть на номерах у Саксонии, Померании и Баварии…

– Нет, там две буквы. Или даже три. «AU». Точно, «AU».

– Уже лучше. А цифры?

– Только двойка. Нет, не вспомню. Может, позже. Я попробую напрячь память. Номерной знак я видел. Но в памяти лишь эти две буквы.

– Сильва, будьте осторожны.

– Но почему? Я никого, кроме Греты, в Германии не знаю. Кто это такие? Что им от меня нужно?

– А что им было нужно от вашего отца?

– Вы связываете гибель отца и эту дурацкую историю? – Сильва удивился. И разволновался. – Это невозможно.

Шлоссер не стал его разубеждать. Он явно связывал оба эпизода между собой.

– Может, эти люди искали что-либо у Вольфа? Какие-нибудь бумаги? – размышлял он. – Отец вам ничего не рассказывал перед поездкой в Баварию?

– Это так давно было. Я спрошу у мамы. Может, она что-то вспомнит. А вы не знаете, его дом осматривали? Тот, который он арендовал? Кажется, он говорил о доме на берегу озера в Оснабрюке. Там ничего интересно не нашли?

– Нет, не знаю. В деле нет информации. Попробую выяснить. Хотя надежды мало: слишком много времени прошло.

– Да, я вспомнил вот что: отец пользовался услугами частного детектива.

– Детектива? А для чего? Что он искал?

– Родственников. Кажется, именно детектив ему помог отыскать Эльзу и Агнет. Отец по телефону рассказал нам, что нашел дальних родственников в Баварии и решил их навестить.

– Это любопытно… Очень даже любопытно. Надо найти этого детектива.

– Двадцать с лишним лет прошло.

– И все же попробовать стоит. А вы, Сильва, будьте осторожны. Не выходите из дома.

– Да вы что? Как это можно? Находиться в историческом месте, рядом с замками сказочного короля и сидеть дома?! Я завтра же поеду в Хоэншвангау. Потом в Нойшванштайн. А еще Линдерхоф неподалеку. Тут же на неделю открытий!

Шлоссер покачал головой, но ничего не сказал.

– Не волнуйтесь за меня, Йозеф.

– Я оставил визитку Генриетте. Вот, возьмите и вы тоже. При малейшем сомнении звоните. Может, что-то вспомните, увидите нечто необычное… И пообещайте, что будете осторожны. С незнакомыми людьми в контакт не вступайте!

– Обещаю. Спасибо. И вы тоже держите меня в курсе. Если что-то выясните…

– Я вам завтра позвоню.

– Хорошей дороги, подполковник.

Шлоссер уехал. А Сильва еще какое-то время постоял в раздумье, потом прошелся вокруг дома, дошел до летней веранды, до живой изгороди из туи… Долго размышлял, прежде чем зайти в дом.

Он не видел, как кот Теодор наблюдал за ним из окон, перескакивая с одного подоконника на другой. Когда Сильва открыл входную дверь, кот встретил его одобрительным мяуканьем и нежным ласканием.

Глава II

3. Februar 1861. München, Nymphenburg, Schloss der bayerischen Herrscher / 3 февраля 1861 год. Мюнхен, Нимфенбург, Дворец баварских правителей

Все утро Людвиг сочинял письмо. Он не знал, отправит ли он свое послание австрийской императрице, или, как часто бывало, лишь «поговорит» с ней на бумаге и оставит лежать исписанный лист в ящике стола. Но ему необходимо было выговориться. Елизавета – единственная, кто может выслушать его и понять.

«Любезный друг мой, Сиси. Давно не видел вас. Знаю, что лишь с вами могу поделиться радостью, ибо только вы можете разделить мой восторг. Пишу вам из Нимфенбурга. Вы знаете, что родился я здесь, в этом дворце, однако воспитан я в Хоэншвангау, где все пронизано легендой о рыцаре-лебеде, полной такой невыразимо поэтической прелести. Сколько раз, сидя под цветущими липами во дворе Хоэншвангау, я мечтал об этой легенде. Сколько раз в своих мечтах я видел этого рыцаря, плывущего по воде со своим верным лебедем…

Вчера произошло знаменательное событие: мы с братом и матушкой посетили «Лоэнгрина». В этой опере я нашел мечты моего детства и мои фантазии юноши воплощенными чудесным образом. И они, эти столь знакомые мне образы, говорили со мной в опьяняющих меня звуках, как сладкий аромат цветущих лип. Вагнер – гений. Что за чудо он сотворил! Какое наслаждение для слуха!

Милый мой друг, эту ночь я провел в рыданиях и мечтаниях: о славном рыцаре Лоэнгрине и прекрасной Эльзе…»

В дверь постучали. Мария, мать Людвига, беспокоилась о сыне. Его комната была заперта на ключ.

– Людвиг, почему ты не выходишь из комнаты? Ты не пришел на завтрак. Ты не заболел, сын мой?

– Нет, мама, я не болен, – услышала она в ответ.

Марию смущало поведение сына. Вчера королева Баварии и ее сыновья, Людвиг и Отто, ходили в оперу. В Мюнхене давали «Лоэнгрина» Вагнера, и спектакль произвел очень сильное впечатление на мальчиков, особенно на Людвига. Он почти весь спектакль проплакал: от восторга и переполнявших эмоций. «Мой старший сын слишком эмоционален. Кронпринцу это позволительно, но королю… Ведь однажды он станет королем, и ему предстоит решать государственные задачи. Ах, пора бы ему повзрослеть. – Мария не отходила от двери, за которой прятался в своей комнате семнадцатилетний сын. – Как ребенок, право. Большой и красивый ребенок».

– Я волнуюсь, Людвиг, – прислонилась она к двери и прислушалась.

Ключ в замке повернулся, дверь отворилась. Сын, такой красивый и статный, с улыбой смотрел на мать. В глазах восторг и странная печаль. Как это может сочетаться? Да, есть нечто непостижимое во взгляде сына. Свекр говорит, что у Людвига страстные глаза Адониса. Это правда: у него удивительные синие глаза, невероятно красивое лицо с правильными чертами. Глядя на него, невозможно остаться равнодушным. К тому же он высок и строен.

Оба мальчика у нее красавцы, но они совершенно разные. Марии так легко общаться с Отто и так сложно понять старшего сына. Отто с детства рос веселым, подвижным и резвым мальчиком, он всегда предпочитал шумные игры со сверстниками, а не средневековые саги. А Людвиг… он такой странный.

Сын наклонился и поцеловал мать:

– Не стоит волноваться, мама. Наоборот, я счастлив! Я очень счастлив, мама. Это такая музыка! История рыцаря Лоэнгрина… Эта опера… Я не спал всю ночь, плакал.

– Ты слишком чувствителен, сын мой. Опера прекрасна, я согласна. Но чтобы плакать? Не спать?

– Да-да, плакал и не спал, – Людвиг улыбнулся, а на глаза снова навернулись слезы.

– Ты романтик, Людвиг.

– Мне нравится это слово – романтик. Пусть будет так.

– Кронпринц Баварии должен быть серьезнее, – возразила она, но возразила как-то неуверенно.

– Я хотел бы встретиться с Вагнером. Он сотворил чудо. Мама, как мне с ним увидеться?

– Ты же знаешь, что ему запрещен въезд в Баварию. После майских событий[14]…

– Ах, какая несправедливость! Это музыка, а не политика. Надо поговорить с отцом, он может отменить этот предвзятый указ. К тому же прошло столько лет после восстания. Мне тогда даже года не было, мама! Вагнер – гений. Понимаешь?

– Людвиг, сейчас не время. Отцу надо ехать в Италию на воды поправить здоровье. Кроме того, нынешнее обострение отношений с Данией… Нет, не думаю, что отца нужно беспокоить по такому поводу.

Кронпринц ничего не ответил, лишь виновато улыбнулся.

– Надеюсь, мы увидим тебя за обеденным столом, Людвиг?

– Хорошо, мама, я приду.

До обеда оставался еще час, и Людвиг предался мечтаниям. Лоэнгрин… Герой немецкого эпоса, который появлялся всегда, когда нужно было защитить невиновных. Лебединый рыцарь в сияющих доспехах появлялся на ладье, запряженной лебедем.

Людвиг с детства любил сказки, читал и перечитывал средневековую немецкую литературу, легенды о Тангейзере, саги о нибелунгах, эпические поэмы о Парсифале – хранителе священной реликвии Грааля и его сыне Лоэнгрине, героические сказания братьев Гримм о рыцаре Лебедя.

Но Вагнер! Вагнер создал не просто оперу, он… он… И вновь слезы затуманили глаза молодого кронпринца. Это совершенство. Божественная, очень красивая музыка и глубоко раскрытый внутренний мир героев, их переживания и чувства. А с каким совершенством Вагнер показал борьбу добра и зла. Неземная музыка.

С легендой о Лоэнгрине – рыцаре чаши Грааля – Людвиг был знаком с детских лет. Но как по-новому его история зазвучала благодаря Вагнеру!

Святой Грааль – чаша, из которой пил Иисус Христос во время Тайной вечери и в которую Иосиф собрал его кровь после распятия. С тех пор символ Грааля воплощает духовную чистоту и совершенство рыцарей, служащих ему. Рыцари защищают униженных, несправедливо обиженных и гонимых, творят добро, не раскрывая своего имени. Иначе, если раскроют имя, им придется покинуть землю и вернуться в заоблачный Монсальват – замок святого Грааля.

Прекрасный таинственный рыцарь Лоэнгрин приходит на помощь брабантской принцессе Эльзе, побеждает в поединке с оболгавшим девушку Тельрамундом и предлагает стать его женой. Лоэнгрин предупреждает Эльзу, что она никогда не должна спрашивать его имя и выяснять, откуда он прибыл. Она дает согласие. Однако силы зла не дремлют, и под разными предлогами пытаются уговорить Эльзу узнать настоящее имя рыцаря. И увы, принцесса в день свадьбы задает рыцарю роковой вопрос. Лоэнгрину ничего не остается, как признаться, что он рыцарь Грааля, наделенный великой силой. Однако теперь ему нельзя оставаться среди людей, и, сев в ладью, которую тянет лебедь, он уплывает навсегда. А Эльза оплакивает свою судьбу. Такова легенда…

Снова в дверь постучали. И сразу же заглянул Отто. Людвиг встал ему навстречу, обнял брата.

– Муттерхен[15] сказала, что у тебя мокрые от слез глаза… Тебя так потрясла опера?

– Да, Отто. Я плачу от счастья.

– Мой брат романтик, – засмеялся Отто.

– А разве тебе не понравился «Лоэнгрин»?

– О, я люблю оперу. Но не до такой степени. По мне, лучше поехать в полк. Наблюдать за лошадьми в попонах, офицерами в военной форме – это более веселое занятие, чем проливать слезы над судьбой оперных героев.

– Но какая музыка, Отто!

– Хорошая музыка, согласен. – И тут же, без всякого перехода, Отто спросил: – а кто тебе больше нравится: кирасиры или рейтары[16]?

– Лошади. – Людвиг засмеялся. – Мне нравятся лощади. И не в кавалерии, а на выездке. Или в конюшне. Я не люблю войну, Отто.

– Но без войны нет жизни. Отец обещал, что двадцать седьмого апреля, в день моего пятнадцатилетия, он назначит меня вторым лейтенантом, а через год я смогу поступить учиться в кадетский корпус.

– Ты действительно этого хочешь?

– Конечно. Потом я получу звание старшего лейтенанта, а в восемнадцать, наконец, смогу отправиться на действующую военную службу в чине капитана. Я еще не решил, в какой полк: в пехоту или кавалерию. Но у меня есть время для раздумий.

– Я рад за тебя. Отличный план.

– Ну да… Получше, чем учиться в университете.

– И чем же тебе университет не угодил?

– Людвиг, я – не ты. Мне скучно зубрить языки, физику и химию… А еще писать стихи и сочинять музыку. – Отто скорчил гримасу и рассмеялся. – Ну, разве что плавание и верховая езда. Однако этому можно научиться и вне стен университета. Нет, военная служба – это мое, а наука и искусство – это твое, братец.

– И хорошо, что мы с тобой разные. А я, наверное, в деда пошел. Люблю театр, искусство, живопись. У деда замечательная коллекция живописи. Одна Галерея красавиц чего стоит!

– Ха! Дед не только театр и живопись любит. Он еще очень любит женщин, – рассмеялся Отто. – Питает слабость, так сказать. До такой степени питает слабость, что из-за одной ирландской авантюристки даже был вынужден уйти с престола в пользу нашего батюшки.

– Наш дед очень чувственный мужчина. Мне кажется, он не слишком переживает оттого, что стал свободным от королевских уз. К тому же эта женщина очень красива. Ты же видел ее портрет в Галерее.

– Я люблю деда, ты знаешь. Но что делать, у него есть слабость. Женщины – его слабость. – Отто засмеялся. – Однажды он чуть не соблазнил собственную племянницу…

– Отто! – Людвиг широко открыл глаза.

– Да ладно, все в семье об этом знают.

– Но он же не знал, что это была его племянница. Об этом никто не знал. Супруги Шпиринг хранили секрет и никому не говорили, кто настоящий отец Каролины.

– Был секрет, да. Хранили до тех пор, пока Карл Теодор не узнал, что его братец, король Баварии, слишком увлекся юной баронессой фон Шпиринг. Карлу пришлось рассказать брату, кто настоящий отец девушки, и дед был вынужден свои ухаживания за юной баронессой свернуть. – Отто говорил весело, не смущаясь тем, что тема весьма деликатная.

– А ты откуда об этом знаешь?

– От одной девушки. Но тебе не скажу.

– Отто… Я твой брат.

– Ладно. От Вильгельмины, сводной сестры Макса Хольнштайна. Она подслушала однажды разговор матери с отцом. Кстати, ты не забыл, что вчера мы пригласили на обед Макса? – Отто хмыкнул, увидев удивленное лицо брата. – Неужели не помнишь? В антракте!

– Забыл… Совершенно забыл. Спасибо, что напомнил. Люблю Максимилиана. Мы давно с ним не общались. В театре он был с красивой дамой…

– А я ему не доверяю, – перебил Отто.

– Почему? – спросил Людвиг с удивлением и даже испугом.

– Не знаю. Просто он мне не нравится.

– Но мы знакомы с раннего детства. Он часто бывал у нас. Наш отец крестил его.

– И что? Вот увидишь, Макс еще доставит нам много хлопот.

– Он наш троюродный брат… Если его бабка действительно дочь Карла Теодора, а не барона Шпиринга…

– А ты сомневаешься? Это секрет только для чужих, Людвиг.

– Но почему ты не жалуешь Макса? – тихо спросил Людвиг, – этот секрет не может быть причиной…

– В этом вся проблема. Он – Виттельсбах! Как и мы. Однако носит имя Хольнштайн.

– Это достойное имя, Отто.

– Ну да… Его бабушка согрешила с братом нашего деда, но об этом не принято говорить вслух. А его мать вообще ушла от мужа, когда Максу был всего год. Потом родила еще пятерых детей от другого мужчины. Ты думаешь, ему все равно?

– Он любит своих братьев и сестер. Так бывает в жизни, Отто. Ты еще слишком юн, чтобы рассуждать на темы любви. К тому же Каролины уже нет на этом свете, не будем говорить о ней плохо.

– Да я не о ней. И мне все равно, что происходит на самом деле в других семьях. Просто я чувствую, что Макс не совсем тот, за кого себя выдает. Ты не разбираешься в людях. Для тебя все хороши.

– Так и есть.

– Но я бы ему не доверял.

Людвиг обнял брата.

– Я очень тебя люблю. Давай завтра выедем на лошадях.

– Чур, я на Авроре! Или ты уступишь мне Теодора?

– М-м… Он и сам не захочет, – смутился Людвиг. – Если я буду рядом, он не захочет…

Отто рассмеялся:

– Да ладно. Я понимаю. Любимый конь, любимый хозяин. Аврора мне даже больше нравится.

– Договорились, – Людвиг довольно улыбнулся.

«Он очень красивый, – подумал Отто, – мой брат красавчик! Людвиг похож на маму. Жаль, что у него нет подружки. Он слишком серьезный. И странный. Нельзя быть таким романтиком».

«Отто очень похож на отца. И манеры отцовские, и сердится, как отец, – рассуждал о брате Людвиг. – Но, в отличие от отца, Отто очень веселый, добрый и душа любой компании. Как же я люблю своего брата. Однако он горяч в своих суждениях…»

– Отто, надеюсь, мы не будем в присутствии Максимилиана обсуждать его девушек и его семейные тайны?

– Можем обсуждать мои!

– У тебя есть тайны? – с притворным удивлением поинтересовался Людвиг.

– У меня есть девушки.

– Бог мой… Тебе четырнадцать.

– Через два месяца пятнадцать. И девушки мне очень нравятся. Армия тоже. Вот раздумываю, что лучше? – Отто захохотал.

– Отто! Тебе надо учиться, потом…

– Ах, оставь. Все нормально. Это ты думаешь только о Сиси… Она прекрасна, спору нет. Но она жена Франца Иосифа, императрица Австрии.

– Сиси – мой друг, – тихо ответил Людвиг.

– Я знаю. – Отто вздохнул. – Я тоже ее очень люблю. Как кузину и очень хорошего друга…

– Вы здесь? – в комнату вошел Максимилиан фон Хольнштайн. – Кажется, меня пригласили на обед.

Максимилиан был красив: высок, строен, голубоглаз. Он имел успех у женщин. К тому же он был амбициозен, энергичен и честолюбив. Макс Хольнштайн делал прекрасную карьеру: в настоящее время находился на придворной службе.

– Здравствуй, друг мой, рад тебя видеть. – Людвиг обнял Макса. – Представь, Отто собирается учиться в кадетском корпусе и затем поступать на военную службу.

– Что ж плохого? Отто, ты рассуждаешь здраво. – Он похлопал по плечу младшего кронпринца, затем обратился к обоим братьям: – Я тоже начинал с камер-юнкера и офицера кирасирского полка. Потом был назначен юнкером, затем получил младшего лейтенанта.

– Ну нет, такая карьера не для меня, – улыбнулся Людвиг.

– Романтикам нечего делать в армии, – Макс засмеялся. – К тому же ты будущий король.

Людвиг замахал руками:

– О, нет… Надеюсь, отец будет долго править. Я не хочу заниматься государственными делами.

– Людвиг хочет жить в сказочном замке, слушать музыку и мечтать.

– Да, это правда. – Людвиг смущенно улыбнулся. – Я хочу вернуть в Баварию Вагнера. Он мог бы написать не одну оперу! Я хочу построить замок… Нет, два… Или три замка. Сказочных и романтических…

– У нас уже есть Хоэншвангау. Чем не сказочный замок? – смеялся Отто.

– Да… Я люблю его. Но я хочу свой замок… с Тангейзером, Персифалем и Лоэнгрином… – глаза кронпринца увлажнились, и лицо осветилось мечтательной улыбкой.

Отто и Максимилиан переглянулись, пожав плечами.

– А не пора ли нам обедать? – весельчак Отто нарушил элегическую атмосферу.

И трое юношей отправились на обед. Чтобы спуститься в столовую, им пришлось пройти сквозь Галерею красавиц, которую создал дед кронпринцев Людвиг Карл Август. Революционное движение сорок восьмого года принудило короля Баварии отказаться от короны в пользу сына Максимилиана. Однако бывший король Людвиг совсем не жалел о таком поступке: жизнь частного человека его вполне устраивала. Он наслаждался свободой, покровительствовал искусствам и путешествовал. Бывший король питал слабость к красивым женщинам. Поэтому заказал художнику Йозефу Штилеру тридцать шесть портретов красивейших женщин и собрал их все в одной галерее – недавней столовой южного крыла главного дворца Нимфенбурга.

Прелестные девушки и женщины на портретах – принцессы и простые горожанки, баронессы и актрисы – притягивали взгляд. В этой галерее находились портреты Марии Фридерики Прусской – матери Людвига и Отто, ирландской авантюристки Элизы Гильберт, из-за которой Людвиг Баварский оставил свой трон, красавицы Амалии фон Крюденер, которой восхищались Гейне, Пушкин, Вяземский и всероссийский император Николай Павлович, а Федор Тютчев посвятил ей свое знаменитое стихотворение «Я встретил вас».

Здесь же находился портрет Каролины фон Хольнштайн, матери Максимилиана. Его мать умерла два года назад в замке Фронберг. Ей было всего сорок четыре года.

У портрета красавицы Каролины Максимилиан фон Хольнштайн замедлил шаг.

28. April 2018. Schwangau, Regierungsbezirk Schwaben, Bayern / 28 апреля 2018 год. Швангау, округ Швабия, Бавария

Спустившись на завтрак в малый салон (так называла Грета большую комфортную кухню с камином, массивным столом и стульями по центру, диваном, креслами, журнальным столиком), Сильва увидел молодую девушку, возившуюся у плиты. Милая толстушка лихо управлялась с омлетом.

– Доброе утро. Я Анка, – представилась она.

Вчерашний день пребывания Сильвы в Баварии (а сегодня начался уже четвертый день с момента его приезда) прошел спокойно. Никаких нападений, наездов и попыток запугать. Так что к вечеру Сильва расслабился: вряд ли случай с автомобилем как-то связан с ним лично и уж тем более с его отцом. Нет, Шлоссер ошибается. Сильва рассудил, что идиоты на дорогах встречаются повсюду, и успокоился. Вдобавок вчера ему пришлось демонстрировать свои поварские способности, и Грета вполне благосклонно оценила его старания.

Накануне утром, спустившись, как всегда, на завтрак, Сильва увидел плачущую Урсулу. Хоть Грета и старалась успокоить домработницу, однако лицо тетушки выражало недовольство.

– Что случилось? – спросил он, – у вас проблемы, фрау Урсула?

– Моя дочь попала в больницу. Мне нужно уехать на несколько дней, потому что зять один не справляется. Он рано уходит на работу и не успевает отвезти детей в школу и приготовить еду.

– Что-то серьезное с дочерью?

– Не знаю. Когда сегодня утром зять позвонил, я так разволновалась, что даже не спросила, что произошло. Фрау Генриетта, – тихо обратилась она к хозяйке, – я должна поехать и помочь им.

– Я не могу запретить тебе, Урсула. Если ты считаешь, что нужно ехать к детям, поезжай. Попробуем без тебя справиться с обедами и ужинами.

– Я закупила свежие продукты на два дня. Морозильная камера также полна. Не думаю, что задержусь надолго. И, если хотите, могу вам порекомендовать очень хорошую девушку, она заменит меня на какое-то время. У нее есть опыт работы, к тому же она прекрасно готовит. Вежливая и ответственная. Она вам поможет справиться с хозяйством.

– Я не терплю незнакомых людей у себя дома, Урсула, ты же знаешь. Мы уж как-нибудь сами, – вздохнула Грета. – Сильва, ты хороший повар?

– Вполне. Не волнуйтесь. Я возьму на себя поварские обязанности.

Урсула благодарно улыбнулась Сильве.

– Спасибо. Я не буду долго отсутствовать, – теребила она кончик фартука. – А если понадобится помощь, обратитесь к Анке. Я вам гарантирую, что девушка очень порядочная. У нее есть опыт и знания.

– Оставь ее номер телефона на всякий случай. Посмотрим.

– Грета, я справлюсь. – Сильва подошел к плите. – Прямо сейчас приготовлю нам горячие тосты. А фрау Шварц мы отпускаем.

– Нет-нет, завтрак я уже приготовила. Вам ничего не нужно делать. А я пойду, если вы не возражаете, – вздохнула она.

Вот так они остались вдвоем: Грета и Сильва. Вернее, втроем: кот Теодор – тоже член семьи. Причем очень важный.

Сильва планировал посетить в этот день два замка – Хоэншвангау и Нойшванштайн, однако решил, что в Нойшванштайн можно поехать завтра: приготовление обеда никто не отменял, и обещание нужно выполнять.

Между завтраком и обедом Сильва продумывал предстоящий визит в замки «сказочного короля» (так прозвали баварского короля Людвига Второго за его необычный стиль жизни и тягу к красоте, которую он воплотил в строительстве замков). За чтением рассказов о жизни короля Людвига Сильва взгрустнул.

– Печальная история, Тео, – поделился он своими мыслями с котом. – Больше всего на свете король желал одиночества. Он был романтик и мечтатель, любил сказки и легенды. Но он был король, понимаешь… Не все могли понять его тонкую душу, а он искал свою совершенную иллюзию. И еще он любил Вагнера. Надо же, я тоже люблю Вагнера. «Лоэнгрин» – божественная музыка. Знаешь, Тео, мой дед Рудольф научил меня слушать и понимать классику. А ты, дружочек, любишь Вагнера? – почесал он кота за ухом. Тот в ответ довольно заурчал. Да так громко, грубовато и с переливами, что Сильва его расцеловал. Тео с удовольствием поддался человечьей ласке. – Ну, ты трубишь, как музыкальный инструмент. Вот и проверим вечером, нравится ли тебе Вагнер. Послушаем тихонько перед сном. Э-э… вместе с рыцарем… – Сильва в который раз обратил взгляд на картину в старинной золоченой раме: плывущего в лодке с лебедем Лоэнгрина.

Он мало разбирался в живописи, но рыцарь с полотна его заворожил. Зрачки Лоэнгрина были направлены прямо на него, даже когда он смотрел на картину из дальнего угла комнаты или снизу. Рыцарь как будто поворачивался вслед за ним. «Вот как они это делают? – подумал Сильва о художниках, которые добиваются в своих портретах эффекта следящего взгляда. – Это мистика? Трюк? Свет, тень, перспектива?» Наверное, человеческий глаз так устроен, что мы воспринимаем оптическую иллюзию как реальность…

Приготовив на обед куриные грудки (Урсула накануне замочила их в каком-то божественном соусе) и легкий овощной салат, Сильва пригласил Грету к обеденному столу. Тетушка поглощала блюдо с удовольствием, одобрительно кивала и оценила его кулинарное мастерство на твердую четверку (до пятерки грудки, по ее мнению, не дотягивали: оказались чуть суховаты). На десерт в холодильнике имелись замечательные пирожные, купленные Урсулой ранним утром в булочной Швангау. Грета сопровождала обед эльзасским рислингом, а Сильва от вина отказался: во избежание возможных неприятностей наподобие вчерашних он собирался поехать в замки на машине.

После обеда Сильва бродил по Хоэншвангау. В средние века Лебединый замок стал центром миннезингеров. Сам Тангейзер[17], по преданиям, гостил в Хоэншвангау во время возвращения из своего паломничества в Рим. Рыцари Швангау владели замком несколько столетий. В шестнадцатом веке рыцари покинули эти места, и Хоэншвангау постепенно разрушался. Отец Людвига, Максимилиан, приобрел оставшиеся руины и приказал отреставрировать замок. А немецкие художники-романтики, вдохновляясь средневековыми легендами, создали чудесные настенные росписи.

Хоэншвангау и сейчас принадлежит королевскому Дому Виттельсбахов; часть его закрыта: там находятся жилые помещения семьи. Однако и того, что открыто для публики, достаточно, чтобы понять, в какой романтической атмосфере воспитывался юный принц Людвиг. Именно здесь «сказочный король» открыл для себя мир рыцаря Лоэнгрина, неотделимый от истории «лебединого удела» Швангау и его рода.

Гуляя по замку и парку, Сильва беспрестанно думал о маленьком мальчике, баварском кронпринце Людвиге, формирование которого проходило в родовом поместье Хоэншвангау. Детство и юность, проведенные здесь, и тот факт, что воспитанием мальчика ни отец, Максимилиан Второй, ни мать, Мария Фредерика Прусская, не занимались и с иронией воспринимали фантазии сына, отдаляли Людвига от мирской суеты и погружали в мир грез и сказочных героев, который впоследствии юный король пытался воплотить в своей королевской жизни.

Да и сами альпийские пейзажи, где король позже возводил свои замки, пробуждают романтическое отношение к действительности. Среди этих гор, лесов, озер и ущелий так естественно мечтать и предаваться элегическим настроениям! Здесь сама природа навевает мысли о средневековых рыцарях, миннезингерах, сказочных феях, лесных существах (добрых и не очень) и чудесах.

Сильва подумал, что человеку с ранимой и возвышенной душой, которой, несомненно, обладал Людвиг, невозможно оставаться равнодушным к романтике этих мест, средневековым легендам и музыке Вагнера.

Вечером Сильва и Теодор слушали в «Ютьюбе» «Лоэнгрина». Негромко, чтоб не мешать хозяйке. Картинный рыцарь неустанно «следил» за слушателями. А когда Сильва прикрывал глаза, ему чудилось, что картина оживала: по темно-синей поверхности воды шла легкая рябь, лебедь, тянущий лодку, расправлял крылья, а Лоэнгрин был готов выйти за пределы золоченой рамы.

Коту музыка нравилась. Правда, когда звучала тема зла и в действие вступали виолончели и фаготы, Тео начинал подрагивать. Хотя, возможно, кот просто дрожал во сне, а у Сильвы разыгралось воображение.

* * *

– Что вы будете пить, – поинтересовалась Анка, управляясь с омлетом и тостами.

– Чай, – ответила Грета.

– Чай, – повторил Сильва.

Анка уточнила:

– Зеленый, черный? Я не успела расспросить Урсулу, какой чай вы предпочитаете, фрау Генриетта.

– Мне, пожалуй, зеленый. И бросьте в заварник пару цветков гибискуса.

– Заваривать я умею, никто не жаловался. А вам какой? – обратилась она к Сильве.

– Мне тоже зеленый.

Кот крутился рядом в надежде получить кусочек сыра или омлета. Запах сыра вызывал у Тео легкое возбуждение; он терся о ноги, выпрашивая аппетитный ломтик. Его уморительный вид рассмешил Сильву и Грету – пришлось поделиться с котом сырной вкусняшкой.

– Грета, не возражаешь, если я сегодня у плиты стоять не буду? Раз у тебя появилась помощница, я уйду. Или я тебе нужен?

– Ты можешь заниматься своими делами, Сильва. Какие у тебя планы?

– Нойшванштайн. И хочу подняться на гору Тегельберг. К обеду меня не жди.

– Ладно, буду обедать в одиночестве. А вечером я расскажу тебе о сказочном короле.

– С удовольствием послушаю. Уверен, что ты знаешь гораздо больше, чем пишут туристические путеводители.

– Еще бы. Я поделюсь с тобой историями, которые мало кому известны.

– Ты меня заинтриговала. Может, сейчас расскажешь? Я готов слушать.

– Нет. Вечером. Затопим камин, и я расскажу тебе сказку. Ты любишь сказки?

– Не поверишь, я до сих пор их читаю. Недавно «Тысячу и одну ночь» закончил, – рассмеялся Сильва. – Все восемь томов. Это, конечно, взрослые сказки. Но какие!

– Ты тоже романтик, племянничек?

– Тоже? Намекаешь на Людвига?

Грета кивнула.

– Может быть. Вчера в Хоэншвангау я представлял, как Людвиг рос, формировался, мечтал… Может быть… – повторил Сильва с улыбкой, – я тоже романтик, да.

– Советую начать визит с моста Мариенбрюке. Он назван так в честь матери короля Марии Фридерики Прусской. Мост пересекает ущелье, там потрясающие виды.

– Спасибо, Грета. Я так и сделаю.

– А замок лучше начать осматривать сверху, с Зала певцов.

Анка подала чай и небольшие булочки. Запах от чая исходил очень приятный, однако его вкус Сильве не понравился; он сделал глоток и отставил чашку. Зря он попросил травяной сбор, надо было ограничиться обычным черным чаем. Но он не стал смущать девушку своим недовольством. У Греты чайный вкус никаких претензий не вызвал.

– Тебе не нравится? – тихо спросила она.

– Просто передумал пить чай. Лучше кофе.

– Анка, сделайте кофе для Сильвы, – попросила Грета девушку.

– Нет-нет, я сам. Не беспокойтесь, Анка. Я оригинальничаю: смешиваю разные кофейные капсулы. – Сильва пошел к кофемашине. Подбирая для себя разные капсулы кофе, обратился к Грете: – Ты не будешь против, если я возьму машину?

– Бери, конечно. Я никуда не поеду.

Когда Сильва выходил из дома, Грета еще чаевничала. Кот понял, что Сильва вновь уходит, обиженно мяукнул и взобрался на колени хозяйке. Она механически гладила его и читала газету.

* * *

Оставив «Ауди» на стоянке у замка, Сильва, по совету Греты, отправился на мост Мариенбрюке. Наслаждаясь видами, читал в путеводителе о том, как Людвиг задумал построить свой замок, став королем. «Я намерен заново отстроить руины крепости у ущелья Пеллат в стиле настоящего старинного германского рыцарского замка. Это одно из красивейших мест, которое только можно найти, святое и недосягаемое. Это будет во всех отношениях более красивый и удобный замок, чем нижний Хоэншвангау», – так писал юный король в письме Вагнеру.

И он построил! Недалеко от родительского замка, на месте романтических руин старинной крепости, на высоте тысяча метров над уровнем моря вырос Нойшванштайн – «Новый Лебединый Утес».

Сильва отказался от экскурсовода, не взял аудиогид. Фамилии архитекторов, декораторов, художников, конечно, важны, но сейчас ему хотелось просто гулять по замку в своем ритме. Неспеша он наслаждался красотой убранства и испытывал необъяснимую, почти религиозную мистическую силу, исходившую от этих камней и настенных росписей. Это не строение, не дворец, даже не замок… Конечно, Нойшванштайн – это памятник архитектуры и памятник истории. Но не только. В нем есть нечто диковинное, не от мира сего. Сильва нашел объяснение: в этом замке спрятана душа короля Людвига. И хотя его тело покоится в Мюнхене, в Михаэлькирхе, но душа его осталась здесь, в замке Нойшванштайн!

Сильва потерял счет времени. Он рассматривал настенные росписи в каждой комнате; все они были созданы по мотивам древних германских мифов. Сказаниям о Персифале посвящен весь Верхний двор: тематика Святого Грааля со временем становилась все более важной для короля…

Часы на башне пробили двенадцать. Сильва бродил по замку почти два часа, а еще не все посмотрел. Он решил, что спешить не будет, перекусит в городе и успеет подняться на гору по канатной дороге – подъем открыт до четырех вечера.

В Тронном зале он задержался. Византия! Да-да, зал был выполнен в византийском стиле. Двухэтажный зал с рядами колонн по сторонам. Мрамор, ляпис-лазурь, порфир. И росписи. А под сверкающим голубым сводом купола как бы парит Христос в окружении Девы Марии и Иоанна…

Пройдя Тронный зал, он оказался в Галерее. Постоял какое-то время: чудный вид на горные вершины и озера не отпускал. Сильва остановился у одной из колонн и долго смотрел на озеро. И вдруг почувствовал беспокойство… Неловкое ощущение, будто кто-то за ним наблюдал. Посмотрел вправо, влево. На галерее в этот момент находилась лишь парочка влюбленных, которые нежно целовались, никого не стесняясь, – романтическое место кинуло влюбленных в объятия друг друга.

Странно. Откуда взялось это волнение? Сильва отогнал от себя тревожные мысли и продолжал рассматривать жилые помещения короля. Из Рабочего кабинета он попал в необычное место – Грот. Здесь все было пронизано миром Тангейзера.

В Гроте беспокойство притупилось. «Удивительно, – раздумывал Сильва, – Нойшванштайн не просто построен высоко в горах, он выдолблен непосредственно в каменной глыбе и является неотъемлемой частью горы. Фантастическое решение!»

Из Грота проход вел в Гостиную: от Тангейзера – к Лоэнгрину. Два больших панно немецких художников рассказывали эпизоды средневековой легенды о рыцаре Лебедя.

А войдя через маленькую дверь в Спальню короля, Сильва с новой силой испытал тревогу, которой он не находил объяснения. Да что ж такое? Нет же никакого основания для беспокойства! В замке было немного посетителей; все они разбрелись по комнатам либо кучковались с экскурсоводами. В Спальне короля, кроме него, находилась пожилая пара; мужчина и женщина тихо переговаривались между собой. Опасность исходила явно не от них.

Сильва рассматривал стены, потолок, мебель… Королевская кровать – поистине кружева из дерева. Да, по сравнению с кроватями французских королей (французы были небольшого роста), кровать «сказочного короля» казалась очень большой: ростом Людвиг превосходил многих своих современников.

Мягкий цвет дерева, синяя обивка мебели, по которой золотом и серебром вышиты лебеди, ромбовый баварский герб и львы династии Виттельсбахов, образ Богоматери с Младенцем в изголовье кровати… Картина смерти Тристана и Изольды возвышается над креслом для чтения, словно мистический знак: в этой спальне король пережил роковой день. В ночь на двенадцатое июня тысяча восемьсот восемьдесят шестого года именно отсюда короля Баварии выведут по приказу баварского правительства и доставят в замок Берг, отрешат от власти, а специальная комиссия объявит его душевнобольным и недееспособным. А на следующий день, тринадцатого июня, в Берге, вернее, в Штарнбергском озере, найдут тело короля Людвига. До сих пор его смерть остается загадкой.

Сильва перевел взгляд на изящный серебряный умывальный прибор, находящийся возле кровати. Сам умывальник выполнен в виде большого лебедя, из клюва которого льется вода, подаваемая в замок из чистейшего горного источника. И тут… в серебряном отражении Сильва увидел кота. Кот был очень похож на Теодора. Сильва обернулся.

Кот по-хозяйски устроился на старинном кресле, закрывая своим небольшим тельцем табличку: «Не садиться». Видимо, к коту требование не относилось. Кот следил за посетителями: проводил глазами пожилого туриста, пару влюбленных, не особо интересующихся резной мебелью или обивкой стен, и уставился на Сильву.

Когда туристы покинули Спальню, Сильва подошел к коту и тихо заговорил: «Привет, дружок. Ты очень похож на моего Теодора». «Моего» Сильва произнес совершенно естественно. Кот тихо мяукнул, чуть изменил позу, однако с кресла не слез. «Не буду тебе мешать, отдыхай», – сказал ему Сильва и направился дальше.

В соседнем зале в уголочке сидел музейный смотритель – сухонький старичок в униформе. Сильва подошел к нему.

– Здравствуйте.

Старик улыбнулся, кивнул.

– Как зовут вашего кота? Он похож на моего Теодора.

– Какого кота, мистер? – смотритель удивился.

– В Спальне короля на кресле расположился серый котик, смешной такой.

– В Спальне? Пойдемте посмотрим, что за безобразник там устроился. Кресло – это музейный экспонат.

Но в Спальне никакого кота не было.

– И где же он? Где ваш кот? – недоуменно спросил смотритель.

– М-м… Это не мой. То есть… Он здесь сидел, – Сильва показал на кресло. – Странно, я видел его и говорил с ним. Вот, сначала в отражении…

– В отражении? – смотритель недоверчиво покачал головой.

– Сначала в отражении, да.

Сильва подошел к умывальнику, взглянул – в отражении кота тоже не было. Развернулся: в кресле осталась табличка и… никакого кота.

– Извините, наверное, вы правы. Это котик какого-то посетителя. Видимо, сбежал от него.

Старичок-смотритель пожал плечами и поплелся в соседний зал, а Сильва прошел в небольшую часовню, которая находилась прямо за спальней. Он отодвинул тяжелую штору, позвал тихо: «Кыс-кыс-кыс…» Нет. Кота нигде не было.

Что за чушь. Он не сумасшедший. Он его видел, говорил с ним; кот мяукал в ответ…

Сильва еще какое-то время постоял в задумчивости. Тревога не проходила. Может, что-то с Теодором?

Надо ехать домой!

Он быстро вышел из замка. Чуть ли не бегом добежал до стоянки, завел машину. В Швангау спускался осторожно – дорога до городка неширокая и извилистая, затем быстро проехал по центру и три километра наверх – к дому Греты. Въехал в ворота, выбежал из машины, шагнул к входной двери, потянул за ручку. Дверь открылась – не была заперта!

Сильва сразу же услышал отчаянный скулеж Теодора. Кот сбежал по лестнице, заметался у его ног и звал за собой. Сильва рванул за котом. Тео вел его в комнату Греты. Дверь в комнату была открыта. Грета как-то неловко лежала на постели.

– Грета!

Она молчала и не двигалась. У кровати рвотные массы, на бороде засохла слюна, лицо приобрело желтоватый оттенок.

– Грета, что с тобой?

Грета была без сознания. Жива. Сильва раздумывал секунду. На тренерской работе он научился действиям по оказанию помощи спортсменам в случаях травм, но как помочь Грете, он не знал. Во-первых, что с ней? Скорее всего, отравление.

Он позвонил в «скорую». Срочно! Генриетта фон дер Сакс. Вилла Шаттен. Нет, он не знает, что произошло. На инсульт не похоже, нет. Да, без сознания. Возможно, отравление. Нужна реанимационная бригада. Да, он так предполагает. Он торопил врачей: быстрее, пожалуйста, приезжайте быстрее!

Забежал в свою комнату за визиткой Шлоссера. Позвонил. Тот не сразу ответил. Сильва нервничал.

– Шлоссер… Йозеф… С Гретой беда. Она без сознания. Я не знаю, что случилось. На первый взгляд, отравление. Я вызвал реанимацию.

Да где же они? Где врачи?

– Со мной все в порядке, Йозеф. Грете плохо… Нет, меня не было дома, я… Да, ушел из дома после завтрака. Ах, Йозеф, со мной все в порядке! – Сильву раздражали вопросы следователя. – Скажите, что мне делать? Надо звонить в полицию? Вы сами? Хорошо. Да, я понял, подожду. Хорошо, ничего пить не буду. Есть тоже не буду.

Есть ему не хотелось. Хотелось пить. Где скорая?

Он не отходил от Греты. Прислушивался к прерывистому дыханию, щупал пульс. Теодор крутился около, но не надоедал Сильве, не просился на руки. Просто был рядом и тихо мяукал.

Да где ж эта скорая?

Наконец, Сильва услышал характерный звук сирены. Бегом спустился к двери, открыл:

– Быстрее, пожалуйста. Пойдемте со мной.

– Успокойтесь, мы сейчас осмотрим больную.

– Ей нужна срочная помощь.

Стоп. А где Анка?

– Анка! – крикнул он. – Странно, время обеда. Где же она? – Сильва рассуждал вслух.

– Что фрау ела во время завтрака? Что пила? – спросил реаниматолог.

– Как обычно: омлет, тосты, булочки… Чай… Может, еще что-то, я не знаю. Меня не было дома. Что с ней?

– Похоже на отравление. Мы забираем ее в больницу. Я распорядился взять часть рвотных масс на анализ. В клинике сразу же сделают анализ крови, надеюсь, смогут быстро определить, чем вызвано такое состояние, и сразу начнут лечение.

Врач куда-то звонил, реаниматоры подняли Грету на носилки, аккуратно спустили с лестницы, быстро поместили в машину, включили сирену и уехали.

– Забыл! Я даже не спросил, в какую больницу ее повезли. Тео, я забыл спросить… – Сильва разговаривал с котом. Потом начал делать элементарные дыхательные упражнения, чтобы успокоиться.

– И где же Анка?

Он отыскал мобильник Греты; номера Анки в контактах не было. Отсутствие девушки в доме беспокоило Сильву.

Позвонил Шлоссер. Сообщил, что в Шаттен едет полицейский Доменик Пруст; он останется в доме до приезда следователя.

– Йозеф, я не знаю, как дозвониться до Анки. У меня нет ее номера телефона. Надеюсь, с девушкой все в порядке.

– Вы про кого говорите, Сильва. Какая Анка?

– Вместо фрау Шварц сегодня утром у нас работала девушка. Грета пригласила ее по рекомендации Урсулы.

– А что с Урсулой?

– Какие-то семейные проблемы. Она уехала вчера утром, отпросилась на несколько дней.

– У вас есть ее телефон?

– Передо мной мобильник Греты. Записывайте, я нашел два номера.

– Вы не в курсе, как давно фрау Шварц работает у Генриетты?

– Мне кажется, очень давно. Вчера мы вполне обходились без помощи кухарки, но сегодня утром завтрак готовила Анка. Видимо, Грета решила, что мы не справляемся. А когда я вернулся, Анки не было, и входная дверь не была заперта на ключ.

– Что-нибудь пропало в доме?

– Не могу сказать. Но по первому впечатлению в доме не заметно чужого присутствия.

– Хорошо, я постараюсь узнать, где Анка.

– И прошу вас, уточните в какую больницу отвезли Грету. В каком она состоянии… Пожалуйста, Йозеф.

* * *

Через минут пятнадцать прибыл Доменик. Симпатичный, кареглазый, немного грузноватый обер-лейтенант[18] сразу понравился Сильве. В ожидании Шлоссера они приготовили обед из замороженных продуктов (получилось неплохо!), выпили не по одной чашке кофе и разыграли четыре партии в шашки. Три – один в пользу Сильвы. В четвертой партии Сильва сознательно допустил проигрыш, подыграл полицейскому: удрученный Доменик внушал жалость и смех. Видя, как обер-лейтенант напрягает свой мозг, чтобы придумать выигрышную комбинацию, Сильва решил ему поддаться. Выиграв, наконец, в этот раз, удовлетворенный Доминик, счастливо откинулся на диване и почесал за ухом Теодора. Тео, кстати, очень позитивно отреагировал на появление полицейского. Кот иногда топтался рядом с Домиником и пару раз задевал его кончиком хвоста, что говорило о доверии и одобрении присутствия обер-лейтенанта в доме.

Около восьми вечера приехал Йозеф Шлоссер. Он отпустил Доминика («свободен до девяти утра») и устало погрузился в кресло. Потом сделал несколько звонков и попросил Сильву приготовить кофе.

– Может, поужинаете?

– Нет, я недавно перекусил. Только кофе, пожалуйста. Кофе в капсулах?

– Да. Вам покрепче?

– Средний.

Сильва очень хотел узнать, что с Гретой, с Анкой. Он хотел знать, что вообще происходит, но сдерживал себя. Понимал, что подполковнику Шлоссеру нужно время, чтобы немного расслабиться.

– У вас утомленный вид… – Сильва поставил перед ним чашку с горячим кофе. – Тяжелый был день, как я понимаю…

– Бывало похуже. Так, Генриетта жива, состояние стабильное, врачи говорят, что прогноз благоприятный. Завтра утром ее выведут из комы.

– Спасибо. Это хорошая новость.

– Ей повезло, если можно так сказать, что прошло не так много времени с момента отравления. Еще часа два-три и… – не договорил он, отхлебнул кофе и задал вопрос: – Кстати, а почему вы вернулись так рано? Вы же планировали уехать на целый день.

– Планировал, да.

– А почему вернулись?

– Вы меня в чем-то подозреваете?

Шлоссер удивленно взглянул на Сильву, отставил пустую чашку.

– Еще кофе? Может, пиво? – тут же спросил Сильва.

Подполковник покачал головой:

– Нет, кофе достаточно. Пиво тоже не хочу. И нет, я вас ни в чем не подозреваю. Но все же, почему?

– Вы не поверите…

– Поверю. – Шлоссер, наконец, улыбнулся.

– Я бродил по Нойшванштайну и в какой-то момент почувствовал беспокойство. Начал приглядываться к людям… мне показалось, что от кого-то из них может исходить опасность. А в спальне короля на кресле сидел кот, похожий на Теодора. Сначала меня это позабавило. Но когда я спросил у смотрителя, как зовут их кота, тот очень удивился и ответил, что никакого кота в замке никогда не было. И действительно… он… кот… потом куда-то исчез. Возникла мысль, может, что-то случилось с Теодором. Вот так подумалось, знаете ли. Я решил вернуться домой и проверить, все ли здесь в порядке. – Сильва объяснял медленно, надеялся, что Шлоссер поверит ему. Ведь это правда, именно так все и было!

Теодор навострил уши и, склонив голову, внимательно слушал Сильву. Причем смотрел он на своего друга неотрывно и пристально, а маленькая кошачья мордочка при этом казалась непривычно озорной.

Шлоссер пожал плечами:

– Наверное, так бывает. Главное, что вы приняли правильное решение.

– Йозеф, что же произошло? Не мучайте меня, скажите, что случилось с Гретой?

Шлоссер достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок, развернул его и зачитал: «Der Wasserschierling (Cicuta virosa), auch genauer Gift-Wasserschierling, ist eine Pflanzenart der Gattung Wasserschierling (Cicuta) innerhalb der Familie der Doldenblütler…»[19]

– Подождите-подождите, я не совсем понимаю. Вы говорите про ядовитое растение? Растительные яды?

– Да. В крови и рвотных массах Греты обнаружена высокая концентрация цикуты.

Шлоссер читал заключение врачей, а Сильва искал в мобильном переводчике русское название растения, открыл в интернете страницу с описанием его свойств.

– Такие «цветочки» растут повсеместно в Центральной Европе и у нас в России повсюду. Я даже не знал, что это растение – ядовитое. Вот, посмотрите, похоже на петрушку. А цветет, как укроп. – Он рассматривал фотографии. – В русском языке есть много его названий: цикута, кошачья петрушка, вяха, омег, омежник, водяной болиголов, мутник, собачий дягиль, гориголова, свиная вошь. Здесь написано, что все части его ядовиты.

– Да, все части растения ядовиты, особенно корневище, – продолжал читать свои записи Шлоссер. – Э-э… первые признаки отравления наступают быстро, в зависимости от количества попавшего в организм растения. Головокружение, тошнота, рвота, затрудненность дыхания, потеря сознания… И вот что интересно: отличительным свойством этого растения является приятный запах, который выделяется при растирании любой его части. Очень коварное растение, обладающее приятным морковным запахом и вкусом брюквы.

– Морковный запах… запах… – Сильва старался что-то припомнить. – Йозеф, но как могло это растение попасть в пищу? Мы завтракали с Гретой… омлет, тосты… Может, во время обеда? Она обедает в час дня. Я приехал в начале второго, кажется.

– Нет, отравление произошло раньше, во время завтрака. Так показал анализ крови.

– Не понимаю…

– А вы не чувствовали головокружения, тошноты?

– Нет, ничего подобного. Я совершенно здоров.

– Вспомните, что ела Грета, но не ели вы?

Сильва на секунду задумался, затем щелкнул пальцами.

– Чай! – выкрикнул он. – Чай. Вот оно… морковный запах. Еда у нас была одинаковая. Но вот напитки разные. Я не пил чай. Скажите, а чаем с этой… цикутой можно отравиться?

– Можно. – Шлоссер качнул головой и довольно потер руки. – Значит, чай!

– Но подождите! Это был мой чай! Я попросил Анку приготовить травяной сбор, а Грета пила зеленый. Это в моем чае был морковный запах. Хотя, может, и у нее тоже. Я не знаю. Мне не понравился вкус, я его не пил. Сделал себе кофе. У нас с Гретой были разные заварники. Хотя… она… да, когда я встал из-за стола, она уже допила свой чай и принялась за мой. Ей вкус моего чая понравился. Она читала газету и… Йозеф, объясните, что произошло. Я не понимаю.

– Скорее всего, ее отравила девушка, которая была у вас утром.

– Анка? Но зачем ей это делать? Такая милая девушка.

– Думаю, она намеревалась отравить не Грету, а вас.

– Меня?

– Да. Вы же сами сказали, что ваш чай вы не пили. И именно в нем был морковный запах. Собственно, я и раньше предполагал, что отравить хотели именно вас. Вы счастливчик, Сильва.

– Я счастливчик? Бедная Грета… Это из-за меня… – он закрыл лицо руками. – Не надо было мне приезжать. Из-за меня…

– Сильва, успокойтесь. Грета жива. Завтра-послезавтра она будет дома. Врачи сделали все необходимое. А вот если бы вы выпили ваш чай, а потом отправились на экскурсию по замку, боюсь, что шансов выжить у вас было бы не так много.

– Вы с ней виделись?

– С кем?

– С Анкой! Зачем она это сделала?

– С той девушкой, которая была у вас сегодня утром, я не виделся. Но с настоящей Анкой встретился.

– М-м-м… – промычал Сильва. – Я ничего не понимаю. Кажется, эту фразу я повторил уже раз десять. Йозеф, что происходит?

– Говорю вам, вы счастливчик: за три дня вы дважды избежали гибели.

– И? Это все, что вы можете сказать?

– Просто я сам не все понимаю.

– Но хотя бы объясните, что произошло с настоящей Анкой.

– Анке Берман позвонила вчера вечером фрау Генриетта и попросила ее поработать пару дней вместо Урсулы. Кроме того, Анка должна была заехать в булочную и купить хлеб и пирожные. (Анка живет в десяти километрах от Швангау.) В этой булочной всегда покупала хлеб фрау Шварц. Знаете, баварцы очень консервативный в своих привычках народ. Особенно в маленьких городках, где у каждого имеются свои предпочтения в выборе продуктов: свои мясные лавки, булочные, кондитерские. Так вот… В семь утра Анка выехала из дома, остановилась у магазинчика, купила все необходимое. Затем подошла к машине, достала ключ, нажала на кнопку, чтобы открыть дверь. И в этот момент ее толкнули. Она выронила ключ. Человек, который толкнул ее (Анка считает, что это молодой парень, но могла быть и девушка), схватил ее сумку, быстро поднял ключ, запрыгнул на скутер, стоящий рядом с ее автомобилем, и умчался. Разглядеть его внешность не представлялось возможным: он был в красно-черном комбинезоне, перчатках и шлеме. Среднего роста и худощавый.

Пару человек, которые оказались свидетелями этой сцены, также не смогли его описать. Никто не запомнил номер скутера.

– Вы хотите сказать, что девушку намеренно задержали у булочной, чтобы она не поехала к Грете?

– Совершенно верно. А вы быстро схватываете, – улыбнулся Шлоссер.

– И вместо настоящей Анки приехала другая.

– Да.

– Чтобы отравить Грету?

– Не Грету, Сильва. Вас!

– Подождите… Это из-за меня столько э-э… ухищрений?

– А вы как считаете?

Сильва потрясенно молчал.

– Хотите знать, что было дальше? – спросил Шлоссер.

Он кивнул.

– Анка лишилась сумочки с документами, ключей от машины и телефона. Естественно, она обратилась в полицию и написала заявление. Позвонить Грете она не могла, номер ее телефона не помнила. Но ни она, ни полицейские никак не связывали (что естественно) хулиганскую выходку парня на скутере с Генриеттой. Пока составили протокол, пока подъехали к булочной и опросили свидетелей, прошло время. Анка отыскала номер телефона Урсулы, попросила ее сообщить Генриетте, что с ней произошло. Фрау Шварц звонила в Шаттен около двенадцати и в час дня, но Грета не отвечала.

Вы мне позвонили в начале второго, я на тот момент находился в шестидесяти километрах от Швангау. В участок я подъехал через полтора часа. Успел отправить к вам Доминика и связаться с Урсулой. Я понял, что произошло: Анка, о которой говорите вы, и Анка, которая должна была приехать на работу в Шаттен – это две разные девушки. Я попросил полицейских задержать девушку, но ее уже отвезли домой. Так что встретился я с настоящей Анкой у нее дома. Она живет с родителями и младшим братом на одном из хуторов возле озера. Буквально за тридцать минут до моего визита (увы, я не успел!) к их дому подъехала машина. За рулем сидела девушка, она привезла Анке ее сумочку. Девушка объяснила, что нашла сумку с документами на стоянке недалеко от булочной. Так как хутор находился в трех минутах езды от стоянки, девушка посчитала правильным завезти сумку по адресу. Она оставила свой номер телефона. Я позвонил. Номер оказался фальшивым. Возможно, незнакомка просто не захотела делиться личной информацией, что объяснимо, возможно, она причастна к этой истории. Ни номерной знак, ни марку машины Анка не запомнила. Только цвет: красный. Из сумочки ничего не пропало, поэтому она никак не может объяснить, зачем тот парень устроил весь этот спектакль. Но мы-то с вами понимаем, зачем это было сделано.

Вот так, Сильва. А в Шаттен утром приходила другая девушка. Приготовила завтрак и заварила чай из цикуты. Для вас. Когда поняла, что вместо вас его выпила Грета, просто убежала из дома.

– Они рисковали. Те, кто это придумал. А если бы ни я, ни Грета не пили чай?

– Девушка подмешала бы цикуту во что-то другое. Во время обеда, например.

– Но настоящая Анка или Урсула могли бы позвонить Грете. Собственно, так и произошло: Урсула звонила уже в двенадцать часов.

– Я не знаю, Сильва. Вероятно, был и другой план. До сих пор они старались избавиться от вас… м-м… имитируя несчастный случай. Но я опасаюсь, что, дважды не достигнув желаемого, они найдут решение попроще.

– То есть хладнокровно меня убьют, так?

Шлоссер пожал плечами.

– Спасибо за откровенность. Но зачем они хотят меня убить, Йозеф?

– Если б я знал!

– Но вы же полицейский! У вас должны быть версии, какие-то догадки.

– У меня пока нет ни версий, ни догадок. Я лишь понимаю, что в следующий раз везение может… – он не договорил.

– Вы считаете, я должен уехать?

– Я не могу просить вас остаться. Вам реально угрожает опасность.

– Но вы же собирались расследовать дело моего отца. И найти тех, кто угрожает мне! Вы сами так сказали, убеждали меня, что работаете не только… за звездочки. Вы передумали?

– Нет конечно. Расследование будет продолжено.

– Я никуда не поеду. К тому же надо присмотреть за Гретой.

– Значит, уезжать вы не хотите? – спросил Шлоссер, и Сильва уловил одобрительные нотки в его вопросе.

– Не дождетесь! – возбужденно ответил Сильва.

Шлоссер внимательно посмотрел на него, качнул головой, улыбнулся. Лицо улыбающегося следователя успокаивало; Сильва смягчился.

– Я не говорю, что мне все равно. Мне даже немного страшно. Но я не привык отступать.

– Я не могу оставить вас одного в доме. Как вы думаете, если я заночую в Шаттене, это не вызовет гнев хозяйки?

– Оставайтесь. У Греты много комнат.

– А завтра у вас поселится обер-лейтенант Пруст. Доменик – славный парень.

Сильва вздохнул:

– А симпатичной фройляйн у вас нет? Вместо Доменика? Прикрепите ко мне фройляйн… сержанта, например?

Шлоссер развел руками:

– У нас нет сержантов… При поступлении на работу в немецкую полицию человеку сразу присваивается звание лейтенанта.

– Жаль. На лейтенанта я, конечно, рассчитывать не могу.

Они оба рассмеялись.

И Шлоссер, и Сильва понимали, что ситуация сложилась ничуть не веселая. Но грустить или тем более паниковать – мало толку. И хотя беспокойство никуда не делось (досаднее всего, что Сильва не понимал, от кого ждать подвоха, кто и зачем охотится на него!), появился азарт. Кураж. Сильва решил, что не уедет из Германии до тех пор, пока не узнает, кто и почему хочет от него избавиться! Теперь у него не было сомнения: избавиться от него хотят те же самые люди, которые расправились с его отцом. Кому-то очень мешают русские Эппенштейны. Но не на того они напали! Он справится с этой задачкой! Распутает! К тому же у него есть помощники – Йозеф Шлоссер и Доминик Пруст. Есть полиция Баварии. Есть милая тетушка Генриетта фон дер Сакс и кот Теодор.

Так что, «майне дамен унт геррен»[20], Сильва Эппенштейн принимает ваш вызов!

Глава III

6. Oktober 1867. Schloss Hohenschwangau, Bayern / 6 октября 1867 год. Замок Хоэншвангау, Бавария

Все чаще и чаще Людвиг стал уезжать из Мюнхена в живописный Берг или любимый Хоэншвангау, чтобы отдохнуть на лоне природы. Отдохнуть в одиночестве, не стесняя себя дворцовым этикетом, который он считал пустым притворством. В альпийской деревне, в родительском замке Хоэншвангау, он чувствовал себя гораздо лучше, чем в шумной столице. К тому же пришло время осуществить свою мечту: начать строительство замка, в котором оживут герои древних мифов и зазвучат песни миннезингеров. Он нашел место для своего сказочного замка и пригласил архитектора Кристиана Янка и художника-декоратора Георга Долльманна – они помогут реализовать его задумку, воплотить его идеи и построить замок здесь, на крутой скале, возвышающейся над озером Альпзее. А декорации и настенная живопись возродят благородных героев средневековых легенд: Парсифаля и Лоэнгрина, Тристана и Изольду, Зигфрида и Тангейзера.

А потом он построит дворец – «маленький Версаль». Это будет его королевская резиденция с террасами, фонтанами и храмом Венеры.

Но почему же потом? Людвиг будет строить дворец одновременно с замком.

Да-да, ему хватит денег на строительство; к тому же он даст работу своим подданным: каменщикам, столярам, плотникам, каменотесам, декораторам, женщинам-ткачихам, вязальщицам, вышивальщицам. Он проведет водопровод с холодной и горячей водой, подключит центральное отопление. Это будут прекрасные строения, оборудованные по последнему слову техники. Замок – «лебединый утес» – вырастет над ущельем Пеллат, а дворец – посреди горного ландшафта, в долине Грасвангталь. Людвиг давно присмотрел для дворца земли вокруг Линдерхофа, где его отец, Максимилиан, имел охотничий домик. Именно здесь он и построит свой Версаль.

Думать о строительстве замков было намного приятней, чем заниматься государственными делами. Ах, еще эта помолвка! Кому она нужна? Кузина София – герцогиня Баварская – чудесная девушка, очень красивая, но любит ли он ее? А она его? Да, они оба обожают средневековые легенды и музыку Вагнера, но это, пожалуй, и все, что их объединяет. Разве этого достаточно для брака?

Людвиг вспомнил разговор с Максом Хольнштайном и сжал губы. Несколько дней назад Максимилиан завел речь о королевской помолвке. Он сказал, что Софи слишком поверхностна, она не будет верна королю. Его невеста и сейчас, несмотря на подготовку к бракосочетанию, тайком встречается во дворце Пель с коммерсантом Эдгаром Ганфштенглем; об их интимной связи начинают судачить в обществе.

Зачем Макс рассказал ему об этом? Чего хотел добиться?

Странно, но это известие не задело Людвига так, как должно было. Этот брак нужен матери, церкви, правительству, Баварии. Но он не нужен Людвигу. Потому что… Потому что Людвиг любит не Софи, а ее сестру. Ах, он не вправе думать об этом. Милая Сиси, прости… Он не смеет даже помыслить о том, чтобы его друг, милая кузина – императрица австрийская Елизавета – узнала о его тайной любви. Он никогда не откроет ей свои чувства, а лишь будет наслаждаться теми редкими встречами, которые между ними случаются. С ней он может оставаться самим собой: романтиком и мечтателем, а не властным королем Баварии.

У Сиси двое детей; весной появится еще малыш. Людвиг желает ей только добра и счастья в браке. Она говорила ему как-то, что мечтает путешествовать по миру: роскошь императорского двора и королевская жизнь тяготят ее так же, как и его. Когда дети подрастут, Сиси никто не удержит в Венском дворце. Она старается избегать шумных балов и приемов, любит уединяться в личных покоях, читать книги и планировать путешествия. А еще она любит приезжать в родные баварские места и гостить у Людвига. Как же он ждет ее визиты! Когда Сиси появляется в Берге, они вдвоем подолгу гуляют вдоль Штанбергского озера, где прошло его и ее детство, и не могут наговориться.

Однако нужно что-то решать с помолвкой. Если Людвиг расторгнет ее, то настроит против себя правительство и нанесет оскорбление Софии. Но вправе ли он жениться на женщине, которую не любит? Надо решиться и разорвать помолвку, невзирая на выпущенные открытки с королевой Софией и потраченный миллион гульденов на свадебную карету.

Уже более трех лет прошло с тех пор, как Людвиг стал королем, но он так и не научился чувствовать себя монархом и не смог полюбить баварскую столицу. Этот день – одиннадцатое марта тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, когда он принёс клятву на конституции Баварии, он запомнил навсегда. Ему было всего восемнадцать лет, и он был совершенно не готов взойти на престол в столь раннем возрасте и перенять от отца бразды правления. Он так охотно начал учиться в университете, и вдруг его вырвали из учебы и посадили на трон. Но несмотря на свой юный возраст Людвиг стал настоящим королем; он любит свой народ и свою страну. Он лишь не любит фальшь официального двора и хорошо чувствует враждебность правительства. Однако царедворцам не удастся сделать из него послушную игрушку, нет, не удастся!

Столько всего произошло за три года. Самое главное, он познакомился с Вагнером и смог вернуть его в Баварию. Правда, ненадолго… Людвиг задумал построить в Мюнхене вагнеровский театр, который позволял бы осуществлять постановки музыкальных драм Вагнера именно так, как их замыслил композитор. Этот театр должен стать символом величия истинного искусства. Но правительство…

Ах, как же они его утомили! Они устроили травлю Вагнеру, организовали целую кампанию против композитора. Людвиг понимал, что причина этого проста и банальна – зависть. Эти глупцы и завистники твердили ему, что он приблизил к трону человека, социальное положение которого не соответствовало занимаемой должности. Да, они вынудили Людвига написать письмо Вагнеру и просить его уехать из Баварии. Вынудили. Но несмотря на то, что Вагнер уехал из Мюнхена и поселился в Швейцарии, Людвиг навсегда останется его другом; он оплачивает и в дальнейшем будет финансировать все начинания композитора. Потому что Вагнер – гений. А гениям надо помогать.

А еще за это время Бавария вступила в войну против Пруссии на стороне Германского союза и Австрии. Людвиг не хотел войны, но правительство убедило в ее необходимости. Он подписал приказ о мобилизации, а через полгода подписал мирный договор с Пруссией, в соответствии с которым Бавария обязалась передать командование своими войсками Пруссии, выплатить репарации и уступить Пруссии небольшую часть своих земель.

Нет, он не любит войну! В отличие от брата Отто. В день, когда Отто исполнилось восемнадцать, Людвиг присвоил ему звание капитана, а после заключения мира с Пруссией наградил брата Рыцарским крестом первого класса. Отто был счастлив!

Три года назад Людвиг и младший брат в течение летних месяцев июня и июля принимали у себя двух императоров: российского Александра Второго и австрийского Франца Иосифа. Это было замечательное время. Возможно, и потому, что вместе с мужем, Францем Иосифом, в королевской резиденции гостила Сиси. Елизавета Австрийская. И Людвиг часто общался с ней. А в октябре он и Отто участвовали в народных мюнхенских гуляниях – Октоберфесте. Отто был таким веселым – душа компании.

Когда Людвиг подумал о брате, взгляд его потеплел, на губах появилась улыбка. Он замечательный, Отто! Правда, матушка и придворный врач говорят о припадках, которые того мучают: не иначе как душевная болезнь. Но Людвиг им не верит. Отто веселый и жизнерадостный юноша. Он любит кутежи и женщин… Это не болезнь, это его образ жизни.

Король подошел к окну. Как же прекрасны альпийские пейзажи!

В дверь постучали. Людвиг раздраженно ответил, чтоб его не беспокоили. Ему доложили, что приехал Отто.

Раздражение сразу улетучилось: брата он всегда рад видеть. Кроме Сиси, Отто – единственный человек, которого Людвиг рад видеть. Хотя… Есть еще Максимилиан Хольнштайн, есть Сибилла, бывшая воспитательница, конюх Фритц… Он с удивлением подумал, что мать не входит в этот список.

– Отто, неужели ты отыскал время для визита в наш скучный провинциальный уголок? – радостно приветствовал Людвиг брата.

– Да уж, Швангау – не Мюнхен. Скука и одиночество – вот чем может похвастать Хоэншвангау, – ответил Отто и обнял брата.

– Посмотри на эти горы, озера, деревья в желтой листве. Как можно скучать посреди такой красоты?

Отто засмеялся:

– По мне, так лучше наблюдать за сражениями на поле боя. Или в крайнем случае любоваться красивыми женщинами в варьете.

– Ты неисправим, брат мой. Но очень хорошо, что ты приехал. Хочу показать тебе место, где я задумал построить свой сказочный замок, «новый Лебединый утес». Жду эскизы от Янка и Долльманна. Если строители выполнят все мои пожелания, этот замок станет воплощенным чудом, мечтой, сакральным местом, и баварцы не одно столетие будут помнить обо мне.

– Ты извечный романтик, Людвиг. Я надеялся, что, став королем, ты станешь больше обращать внимание на реальную жизнь.

– А разве я плохой король? – удивился Людвиг.

– Нет-нет, – поспешил ответить Отто. – Ты замечательный король, подданные любят тебя. Однако эти бесконечные стычки с правительством…

– Оставь! Эти глупцы хотят влиять на меня сильнее, чем им дозволено. Забывают свое место. Я – король! И буду поступать так, как считаю нужным. Только народ может повлиять на мое решение, а не кучка этих сластолюбцев.

– Я и не ждал от тебя других слов.

– Может, я и романтик… – улыбнулся Людвиг.

– Может? Всего лишь, может? – веселился Отто.

– Но меня с детства готовили к королевской миссии! Ты-то уж должен знать. Подъем в пять утра… Учеба… Бесконечные экзамены… Так что я не пойду на поводу этой гвардии чиновников.

Отто вздохнул. Он хотел что-то спросить, но не посмел.

– Ты ведь не просто так приехал? Что же выдернуло тебя из Мюнхена?

– М-м…

– Говори. Между братьями не должно быть секретов.

– Людвиг, недавно я встречался с Максом.

– Ты имеешь в виду Хольнштайна?

– Да.

– И что?

– Он сказал, что говорил с тобой о Софии. О ее влюбленности в Ганфштенгля и возможной их связи…

Отто посмотрел на Людвига, ждал его реакцию, но тот ничего не ответил.

– Людвиг, – продолжил Отто, – я вижу, что ты откладываешь день бракосочетания… – он подыскивал слова. – Не знаю, в этом ли причина, но, если хочешь знать мое мнение, я в эту связь… между Софи и Эдгаром не верю. В крайнем случае – легкий флирт.

Людвиг молчал. Слушая Отто, подошел к окну и смотрел вдаль, на горные вершины.

– Почему ты молчишь? Ревнуешь Софи? Не надо, брат. Я не верю Максу. Он преследует свои цели. Не знаю, какие. Ты всегда был к нему благосклонен. Хм… первым своим указом в день восшествия на престол ты выпустил его из тюрьмы. Первым королевским указом, Людвиг!

– Отто, он оказался в тюрьме из-за дуэли. Это не то преступление, за которое следует так сильно наказывать.

– Но он убил человека. Мужа своей сводной сестры.

– Это была дуэль, не убийство, – настойчиво повторил Людвиг.

– Пусть так. Я знаю, что ты очень хорошо к нему относишься…

– Он наш родственник. И мой друг.

– Но можешь хотя бы в таком важном деле как женитьба не слушать его?! Софи – чудесная девушка, она будет верной и доброй женой. А у меня появятся племянники. Представляешь, какие красивые дети у вас будут!

Людвиг обнял Отто. Синие его глаза увлажнились, он готов был расплакаться.

– У тебя доброе сердце, Отто. Не понимаю, как тебе могут нравиться военные сражения. – Людвиг рассмеялся сквозь слезы. – Но поверь мне, ни Макс Хольнштайн, ни кто другой не может повлиять на мое решение о бракосочетании с Софией. Я не готов сейчас говорить на эту тему. Мне надо подумать.

– Что ж, не буду тревожить твои помыслы. Показывай, где ты хочешь построить свой «Лебединый утес».

И до самого вечера братья бродили над скалистым обрывом ущелья Пеллат среди руин двух старинных крепостей Швангау, на месте которых Людвиг задумал возвести свой замок. Да, это будет его замок, наполненный духом старинных германских легенд и сюжетами к операм любимого композитора. Вся архитектура и внутреннее убранство замка будут пронизаны лебединым мотивом, ведь лебедь – геральдическая птица старинного рода графов Швангау, чьим преемником считал себя отец Людвига и Отто Максимилиан Баварский. А таинственная история рыцаря Святого Грааля Лоэнгрина оживет в декорациях этого замка.

Этим вечером слуги Хоэншвангау удивленно перешептывались: король и принц весь день были необычайно любезны, непривычно веселы, шутили и, казалось, не могли наговориться друг с другом.

Начало светать, когда братья разошлись по спальням. Укутавшись в теплое одеяло, Людвиг счастливо улыбался: не только потому, что прошедший день выдался на редкость замечательным и общение с братом доставило ему истинное удовольствие, но и потому, что он принял решение. Уже сегодня, седьмого октября, он объявит о расторжении помолвки с Софией. Людвиг понимал, что это решение вызовет негодование баварского правительства и непонимание народа, шокирует собственную родню, родственников Софии и всю высшую знать. Но такова будет его королевская воля…

Остаток ночи он спал спокойно. Ему снился посланный для спасения красавицы-девы рыцарь Лоэнгрин, плывущий в лодке, запряженной верным лебедем. Рыцарь победил злые силы и предложил красавице стать его женой. У него было всего лишь одно условие! Всего лишь одно обещание должна была выполнить спасенная дева: никогда не спрашивать о его происхождении… Однако красавица нарушила обещание и задала рыцарю злополучный вопрос. Лоэнгрину пришлось рассказать, кто он, но после этого уплыть в своей лебединой лодке навсегда.

Конечно, в образе рыцаря Людвиг видел себя. В лодке, которую вел лебедь, баварский король уплывал далеко-далеко, растворяясь в тумане. Он плыл в свой сказочный замок на скале.

29. April 2018. Schwangau, Regierungsbezirk Schwaben, Bayern / 29 апреля 2018 год. Швангау, округ Швабия, Бавария

Эту ночь Сильва почти не спал: заснул часа в четыре, когда уже появились первые проблески рассвета. Что за странные события происходят вокруг него? Кому он мешает? Чья это игра? Кто они, эти люди, желающие от него избавиться? Наверняка это те же люди, которые убили его отца. Но в чем причина такой их враждебности?

Он не мог заснуть, пытался отбросить эмоции и мыслить логически. Необходимо проанализировать ситуацию. Пока он жил в России, никто ему не угрожал. Он путешествовал: бывал в некоторых европейских и азиатских странах. И нигде у него не было проблем, а тем более на него никто не покушался. Если бы от него хотели избавиться, то сделали бы это давно. Если не в России, то в любой другой стране, куда он выезжал. Почему же не сделали? Не знали о его существовании? Не верится. Знали. Очевидно же, что эти люди имели сведения о Вольфе Эппенштейне и его семье. К тому же, будучи в Германии, отец сам рассказывал о своих родных сослуживцам, тетушкам Эльзе и Агнет, Грете и, несомненно, другим людям. Данные о семье Вольфа были и у миграционных органов Германии. Следовательно, само существование Сильвестра Эппенштейна этих людей не беспокоило. Они заволновались лишь после того, как Сильва объявился в Германии. Вот-вот… Кажется, это важный вывод. Значит, именно появление Сильвы в Германии вызвало такую реакцию. Надо принять это допущение за гипотезу.

Далее. Как эти люди узнали, что он остановился у Греты? Первое нападение произошло уже на второй день его пребывания в Баварии. А ведь «несчастный случай» нужно спланировать! Рассчитать время, задействовать как минимум двух человек: водителя «Мерседеса» и «туриста» в желтом шарфе…

Сильва задумался. Это не праздный вопрос. От ответа на него многое зависит. Либо эти люди знали заранее, когда он приедет и где остановится, либо они настолько могущественны, что организовать подобное покушение в кратчайшие сроки для них не составляет труда. А может, и то и другое.

Есть несколько вариантов.

Первый. Информацию о его приезде «слили» нужным людям через пограничный контроль в Мюнхенском аэропорту. Но Сильва – обычный человек, не бизнесмен, не политик. Таких людей десятки тысяч проходят через паспортный контроль. Вряд ли его персона может заинтересовать пограничников. Так что вариант маловероятен.

Второй. Узнали от Греты. Это более вероятно. Причем могли узнать не в день его приезда, а на три дня раньше, когда он сообщил тетушке, что посетит Баварию по просьбе Шлоссера. Грета могла поделиться этой новостью, рассказать, что к ней приезжает «племянник» Сильвестр, сын того самого Вольфа, которого убили двадцать лет назад. И рассказать об этом она могла кому угодно: родственникам, приятельницам, знакомым. Кто-то из этих людей вполне мог оказаться тем самым человеком, кому мешают русские Эппенштейны. Значит, как только Грета выздоровеет, необходимо у нее выяснить, кому она говорила о приезде Сильвы.

Кто еще?

Третий вариант – Урсула. Она также могла рассказать «нужным людям» о предполагаемом визите русского гостя к фрау Грете. Тогда ее роль в настоящих событиях не так безобидна. Кто она? Простая домработница, пересказавшая новость о приезде Сильвы некоему заинтересованному лицу? Соучастница преступления? Или все же случайный человек, которого использовали (нейтрализовали), чтобы осуществить отравление Греты?

Надо просить Шлоссера прояснить связи Урсулы. Интересно, работала ли она в Schatten двадцать лет назад, когда в поместье приезжал Вольф? И действительно ли ее дочь эти два дня находится в больнице? Является ли случайным ее внезапный отъезд к дочери? В данной ситуации неожиданная «болезнь» подоспела как нельзя вовремя! Уж очень все неоднозначно.

Четвертый вариант – полиция. Да-да. Унтерзухунгсфюрер Шлоссер возобновил старое дело. И некто из сотрудников доложил «нужным людям» об этом. Это самый паршивый вариант. Потому что в этом случае все предпринимаемые действия Шлоссера станут известны охотникам на Сильву. Как странно звучит: охотники на человека… Раздумывая над всем этим, Сильва заснул.

В начале восьмого он проснулся. Неожиданная мысль пришла в голову. Надо срочно поделиться ею со Шлоссером.

А где кот? Теодора не было рядом.

Сильва прислушался: в малом салоне работала кофемашина. Он тихо подошел к двери, вышел на лестничную площадку и глянул вниз, перевалившись через перила. Тео крутился возле Йозефа, открывавшего ящик за ящиком в поисках кошачьей еды. Шлоссер старался не шуметь, но, не находя корма, тихо чертыхался. Теодору надоели безрезультатные поиски, и он, подняв свой тонкий хвост, протянул снисходительный «мявк» (ну что взять с человека, который не понимает, где находится еда!) и с барским видом направился к камину. За камином стоял небольшой шкафчик, возле которого он и остановился. Шлоссер что-то у него спросил, кот мяукнул в ответ. Открыв дверцу шкафчика, Йозеф достал пакет сухого корма и вернулся к кошачьей миске. Но Теодор остался стоять у камина. Он был явно недоволен выбором человека. Шлоссер покачал головой, снова подошел к шкафчику, достал банку паштета, показал коту. На этот раз Теодор удовлетворенно муркнул и посеменил к своей миске.

Сильва с интересом наблюдал за этим действом. Кошачьи хотелки были так понятны и четко читались, а Шлоссер так послушно следовал котовым указаниям, что Сильва еле сдержался, чтобы не рассмеяться в голос. Потом быстро умылся и спустился вниз.

– Доброе утро, Йозеф.

– Доброе. Как спали? Кошмары не мучили?

– Наоборот. Очень много мыслей пришло в голову.

– Рассказывайте.

Он начал с вопроса: как могли преступники узнать о его приезде? Ведь каким-то образом им стало об этом известно. Шлоссер слушал, но как-то невнимательно. Сильве даже показалось, что немецкого следователя мало заинтересовали его рассуждения. Однако позже он понял, что это не так. Йозеф ничего не упустил из его доводов. Более того, у него были и свое видение, и свои козыри, что естественно: у полицейского другие возможности.

– Вы могли бы собрать информацию о домработнице? – спросил Сильва. – Меня смущает ее внезапное отсутствие.

– Я еще вчера дал запрос. Думаю, сегодня после обеда мы будем знать о ней все. А вот с полицией вы меня озадачили.

– Считаете, такого не может быть?

Шлоссер пожал плечами, не ответил.

– Я не утверждаю, что у вас в полиции работает человек из преступного мира. Но, возможно, этот человек просто рассказал кому-то о возобновлении старого дела. Поделился, так сказать. Кстати, как много сотрудников знают об этом?

– Немного. Но я подумаю над вашими словами. Мне кажется, что все гораздо проще. О вашем приезде рассказала сама Грета. Кому рассказала? Вот это и надо выяснить, как только врачи позволят ей говорить.

– Наверное, вы правы. Это самый простой вывод и самый очевидный. Знаете, сегодня утром я проснулся с мыслью, что вчерашние наши выводы были неверны.

– Вы о чем? – удивился Шлоссер.

– Об отравлении Греты.

Йозеф посмотрел на Сильву с любопытством, но ничего не сказал. Ждал его объяснения.

– Смотрите… – Сильва был возбужден. – Мы с вами решили, что отравить хотели меня. Раз первое покушение не удалось, преступники искали другую возможность. В общем, все логично. Но… – он многозначительно помолчал. – А что, если отравить хотели именно Грету?

– Ого! Смелое допущение! – следователь хмыкнул. – Зачем?

– Ну как же! Если она поделилась новостью…

– …о вашем приезде, – подхватил Шлоссер, – чтобы мы не узнали о тех…

– …кому она об этом рассказала! – закончил фразу Сильва и продолжил так же возбужденно: – Следовательно, среди этих людей есть именно тот, кого мы ищем! Поэтому именно в ее чае и была эта травка… болиголов. А в моем заварнике, возможно, ничего такого не было. Эта девушка, которая представилась Анкой, должна была отравить ее, а не меня. Тогда объяснимо ее поведение. Мы с вами не понимали, почему мнимая Анка не переживала по поводу возможного появления в доме у Греты настоящей Анки или Урсулы. Она просто знала, что уже через час-два Грета будет не в состоянии что-либо понимать, а меня не будет дома. Она вполне успеет уйти до появления кого-либо.

– Это слишком смелое предположение.

– Но это логично.

– И откуда они могли знать, что вас не будет дома?

– Может, я этой девушке сказал об этом сам? Я не помню. Или Грета сказала.

– Но зачем им избавляться от Греты и оставлять в живых вас? Ведь охоту ведут на вас, а не на нее!

Сильва развел руками, растерянно пробормотал:

– Да, вы правы. Я не подумал об этом.

– А может, и в вашем чае находилась ядовитая трава?

– Может быть… – Сильва погрустнел. – Я придумал такую хорошую версию…

– Не спешите расстраиваться, – Йозеф улыбнулся. – В вашей версии что-то есть. Однако…

Он не договорил, достал телефон.

– Я позвоню в клинику. И в полицию. На всякий случай надо организовать охрану у палаты Греты.

Пока Сильва суетился у плиты и накрывал на стол (омлет с колбасой и несколько тостов – вполне приличный завтрак), Шлоссер либо звонил куда-то, либо отвечал на звонки. Сильва не прислушивался: работает человек.

Внезапно Йозеф громко позвал его:

– Сильва!

– Что случилось? Я чуть сковородку не опрокинул от вашего возгласа.

– У нас хорошая новость.

– Грета пришла в себя?

– Речь не о ней. Не волнуйтесь, ее будут охранять и здоровье ее под контролем. А нам с вами предстоит интересная поездка.

– Поездка? А как же Грета? Вы говорили, что ее сегодня должны выписать. Кто ее заберет?

– Сегодня она останется в клинике, а вот завтра вы сможете свою тетушку забрать домой.

Сильва кивнул.

– А почему вы не спрашиваете, куда мы едем?

– Я занят омлетом, – Сильва рассмеялся. – На самом деле меня съедает любопытство, но я держу паузу.

– Похвально. – Шлоссер подошел к обеденному столу. – Давайте ваш омлет, – сказал он, – быстро завтракаем и вылетаем в Оснабрюк.

– Вылетаем? На самолете?

– Угу, – пережевывая омлет с колбасой, подтвердил следователь. – Вкусно, но я бы добавил немного соли.

– Не томите, скажите, зачем мы туда летим?

– Как зачем? Для встречи с детективом, которого нанимал ваш отец.

– Неужели вы нашли его?

– Нашел. Ганс Вебер – частный детектив. Он жив-здоров и готов с нами встретиться.

– Это действительно хорошая новость. Мы управимся за один день?

– Да, есть самолет из Меммингема. До Мюнстера. А там коллеги подбросят нас до Оснабрюка. Я договорился. Когда вернемся, попрошу полицию сопровождать вас в Швангау. А я поеду домой, все-таки я женатый человек.

– Я доеду на такси, не волнуйтесь. Не думаю, что наши злодеи до такой степени за мной следят, что могут просчитать подобный вояж.

– Ладно, посмотрим. Сейчас завтракаем, дождемся Доменика и отправимся в Меммингем.

– Доминик летит с нами?

– Нет, он останется в доме. Не хочу оставлять особняк без присмотра.

Теодор уже несколько раз обращался к мужчинам – требовательно настаивал на уборке своего лотка.

– Слышу-слышу, чистюля, – фыркнул Сильва. – Дай мне поесть.

Они быстро позавтракали, поменяли кошачий наполнитель, дождались обер-лейтенанта Пруста и отправились на встречу с частным детективом.

* * *

Старинный немецкий город Оснабрюк, возникший вокруг католического епископата, основанного Карлом Великим в восьмом веке нашей эры, встретил Сильву и Йозефа мелким дождиком и легким ветром.

– Вы объяснили детективу, почему мы хотим его видеть?

– Нет. Я просто его нашел и договорился о встрече.

Сильва удивился:

– Но как вы узнали, что это он? Что именно его нанимал мой отец?

– В то время существовал только один официальный частный детектив в Оснабрюке. Да и сейчас детективное агентство Ганса Вебера так и осталось единственным в городе частным заведением подобного рода. Кстати, имеет хорошую репутацию.

С детективом договорились встретиться в кафе недалеко от Собора Святого Петра. Агентство также находилось неподалеку, так что, если возникнет необходимость, можно, не теряя времени, заглянуть к сыщику на работу. Когда они подъехали по адресу, увидели кафе, а на улице, за столиком под навесом сидел мужчина лет шестидесяти, седой, с аккуратно подстриженной бородкой. Сильва почему-то сразу подумал, что это он и есть – детектив Ганс Вебер. Тот их тоже тотчас «узнал». Улыбнулся, пригласил за столик.

– Здравствуйте. Это я вам звонил. Йозеф Шлоссер, – отрекомендовался следователь, – подполковник криминальной полиции Баварии.

– Не представляю, чем могла заинтересовать моя деятельность баварских полицейских, – вполне искренне удивился детектив визиту следователя и посмотрел на Сильву.

Шлоссер представил его:

– Это Сильва Эппенштейн, наш русский гость.

– Эп-пен-штейн? – с расстановкой произнес Вебер. – Эппенштейн… Кажется, у меня был такой клиент. Давно был. Очень уж необычная фамилия, я запомнил.

– Именно поэтому мы у вас. Да, вашими услугами пользовался Вольф Эппенштейн в тысяча девятьсот девяносто седьмом году.

– Это был мой отец, – добавил Сильва.

– И вы хотите поговорить о событиях двадцатилетней давности?

Шлоссер и Сильва кивнули.

– Ну, господа… – Вебер как-то смешно фыркнул, – чем же я могу помочь? Столько времени прошло.

– Отец обращался к вам с просьбой отыскать родственников. И вы нашли. Не совсем близких, скорее, очень даже далеких, но все-таки. Эти родственники жили в Баварии.

– А, вспомнил! – Вебер щелкнул пальцами. – Ну конечно! Он обещал позвонить мне после встречи с родственницами – двумя пожилыми дамами, сестрами, кажется, но так и не позвонил. Не совсем любезно со стороны клиента. Мы, кстати, не закончили дело.

– Отец с вами не расплатился? – смущенно спросил Сильва.

– Нет-нет, все нормально. Этот вопрос мы урегулировали заранее.

Подошел бармен.

– Что-нибудь закажете?

– Шнапс, – ответил детектив и указал в меню марку напитка.

– Я, пожалуй, пиво, – сделал заказ Шлоссер.

– Мне тоже пиво.

Они определились с сортом пива, и бармен ушел выполнять заказ.

– Дело в том, что моего отца убили, – начал Сильва.

– Соболезную… – сочувственно произнес Ганс, однако лицо его выражало удивление: он не понимал, какое отношение имеет вся эта история к нему и чего хотят от него эти люди.

Сильва увидел во взгляде Вебера недоумение и поспешил объяснить. Шлоссер почему-то молчал, в разговор пока не вступал.

– Понимаете, Ганс… Вольфа Эппенштейна убили как раз в тот день, когда он посещал родственников. Мой отец не позвонил вам не потому, что был плохо воспитан, он не мог позвонить, потому что… умер. В тот день он виделся с сестрами Эльзой и Агнет, потом встретился еще с одной родственницей, а вечером его нашли мертвым на перроне одной железнодорожной станции. Он возвращался домой, в Оснабрюк. Но до дома не доехал.

– Хулиганы? – спросил Вебер.

– Мы тоже так думали, – вступил, наконец, в разговор Шлоссер. – Двадцать лет никто не сомневался, что смерть Вольфа – роковая случайность: считалось, он оказался на месте разборок местных банд. Однако недавно следствию стали известны некоторые обстоятельства, которые абсолютно точно доказывают, что Вольф Эппенштейн был убит неслучайно.

– Заказное убийство? – удивился Вебер.

– Да.

– Нашлись исполнители?

– Совершенно верно.

– Но заказчики неизвестны, так?

– Вы все правильно понимаете.

– А какой мотив?

– Вот это мы и пытаемся выяснить. Вы были в курсе его поисков, с вами контактировал Вольф перед поездкой в Баварию. Возможно, вы вспомните нечто существенное, что может навести на след убийц.

– Значит, вы связываете его гибель с тем, что он отправился навестить родственников?

– Есть такая версия.

Вебер неуверенно пожал плечами:

– Странное допущение.

– Пока у нас нет ничего другого. Поэтому мы приехали к вам. Может, у вас сохранились записи, дневники, архивы…

– Архивы – да. Но в то время мы хранили информацию на дискетах. Уже многие позабыли, что это такое. Дискеты я храню. Однако вполне может быть, что за двадцать лет они пришли в негодность. Архив находится в подвальном помещении офиса. Там сухо, но…

– Вы нам очень поможете, если разрешите ознакомиться с содержимым дискет.

– Пожалуйста. Дискета, скорее всего, одна. Три с половиной дюйма, стандарт. Только я не знаю, как вы ее прочтете. Вернее, на чем? В современных компьютерах нет устройств для этого.

– Это не проблема, – улыбнулся Шлоссер. – Существуют внешние дисководы с интерфейсом USB. Я в этом тоже слабо разбираюсь, но специальный отдел в нашей организации с этим справится, поверьте.

– Буду рад помочь.

– Герр Вебер, может, вы вспомните какие-то детали? – настаивал Сильва. – Отец говорил нам с мамой, что нанял детектива для поиска родственников. Это так и было или он искал что-то другое?

– Я постараюсь вспомнить.

– Возможно, в процессе поиска вы обнаружили нечто интересное, заслуживающее внимания? – добавил Йозеф.

– Давайте пойдем в агентство. Пороюсь в бумагах, в своих воспоминаниях… Найду дискету. Это нетрудно, у меня все собрано в каталоге по годам.

Вебер позвал бармена.

– Позвольте мне расплатиться, – Сильва достал кошелек из клатча и жестом показал: никаких возражений. – К тому же пиво здесь отличное.

Пока шли в агентство, Вебер рассказывал о своем любимом городе, где он родился и откуда никуда не уедет. Конечно, это самый лучший регион в Германии (баварец Шлоссер усмехнулся), здесь замечательный морской воздух, средневековая архитектура и прочие достопримечательности. Сильва с удовольствием слушал и разглядывал фасады разноцветных домов.

– А в этой ратуше, – Вебер показал рукой на красивое готическое здание, – в тысяча шестьсот сорок восьмом году был подписан Вестфальский мирный договор, который прекратил Тридцатилетнюю войну в Священной Римской империи.

Но рассказы о городе длились недолго. Через десять минут они уже заходили в детективное агентство Ганса Вебера. Агентство занимало первый этаж старинного особняка. У Ганса был свой кабинет, в котором они втроем расположились и продолжили беседу. Помощница Ева находилась в комнате рядом, а молодой сотрудник Юргенс отправился в подвал, где хранились архивные документы, за дискетой.

– Насколько я помню, ваш отец обратился ко мне с просьбой отыскать в Германии родственников, если таковые существуют. Это сейчас можно кликнуть мышкой и за час собрать тонны информации. А двадцать лет назад таких поисковиков еще не было. И мобильников не было, – добавил он весело. – Только представьте, как изменился мир за какие-то двадцать лет! Но я отвлекся. Вольф сообщил мне, что в эпоху раннего Средневековья существовала такая немецкая династия – Эппенштейны. У них даже был свой замок. Ему рассказал об этом коллега, который был родом из Австрийской Штирии. Кажется, тот парень лично видел замок, вернее, его руины. Насколько я знаю, этот факт заинтересовал вашего отца, и он решил выяснить, возможно, существуют и какие-то его дальние родственники. Почему нет? Когда мы с ним виделись последний раз, я передал ему небольшой список лиц, которые могли бы его заинтересовать, а также адрес двух дам из Мюнхена с фамилией Эппенштейн. По моим предположениям, они с Вольфом действительно состояли в родстве, но очень и очень далеком. Вы о них знаете?

– Да, это нам известно. А как вам удалось найти эти сведения?

– Я сыщик, Сильва, – улыбнулся Вебер. – Но могу открыть вам один из своих источников, это не тайна. В городе Аурихе есть старинная библиотека. О ней мало кто знает, а уж в эпоху интернета ею мало кто пользуется. И напрасно. В ней можно обнаружить уникальные материалы времен Средневековья и более поздние, вплоть до девятнадцатого века. Уникальные данные! Вот там я и нашел информацию для вашего отца. Все сведения я сохранил на дискете.

– Аурих… Я где-то слышал это название.

Сильва посмотрел на Шлоссера – тот пожал плечами.

– Это город. Очень красивый. Тоже в Нижней Саксонии. В нем находятся ландсгерихт, консистория, государственный архив. И эта необычная библиотека, о которой я вам только что рассказал.

– Ландсгерихт – это суд?

– Да, нижняя инстанция уголовного и гражданского суда.

– А консистория – это что-то церковное?

– У протестантских конфессий – лютеран и кальвинистов – это орган религиозного управления.

– Ну да… Я забыл, что в Германии, в основном, протестантская религия.

– Ничего подобного. Половина немцев католики, половина – протестанты.

– Я вас отвлек от темы, извините.

– Собственно, это все, что я помню.

– А больше вам никто из Эппенштейнов не попадался?

– Не попадался. Хотя… кто-то еще был. М-м… нет, не могу вам сказать, много времени прошло. – Вебер покачал головой.

И тут Сильва вспомнил!

– Ганс, подождите… В кафе вы сказали, что дело не было закончено. Вы удивились, что клиент вам не перезвонил.

Шлоссер посмотрел на Сильву с любопытством; этот русский ему определенно нравился.

– Вылетело из головы. Вы правы. И об этом я с вашим отцом не говорил. Через несколько дней, после того как я передал Вольфу сведения о двух пожилых фрау, мне пришло официальное письмо от владельца данной библиотеки, в котором… – Вебер загадочно улыбнулся, – …в котором было сказано, что я нарушил правила пользования библиотекой, поэтому в течение одного года заведение будет для меня закрыто. По истечении этого срока я могу посещать библиотеку в любое время, однако использовать ее материалы (копировать, ссылаться на архивы) могу только после официального разрешения дирекции. Библиотека является частной, и не все ее материалы доступны обычным гражданам. Я, оказывается, пользовался документами, которые имели ограниченный доступ! Только для научных работников. Я искренне не понимал и не понимаю сейчас, какие секретные сведения я мог обнаружить. Для меня в тех документах, что я нашел, не было никакой секретности. Но!

Вебер снова интригующе засмеялся.

– Меня заинтересовала фамилия владельца библиотеки, чья подпись стояла на письме.

– Неужели Эппенштейн? – возбужденно спросил Сильва.

– Нет. Но ваш ход мыслей правильный: родственная связь прослеживается. Вам ни о чем не говорит имя Генрих фон цу Аурих?

Шлоссер кивнул. Сильва же вскрикнул:

– Вот! Вот где я слышал слово Аурих. Вы сказали, что это город, а это фамилия! Это же сын Эльзы Эппенштейн, так?

– Верно. В отчете, который я передал Вольфу, я это имя тоже указал. Тогда я не знал, что этот человек – владелец библиотеки. Не могу знать также, связывался ли ваш отец с Генрихом. Та моя встреча с Вольфом была последней. Но вот само письмо стало для меня большим сюрпризом. Генрих фон цу Аурих был явно недоволен тем, что кто-то собирал о нем и его матери сведения. Почему? Я надеялся обсудить эту тему с вашим отцом позже, потому что меня этот вопрос очень заинтересовал, знаете ли. Я написал Вольфу сообщение по электронной почте, надеялся, что он ответит и объявится. Но ваш отец не ответил, обсуждать эти вопросы стало не с кем, и я закрыл дело.

Шлоссер и Сильва переглянулись. Наконец-то появилась хоть какая-то зацепка: Генрих, сын Эльзы, был недоволен тем, что кто-то собирал сведения о его семье. Мог ли он заказать убийство Вольфа? Вполне. Другое дело, что мотив, который заставил его пойти на преступление, совершенно неясен. Между «быть недовольным» и «убить» большая пропасть.

– Вы молчите… Значит, информация вас заинтересовала?

– Да… – Шлоссер довольно причмокнул. – Как минимум это требует размышлений. А письмо у вас, случайно, не сохранилось?

– Вряд ли.

В этот момент зашел Юргенс и, качая головой, сказал:

– Шеф, дискеты в подвале нет. Я искал в том месте, где она должна быть, в папке девяносто седьмого года. Все конверты раскрыл, названия дискет пересмотрел, мало ли, может, в другой конверт переложили. Потом глянул папку на год раньше и позже. Немного поискал в разных местах, где она, теоретически, могла бы быть. Но, увы. Дискеты нет.

Вебер ошарашенно слушал своего работника. Сильва не мог скрыть расстроенных чувств, лицо Шлоссера никаких эмоций не выражало.

– Не может быть! – наконец, произнес детектив.

– Вы можете сами убедиться, шеф.

– Идемте! – скомандовал Вебер. Он поднялся с кресла и жестом предложил гостям следовать за ним.

Сильва и Шлоссер последовали за Вебером и Юргенсом. Шли молча. Спустились по лестнице в полуподвальное помещение: цокольный этаж с небольшими узкими прямоугольными окнами под потолком. Здесь было много стеллажей, шкафов и неработающего офисного оборудования.

На шкафах и ящичках значились даты. Все наглядно, четко, лаконично. Очень удобно для поиска необходимых документов. Видимо, Вебер начал детективную деятельность в девяносто первом году, потому что наклейки по годам начинались именно с этого года.

Поиски дискеты продолжались не менее получаса. Юргенс был прав: дискета пропала.

* * *

До посадки в самолет оставалось двадцать минут. Сильва и Шлоссер сидели в аэропорту Мюнстера и раздумывали о прошедшей встрече.

– Знаете, несмотря на то что у нас нет дискеты с отчетами Вебера, я считаю, что мы не зря приехали, – прервал Сильва затянувшееся молчание. – Вы согласны со мной?

Шлоссер кивнул. Сильве снова показалось, что следователь совершенно его не слушает: кивнул он механически, погруженный в свои мысли.

– Самое главное, что у нас появился подозреваемый!

Подполковник усмехнулся: ему нравилось упорство, с которым Сильва «взялся за расследование», и особо умилило это «у нас». Этот русский считал себя частью команды (не без основания, надо сказать).

– Очевидно же, что Генрих – богатый человек, у которого много возможностей. Для того чтобы найти исполнителя преступления, ему не нужно осуществлять долгие поиски. Может быть, у него есть охранники, которые этим могли заняться. Не сами, но…

– Вы насмотрелись голливудских фильмов.

– Почему голливудских? У нас тоже таких фильмов полно. А в девяностые на улицах был такой криминал, что жизнь была пострашнее, чем кино. Заказух знаете сколько было!

– И что вы предъявите Генриху? Недовольство тем, что какой-то детектив сунул свой нос в фамильные метрики?

– Разве это секретная информация? Почему он так отреагировал? Архивы для того и существуют.

– Но ведь и недовольство его не выходило за рамки приличия. Ну, запретил владелец библиотеки Веберу пользоваться ею в течение года. И все.

– Это все же странный демарш.

– Странный. Не более того.

– А если мой отец общался с Генрихом? Например, позвонил ему перед поездкой в Баварию? – Сильва не унимался.

– Со слов Греты, Эльза и Агнет были очень удивлены появлению Вольфа. Если бы он до визита к ним пообщался с Генрихом, думаю, тот бы предупредил мать. И уж если это Генрих задумал избавиться от неожиданного родственника, он бы такую поездку не допустил вообще.

– Это так. Но, вспомните, ваш Ганс (который преступник, не детектив) рассказал, что заказчик настаивал, чтобы с отцом разобрались до его возвращения в Нижнюю Саксонию. Мне это показалось странным. К чему такая спешка? Если это дело рук Генриха, то понятно, почему. Он живет в Аурихе, недалеко от города, где жил отец, полицейские могли бы на него выйти.

– Вы пытаетесь меня убедить в том, что сын фрау Эльзы заказал убийство своего дальнего родственника? Зачем?

Сильва смутился:

– Я просто рассуждаю. Если б мы знали, зачем! Установленный мотив – это половина дела в раскрытии преступления.

– Ого! – рассмеялся Шлоссер.

Зазвонил его мобильник.

– Доменик, – кивнул он на трубку. – Алло…

По мере того, как обер-лейтенант Пруст что-то объяснял по телефону, лицо Йозефа приобретало озадаченное выражение. Он даже приоткрыл рот от удивления. Сильва хотел продолжить разговор на тему семейных отношений, но прервал свои рассуждения и с интересом наблюдал за следователем. Наконец, тот отвел трубку от уха и спросил:

– У Греты есть дочь?

– Что?

– Вы не знаете, есть ли дочь у Греты?

– Н-не знаю. – Сильва удивился вопросу не меньше. – Мне кажется, у нее нет детей. Она же сама сказала, что у них с мужем не было детей.

Шлоссер ответил в трубку:

– Он не знает, говорит, что у Греты не было детей… Что? Дай ей трубку… – Йозеф казался растерянным. – Да. Добрый день, фрау. Подполковник Шлоссер.

Про чью дочь спрашивал Шлоссер? Греты? Сильва ничего не понимал. Но подполковник, видимо, тоже ничего не понимал. Он слушал, о чем говорила женщина, чуть покачивая при этом головой. Удивление на его лице перерастало в легкое недовольство.

– Фрау Шпонгейм, мы будем в Шаттене через три часа. Максимум. Вы можете нас дождаться? Хм… Но иначе нам придется встречаться в полицейском участке! Спасибо. Оставляю вас в обществе Доминика.

Он отключил телефон. Посмотрел на Сильву:

– Ну как? Что вы об этом думаете?

– О чем, Йозеф?

– Позвонил Доминик и сказал, что в Шаттен прибыла фрау Шпонгейм и сказала, что она – дочь Греты. Ей пришла эсэмэска, что мать при смерти.

– Что? Грета при смерти?

– С Гретой как раз все нормально, мне прислали сообщение, что ее вывели из комы, состояние стабильное, чувствует она себя хорошо. Лучше, чем предполагалось. Но откуда взялась дочь?

– А это точно ее дочь? Грета никогда не говорила, что у нее есть дети… В доме нет фотографий девочки. Есть рамка с фотографией внучатых племянников, внуков ее брата. Никакой девочки я не видел.

– Фрау не девочка. Скорее, бабушка.

– Какая бабушка?

– Сильва, значит, по сути вы мне ответить не можете?

– А в чем суть?

– Пфф… – Шлоссер фыркнул. – Есть ли у Греты дочь? Вот в чем вопрос! Или эта мадам – мошенница? Самозванка!

– Я только знаю, что Шпонгейм – девичья фамилия Греты.

– А… Ну да, если эта дама действительно Шпонгейм, то вполне может быть дочерью… – он поднялся, – идемте на посадку, все пассажиры уже зашли в самолет, мы, кажется, последние.

Сильва вдруг рассмеялся.

– Вам смешно? – Шлоссер тоже улыбнулся.

– Я тут подумал… у нас появился второй подозреваемый! Вернее, подозреваемая.

Почему-то он сказал это очень весело.

В Шаттен прибыли даже раньше, чем обещали: через два с половиной часа машина Шлоссера остановилась у синего «Оппеля» фрау Шпонгейм.

– Номерной знак Земли Баден-Вюртемберг, – коротко бросил он и направился в дом.

Конечно, первым их встречал Теодор. Он сидел у двери в царственной позе точно египетская статуэтка: хвост полукругом обвивал задние лапы и чуть подрагивал от нетерпения. Увидев Сильву, кот заурчал как паровоз и тут же напросился на руки. Сильва поднял его, обнял… Губы расплылись в улыбке, а некоторое напряжение, которое, безусловно, имелось в связи с предстоящей непредвиденной встречей с дочерью Греты (еще предстоит в этом убедиться!), куда-то испарилось. Нет, определенно, этот котейка имеет власть над ним!

– Добрый вечер, фрау. Спасибо, что согласились подождать.

– Вы мне не оставили выбора. Ходить по полицейским участкам у меня нет желания, – не очень любезно начала разговор фрау.

Сильва рассматривал женщину. Определенное сходство с Гретой, конечно, было. И даже не в лице (как раз в лице похожести было мало), а вот осанка, манеры, что-то неуловимое в поведении говорили о том, что фрау Шпонгейм – не самозванка. Сильва вспомнил, какой он увидел шестиюродную тетушку двадцать лет назад… Вот эта женщина была похожа на ту, пятидесятитрехлетнюю Генриетту. Стройная шатенка, стильно одетая. За дымчатыми очками прятался тревожный взгляд, а подрагивающие пальцы скрывали нервозность. Она не использовала макияж (разве что чуть губной помады), отчего белая кожа казалась слишком бледной и даже какой-то болезненной.

По мере того, как беседа развивалась, ее тревога и нервозность спадали, лицо становилось более спокойным, даже появился легкий румянец на щеках.

– Фрау Шпонгейм, согласитесь, ваш визит оказался большим сюрпризом для нас.

– А для меня большим сюрпризом было увидеть в Шаттене полицейского, а теперь еще и следователя по уголовным делам. А этот молодой человек, – она кивнула на Сильву, – вообще не представился. Что вы все делаете в этом доме?

Сильва хотел ответить, но Шлоссер опередил его.

– Это Сильвестр Эппенштейн. Гость вашей мамы. И ваш дальний родственник.

Она рассматривала Сильву, вскинула брови:

– Родственник? Это же с какой стороны?

– Со стороны Луитпольда Эппенштейна, – гордо (он и сам не понял, почему так гордо прозвучала эта фраза!) произнес Сильва.

– Ах, вы тоже увлекаетесь этими бреднями…

– Чем, простите? Какими бреднями?

– Генеалогическим деревом. Мать любит историю, копается во всевозможных архивах, библиотеках. А что толку? Значит, вы родственник в десятом колене?

– Почему же, в десятом? В шестом! – Сильва даже несколько обиделся.

– Ну да, это имеет значение конечно же, – ее тон никак не скрывал саркастических интонаций. – Вы приехали в дом к моей матери, и она почему-то сразу попала в больницу.

Сильва аж задохнулся от такой несправедливости. Эта женщина только что обвинила его в том, что из-за него Грета попала в больницу. Он хотел ответить ей побольнее, даже приготовил грубую фразу, но враз как-то сник. В сущности, фрау права: именно из-за него с Гретой случилось несчастье.

Наступила неловкая пауза. Она ждала ответа, а Сильва молчал.

– Ладно… – она вдруг сбавила тон. – Мне сказал обер-лейтенант, что мать в больнице. Я не понимаю, что произошло. А еще мне кто-то прислал эсэмэску, что Грета при смерти. Это так?

– Нет, это не так, фрау Шпонгейм.

– Эмма… Меня зовут Эмма.

– Это не так, фрау Эмма. Можно мне посмотреть, что написано в сообщении?

– Сначала вы расскажите мне, что здесь произошло?

– На вашу маму было совершено покушение. Ее пытались отравить. Скорее всего, отравить хотели Сильву, но так случилось, что именно Грета выпила отравленный чай.

Шлоссер рассказал вкратце, что произошло в доме и как подставная Анка заварила чай с ядовитой травой.

– …поэтому со вчерашнего дня здесь находится полицейский, – закончил он.

Эмма слушала рассказ следователя с недоверием.

– Я все равно не понимаю, – она пожала плечами, – зачем Анке травить мою мать?

– Я же вам сказал, что отравить хотели Сильву…

– А его зачем?

Сильва и Шлоссер переглянулись. Действительно, зачем? И как объяснить это Эмме? А если она разыгрывает непонимание? Хотя, честно сказать, ее недоумение казалось очень искренним.

– Это сложно объяснить. – Сильва подбирал слова. – Э-э… давняя история. В общем, я приехал погостить у Греты. Три года назад она гостила у меня в Москве…

– Вы русский? – Эмма сняла очки. На лице отразился испуг.

– Да. Вас это смущает?

– Н-нет… Вы отлично говорите по-немецки. Вот я и удивилась.

– Мои предки по отцу – немцы.

– Вы говорите, что моя мать была в Москве?

– Да, три года назад. А теперь я… э-э… с ответным визитом…

Сильва не знал, надо ли рассказывать ей о гибели отца и прочих событиях. Он вообще не знал, что ей можно говорить, а что – нет. Он с мольбой посмотрел на Шлоссера: выручайте!

– А теперь, позвольте все же узнать, как случилось, что никто не знал о вашем существовании?

– Что значит, никто? Все, кому надо, знали. Просто мы поссорились с матерью. И не общаемся.

– Давно поссорились?

– Около сорока лет назад?

– Что? – одновременно спросили Шлоссер, Сильва и Доменик. На лицах всех троих мужчин было написано неподдельное изумление: как такое возможно между родными людьми?

– Вы не общались с матерью сорок лет?

– Да.

– Но почему? – Шлоссер не мог скрыть замешательства.

– Она выгнала меня из дома, когда мне было семнадцать лет.

– Выгнала… – то ли спросил, то ли подтвердил Сильва.

– Да, выгнала. Согласна, я вела себя не очень хорошо. Отчим умирал… у него был рак, а я… я в тот период была просто оторва, знаете ли. Когда он умер, вообще не пришла на похороны, мы с друзьями уехали на вечеринку. Но мне было семнадцать! Пацанка совсем… А она не простила.

– И что, вы не пробовали восстановить отношения?

Эмма махнула рукой:

– Пробовала. Два раза. Я приходила к ней, но она не захотела со мной общаться. Характер у нее паршивый.

– Грета никогда не говорила, что у нее есть дочь, – тихо сказал Сильва.

– Она считала, что меня нет. Вот поэтому и не говорила.

– Простите… А ваш отец? – спросил Шпонгейм.

– Я не знаю, кто он. Мама никогда не рассказывала о нем. Если честно, отчим был мне хорошим отцом. Если б можно было вернуть прошлое, я бы вела себя умнее. Подростковая глупость… А она не простила. – Эмма сказала это тихо, еле сдерживая слезы.

Как-то не походила она на подозреваемую…

– Так что с эсэмэской? – вернулся к теме Шлоссер.

– Вот она. Пришла с неизвестного номера. Я пыталась перезвонить, но контакт заблокирован. Я позвонила матери (ее номер у меня все же есть), потом Урсуле…

– Вы знаете Урсулу?

– Знаю. Она двадцать пять лет работает у матери. Раза три я с ней встречалась, спрашивала о здоровье Греты. Она только просила, чтоб «ни Боже мой» мамуля не узнала, что мы встречались. Сегодня утром я ей позвонила, она подтвердила, что Грета в больнице. Урсула не знала, насколько все серьезно. И вот я решила заехать в Шаттен. Да, сначала в дом.

– Почему в дом? Почему не в клинику?

– Но я не знала, куда мне ехать!

– У вас есть ключи от особняка?

– Нет, – вздохнула она. – Я надеялась увидеть Урсулу. Я приехала сюда… Долго ехала. Между прочим, пробки. Я волновалась, знаете ли. Может, вы мне не верите, но это так. Увидела свет. Подумала, что мать уже дома и ничего страшного с ней не произошло. Позвонила. А тут полицейский.

– Но кто вам прислал эсэмэску?

– Понятия не имею. Вот вы и узнайте, кто это был!

– И зачем он написал, что Грета при смерти? Уже вчера мы знали, что все обошлось. Прогноз благоприятный. Завтра ваша мама будет дома.

– Выясните это, пожалуйста.

– Это могли быть родственники?

– Кого вы имеете в виду?

– Но у вас же есть близкие.

– Я общалась с дядей. Это мамин брат. Он умер десять лет назад. С его женой мы видимся нечасто. Поздравления на праздники и все. С племянниками тоже не очень…

– У вас есть дети?

– Да, сын Алард. Ему тридцать лет.

– Внуки?

– Нет. Сейчас молодежь как-то не очень спешит с детьми. Он живет с девушкой. Не знаю, насколько это серьезно.

– А дальних родственников вы знаете?

– О ком конкретно вы хотите узнать?

– Например, есть такой Генрих фон цу Аурих.

Она пожала плечами:

– Когда я была подростком… они собирались… Он тоже там был. Но, если честно, я Генриха плохо помню. В смысле, я не очень помню, какой он из себя. Имя только.

– Фрау Эмма, а что значит: они собирались? Кто – они? – поинтересовался Сильва. Он опередил Шлоссера, вероятно, тот тоже хотел уточнить, кто такие «они» и где «они» собирались.

– Клуб любителей старины и искателей фамильных сокровищ… – сказала Эмма и в первый раз рассмеялась, увидев искреннее непонимание на лицах мужчин: – У вас такие лица! – она продолжала смеяться.

– Ну, мы просто не понимаем, что это за клуб такой! Вы расскажите нам, пожалуйста, может и мы запишемся в искатели… – Шлоссер перевел в шутку свой вопрос.

– А вы разве не из этих? – обратилась она к Сильве. – Раз уж вы Эппенштейн, да еще в гостях у матери… Я решила, что вы тоже из этой компании.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Честно. – Он развел руками.

– Надеюсь, вы не принимаете всерьез подобные увлечения? Собираются люди в ассоциацию, ищут свои корни, находят предков…

– А сокровища?

– Ах, оставьте! Какие могут быть сокровища!

– Но вы же сами сказали: клуб искателей фамильных сокровищ. Вот я и спросил, – пожал плечами Сильва. – Мне, между прочим, интересно.

– Вы же Эппенштейн!

– И что?

– Так в этом клубе собирались потомки знатных родов. Там были Эппенштейны, Шпиринги и еще кто-то, не помню всех.

Сильва почувствовал, как у него сильнее забилось сердце. Просто физически ощутил странное волнение; кисти его рук и лоб увлажнились от пота. Эмма сообщила что-то очень важное! Надо только понять, с какой стороны подойти к этой информации!

Шлоссер, кстати, тоже напрягся. Ироничный тон, с которым Эмма рассказывала о семейных традициях, резко контрастировал с важностью выложенных ею сведений. И эти сведения очень заинтересовали подполковника.

– А чем они занимались? Эти знатные фамилии?

– Я не знаю. Я была совсем юной. Знаю только, что собирались они раз в год.

– И когда это было?

– Когда я еще жила со своей матерью.

– А потом?

– Понятия не имею. Хотя, подождите… – она задумалась. – Кажется, они продолжали встречаться, но реже. Десять лет назад умер дядя. Я с ним виделась где-то за месяц до его смерти. Он приезжал в Штутгарт по каким-то своим делам и захотел со мной поговорить. Мы встретились, но говорили ни о чем. Я еще потом подумала: зачем он хотел меня видеть? Просто так? Дядя, когда уходил, сказал со смехом, что завтра клуб выбирает правление и главного администратора. Да-да… Старым администратором они были недовольны и решили переизбрать его. Я переспросила: неужели они до сих пор собираются? Он кивнул и сказал, что гораздо реже, просто, чтоб поддерживать отношения. Зачем же тогда менять правление? А дядя засмеялся и ответил: пусть тешатся… Чем, мол, еще старикам заниматься…

– А отчего ваш дядя умер?

– Вроде бы инфаркт. Я на похороны не приезжала, ограничилась цветами.

– А знали ли вы Эльзу и Агнет Эппенштейн? – спросил Шлоссер.

– Так они и руководили клубом. Но это все мои детские представления. Я их тоже плохо помню. Вспоминаю иногда Риту.

– Рита – это кто?

– Дочь Агнет.

– Но у Агнет не было детей!

– Разве? – удивилась Эмма. – Мне казалось, что Рита – ее дочь. Они с Генрихом всегда находились рядом. Может, жена его? Нет, все-таки я не путаю. У Агнет была дочь.

Сколько интересной информации! Как хорошо, что фрау Шпонгейм приехала навестить свою мать. Оказывается, и у Греты есть дочь и, возможно, у тети Агнет дочь тоже имелась. Значит, Рита должна быть одного поколения с Гретой. Интересно, она жива? Да еще этот клуб! Надо же, любители старины и сокровищ.

Так, может, это некоему участнику клуба помешал Вольф Эппенштейн? Но чем? Что такого совершил отец, что от него решили избавиться?

А Сильва? Он им тоже мешает?

– Скажите, Эмма, этот клуб сейчас существует? – спросил он.

– Я же вам сказала, что мне ничего об этом неизвестно. Последний раз я слышала о клубе десять лет назад от дяди.

– И все-таки… Чем эти люди занимались при встречах?

– Ну… Говорили об истории, разыскивали сведения о предках. Рисовали свои родовые деревья. Кроме этого, обязательно устраивались обеды, было много вина… Это праздник. Потом на целый год разговоров. И про сокровища тоже, – она хитро улыбнулась. – Искали какие-то карты или схемы…

– Не верится, что взрослые люди занимались такими несерьезными вещами.

– Мне тоже все это казалось смешным.

– Но они такой досуг смешным не находили?

– Наверное, нет.

– Так что с сокровищами? Удалось им найти что-нибудь? – поинтересовался Шлоссер.

– Спросите у них. Вот у матери моей и спросите. Но что-то мне подсказывает, что поиски ведутся до сих пор.

– А вы верите в то, что фамильные сокровища существуют?

– Конечно нет! Ну, сами посудите… Это фантазии. Настоящее сокровище Баварии – это замки Людвига. Он вложил в них кучу денег. Но, главное, он вложил в них свою душу.

– А при чем тут Людвиг? Почему вы заговорили о нем? – Сильва очень удивился.

Она снова рассмеялась:

– Некоторые родственники считают, что их семьи древнее Виттельсбахов. Значит, у них больше прав на сокровища короны. Они надеются, что где-то находятся истинные богатства древних династий. Но вы же понимаете, что это сказки. Просто им скучно, надо себя чем-то занять. Как правило, люди это небедные, живущие за счет ренты.

– И ваша мама тоже рантье?

– Думаю, да. У отчима был капитал. У деда – недвижимость, земля.

– А вы?

– Я нет. – Эмма покачала головой, вздохнула. – Мне пришлось с трудом пробиваться в жизни. В семнадцать лет остаться одной… Это нелегко, знаете ли. Но я смогла! Училась, работала. У меня своя аптека. Я фармацевт и очень люблю свою профессию. Однако мне пора, – сказала она, вставая с кресла, и добавила, обратившись ко всем троим мужчинам: – Скажите Грете, что я приходила. Не знаю, как она это воспримет. И еще скажите, что я хочу помириться. Это глупо… В ее возрасте…

Кот первым оказался у двери: хозяин! Эмма пригнулась, погладила его и что-то ему шепнула. «Мрав», – ответил он и потерся о ее руку.

Уже держась за ручку входной двери, фрау Шпонгейм вдруг обернулась и удивленно спросила:

– Я так и не поняла, кто и почему отравил мою мать?

Глава IV

27. August 1880. Schloss Linderhof, Bayern / 27 августа 1880 год. Дворец Линдерхоф, Бавария

Людвиг гулял по парку Линдерхофа. Гулял, как всегда, в одиночестве. Два дня назад он принимал здесь гостей по случаю своего тридцатипятилетия. Король не любил пышные празднества – гостей было немного. К сожалению, не приехала Сиси: она была в отъезде, путешествовала по южной Европе. Но она обещала, что обязательно нанесет ему визит, как только вернется в Вену. Он будет счастлив видеть ее с детьми.

Ах, Сиси… Его милый друг, вечная боль и радость. Никто не понимал его так, как она. Елизавета разделяла его страсть к музыке Вагнера, его увлечение древними немецкими сказаниями, поэтическим миром Средневековья. «Песнь о Нибелунгах», герои древнегерманских мифов о Чаше Грааля рыцаря Парсифаля, Лоэнгрин и Тангейзер – это и ее герои тоже. Сиси прислала ему в подарок картину. «Рыцарь Лоэнгрин». Это полотно неизвестного автора издавна находилось в ее родительском доме. И вот теперь «Лоэнгрин» обосновался здесь, в Линдерхофе. Потом картина переедет в Нойшванштайн и будет украшать главный зал.

Рыцарь Лебедя на полотне завораживал Людвига. Зрачки Лоэнгрина были всегда направлены прямо на него, даже если смотреть на картину из дальнего угла зала. Рыцарь как будто двигался вместе с ним. Может, все это лишь казалось Людвигу? Потому что это был подарок Сиси.

На празднике также не было Отто. С марта брат перебрался в замок Фюрстенрид. По правде сказать, он не сам перебрался. Его перевезли и изолировали по распоряжению правительства. Они считают, что Отто болен. Врачи поставили неутешительный диагноз: «скорбен умом». Что за бред?! Да, Отто не совсем здоров, однако медики (будь они неладны!) уговорили матушку и правительство изолировать принца. Еще восемь лет назад, после небольшого приступа, мюнхенские бюрократы поспешили сообщить о «болезни» принца Бисмарку, и тот распорядился поселить его на излечение в замке Людвигсталь. Позже Людвиг добился переезда брата в Нимфенбург, где тот долгое время жил и лечился.

Поначалу Отто разрешалось выезжать из дворцов и даже путешествовать, но после того, как в мюнхенской Фрауэнкирхе с братом прилюдно случился припадок, его совсем изолировали от общества. Бедный Отто… Последний раз они вместе появились на публике ровно пять лет назад, в августе семьдесят пятого, во время большого королевского парада на Марсовом поле.

И вот теперь Отто в изоляции! А он, король Баварии, ничего не может с этим поделать. Так решили чиновники правительства (как же они ему надоели: вечно недовольные, алчные бюрократы!), психиатры (даже фон Гудден поддержал это решение, хотя ранее докладывал Людвигу, что не видит необходимости в изоляции брата) и невропатологи во главе с Францем Ниссалем. «Врачи принца» теперь живут с Отто под одной крышей и следят за его здоровьем. Кто же осмелится спорить с «непревзойденным» Ниссалем?!

Матушка тоже поддержала решение правительства. И Макс. Макс Хольнштайн. Это стало неприятным сюрпризом для Людвига. Более того, именно он – обер-шталмейстер и друг короля Максимилиан фон Хольнштайн – настаивал на изоляции Отто. Почему? Недавно Людвиг спросил его, отчего Макс стал на сторону правительства в этом вопросе?

– Послушай, Людвиг, правительство – это одно, а врачи – совсем другое, – ответил Макс. – Отто болен, его надо лечить. Я общался с фон Гудденом, он настаивает на серьезном лечении принца.

– Гудден? А мне он говорил, что не видит большой проблемы в приступах, которые случаются с Отто.

– Возможно, так было пять лет назад, но теперь…

– А что теперь?

– Неужели ты сам не видишь, что с ним происходит?

– И что такого с ним происходит? Отто более чувствительный, чем другие люди. Когда он вернулся с фронта, его психика пошатнулась. Он видел гибель солдат, своих друзей-офицеров. Но потом его состояние стабилизировалось. Да, иногда тем, кто плохо его знает, кажется, что он «не в себе», но мы-то знаем Отто лучше других. Ты должен понимать, что его странное поведение – не болезнь, а лишь эмоциональное расстройство. Отто нормален. Оставьте его в покое. Он никому не причиняет вреда, разве нет?

– Но ходят слухи…

– Вот именно! Ходят слухи! Кто-то эти слухи распространяет, Макс. Мне очень жаль, что ты стал на сторону тех, кто верит этим слухам. Мы с тобой дружим с детства. Ты всегда был желанным гостем в нашем доме. Я считаю тебя своим другом, Макс. Нашим с Отто другом.

Но увы. Максимилиан тогда ничего ему не ответил. И продолжал настаивать на изоляции Отто.

Неужели подозрительность брата в отношении Хольнштайна имела под собой основание? Отто с юношеских лет не доверял ему. Он всегда утверждал, что Макс ведет свою игру, что ему нельзя верить. Он, видимо, чувствовал, что Макс нечестен. Ах, не хочется об этом думать, однако слишком часто друг детства стал разочаровывать Людвига. К тому же, по словам Отто, граф слишком жаден.

Однажды они разговаривали с братом о многих серьезных вещах. Речь зашла о фонде Бисмарка, из которого Людвиг получал ежегодное королевское денежное содержание… Оказывается, граф Хольнштайн, обер-шталмейстер короля, сделал так, что все платежи фонда проходили через него, и он имел десять процентов с этих денег. И вообще, Максимилиан находил любую возможность, чтобы поиметь профит из бюджета короны. Ходили слухи (ах, эти слухи!), что он даже подделывал подписи. И все из-за своей чрезвычайной жадности до денег.

Людвиг не знал, верить ли словам Отто. Граф Максимилиан фон Хольнштайн – один из самых богатых людей Баварии, он занимает исключительное положение при дворе. Неужели он опустится до банального воровства? Но, с другой стороны, если все, что говорил Отто, не фантазии, а правда?

Король не хотел погружаться в эти истории. Он не любил слухи и сплетни. Разбираться в дворцовых интригах – неинтересное занятие. Единственное, что его увлекало, это строительство замков.

Сейчас ему очень недостает общения с Отто. Жаль, что брат пока не может выехать из своего заточения. Как бы Людвигу хотелось показать Отто Нойшванштайн! Он оценил бы и новые технологии, и настенные росписи, и саму атмосферу замка. Да, он часто реагировал с юмором, дурачился, но всегда понимал старшего брата, ценил его тягу к красоте. Он был в восторге, когда началось строительство. И теперь (Людвиг уверен в этом!) он бы радовался вместе с Людвигом, глядя на совершенную архитектуру Нойшванштайна.

Нет-нет, Отто не болен. То есть он не болен в той степени, в какой считают медицинские светила и правительство. Людвиг опасается, что своими уколами и «научными» методиками по лечению «душевной болезни» психиатры и невропатологи на самом деле превратят Отто в неизлечимого больного. Но, увы, мнение короля Баварии ученые мужи и баварские бюрократы игнорировали.

Людвиг, конечно, приезжал к брату, общался с ним. Он видел, что Отто странен, да. Но не безумен!

Король гулял по липовым аллеям, спустился по мраморным ступеням к бассейну с фонтанами. Размышлял. Наслаждался покоем. Немногочисленные гости разъехались, никто его не тревожил.

Он построил Линдерхоф – свой «маленький Версаль» – на территории монастыря в Эттале, в бывших охотничьих угодьях отца. А «большой Версаль» Людвиг решил разместить на острове Херрен, который он купил семь лет назад. Остров расположен на самом крупном озере Баварии – Кимзе. Дворец Херренкимзе станет достойной данью уважения французскому королю Людовику Четырнадцатому.

Однако и Линдерхоф также можно назвать памятником королю Франции. «Король-Солнце» для Людвига является кумиром, воплощением абсолютной, суверенной королевской власти. В его честь Людвиг назвал Линдерхоф «Meicost-Ettal».

– Что это означает? – спросил как-то у него Отто, услышав такое странное название.

– Во-первых, – ответил ему Людвиг, – это означает принадлежность к территории монастыря Этталь.

– А во-вторых?

– Это анаграмма! – Людвиг рассмеялся, увидев озадаченное лицо брата. – Анаграмма знаменитого выражения Людовика: «L’état c’est moi». Государство – это я!

Шесть лет назад Отто впервые приехал в Линдерхоф. Тогда он сказал, что дворец, на его вкус, слишком помпезен и чересчур украшен всякими ненужными вещами. Рассуждал он, как всегда, смеясь.

– А павлины? Зачем ты поместил этих птиц повсюду? Не только во дворце, но и в павильонах?

– Павлин считается символом солнца. Я посвятил дворец Людовику.

– Ах да, – продолжал смеяться младший брат, – Король-Солнце повсюду, как же я не догадался!

Отто восхитила комната для аудиенций: два камина, рабочий стол и два малахитовых столика – подарок русской императрицы Марии Александровны. Братья тепло относились к принцессе Гессенской Максимилиане Вильгельмине Августе Софии Марии, которая впоследствии стала супругой императора России Александра Второго.

Увы, три месяца назад императрица скончалась. Ей было всего пятьдесят шесть лет. В Линдерхофе есть ее портрет. Как, впрочем, и в каждом замке Людвига есть портреты Марии Александровны. Русская императрица всегда оставалась его нежным другом, понимала Людвига лучше, чем собственная мать…

Несмотря на обилие «всяких ненужных вещей», Линдерхоф понравился Отто.

Как жаль, брат не видел Грот Венеры. Грот был построен три года назад. О, это гордость Людвига: искусственная пещера высотой десять метров, где проходили оперные представления и звучала музыка Вагнера.

Август Диригль, архитектор, поработал на славу! Грот украшает картина «Тангейзер в гроте у Венеры». Легендарный поэт изображен вместе с германской Венерой, языческой богиней Гольдой и нимфами на празднике Венериной горы. По проекту Людвига в гроте создали искусственное озеро с подводным освещением и водопадом, где в золоченой лодке-раковине играли комедианты, исполняли арии певцы, а на островке танцевали актеры. Инженеры придумали искусственные волны и различные световые эффекты, которые создавались с помощью вращающихся стеклянных пластинок. Эти пластинки приводил в движение электрический генератор. Таких генераторов в Европе – по пальцам перечесть.

Позавчера, в день рождения Людвига, гости слушали музыку из вагнеровского «Тангейзера».

Однако Грот Венеры король Баварии придумал не для гостей, а для себя. Здесь, размещаясь в лодке-раковине, он слушал любимые арии в исполнении лучших певцов, приезжающих в Линдерхоф из Мюнхена. Здесь король Баварии чувствовал себя счастливым. Слушая Вагнера, он мечтал. О Тангейзере и Лоэнгрине…

Но это еще не все. Людвиг обдумывает новую идею! Он мечтает построить в баварских горах, на месте заброшенных руин самой высокогорной средневековой крепости Баварии, фантастический замок Фалькенштайн! Соколиный камень. Пока об этом знает лишь архитектор Кристиан Янк. Вскоре он должен представить наброски и эскизы будущего замка. Янк, взглянув на легендарные руины, пообещал Людвигу, что Фалькенштайн короля Баварии станет шедевром!

Линдерхов, Нойшванштан, Херренкимзе и Фалькенштайн – вот что оставит Людвиг своим подданным и родной Баварии. Он завещает эту красоту своей стране и ее народу.

А пока строительство Херренкимзе и Нойшванштайна не закончено, он проводит дни в любимом Линдерхофе. И мечтает…

30. April 2018. Schwangau, Regierungsbezirk Schwaben, Bayern / 30 апреля 2018 год. Швангау, округ Швабия, Бавария

Накануне вечером Сильва решил начать утро с пробежки. Для него, человека спортивного, отсутствие в течение нескольких дней привычных интенсивных тренировок начало сказываться на настроении: появилась несвойственная ему усталость. Парадокс, но это так. Многие устают от физических нагрузок, а он – от отсутствия таковых. Сильва открыл глаза, потянулся в кровати. Ого, почти восемь. Полчаса активной пробежки – лучшее начало дня.

Кота рядом не было. Наверное, выпрашивает еду у Доменика. (Вчера после визита Эммы Шлоссер уехал домой, а в Шаттене остался ночевать обер-лейтенант. И хотя Сильва противился: «что за необходимость?», но следователь решил, что оставлять его одного на вилле слишком рискованно.)

Потягиваясь в кровати, Сильва глянул в окно. Снег? В конце апреля? За окном картина не радовала: серое небо и крупные белые хлопья. Впрочем, метеослужбы предупреждали о резком снижении температуры. Но снег-то они не обещали! М-да, погода испортилась. Бегать расхотелось.

Может, сделать хотя бы простенькую зарядку?

Внизу хлопнула входная дверь. Сильва сразу поднялся, вышел на лестничную площадку.

– Это вы, Доменик?

– Я вас разбудил? – громко отозвался обер-лейтенант.

Сильва не успел ответить, что нет, не разбудил, он уже не спал и даже вынашивал планы заняться физическими упражнениями. Доменик его опередил:

– Раз вы проснулись, спускайтесь скорее. Я купил два настоящих баварских завтрака. Вам понравится. Завтракать надо сейчас, пока все горячее.

– Одну минуту. Спускаюсь.

«Тэкс, с упражнениями тоже не складывается, – думал Сильва, чистя зубы. – А он славный малый, позаботился о завтраке».

На стуле у окна лежали две пустые картонные коробки, а их содержимое было разложено по тарелкам.

– У-у… Пахнет вкусно. Очень любезно с вашей стороны, Доменик. Если честно, омлеты мне малость поднадоели.

– Приятного аппетита, – сказал в ответ довольный обер-лейтенант.

На большой тарелке лежали: глазунья из двух яиц, поджаренные на гриле две венские сосиски, три американских тоста из ржаного хлеба, обжаренные в масле, дольки маринованных огурцов и фасоль в томатном соусе.

Правда, Доменик уточнил, что сосиски не венские, а баварские (в чем разница, Сильва выяснять не стал), а фасоль не в томатном соусе, а в соусе «барбекю».

Еда была вкусная и сытная. Сильва решил, что к такому завтраку подойдет черный кофе.

– Идеально подошло бы пиво, – сказал Доменик, – но…

– Пиво? С утра? – рассмеялся Сильва.

– О! Вы не понимаете. Кружка светлого «вайсбие»[21] и белая баварская сосиска – это лучший в мире завтрак. У-у… – Доменик мечтательно возвел глаза вверх.

– А по мне эти сосиски с яйцом и тостом просто великолепны! Я так понял, что кота вы тоже покормили? Он к нам не пристает, даже на наш завтрак не реагирует. Обычно хоть кусочек чего-нибудь, но выпросит.

– И покормил, и убрал за ним. Он мне показал, где находится его кушанье. Умный у Греты кот.

– Да уж, неглупый.

Тео понял, что речь ведут о нем, поднялся со своего любимого места у камина, потянулся, мяукнул и взобрался Сильве на колени.

– Какие у нас планы? – обратился Сильва к Доменику, поглаживая кота.

– Будем ждать звонка подполковника, – ответил тот, собирая краюхой хлеба соус с тарелки.

– Надо поехать за Гретой. Шлоссер сказал, что сегодня ее отпустят домой.

– Без его распоряжения мы в клинику не поедем. Я человек подневольный, извините.

– Пфф, знаю… Может, тогда рванем куда-нибудь путешествовать?

Доменик даже поперхнулся от такого предложения:

– Путешествовать?

– Но чем-то же нам надо заняться!

– Надо ждать указаний подполковника, – повторил Доменик. – Он обещал позвонить.

Сильва вздохнул. Кот решил, что его друг чем-то озабочен и полез обниматься.

Долго ждать звонка Шлоссера не пришлось. Рингтон из «Семнадцати мгновений весны», которым Сильва обозначил в мобильнике номер телефона немецкого следователя, прозвучал минут через пятнадцать.

– Собирайтесь! – сразу после приветствия скомандовал он.

– Да мне особо собираться не надо. Я всегда готов. Мы едем за Гретой?

– М-м… – промычал Шлоссер. – Нет. Я жду вас с Домеником в Мюнхене.

– Сегодня?

– Сейчас! Вы нужны мне через два часа!

– Но это далеко.

– Вчера мы с вами летали в Оснабрюк, это гораздо дальше.

– Ну да. Просто на поезде это больше двух часов.

– Какой поезд? Доменик вас привезет на машине.

– Я, конечно, не возражаю, а как же Грета?

– Вы много разговариваете, Сильва. Даю вам на сборы пять минут.

– Э-э…

– Собирайтесь. У Доменика есть адрес. Это не совсем Мюнхен – пригород.

– А зачем нам туда?..

Но Шлоссер уже нажал на отбой.

Осталось лишь одеться, закрыть дом и выехать в направлении столицы Баварии. Теодор не ожидал такого скорого бегства мужчин из дома, крутился возле входной двери и всем своим видом выказывал недовольство. Особенно недовольным казался его тонкий хвост.

– Тео, я вижу, что ты не рад. Но так надо, дружочек. Мы ненадолго, обещаю, – отрывисто объяснял ему Сильва, обуваясь и одеваясь в теплую куртку: зима возвращается, что ли?

Когда сели в машину, вновь позвонил Шлоссер.

– Сильва, я решил взять вас с собой на встречу с одним очень важным человеком. Конечно, я мог бы и сам поговорить с ним. Но, мне кажется, есть смысл… – Шлоссер кашлянул.

– Не томите, Йозеф! С кем мы встречаемся?

– С Генрихом фон цу Аурихом.

– Ничего себе. Вы смогли договориться с ним о встрече?

– Не я. Генерал. Мой непосредственный начальник.

– Но Генрих живет в Нижней Саксонии.

– А нам повезло. Не придется второй раз лететь. Сегодня он находится у себя в поместье в Аллинге. Это недалеко от Мюнхена, как раз по вашему маршруту. Доменик знает, где это, доберетесь за час двадцать. Буду вас ждать в баре «У пруда». Холодина на улице, так что спрячусь внутри. – И добавил: – надеюсь, эта встреча будет ненапрасной.

– А уж как я надеюсь!

Действительно, добрались до места чуть меньше чем за полтора часа.

– Какие будут инструкции? – сходу спросил Сильва у следователя.

– Никаких. Посмотрим по обстоятельствам.

– А Генрих, вообще, кто?

– Ваш дальний-дальний родственник, – усмехнулся следователь.

– Очень уж дальний… «Его бык иногда бегал по нашим лужам»[22].

Шлоссер рассмеялся:

– Теперь я вижу, что вы настоящий немец! Не каждый может похвастать знанием таких изречений.

– Спасибо деду, он заставлял меня учить немецкий, – ответил Сильва. – Все-таки скажите, Йозеф, кем является Генрих? – продолжал он допытываться. – Почему о встрече с ним договаривался ваш генерал?

От бара до поместья было метров триста, но по такой погоде не хотелось даже эти метры идти пешком. Доменик подвез их на машине.

– Генрих фон цу Аурих… – медленно произнес Шлоссер, открывая дверцу машины, – генерал-лейтенант БНД[23] в отставке.

– Это же разведка… или нет?

– Да, – кивнул головой подполковник и, посмотрев на Сильву особенным взглядом, повторил: – Федеральная разведывательная служба Германии.

– Твою мать… – крепко выразился Сильва по-русски, – вот только спецслужб нам не доставало!

Калитка открылась автоматически, и они вошли на территорию поместья.

Сильва подумал, что термин «поместье», которое употребил Шлоссер, – чересчур для такого жилища. Это был большой двухэтажный дом с участком земли: садовыми дорожками из брусчатки, лужайками, клумбами цветов. Вдоль дорожек уже распустились цветы, но погода внесла свои коррективы: красные и розовые лепестки уныло пробивались из-под мокрых снежных хлопьев. Дом был гораздо меньших размеров, чем у Греты, да и территория вокруг – не сравнить с Шаттеном.

Хозяин лично открыл дверь, пригласил войти.

Генрих фон цу Аурих был невероятно красив. Такая оценка может показаться странной в отношении семидесятичетырехлетнего мужчины, однако по-другому не скажешь. Перед ними стоял статный подтянутый красавец: гладко выбритый, с крупными правильными чертами лица, волнистой седой шевелюрой и серыми глазами. Одет он был в легкую бежевую рубашку без галстука и брюки в тон. На ногах светлые дорогие туфли.

Его лицо показалось Сильве знакомым. Может, встречал его где-нибудь раньше? Или просто на кого-то похож? На актера?

Генрих скупо улыбнулся, не разжимая губ, и подал руку для приветствия.

В гостиной на ковре с игрушками возилась девочка пяти-шести лет. Куклы, кукольные одежки, домики, зверушки и прочие детские побрякушки были разбросаны повсюду. С девочкой играла няня: молодая женщина лет тридцати. То, что это няня, было понятно сразу: по одежде, поведению, манерам.

Няня привстала с ковра при виде мужчин, но Генрих жестом указал ей, чтоб не беспокоилась. Женщина кивнула гостям и тут же занялась ребенком. Девочка была поглощена игрой и внимания на вошедших не обратила.

– Проходите в кабинет, – указал Генрих на дверь. Когда зашли в кабинет, коротко добавил: – Внучку мы видим не так часто, поэтому, когда удается привезти девочку на день-два, мы позволяем ей разбрасывать игрушки и резвиться в свое удовольствие.

Обстановка кабинета гармонировала с внешностью Генриха: стильная деловая мебель и элегантный дизайн; все красиво. Он указал им на мягкие стулья, стоящие вдоль большого стола, а сам устроился напротив.

– Слушаю вас, герр Шлоссер. Мы в дружеских отношениях с вашим шефом, поэтому я откликнулся на его просьбу и согласился встретиться с вами. Хотя, признаюсь, не понимаю, какое дело привело вас ко мне. А вы, молодой человек? – он обратился к Сильве. Вопрос предполагал, что надо представиться.

Сильва смутился под взглядом Генриха.

– Сильвестр… Сильва Эппенштейн. Я приехал из России. В настоящее время живу у Греты…

Выражение лица Генриха не изменилось. Он лишь чуть прищурил глаза в ожидании: по-видимому, ждал от Сильвы дальнейшего рассказа о себе. Пауза затянулась.

– Э-э… остановился в Шаттене. У Генриетты фон дер Сакс.

– Я понял, – сказал Генрих и на лице его отразилось некое подобие улыбки.

Странно, но он ничего не стал уточнять. Неужели его не заинтересовал человек по фамилии Эппенштейн? Или это обычная манера поведения, выработанная годами (работа в разведке накладывала отпечаток на стиль общения). Но Генрих никаких вопросов не задавал. Может, он уже все знал о Сильве?

Пауза стала тяготить, и Шлоссер прервал молчание.

– Герр Аурих, я занимаюсь делом Вольфа Эппенштейна, погибшего двадцать лет назад на железнодорожной станции недалеко от Мюнхена. Полиция в то время пришла к выводу, что произошел несчастный случай. Однако у следствия появилась новая информация. Есть все основания предполагать, что Вольф был убит неслучайно. За несколько часов до этого трагического события он находился в гостях у вашей матери в Мюнхене, потом поехал к Генриетте в Швангау. Возвращаясь домой, он был убит. Думаю, вы помните эту историю.

Генрих откинулся на спинку стула. Напряженная его поза сменилась на более расслабленную. У Сильвы сложилось впечатление, что Генрих ожидал разговор на другую тему, а погибший Вольф Эппенштейн его совершенно не интересовал. Игра? Или все так и есть?

– Вот оно что… Я помню, конечно, об этом. Когда он объявился нежданно-негаданно у матери и тети, они мне сообщили. Если честно, я не придал его появлению особого значения. Но мы договорились с ним как-нибудь встретиться в Оснабрюке. Потом он погиб. Это было странно и трагично. Но, простите, это совершенно незнакомый мне человек, никаких особых чувств к нему я не испытывал. Просто эпизод. Потом… э-э… было общение с полицией… какие-то вопросы. Это все, что я могу вам сказать. Разве в материалах дела нет моих показаний?

– Есть. Но в связи с открывшимися обстоятельствами…

– И при чем тут я? Вы меня в чем-то подозреваете? В убийстве этого несчастного? – он почти рассмеялся. – Которого я никогда не видел и не имел о нем представления до того дня!

– Это мой отец, – тихо сказал Сильва.

– Я догадался, – Генрих пристально посмотрел на него, снова чуть прищурив стальные глаза. – Сочувствую вам.

А потом вдруг Генрих улыбнулся. Но лучше б он этого не делал. Эта мгновенная улыбка, исчезнувшая так же быстро, как и появилась, выбила Сильву из колеи.

«Кого он мне напоминает? Он определенно на кого-то похож. И этот взгляд…»

– Мы просто хотим выяснить, кому мог помешать мой отец, – хриплым от напряжения голосом пояснил Сильва.

– Мы? То есть баварская полиция и вы, герр Эппенштейн?

– Да. Вы находите это смешным?

Генрих пожал плечами:

– Да нет. Думаю, вы имеете право выяснять. Но я не могу вам помочь. К сожалению.

– Э-э… ваша служба…

– Ах, вы хотите задействовать мои профессиональные связи? Но я уже пять лет как в отставке. Я оставил службу. Мое занятие теперь – семья, дети, внуки, цветы на лужайке, лошади. У меня конюшня в Аурихе. Вот этим я сейчас занимаюсь.

– Нет, герр Аурих, – вступил в разговор Шлоссер. – Нет, мы не ждем помощи от генерала Ауриха, мы ждем помощи от Генриха Ауриха – человека, который состоял в родстве, хоть и дальнем, с погибшим. Позвольте задать вам несколько вопросов.

Кажется, Генрих сдался. Он вздохнул и сказал:

– Хорошо, спрашивайте.

Но задать вопрос Шлоссеру помешал шум в гостиной. Оттуда раздавались громкие женские голоса.

– Извините, это моя жена. Я на минутку выйду.

Он притворил за собой дверь. Отсутствовал минуты три. За дверью слышались баритон Генриха и два женских голоса: высокий визгливый и низкий бархатный. Потом голоса стихли. Пока Генриха не было, Сильва и Шлоссер молчали, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Но разобрать слова не удалось.

Генрих зашел в кабинет. Он был расстроен.

– Это одна из причин, из-за чего я ушел в отставку, – сообщил он с грустью. – Моя жена стала терять память. Это деликатная ситуация. Однажды наступит время, и придется поместить ее в специализированную клинику…

– Сожалеем, – с сочувствием сказали Сильва и Йозеф.

Генрих сел за стол, прошелся руками по лицу, мотнул головой, как бы стряхивая наваждение, и обратился к Шлоссеру:

– Давайте ваши вопросы, подполковник.

– Спасибо. Первый вопрос может показаться странным, но мне надо прояснить один эпизод. Насколько мне известно, вы являетесь собственником старинной библиотеки в Аурихе. Это так?

И Генрих, и Сильва удивленно взглянули на Шлоссера: интересное начало разговора!

– Д-да, – озадаченно ответил Генрих.

– В вашей библиотеке много старинных книг, не так ли?

– Все так. Но какое отношение моя частная собственность имеет к теме нашего разговора?

– Сейчас объясню, герр Аурих. Я лишь уточнил, являетесь ли вы владельцем этой необычной библиотеки.

– Необычная – слишком громко сказано. Библиотека оригинальная, да, ее собирали мои предки. Но вполне традиционная.

– Вы лично занимаетесь коллекционированием книг? Может, ведете справочно-библиографическую работу?

– Нет конечно. Я этим не занимаюсь. Вот уже лет тридцать, как все дела ведут наемные работники, а руководит всем… руководила… – уточнил он, – моя жена. До болезни. Сейчас этим продолжают заниматься мои старшие дети: дочь и сын. У меня на библиотеку нет времени. Хотя, честно признаюсь, по молодости я просиживал в ней часами.

– Скажите, в библиотеку может записаться любой читатель?

– Да.

– Ограничений нет?

– Как во всех учреждениях подобного рода. Любой взрослый человек при предъявлении документа, удостоверяющего личность, может посетить библиотеку и получить книги в читальном зале. На дом книги не выдаются. Есть еще внутренние правила, например, читатель не может покинуть здание, пока работник не проверит книги. Это необходимо для того, чтобы никому в голову не пришло вырывать листы или испортить фолиант. Об этом заранее предупреждают. Не думаю, что это слишком серьезное ущемление прав читателей.

– Однажды вы ограничили доступ в читальный зал человеку, который искал информацию, связанную с некоторыми древними фамилиями Германии. Не знаю, насколько эта информация может носить частный характер. Однако вы запретили этому человеку пользоваться библиотекой на целый год. Почему?

Генрих развел руками.

– Я? Запретил? Уточните, что вы имеете в виду.

– То есть вы такой эпизод не помните?

– Нет. Такого эпизода просто не было.

Сильва и Шлоссер переглянулись.

– Я уточню. Вопрос связан с Вольфом Эппенштейном. Когда он приехал в Германию, то обосновался в Оснабрюке. Он начал поиски родственников и для этой цели нанял частного детектива. Мы с детективом встречались. Как вы понимаете, двадцать лет назад «Гугла» не существовало и основным источником информации были библиотеки и архивы. Детектив обнаружил в вашей библиотеке сведения о фамилии Эппенштейн, нашел несколько возможных родственников, в честности, Эльзу и Агнет, передал Вольфу их адреса. Вольф решил навестить дальнюю родню. Почему нет? Так вот… Детектив нам рассказал, что через несколько дней после этого на его имя пришло письмо, подписанное вами, в котором сообщалось, что его читательский абонемент аннулируется на год, так как он нарушил правила пользования библиотекой: он якобы в своих целях использовал частные данные. Вот я и спрашиваю, что такого было в этих данных? Почему вы запретили пользоваться вашей библиотекой частному детективу?

Наступила пауза. На лице Генриха, обычно непроницаемом, мелькнуло изумление, затем недоумение. Играет? Чего-то выжидает?

Однако его непонимание было искренним, на красивом лице – ни тени притворства.

Наконец, он медленно произнес:

– Правильно ли я вас понял, подполковник… Вы утверждаете, что я… – он сделал основательную паузу, – именно я… подписал бумагу об ограничении доступа в мою библиотеку какому-то частному детективу? И даже написал ему письмо?

– Да, я это хотел сказать.

– Но я первый раз слышу о таком письме. Откуда у вас эта информация?

– От самого детектива.

– И вы ему поверили?

– А зачем ему лгать?

– Значит, по-вашему, лгу я? – недоумение Генриха перешло в недовольство.

– Нет, я не это хотел сказать…

– Однако это так прозвучало, подполковник.

– Сожалею. Я хотел спросить…

Генрих перебил Шлоссера:

– Нам следует закончить беседу, господа, – он резко встал из-за стола и отодвинул стул.

Сильва расстроился. Ничего не успели спросить! Но Генрих прав: как-то неловко задал вопрос Шлоссер. Что с ним случилось? Обычно тактичный Йозеф чуть ли не обвинил Генриха в обмане.

Но, с другой стороны, если Генрих письмо не писал и не отсылал, значит, детектив зачем-то эту историю придумал! Зачем? И «пропавшая» дискета тогда тоже выдумка Ганса Вебера? Или все же письмо было, а Генрих почему-то не хочет в этом признаться?

– Генрих… Э-э… герр Аурих, пожалуйста, выслушайте меня, – поспешно проговорил Сильва. – У нас и в мыслях не было вас обидеть. У меня убили отца. Мы пытаемся найти преступников. Теперь покушаются на мою жизнь! – сказал он с вызовом. – На самом деле мы хотели поговорить о другом, – он посмотрел на Шлоссера. – О вашей ассоциации или как там называется… м-м… о клубе искателей сокровищ…

– Каких сокровищ? Какой клуб?

Генрих остался стоять у стола, не спешил идти к двери. «Хороший знак», – подумал Сильва.

– Может, это по-другому называется… – Сильва путался. – Ежегодные фамильные посиделки, на которых собираются люди из вашего круга.

– Думаю, вы пришли не по адресу, господа. Вам нужно отправиться в клуб фантазеров.

– Но разве вы не участвовали в ежегодных фамильных празднествах? Ваша мама и тетя были завсегдатаями встреч. Собирались известные семьи, говорили о своих предках. Разве такого не было?

– Ах, вот вы о чем! – Генрих, наконец, расслабленно выдохнул. – Организацией этих вечеринок как раз и занимались мать и тетя. Им доставляло удовольствие встречаться с родней, организовывать обеды и встречать гостей. Они чувствовали себя нужными. Хорошее занятие в преклонном возрасте, не так ли? Но после их смерти мы не собирались. Ну, может, пару раз и все. Они были вдохновителями подобных праздников, и все мы получали удовольствие от встреч. Но это было давно, пфф… Сейчас совсем другой ритм жизни. Старики почти все ушли. А молодежи это неинтересно. Однако никаких сокровищ мы не искали. Во всяком случае, мне об этом не известно.

Он говорил торопливо. И раздраженно. Затем снова присел на стул. По его утомленному лицу было видно, что Генриху явно надоела эта беседа; он устал. Сильва подумал, что разговор у них получается какой-то бессмысленный. Все не так! Неправильно они общаются! Жаль, если на этом придется распрощаться.

Но Генрих сам вернулся к теме:

– И кто же вам подбросил идею с сокровищами?

– Дочь Греты, – ответил Шлоссер.

– Эмма? – Генрих был удивлен.

– Нам идея понравилась, – мягко, с улыбкой сказал Шлоссер. Он хотел сгладить неловкость, которая возникла до этого.

– Подполковник, вы знаете, где я работал. Доступ к информации у меня был обширный. Если бы дамы искали сокровища, я бы об этом узнал первый. Да, посмешили вы меня.

– А почему вы сказали: «дамы»? Разве мужчин на встречах не было?

– Были, конечно. Но, как правило, после обязательных поцелуев с родственниками все разбредались по интересам. У мужчин были свои интересы. Слушать дамские секреты – увольте! Но мужчины поисками сокровищ не занимались, смею вас заверить.

Сильва хотел задать важный, на его взгляд, вопрос, но не успел. Их снова отвлекли шум и женские голоса. Когда голоса стали слышны почти рядом с кабинетом, Генрих поднялся. Сильва и Шлоссер тоже.

И тут открылась дверь, и в кабинет вошла женщина лет семидесяти, невысокая, с приятным ухоженным лицом и нелепо для своего возраста одетая: в яркое зеленое платье с крупными розовыми цветами.

– О, у тебя гости? – спросила она. При этом взгляд ее блуждал и не мог на чем-то сосредоточиться.

У двери остановилась другая женщина, очевидно, сиделка. Она смущенно пожала плечами, всем своим видом показывая, что не смогла препятствовать хозяйке прийти сюда.

– Моя жена, – жестом представил ее Генрих.

Мужчины чуть склонили головы.

– Ты не приглашаешь гостей выпить чего-нибудь?

– Рита, у нас деловой разговор. Алкоголь будет неуместен.

– Благодарим вас, фрау, но нам предстоит дальняя дорога, лучше обойтись без этого, – ответил ей Йозеф.

– Ты не предложишь мужчинам выпить? – снова спросила она, как будто не слышала до этого слов мужа и Шлоссера.

– Пойдем, Рита, тебе надо отдохнуть. Или поиграй с Анной.

– С Анной? Да, ты прав.

Она снова посмотрела вокруг блуждающими глазами. На Сильве пыталась сосредоточить свой взгляд, старалась что-то вспомнить. Потом вдруг радостно обратилась к нему:

– Ты Петер?

Сильва покачал головой: нет.

– Нет? – радость сменилась разочарованием. – А как тебя зовут?

– Сильва.

– Какое странное имя.

– Сильва Эппенштейн, – поклонился он женщине.

– О! Я тоже Эппенштейн! Ну я же говорила, что ты Петер! Ты пытаешься меня разыграть, Петер? – она прищурилась и погрозила пальцем.

– Нет-нет, и в мыслях не было вас разыгрывать, – поспешно ответил ей Сильва.

Картина была тягостной: поведение женщины указывало на психические отклонения. На безумную она не похожа, но и здоровой ее назвать было нельзя.

– Дорогая, это не Петер. – Генрих взял ее за локоть, старался говорить мягко. Жестом он подозвал к себе сиделку и «передал» ей жену. – Тебе надо отдохнуть. Хелен побудет с тобой. Правда, Хелен?

– Конечно. – Она улыбнулась и повела женщину к двери.

– Генрих! – вдруг выкрикнула та у самой двери. – Ты уверен, что это не Петер?

– Уверен.

– А кто этот человек? Он так похож на Петера!

– Это мой гость.

– Ты не предложишь ему выпить? Хотите, я принесу вам?

Что-то зациклилось в ее голове. Она повторяла раз за разом одно и то же.

– Не волнуйся, мы сами справимся, – сказал он очень спокойно и обратился к сиделке: – Хелен, проводите мою жену в ее комнату. Если надо вызвать доктора…

– Не надо. Я дам ей лекарство.

Женщины вышли. Мужчины молчали какое-то время, чувствуя смущение и неловкость. Чтобы сгладить неловкость, Сильва сказал:

– К сожалению, во всем мире все чаще и чаще встречается подобное заболевание. Есть несколько гипотез, почему деменция наступает, но ни одна из них точно не объясняет причину возникновения болезни.

– Вы врач?

– Нет, тренер по плаванию. Я десять лет занимался спортом профессионально, но потом получил травму и ушел на тренерскую работу. Мой дядя стал резко забывать простейшие вещи. Врачи сказали, что это болезнь Альцгеймера. Мы пытались понять, откуда это взялось и как лечить. Я начитался специальной литературы, но выводы сделал неутешительные.

– У Риты болезнь Пита.

– Это связано с психикой?

– Да. Очень редкое прогрессирующее заболевание центральной нервной системы. По симптомам оно схоже с болезнью Альцгеймера, но, увы, болезнь Пита быстро приводит к распаду личности. Нарушения памяти здесь вторичны. Началось это пять лет назад, и, к сожалению, прогноз врачей неблагоприятный. Мы с детьми замечаем, как в последнее время резко ухудшилось ее состояние. Врачи дают еще год-полтора жизни, не больше. – Генрих говорил сдержанно, очевидно, он смирился с болезнью жены. Затем, через силу улыбнувшись, добавил: – Сожалею, что вы стали свидетелями этой сцены.

Как ни странно, именно эта сцена разрядила напряженную обстановку, которая сложилась в кабинете до этого. Чувство досады (разговор никак не двигался в нужном русле), затем чувство неловкости, возникшее во время разговора с женой Генриха, сменились на неопределенный, но какой-то спокойный и деловитый настрой. Поменялась атмосфера.

Разговор продолжил Шлоссер.

– Герр Аурих, вы называете жену Ритой. Но, насколько мне известно из досье, ее имя Гретель. В этом есть что-то личное?

– Это ее второе имя: Гретель Рита Мария. Но именно второе имя больше прижилось, – он улыбнулся. – И оно ей идет.

– Эмма говорила, что так звали дочь Агнет…

– Дочь Агнет? – переспросил он. – Вы что-то путаете. У тетушки Агнет не было детей. Вернее, был ребенок, но он умер в младенчестве.

Сильва и Шлоссер снова переглянулись.

– Эмма была уверена, что у тети Агнет есть дочь.

– Все очень странно… Эмма насочиняла всякие истории про сокровища, потом про дочь Агнет.

– Она помнила некую Риту. Почему-то решила, что это дочь Агнет. Вполне возможно, Эмма напутала, – решил Сильва.

– Я ее плохо помню. Последний раз виделись, когда Эмме было лет шестнадцать. Подросток совсем. Что-то у них там с Гретой произошло. Они рассорились. Это я знаю. Но ее дальнейшей судьбой не интересовался. А вот с моей матерью и Агнет она, кажется, какую-то связь имела.

– А еще с кем-нибудь из вашей семьи? Кто-то с ней встречался?

– Не думаю. Родство у нас очень дальнее.

– А мужа Греты вы хорошо знали?

– Мужа? Вы имеете в виду Карла?

– Да. Карл Вильгельм фон дер Сакс.

– Знал. Немного. Можно сказать, у нас было шапочное знакомство. – Генрих произнес эту фразу равнодушно. Слишком равнодушно. – У него был рак, Карл рано ушел. – Сказал он четко, давая понять, что дальнейшие расспросы на эту тему он не приветствует.

– Генрих… Герр Аурих… – Сильве хотелось обращаться к Генриху по имени, без официоза, но тот никак не откликался на такой порыв. – А кто такой Петер? Почему ваша жена приняла меня за него?

Этот вопрос отчего-то взволновал невозмутимого Генриха. Ответил он не сразу.

– Петер на самом деле не существует. Навязчивая идея Риты.

– Это как?

– А вот так. Я не знаю, как это происходит в ее мозгу. Рита рассказывала мне о Петере странные истории. Говорила, что это ее брат. Но брата у нее никогда не было. То есть был, но умер в раннем детстве. И звали его не Петер. У нее есть сестра. Она младше Риты на три года. Кстати, у сестры тоже начались какие-то психические расстройства. Возможно, наследственность.

– А как звали ее умершего брата?

– Я не помню. Но точно не Петер. Кажется, Якоб. Или нет? – он задумался, пожал плечами.

– Но вы ей так естественно подыграли. У меня не возникло сомнения в существовании Петера. Надо же, выдумка! Я подумал, что чем-то на него похож. И ваша жена приняла меня за него.

– Вы не единственный, кого она принимает за Петера. – Он грустно улыбнулся.

– Скажите, а кто из вашего близкого круга носит фамилию Эппенштейн?

– Рита. Ее отец… он умер восемь лет назад. Ему было девяносто три и звали его Гуго. В общем, я бы тоже мог быть Эппенштейн, но мой отец перед своей гибелью успел признать свое отцовство. Э-э… наверное, есть еще Эппенштейны, вы не один такой. Вы хотите увидеться с кем-нибудь из них?

– Нет, не планировал.

– Тогда зачем интересуетесь?

– Просто есть версия…

– Сильва считает, что некто из родственников мог желать смерти его отцу, – вступил в беседу Шлоссер. – Возможно, вопросы наследства. Или какие-то еще семейные тайны.

– Ого, какая версия! Но это более чем странно. Ваш давний предок уехал в Россию двести лет назад!

– Чуть меньше.

– Около того, неважно. Вы представляете себе, сколько поколений прошло! Кому мог понадобиться неизвестный Эппенштейн, приехавший из России? Мне кажется, это ошибочный путь.

– Тогда какой мотив был у убийцы? Кто и зачем его заказал?

Генрих обратился к Шлоссеру:

– Вы уверены, что это было заказное убийство?

– Да. Нашелся исполнитель, который рассказал, как было организовано дело и опознал Вольфа по фото. И все остальные его сведения не вызывают сомнения.

– А какие еще есть версии у следствия? – спросил Генрих.

– Следствие – это я. А у меня пока основных версий немного.

– Например?

– Пфф… Связанная с работой. Вольф устроился работать в нефтяной компании. Его взяли на инженерную должность. Возможно, что-то узнал, не предназначенное для чужих глаз и ушей. Коррупция… В девяностые годы шел процесс слияния двух Германий, криминал… Но пока никаких зацепок, чтобы разрабатывать эту версию, у нас нет.

– Что еще? Роман на стороне? Ревность?

– Отец любил мою мать. Он ждал нас. – Сильва ответил быстро и категорично. – Мы оформляли документы, чтобы приехать в Германию. Как-то не верится, что у него возникла связь на стороне. Ну… чтобы довела до убийства!

Генрих хотел возразить, но воздержался.

– Еще? – обратился он к Шлоссеру.

– Пока мы разрабатываем фамильную версию. К сожалению, нам неизвестно, какие события предшествовали его встрече с Эльзой, Агнет и Гретой. Возможно, он встречался с кем-то из родни до посещения вашей матери. И этот кто-то решил от него избавиться. Мотивы такого поступка могут быть самыми разными.

– А этот детектив, который меня обвинил черт знает в чем, как объясняет гибель своего клиента?

– Он о гибели Вольфа не знал. Был удивлен, что тот перестал с ним общаться. В последнюю встречу он передал ему список предполагаемых родственников. В нем, кстати, было и ваше имя.

– И где этот список?

– Пропал. Он обещал нам дать дискету с материалами дела, но дискета пропала.

– Как странно. Списка нет, дискета пропала, но о письме с моей подписью он помнит!

Видимо, эпизод с письмом сильно задел самолюбие Генриха. Неужели он действительно не писал никакого письма? Тогда зачем его придумал детектив? Или письмо отправил кто-то другой?

– Мне детектив показался убедительным.

– Хм… Еще есть версии?

Шлоссер покачал головой.

– А возможность шпионажа вы не рассматривали?

Подполковник откинулся на спинке стула.

– В смысле? – Сильва не понял.

– Промышленный шпионаж. Надо проверить, что из себя представляет компания, куда устроился на работу ваш отец. Возможно, Вольф собирал сведения для кого-то другого. Работал на конкурентов. Все-таки, по вашим же словам, он был инженером, а значит, серьезным специалистом, а не простым рабочим.

– Нет, не рассматривали, – сказал задумчиво Шлоссер. – Я попрошу моих подчиненных заняться этим.

– А как насчет спецслужб? – интриговал Генрих.

– Вы про что? – Сильва аж поперхнулся.

– Ваш отец мог быть шпионом.

– Кем-кем?

– Да, согласен, шпион – звучит грубо.

Генрих шутит? Или нет? Но Генрих и не думал останавливаться на этом, он продолжал:

– Разведчиком! Если вам больше нравится это слово. Вольф мог работать в разведке.

– Вы шутите?

– Почему шучу? Вполне правдоподобная версия.

– Вы считаете, что отец мог быть разведчиком-нелегалом?

– Почему же, нелегалом?

Красивое и непроницаемое лицо Генриха изменилось: если не сделалось живее, то стало как-то мягче. Взгляд потеплел, на губах появилась чуть заметная улыбка.

– Он же приехал в Германию под своим именем. А сотрудник нелегальной резидентуры находится в стране пребывания с паспортом иностранного гражданина, никак не связанного с представительствами своей родной страны. Почему не представить, что Вольф работал на вашу разведку? Либо на немецкую? Потом что-то пошло не так. Спецслужбы могли его убрать. Уж не знаю, какие, простите. Ваши или наши.

Сильва сидел молча, переваривал информацию. Он был так ошарашен подобным предположением, что не мог ничего ответить. Аргументы не находились.

– Этого не может быть, мы бы узнали… – только и смог произнести он.

– Как раз об этом вы бы никогда не узнали. Поверьте мне, я всю жизнь работал в разведке.

Шлоссеру, видимо, версия понравилась.

– Герр Аурих, вы могли бы прозондировать эту ситуацию по своим каналам? Мне не под силу. Уйдет слишком много времени на всякие межведомственные согласования.

– Я попробую. Но не обещаю быстрого ответа.

– Понимаю.

– А вы, в свою очередь, тоже мне кое-что пообещайте.

– Я вас слушаю.

– Насчет письма. Я письма не писал. Следовательно, детектив лжет. Зачем?

– Либо письмо написал кто-то другой от вашего имени, – предположил Шлоссер.

– Либо письмо написал кто-то другой от моего имени, – повторил Генрих.

– Хорошо, обещаю разобраться.

Шлоссер поднялся.

– Надеюсь, мы не сильно вас утомили.

Генрих не ответил. Видимо, все же утомили.

– Лучше, пусть бы оставался несчастный случай, – вставая со стула, вдруг выдал Сильва. – Этих уродов нашли, осудят, отец отомщен. А теперь я не знаю… – он обхватил голову руками.

Уже подойдя к двери кабинета, Сильва остановился, посмотрел на мужчин.

– Подождите, а как же я? – чуть не выкрикнул он. – Нет, по-до-ждите!

Подполковник Шлоссер, и генерал-лейтенант в отставке Генрих фон цу Аурих недоуменно посмотрели на него. Ждали объяснений.

– Ну да… Если отца убили из-за каких-то шпионских разборок, то почему эти люди охотятся за мной? Я-то не шпион. Я об этом точно знаю. Ни в какой разведке не состою, с промышленными секретами никогда связан не был. Учу детей плаванию.

– А что, за вами действительно кто-то охотится? – удивился Генрих.

– Вот господин подполковник считает, что да, за мной охотятся.

Генрих вопросительно посмотрел на Шлоссера. Тот кивнул:

– Считаю, да. Сначала его чуть не сбила машина, а позавчера пытались отравить.

– Даже так?

– Но в результате яд приняла Грета.

– Грета? Что с ней? Она… жива?

– Жива, к счастью. Но все могло закончиться гораздо хуже, – ответил Шлоссер.

– Вы думаете, что эти события связаны?

– Да.

– И тем не менее это не отменяет версию со спецслужбами.

– Согласен, не отменяет.

– Но я со спецслужбами никак не связан! – Сильва не унимался. – Уж я-то знаю!

– Но они могут этого не знать.

– Ничего не по-ни-маю.

– Я вам объясню позже, Сильва, – сказал Шлоссер.

– Да уж… Объяснение мне просто необходимо.

* * *

После встречи с Генрихом все трое заехали перекусить в придорожный ресторанчик. Здание ресторана снаружи выглядело как-то обшарпанно, но внутри было чисто и уютно, и еда оказалась на редкость вкусной. К тому же огромные порции радовали мужской глаз, и цена была вполне разумная. Шлоссер даже попросил у хозяйки визитную карточку и пообещал заехать «в ее чудный ресторан» с друзьями.

Затем поехали в «логово» Шлоссера. Так он назвал свой полицейский участок. Двухэтажное здание на окраине Мюнхена с двумя отдельными входами ничем не отличалось от остальных построек. Лишь наличие полицейских машин на стоянке указывало на полицейское ведомство.

Сильва зашел внутрь не сразу, ждал, пока сотрудник выдаст ему пропуск и проведет в кабинет к подполковнику. Внутри «баварского уголовного ведомства» (так значилось на пропуске) было просто и без изысков: выкрашенные в темно-зеленый цвет стены, на одной из которых размещалась доска с объявлениями, стикерами и липкими бумажными заметками разных цветов. «Кабинеты» сотрудников отделялись друг от друга стеклянными перегородками. Сильва удивился: все они были в гражданской одежде. Оказывается, так принято в уголовной полиции. Полицейскую форму сотрудники «Крипо» надевают лишь в определенных случаях.

«Наверное, и у нас так же», – продумал он, вспоминая многочисленные сериалы о буднях оперов и следователей.

На втором этаже находилась «кухня»: достаточно просторная комната со столами, холодильником, двумя микроволновками, электрочайниками и кофемашиной, кулером для воды. Кабинет Шлоссера также находился на втором этаже, через дверь от «кухни»: маленькая комнатка с компьютером, принтером, шкафом, заполненным папками. Стол, стулья. «Как у нас», – снова подумал Сильва, вспоминая, как однажды посещал полицейский участок в Подмосковье. Тогда его пловцы – пятнадцатилетние подростки – участвовали в спортивном мероприятии, во время проведения которого разыгрался нешуточный конфликт, возникла драка, и полицейские забрали всех ребят в участок, не разобравшись.

– Вы сказали, что работаете в министерстве внутренних дел.

– Сказал. А что вас смущает?

– Просто на министерство это не похоже.

Шлоссер рассмеялся:

– Мне здесь удобней. Там, в центральном офисе, сплошь чиновничий аппарат, а я люблю работать, как говорится, на земле. Вам не нравится наше ведомство?

– Наоборот, нравится. Все очень демократично.

В кабинет заглянул один из сотрудников. В руках он держал прозрачную папку с бумагами.

– Что у вас, Ганс?

Ганс вопросительно взглянул на Сильву.

– Это мой гость. Можете говорить.

– Вы просили информацию по Урсуле Шварц и ее дочери. Здесь все, что мы собрали. Никакого криминала. Но есть кое-что интересное.

– Спасибо, я посмотрю.

Пока Шлоссер читал, Сильва сидел молча и размышлял. Разговор с Генрихом его озадачил. Родственничек еще тот! Идеи выдвинул – зашибись!

Сильва не мог представить отца, работающего в разведке. Отец никогда не выезжал за пределы бывшего Союза. Жил в Казахстане, потом в России. Первый раз он оказался за границей в середине девяностых. Какая может быть разведка? Это нереальная, абсурдная версия. Такого не может быть! Или может? Шлоссеру, кажись, идея понравилась. Бред какой-то, ей-Богу!

А что касается промышленного шпионажа… Сильва задумался. Э-э… Наверное, это возможно. Его завербовали? Или он сам связался с конкурентами, предложил свои услуги? Но что двигало отцом? Хотел заработать больше денег? Версия Сильве не нравилась, но он отдавал себе отчет: такое могло быть. Хотя и не представлял отца в такой неблаговидной роли.

– Эй, вы о чем задумались? – Шлоссер тронул его за плечо.

– А? Извините. Пытался представить отца шпионом.

– И как?

– Получается слабо.

– Ладно, об этом позже. А сейчас вам надо ехать за Гретой.

– Наконец-то. А что там с Урсулой? Есть что интересное?

– Пока немного.

– Ее дочь действительно заболела?

Шлоссер кивнул. Ответил, что-то обдумывая:

– В больнице она не была. В службу спасения позвонил муж. Габи стало плохо, она потеряла сознание. У девушки были все признаки отравления, однако не настолько серьезные, чтобы продолжать лечение в больнице. Так посчитал врач скорой помощи.

– Отравление? Как странно.

– Странно, да. К моменту приезда скорой помощи она уже пришла в себя, опасности для жизни не было. Урсула приехала к ним в тот же день. Почему она сказала вам, что ее дочь в больнице?

– Она просто нервничала, что дочь больна. Хотела помочь. Мне кажется, это нормально.

– Может, и так. А теперь, Сильва, я хочу, чтоб вы меня послушали внимательно.

– Я весь внимание.

– Позвоните сейчас Урсуле и спросите, когда она выйдет на работу в Шаттен? Завтра первое мая, выходной день. Не уверен, что она захочет работать. Обязательно сообщите, что забираете Грету сегодня вечером. Скажите, что она поправилась, но все еще слаба. Ничего лишнего не говорите. Я понятно объяснил?

Сильва кивнул. Иногда Йозеф его удивляет: разговаривает с ним как с недорослем. Что ж тут непонятного?

– Звоните.

Он позвонил, поговорил, попросил купить вкусных булочек к завтраку.

– Урсула готова выйти на работу завтра.

– Отлично. Вы заберете Грету, но ничего не рассказывайте ей о яде.

– То есть как?

– Вы скажете ей, что она чем-то серьезно отравилась. Скорее всего, утром, во время завтрака.

– Чем она могла отравиться? У нас же был традиционный завтрак. Тосты, омлет.

– Возможно, яйца были несвежие… Или какая-нибудь сальмонелла, я не знаю. Пфф… соврите, что вам тоже было плохо.

– А разве в клинике ей не сказали, что с ней произошло?

– Нет. Я просил врачей не обсуждать эту тему. Пока она не должна знать о яде.

– А как же Анка?

– А что, Анка? Грета же не знает, что это была ненастоящая Анка.

– Но ведь Урсула знает, что Анка не приезжала!

– Вот! Вот это самое главное. Я думал на этот счет. Сделаем так.

Шлоссер встал со стула, Сильва тоже хотел подняться, но тот махнул рукой: не надо вставать. Он походил по кабинету, раздумывая, взял стул, подвинул к Сильве, уселся рядом.

– Сделаем так, – повторил он. – Завтра, желательно, за завтраком, вы попробуете завести разговор об отравлении Греты в присутствии Урсулы.

– И что мне сказать?

– Урсула не знает, что к Грете приходила другая Анка. То есть мы так предполагаем, что она этого не знает. – Шлоссер сказал эту фразу со значением. – Что ей известно? Что Анка не смогла прийти, потому что у нее украли сумочку. Что еще? Что Грету забрали в клинику. Об этом ей сказали полицейские, когда выясняли телефон Анки. Они не уточняли, что с ее хозяйкой. И тем более Урсуле никто не говорил о яде. Грета тоже не знает, что ее отравили намеренно.

– Но ведь это меня хотели отравить, разве нет?

– В данном случае не имеет значения, кого хотели отравить. Попытайтесь так выстроить разговор, чтобы Грета упомянула Анку.

– Я сам могу упомянуть.

– Не-ет, – хитро улыбнулся Шлоссер. – Это должна сделать Грета. А у вас будет другая роль.

– Какая?

– Следить за реакцией Урсулы.

– Вы подозреваете домработницу? – опешил Сильва от такого предположения.

– Сильва, вы дадите мне закончить?

Сильва сделал извинительный жест: склонил голову набок и прижал руки к губам.

– Вы проследите за реакцией Урсулы, когда Грета заговорит об Анке. Неважно, что она будет говорить. Что угодно. Вы в это время наблюдаете за домработницей. Я понятно объяснил?

– Но как Урсула будет реагировать? Она же знает, что Анки в доме не было.

– Она знает, что не было настоящей Анки. А мне интересно, знает ли она об Анке-мошеннице!

– Сложно…

– Ничего сложного нет, – проворчал Шлоссер.

– Хорошо. Предположим, Урсула о ней не знает. Тогда она спросит, о чем идет речь. Анки же не было. Как мне реагировать в такой ситуации?

– Если она такой вопрос задаст, вы тихонько ей ответьте, что Грета плохо помнит, что случилось. Она считает, что Анка приходила. Она же ее ждала. Скажите об этом только Урсуле. На ушко, тихонько.

– А если Урсула не удивится? Либо у нее будет какая-то другая реакция?

– Значит, с большой долей вероятности мы можем предположить, что о подмене она знала.

– Фу… Задачка. Но я попробую.

– Тогда на сегодня все. Доменик поедет с вами в клинику и довезет до дома. Сегодня полицейские вас охранять не будут.

– А что у нас завтра?

– У вас завтра отдых.

– Я могу куда-нибудь поехать?

Шлоссер покачал головой:

– Завтра вы побудете в Шаттене. Найдите себе занятие. А я буду заниматься делом вашего отца.

– Я еще не все замки посмотрел… – угрюмо произнес Сильва.

– Нет. Пожалуйста, останьтесь с Гретой. К тому же завтра выходной день.

– А разве замки не работают?

– Сильва, завтра вы останетесь дома! – почти приказал Шлоссер.

– А как насчет Эммы? Мне сказать ей, что приходила Эмма?

– Да, скажите. Только найдите момент. Например, сегодня вечером, за ужином… Жаль, я не смогу увидеть ее реакцию. Но вы мне все перескажете потом.

Он поднялся, позвонил Доменику.

– Подождите! Йозеф! – вдруг вскрикнул Сильва.

– Что случилось? – тот засмеялся. – Вы чего-то испугались?

– Я не испугался. Но как я объясню Грете, что Эмма застала у нее в доме полицейского? И потом… Эмма ведь знает, что Грету отравили!

– Сильва, ну что вы в самом деле! Придумайте что-нибудь. Позже мы Грете расскажем правду. Но зачем ее пугать сейчас? Она еще очень слаба. Пока она встретится с Эммой, пройдет время, у нас будет больше информации. К тому же неизвестно, захочет ли она с ней встречаться. Сорок лет! Они поссорились сорок лет назад! И с тех пор Грета не хотела видеться с собственной дочерью. Это невероятно.

Закрывая дверь кабинета, Сильва услышал, как Шлоссер снял трубку внутреннего телефонного аппарата:

– Алло. Штутгарт? Добрый вечер, коллега.

* * *

– Посмотри в окно, Грета. – Сильва указал рукой на окно первого этажа: к стеклу приклеилась морда Теодора. – Он тебя ждет. Высматривает. Сейчас будет вовсю обниматься.

Доменик привез Сильву и Грету в Шаттен, а сам быстро умчался домой.

– Ах ты мой хороший, – говорила Грета коту, снимая верхнюю одежду. – Ждал меня?

Кот крутился у входа, терся о ноги хозяйки, мурлыкал. Потом стал на задние лапы, потянулся передними вверх: просил обнимашек.

– Подай мне его, Сильва. Не хочу наклоняться, голова кружится. Или я лучше присяду. Доктор сказал, что еще пару дней я буду восстанавливаться. И как меня угораздило?!

Она уселась в кресло, Сильва подложил ей под спину подушку, а кот тут же запрыгнул на хозяйские колени и начал топтаться по ней, кружась во все стороны. Грета гладила его, тихо приговаривая какие-то ласковые словечки, понятные только им двоим.

– Так ты говоришь, тоже нехорошо себя чувствовал? – вернулась она к теме.

– Да. Нехорошо. Но не сравнить с тобой.

– И чем мы могли отравиться?

– Не знаю. Может, яйца? Бывает, что в коробке попадается несвежее яйцо или какая-нибудь сальмонелла завелась, – повторил Сильва в точности версию Шлоссера и мысленно поблагодарил его за идею. – Или грибы? В омлете немного грибов было.

– Разве? Не помню.

– Главное, что ты поправилась.

– Я ни-че-го не помню. У меня закружилась голова, я поднялась в комнату прилечь. И все. Потом как будто черная дыра. Мне сказали, что ты меня спас.

– Да ладно! Я только скорую вызвал. Хорошо, что приехал пораньше.

– Ты же хотел до вечера гулять.

Сильва пересказал эпизод с котом, похожим на Тео, который привлек его внимание в спальне короля, рассказал, как он разволновался и решил ехать в Шаттен. Оказывается, волновался он не зря.

– Не знаю, поверишь ли ты мне, но все именно так и было. Я вот думаю сейчас… Может, того кота, вообще, не было? Просто у меня разыгралось воображение? Значит, это Теодор спас тебя. Хороший у тебя кот, Грета.

Кот уже давно пересел к Сильве, требовал ласки, подлезая ему под руку. Урчал, слушал и отлично понимал, что люди говорят о нем.

– Это уже не мой, а твой кот. Посмотри на него. Он же любит тебя.

Сильва был польщен. Его кот? Увы, это ее кот, ее, Греты.

– Ну… – довольно произнес он. – Просто раньше ему не доставало мужского внимания. Так сказать, мужской дружбы. Да, Тео?

В ответ Тео заурчал громко и сладко, как и подобает любящему питомцу.

– Завтра затопим камин. Поможешь принести дрова. Это же надо, май месяц, а на дворе снег.

За окном было темно и снежно, но в доме тепло и уютно. Грета отдыхала, а Сильва готовил нехитрый ужин: разогрел замороженные котлеты, сварил макароны. Получилось неплохо. Завтра придет Урсула – с обедами и ужинами станет полегче.

За чаем Сильва решил, что пора. Пора начать разговор о фрау Шпонгейм.

– Грета, я должен тебе кое в чем признаться.

– Ого, какое начало. А я чувствовала, что ты хочешь о чем-то поговорить. Слушаю тебя.

– Вчера мы со Шлоссером летали в Оснабрюк по делам моего отца. Здесь, в Шаттене, оставался Доменик. Когда мы вернулись – сюрприз! – в доме находилась одна дама. Дама представилась фрау Шпонгейм, пояснила, что она – твоя дочь. – Сильва говорил намеренно безразличным голосом, отхлебывая чай из чашки. – Ты никогда о ней не говорила… Вот. Конечно, Шлоссер задал ей несколько вопросов. Она сказала, что вы поссорились. Давно. Сорок лет назад, кажется.

Сильва ждал, что Грета что-нибудь ответит, но Грета молчала. Слушала его, закрыв глаза.

– И еще. Эмма просила передать тебе, что хочет помириться. Я передаю ее просьбу.

Почему Грета молчит? Неужели ей все равно? Однако ее глубокое дыхание, легкое подергивание нижней губы и нервное шевеление пальцев на обеих руках выдавали волнение и бурление противоречивых чувств.

– А зачем она приходила? – спросила Грета, наконец.

Сильва не знал, как ответить на такой простой вопрос. Эмма пришла, потому что некто неизвестный отправил ей эсэмэску, в которой говорилось, что ее мать при смерти. (А ведь они забыли об этом важном факте! Хотя нет, это он, Сильва, забыл, а подполковник Шлоссер ни о чем не забывает.) Но что ответить Грете?

– Э-э… Наверное, она хотела с тобой помириться.

– Помириться? – спросила Грета с неудовольствием. – Вздор!

– Почему же вздор? – удивился Сильва.

– У меня есть основания так говорить. И есть основания не верить этой женщине.

Она назвала свою дочь «эта женщина». Что же между ними произошло?! Неужели она не может простить дочери ее юношеский максимализм и подростковые выкрутасы?

– Эмма не та, за кого себя выдает.

– Она твоя дочь, ведь так?

Грета хотела ответить, но в ее сдавленном горле прозвучал лишь глухой хрип. Сильва подумал, что она сейчас заплачет. Но нет… Усилием воли она выдавила ничего не значащую усмешку и с горечью сказала:

– Ты не знаешь, на что способна моя дочь.

– Не знаю. Но мы общались. Мне кажется, ее желание помириться было искренним, – сказал он и пожалел об этом: к ее неудовольствию добавилось раздражение. – Нет, я не хочу вмешиваться в ваши отношения. Прости, если сказал лишнее. Я просто передал, что случилось в твое отсутствие. Поступай, как знаешь.

Она не стала развивать эту тему. Постепенно успокоилась.

– Сильва, я устала. Пойду спать. Кровать в клинике такая неудобная. Я всю прошлую ночь промучилась, мечтала о своей любимой подушке.

– Я провожу тебя. Если нужна помощь, ты говори, не стесняйся.

Он провел Грету на второй этаж. По ступенькам тетушка ступала уверенно, придерживаясь за поручень. Кот остался внизу ждать Сильву.

– Спокойной ночи, Сильва.

– Спокойной ночи, Грета.

– И все-таки… не пойму… Я была в клинике, – сказала Грета куда-то в пустоту. – Почему она объявилась именно вчера?

Сказала и прикрыла за собой дверь.

Глава V

8. Januar 1886. Schloss Neuschwanstein, Schwangau, Bayern / 8 января 1886 год. Замок Нойшванштайн, Швангау, Бавария

«Какой смысл ехать в Мюнхен? – размышлял Людвиг, кутаясь в меховой воротник зимнего пальто, – невыносимо видеть этих лицемерных бюрократов из правительства и зевак-бездельников. Разве что Луц[24]… Луц – человек долга. Нужно говорить именно с ним. Он знает, как решить финансовые вопросы и найти деньги для окончания строительства Херренкимзе».

Сегодня после обеда Луц обещал приехать в Швангау со своими предложениями по финансированию замков. Людвиг встретит его в Нойшванштайне…

В зимнем лесу раздавался звон бубенчиков. Золоченые сани короля, запряженные четверкой белых лошадей, скользили между соснами. Людвиг находился один в санях. Кучер, сидя на козлах, исправно управлял упряжкой.

Король размышлял о своих замках; Нойшванштайн и Херренкимзе еще не закончены, но, когда все работы будут завершены, замки станут главной достопримечательностью Баварии. Хотя и в настоящий момент, незавершенные, они прекрасны.

Людвиг поправил полы зимнего пальто, вдохнул свежий воздух полной грудью, улыбнулся своим мыслям. Вчера приглашенные музыканты играли Вагнера. Он дважды прослушал увертюру из новой оперы «Парсифаль». Какая неповторимая симфония звуков, полная религиозного чувства!

Сквозь деревья мелькнула одна из башен замка. Ему вспомнился октябрь: празднование шестидесятилетнего юбилея матери. В день ее рождения, пятнадцатого числа, Людвиг привез мать в Нойшванштайн и с гордостью показал ей свой шедевр. Она была счастлива. Но главным стал даже не сам праздник, а то, что между ним и матерью вспыхнуло родное чувство, которого так не хватало Людвигу все эти годы. Появилась надежда на взаимопонимание.

Сегодня Людвиг встретит Луца в грандиозном Тронном зале, занимающем два этажа. К сожалению, работы в зале пока не завершены: здесь отсутствует самый главный элемент – трон. Но и без трона зал производит сакральное впечатление. Людвиг решил изобразить в аспиде королей, причисленных к лику святых. Это немецкий король Генрих Второй, английский король Эдуард Исповедник, Штефан Венгерский, Фердинанд Кастильский и Людовик Девятый – король Франции. Все они были признаны образцовыми правителями: справедливыми, благородными, щедрыми и милосердными. Людвиг считал их своими покровителями. А над ними возвышались Христос, Мария, Иоанн Креститель. Слева и справа от лестницы изображены двенадцать апостолов, носителей Закона Божьего.

Людвиг надеялся, что председатель Совета министров оценит подобное убранство замка и поймет, насколько важны для короля Баварии справедливость и милосердие. Луц должен найти финансы, чтобы мастеровые смогли закончить работы в обоих замках. (А ведь Фалькенштайн Людвиг еще даже не начинал. Готов лишь проект. Грандиозный проект!)

До сих пор король тратил только свои деньги. И вот сейчас, когда необходимо закончить работы, своих денег ему не хватает. Где найти финансы? Эти бюрократы не понимают, что впоследствии замки принесут колоссальный доход Баварии! К сожалению, не только правительство, но и родственники тоже считают трату денег на строительство замков полным безумием. Как им объяснить? Ведь это так просто понять: Людвиг не только создает красоту на века, но и дает работу своим подданным!

К тому же осталось сделать совсем немного. На острове Херрен основное здание возведено. Три года назад Людвиг приехал на остров и в течение месяца, проживая в монастыре августинцев, лично следил за строительством. Он распорядился разбить настоящий строительный поселок с бараками для рабочих, в которых обязательно обустраивались кухня, столовая, мастерские. К озеру был пущен поезд на паровой тяге – это ускорило доставку строительных грузов. Он заказал баварским мастерам мебель, картины. Людвиг всегда отдавал предпочтение местным художникам, столярам, каменщикам. Это же его подданные – они должны иметь работу…

Шум и разговор крестьян неподалеку отвлек короля от невеселых мыслей о деньгах и правительстве. Лесорубы – крестьяне из ближайшей деревни что-то живо обсуждали. Людвиг приказал кучеру остановить повозку. Его появление не стало сюрпризом. Крестьяне часто встречали своего короля: летом – в одиночестве гуляющего по горным лесам, а зимой предпочитающего катание на санях. Они знали, что король мог остановиться в лесу, чтобы поговорить с лесорубами, мог внезапно приехать в Швангау и Обераммергау, чтобы пообщаться с посетителями трактиров.

– Добрый день, – обратился он к лесорубам, – как идет работа?

Крестьяне сняли головные уборы, поклонились, приветливо ему улыбнулись.

Он поинтересовался, достаточно ли у них инструментов, выплачивают ли им вовремя зарплату. Работники кивали, отвечали, что они всем довольны.

– Что ж, хорошо. Не буду вам мешать.

Как ни странно, несмотря на любовь к одиночеству, Людвиг с удовольствием общался с простыми людьми, был рад видеть крестьян за работой и гордился тем, что обеспечивал местное население рабочими местами и тем самым давал им возможность кормить свои семьи.

Прошлым летом, прогуливаясь в парке Линдерхофа, он столкнулся с молодым парнишкой, крестьянским сыном, который помогал отцу рубить деревья. Парень подошел совсем близко к королю и смотрел на него восторженными глазами.

– Не трудно тебе? – спросил его Людвиг. – Ты молод. Это работа не из легких.

Мальчик покачал головой, не смея произнести ни слова.

– А что ты умеешь делать?

– Он, Ваше Величество, пока ничего не умеет. Надеюсь, научится столярному делу, – ответил его отец.

– Я умею рисовать, – осмелился сказать юноша.

– Вот как. Рисовать? Приходи завтра во дворец, посмотрю, как ты рисуешь. Мне нужны художники.

Парень оказался прекрасным художником. Людвиг перевез его в Нойшванштайн, выделил место в помещении для слуг и поручил расписывать стены.

Король Баварии был рад видеть людей вокруг себя: простых людей, своих подданных, которые трудились в его замках и землях. В отличие от мюнхенских бюрократов и высшего света эти люди искренне его любили. Людвиг чувствовал уважение и любовь к себе простых баварцев. С ними ему было легко оставаться искренним.

А вот с правительством…

Неприятности начались три года назад. До этого времени недовольство баварского министерства личными тратами короля ограничивалось лишь бесконечным брюзжанием. А потом что-то произошло… По стране поползли слухи, что король Баварии болен. Что у него, как и у младшего брата, обострилась «душевная болезнь». И действительно! Какой нормальный человек будет тратить все деньги на строительство замков или на чужака-композитора и его оперы?

Поначалу Людвиг не понимал, кто и зачем распространяет подобные слухи. Но однажды кабинет-секретарь Александр фон Шнайдер намекнул ему, что сплетни о психической болезни короля распространяет близкий Людвигу человек – обер-шталмейстер короля.

Значит, слухи о болезни Отто тоже дело рук Макса Хольнштайна?!

Шнайдер также сообщил ему о нечестности Макса. Одна из его любовниц – Хильдегард Риксингер – авантюристка и мошенница, мастерски подделывала почерки. Так как большая часть финансовых документов шла непосредственно через обер-шталмейстера, Хильдегард начала откровенно воровать деньги, подделывая королевскую подпись. Доказательств Шнайдер не предоставил, однако сказал, что Людвиг может начать официальное расследование, чтобы вывести Хольнштайна на чистую воду. Людвиг не захотел. Он просто прекратил все отношения с Максом.

Когда о нечестности Макса говорил Отто, Людвиг предпочитал не обращать внимания на подобные «мелочи», но история с подделкой подписей его не просто расстроила, а вывела из себя. Как можно терпеть такого человека рядом с собой?!

И Макс стал мстить. Мстить королю! Он настраивал против Людвига правительство. И хотя между ним и мюнхенскими бюрократами никогда не было теплых отношений, но с некоторых пор отношения превратились в нескончаемый конфликт.

Людвиг надеялся, что сегодняшний визит Луца сгладит конфликт. Он устал унижаться в поисках средств для строительства замков. Разве Людовик Четырнадцатый или его отец, дед и другие европейские монархи беспокоились когда-нибудь по поводу финансов? Они тратили деньги на свое усмотрение так, как считали нужным. Почему же ему, королю Баварии, нужно выпрашивать деньги на строительство замков, которые останутся навечно в родной Баварии?..

Повозка подъехала к замку. Кабинет-секретарь Александр фон Шнайдер доложил королю, что председатель Совета министров только что прибыл.

Луц был очарован замком. И Людвиг смог убедить председателя правительства выделить ему деньги, необходимые для окончания строительства Нойшванштайна и Херренкимзе.

Сложилось впечатление, что сегодняшняя встреча короля и председателя правительства сблизила их и дала надежду на дальнейшее плодотворное общение. Иоганн фон Луц слыл порядочным и честным человеком. Слухи, распространяемые в обществе о душевной болезни короля, мало интересовали его. Общаясь с Людвигом, он видел перед собой короля-романтика, влюбленного в свои замки и музыку Вагнера, а не душевнобольного, каким его представляли некоторые министры и мюнхенские чиновники. В конце концов, король прав! Эти великолепные творения останутся навсегда в Баварии. Однажды они станут приносить колоссальный доход в бюджет родной страны.

– Я вас понимаю, Ваше Величество. Считайте, что я на Вашей стороне. Советую Вам ходатайствовать о единовременном пожертвовании в личный фонд короля двадцати миллионов марок из избытков государственного бюджета.

– Значит, в баварской казне есть необходимая сумма?

– Да. Баварская казна вполне в состоянии выделить нужную сумму.

– А королевская казна, увы, пуста.

Они расстались, довольные друг другом. Людвиг строил планы на будущее, Иоганн фон Луц искренне желал помочь королю.

Однако дальнейшие события сложились совсем не так, как планировал король Баварии. Пройдет всего лишь пять месяцев после этой встречи… Восьмого июня консилиум врачей на основании показаний свидетелей и без личного осмотра объявит Людвига «неизлечимо душевнобольным», а девятого июня правительство лишит короля дееспособности.

Еще через четыре дня тело Людвига найдут в воде Штарнбергского озера, на мелководье.

Самоубийство?

Несчастный случай?

Или политическое убийство?

1. und 2. Mai 2018. Schwangau, Regierungsbezirk Schwaben, Bayern / 1 и 2 мая 2018 год. Швангау, округ Швабия, Бавария

Праздничные майские дни выдались спокойными и одновременно насыщенными. Насыщенными не поездками по замкам и альпийским предгорьям, а размышлениями, прозванными Сильвой «мозговым штурмом», а также рассказами и воспоминаниями Греты, оказавшимися ничуть не хуже некоторых приключенческих романов. Дождь, переходящий в мокрый снег, и темное небо навевали тоску, поэтому вечером первого мая решено было затопить камин. Вид пляшущего огня, треск поленьев, тепло камина, а затем и бутылочка бургундского «шабли» располагали тетушку и племянника к откровениям.

Это вечером. А днем Сильва выполнял задание Шлоссера: наблюдал за поведением Урсулы. Манера держаться, исполнительность и завидная расторопность, с которой домработница управлялась на кухне, были совершенно привычными; ее поведение ничем не отличалось от повседневного. Подполковник просил Сильву спровоцировать диалог на тему отравления Греты и тем самым выяснить реакцию Урсулы на это событие. И чтобы выполнить поручение Шлоссера, ему пришлось изрядно попотеть, придумывая предлог к началу такого диалога.

Утром разговор не сложился. По какой-то причине Грета изъявила желание завтракать в большом салоне. Урсула, накрыв на стол, удалилась на кухню. А вот перед обедом обстоятельства для беседы сложились благоприятные. Грета сидела в кресле, просматривала модный журнал и цедила сквозь трубочку ягодный смузи. Сильва занял второе кресло и разглядывал альбом с фотографиями. Теодор, тихо посапывая, нежился на диване, свернув свое небольшое тельце калачиком. Урсула возилась у плиты. Она собиралась уйти сразу после обеда (выходной день все-таки).

Отодвинув журнал, Грета спросила:

– Как чувствует себя твоя дочь, Урсула?

– Все обошлось, спасибо.

– А что с ней случилось? – поинтересовался Сильва. Он знал, что случилось с дочерью Урсулы, но ему надо было продолжать беседу.

– Пищевое отравление. Причем, отравление было таким сильным, что пришлось вызывать службу спасения. Муж очень испугался. Я тоже перенервничала, если честно.

– Что, ее положили в больницу?

– Нет. М-м-м… Габи… осталась дома. Но была очень слаба. Она не могла заниматься детьми и готовить еду на всю семью. Я все делала за нее.

Сильве показалось, что Урсула раздумывает над ответом и взвешивает каждое слово.

– И чем же она так отравилась? – пытал ее Сильва.

– Возможно, несвежим мясом. Врачи сказали, что в области уже фиксировали несколько случаев с подобными симптомами.

– У Габи было отравление? – удивилась Грета.

– Да, она даже сознание потеряла.

– Как странно. Я тоже чем-то отравилась. Да так сильно, что попала в больницу. И Сильве было плохо, да, Сильва?

– Да, чувствовал я себя не очень…

Урсула продолжала возиться у плиты. Сильва начал волноваться, что разговор никак не выруливает в нужном направлении. Но он зря волновался. Грета сняла очки и задумчиво протянула:

– Ты говоришь, что в области был зафиксирован не один такой случай? – обратилась она к Урсуле.

– Так сказали врачи.

– Э-э… Сильва, а что с Анкой? Может, и с ней что-то подобное приключилось?

– С Анкой? – наиграно безразлично переспросил он, не глядя на Грету. Его внимание было приковано к домработнице.

– Ну да. Я совсем забыла о девушке. Ты видел ее, когда вернулся в дом?

– Нет, я ее не видел.

– Надо обязательно справиться о ее здоровье.

Поначалу Урсула не проявила интерес к их диалогу. Но разговор об Анке привлек ее внимание. Она развернулась к ним лицом, машинально вытирала руки о фартук и слушала с нескрываемым удивлением. Урсула хотела о чем-то спросить, но не решалась.

– Да-да, надо обязательно справиться о ее здоровье, Сильва, – повторила Грета и добавила: – Ты позвонишь ей? Я волнуюсь за девушку. Такая милая и симпатичная. Она мне очень понравилась.

Сильва кивнул. Затем встал с кресла и подошел к плите, у которой стояла Урсула.

– Вы говорите об Анке? – спросила она. – Но она…

– У-у, как пахнет… – перебил он ее. – Что у нас на обед, фрау Урсула? – громко спросил Сильва и, приложив указательный палец к губам, указал ей: молчите!

Домработница осталась стоять с открытым ртом.

Грета вновь открыла журнал, а Сильва нарочито звучно продолжал рассуждать о вкусном обеде, который их ожидает, при этом жестом и мимикой показывая Урсуле, чтобы она помалкивала.

Но что дальше? Разговор жестов пора переводить в вербальную плоскость.

И вновь ситуацию спасла, сама того не подозревая, Грета.

– Сильва, сходи в подвал, выбери бутылочку вина.

– Рислинг?

– Нет. Пожалуй, лучше красное. Ты, наверное, не сильно разбираешься в немецких винах?

– Не сильно, – рассмеялся Сильва, – лучше сказать: совсем не разбираюсь.

– Тогда поищи «Жан Штодден Пино Нуар»[25].

– Я один не справлюсь.

– Возьми Теодора, – рассмеялась Грета. – Видишь, уже навострил уши. Он любит шастать по подвалу.

– Боюсь, он не найдет то, что надо. Урсула, поможете мне? – обратился он к домработнице.

– Да, Сильва, пойдемте, – просто ответила она.

«Пино нуар» бренда Жан Штодден Урсула нашла сразу. Однако в подвале пришлось задержаться: сначала между ними произошел небольшой диалог, потом искали кота.

– Сильва, я не поняла. Грета говорила об Анке так, как будто девушка у вас работала. Но ведь она не приезжала… Или приезжала?.. Я не поняла… – Урсула была явно обескуражена. – Знаете, у Анки украли сумочку с документами, телефоном и ключами от машины. Она позвонила мне лишь в двенадцать дня. Но Грета… она… Может, Анка была после обеда?

Урсула посмотрела на Сильву растерянным и немного испуганным взглядом.

– Нет, – он покачал головой. – Анка не приезжала. Мы ее ждали, но…

– Тогда почему Грета так говорит?

– Понимаете, у Греты было сильное отравление. Видимо, организм очень тяжело справляется с последствиями. Врачи предупредили, что какое-то время у нее могут быть галлюцинации и потеря памяти. Мне кажется, Грета думает, что девушка была у нас в тот день. Она не знает, что у нее украли сумочку. Вчера вечером Грета о ней спрашивала. Я решил, что она забывается. Это пройдет. Не обращайте внимания.

– Подождите, – она тронула Сильву за руку. – А почему мне звонили полицейские?

– Наверное, поэтому и звонили, – сумничал Сильва.

Урсула покачала головой. По ее тревожным глазам он понял, что такой ответ ее не удовлетворил. Что же придумать?

– Э-э… Урсула, я ушел из дома сразу после завтрака. Грета ждала Анку. А когда я вернулся, нашел ее без сознания и вызвал реанимацию и полицейских. Я не знал, что делать. Не понимал, что произошло. Сказал им, что вы уехали к дочери, а вам на смену должна была прийти девушка. Видимо, они интересовались у вас, кто эта девушка. Потом узнали, что с ней приключилась неприятность.

– Значит, Анка в Шаттен не приезжала? – допытывалась она.

– Но вы же сами сказали, что у нее не было возможности! Анка написала заявление в полицию о том, что с ней случилось.

Урсула пожала плечами, немного успокоилась.

– Отчего вы так волнуетесь? – спросил Сильва.

– Просто… – она подыскивала слова. – Это очень хорошая девушка, она не могла… э-э… – Урсула снова разволновалась, – она всегда очень аккуратная.

– Так ведь ее же не было.

– Ну да, не было. Это хорошо, что не было.

Сильва не стал уточнять, что в этом хорошего. Но, однозначно, Урсулу что-то смущало. Волновало. И это что-то она силилась понять и не могла. Не могла объяснить себе самой.

«Что-то здесь не так, – думал Сильва, поднимаясь из подвала. – Есть странность в ее поведении. Она как будто чего-то боится. Чего?»

Да, поведение Урсулы требовало размышлений и объяснений.

– Что так долго? – спросила Грета, когда они вернулись.

– Искали кота. Тео забрался в один из винных шкафов и пристроился между бутылками. Пришлось выманивать. Уходить не хотел, между прочим. И что там такого интересного? Вино он не пьет… – смеялся Сильва.

И это была правда. Обнаружили Теодора не сразу. Сильва и Урсула всевозможными кис-кисами пытались выудить его из подвала. А он сидел молча, не шелохнувшись, и хитро наблюдал за ними. Эти две светящиеся точки, блеснувшие между бутылок вина, его и выдали.

На обед Урсула подала «сауэрбратен» – жаркое из маринованной говядины и картофельные клецки. На десерт она предложила швабский пудинг. Нахваливая кушанья, Сильва осознал, насколько эти четыре дня ему не хватало домашней стряпни Урсулы. «Пино нуар» ему также пришелся по вкусу.

– Какой необычный рубиновый цвет, – восторгался он, смакуя вино. – Не знаю, как тебе, Грета, а я чувствую аромат вишни и вкус красных ягод.

– На ужин я приготовила суп с фрикадельками и легкий десерт, – сообщила Урсула. – Вы все найдете в холодильнике. А я, с вашего позволения, поеду домой.

Грета поднялась в спальню: время сиесты. Теодор сначала пошел вслед за ней, но раздумал и вернулся к Сильве.

– Пойдем, дружок, со мной. – Сильва взял на руки кота и отправился в свою комнату.

Оставшись один (кот не считается), Сильва занялся делом: приступил к размышлениям. Предпринял так называемый «мозговой штурм». Вообще-то такой метод решения задач на самом деле существует. Он предполагает участие нескольких человек или даже команды. Перед командой ставится задача, и участники выдвигают максимальное количество идей для ее решения, в том числе идей самых фантастических и абсурдных. В вузе, будучи студентами, они часто пользовались этим методом при решении сложных заданий. Правда, такой «коллективный разум» редко приводил к нужному результату.

Сильва любил подобное совместное времяпровождение не из-за его эффективности, а из-за самого процесса. Уже позже он прочел работы Альтшуллера, который назвал этот метод крайне неэффективным. И тем не менее подобный опыт в решении сложных задач Сильва взял на вооружение.

Его заинтересовали работы Генриха Альтшуллера (более известного под псевдонимом Генрих Альтов). Писатель-фантаст и изобретатель, он являлся автором двух оригинальных теорий: теории решения изобретательных задач и теории развития творческой личности.

Сильва не считал себя технарем, однако для общего развития читал научно-популярный журнал «Наука и жизнь» (за что также благодарен деду: он приучил внука к «постоянной работе ума»). У него, скорее, был гуманитарный склад ума, поэтому к развитию творческой личности Сильва подходил основательно. Работа с подростками и молодежью требовала неустанного самоусовершенствования и психологических навыков.

О многом, в том числе и о теории Альтшуллера, Сильва узнал из «Науки и Жизни». Когда Эппенштейны переезжали из Казахстана в Россию, им пришлось оставить на старом месте много книг и журналов (дед очень сокрушался: столько всего ценного в этих подшивках!). В советское время тираж «Науки и Жизни» превосходил три миллиона, а сейчас еле-еле перевалил за двадцать тысяч. К большому сожалению.

Сегодня метод мозгового штурма Сильва решил применить по-особому. Индивидуально. Тем более что это не противоречило правилам.

Стоп. Почему же, индивидуально? А рыцарь?

Сильва взглянул на Лоэнгрина. Рыцарь смотрел ему прямо в глаза. «А вот и партнер. Поможешь мне с идеями?» – обратился к нему Сильва.

Рыцарь кивнул – Сильва моргнул… «Кажется, я перепил красного».

Он сел за стол, взял чистые листы бумаги и озаглавил их. Отложил. Откинулся на спинку стула, подумал. Он решил набросать на бумаге некоторые идеи, которые помогли бы увидеть целостную картину.

Сначала необходимо восстановить хронологию событий: двадцатилетней давности и нынешних. Затем участников. Как сочетаются факты, события и конкретные люди?

Первый лист: «События. 1997 год».

А. Убийство отца – Вольфа Эппенштейна. Произошло двадцать один год назад в Баварии.

Полиция считала его гибель несчастным случаем, вернее, непреднамеренным убийством в результате случайной драки. Преступники не были найдены. Двадцать лет спустя у баварской «Крипо» появились новые сведения: убийство «русского немца» было кем-то спланировано, то есть у преступления есть заказчик. Следовательно, это не случайное убийство, а преднамеренное.

Мотив и заказчики преступления неизвестны.

Б. Убийству отца предшествовали определенные обстоятельства, которые могли обусловить причину для убийства. Если подумать, то их всего три.

1) поиск подходящей работы, которая позволила бы Вольфу содержать не только себя, но и семью, и официальное трудоустройство на должность инженера в нефтяной компании в Нижней Саксонии. В городе Оснабрюке отец арендовал дом для проживания.

2) поиск родственников. Для этой цели отец нанял частного детектива.

Ганс Вебер, детектив, собрал сведения о лицах, которые могли иметь с Вольфом общих предков, а значит, иметь с ним отдаленное родство. Досье со списком фамилий пропало.

Кстати, куда подевались личные вещи, одежда, документы отца после его гибели? Сильва хорошо помнит, что, кроме свидетельства о смерти, сопроводительных документов для транспортировки гроба и часов, которые были на руке отца в день гибели, ему лично ничего другого не передавали. Но ведь в доме отца оставались его вещи, вероятно, какие-то документы! Куда все это подевалось? Осматривали ли полицейские дом? Кто сообщил собственнику дома, что съемщик жилья умер? Есть ли эти сведения в деле?

Известно, что отец успел встретиться с тремя дальними родственницами: Эльзой и Агнет Эппенштейн и Генриеттой фон дер Сакс. Также он говорил по телефону с Генрихом фон цу Аурихом.

Связывался ли отец с кем-нибудь еще – сведений нет.

А ведь это важный вопрос. Пожалуй, это самый важный вопрос!

3) деятельность отца, связи или сотрудничество, о которых в настоящий момент можно лишь предполагать.

Следовательно, причину (мотив) убийства отца надо искать, исходя из этих трех позиций: работа, родственные связи, неизвестная (тайная) деятельность Вольфа Эппенштейна.

На втором листе Сильва вывел: «События. 2018 год».

1. Приезд в Баварию по просьбе следователя: появились новые обстоятельства в деле отца.

2. Попытка покушения (уже на второй день приезда!).

Нет сомнений, что нападение на него было заранее спланировано. «Желтый шарф» не случайно трижды появлялся на его пути. Причем, если бы покушение удалось, то выглядело бы это как несчастный случай – наезд на пешехода неизвестными лицами.

Покушение на Сильву породило ряд вопросов.

А) есть ли связь между убийством отца и покушением на Сильву?

Шлоссер считает, что есть.

Но если взять за основу версию Генриха о шпионаже (промышленном или государственном, неважно), то никакой связи между этими двумя событиями Сильва не видит. Абсолютно никакой!

Что это означает? Только одно: на передний план выходит позиция номер два. Связанная с возможными родственниками. Что-то не так с наследниками Луитпольда Эппенштейна! Кому-то пришлись не по нраву Вольф и Сильва. Но в чем причина такой их ненависти?

Однако сбрасывать со счетов версию Генриха, видимо, рано. Нельзя отрицать наличие неких обстоятельств, о которых Сильве неизвестно, но которые (надо сказать правду) вполне могли быть. Он – Сильва – знает, что он-то не шпион, но, как сказал Генрих, те, кто причастны к убийству отца, могут об этом не знать.

Б) каким образом нападающие узнали о приезде Сильвы?

Он уже обдумывал этот вопрос.

Если верна первая или третья версия – о его приезде сообщили погранцы в Мюнхенском аэропорту либо полицейские, работающие в команде Шлоссера. С этим пусть разбирается подполковник.

Если вторая – преступники узнали либо от Греты, либо от Урсулы. Совсем необязательно, что домработница поделилась новостью о приезде «русского племянника» в Шаттен с очевидной целью. Однако люди, с которыми она поделилась, воспользовались этой информацией определенным образом.

Вообще-то сегодняшнее поведение Урсулы показалось Сильве странным. Что-то ее гложет. Имеет ли это отношение к делу? Или ее волнуют собственные проблемы? Сильве показалось, что переживала Урсула о другом: о том, что настоящая Анка может оказаться недобросовестной. Она поручилась за девушку и переживала, что та могла подвести, обмануть.

И все же о существовании ненастоящей Анки Урсула не знала. Ничто в ее поведении не говорило об обратном.

И, наконец, главный вопрос.

В) какова цель нападения?

Варианта два:

1) покушение на убийство (от Сильвы хотели избавиться так же, как и от отца). А значит, это было спланированное убийство.

2) его хотели лишь припугнуть.

Зачем? Чтобы он уехал из Баварии? Чтобы не помогал Шлоссеру в расследовании смерти отца?

Была ли возможность избежать наезда, если бы Сильва молниеносно не отреагировал и не запрыгнул за ограждение? Вряд ли.

Другое объяснение? Мелькнула мысль… Мелькнула и пропала. Какой-то третий вариант… догадка… Ну же! Сильва старался сосредоточиться…

Нет, не получается.

3. Отравление Греты.

Отравление также было заранее спланировано. Для этого преступникам пришлось изолировать Урсулу – раз, Анку – два. Это непросто! Кроме того, существовал риск, что план может сорваться. Например, раньше времени вернется Урсула (болезнь дочери окажется не такой серьезной). Или Анка все же приедет в Шаттен (воспользуется чьей-либо помощью: соседей, посетителей булочной, полиции, такси). Преступники рисковали! Однако пошли на преступление, несмотря на риск.

И снова возникает множество вопросов. Например:

1) случайным ли было отравление дочери Урсулы Габи?

Если Габи действительно отравилась, как узнали об этом преступники? Как просчитали возможность трехдневной отлучки Урсулы?

Если ее отравление было подстроено, чтобы «вытащить» из Шаттена ее мать, каким образом его смогли организовать?

И, наконец, если отравления на самом деле не было? А была лишь инсценировка?

В любом случае надо проверить близкий круг общения дочери Урсулы.

2) как просчитали возможность замены Урсулы на Анку?

В первый день Грета и Сильва обходились без кухарки. И вполне могли обойтись и дальше.

Предположить, что Грета вызовет Анку – невероятно!

Проследить за девушкой, организовать на нее нападение и «забросить» подставную Анку в дом Греты (а ведь ее забросили в Шаттен не только в переносном смысле, но и в прямом: когда Сильва уезжал из дома, во дворе, кроме «Ауди» Греты, не было другой машины, значит, кто-то девушку привез и отвез) – еще удивительнее!

И, как ни крути, «все дороги ведут… к Урсуле».

Но, с другой стороны, это просто смешно: подозревать во всем домработницу! Это слишком легкий путь. И зачем? Зачем Урсуле принимать участие в преступлении? Незачем!

Возможно, некто просто воспользовался ее болтливостью? Но Урсула не выглядит чересчур разговорчивой. Наоборот, она очень аккуратна в суждениях, сдержана, неболтлива.

Наверное, Шлоссер видит ситуацию по-другому. Все-таки у него больше данных и возможностей.

3) кого хотели отравить? кто являлся целью преступников?

А) Сильва.

Самая вероятная версия. И самая логичная. Такого мнения придерживается Шлоссер. Грета выпила чай с ядом либо по ошибке (взяла другой заварник), либо просто решила допить чай Сильвы. Тетушка Генриетта – завзятая чаёвница.

Б) Грета.

На первый взгляд подобное предположение кажется нелогичным. Шлоссер отнесся к такой версии скептически. Однако Сильва так не считает. На вопрос «Зачем кто-то хочет избавиться от Греты?» – нет прямого ответа. Возможно, Грета владеет некой информацией (не подозревая о ее важности), и скрыть эту информацию можно лишь уничтожив ее обладателя. Есть, вероятно, и другие версии. Просто пока они не просматриваются.

В) оба: Сильва и Грета.

Такой вариант также возможен. Сильва – предполагаемая жертва, а Грета может вывести на след преступников. Следовательно, она знает этих людей, но не догадывается, что они и есть преступники. Пока не догадывается. Но при определенных обстоятельствах может и задуматься…

4) чего хотели добиться отравлением?

Ответ однозначный: это покушение на убийство. Если бы днем Сильва не вернулся в Шаттен, к вечеру Грета была бы мертва.

Нет никакого оправдания преступникам. Цель их затеи – убийство.

Кого хотели убить – вопрос спорный.

На третьем листе Сильва вывел: «Участники». Потом слово «участники» зачеркнул и написал просто: «Люди».

Отложил ручку. Подумал.

За неделю он встречался с разными людьми. Их немного. Но – странное дело – к любому из них у него имелись вопросы. Каждый, с кем его столкнули обстоятельства, что-то недоговаривал: вольно или невольно. А без прояснения деталей его «маленькое расследование» не двинется с места.

Конечно, основное следствие ведут Шлоссер и команда оперативников. Но все же и у Сильвы есть некоторые соображения.

Итак, кто?

Он переписал всех, с кем имел дело в течение этой недели.

1. Грета.

2. Урсула.

3. Эмма Шпонгейм.

4. Детектив Ганс Вебер.

5. Генрих фон цу Аурих.

6. Жена Генриха Рита.

Есть ли среди шести человек тот, кто совершил убийство отца? Либо способствовал этому преступлению? Либо знает, кто убийца?

Есть ли среди шести человек тот, кто организовал попытку покушения на Сильву?

Есть ли среди пяти человек тот, кто отравил Грету? (Исполнителем была «Анка» – это понятно, но кто стоял за покушением на хозяйку Шаттена?)

На первый взгляд на убийцу никто из этих людей не похож. Однако кто-то из них вполне может иметь отношение к происходящим событиям: догадываться о случившемся, по каким-то причинам скрывать информацию либо участвовать лично.

Раздумывая о вероятных причинах происходящего, Сильва решил записать вопросы, которые ему хотелось бы прояснить у каждого человека из этого списка.

1. Грета. Шестиюродная тетушка. (Жаль, что Шлоссер запретил говорить о покушении на ее жизнь. Придется общаться, избегая некоторые моменты.)

Вопросов несколько:

1) кому рассказывала Грета о приезде Сильвы?

2) правда ли, что целью семейных встреч, организованных Эльзой и Агнет, был поиск сокровищ? если нет, то в чем состоял смысл этих праздников?

3) каковы отношения были между Карлом фон дер Саксом, мужем Греты, и Генрихом фон цу Аурихом? (От Сильвы не укрылось нежелание Генриха говорить о Карле. Что-то за этим стоит. Скорее всего, личная неприязнь, но почему?)

4) что произошло между Гретой и Эммой? есть ли возможность примирения между ними? какие отношения у Греты с внуком?

5) почему Грета, рассказывая об Эппенштейнах, не упомянула Гуго – отца Риты? Ведь двадцать лет назад, когда отец искал родню, Гуго Эппенштейн был жив и здоров. Умер он, по словам Генриха, не так давно. (Интересно, находился ли он в списке детектива?)

Был еще один вопрос (важный вопрос, ключевой!), но Сильва вряд ли осмелится задать его. Грета может счесть его интерес неприличным – слишком щепетильная тема. Но ему ох как хотелось бы прояснить: «Кто наследует имущество Греты после ее смерти?»

2. Урсула. Домработница и замечательная кухарка. Работает в доме Греты более двадцати лет.

Кое-какие вопросы к ней, конечно, имеются.

1) кому она рассказала о приезде Сильвы?

2) как часто общаются Урсула с Эммой? (Со слов Эммы – нечасто.) Когда виделись в последний раз? О чем беседовали?

3. Эмма Шпонгейм.

1) насколько правдива ее история?

Рассказ Эммы, поведение, манеры, реакции – все казалось искренним и убедительным. Казалось, да. Но было ли так на самом деле? Генрих, например, с недоумением отнесся к ее рассказу: «Эмма насочиняла всякие истории про сокровища и про несуществующую дочь Агнет». Если Генрих прав, то выдумки Эммы выглядят нелепо. Зачем же она вводила их в заблуждение и разыгрывала спектакль? Пусть Сильва. Но морочить голову следователю!

2) почему у Эммы фамилия матери? кто ее отец?

Было еще нечто, о чем он не успел спросить Эмму тогда, вечером двадцать девятого апреля. Что-то важное. Но это нечто пока ускользало.

4. Частный детектив Ганс Вебер. Он произвел очень хорошее впечатление: опытный, компетентный профессионал, сыщицкое дело знает. Но после беседы с Генрихом (в истории с письмом и Сильва, и Шлоссер поверили герру Ауриху: он лично детективу ничего не отправлял) к Веберу также появились вопросы.

1) получал ли Вебер на самом деле письмо, подписанное Генрихом фон цу Аурихом? Если нет, зачем он придумал эту легенду? Хотел скрыть за подобным вымыслом нечто другое, более важное?

2) были ли в его практике другие случаи пропажи документов? Или дискета Вольфа Эппенштейна – единственная пропавшая улика. И действительно ли она пропала? Возможно, Вебер по каким-то причинам ее спрятал? Уничтожил? Однако… если так, зачем он вообще о ней говорил?

Нет, как-то это все не вяжется. Если бы у детектива был свой интерес в этом деле, он вполне мог бы промолчать и о дискете, и о письме. И вообще сделать вид, что забыл о клиенте по имени Эппенштейн.

А если он письмо получал, тогда следует выяснить, кто и зачем его писал. Но этот вопрос надо адресовать Шлоссеру, пусть разбирается.

Кстати, выяснил ли подполковник, кто отправлял эсэмэски Эмме? Ведь есть же отправитель. Кто он?

5. Генрих фон цу Аурих и его жена Рита.

С Ритой все понятно: страдающая тяжким психическим недугом семидесятилетняя женщина. Но недуг этот у нее проявился совсем недавно. А двадцать лет назад Рита была здоровой и активной фрау. Кстати, в ее ведении была библиотека. Могла ли она написать письмо детективу? Могла. И написать, и подписать вместо мужа. Рита – Эппенштейн. Интересно, от кого из трех братьев – Отто, Максимилиана или Винфрида – ведет свой род ее отец Гуго? Была ли она в списке Ганса Вебера? А ее отец? Общался ли с ними Вольф до того трагического дня?

Ого, сколько вопросов!

Генрих… Да, Генрих Сильве понравился. Шестиюродный (или Бог знает какой?) брат. Может, дядя? Неважно. Красавец. Умный.

Насколько он был правдив? Сильве показалось, на все сто! Но профессия! Генрих работал в разведке. Знает психологию, владеет даром убеждения. Разве трудно ему… сыграть?

Но почему же Сильва ему верит? Интуиция: верит – и все тут.

На кого же он похож? Вопрос крутился в голове, мешал сосредоточиться.

Он закрыл глаза. Представил лицо Генриха.

Открыл. Перевел взгляд на Лоэнгрина. Подошел к картине, стал не по центру, а чуть левее: при таком ракурсе полотно не давало отблеска. Рыцарь следил за ним и, похоже, усмехался.

У Сильвы похолодело где-то внутри – с картины на него смотрел Генрих фон цу Аурих, только помоложе. Так вот на кого похож его шестиюродный брат! Или дядя…

«Твою мать… Шайсе[26]… Прямо Баскервиль-холл какой-то! Хьюго Баскервиль! Кажется, так звали предка сэра Генри?»

В памяти всплыла сцена из советского фильма «Собака Баскервилей» с Ливановым и Соломиным – Холмсом и Ватсоном: сыщик и доктор рассматривали портреты предков Баскервилей. Блики свечи, напряженная музыка, неповторимый тембр Ливанова и… портрет того самого Хьюго – основателя рода. Именно этот портрет поставил точку в понимании происходящего: сосед сэра Генри – энтомолог Джек Стэплтон (его потрясающе сыграл Янковский) и был убийцей. Он как две капли воды походил на Хьюго с портрета, значит, он тоже Баскервиль! Стэплтон хотел получить в свое владение Баскервиль-холл, поэтому и совершал преступления, избавляясь от наследников.

Знаменитый английский детективщик Артур Конан Дойль придумал отличный ход: с помощью портрета вскрыть мотив преступления.

А что доказывает сходство картинного Лоэнгрина и Генриха?

Сильва отошел чуть правее. Может, ему показалось и никакого сходства нет? Просто разыгралось воображение?

Однако и с правой стороны на него смотрел молодой Генрих. Не просто смотрел, а следил за ним. Это может означать только одно: существует связь между Генрихом и тем человеком, с которого был списан рыцарь Лебедя. Может, это портрет молодого Генриха фон цу Ауриха в образе Лоэнгрина? Но почему тогда это полотно находится здесь, в доме у Генриетты? Да и вообще, картина никак не походила на современную. Сильва не был большим знатоком живописи, однако по манере письма, деталям, атмосфере резонно предположить, что полотно принадлежит кисти художника как минимум девятнадцатого века. Может, и более раннего. Или это имитация? Вернее, стилизация под старину? Или…

…человек на портрете и Генрих – родственники. Как Хьюго Баскервиль и Джек Стэплтон.

Ну, хорошо. Допустим, они родственники! В каком колене? В пятом? шестом? девятом?

Это очень интересное занятие – находить родственные связи до десятого колена. Почему до десятого? Потому что десятиюродные и более дальние родовые линии в шутку называют «десятой водой на киселе». Получается, что Сильва и Грета (а также Сильва и Генрих) никакие не дальние! До «десятой воды» у них впереди (или сзади) еще четыре поколения.

Сильва, например, с энтузиазмом разыскивал архивные документы о своих предках по мужской линии. Он выяснил, что является потомком в седьмом колене приехавшего в Россию Генриха Эдуарда Эппенштейна, внука того самого Луитпольда – предка Греты, Генриха и других потомков, многие из которых давно имеют другие фамилии, живут в разных странах и говорят на разных языках. А ведь на самом деле Луитпольд жил не так давно. Всего восемь поколений прошло.

Все это интересно, конечно. Но как эта информация может помочь в конкретном расследовании?

Сильва так и стоял у картины, раздумывая о сходстве Лоэнгрина и Генриха, пока его не отвлек Теодор. Коту стало скучно и одиноко, он подошел к человеку, заурчал и полез обниматься: встал на задние лапы и потянулся вверх.

– Хочешь на ручки, Тео? Скучно тебе? – спросил Сильва. – И зачем я спрашиваю… – рассуждал он вслух, – и так понятно, чего хочет кот.

Кот хотел обниматься. Он прищурил глаза от удовольствия и возил своей мордочкой по лицу Сильвы: целовал нос, щеки, губы.

– Мне будет не хватать тебя в Москве, Тео, – признался Сильва Теодору.

В дверь заглянула Грета.

– С кем ты разговариваешь, Сильва?

– С котом.

– А я думала, с рыцарем, – пошутила она.

– Э-э… к нему у меня тоже есть вопросы, – серьезно ответил ей Сильва. – Но он не отвечает. Грета, я тут… внимательно рассматривал детали и кое-что увидел странное. Откуда она у тебя? – кивнул он на картину.

– А что странного ты увидел? Рыцарь как рыцарь. В лодке с лебедем, как ему и положено быть.

– Ты разве не видишь, на кого он похож?

– А, это… – она усмехнулась.

– То есть ты видишь, да? И что это значит? Это портрет Генриха в образе Лоэнгрина, да? Но почему портрет находится у тебя?

Грета удивленно посмотрела сначала на Сильву, потом на картину и рассмеялась.

– Дорогой племянник, этому полотну не менее двухсот лет. Ты что же, не можешь отличить живопись восемнадцатого века от современной?

– Я могу… – неуверенно ответил Сильва. – Мог… – уточнил он. – Но как объяснить это сходство?

– А у тебя самого есть объяснение?

Сильва покачал головой.

– Ну что ж… – Грета направилась к двери. – Пойдем, дружок. Поможешь мне разжечь камин…

Вечером, под треск поленьев и тихое урчание Теодора, за бутылочкой французского «шабли» Грета предалась воспоминаниям. Она оказалась прекрасным рассказчиком. Сильва – благодарным слушателем.

Начала Генриетта фон дер Сакс с Лоэнгрина, а закончила… Впрочем, повествование свое она так и не завершила этим вечером. На следующий день Сильва услышал также много интересного.

– Небось сгораешь от нетерпения, племянник?

– Сгораю. Горю. Вот как эти дровишки…

Грета подняла пустой бокал, кивнув на бутылку. Сильва тут же наполнил ее и свой бокалы и приготовился слушать. Кот взобрался на кресло рядом с ним, растянулся на спине, подставив брюшко теплу, исходящему от камина.

– «Лоэнгрин» этот достался мне от мужа. Сначала картина висела в его кабинете, а потом… – Грета вдруг замолчала, бросив удивленный взгляд на Сильву.

– Что? – спросил он растерянно: ее взгляд, внезапное молчание и удивление были ему непонятны. Интригующе непонятны.

– А ведь это твой отец помог мне поменять картины.

– Отец?

– Да.

– Поменять? Как это, поменять?

– Ну, поменять местами… Одну на другую. Портрет Карла на Лоэнгрина.

– Грета, честно, я не понимаю.

– Портрет Карла находился в комнате, где ты спишь. Это была его любимая комната: с видом на альпийские предгорья. Здесь он провел последние дни. После его ухода я несколько лет ничего не меняла в доме. А в тот день, когда приехал твой отец… – сказала она и прикрыла глаза, вероятно, вспоминала тот день. – Он был такой большой, Вольф. Большой русский медведь… Мы разговаривали, и я показала ему портрет Карла. А потом, сама не знаю почему, попросила его перенести портрет в кабинет. А Лоэнгрин… Он тогда находился в кабинете… Карлу нравилась эта картина. К тому же она досталась ему по наследству…

Она снова задумалась на какое-то мгновенье. Сильва не мешал, не торопил с рассказом.

– Вольф сказал, что нужно их поменять местами, потому что две несхожие по жанру картины, да еще с такими массивными рамами, в небольшом кабинете не смотрятся рядом. Я согласилась. С тех пор Лоэнгрин находится в спальне.

– Мне нравится эта картина. Я иногда с ним мысленно разговариваю.

– С кем?

– С рыцарем, – засмеялся Сильва.

– Ты и с котом разговариваешь. Не только мысленно.

– И с котом, да. А вообще, спасибо, что ты выделила мне эту комнату. Мне нравится смотреть в окно на горы, на небо и… я как будто не один. Он следит за мной. Рыцарь Лоэнгрин. Не знаю, как художники добиваются подобного эффекта. Изображение на картине плоское. Почему же наш глаз воспринимает взгляд на портрете, смотрящим прямо на нас? Мистика?

– Нет никакой мистики, – улыбнулась Грета. – Так устроены наши глаза. А вернее, мозг. Именно мозг переносит на портрет восприятие трехмерного объекта. Когда зрачки на портрете направлены прямо на зрителя, то под любым углом нам будет казаться, что человек с картины поворачивается вслед за нами. Но «следят» не все портреты. Только те, где человек изображен в анфас, повернутым к зрителю. При развернутой голове, даже ненамного, иллюзия следящего взгляда пропадает. В отличие от реального общения, когда собеседнику не обязательно смотреть на нас в анфас. Мы ощущаем его направленный на нас взгляд, даже если мы видим человека в профиль или в три четверти. Потому что наш глаз трехмерный.

– Подожди, а как же «Неизвестная» Крамского? Я точно помню, что девушка на картине сидит не прямо, а чуть повернута. А глаза ее все равно «следят» за нами.

– Гений художника. У неизвестной красавицы черные глаза – это работает на психическом уровне. Психологический эффект: достаточно лишь ощущения, что девушка смотрит на зрителя. А дальше работает воображение, которое и дорисовывает направление взгляда. Кстати, Пабло Пикассо у своей «Испанки с острова Майорка» вообще не прописал глаза. Намеком – лишь пятна. Тем не менее за зрителем они «следят». Гений художника и психология.

– Ты сказала, что «Лоэнгрину» не меньше двух столетий. Как он оказался у твоего мужа? Ну и это сходство с Генрихом просто удивительное. Это не может быть психологическим эффектом. Я не могу настолько обманываться, согласись. Что за тайна здесь сокрыта?

– Никакой тайны нет. Карл, мой муж, принадлежал семье Виттельсбахов. Как и предки Генриха.

– Однако твой муж совсем не похож ни на Генриха, ни на Лоэнгрина.

Грета рассмеялась:

– Сильва, портретное сходство может проявиться через несколько поколений. Случайная комбинация генов. Так же, как и наследственные болезни, таланты или, наоборот, пороки. Так мне кажется.

– А как картина оказалась у Карла?

– Он рассказывал, что несколько полотен восемнадцатого и девятнадцатого веков достались ему, как и другим внукам, от бабушки. Ему лично – «Лоэнгрин», пейзаж Георга Генриха Крола, пара картин неизвестных авторов. А до этого коллекция находилась у Елены, принцессы Турн-и-Таксис, сестры Сиси.

– Елизаветы Австрийской?

– Да. Сиси подарила «Лоэнгрина» своему другу – королю-романтику Людвигу. После его смерти картина, видимо, вернулась ее основным владельцам.

– Это легенда?

– Почему же легенда?

– Не верится… – Сильва покачал головой, – похоже на красивую сказку.

– Бавария полна сказок, это так. Но есть и правдивые истории.

– Значит, твой муж принадлежал очень знатной семье? И очень влиятельной?

– Знатной – да. Но влиятельной – вряд ли. Череда морганатических браков лишила его предков политического влияния и большого богатства. Зато его родители и дед с бабушкой, да и он сам заключали браки по любви и были счастливы, – добавила Грета с несвойственным ей кокетством: женился-то Карл на ней, Генриетте. Женился по любви.

– Грета, но должен же существовать кто-то, с кого художник писал своего рыцаря. Ты знаешь, кто это?

– Карл считал, что это Вильгельм, герцог Баварии, родоначальник младшей ветви Виттельсбахов. Вильгем – прадед императрицы Сиси и ее сестры Елены. Ты можешь убедиться в этом, взглянув на его портрет. Найди в интернете.

– Значит, Генрих фон цу Аурих тоже Виттельсбах? А при чем тогда Эппенштейны?

– Ну что за глупый вопрос, племянник. У любого человека есть мать и отец. Мать – Эппенштейн, отец – фон цу Аурих. Бабушка отца принадлежала младшей ветви Виттельсбахов.

– Как все запутано! – рассмеялся он.

– Разве?

– Ну да. Для простого человека это все сложно понять.

– В каждой стране есть наследники древних династий и великих людей. У нас в Баварии, кстати, живет потомок вашего поэта Пушкина. А знаешь ли ты, что одна из внучек Пушкина – София Николаевна Меренберг – вышла замуж за внука Николая Первого?

– Не знал. Брак внучки Пушкина и внука Николая Первого – вот это да!

– Представляешь, сколько потомков дал только этот союз? Поэтому нет ничего запутанного и странного в том, что знатные семьи с такой тщательностью хранят информацию о своих предках.

Сильва подбросил дрова в камин. Плеснул вина в бокалы. Какое-то время они молчали. Кот потянулся, взглянул на людей («мяу… ничего интересного»), свернулся калачиком и засопел.

– Грета, – прервал молчание Сильва, – Генрих фон цу Аурих – твой дальний родственник…

– Не такой уж дальний, если посчитать поколения, – она улыбнулась.

– Ну да… Я подальше буду, – он тоже улыбнулся. – Это со стороны матери. А Карл и Генрих? Ты сказала, что они тоже состоят в родстве. Насколько они дальние?

– Мой муж Карл фон дер Сакс и отец Генриха – Карл фон цу Аурих – двоюродные братья.

– Ничего себе! Это близкое родство.

– Да, считай, одна семья.

– Но как я понял, Карл и Генрих не особо общались. Почему?

– Это так. Не забывай, какое было время. Только закончилась страшная война. Поражение Германии, депрессия нации, послевоенные сложности. Хотя, мне кажется, если бы Карл так рано не ушел, он бы навел мосты с Генрихом. Не хватило времени. Карл мало рассказывал о своем двоюродном брате: он был подростком, когда тот погиб. К тому же родители мужа и бабушка – общая бабушка обоих Карлов – уехали из Германии сразу же, как только Гитлер пришел к власти. Они были антифашистами и понимали, к чему все идет. А вот дед, их старшая дочь и ее дети новую власть приняли. Карл, молодой офицер Вермахта, погиб в сорок пятом; о его матери, бабушке Генриха, ничего не известно. Она пропала в конце войны. Я знаю, что мой муж и Генрих искали о ней сведения. Но потом Карл заболел, и стало не до поисков. Возможно, Генрих позже что-то обнаружил. Все-таки доступ к информации у него, в силу его профессии, был обширный. Это трагедия тех лет, Сильва. Очень сложное и трагичное для Германии время.

– Для России также время было непростое.

– Я знаю. И всегда буду помнить об этом, – тихо сказала она. – Я была с твоей мамой на Мамаевом Кургане, знаю, сколько горя причинили вам мы, немцы. Но у нас тоже были антифашисты. Часто разлом проходил по семьям.

– У нас такое было после революции, в гражданскую войну: белые и красные. Тоже разлом по семьям. Это трагедия целых народов. Надо просто знать об этом и не забывать, чтобы подобный ужас больше не повторился. Грета, скажи, – Сильва решил сменить тему, – а Карл, твой муж, и Генрих общались? Все-таки они гораздо роднее, чем, например, ты и его мать.

– Между ними пробежала кошка. Так сказал Карл. До нашего знакомства они виделись часто, а потом что-то произошло. Я не выясняла. Они здоровались при встрече. Но отношения были натянутые.

– И ты не знаешь почему?

– Нет. Взрослые люди. Это их личное дело.

«Очень жаль, – подумал Сильва. – Жаль, что Грета не знает подробностей…»

Но, с другой стороны, разве могут что-либо прояснить в деле смерти отца подробности размолвки Карла и Генриха? Не могут. Карл умер почти сорок лет назад. Нет смысла копаться в семейных сварах фон дер Сакс и фон цу Аурих.

– А ты знала, где работал Генрих?

– Конечно. Эльза гордилась сыном, много рассказывала о нем. У него очень высокое звание. Мог бы еще работать, но Рита… Потом младший сын…

– А что с его сыном не так?

– Генрих не говорил?

– Он вообще был не сильно разговорчивым. С Ритой мы случайно пересеклись, поэтому ему пришлось рассказать немного о ее болезни. О своих детях он ничего не рассказывал.

– С младшим беда. Наркотики. Был женат, но жена тоже ничего не смогла сделать, ушла. У него есть дочь, но девочка тоже с проблемами – аутизм.

– Понятно…

На самом деле Сильве как раз ничего не было понятно. Пока в своем маленьком расследовании он не сдвинулся с точки отсчета.

– Грета, может, все же расскажешь о своей дочери? Я не ради любопытства спрашиваю.

– Да? А ради чего? – хмыкнула она.

– М-м-м… – промычал Сильва в ответ: а действительно, ради чего он спрашивает? Тему отравления Шлоссер трогать запретил. Тогда как объяснить его интерес к личной жизни шестиюродной тетушки? – Согласись, за двадцать лет нашего знакомства ты ни разу… – ему было сложно подбирать слова: слишком деликатная тема. – …даже не оговорилась, что у тебя есть дочь. Понимаю, есть личные причины. Но тебя все равно будет расспрашивать Шлоссер.

– А ему зачем? Он ведет дело твоего отца.

– Просто появилась она как-то внезапно… Это наводит на размышления.

– К смерти твоего отца она не имеет отношения. Мы давно с ней не общаемся.

– Я знаю, почти сорок лет. Неужели она так обидела тебя, что ты не можешь простить?

Грета удивленно посмотрела на Сильву. Хотела что-то сказать, но смолчала. Затем снова некое побуждение ответить – и снова нет!

Наконец, спросила:

– Что она рассказала? Что я выгнала ее из дома? Несовершеннолетнюю… Оставила без средств к существованию?

– Да. Она очень сожалеет, что была груба с отчимом. Сказала, если б можно было вернуть прошлое, то вела бы себя умнее. Просто подростковая глупость. Не пришла на его похороны… В общем, твоя дочь просила передать, что хочет помириться.

– Это я поняла. А что она говорила про своего деда? То есть моего отца?

– Про деда? – опешил Сильва. – Ничего.

– А про моего брата?

– Да, про него говорила. Что иногда с дядей встречалась, но не так часто, как хотелось бы. Последний раз – незадолго до его смерти. Он приехал в Штутгарт, говорил о родственниках, о вашем клубе… О том, где собираются знатные семьи. Ну, не знаю, как он у вас называется. Ты тоже рассказывала, что вы встречались по-семейному, помнишь? Еще о том, что этот клуб вроде бы сменил правление… После смерти Эльзы и Агнет встречи стали проходить реже. В общем, что-то в таком роде. Да, еще сказала… – он хохотнул, но смех вышел каким-то неискренним, – …что ей все, связанное с семьей, совсем не интересно. Последний раз она посещала фамильные мероприятия до вашей ссоры.

Грета отставила бокал, посмотрела на Сильву странным взглядом, в котором читались и удивление, и растерянность и как будто опаска. Сильва замолчал. Она чего-то опасается? Но чего? Что такого он сказал, что вызвало у тетушки подобную реакцию?

– Я что-то не то сказал? – спросил он прямо. – Я просто пересказал наш разговор с Эммой.

– Вы ей поверили?

– Что значит, поверили? Она рассказывала, мы слушали. Иногда Шлоссер задавал вопросы.

– Во-первых, после смерти Эльзы и Агнет мы не собирались. Ни разу. Да и раньше такие праздники мы устраивали нечасто. Если был повод – юбилеи, важные даты, то да, собирались.

– Значит, сокровища вы не искали? Фамильные драгоценности, богатства… клады древних германских семей. Это же так романтично: поиск сокровищ!

– Чего-чего? – она опешила. – Как ты сказал: мы искали сокровища?

– Не я сказал. Эмма. Она говорила, что свои встречи вы посвящали поиску сокровищ древних династий. Например, Эппенштейны. Или Шпонгеймы. Или Виттельсбахи.

Странное дело: эти несколько фраз о сокровищах успокоили Грету. Казалось, ее опасения отошли на задний план, в глазах мелькнуло что-то вроде любопытства. Она откинулась на спинку кресла. По лицу пробежала чуть заметная улыбка. Снисходительная улыбка.

Что происходит? Сильва никак не мог понять, почему поначалу она как будто чего-то испугалась, а теперь вдруг улыбается? Что такого смешного он сказал?

– Не изменилась! – проговорила она. – Такая же лгунья.

– Ты об Эмме?

– А о ком же еще!

– Значит, это неправда? Про сокровища?

– И про сокровища, и про семейные встречи. Она все придумала.

– Зачем? Она же не ребенок. Ей под шестьдесят, зачем ей все это выдумывать?

– Не знаю. Зачем-то нужно. Наверное, ей снова понадобились деньги.

– Допустим. Но каким образом подобные выдумки помогут их раздобыть?

Грета не ответила. Левой рукой машинально прикрыла рот – хотела что-то сказать, но раздумала? Сильва не торопил. Сделал несколько глотков вина, поставил бокал. Она тоже сделала глоток и, держа бокал в руке, спросила:

– Сильва, ты знаешь значение слова мифоман?

– Ну… фантазер?

– Не совсем. Мифоман – это человек, склонный к сочинению вымыслов и всяких неправдоподобных историй. Патологический лжец.

От удивления Сильва открыл рот. Приготовленная фраза «повисла»: он пытался осмыслить сказанное Гретой.

– Ты хочешь сказать, что Эмма страдает мифоманией?

– Нет. Все гораздо серьезней.

– Подожди… Если мифомания – это патология, то твоя дочь больна. Неужели ты отказалась от больной дочери? Она страдает.

– Вот этого я и боялась! – произнесла она удрученно.

– Чего именно? Ты боялась чего, Грета?

– Что ты ей поверишь. Ты и Шлоссер… Вы ей поверили.

– Мы просто ее выслушали. Все, что она говорила, выглядело правдоподобно. Но я хочу разобраться. Просто расскажи мне. Я ничего не понимаю. Если не хочешь вдаваться в подробности личных отношений, не надо. Ну представь… Ты болеешь, в дом приходит твоя дочь, о которой никто ничего не знает, рассказывает, что вы не общаетесь сорок лет. Как к этому относиться?

– Эмма разыгрывает мифоманку. Понимаешь?

Сильва покачал головой. Он ничего не понимал. Абсолютно ничего не понимал.

И Грета начала рассказывать.

– Это было трудное решение, но я его приняла. Ребенок вне брака! В те годы… Барона Шпонгейма, моего отца, чуть не хватил удар. Но потом, когда она родилась, отношение ко мне в семье изменилось. Эмма была чудным ребенком. Ласковая, умная, красивая девочка. Ее все любили, баловали. Замуж за Карла я вышла, когда Эмме исполнилось четыре года. У Карла не было детей, первый брак оказался бездетным. Он полюбил Эмму как собственного ребенка. Он даже хотел удочерить ее, но… вмешалась свекровь. Между ними назревала серьезная размолвка, и я, чтобы сгладить возможные конфликты, уговорила Карла не делать этого. Когда Эмме исполнилось лет десять, я начала подозревать, что с дочерью что-то не то. Замечала ее странности только я. Все остальные – отец, муж, брат, дядя, знакомые – они продолжали видеть ангельское личико и умиляться над ее рассказами. Называли фантазеркой. Она с ранних лет научилась пользоваться расположением людей. Именно пользоваться. Манипулировать людьми. Хм… За день до смерти мой отец переписал завещание.

– В пользу Эммы? – спросил Сильва.

Грета вздохнула и указала глазами на бокал: «Айн виних»[27]. Чуточку.

Он плеснул ей «шабли». «Чуточку» установила Грета, жестом указав: достаточно.

– Нет. В нашу с братом пользу. А до этого было другое завещание, в котором отец отписывал все свое движимое и недвижимое имущество внукам – Эмме и Альберту, сыну брата. У него двое детей, но дочь родилась уже после смерти нашего отца.

– А почему? И… как случилось, что он написал завещание и сразу умер?

– Мы задавали этот вопрос нотариусу. Он ответил, что отец вызвал его срочно и попросил составить завещание. Барон Шпонгейм был зол. На Эмму. Это все, что знал нотариус. К сожалению, мы так и не узнали, что произошло между ним и моей дочерью. Отец умер.

– Он болел? Какая причина смерти?

– Врачи сказали: инфаркт.

– А вскрытие?

– Мы не делали.

– Но как же так? Он переписывает завещание, через день умирает… Подозрительно.

– Но мы ничего не знали про завещание. Мы никогда с ним не говорили на эти темы. Никто, кроме нотариуса, не знал. У нас не возникло никаких подозрений. А когда нотариус огласил… и рассказал, что завещание было переписано за день до смерти, было слишком поздно: отца уже кремировали. Собственно, мы вообще не знали ни про первое, ни про второе завещание.

– А ты уже была в ссоре с Эммой?

– Да. Незадолго до этого умер Карл. Потом папа. Очень трудный период.

– А как воспринял ссору с Эммой твой отец?

– Плохо. Он был на ее стороне. Правда, он был недоволен тем, что она не пришла на похороны Карла.

– Но ведь зачем-то он переписал завещание!

– Да. Мы с братом много думали над этим, но ответа нет. Вероятно, что-то произошло между ним и Эммой. Он рассердился, решил ее проучить. Любимая внучка…

– Грета, неужели он совсем ничего не оставил внукам?

– Оставил. Немного денег и маленькие квартиры. Эмме – в Штутгарте, Альберту – в Мюнхене.

– Твоя дочь, несмотря на ваши отношения, смогла многого добиться в жизни. Иметь свою аптеку – для этого нужны и деньги, и устремленность, и знания.

– У нее нет своей аптеки. – Грета вздохнула и как-то обреченно сказала: – Снова ложь. Вся жизнь – непрерывная ложь. Эмма провизор, она работает в городской аптеке. Да, она смогла получить образование и имеет достойную работу. И у нее есть хватка, она неглупа. Но своей аптеки у нее нет.

– А зачем? Зачем она нам сказала, что у нее есть аптека? Ведь это легко выяснить. Как, впрочем, и все остальное, что она нам говорила, легко перепроверить. Зачем она выдумывала все это?

– Спросите у нее. Вы же наверняка захотите с ней еще раз пообщаться? – с издевкой вымолвила она.

– Шлоссер захочет. Наверное… – неуверенно ответил Сильва.

– А ты? Ты же дотошный. Тебе до всего есть дело.

– Это разве плохо?

Она пожала плечами.

– Я все равно не понял, что между вами произошло?

– Вот видишь… Я же говорю – дотошный! – сказала она. Но сказала без злости, даже с некоторой смешинкой в глазах.

Сильва скорчил гримасу и развел руками: да, он такой!

– А почему Эмма поссорилась с отчимом? Может, это просто ревность? Обычная детская ревность?

– Карл был замечательным отцом. К сожалению, он не мог иметь детей: в детстве переболел свинкой. Он всю душу вложил в Эмму. Но она… неблагодарная… Сначала она украла фамильный перстень с бриллиантом. Карл простил. Он очень расстроился, но простил. Потом начались ссоры. Она связалась с дурной компанией. У Карла начались проблемы со здоровьем, мы долго не могли понять, что с ним. Он все чаще оставался дома, потом вообще слег. А Эмма… ну, она как будто с ума сошла: вела себя агрессивно, огрызалась, насмехалась! Да, насмехалась над больным отчимом… Я выгнала ее из дома. Думала, что она одумается. Надеялась, что ссора ненадолго. Я знала, что она перебралась к деду. Карл умер… А она не пришла на похороны. Потом ушла из дома моего отца. Я ждала от нее как минимум извинений. И объяснений. Но не дождалась. Потом умер папа. Она снова не пришла на похороны… и все. Я вычеркнула дочь из своей жизни.

– А внук? У тебя ведь есть внук.

– Хм… Он такой же, как и его мать. Мой брат как-то привез мальчика ко мне. Ему было шесть лет. Красивый ребенок. – Она грустно улыбнулась. – Когда они зашли, Алард сказал: «Здравствуй, баба». – «Здравствуй, внучек, ты подрос, совсем взрослый», – ответила я ему. – «А ты старая». – «Ну, не такая уж я и старая». Мы с братом засмеялись. «А когда ты умрешь?» – «Надеюсь, еще поживу». – «Ну что ж, мы подождем».

Она замолчала. Сделала глоток вина. Слова давались ей с трудом. Сильва ошарашенно слушал. Неужели это правда? Маленький ребенок так говорил с бабушкой? Значит… Значит, он слышал это от мамы?

– Вот такой диалог у нас состоялся. С шестилетним мальчиком. Мой брат… он заплакал потом. А я – нет. У меня не было слез. Я просто решила: пусть живут как хотят. Без меня. – Сказала и сжала губы. – Это гены. Отец Эммы был страшный человек… Страшный. Видимо, какие-то черты характера и личные особенности передались по наследству. Все. Я больше не хочу о ней говорить.

Сильва не знал, как реагировать на ее откровения. Он подумал об Эмме. Фрау Шпонгейм. Она выглядела расстроенной, когда говорила о матери. Ни он, ни Шлоссер не усомнились в ее искренности. Она рассказала массу интересных подробностей о жизни семьи. Один лишь рассказ о поиске древних сокровищ чего стоит! И какая подача! Вроде и есть эти сокровища где-то, но в то же время якобы она в них не верит. Неужели это все вымысел? А ведь Сильве ее рассказ показался очень важным. И не только ему. Шлоссер тоже проявил интерес. Чем не мотив преступления? Отца вполне могли убить из-за наследства. Мало ли! А вдруг какой-то дядя или тетя Эппенштейны – хоть и десятиюродные! – оставили потомку мужского пола свои богатства? Очень хорошая версия, разве нет?

Сильва, конечно, верит Грете. Он ни разу не усомнился в подлинности ее рассказа. Но все-таки… Она обижена на дочь…

– Мне пора спать, Сильва. Устала.

– Я провожу тебя.

Он поднялся с кресла, помог ей встать.

– А когда придет подполковник? – спросила она, подходя к двери своей комнаты.

– Обещал прийти завтра. Я ждал от него сообщения, но не дождался.

– Спокойной ночи, племянник, – сказала она и потянулась его обнять.

Сильва тоже обнял ее и почувствовал, что за эти несколько дней Грета стала ему очень дорога. Не далекая шестиюродная тетушка, а прямо-таки родная.

* * *

Второго мая Сильва проснулся от солнечных лучей, бьющих прямо в лицо. Он отрыл глаза и сразу зажмурился. Наконец-то зима отступает.

Кот как будто ждал, когда человек проснется, запрыгнул на кровать и ну ласкаться. Сильва засмеялся от удовольствия. Солнце и урчание Теодора – замечательное начало дня!

Перед тем, как спуститься на завтрак, он отправил эсэмэску Шлоссеру: поинтересовался, когда того ждать. А еще Сильве необходимо было связаться с Гансом Вебером, поэтому он попросил номер его телефона. Подполковник ответил сразу: до вечера его не будет, занят. Следующее сообщение пришло чуть позже: плюс сорок девять и еще одиннадцать цифр – контакт детектива.

Сильве не давала покоя пропажа дискеты. Ну не мог Вебер ее потерять. Либо дискету из детективного бюро выкрали те, кто был заинтересован в сокрытии информации, находившейся на носителе, либо… И вот от этого второго «либо» у Сильвы застучало в висках. И если его догадка верна, то…

После завтрака Сильва набрал номер детектива.

– Как хорошо, что вы позвонили, Сильва.

– Неужели нашлась дискета? – спросил он несколько разочарованно. Его догадка не предполагала такого варианта.

– Нет, не нашлась. Но я, кажется, знаю, где она может быть.

– И я, похоже, тоже догадываюсь, Ганс.

На какое-то время наступило молчание, затем оба разом произнесли: «Э-э…» и оба рассмеялись.

– Начинайте вы, детектив.

– Понимаете, у меня за двадцать пять лет работы ни разу не пропадали документы. Полиция по делу вашего отца меня не беспокоила, следовательно, они не знали о существовании досье, которое я собрал. Сотрудники также не были замечены в небрежности или, что хуже, в сливе информации конкурентам. Но куда подевалась дискета? Эти несколько дней я не мог успокоиться и все время возвращался к мысли о странном ее исчезновении. И, знаете, я вспомнил!

Вебер говорил возбужденно. А последнюю фразу вообще радостно выкрикнул. Сильва задержал дыхание.

– Я отдал ее вашему отцу!

Именно так. Сильва выдохнул. Недаром вчера он предпринимал «мозговой штурм»! Размышления и поиск ответов на поставленные вопросы подвели его к такому же выводу: дискета должна была находиться у отца. Должна была. Но ее не было.

А что, если убийца охотился именно за этой дискетой?

– Да-да, я вспомнил! – продолжал детектив. – Мы беседовали с Вольфом на мостике в парке. Я передал ему список фамилий с адресами, сказал, что более полная информация есть на дискете, но клиентам я обычно отдаю распечатанный на бумаге вариант. Он попросил дискету, пообещал вернуть. Я передал ему. И да, он позвонил мне через несколько дней, поблагодарил, сказал, что отправляется на свидание к двум тетушкам-близнецам. А потом он пропал.

– Несколько дней – это сколько? Два, три дня, неделя?

– Не могу сказать точно. Какое-то время все же прошло. Дней семь-восемь, наверное.

– А письмо?

– М-м…

– Которое вы получили из библиотеки?

– Нет-нет, письма в досье не было. Оно пришло чуть позже. Это точно. Я хотел поговорить с Вольфом о нем, но ваш отец больше не объявлялся. Теперь я знаю почему.

– Письмо у вас не сохранилось?

– Увы… Видимо, выбросил за ненадобностью.

– Ганс, а вы не помните, сколько было фамилий в вашем списке? Хотя бы приблизительно… Неужели только тетушки и Генрих фон цу Аурих?

– Что вы! Гораздо больше. Не менее десяти.

– Но почему вы запомнили только их?

– Потому что о них мы говорили с Вольфом.

– А больше отец ни о ком не вспоминал? Возможно, он кого-то уже видел, с кем-то встречался?

Вебер помолчал. Затем неуверенно произнес:

– Нет, Сильва, столько времени прошло. Может, он и говорил о ком-то… Нет, не помню. Тетушки запомнились. Он собирался в Баварию.

– Может, вы вспомните, не было ли в вашем списке человека по имени Гуго Эппенштейн?

Детектив вздохнул:

– Я не берусь утверждать. Кажется, были Иосиф, Гуго, были фон цу Аурих и Вагнер… Нет, наверное, не Вагнер, а Беккер. Но это дамы… Простите, но большего моя память не выдаст.

– Это вы меня простите. Пытаю вас тут.

– Может, дискета сохранилась у полиции? Если она была с ним в момент гибели? Ведь они завели дело…

– Вряд ли. Мне кажется, расследование было проведено чисто формально. Непреднамеренное убийство – так они посчитали. Случайная жертва.

– И все же поинтересуйтесь у господина подполковника, возможно, где-то в полицейских архивах найдется и моя дискета.

– Спасибо, Ганс. Вы настоящий сыщик.

Гансу Веберу похвала была приятна.

После обеда позвонил Шлоссер и сказал, что вряд ли приедет вечером. Скорее, завтра утром. Сильва расстроился. Общения со следователем подполковником «Крипо» ему не хватало.

А раз следователь не приедет, то ничто не помешает Сильве и Грете отправиться на прогулку к озеру Альпзее. Второй день мая был солнечный, но прохладный. Грета, укутавшись в теплое одеяло, устроилась на скамеечке у озера и наслаждалась покоем, дивным пейзажем и чистым воздухом, а Сильва кормил уток и лебедей. Потом гуляли по деревне.

Проехаться по канатной дороге на вершину Тагельберг Грета не рискнула.

– Стара я стала для таких путешествий, – шутила она. – К тому же наверху температура значительно ниже. Не готова я к подъему. А ведь раньше и поднималась на гору и спускалась не раз. И на канатке, и пешком. А ты обязательно поезжай в другой день. Подъем в кабине недолгий, но удовольствие гарантировано. На вершине очень красиво. Виды великолепные. Оттуда, кстати, на одном из холмов ты увидишь самые высокие руины в Баварии. Это четвертый замок короля Людвига – развалины Фалькенштайн!

– Четвертый замок? Я ничего не слышал про Фалькенштайн.

– Он не успел построить его. Хотя выкупил руины и согласовал с архитектором проект. Его убили до того, как началось строительство.

– Убили? Но историки считают, что его смерть – это суицид. Возможно, несчастный случай. Убийство – слишком непопулярная версия. К тому же никаких доказательств этого нет.

– Пфф… – Грета фыркнула. – Ты веришь историкам?

– М-м…

– Правильно, им верить нельзя.

– Но я…

– Людвига убили. И я знаю кто! И почему!

Сильва с недоверием посмотрел на Грету, но ничего не сказал.

– Значит, не веришь?

– Не то чтобы не верю…

– А если я представлю доказательства?

– Тогда поверю.

Сильва ответил шутливо. Он воспринял разговор как шутку. Однако Грета была серьезна.

– Вечером… Я расскажу тебе кое-что.

Вернувшись домой, Грета как будто забыла о своем обещании «кое-что рассказать». Сильва не торопил. Он скептически отнесся к ее словам и не надеялся услышать рассказ, способный пролить свет на трагическую гибель сказочного короля. А тем более не рассчитывал увидеть «доказательства» его убийства.

После ужина Сильва хотел расспросить Грету об Эппенштейнах, например, об отце Риты. Ведь двадцать лет назад, когда Вольф искал родню, Гуго был жив и здоров; умер он, как сказал Генрих, совсем недавно. Почему же, отвечая несколько дней назад на вопросы Шлоссера, Грета о нем не упомянула? Сильва уже приготовился задавать вопросы, но тетушка, проронив: «Подожди минутку, племянник», едва сдерживая лукавую (или коварную?) усмешку, поднялась наверх, какое-то время отсутствовала, а затем спустилась, держа в руках небольшую цилиндрическую тубу, снаружи обтянутую коричневой кожей с выбитыми вензелями. Она поставила ее на овальный стол и положила рядом хлопковые перчатки.

Интересно!

– Открывай, – кивнула она на цилиндр.

– А перчатки зачем?

– Когда откроешь, увидишь скрученный лист бумаги. Его надо вытаскивать в перчатках. Это документ.

– Настолько ценный?

Грета фыркнула:

– Открывай. Убедишься сам, насколько ценный документ находится у тебя в руках, – ответила она властно и торжественно.

Тетушка Грета осталась стоять у стола, ждала, когда Сильва откроет тубу. Кресло, в котором она так любила проводить время после ужина, было занято Теодором.

Сильва надел перчатки. Шутливое настроение улетучилось. Наоборот, он враз проникся серьезностью момента.

Цилиндрическая крышка занимала почти треть тубы. Сильва осторожно снял ее. Внутри находился пожелтевший лист бумаги, скрученный в трубочку. Сильва сглотнул слюну, посмотрел на Грету.

– Читай. Ты мне не поверил, да? Ты не поверил, что у меня есть доказательство убийства Людвига. Однако вот оно, здесь. Читай! – повторила она.

Сильва достал свернутый лист и аккуратно развернул его. Начал читать. Первые слова… Он перевел взгляд с документа на Грету. Тетя Грета торжественно улыбалась. У Сильвы в руках было письмо. Адресованное австрийской императрице Елизавете. Письмо написано перьевой ручкой, чернила несколько выцвели, однако разобрать написанное не составляло труда.

Руки вспотели. «Хорошо, что надел перчатки», – мельком подумал он, держа в руках доказательство убийства баварского «сказочного короля» Людвига – свидетельство человека, непосредственно наблюдавшего за происходящим на берегу Штарнбергского озера тринадцатого июня тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. От содержания письма его кинуло в дрожь. Неужели это подлинный документ?! Дочитал. Подпись…

Сильва вопросительно посмотрел на Грету. Имя человека, подписавшего письмо, ни о чем ему не говорило. Александр фон Шнайдер. Кто это? Грета поняла его вопрос.

– Кабинет-секретарь Людвига. Александр фон Шнайдер до последних дней короля оставался его доверенным лицом и никогда не предавал своего господина.

– Но как это письмо оказалось у тебя?

– Этот документ хранился у Карла. Он рассказал, что нашел его случайно. В семейном архиве. Очевидно, что Елизавета прочла его. Почему не обнародовала? А зачем? Людвига было не вернуть. Она являлась императрицей Австрии, а не Баварии. Знал ли кто-нибудь еще о письме? Раз оно оказалось у Карла, то да. В семье о нем знали, как знали правду о произошедшем на Штарнбергском озере.

– Это уникальный документ, Грета. И почему ты не отдашь его ученым? Почему не обнародуешь?

– Вот еще! Думаешь, им неизвестно о том, как погиб Людвиг?

– Конечно неизвестно! Столько книг написано, исследований, фильмов разных снято, столько версий. Полицейское расследование не поставило точку в деле его гибели.

– Все им известно, дорогой племянник. Но зачем признаваться в политическом убийстве? Им выгодно хранить тайну.

– Кому – им?

– Политикам. Потомкам Виттельсбахов. Семье. Правительству. – Грета зло ухмыльнулась. – Тайна – вот что влечет миллионы туристов в Баварию. Миллионы привозят деньги. Имя короля, его замки приносят колоссальный доход в казну семьи, Земли и государства…

Этим вечером они еще долго говорили о трагической судьбе короля Баварии. Был ли он на самом деле безумен или чья-то злая воля оклеветала короля-романтика? Эта клевета оказалась настолько долговечной, что спустя почти полтора столетия официальная причина его смерти так и не названа. Множество путаных показаний в докладах полиции, наспех проведенное расследование – что это, как не завуалированная попытка скрыть основную версию его гибели: убийство неудобного и неуправляемого короля?!

Но, кроме фантастического знакомства с историческим документом, Сильву этим вечером ждал еще один сюрприз.

В спальню он пришел около одиннадцати и сразу задремал. В полночь проснулся от странного предчувствия. Сквозь неплотно прикрытые шторы проникал лунный свет, и лунная дорожка вела прямо к «Лоэнгрину». Кот Теодор почему-то улегся на полу прямо под картиной, поджав лапы и прищурив глаза.

Сильва зажег лампу у изголовья кровати. Встал. Подошел к рыцарю. Решил снять со стены картину, не раздумывая, отчего возникло такое странное желание. Он подтянул на себя край рамы, заглянул за полотно, посмотрел, каким образом оно крепится. Ага, один дюбель-гвоздь. Рама тяжелая, да. Но если отец смог перетащить картину из кабинета и разместить здесь, то и для него снять и заново повесить ее на стену не составит труда.

Обхватив массивную раму двумя руками, он осторожно приподнял картину и поставил у стены. Затем так же осторожно развернул.

В левом нижнем углу в раму был вставлен небольшой квадратный конверт.

У него забилось сердце. Предчувствие не обмануло его. Или подсказка… Подсказка от кого: от Лоэнгрина? отца? кота Теодора?

Он развернул конверт. Дискета. Пропавшая дискета Ганса Вебера нашлась.

Глава VI

13. Juni 1886. Schloss Berg, Bayern / 13 июня 1886 год. Замок Берг, Бавария

Страшную ночь провел Людвиг в замке Берг. Ночь в мучительных раздумьях, отчаянии и мрачном ощущении беспомощности. Его, короля Баварии, доставили в фамильный замок под охраной. Как такое могло случиться?! Вчера его силой увезли из собственного дома и доставили в Берг под предлогом принудительного лечения!

Четыре дня назад консилиум мюнхенских врачей объявил Людвига душевнобольным, а уже на следующий день его лишили дееспособности. Но как они могли?! Без осмотра, лишь на основании показаний двух человек! Оказывается, гофкурьер Карл Гессельшверт и камердинер Лоренц Майр, пользуясь безграничным расположением Людвига, по какой-то неведомой ему причине на протяжении полугода разносили сплетни касательно его психического здоровья. Как же так? При этом даже личный его врач Франц Карл Герштер отказался подписывать заключение психиатров, не признавая Людвига душевнобольным. И кабинет-секретарь Александр фон Шнайдер резко противился такому развитию событий. Но правительство не слушало их – тех, кто действительно был рядом с королем, кто знал Людвига гораздо лучше, чем камердинер и гофкурьер.

В ночь на десятое июня в Нойшванштайн по поручению Иоганна фон Луца прибыла специальная комиссия, которой было предписано отвезти короля Людвига на принудительное лечение. (Ах, Луц, Луц… Что случилось с вами, герр премьер-министр? Почему, спустя полгода после радушной встречи с Людвигом, вы настолько поменяли свое мнение о баварском короле и поверили слухам о его безумии? Кто «помог» вам, кто «подсказал» принять столь неоднозначное решение – лишение дееспособности короля под предлогом его безумия?)

В комиссию входил и друг детства короля граф Максимилиан Хольнштайн. Более того! Графа Хольншайна правительство назначило опекуном короля. А после того, как никто из членов комиссии не осмелился озвучить Людвигу известие об отречении, граф заявил: «Я не стесняюсь, я пойду первым!» Возмущенный король приказал арестовать членов комиссии. Верные жандармы и местные жители не допустили никого в замок. Понимая, чем все может закончиться, Людвиг решил обратиться к народу Баварии. Он разослал в газеты письмо, в котором заявлял, что его хотят объявить сумасшедшим без всякого на то основания. Но, увы, все письма были перехвачены правительством и не дошли до народа, поэтому подданные, искренне любящие своего короля, не могли знать о заговоре министров и выступить в его защиту. А во главе Баварии уже стал принц-регент Луитпольд, дядя Людвига.

А вчера… Людвиг сел на кровать, закрыл лицо руками. Да, вчера в замке нашелся предатель, который помог проникнуть комиссии в Нойшванштайн.

Вся процедура отстранения от власти и объявление его душевнобольным была заранее спланирована, в этом нет сомнения. Сколько предателей вокруг…

Вот и психиатр Бернхард фон Гудден подписал бумагу о его «душевной болезни». Сейчас он также находится здесь, в замке Берг. Надо будет расспросить его, зачем он поставил свою подпись под этим дрянным документом? Он же понимал, что это ложь. Вчера в Нойшванштайне фон Гудден зачитал ему официальное письмо, из которого следовало, что он, Людвиг, психически болен.

И что же они вменяли ему в вину?

Что он растратил все средства казны и набрал кредитов для строительства никому не нужных замков (ложь – он тратил свои деньги, а для баварской казны сумма кредита была просто смехотворной), что прекратил участие в жизни Баварии (ложь – он продолжал руководить страной, но не из Мюнхена, где ему все ненавистно, а из своих замков) и еще – какой вздор! – что он является гомосексуалистом. Четверть мюнхенских чиновников – гомосексуалисты, но никто не объявляет их душевнобольными! Какая клевета! Его, добродетельного христианина, они обвинили в столь тяжком грехе…

Что делать? Бороться? Но борьба с правительством виделась Людвигу абсолютно бесперспективной. Написать еще раз Бисмарку? Людвиг писал ему в начале месяца. Канцлер посоветовал королю появиться перед народом в Мюнхене и публично заявить об измене правительства. Но Людвиг не успел. Чиновники опередили его, они действовали слишком быстро.

Самое страшное – не отречение от власти. С этим Людвиг мог бы смириться. Но с ложью, что он психически болен, смириться трудно.

Он подошел к окну, прислонился головой к стеклу. Там, за окном, виднелось озеро. Какая ирония: живописный Берг – летняя резиденция Людвига – стал местом его заточения. Он столько сделал в поместье! Замковый парк и мавританский домик были преобразованы по его личным проектам, а часовню он установил в парке в честь Марии Александровны, русской императрицы, гостившей в Баварии.

А еще Берг – это место, где чаще всего Людвиг встречался с Сиси. Когда Елизавета возвращалась из своих путешествий, то часто останавливалась у кузена в Баварии, подолгу гостила в Берге. Это было счастливое время для Людвига. Пожалуй, самое счастливое…

И, как не раз бывало в минуты раздумий и тревог, Людвиг взялся за письмо. По обыкновению, он собрался писать своему верному другу и тайной любви – Елизавете, императрице Австрийской.

«Сиси, друг мой. Случилось невероятное. Я признаю за лучшее подчиниться судьбе. Что меня лишают власти – это ничего, но я не могу пережить того, что меня делают сумасшедшим…»

Он отложил ручку. Захотелось выйти, подышать воздухом, пройтись вдоль озера, зайти в часовню помолиться. Он вызвал слугу и просил пригласить доктора фон Гуддена.

Психиатр объявился около шести вечера. Он нашел Людвига в добром здравии и абсолютно спокойным. В руках король держал книгу, раскрытую посередине. Людвиг жестом пригласил фон Гуддена пройти в комнату, закрыл книгу, аккуратно переложив закладку-тесьму на нужную страницу.

– Слушаю, Ваше Величество, – обратился к Людвигу психиатр. – Вы хотели меня видеть?

– Ваше Величество? – Людвиг грустно рассмеялся. – Не вы ли, Бернхард, способствовали тому, чтобы такое обращение больше не звучало в мой адрес?

Фон Гудвин смутился. Он не знал, что ответить.

– Понимаю ваше смущение, герр фон Гудден. Я не знаю, отчего комиссия под вашим началом решила объявить меня сумасшедшим… Не знаю. – Людвиг говорил спокойно. Лишь печальная улыбка не сходила с его лица. – Моя страсть к строительству замков? О, некоторые короли предпочитают тратить деньги на любовниц, фавориток, странные развлечения, но безумными их не называют. Или мое искреннее восхищение гениальным композитором и финансовая его поддержка? Но разве король не имеет права тратить личные деньги на благотворительные дела? Мой образ жизни, любовь к природе или любовь к уединению? А если бы я проводил бесконечные светские балы, растрачивал деньги на светские увеселения, правительство одобрило бы эти траты? Впрочем, я не жду от вас ответа. Правительство решило, что я плохой король. Но мои подданные так не считают. Допустим, вы лишили меня короны… Но зачем объявлять меня сумасшедшим?

Профессор психиатрии чувствовал себя неуютно. Вопросы Людвига – свергнутого короля – никак нельзя было назвать безумными, а его речь бессвязной.

– Думаю, вы можете обратиться к принцу-регенту, вашему дяде Луитпольду.

– Дядя… – задумчиво произнес Людвиг. – Сначала Отто, – сказал он печально и как-то отрешенно, – теперь я…

– Ваш дядя очень переживает о вашем здоровье…

– Ах, оставьте! – перебил его Людвиг. – Скажите, Бернхард, я могу выйти из замка? Я хотел бы погулять в парке… Такой вечер, тепло.

– Да, Ваше Величество, – ответил психиатр, – парк в вашем распоряжении.

Перед ним стоял король… хоть и свергнутый, и безумный (безумный ли?), но все же король.

– Да, вы можете выйти из замка. Только… э-э… в сопровождении слуг или санитаров.

– А вы могли бы сопровождать меня на прогулке? Обещаю не смущать вас неприятными вопросами.

– Я готов. Буду счастлив сопровождать вас.

Людвиг и фон Гудден вышли из замка и отправились гулять по парку. Чуть поодаль их сопровождали слуги. У беседки остановились. Людвиг был настолько спокоен и погружен в свои мысли и созерцание водной глади, что доктор посчитал неуместным присутствие слуг и отослал их в дом.

Через два часа доктор и Людвиг не вернулись в замок. Слуги вышли их искать, но короля и психиатра нигде не было. Вызвали полицейских.

Еще через три часа трупы Бернхарда фон Гуддена и Людвига Баварского были найдены на мелководье Штарнбергского озера.

По официальной версии властей безумный король решил покончить жизнь самоубийством. Доктор пытался ему помешать, но погиб вместе с ним.

В шесть часов вечера Александр фон Шнайдер, кабинет-секретарь короля, приехал в Берг и решил навестить своего господина. Он осознавал, насколько подло поступили в отношении короля баварские министры. Александр не только не считал короля безумным, но, наоборот, видел в нем настоящего правителя: доброго, щедрого, одаренного. Александр не знал, как помочь королю, но понимал, что ему сейчас необходима поддержка.

Кабинет-секретарю не разрешили войти в дом, однако один из слуг по секрету сообщил, что король в сопровождении доктора вышел в парк на прогулку.

Фон Шнайдер не раз бывал в Берге, хорошо знал дом и особенно парк, в котором любил отдыхать король. Найдя лазейку в ограждении, он пролез на территорию замкового парка и поспешил к беседке, где часто проводил время Людвиг. Беседка находилась недалеко от берега; от нее вела дорожка, по которой можно было пройти к воде и искупаться в хорошую погоду.

Людвиг отлично плавал и часто, когда погода была ясная и теплая, с удовольствием купался в озере, плавал долго и с наслаждением. Скорее всего, он и сейчас там.

Кабинет-секретарь спешил к месту уединения короля и, не дойдя сотню метров до беседки, услышал крики со стороны озера. Он остановился. Надо присмотреться и обдумать, как лучше поступить. Потом пробрался ближе, спрятался за деревьями.

На берегу происходило нечто странное. Двое мужчин в белых одеждах (санитары?) держали за руки короля, а еще двое пытались свалить его с ног. Его легкая летняя рубашка и брюки были мокрыми, с них стекала вода. Людвиг плавал в одежде?

Доктор фон Гудден метался по берегу и кричал: «Нет, не надо, пожалуйста, не надо. Граф обещал мне… Он обещал, что отречения будет достаточно. Не надо, прошу вас. Мы же договаривались. Пожалуйста, не убивайте его. Он… обещал…»

Психиатр пытался оттянуть одного из мужчин от короля, но его оттолкнули. Фон Гудден упал навзничь.

Александр не понимал, что происходит на берегу. Кто эти люди? Санитары? Но почему они пытаются свалить короля? Чего они хотят? Почему кричит доктор? О чем он просит этих людей, и о каком графе идет речь?

Кабинет-секретарь был не робкого десятка, он выскочил из-за деревьев, чтобы защитить своего короля. Но тут… Один из мужчин ударил Людвига сзади по голове. Тот упал лицом вниз, в песок. Доктор поднялся на колени, заплакал и запричитал. Александр не мог разобрать, что говорил доктор. Он остолбенел от увиденного.

Третий мужчина подошел к фон Гуддену и стал его душить. Доктор перестал сопротивляться. Затем все четверо оттянули тела короля и доктора в озеро.

На глазах у Александра фон Шнайдера произошло убийство. Кто они, эти люди? Зачем они убили уже сломленного короля? Им было мало объявить его сумасшедшим и свергнуть с престола! Им понадобилась его смерть.

Кабинет-секретарь долго сидел на земле. Плакал. Он не расслышал имя человека, который стоял за этим двойным убийством. Но догадывался, что у преступления есть заказчики. Одним из них был «серый кардинал»: друг детства, троюродный брат и обер-шталмейстер короля, обиженный на свое морганатическое происхождение – граф Хольнштайн. Людвига Баварского и доктора (свидетеля нельзя оставлять живым!) убили если и не по его приказу, то с его ведома.

Александр фон Шнайдер волею обстоятельств стал свидетелем этого убийства. Но кто поверит ему? Если уж они не пощадили короля, то кабинет-секретаря уберут очень быстро.

Единственное, что он мог сделать в защиту своего короля, – описать увиденное. Был, по крайней мере, один человек, кому он мог доверить свою тайну, – императрица Елизавета Австрийская.

«Король не был сумасшедшим, он был просто эксцентричный, живущий в мире грез. Они могли бы относиться к нему более мягко и, возможно, пощадили бы его в страшный час», – скажет впоследствии Сиси.

3.-5. Mai 2018. Schwangau, Regierungsbezirk Schwaben, Bayern / 3–5 мая 2018 год. Швангау, округ Швабия, Бавария

Около семи утра зазвонил телефон. Будильник? «Не думай о секундах свысока…» – не смолкала мелодия. Шлоссер, что ли? Не спится ему. Сильва снял трубку.

– Алло, – хриплым голосом произнес он.

– Вы где? – спросил подполковник.

– Как где? В кровати.

– Уже семь утра.

– И что?

– Сильва, вас уже десять минут дожидается мой человек у ворот.

– Зачем?

– Как зачем? В час ночи вы мне отправили эсэмэску. Отправили?

– Отправил, да.

– Он приехал за дискетой, – вздохнул Шлоссер. Тяжело разговаривать с заспанным человеком. – И ждет у ворот.

– Понял. Сейчас спущусь.

Сильва перелез через кота, натянул футболку. Кот перевернулся, но продолжал спать, посапывая. Даже для Теодора время было слишком раннее.

В коридоре набросил куртку и выскочил во двор. Ух, прохладно! Но солнечно. У ворот стояла обычная машина, не полицейская; водитель курил около машины. Сильва как-то засомневался…

– Я от подполковника Шлоссера, – сказал, загасив сигарету, мужчина.

– А удостоверение у вас есть?

– А? – удивился тот, но спорить не стал; из нагрудного кармана вытащил и предъявил полицейские «корочки».

– Хорошо, – кивнул Сильва. – Это для него, – протянул он конверт.

– М-м… Это для меня.

Сильва отдернул руку, испуганно прижал конверт к груди.

– Для наших спецов, – усмехнулся водитель: испуг Сильвы позабавил его. – Давайте. Я знаю, что у вас дискета. Будем ее расшифровывать.

Ироничный тон полицейского ничуть не обидел Сильву; он передал конверт и сказал снисходительно:

– Даже слепая курица иногда находит зернышко[28]…

Полицейский рассмеялся, взял дискету, сел в машину, завел мотор. Потом все же приоткрыл боковое стекло и добродушно крикнул:

– Ладно, не волнуйтесь, никуда ваша дискета не денется.

Сильва вернулся в комнату, залез под одеяло.

«Надо повесить Лоэнгрина, – подумал он, сонно глядя на стоящую у стены и развернутую тыльной стороной картину в массивной раме. Возбужденный вчерашней ночной находкой, он забыл поместить рыцаря на место. – Пять минут», – произнес он вслух и тут же сонно засопел.

Через час его разбудил кот. Вернувшись утром в спальню, Сильва, очевидно, плотно закрыл за собой дверь. А этого делать не рекомендуется, потому что Теодор в определенное время бегает на горшок. К тому же завтракать котейка также привык по часам.

– Слышу-слышу, не труби, – приговаривал Сильва, выпуская кота.

***

– Когда приедет наш друг Шлоссер? – спросила тетушка во время завтрака.

– Не могу знать. Должен был появиться вчера. Но не появился.

– Он что-то выяснил?

Сильва поперхнулся…

– Ты о чем?

– О твоем отце, о чем же еще.

– Выясняет. – Он закашлялся. – Я не успел тебе рассказать… Мы летали с Йозефом в Оснабрюк, встречались с детективом, которого нанимал отец. Он кое-что вспомнил, но сведения надо проверять. Думаю, наш подполковник вовсю работает.

– А Генрих? Надо задействовать его связи.

– Хм… Он обещал помочь… Наверняка Шлоссер держит с ним связь.

– Ну-ну… Вижу, ты от меня что-то скрываешь. Не доверяешь?

Сильва откинул голову, заморгал. Губы раскрылись сами собой.

– Пфф… – выдохнул он. – Не доверяю? Тебе? Грета, как ты могла такое подумать?

– Тогда скажи, что ты от меня скрываешь?

Вот так ситуация! С одной стороны – Шлоссер, который просил (настаивал!) не говорить о покушении на ее жизнь, с другой – Грета, которая просто чувствует, что он если и не врет, то чего-то не договаривает. И Сильва решил сказать правду: будь что будет. В конце концов, Грета должна знать и о несостоявшемся дорожном покушении на него, и об отравленном чае, и о ненастоящей Анке.

Только он приготовился обо всем рассказать, как Грета, хитро прищурив глаза, выдала:

– Может, скажешь, что ты делал с моим «Лоэнгрином», племянник? Отчего это он стоит лицом к стене?

– А… Ты про картину? Так я ее снял. – Он заморгал.

– Я поняла, что снял. Но зачем?

Сильва лишь развел руками.

– Да слышала я, что ты выходил утром. Глянула в окно: стоишь у ворот и с кем-то беседуешь. Я – к тебе. Дверь в спальню открыта настежь, ты дрыхнешь, Теодор сопит рядом, а бедный рыцарь стоит на полу. – Она едва сдерживала смех. – И главное, мне ни гу-гу. Может, расскажешь, в чем дело?

Сильва рассмеялся. Оказывается, ее интересует Лоэнгрин, а не отравление. Значит, тему покушения можно пока не обсуждать. Отлично! А он чуть было не проболтался. По поводу рыцаря сложностей с объяснением не будет.

– Тайна! – тихо произнес Сильва, наклонившись к ней. – Но не для тебя. Теперь я понял, кто закрыл дверь в спальню. Кот решил, что это я, был недоволен, трубил вовсю, чтоб я его выпустил.

– Не увиливай. Что насчет картины?

– Не буду увиливать. Тем более, что собирался тебе все рассказать.

– Собирался, как же! Если б я не спросила, так бы и дальше молчал.

– Боюсь, что ты не поверишь.

– Интриган! – Грета рассмеялась в голос. – Рассказывай.

И он рассказал о пропавшей дискете Ганса Вебера и о том, как ночью его «осенила странная идея» – снять со стены картину. Он и сам не понял, почему возникло подобное желание. Оказывается, не зря: в левом нижнем углу, за рамой, находился конверт с той самой дискетой!

– Я представил, как отец нес картину. Как он ее повесил на стену. И почему-то подумал… А если дискета не пропала, как считал Вебер, а находилась у отца? А что, если до того, как встретиться с тобой, Эльзой и Агнет, он общался с кем-то еще из списка Вебера? А что, если этот кто-то не обрадовался встрече с ним? Возможно, отец заподозрил неладное, ожидал нападения. Логично было бы спрятать дискету. Он ведь собирался вернуться к тебе через неделю. Если бы его подозрения не оправдались, он бы потом забрал дискету. Значит, этот конверт мог содержать важную информацию.

– Улики против кого-то?

– Да, вполне может быть. Или некие сведения, которые отец хотел спрятать.

– Но зачем?

– Не зачем, а от кого! Я не исключаю, что он допускал нападение и не хотел, чтобы дискета попала в руки преступников.

– Но почему тогда Вольф не рассказал мне о сложившейся ситуации?

– Он не хотел тебя подставлять. Это как раз понятно.

– Значит, если бы полиция случайно не вышла на след этой банды, то дискета пролежала бы за рамой еще долгие годы!

– Так она и пролежала двадцать один год.

– Надеюсь, Шлоссер расскажет нам, что там спрятано?

– Надеюсь, что расскажет. Если только…

– Что?

– Если там нет каких-то секретных сведений.

– Каких сведений?

– Секретных, – откусывая кусок пирога с заварным кремом, вполне обыденно произнес Сильва и добавил: – Генрих, например, выдвинул версию, что мой отец был шпионом.

Грета поперхнулась чаем.

– Ты серьезно или шутишь, племянник?

– Можешь спросить у Генриха, если не веришь. Да-да, это он предложил версию шпионажа. Ему это близко по роду службы.

– Как интересно развиваются события! – размышляла Грета.

К столу подошла Урсула. В поведении домработницы ничего не изменилось. Убирая тарелки, она рассказывала о сегодняшнем меню на обед и ужин, подробно – о соусе, который, по ее словам, Грета и Сильва должны обязательно попробовать и оценить: такой сладко-соленый соус она готовит впервые. Грета лишь кивала и, казалось, совсем не слушала трескотню домработницы. Сильва слушал с интересом: речь шла о еде.

– Урсула, а что это за суп такой – «либекнодезуппэ»[29]? – спросил Сильва.

– Суп с печеночными фрикадельками. Но это на ужин.

– А на обед?

Грета фыркнула:

– Ты совсем не слушал. Урсула же сказала, что на обед будет «швайнбратен»[30]. Правильно?

– Да, как вы и просили, фрау Генриетта.

– Отлично! Свинина, м-м… Как же я люблю ваши кушанья, Урсула, – похвалил он стряпню Урсулы. Затем обратился к Грете: – Я хотел пригласить тебя в ресторан, но после объявления такого меню, боюсь, ни один ресторан не выдержит конкуренции с кухней фрау Шварц. Тогда завтра, а? Давай пообедаем в Швангау? Или, еще лучше, поднимемся на гору. Я прочел, что там есть очень приличный ресторанчик! Как ты на это смотришь?

– Надо подумать, – кокетливо ответила Грета.

Кажется, предложение пришлось ей по душе.

Они разговаривали о кушаньях, истории, разных разностях, а Сильва все время думал, как же задать Грете нужные вопросы. Были две темы, которые ему пока никак не удавалось затронуть. Почему-то он все время возвращался мыслями к Гуго Эппенштейну – отцу Риты. Хотелось побольше узнать об этом человеке. И, конечно, надо было прояснить, кому Грета рассказывала о приезде Сильвы. Но как завести разговор, чтобы он не был похож на допрос?

Очень вовремя позвонил Шлоссер. Однако ничего важного подполковник не сообщил, кроме хорошей новости о том, что дискету смогли открыть, она в работе, идет анализ содержания. Обмолвился также, что сегодня его снова в Шаттене не будет: много работы.

Сильва расстроился. «Давайте, я к вам приеду?» – «Зачем?» – «Помогу». – «Вы уже помогли. То, что вы нашли дискету, это фантастика». – «Значит, там много интересного?» – «Завтра. Потерпите до завтра». – «Скажите только, это спецслужбы?» – «Это не то, что вы думаете».

И Шлоссер отключился. Вот как он мог?! Вот так… забросил приманку и тут же отключился. «Это не то, что вы думаете!» Ха! Ну, Йозеф! А что же это, черт подери?!

Нет, они, конечно же, потерпят. Тем более, что терпеть осталось недолго – до завтра. А если Шлоссер снова сошлется на «много работы» и отложит визит в Шаттен? Но другого варианта все равно нет: надо дождаться, пока спецы расшифруют дискету. И уж потом выслушать подполковника с разъяснениями.

И все же звонок Шлоссера стал хорошим предлогом для того, чтобы прояснить накопившиеся вопросы.

– И когда нам его ожидать? – спросила Грета нетерпеливо.

– Завтра. – Сильва скорчил гримасу. – Обещал. Э-э… интересовался твоим здоровьем.

– Мог бы и мне позвонить, – с обидой отреагировала она.

– Ему некогда. Работа… Да, просил выяснить у тебя кое-что. Два вопроса.

– Выясняй.

– Э-э… Кому ты говорила о моем приезде? Почему-то он считает, что это важно, – непринужденно спросил Сильва.

– Кому говорила? – удивилась она.

Сильва пожал плечами:

– Ну да.

– Никому не говорила. А зачем кому-то рассказывать?

– Не знаю. Он просил у тебя узнать.

Сильва выкручивался как мог. Если бы не просьба Шлоссера, он бы спросил прямо: «Дорогая тетушка, с кем ты обсуждала мой визит в Шаттен? Кто, по-твоему, хочет расправиться со мной так же, как с моим отцом? Кто мог устроить покушение на тебя из-за того, что ты много знаешь?» Насколько проще было бы поговорить об этом начистоту. Но пока приходилось прибегать к уловкам. Сильву, который врать не любил, очень смущали такие недомолвки. Он лишь надеялся, что завтра подполковник разъяснит Грете причину подобных ухищрений и сообщит о результатах расследования.

– Что, даже фрау Шварц не сказала? – спросил Сильва негромко, кивнув на Урсулу.

– Разумеется, Урсула знала. Но ведь Шлоссера интересует не она?

– Я не знаю, кто интересует Шлоссера. Он просил, чтобы ты вспомнила всех, кто знал о моем приезде, включая знакомых и родственников. Думаю, домработница тоже входит в этот список.

– Хм… И зачем это надо… – хмыкнула она недовольно. – Так… Урсуле я сказала сразу после твоего звонка. Поручила продумать меню на несколько дней. Да, еще говорила невестке – жене брата. Мы встречались с ней за два дня до этого, ходили на кладбище. Двадцать третьего апреля был день рождения покойного брата.

– А твоя невестка в курсе истории моего отца? Она знает о его трагической гибели?

– Это не секрет. В то время мы обсуждали это событие. Вольф хотел познакомиться с семьей брата. Не сложилось, к сожалению.

– А о том, что у Шлоссера появилась новая информация о смерти отца?

– Нет, ни о Шлоссере, ни о новом расследовании мы с ней не говорили. Она далека от всего этого. Я просто сообщила, что ты приезжаешь, что наконец-то я тебя вытащила в Баварию.

– И как она отреагировала?

Грета удивилась вопросу:

– Никак. А как она должна была отреагировать? – спросила она раздраженно и добавила: – Я как будто на допросе.

– Не обижайся… – Сильва смутился. – Я не виноват. Это все он – унтерзухунгсфюрер Йозеф Шлоссер!

– Да-да… Только пытает меня не он, а ты. Я смотрю, за несколько дней ты у него неплохо обучился всяким полицейским штучкам! – голос ее смягчился.

– Ладно. Так и скажу Шлоссеру: о моем приезде знали только Урсула и невестка.

– Ты тоже не обижайся на мое раздражение, Сильва.

О, Грета сменила гнев на милость. Отлично!

– Ну что ты… Я так тебе благодарен.

– Что еще? – Тетушка выглядела довольной. – Наш следователь просил прояснить два вопроса, если не ошибаюсь.

Сильва широко улыбнулся:

– С тобой в прятки не сыграешь! Все помнишь.

– Слава Богу, пока не в маразме.

– Вот как раз вопрос о маразме.

– О чем? – она рассмеялась.

– О Рите, жене Генриха.

Сильва решил начать издалека: сначала о Рите, а потом уж о ее отце.

– Видимо, это наследственное у них. Я слышала, что у ее младшей сестры тоже что-то не так с психикой. Сын наркоман, у внучки аутизм. Хотя это разные вещи, но как-то слишком много проблем в одной семье.

– Генрих сказал, что у Риты болезнь Пита. Возможно, у родителей были психические отклонения. Ты хорошо знала ее родителей?

– Мать ее умерла совсем молодой в пятидесятые годы. Тогда они жили в Африке. Несчастный случай. А отец в полном здравии дожил до девяноста трех лет.

– Между прочим, Гуго, отец Риты, тоже Эппенштейн. Генрих сказал, что он умер не так давно: восемь лет назад. А ты говорила, что мужская линия Эппенштейнов прервалась в девяностые годы. Последнего звали Хуго, и он был бездетным. Хуго вел свой род от Леопольда, брата Генриха, который уехал в Россию, – моего далекого предка. А про Гуго Эппенштейна ты не вспоминала. Или я что-то пропустил?

– А ты, оказывается, не так прост, племянник.

– Ты о чем?

– Сказал, что слишком трудно всех запомнить, но, смотрю, ты прекрасно все усвоил.

– Это благодаря тебе, Грета. Ты так все разложила по полочкам! И потом… я изучал твое дерево. То, что в рамочке, в кабинете.

Сильва имел в виду карандашный рисунок на стене – схему в виде дерева, у корней которого обосновался Луитпольд Эппенштейн.

– Кстати, надо бы его обновить. Ветвь Генриха, одного из сыновей Отто, у тебя пустая. Сведения о всех своих немецко-русских предках я отыскал. Так что можем разместить их на дереве, – сказал Сильва, забавно гримасничая.

– Ты прав. Надо добавить ветвь Генриха.

– Но вот Гуго Эппенштейна я на рисунке не нашел. Его нет. Почему?

Он старался вести диалог в шутливых тонах. Но настроение Греты никак нельзя было назвать легкомысленным. Разговор ее явно озадачил, во взгляде появилась даже некоторая растерянность. Вот и сейчас она не спешила отвечать на простой, с точки зрения Сильвы, вопрос.

– Это непросто объяснить, – сказала она и замолчала.

Сильва очень хотел спросить, в чем же сложность, но сдержался. Грета должна сама найти ответ. Он замер в ожидании… Еще одна тайна?

– Понимаешь… – медленно начала она, – я не знаю, как ты воспримешь мой рассказ.

– Да в чем дело, Грета?

– Отец Риты на самом деле не Эппенштейн. Настоящую фамилию Гуго я узнала незадолго до его смерти. Он сам мне об этом рассказал. Так случилось, что мы встретились, а ему захотелось выговориться. Позже я догадалась, что он специально подстроил нашу встречу. Гуго взял фамилию жены Элоизы.

– Почему?

– Попробую объяснить. Хотя и не уверена, что нужно это делать.

– Нужно, Грета. Мне кажется, это правильно… Мне необходимо знать.

– Так тебе или Шлоссеру?

– Нам обоим.

И снова пауза. Грета раздумывала. Сильва молчал, боялся ее потревожить. Тетушка не на шутку его заинтриговала.

– М-м-м… Ты интересовался когда-нибудь историей Третьего рейха?

– Нет. Я знаю только общие сведения.

– Значит, как минимум ты слышал, что такое «абвер»[31]? – начала она свой рассказ с вопроса.

– Абвер? – переспросил он, а в голове тут же всплыл фильм о Штирлице. – Кажется, это разведка в Третьем рейхе.

Чего-чего, но такого начала разговора Сильва не ожидал.

– А что такое «Эн-эс-де-а-пэ»[32]?

– Нацистская партия.

– Да, национал-социалистическая немецкая рабочая партия. Вероятно, и про отряды «Мертвая голова»[33] ты слышал?

– Ты имеешь в виду дивизию «Мертвая голова»? Она была разбита под Харьковом в сорок третьем году, насколько я помню из истории.

– Правильно, дивизия – одно из первых соединение войск «Эс-эс» – была сформирована на основе отрядов. А отряды были созданы для охраны лагерей смерти еще в тридцать третьем году.

Грета качнула головой, поменяла позу, сложила руки в замок, подперла ими подбородок. Какое-то время молчала.

– А наименование «Эр-эс-ха-а»[34] тебе знакомо?

– Э-э… полиция?

– Это был руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии. – Грета говорила спокойно, несколько даже отстраненно. – Понимаешь, куда я клоню?

– Не совсем.

– Гуго с шестнадцати лет состоял в нацистской партии. В восемнадцать пошел служить в абвер простым шифровальщиком. В тридцать пятом году произошло разграничение полномочий всех спецслужб, абверу достались военные задачи, а все гражданские полномочия получило «Эр-эс-ха-а». Высокопоставленный родственник Гуго предложил ему службу в отряде «Мертвая голова». А с сорок второго года Гуго перешел на работу в главное управлении полиции безопасности, причем в одно из самых бесславных подразделений – четвертое.

– А что это за подразделение?

– Гестапо. Тайная полиция рейха.

– Которой руководил Мюллер?

– Да… – она удивилась. – А говорил, что не интересовался историей.

– Я просто несколько раз пересматривал фильм «Семнадцать мгновений весны».

– Наверное, хороший фильм?

– Отличный! Двенадцать серий о советском разведчике полковнике Исаеве, который работал под именем Штирлица в центральном аппарате «Эс-дэ»[35]. Конец войны, февраль-март сорок пятого года. Кстати, фильм показывали в ГДР. Есть дублированный на немецкий язык вариант. Так что советую посмотреть. В нем Мюллер является одним из главных героев. Отрицательный, естественно. Но о зверствах гестапо я знаю не из фильма о Штирлице. Значит, Гуго Эппенштейн работал в гестапо? – спросил Сильва без всякого перехода. – И он избежал наказания, так?

– Да, именно так.

– Поэтому и поменял фамилию? Чтобы впоследствии никто не смог установить связь между ним и преступлениями, которые совершали гестаповцы?

Грета ушла от прямого ответа.

– В апреле сорок пятого он смог сбежать в одну из африканских стран. Там женился. Вернулся в Германию уже в начале шестидесятых. С двумя дочерьми.

– И ни у кого из вашей большой семьи не возник вопрос: откуда взялся Гуго Эппенштейн? У тебя же дерево!

– Мы знали правду. Не знали только его настоящую фамилию. Жена Гуго Элоиза приходилась двоюродной сестрой Эльзы и Агнет. У обеих женихи воевали, были солдатами Вермахта.

– Вермахт – это вооруженные силы. Армия. А гестапо – это все же несколько иное. Значит, прошлое Гуго никого не смущало?

– Прошлое – это прошлое. Наши отцы и деды воевали во Вторую мировую, большинство из них – на восточном фронте. К тому же, не забывай, Гуго вернулся в ФРГ, а не в ГДР. К этому времени уже начали возвращаться в страну сбежавшие от суда немцы, состоящие ранее в НСДАП, многие военные освободились из тюрем после отбывания наказания, некоторые были помилованы. Так что прошлым Гуго Эппенштейна никто особо не интересовался.

– Понятно. – Сильва произнес это как-то удрученно.

– Я понимаю, что тебе неприятно слышать об этом. Я знаю, сколько горя причинили нацисты вашей стране. Но ты сам настаивал на этом разговоре. Я рассказываю все как есть, ничего не скрывая.

Сильва обнял Грету.

– Спасибо тебе. Я понимаю, столько времени прошло с тех пор. Но прошлое все равно напоминает о себе. У меня прадед Иосиф погиб в апреле сорок пятого. Он участвовал в наступательных боях центральной группы советских войск. Он погиб на западном берегу Одера при занятии города Штраусберга. Так значилось в похоронке. Хотя в официальных источниках министерства обороны написано: пропал без вести. Мы до сих пор не знаем, где его могила.

– Ты никогда об этом не рассказывал.

Они какое-то время молчали. Потом Грета склонилась к Сильве, положила свою ладонь на его ладонь и, чуть улыбнувшись, сказала:

– Что-то грустная у нас беседа получается. А не пойти ли нам прогуляться?

– С удовольствием! – ответил Сильва, обнимая тетушку и кота Теодора, который уже несколько минут топтался на коленях своего друга и требовал ласки.

После обеда Сильва все-таки уговорил Грету подняться на гору Тегельберг. Одевшись потеплее и захватив темные очки от солнца, они отправились к Тегельбергбану – канатной дороге, ведущей на вершину горы. В кабине фуникулера почти ни о чем не говорили, пьянея от воздуха и наслаждаясь фантастическими альпийскими видами. Сильва даже забывал снимать. Кейфовал.

Закладывало уши, морозный воздух щекотал щеки, а улыбка не сходила с его лица. Грета поглядывала на племянника и тоже улыбалась.

Поднявшись на вершину, они сначала подкрепились в ресторанчике яблочным штруделем, запивая его теплым глинтвейном, затем гуляли и наслаждались пейзажами. А внизу во всей красе открывались панорамные виды: обмелевшее озеро Форгензее, река Лех, махонькие домики – так это же Швангау! А еще холмы в снегу и долины, горное озеро Алатзее, чуть далее – озеро Вайсензее, слева от него – австрийский городок Фильс, а на крайнем холме гряды виднелись самые высокие руины в Германии…

– Посмотри, – Грета показала рукой на руины, – вот он – четвертый замок короля Людвига. Фалькенштайн.

Руины замка Фалькенштайн вернули Сильву к мыслям о баварском короле. И ко вчерашнему невероятному ошеломляющему открытию. Да, прошлое – далекое и близкое – не отпускает. Сколько еще загадок предстоит разгадать?!

Бавария – это удивительная земля. Это не только дивная природа и фантастические горные ландшафты, но еще и богатая история, мир древних германских саг, миннезингеров, романтических поэм. Это музыка Вагнера, в которой воплотились древние немецкие сказания и поэзия Средневековья, это мир «сказочного короля» Людвига, чья жизнь была окутана тайной, но еще более загадочной оказалась его смерть.

Со вчерашнего дня смерть короля Баварии больше не являлась для Сильвы загадкой. Теперь он знал, как погиб король-романтик. Что дает ему это знание? Понимание! Понимание того, как безжалостный и мстительный окружающий мир, его правящая элита могут сломить и уничтожить даже короля, если…

…если его мир не соответствует их представлениям о том, какой должна быть действительность. Мир Людвига – мир героев древних легенд, обращение к идеалам справедливости и милосердия, идеалам любви, великодушия и преданности. Король мечтал о счастье для своего народа, строил замки, в которых оживали легендарные герои Средневековых поэм Тристан и Изольда, Парсифаль, Тангейзер и Лоэнгрин. Любовь народа и отчужденность высшего света, ответственность перед своими подданными, обеспечение их рабочими местами и бесконечные конфликты с правительством – такова была реальность, с которой сталкивался король.

Вечером, перед сном, Сильва долго раздумывал: о судьбе Людвига и судьбе Баварии, о более близких событиях – самой кровавой войне, которая прокатилась по каждой советской семье, и о дне сегодняшнем. История, конечно, не повторяется в деталях, но исторические параллели и аналогии между прошлым и настоящим хорошо просматриваются там, где на события влияют яркие незаурядные личности.

Со стены на Сильву смотрел Лоэнгрин. Удивительно, но сегодня рыцарь как будто меньше следил за ним, и, более того, он не выглядел одиноким странствующим героем. Рыцарь, оказывается, находился в окружении других полотен. Да-да, Сильва наконец-то обратил внимание, что в комнате пять картин! Почему же раньше взгляд его цеплялся лишь за средневекового рыцаря? Мистика, да и только!

Кот Теодор расположился рядом, своим урчанием и топтанием напоминал о себе и притуплял тревожность, которая отчего-то появилась во время прогулки. Или тревога зародилась до того: до прогулки на Тегельберг? Когда? Может, после разговора с Гретой?

Странно, рассказ о Гуго Эппенштейне Сильву непосредственно как будто не касался, но у него возникло ощущение, что разговор остался незавершенным. Незаконченным. Предчувствие говорило ему, что будет продолжение. И это ожидаемое продолжение его пугало. Чувство тревоги, видимо, возникло от этих мыслей.

* * *

Сильва провел беспокойную ночь: плохо спал, не мог найти удобную позу, собрать себя. Мысли скакали одна через другую. Кот пытался его утешить: урчал и обнимал лапами голову. Крепкий сон пришел лишь под утро.

Ему снился зал средневекового замка: большое помещение с каменными колоннами, камином у стены и рыцарями в доспехах слева и справа от камина. В центре зала располагался огромный овальный стол, наполненный всякими яствами. Сильва закашлялся и проснулся: медовый запах свежеиспеченных сладостей поднимался из кухни и струился по комнате. Наверное, Урсула печет что-то вкусное.

В комнате было темно: шторы плотно закрыты, определить время не получалось. Он пошарил рукой на прикроватной тумбочке – телефона рядом не оказалось. Кота тоже. Сильва прислушался. Снизу доносились женские голоса. Ага, значит, завтрак готов, пора спускаться. Мысль о вкусных плюшках поубавила беспокойство. А оно с наступлением утра никуда не делось.

Причина беспокойства была понятна: ожидание Шлоссера. Подполковник, очевидно, придет не просто так, а с какими-то разъяснениями.

Сильва подошел к окну, отодвинул тяжелую штору. Небо хмурое… Странно, небесная канцелярия обещала солнце. Может, распогодится к обеду.

– Ма-ау… – раздалось позади него.

– Иду, – машинально ответил Сильва. Ответил и рассмеялся.

Каким чувством он понял, что Тео пришел за ним. Кот пришел пригласить его на завтрак. Ведь так! Грета сказала коту: «Узнай, проснулся ли Сильва. Если проснулся, пусть идет к нам. Хватит нежиться в постели». Он просто физически ощутил (интуиция?), какой между ними мог произойти диалог. Именно диалог: между тетушкой и ее питомцем!

Звякнул телефон: пришло сообщение. «Шлоссер», – подумал Сильва и разволновался. Выждал несколько секунд и открыл эсэмэску.

«Буду после обеда. Постараюсь прийти к двум».

И все? Ну, Йозеф! И как тут не волноваться!

Снова звякнуло. Ага, второе сообщение. «Не волнуйтесь вы так, все хорошо». Забавно… Оказывается, он на одной волне не только с котом, но и с баварским следователем.

– Ма-ау, – вновь протрубил Тео. На этот раз более требовательно.

– Иду-иду, мой хороший, – Сильва поднял кота, расцеловал. – Сейчас умоюсь и приду. Так и передай Грете.

Когда Сильва спустился в салон, Теодор сидел у хозяйки на коленях.

– Доброе утро, Грета, – он поцеловал тетушку. – Доброе утро, Урсула. Что у нас на завтрак?

– Пока ты нежился в постели, фрау Шварц приготовила вишневый штрудель, – ответила вместо Урсулы Грета.

– У-у… Собственно, запах штруделя меня и разбудил. А так бы я еще понежился.

– Я отправила за тобой Теодора.

Сильва поперхнулся.

– Это какая-то телепатия, Грета. Он действительно пришел и позвал меня. Я именно так его и понял. Честно. Это не кот, это чудо какое-то. Я… – голос дрогнул.

От осознания, что совсем скоро он уедет, а чудо-кот останется здесь, Сильве вдруг стало грустно и защемило сердце. Он тут же принялся за штрудель: еда отвлекала от грустных мыслей.

– Что с тобой? Ты какой-то взвинченный с утра, Сильва.

– В два часа приедет Шлоссер. Я нервничаю.

Она мягко накрыла его руку свой рукой.

– Я думала, ты из-за Тео.

– Из-за него тоже. Буду скучать.

Время в ожидании Шлоссера прошло как-то сумбурно.

Обед закончился как раз к двум часам. Только они перебрались на мягкий диван, как подъехала машина. Сильва вышел на улицу встретить Шлоссера. Сегодня с ним был водитель: молодой парень славянской внешности. Сильва поздоровался и пригласил обоих зайти в дом.

– Лукаш, – представился парень и продолжил по-русски, с легким акцентом: – Спасибо, я сейчас занят, приеду вечером.

– У Лукаша ответственное задание. Он должен встретить в аэропорту одного человека и привезти его в Шаттен.

– Интригуете, как всегда.

– Не без этого, – довольно хмыкнул Шлоссер.

Когда они зашли в дом, у двери их встретила встревоженная Урсула. Она показывала телефон Шлоссеру и пыталась что-то ему объяснить. Урсула тяжело дышала, выдавливая из себя вместо слов какие-то невнятные звуки.

Грета поднялась с кресла, удивленно смотрела на домработницу, также не понимая, что происходит.

– Что с вами, Урсула? – спросил ее Сильва.

– Давайте присядем, – Шлоссер осторожно взял у нее телефон, приобнял ее за талию и повел к креслу. – Тихо, тихо… Садитесь… Вот так… – говорил он ей. Затем обратился к обалдевшему Сильве: – Принесите воды.

И лишь после того, как она выпила воды, она смогла вымолвить:

– Габи… Мою дочь утром забрали в полицию. Сказали, что по вашему распоряжению. Я ничего не понимаю…

– Да, вашу дочь задержали. Как соучастницу преступления.

– Какого преступления, герр подполковник?

– Ее подозревают в покушении на убийство.

– Это какая-то ошибка. – Урсула расплакалась. – Кого она собиралась убить?

– Не она. И если честно, я не думаю, что она понимала, в чем участвует. Но, тем не менее, она способствовала тому, чтобы покушение произошло.

– Объясните, что случилось. Пожалуйста.

Урсула вытирала краешком фартука глаза.

Сильва начал догадываться, что происходит. Речь шла об отравлении Греты. Значит, все-таки Урсула. Вернее, Габи – ее дочь. Но кто же тот негодяй, который втянул девушку в эту историю?

– Герр Шлоссер, кажется, настало время объясниться, – властно заявила Грета. – В чем вы обвиняете девушку?

– Обвинить может только суд. Габи – подозреваемая. Она инсценировала свое отравление, чтобы выманить мать из Шаттена.

– Но зачем? – воскликнули разом Грета и Урсула.

Сильва понимал зачем. А ведь он просчитал такой вариант. Все-таки «мозговой штурм» – дело ненапрасное! Он задавал себе вопрос, случайным ли было отравление дочери Урсулы? Из трех вариантов ответа самым логичным виделся третий: отравления на самом деле не было, а была лишь инсценировка. А вот кто и зачем спровоцировал девушку на такой шаг?

– Чтобы отравить фрау Генриетту. Вернее, обоих. И Сильву тоже.

Женщины замерли.

– Йозеф, – обратился Сильва к следователю, – вы должны рассказать Грете правду. Объясните, что ее отравление не было случайным. Она не знает…

– Ха! А я подозревала, что дело нечистое! Племянник вон как изворачивался, придумывал отговорки всякие.

– Это я просил его ничего не говорить вам, фрау Грета, – выкручивался Шлоссер. – Так надо было, поверьте.

– Прости, Грета, я хотел тебе все рассказать. И про Анку тоже.

– Значит, это она виновата? Такая милая с виду девушка. Ты же мне ее посоветовала, Урсула! – обратилась она к домработнице.

– Она не могла, нет. Она к вам не приезжала, – Урсула расплакалась.

– Это была другая девушка. Она только представилась Анкой, – объяснил Шлоссер.

– Да, Грета, – добавил Сильва. – Вместо Анки, которую порекомендовала Урсула, пришла другая девушка. Отравление было заранее спланировано. Именно для этого преступникам пришлось изолировать и Урсулу, и Анку.

– Каким преступникам? – спросила она Сильву. В глазах читалось непонимание и недоверие.

– Я не знаю. Пусть расскажет подполковник.

– Да объясните вы мне, наконец, что здесь происходит, – Грета не на шутку рассердилась и обратилась к Шлоссеру властно и жестко. – Подполковник, я требую объяснений.

– Я за этим и пришел, фрау. Но хочу вас предупредить, что мои объяснения будут слишком болезненны для вас. Правда на самом деле очень неприятная, фрау Генриетта. Вы готовы услышать и принять горькую правду?

Грета встала, прошлась вокруг стола: спина ровная, как натянутая струна, голова приподнята, губы сжаты. Вновь села в кресло, сложила руки в замок.

– Говорите.

– Правда заключается в том, что ваша дочь Эмма спланировала ваше убийство. То, что покушение не удалось, лишь счастливая случайность. Фактически, вас спас Сильва. Не вернись он домой, все закончилось бы трагедией. Она планировала избавиться сразу и от вас, и от вашего племянника.

– Зачем? – только и смогла вымолвить Грета.

– Я потом вам скажу зачем.

– Она наняла убийцу? Эта девушка Анка – она убийца?

– Эта девушка – жена вашего внука Аларда.

Грета сжала виски. Сильва хотел обнять ее, защитить от такой правды. Но он понимал, что защитить от этого невозможно. Бедная тетушка…

Он размышлял над тем, могла ли Эмма быть заказчиком убийства матери. Но какова причина столь жестокого поведения? Неужели все из-за денег? Ей не терпелось получить наследство? Настолько, что она готова убить свою мать? Но при чем тогда Сильва? Что ей нужно от него? Шлоссер сказал, что она хотела убить их обоих. Желать его смерти ей нет никакого резона. А как быть с отцом? Его-то Эмма никак не могла убить! Да она и не знала о его существовании.

Что-то здесь не так. Не нужно спешить с выводами.

Шлоссер продолжал объяснять:

– Эмма иногда… – он кашлянул, – общалась с Урсулой. Спрашивала, как поживает Грета, чем занимается. Свой интерес объясняла заботой о пожилой матери. А когда Урсула рассказала ей, что к Грете приезжает русский племянник, Эмма разработала план убийства.

Домработница пыталась защищаться:

– Герр подполковник, да, я сказала Эмме об этом, но ведь я ничего плохого не имела в виду. Что здесь такого? Наоборот, я сказала, что фрау Грета очень рада его приезду, ждет гостя. Я двадцать лет работаю у фрау, я очень ценю свою работу. И моя девочка, моя Габи, она не могла участвовать в этом преступлении. Зачем ей убивать мою хозяйку?

– Фрау Шварц, – перебил он ее, – я не сказал, что ваша дочь знала о планах Эммы. Она всего лишь помогла ей… э-э… убрать вас на время из дома.

– Но зачем?

– Убийство нужно было замаскировать под несчастный случай. А как это сделать, если вы все время находитесь в Шаттене? Понимаете? Вас надо было изолировать, чтобы вместо вас в доме появился человек, способный совершить задуманное.

– Моя дочь не могла хотеть этого. Я не верю.

– Габи не знала, что задумала Эмма, – пытался успокоить ее Сильва.

– Да, это так. Ваша дочь рассказала нам, как было дело. Эмма притворилась, что хочет помириться с матерью, что ей надо поговорить с Гретой наедине. Еще сказала, что хотела бы забрать из дома принадлежащую ей картину – подарок деда. К тому же, Алард и Кристина уже давно обхаживали Габи, подружились с ней, вошли к ней в доверие. Все вместе они и смогли убедить ее помочь им в таком несложном деле. Габи ни о чем не подозревала.

– Я однажды встретила молодую пару у Габи… Наверное, это были они. На дне рождения зятя. Дочь сказала, что это их хорошие друзья. Но я не знала, что это ваш внук, фрау. Думаю, это были они, да.

– Когда вы уехали к дочери, у них появился шанс. Они дождались, когда Грета пригласит Анку. А так как Грета никогда ее не видела, то подменить настоящую Анку подставной не составило труда. Эмма фармацевт, прекрасно знает, как действуют яды и какую пропорцию травы надо приготовить, чтобы смерть наступила не сразу. Кристина надеялась, что чай будут пить оба: и Сильва, и Грета. Но случилось по-другому. Они были уверены, что Грета не выживет. И как вариант: могли бы потом обвинить в убийстве Греты русского племянника. Эмма не знала, что Сильва приехал в Баварию по моей просьбе, поэтому, когда увидела полицейского в доме, а потом и нас вдвоем, возможно, пожалела о содеянном. Хотя…

– Моей дочери грозит тюремный срок? – тихо спросила Урсула.

– Возможно, суд ограничится условным осуждением. Все-таки двое маленьких детей… А если судья примет во внимание тот факт, что Габи не являлась прямой соучастницей преступления, а действовала, не понимая последствий, то можно ходатайствовать о переквалификация статуса: из подозреваемой в свидетеля. Но, боюсь, что без хорошего адвоката это невозможно.

– Хорошего адвоката? Но где нам его взять? И он стоит дорого! – Урсула запричитала, сползла с кресла и упала на колени.

Грета все это время молчала. Но увидев плачущую Урсулу, не выдержала.

– Успокойся, Урсула. Во-первых, я не буду писать заявление против твоей дочери. А если следствие все же решит, что она должна предстать перед судом, я найду ей адвоката. И оплачу его.

– Господи, спасибо вам, фрау Генриетта. Вы двадцать пять лет давали мне работу. Мне так жаль… Я не могла представить, что такое возможно. Простите меня.

– Мне не за что тебя прощать. Ты ни в чем не виновата. Габи тоже не виновата. Я знаю свою дочь, знаю, на что она способна и как умеет манипулировать людьми. Поднимись, не надо стоять на коленях, – сказала она тихо. – Сильва, помоги мне…

Вдвоем они подняли плачущую Урсулу.

– Но вы, Шлоссер, не объяснили главного, – упрекнул его Сильва, – почему Эмма так поступила? Ради чего она пошла на преступление?

– Давайте сначала отпустим фрау Шварц. Ей нужно отдохнуть, – сказал Шлоссер.

Сильва понял, что следователь не хочет продолжать разговор в присутствии постороннего человека.

– Да-да, наверное, я пойду. Мне надо поехать к внукам, зять один не справится, – сказала она тихо. – Старшенький очень подвижный мальчик…

– Вы не в лучшей форме, чтобы садиться за руль.

– Не волнуйтесь. Я в порядке.

– Я вызову такси, Урсула. Тебя отвезут к детям. Даже не возражай! – настояла Грета.

– Спасибо. Простите меня…

Когда Урсула Шварц уехала, Шлоссер попросил чашку кофе.

– Может, пива? – спросила Грета.

– Можно и пива. А потом кофе.

Тетушка хмыкнула: не по правилам пить кофе после пива. Но промолчала, замечание не сделала.

– Я приготовлю Йозефу кофе. И себе. И тебе, если хочешь, – любезно предложил Сильва.

– Капучино, – только и произнесла она.

Пиво и кофе пили молча.

– Ну что, будем обсуждать мотив преступления? – спросил Шлоссер.

Грета ничего не ответила. Сжала губы. Чем продиктовано ее молчание? Ей тяжело выслушивать правду? Или она знает (догадывается?) о том, что могло послужить мотивацией для такого поступка?

Сильва промолчал, потому что… чувствовал себя неловко. Любопытство, конечно, присутствовало, но тема была настолько деликатная, что он боялся своим любопытством обидеть тетушку.

– Фрау Генриетта? – вновь обратился он к Грете.

Она прикрыла глаза.

– Грета, я могу уйти, – подчеркнуто тактично сказал Сильва. – Я понимаю, что тема очень непростая.

Он встал, намереваясь уйти. Грета, не открывая глаз, протянула ему руку. Сильва подошел к ней.

– Оставайся. Дело не в тебе. – Сказала она, удерживая его руку. Затем подумала и добавила фразу, которая удивила и озадачила Сильву: – Хотя и в тебе тоже.

– Фрау Генриетта, триггером послужило ваше последнее завещание.

– Что?

– Да, когда Эмма узнала о содержании…

– Шлоссер, это невозможно. Я знакома с герром Фишером пятьдесят лет. Он оформлял все документы: отца, мужа, мои и семьи брата. Все сделки и завещания. Это самый добросовестный нотариус, которого я знаю, и порядочный человек. Никто, кроме него, не знал о содержании завещания. Нет-нет, он не мог… – говорила она возмущенно. – Да скажите же вы что-нибудь, подполковник!

– Вы не даете мне сказать.

– Вот, пожалуйста, даю вам слово. Только не пытайтесь меня убедить, что Фишер рассказал Эмме… – Грета так разнервничалась, что начала заикаться.

Сильва встал, принес бутылку воды, налил полный стакан. Она с жадностью выпила воду.

– Я не пытаюсь, Грета, вас убедить в нечестности герра Фишера. Естественно, он не говорил Эмме не только о содержании завещания, но и о том, что оно существует.

– А как же тогда?..

– Но у Фишера есть помощник. Вот с ним-то ваша дочь смогла найти общий язык. Он не только проболтался о завещании, но и сделал для нее ксерокопию.

– Но это же должностное преступление!

– Да. Он уволен и наказан. Но факт остается фактом: содержание завещания ей стало известно.

– Боже мой, сколько жизней она сломала. Габи, этот юноша…

– Ну, юноша, в отличие от Габи, получил за свое предательство неплохой куш. Фрау Шпонгейм щедро расплатилась с ним.

– Ее арестовали?

– Задержали. И ее, и Аларда с Кристиной. Еще вчера.

– Скажите, подполковник, у вас есть доказательства их вины? Или все, что вы сегодня рассказали, – ваши домыслы?

– Фрау Генриетта, я бы не рискнул обращаться к вам без доказательств. Во-первых, Аллард и Кристина признали свою вину. Они сами подробно рассказали и о том, как украли сумочку с ключами у Анки, и о том, как Кристина подмешала корень болиголова в чай, и о покушении на Сильву.

– Они на него покушались? – взволнованно спросила Грета.

– Ну… – Сильва виновато улыбнулся. – Ничего такого. Я жив-здоров. Это еще в первый день произошло, когда я возвращался пешком из Швангау. Меня чуть не сбила машина на подъеме. Я еле увернулся, просто запрыгнул за ограждение. Сначала думал, что это случайность, просто из-за поворота выскочил какой-то сумасшедший водитель. Но герр подполковник сказал, что это был преднамеренный наезд.

– Ты ничего мне не рассказывал.

– Не хотел тебя волновать.

– Плохо все это. – Грета сникла и повела рукой, как бы отстраняясь от чего-то тревожного. – А другие доказательства, кроме их показаний, у вас есть? – снова обратилась она к Шлоссеру.

– Да, конечно. «Мерседес», который пытался сбить на дороге Сильву, был взят в аренду на имя одного из друзей Аларда. Человек не подозревал, что его документами воспользовались без разрешения. Камеры наблюдения также помогли установить их личности. Есть признание Габи. Этого вполне достаточно. И…

– Все это так, Шлоссер, – перебил его Сильва. – Но какое отношение Эмма и все эти люди имеют к моему отцу?

– Никакого. Вы были правы. Эти два случая совершенно не связаны между собой. Так случилось, что фрау Шпонгейм задумала совершить… э-э… убийство именно сейчас. Она ждала вашего приезда.

– Но зачем ей я? Это ужасно – планировать убийство собственной матери. Но я хотя бы могу понять мотивацию: алчность, желание как можно скорее получить наследство. А зачем ей убивать меня? Мы не были знакомы. Она обо мне не знала вообще. Я не понимаю.

Сильва обращался к обоим. В ответ – тишина. И через мгновение громким мяуканьем дал о себе знать Теодор.

– Есть, наверное, хочет. Забыли мы про тебя, маленький? – Сильва отправился за котом. Так и есть: Тео привел его к шкафчику с кошачьей едой. – Я дам ему паштет, ты не возражаешь? – обратился он к Грете. Можно было и не спрашивать. Кот определенно хотел чего-то вкусненького, сухой корм его не устраивал.

Когда он вернулся к столу, Грета и Шлоссер все еще молчали. Наконец, заговорила Грета:

– Ты не спрашиваешь, что написано в завещании?

– Это не мое дело, Грета.

– А между тем это и есть причина такого поведения моей дочери. Мне очень жаль.

– Я понял, что она хотела убить тебя из-за наследства. Это ужасно, необъяснимо. Ну, а я при чем?

Шлоссер и Грета снова переглянулись.

– Дело в том, племянник… – Грета как-то очень по-доброму посмотрела на него. – Дело в том, что по завещанию я сделала тебя моим единственным наследником.

Сильва переваривал только что услышанное.

– Я что-то не так понял, наверное.

– Сильвестр Эппенштейн, – громко воскликнул Шлоссер, – Генриетта фон дер Сакс определила вас единственным своим наследником и опекуном в случае, если таковая необходимость случится.

– Меня? Наследником? Это шутка?

Шлоссер выругался. Звучало грубо, что-то вроде «он совсем тупой?»

– Поэтому Эмма и хотела избавиться от меня и от наследника. Господь не дал, – произнесла Грета как-то буднично.

– Это твоя дочь…

– Мне не повезло.

– Я… Мне странно все это, Грета. Я не знаю, почему ты так решила.

– Решила и все тут. Когда я умру…

– Грета!

– Нет, я пока не собираюсь. Лет десять я еще поживу, так что не рассчитывай раньше времени! – она рассмеялась.

– Грета! Давай считать, что ты мне ничего не говорила. И я ничего не жду. Живи долго-долго.

– Так и будет. А если мои родственники захотят обжаловать в суде…

– Я не буду ни с кем судиться.

– Да они и не смогут, – вступил в разговор Шлоссер. – По немецким законам при определении наследников завещание имеет преимущество. Оно стоит на первом месте. Если есть завещание в пользу кого-то, то «але геэн лее аус»[36]. Остальные остаются ни с чем, – повторил он.

– Ну хорошо, вы разгадали одну загадку… А что с убийством отца? Вы нашли какие-нибудь зацепки?

– Не только зацепки.

– Вы хотите сказать, что нашли убийцу?

Шлоссер кивнул.

– Это дискета, да? Ну, дискета вам помогла?

– Да. Ваш отец предусмотрительно спрятал ее. Именно за ней охотился преступник. Пока Вольф ездил в Баварию, обыскали его дом. Но ничего не нашли, естественно. И у вашего отца тоже дискеты не было. Лоэнгрин, говорите? – он хмыкнул, – очень нестандартно!

– Значит, Генрих был прав? Шпионская история?

– Не спешите…

– Это вы – не томите! Выдаете по капельке!

– Иначе не получится.

– Тогда рассказывайте.

Шлоссер посмотрел на часы.

– У нас есть минут сорок.

– На что? – спросила Грета. – Что произойдет через сорок минут?

– Лукаш, мой водитель, привезет одного человека. Сильва обязательно должен с ним познакомиться. Нам хватит времени. Так что я, пожалуй, начну.

– Наконец-то.

– Что вы знаете о своем прадеде, Сильва?

– Вы имеете в виду моего прадеда Иосифа Эппенштейна? Он погиб в сорок пятом. В Германии.

– Он не погиб. Был ранен, да, на Одере. Ранение было нетяжелое, и советское командование решило не отправлять его домой, а оставить в Германии, внедрить в Федеративную республику в качестве разведчика-нелегала. В конце концов, он немец. Хорошо образован, немецкий язык родной. Он остался жить в Западной Германии по документам погибшего капитана Вермахта Гюнтера Ланге.

– Это что, шутка такая? – Сильва не понимал, как ему реагировать: Шлоссер издевается?

– Это не шутка. К сожалению, жизнь нелегалов сложна и трагична: они живут в чужой стране, не имеют права общаться со своей семьей, родителями. Ваш прадед умер в восемьдесят девять лет, в девяностом году, накануне развала Советского Союза. Он до последних дней оставался верным сыном своей страны. С одной стороны, мне неприятно об этом говорить – мы геополитические противники, но с другой, я отдаю должное его мужеству и профессионализму. Никто никогда не заподозрил, что Гюнтер Ланге не тот человек, за кого себя выдавал.

– А как вы узнали? – тихо спросил Сильва. Рассказ ошеломил его. – Если никто не заподозрил…

– Часть информации сохранилась в архивах Штази[37]. Спасибо Генриху, он дал наводку. Но самые главные сведения – отсюда! – он показал дискету.

– Вы хотите сказать, что на дискете детектива Вебера хранилась информация о моем прадеде?

– Это не дискета Вебера, Сильва. Это дискета вашего отца! Ваш отец за семь месяцев собрал уникальные материалы. Он нашел сведения не только о своем деде, но и еще кое о ком.

– Моего отца интересовали какие-то специфические документы? Вы хотите сказать, что версия Генриха оказалась верной и отец тоже работал в разведке?

– Нет. – Шлоссер покачал головой. – Ваш отец был простой инженер. И это самая что ни на есть правда. Но, начав собирать сведения о родственниках, он погрузился в паутину исторических событий и уже не смог остановиться на полпути.

– Значит, он нашел какую-то информацию, из-за которой его убили?

– Можно сказать и так.

– А что, отец кого-то шантажировал? Он не такой! – совсем как-то по-мальчишески заявил Сильва.

– Он имел неосторожность поговорить о своих открытиях… как бы это сказать…

– Шлоссер, давайте как-то без намеков. Говорите прямо. Кто убил моего отца? По чьему приказу он был убит?

– Какой вы нетерпеливый. Если я вам скажу – кто, потом вы спросите – почему. Поэтому давайте по порядку.

– Простите. – Сильва виновато пожал плечами, сложил руки. – Я вас не тороплю. И постараюсь не перебивать. Только объясните, как он собирал сведения? Тогда же не было интернета.

– Во-первых, интернет уже был. Естественно, не такой, как сейчас. Да-да, не удивляйтесь, в середине девяностых уже вполне можно было осуществлять поиск. Например, через поисковые системы Альтависта и Эксайт[38]. И, конечно, были архивы и библиотеки. Часть информации собрал Ганс Вебер. Вольф начал анализировать полученные сведения. На дискете много любопытных материалов, но нас интересует, что послужило мотивом для убийства Вольфа Эппенштейна, правильно?

Сильва кивнул.

– А мотив придется искать в прошлом. В нашем трагическом немецком прошлом.

– Снова война?

– Почему снова?

– Мы вчера с Гретой говорили о войне.

– Но без прошлого мы не разберемся. Готовы слушать?

– А вы сомневаетесь?

Шлоссер взглянул на Грету. Она потянулась к Сильве, прикоснулась к его руке. Он накрыл ее ладонь своей.

– В нацистской Германии, – начал рассказ Шлоссер, – был такой деятель обергруппенфюрер СС, один из создателей системы концентрационных лагерей Теодор Эйке. Он был также одним из организаторов «ночи длинных ножей» и лично участвовал в убийстве Эрнста Рема. Слышали что-нибудь об этом?

– Да, немного.

– Собственно, для нашей истории это не имеет значения. Нас интересует сама личность Эйке, важно понимать, что это был за человек. Он создал специализированные военизированные подразделения СС «Мертвая голова», одной из задач которых была охрана концлагерей. Среди тех, кто прошел службу под руководством Эйке, были, например, Адольф Эйхман – «архитектор Холокоста», комендант Освенцима Рудольф Хесс, комендант Бухенвальда и Майданека Карл Отто Кох.

Эйхман смог уйти от правосудия Нюрнбергского трибунала. Он сбежал из Германии в сорок пятом году. Под именем Адольф Барт в чине обер-ефрейтора люфтваффе он попал в плен к американцам, потом перебрался в Аргентину. Но в шестидесятом году агенты израильской разведки в его выследили, похитили и вывезли в Израиль, где он был казнен по приговору суда.

Знаете, чего опасалось больше всего правительство нашей страны? Что в ходе судебного процесса будет предана гласности деятельность некоторых высокопоставленных чиновников во времена нацистской Германии. По поручению самого канцлера Аденауэра было организовано похищение документов с именами целого ряда западногерманских политиков.

К сожалению, не все нацистские преступники понесли заслуженное наказание. Кто-то бежал, кто-то поменял фамилию и даже внешность. Кому-то удалось «спрятать» преступное прошлое и остаться у власти в послевоенные годы. Среди таких преступников, кто смог избежать наказания, был родственник Теодора Эйке – Гуго Вильгельм Эйке, на совести которого много преступлений против человечности. Ваш отец нашел документы, которые вывели его на бывшего нациста. Я думаю, изначально он не собирался обращаться к военным источникам. Его не интересовала война. Он искал родственников с фамилией Эппенштейн.

– Я понял! – воскликнул Сильва. – Вы говорите о Гуго Эппенштейне, отце Риты фон цу Аурих. Тесть Генриха оказался нацистским преступником, так?

– Браво! – Шлоссер развел руки, покачал головой – жест удивления и признания. – Не ожидал услышать такое заявление. Сюрприз не совсем удался.

– Это все Грета, – он кивнул на тетушку. – Она мне рассказала вчера, по моей просьбе, заметьте, о Гуго Эппенштейне. Но, знаете, я догадываюсь, как мой отец вышел на него. Ведь я сам, когда услышал от Генриха, что его тесть, как он сказал, «тоже Эппенштейн», задал себе вопрос: «А почему же Грета, перечисляя всех Эппенштейнов, о нем не сказала ни слова». Меня этот вопрос мучил. Наверное, отец действовал в этой логике. В то время Гуго был жив, наряду с Эльзой и Агнет он считался одним из старейших членов семьи. Но отец никак не мог найти его корни: откуда он взялся с такой фамилией? Он начал искать информацию, наверное, подключил детектива. И поиски привели его к нацистскому преступнику Эйке. Думаю, отец с ним встретился. А дальше произошло то, что произошло. Усложнять свою жизнь из-за какого-то русского Гуго не захотел. Уважаемый бюргер, семья, дети, внуки… И вдруг потерять все это, потерять уважение окружающих! Думаю, он не раздумывал над выбором. Наверное, Гуго удалось сделать неплохую карьеру в послевоенной Германии, не так ли?

– Да, очень даже неплохую. Он работал в крупнейшем банке страны и был связан со спецслужбами Германии.

– Значит, ему было чего опасаться: отец мог обнародовать информацию.

– Не знаю, чего он опасался. Но сам факт того, что существует кто-то, кто знает его настоящее имя и знает о его карательных операциях во время войны, его совсем не радовал. А как обычно поступают с теми, кто много знает?

– Понятно как.

– Видимо, Вольф все же встречался с Гуго. И я не думаю, что он планировал как-то воспользоваться полученными сведениями. Но он не осознавал, что человек, способный на истребление тысяч людей, будет сильно раздумывать, можно ли убить одного. Нацистские молодчики, среди которых был и Ганс, получили заказ.

– Гуго прожил долгую беззаботную жизнь. Это несправедливо.

– Иногда так бывает, – философски заметил подполковник Шлоссер.

– А Генрих? Он знал о нацистском прошлом своего тестя?

– Мы встречались вчера.

– Да?

– Он сам пригласил меня. И выдвинул предположение… что с Вольфом разобрался его тесть. Генрих прекрасный аналитик, одно время работал в аналитическом отделе БНД. Он лишь просил не делать из этого сенсацию. Журналисты охочи до таких историй, а для семьи это может создать большие репутационные проблемы. Гуго умер. Осудить его не представляется возможным. Разве что там, на небе, существует небесный суд.

– Значит, письмо детективу тоже мог написать Гуго?

– Мы и об этом говорили. Скорее всего, это Рита по просьбе отца отправила письмо Веберу. А уж какая мотивация была у них, узнать сейчас не представляется возможным. Видимо, Гуго все же запаниковал, что где-то в архивах существуют неуничтоженные сведения о его прошлом. Кстати! – воскликнул Шлоссер и поднял вверх указательный палец левой руки. – Помните, Сильва, Рита все время «искала» какого-то Петера?

– Конечно помню. Генрих сказал, что это выдуманный персонаж, существующий лишь в ее мозгу. Но у нас говорят: «Что у трезвого в голове, то у пьяного на языке». То же и с сумасшедшими. Значит, Петер на самом деле существует?

– Существовал. Это действительно брат Риты. Он погиб вместе с матерью, взорвался в машине. И Генрих подозревает, что в их гибели также виноват Гуго. Скорее всего, покидая Африку, он избавился от жены. Возможно, сына он убивать не хотел и гибель ребенка – трагическая случайность. Генрих считает, что Рита, будучи маленькой девочкой, видела взрыв машины, и это отложилось в ее памяти. И сейчас, когда ее мозг полностью деформирован болезнью, картинки детства и гибель матери и брата выплывают в ее памяти и принимают такие причудливые формы.

Грета все время молчала. Однако слушала очень внимательно.

– Грета, – обратился к ней Сильва, – а ты знала настоящее имя Гуго?

– Да. Он сам сказал мне перед смертью. Я говорила тебе, что он подстроил нашу встречу. Правда, я поняла это позже, поначалу думала, что мы встретились случайно. Думаю, ему надо было выговориться.

– Он… Он говорил что-нибудь о моем отце?

– Нет, прямо не говорил. Но потом у меня появлялись разные мысли.

– И ты поэтому написала завещание в мою пользу?

– Сильва, давай не будем спешить с умозаключениями! Почему я это сделала, никого не касается. Только меня.

Прежде чем они услышали сигнал машины, встрепенулся Теодор. Он посеменил к двери, мяукая как-то необычно: мя-мя-мя-мя…

– Как раз успели закончить, – засмеялся Шлоссер.

Сильва поднялся. Надо встречать гостей. Интересно, какой сюрприз на этот раз приготовил Йозеф?

В дом вошли Лукаш и молодой человек тридцати пяти-сорока лет.

У Сильвы забилось сердце. Они странно были похожи: Сильва и незнакомец. Такая же с рыжинкой шевелюра, нос с небольшой горбинкой, серо-зеленые глаза. Отличалось телосложение: парень был высокого роста с красивой подтянутой фигурой фехтовальщика.

– Маркус, это я вам звонил и просил приехать. Подполковник «Крипо» Шлоссер.

Они обменялись крепким рукопожатием. Сильва выжидал. Очевидно, Йозеф должен представить гостя.

– Знакомьтесь, – обратился он к Сильве и Грете: – это Маркус Эттинген. И ваш троюродный брат, Сильва.

Они поздоровались, задержав рукопожатие и разглядывая друг друга.

– Похожи, – улыбнулась Грета. – Бывает. Гены.

До ночи они общались. Сильва узнал, что у прадеда Иосифа в Германии родилось двое детей: Сын Генрих и дочь Мария. Сын, дед Маркуса, жив. (Дед Рудольф будет счастлив встретиться с братом!) У сына есть дочь Лена – мать Маркуса. Получается, они – троюродные братья.

Маркус привез альбом с фотографиями. Снимки – черно-белые и цветные – рассказывали о жизни в Германии его прадеда Иосифа. Теперь, наконец, дед Рудольф сможет посетить могилу своего отца.

Шлоссер и Лукаш уехали почти сразу же. Шлоссер сослался на дела, но было понятно, что он не хочет мешать семейной встрече. Сильва вышел их провожать.

– Вот, возьмите. – Подполковник вытащил из нагрудного кармана флешку. – Мои ребята сделали для вас копию с отцовской дискеты. Там много интересного.

– Спасибо. За флешку… За вашу работу… За прадеда и Маркуса.

Шлоссер махнул рукой, уходя к машине. Солнце таки пробилось сегодня сквозь хмурые тучи и, несмотря на предвечернее время, ослепляло. Сильве даже пришлось заслониться от солнца рукой, ожидая, пока отъедет автомобиль. Ему хотелось многое сказать Йозефу, хотелось обнять этого человека. Это заблуждение, что немцы не сентиментальны…

Сильва навсегда сохранит чувство благодарности к подполковнику баварской криминальной полиции Йозефу Шлоссеру за его участие и доброе отношение. Ему казалось, что Шлосер также испытывает к Сильве более глубокие чувства, чем положено полицейскому при ведении официального расследования.

Шлоссер уезжал. Возможно, они больше не встретятся: у каждого своя жизнь.

– Да… – Он приоткрыл боковое окно. – Забыл вам сказать. У вас действительно древняя фамилия. Там, на флешке, вы увидите много интересного. Ваш отец нашел любопытные документы. Оказывается, Эппенштейны – немецкая династия раннего Средневековья – были выходцами из Баварии. Они правили отдельными княжествами Священной Римской империи и Австро-Венгрии. Историки считают, что в двенадцатом веке династия Эппенштейнов пресеклась, но, как видим, это не так, – говорил, посмеиваясь, подполковник «Крипо»: то ли в шутку, то ли всерьез. – И у вас есть замок. Ну, не у вас лично, – засмеялся он, – а у Эппентейнов. Собственно, название рода происходит от названия замка. Его руины находятся в коммуне Эппенштайн Верхней Штирии, в Австрии. Как-нибудь обязательно поезжайте туда. Посетите это место. Ваш отец не успел. Собирался, но не успел.

* * *

Такси до мюнхенского аэропорта было заказано на два часа дня. Сильва и Маркос отъезжали вместе: у Маркоса самолет в шесть часов до Гамбурга, у Сильвы – в восемь вечера до Москвы. Можно было выехать попозже, но – сюрприз! – у Сильвы добавилась ручная кладь. И эту кладь надо было перед полетом оформить.

Спустившись в салон с чемоданом, готовый к отъезду, Сильва обнаружил на кресле, где он обычно любил размещаться после еды, сумку-переноску, из которой выглядывала смешливая морда Теодора.

– Что случилось, Грета? Ты везешь кота к ветеринару? – забеспокоился он. – Тео не похож на больного, полчаса назад он прыгал по мне бодрый и жизнерадостный.

– Заберешь кота с собой, – грубовато ответила тетушка. – Видишь, он уже разместился, готов лететь в Москву.

– Грета… Я не могу! Это твой кот. А как же ты?

– Ой, не надо сентиментов, племянник. Теперь это твой кот. Но у меня есть условие. Когда снова приедешь… ты ведь приедешь?

Сильва кивнул, сдерживая слезы.

– …захвати Теодора с собой.

Она говорила нарочито грубо, пряча за внешней холодностью и наигранной невозмутимостью ранимую чувствительную натуру. За эти дни Сильва хорошо узнал свою шестиюродную тетушку. Он с трудом представлял, как она справляется с тем, что ее самые близкие люди оказались бесчувственными негодяями, способными на убийство. Но она справлялась!

– Нет, я не могу… – Сильва сопротивлялся, но как-то вяло.

Неужели Теодор полетит с ним в Москву? Он даже не мечтал о таком подарке!

Кот сидел тихо. На редкость тихо. Ждал…

Грета подошла к Теодору, наклонилась и что-то ему нашептала. Он ответил ей своим нежным: «ма-ау», вылез из переноски, потянулся к ней с поцелуем и снова залез в сумку. А потом она обняла племянника и тихо сказала:

– Забирай его, ты же видишь, он не хочет с тобой расставаться.

– Нужны документы…

– В кармашке сумки его паспорт, у него есть все прививки.

– Но нас могут не пустить в самолет!

– Вас пустят. Я узнавала. Тебе только надо купить на него билет и оформить в таможне «живой груз». Это все можно сделать за полчаса.

У ворот просигналил автомобиль. Маркус подхватил чемодан Сильвы и ушел загружаться в такси. Он оставил их вдвоем: Сильву и Грету. Нет, втроем…

Теодор с комфортом расположился в сумке. Судя по довольной мордочке, он давно определился с хозяином. Люди, как это обычно бывает, лишь подчинились кошачьим желаниям. Два золотистых глаза наблюдали сквозь сетку-окошко за прощанием тетушки и племянника. Левый, чуть покрытый поволокой, хитро щурился.

Примечания

1

Камер-юнкер – дворянская должность. Обслуживает особу императора, короля или курфюрста в его комнатах (точный перевод с немецкого: «комнатный молодой дворянин»).

2

Кирасиры – латники, тяжелая кавалерия, одетая в кирасы. Кираса – элемент нательного защитного снаряжения, состоит из грудной и спинной пластин.

3

3 Träumer und Romantiker – фантазер и романтик (нем.).

4

4 Хоэншвангау буквально переводится с немецкого как «высокий лебединый край».

5

5 Schatten – тень (нем.), Schatten von Villa – Вилла Шаттен – название особняка.

6

6 Kripo – разговорный и сокращенный вариант немецкого «Kriminalpolizei», часто употребляемый среди полицейских. Криминальная (Уголовная) полиции Германии задействована при расследовании тяжких преступлений.

7

7 Lieber Neffe – дорогой племянник (нем.).

8

8 Zugestimmt, liebe Greta – Договорились, дорогая Грета (нем.).

9

9 Schwarz – черноволосый (нем.).

10

10 Bauernhof, dorf – хутор, einfamilienhaus – отдельно стоящая усадьба (нем.).

11

11 Ich bitte um Verzeihung – Мне жаль, прошу прощения (нем.).

12

12 Untersuchungsführer – следователь ; oberstleutnant – подполковник ; Kripo – разговорный вариант немецкого « Kriminalpolizei ».

13

13 Deutsche aus Deutschland – «немецкие немцы», немцы Германии.

14

13 Вагнер был участником революционных событий в мае 1849 года. После поражения восстания он был вынужден уехать из страны.

15

14 Mutterchen – матушка, мамочка (нем.).

16

15 Рейтары – «черные всадники» (прозванные так из-за цвета доспехов), конные полки. В отличие от кирасиров, рейтары предпочитали огнестрельное, а не холодное оружие.

17

16 Тангейзер – немецкий средневековый поэт XIII-го века. Его жизнь и личность стали темой для немецких народных легенд и сказаний. Миннезингеры – немецкие и австрийские средневековые поэты-музыканты, преимущественно из рыцарского сословия. Обобщенное название искусства миннезингеров – миннезанг – воспевание любви.

18

17 Обер-лейтенант – старший лейтенант. Звание младшего офицера в армии и полиции Германии.

19

18 «Вех ядовитый (Cicuta virosa), более известный как ядовитый водяной болиголов, представляет собой вид растений цикута в семействе зонтичных…» (нем.).

20

19 Meine Damen und Herren – Дамы и Господа (нем.).

21

20 Weissbier – пшеничное пиво (нем.).

22

21 Sein Ochse ist zuweilen durch unsere Pfütze gelaufen (нем.). Русский аналог фразеологизма «Седьмая вода на киселе».

23

22 Bundesnachrichtendienst (BND) – Федеральная служба разведки.

24

23 Иоганн фон Луц, председатель Совета министров Баварии с 1880 по 1890 годы. Консультировал короля по многим вопросам, в том числе финансовым.

25

24 Jean Stodden Spatburgunder – красное сухое вино из сорта винограда «пино нуар», выращенного в регионе реки Ар.

26

25 Scheiße – дерьмо (нем.).

27

26 Ein wenig – чуточку, немного (нем.).

28

27 Auch ein blindes Huhn findet mal ein Korn – немецкая пословица; приблизительный русский аналог: «Чем черт не шутит» или « И на старуху бывает проруха».

29

28 Leberknödelsuppe – суп с печеночными клецками (нем.).

30

29 Schweinbraten – свинина по-баварски (нем.).

31

30 Abwehr – орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и нацистской Германии.

32

31 Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei (NSDAP) – НСДАП, ультранационалистическая политическая партия Германии, политический носитель идеологии национал-социализма.

33

32 SS-Totenkopfverbände, SS-TV – подразделение СС, отвечавшее за охрану концентрационных лагерей нацистской Германии.

34

33 Reichssicherheitshauptamt (RSHA) – РСХА, спецслужба, главное управление имперской безопасности.

35

34 Sicherheitsdienst des Reichsführers SS (SD – SicherheitsDienst) – служба безопасности рейхсфюрера СС.

36

35 Alle gehen Leer aus – все остаются ни с чем (нем.).

37

36 Министерство государственной безопасности ГДР (Ministerium für Staatssicherheit), неофициальное название Stasi – Штази. Тайная полиция, контрразведка и разведка.

38

36 Altavista и Excite – поисковые системы сети интернет, популярные в 90-е годы.

Content

Елена Ленёва
Тайна Лоэнгрина

От автора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Примечания