Мати Унт

ИНТЕРЕС К ЧУЖОМУ СЧАСТЬЮ

— Интересно, а она счастлива?

Этот вопрос мы, бывшие ее одноклассники, задавали себе и друг другу, если иногда тихим вечером она встречалась нам на набережной Эмайыги, — в красном свитере, с непроницаемым взглядом. Она оставалась для нас загадкой, а может быть, мы сами делали из нее загадку, — все девочки из нашего класса были весьма обыкновенными, могла ведь хоть одна выглядеть загадочной. Но, в сущности, ее счастье или же несчастье нас не касалось: для нашего выпуска настало время, когда бывшие одноклассники и одноклассницы постепенно становятся чужими друг другу. И все же нам хотелось выяснить этот вопрос.

В школе она выделялась среди других девочек очень блестящими глазами. Это выглядело не только красиво, но и вызывающе. Ее взгляд казался нам порою чуть ли не бесстыдным, и мы, еще не имевшие смелости подступиться к девочкам, шептались друг с другом о том, что она небось «из тех», иначе с чего бы у нее были такие глаза?

Я прежде других мальчиков заметил загадочность ее взора. Ведь я считался школьным художником. Собственно, в школе были рисовальщики и получше меня, но у них недоставало дерзости помещать свои рисунки в стенгазете. У меня же хватало на это смелости, хотя я и чувствовал, что с каждым разом ее становится все меньше и все дальше отодвигается та весна, когда я учился в девятом классе и, танцуя с какой-нибудь незнакомой мне девочкой, спрашивал, не могу ли я ее нарисовать, — это производило эффект.

Однако Керсти — так ее звали — словно бы вынуждала рисовать себя, и виною тому были ее глаза.

Я отправился к ней домой, она жила на втором этаже, в окно падали лучи сентябрьского солнца. Она уселась на диван, я рисовал ее и курил, — здесь не от кого было прятаться. Портрет получился до того непохожим, что меня даже в пот бросило. Вдобавок ко всему еще и солнце светило мне в лицо.

Керсти сидела на диване, положив белые руки на синюю юбку, — она относилась к моему рисованию без тени иронии. Странные глаза девочки были устремлены в угол комнаты, и их блеск прямо-таки сводил меня с ума, я швырнул карандаш на пол и заорал:

— Ну что у тебя за глаза? Чертовщина какая-то!

— Некрасивые? — спросила она.

Я ответил, что красивые, даже чересчур.

— У меня щитовидная железа, — объяснила она. — Это оттого.

Мне нечего было на это сказать.

Я разорвал свою мазню, и мы стали разговаривать. Я уже понял, что художника из меня не выйдет и настало время бросить играть в искусство. Случайно мой взгляд задержался на полных коленях Керсти, и она это заметила. Мне сделалось немного не по себе, но Керсти была по-прежнему весела, а может быть, всего лишь притворялась веселой. Мне было тогда восемнадцать лет, я не умел читать мысли девочек, как это умеют делать, по их утверждению, некоторые двадцатичетырехлетние и даже двадцатипятилетние парни — если они достаточно глупы. Затем я ушел, и ошибаются те, кто думает, будто между мною и Керсти что-нибудь произошло.

В Керсти были влюблены многие. В один из школьных вечеров я спустился на первый этаж, чтобы попить воды, и увидел, как в темном коридоре она целовалась с пловцом. Я сделал вид, будто ничего не заметил. Сам бы я ни на что подобное не осмелился, потому что я был, по ее мнению, хорошим мальчиком, она даже несколько раз говорила мне об этом. Только плохие мальчики могли ее целовать. Хорошие словно бы вовсе в расчет не принимались.

На выпускном вечере я сделал попытку сблизиться с Керсти — в голове были винные пары, — но она ничего не разрешила, да мне и самому не нравится, если такие вещи делают чуть ли не насильно. В тот вечер шел дождь, и ветер стряхивал капли с ветвей за воротник.

После того как мы вступили в предрассветную ночь и разошлись, мы надолго потеряли друг друга из виду.

Затем распространился слух, будто Керсти вышла замуж за слепого. А вскоре я и сам на улице увидел ее ведущей под руку какого-то мужчину.

Бывшие одноклассницы, которые к тому времени до неузнаваемости изменились и резкий смех которых меня пугал, обсуждали, сидя в кафе, проблему, что это у Керсти — самопожертвование или большая любовь? Сожалений никто не высказывал, боясь произвести плохое впечатление. Все читали если не «Божественную комедию», то по меньшей мере «Свет далекой звезды», и знали, что настоящая любовь действительно существует. Судьба Керсти вызывала жгучий интерес, и его хватило на целую зиму, — разговорам и предположениям не было конца. Поговорить с самой Керсти никому не удавалось, на улице она показывалась редко и почти всегда под руку с мужем.

И мы вновь повторяли все тот же бессмысленный вопрос: «Интересно, а она счастлива?» Ответа никто не давал, но нам хватало и вопроса; мы словно бы даже гордились своей человечностью и участливым интересом.

Однажды мы решили навестить Керсти. Прихватили с собой бутылку вина «Trakia» и бисквиты. Визит продолжался около двух часов. Керсти жила в однокомнатной квартире, и муж ее действительно был слепым. Абсолютно. Он разговаривал с нами о том о сем, а мы были сверхделикатны — старались не задеть его каким-нибудь сказанным некстати словом. Мы избегали упоминаний о внешней красоте вещей и пытались вжиться в мир слепого. И когда кто-то из нас, случайно взглянув в окно, высказал предположение, не пойдет ли дождь, на небе такая синяя туча, то ему сразу же наступили на ногу. А когда муж Керсти ел, мы все отводили взгляд к окну, нам было не по себе, да, наверное, и самой Керсти тоже.

Девицы болтали, переливали из пустого в порожнее, но в их глазах можно было прочесть все тот же вопрос: «Кто ты? Принесшая себя в жертву или слепо влюбленная?» Однако Керсти ответа не давала, и вскоре мы поднялись, пожелали всего наилучшего и вышли за двери. Керсти проводила нас немного, но ничего нам не сказала, кроме того, что жизнь ее нелегка и у нее полно всяких хлопот. Пошел дождь, небо сплошь затянулось тучами. На улицах горели фонари — лишь неделя, как их начали зажигать. Стоял август. Мы пришли к выводу, что о любви в этой семье не может быть и речи, по крайней мере со стороны Керсти. Одна девочка даже передернула плечами. Но мы все же решили, что к этой паре надо будет зайти еще, предложить им хотя бы свое общество. Иначе что же станется с бедняжкой Керсти — ведь некому даже полюбоваться ее глазами.

Так мы и поступили. Керсти была нашим общим другом, и мы сочли своим долгом поддержать ее в беде. Мы навещали эту семью то по одному, то по двое, то по нескольку человек сразу. Болтали о проделках школьной поры, о всяких пустяках, стараясь не затрагивать тем, которые могли бы напомнить мужу Керсти о блеске и красках мира.

Но вопрос, который мы все в себе носили, волновал нас все больше. Почему все-таки Керсти так поступила? Почему? Ведь она была очень привлекательной девушкой, посещала кафе, много читала, занималась в драмкружке… А теперь?.. Может быть, именно из желания уяснить себе это мы и навещали ее.

Навещали до тех пор, пока однажды не обнаружили дверь ее квартиры запертой. Был ослепительно белый зимний день, на улице было полно сугробов, столбы дыма из труб поднимались к небу перпендикулярно. Мы подумали было, не умер ли кто-нибудь, а может быть, даже покончил жизнь самоубийством, но женщина из соседней квартиры сообщила нам, что Керсти позавчера уехала, а куда — не сказала. Керсти, дескать, хотела и сама помогать грузить вещи, а она запретила ей — это могло повредить ребенку.

Ребенок? Мы были поражены. Да, она беременна, пояснила соседка, заправляя волосы под платок, уже на пятом месяце. Мы не нашлись ничего больше спросить. Своего нового адреса Керсти соседке не оставила, хотя та очень просила об этом.

Вот, пожалуй, и все. Мучивший нас вопрос так и остался неразрешенным, но мы были еще в том возрасте, когда чужое счастье кажется самой таинственной из всех загадок.

Content

Мати Унт
ИНТЕРЕС К ЧУЖОМУ СЧАСТЬЮ