К. Д. Паркер

Шестнадцать способов защиты при осаде

K. J. Parker

SIXTEEN WAYS TO DEFEND A WALLED CITY

First published in the English language in the United Kingdom

in 2019 by Orbit, an imprint of Little, Brown Book Group, London

Copyright © 2019 by One Reluctant Lemming Company Ltd.

© Григорий Шокин, перевод, 2022

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Посвящается Констанции и Сталкерам — с благодарностью

Орхан, сын Сийи, Доктус Феликс Преклариссимус, здесь изложил историю Великой осады, с тем чтобы деяния и страдания великих людей никогда не были забыты

1

В Классис я заехал по делам. Мне понадобилось шестьдесят миль четырехдюймовой пеньковой веревки второго сорта. Я строитель понтонных мостов, а вся армейская веревка в Империи проходит через Классис. Сделка обычно идет так: подается заявка в Отдел снабжения дивизий, тот отправляет ее в Центральный отдел снабжения, оттуда она уходит генерал-казначею, он ее одобряет и отсылает назад в Отдел снабжения дивизий, откуда она отправляется через Центральный отдел снабжения снова в Классис, где квартирмейстер говорит: извините, у нас нет веревки. Или же можно нанять в Хереннисе какого-нибудь ловкача жулика, чтобы он вырезал на заказ такую копию печати казначейства, чтоб комар носа не подточил. Желанный оттиск я ставлю на свою заявку сам — и доставляю ее на руки заместителю квартирмейстера в Классисе, где есть старший клерк, который отмотал бы немалый срок в сланцевых карьерах, если б я не стащил кое-какие документы несколько лет назад. Я их, конечно, все сжег сразу после того, как заполучил, но клерк-то этого не знает — вот и приходится ему выделять из армейских запасов шестьдесят миль веревки для меня.

Я выбрал сухопутный маршрут из Траекты в Цирт, пролегающий по одному из моих мостов (срочный заказ, выполненный мной пятнадцать лет назад; должен был стоять всего месяц, но мост все еще там, и это единственный путь через Лузен, не считая того, что в двадцати шести милях оттуда, если в сторону Понс-Йовианиса) и дальше вниз через перевал на береговую равнину. Открывающийся с перевала вид поистине легендарен — огромное зеленое лоскутное одеяло с синевой залива за ним, и Классис, геометрически идеальная звезда, тремя лучами вонзается в сушу, а еще тремя — вдается в море. Решение, если подумать, сугубо прагматичное, прямо по полевой инструкции. Более того, спустившись на равнину, вы уже не сможете ухватить эту форму, если только вы не Господь Бог. Три обращенных к морю рукава представляют собой сужающиеся причалы, в то время как их сухопутные аналоги — это оборонительные бастионы, предназначенные для прикрытия трех главных ворот огнем сразу с двух сторон. И наконец, когда девяносто лет назад был построен Классис, тут были огромные чащобы (срубленные на древесный уголь во время Народной войны — теперь памятью о них служат пеньки, болота и кустики ежевики), так что и с перевала его было толком не осмотреть. Я к тому, что эта зрелищная манифестация имперской власти, судя по всему, получилась сама собой. Добравшись до перевалочной станции на Вехе 2776, я вообще не видел Классиса, хотя, конечно, его очень легко найти. Просто следуйте по прямой как стрела военной дороге уклоном в шесть футов — глазом моргнуть не успеете, и вы там.

Особо отмечу — прибыл я не на экипаже военной почты. Будучи почетным командиром инженерных войск, я имею на это право; будучи млеколицым (нас так называть не полагается, хотя все так и делают; мне-то всё равно; я люблю молоко), я не должен сидеть в одной карете с имперцами, это не принято — дорога от полустанка до полустанка длится шестнадцать часов, вдруг кто от вида моего занервничает. Конечно, они в мою сторону и слова не скажут. Робуры гордятся своими хорошими манерами; кроме того, назвать млеколицего млеколицым — акт предвзятости, от которого и до трибунала недалеко. Замечу, что никто никогда не сталкивался с официальными обвинениями на сей счет, что доказывает (вроде как): имперцы свободны от предубеждений. С другой стороны, несколько десятков офицеров резерва осудили и уволили за то, что они назвали имперца синешкурым, так что сами судите, насколько они порочны и достойны презрения.

Нет, я проделал весь четырехдневный путь на повозке гражданского перевозчика. С экипажем военной почты, меняющим лошадей на полустанках каждые двадцать миль, мне потребовалось бы пять дней с небольшим, но моя повозка везла рыбу — чудесный стимул двигаться дальше.

Повозка с грохотом подкатила к средним воротам, я спрыгнул наземь и заковылял к часовому. Тот смерил меня угрюмым взором, потом — приметил мои офицерские петлицы. Я уже было решил, что меня вот-вот арестуют за то, что выдаю себя за военный чин (как будто впервой), но меня пропустили — правда, пришлось отскочить в сторону, чтобы меня не задавила телега размером с собор. Классис.

Приемная моего приятеля клерка находилась в квартале 374, ряд 42, улица 7. О последовательной нумерации в отделе поставок явно слышали, но сомневаются в ее эффективности, так что блок 374 вклинен между 217-м и 434-м. Улица 7 ведет с улицы 4 на улицу 32. Впрочем, наверное, так и должно быть, тем более что я тут вполне могу найти дорогу, а я всего лишь строитель мостов — никто.

Клерка на месте я не застал. За его столом сидел робур без малого семи футов росту в молочно-белом монашеском одеянии. Он был лыс как колено и смотрел на меня так, будто я только что вывалился из-под хвоста дворняги. Я упомянул имя своего приятеля. Робур улыбнулся.

— Его переназначили, — сказал он.

— Он мне не рассказывал.

— О таком переназначении с гордостью не говорят. — Он оглядел меня с головы до ног; я уже думал, что он сейчас заглянет мне в рот и примется зубы изучать. — Чем могу помочь?

Я одарил его широкой улыбкой.

— Мне нужна веревка.

— Прости. — Он явно был счастлив. — Веревки нет.

— У меня при себе одобренная заявка.

Он выставил вперед руку, я показал ему свою бумажку. Уверен, он заметил, что печать поддельная.

— К сожалению, в настоящее время у нас нет веревки, — сказал он. — Но как только мы получим…

Я кивнул. В штабном колледже меня не муштровали, так что в стратегии и тактике я не смыслю ни черта, но знаю: если проигрываешь — лучше вовремя отступить.

— Спасибо. Прошу простить за беспокойство.

Его улыбка говорила, что он со мной еще не закончил.

— Оставь-ка этот свой запрос здесь.

С фальшивой печатью? Ищи дурака.

— Спасибо, но разве не нужно его отправить обратно по инстанциям? Я же не хочу влезать в арсенал без очереди.

— Думаю, порой можно и влезть. — Он снова протянул руку, и я подумал: «Черт!» А потом меня спасли враги.

История всей моей жизни. Счастливых случайностей на мою долю перепадает гораздо больше, чем я заслуживаю, — так что, получив гражданство, я указал Феликс как свое настоящее имя. Фортуна улыбалась мне почти на каждом повороте — а самая загвоздка в том, что ее агентами всегда выступали какие-нибудь плохие ребята. Судите сами — когда мне было семь лет, хусы напали на нашу деревню, убили моих родителей, а меня уволокли волоком и продали шердену, который и обучил меня плотницкому делу — тем самым утроив ценность — и перепродал на верфь. А когда мне исполнилось девятнадцать, через три года после перепродажи, имперская армия вздумала пойти с карательной экспедицией против шерденских пиратов. Угадайте, кто был среди пленных, доставленных обратно в Империю, — флоту всегда отчаянно не хватает умелых работяг на верфях. Мне разрешили вступить в армию, чем я и заслужил гражданство, и в двадцать два года я стал бригадиром. А затем пришли эхмены и захватили город, где я находился. Меня, одного из выживших, перевели в инженерный корпус, где теперь я имею честь быть почетным командиром. Такой вот у меня путь. Головокружительный взлет от безграмотного раба-деревенщины до командира полка в Империи — на совести хусов, шерденов, эхменов и, наконец, не в последнюю очередь робуров, жутко гордых тем фактом, что за прошедшие сто лет они убили более миллиона подобных мне. Один из городских уродских карго-культов из разряда «сегодня мы тут заправляли, а завтра всех нас разогнали» утверждает, что путь к добродетели пролегает через любовь к своим врагам. У меня с этим точно никаких проблем нет. Мои враги мне всегда помогали, им я обязан всем, что имею. А вот от друзей — впрочем, у меня их было немного — я не получал ничего, кроме боли и обид.

Я заметил, что робуру стало не до меня — он уставился в окошко. Я подступил поближе, заглянул ему через плечо и спросил:

— Это что, дым?

— Да. — Он на меня даже не оглянулся.

Пожар в таком месте, как Классис, — плохая весть. Любопытно, как люди реагируют. Мой собеседник, например, застыл как вкопанный, а я вот что-то занервничал. Чтобы лучше видеть, как горит длинный амбар, из обоих окон которого дымило, я привстал на цыпочки.

— Что у вас там хранится? — поинтересовался я.

— Веревка, — ответил он. — Три тысячи миль.

Оставив его таращиться, я удрал. Армейская веревка просмолена насквозь, а в Классисе у всех сараев вместо крыш — солома. Сейчас лучше держаться отсюда подальше.

Я выскочил во двор. Люди бежали во все стороны. Некоторые из них не были похожи ни на солдат, ни на клерков. Один из них бросился ко мне, потом остановился.

— Прошу прощения, — сказал я, — а не подскажете…

Он пырнул меня; я не заметил меча в его руке. Что за черт? Теперь он нацелился в голову. Может быть, я не самый проницательный парень на свете, но между строк читать умею: я ему не нравился. Я метнулся в сторону, дал ему по пяткам, а потом ударил ногой в лицо. Такого в инструкциях по строевой подготовке нет, но, когда тебя воспитывают работорговцы, образование выглядит примерно так. Прием напомнил мне о шердене-плотнике (собственно, он меня ему и научил); я подумал о пиратах, и тогда до меня дошло.

Я наступил человеку с мечом на ухо, надавил, пока что-то не хрустнуло — не то чтобы я затаил обиду, — и огляделся в поисках места, где можно было бы спрятаться.

Если происходит что-то без шуток плохое, всегда требуется время на осознание. Шерденские пираты беснуются в Классисе? Да быть такого не могло. Я шмыгнул в тенистый проем и замер совершенно неподвижно. Если глаза не врали, очень даже могло. От имперской армии проку было чуть — солдаты чересчур отвлеклись на борьбу с пожаром на веревочном складе и пиратам ничего и не стоило перестрелять их, пока они метались с ведрами, лестницами и длинными крюками. Никто, казалось, не понял, что происходит, — кроме меня, но я-то не в счет. Довольно скоро во дворе не осталось ни одного имперца. Пираты стали подтягивать повозки к большим сараям и грузить их всяким добром. В Классисе никогда не было недостатка в тележках. Надо отдать шерденам должное — работали они на совесть. Чтобы бригада докеров или складских рабочих загрузила двести тележек четвертого размера за сорок минут! Видимо, в этом и состоит разница между работой на себя и по найму.

Думаю, пожар был роковой случайностью — шерденам он точно доброй погоды не сделал. Он распространился от одного сарая к другим до того, как те успели разграбить, затем уничтожил главный конюшенный блок и каретные сараи, прежде чем ветер сменил направление и огонь перекинулся на казармы и второстепенные административные блоки. То есть прямо в мою сторону. К тому времени поблизости не осталось ни солдат, ни клерков — одни только пираты. Пришлось мне снять плащ, подивившись на большое красное пятно спереди — ах да, меня же мечом задели, подумаю об этом позже, — и стянуть с мертвого пирата халат. Натянув его через голову, я с занятым видом устремился прочь из двора.

Правда, прогарцевав ярдов тридцать, я упал. Удивился поначалу, а потом дошло: а задели-то меня серьезнее, чем сначала показалось. Я чувствовал себя до смешного слабым и ужасно сонным. Затем кто-то навис надо мной — шерден с копьем в руке, — и я сначала весь напрягся, а потом подумал: «Да какая, на хрен, разница».

— С тобой все в порядке? — спросил меня пират.

Нет, повезло мне все-таки млеколицым родиться.

— Все путем, — отозвался я с земли. — Честно.

— Чушь собачья, — усмехнулся пират и рывком поднял меня на ноги. Приметил мои ботинки — жукодавы на толстой подошве — таких в простой лавке не купишь, — а потом я увидел, что он и сам в таких же. Пираты. Ботинки, снятые с мертвеца.

— Давай, — сказал он. — Обопрись на меня. Жить будешь.

Пират обнял меня за шею, потом обхватил за талию и повел к ближайшей повозке. Возница помог ему поднять меня, и они оба бережно уложили меня на огромную стопку кольчуг. Мой спаситель снял халат, свернул его и положил мне под голову.

— Верните его на корабль, там о нем позаботятся, — сказал он, и это был последний раз, когда я его видел.

Святая простота. Судя по тому, как быстро и эффективно грабители обстряпывали все свои дела, было совершенно очевидно, что поблизости не осталось имперцев — кроме меня, с любовью уведенного от опасности моими врагами. Повозка с грохотом проехала через лагерь к среднему причалу. С каждой стороны было пришвартовано по дюжине кораблей. Возница не смотрел, так что я смог слезть с повозки и зарыться в большой моток веревки, где и оставался до тех пор, пока последний корабль не отплыл.

Некоторое время спустя появился военный шлюп. Я вовремя вспомнил, что стоит избавиться от шерденовского халата, спасшего мне жизнь. Он бы и стал моей последней одеждой, если бы это увидел кто-то из наших.

Именно по этой причине — одной в ряду причин — я решил написать эту историю. При обычных обстоятельствах я бы и не подумал, не предположил бы — кто я такой, чтобы брать на себя запись деяний и страданий великих людей, и так далее. Но я был там, не только на протяжении всей осады, но и в сáмом ее начале. Как я, возможно, уже упоминал, по жизни мне везло гораздо чаще, чем я заслуживал, и, когда — раз за разом — какая-то незримая рука выхватывает, так сказать, из-под колес и благополучно опускает на обочину, стоить спросить себя — а с какой стати? Наверное, подумал я, меня берегли для роли свидетеля. В конце концов, любой может свидетельствовать в имперском суде; даже дети, женщины, рабы, млеколицые, хотя, конечно, судья должен принять решение, какой вес придавать показаниям таких, как я. Если Фортуна рассудила, что я достаточно хорош для командования инженерными войсками, — возможно, сочтет, что и как историк я вполне себе ничего. Подумать только — сын погонщика с севера Бычьей Шеи увековечит свое имя на переплете. Это было бы нечто.

2

Я оказался не единственным выжившим. Заместитель квартирмейстера прожил достаточно долго, чтобы подтвердить бóльшую часть того, что я сообщил, и пара рыбаков видели, как шердены нагрянули со стороны Северного пролива и встали у причалов. Они направились по каналу против ветра к военно-морской базе в Колофоне, где им никто не верил, пока не появился столб дыма.

Шлюп сплавил меня обратно в Колофон, где флотский костоправ залатал меня, хоть не должен был — догадайтесь почему, — прежде чем отправить меня на судне снабжения в Малату, где есть больница для резидентов, лицензированная для лечения людей с кожными заболеваниями. Через пару дней мне до смерти надоели врачи, я выписался и на груженной углем повозке направился обратно в Город. Тут я влип — люди из Следственного комиссариата проследили меня аж до Малаты, чтоб взять показания, а меня на месте не оказалось. Одни беды от млеколицых!

Как только разведке надоело кричать на меня, я, пошатываясь, побрел повидать Фаустина — префекта Города. Он мне не то чтобы друг — не хочу добавлять ему проблем такими словами. Просто так вышло, что уделяет мне гораздо больше времени, чем подавляющее большинство робуров, и мы вместе работали над ремонтом акведуков. Фаустина я не застал на месте — его вызвали на важное заседание Совета. Черкнув ему записку с просьбой о визите, я потащился в сторону холма, к муниципалитету, служащему мне чем-то вроде пристанища, когда я в Городе.

В качестве особой милости, оказанной мне личным заступничеством префекта Фаустина, я получил собственное жилье из фонда муниципалитета. Когда-то это был сарай для угля; потом, видимо, служил конурой для сторожевой псины. Исконно же здание было подворьем монастыря Огня, который построил Темрен Великий, чтобы возблагодарить за разгром робуров при Маркиане. Город — место с историей: где ни копни, везде что-то древнее. Как бы то ни было, мне разрешили держать там вещи, а почта и всякая всячина копится в старом сундуке без крышки, поставленном у двери. Неподалеку от сундука я соорудил из ящиков кровать (я же плотник, не забыли?). Не став просматривать письма, я забрался в кровать, зарылся в попоны и заснул.

Какой-то дурак разбудил меня — огромный, с головы до ног в позолоченных чешуйчатых доспехах, как огромная рыба, стоящая на хвосте. Он был не один.

— Вам чего? — Я зевнул.

— Полковник Орхан.

— Слушаю.

— Вас приветствует генерал Приск. Вас хотят видеть в Совете.

Это, конечно, была откровенная ложь. Генерал Приск не хотел, чтобы я находился под его юрисдикцией, как он ясно дал понять, когда я был готов к повышению (но Приск тогда не был главным, слава богу). В частности, он не хотел, чтобы я входил в его Совет; жаль, у него не было права выбора в этом вопросе.

— Когда?..

— Прямо сейчас, полковник.

Я застонал. На мне все еще была окровавленная туника с дырой поверх грязно-белых бинтов из Малаты.

— Мне нужно умыться и переодеться, — сказал я. — Дадите мне десять минут?

— Нет.

Из немногих вещей, для которых тут хватает места, я храню запасной шерстяной серый плащ и красную фетровую шляпу — их я и надел. День был жаркий, и я понимал, что сварюсь в них, но — или так, или сидеть в Совете в кровавых лохмотьях. Воротилы в золотых латах окружили меня — в том никакой необходимости не было, но, сдается мне, в них говорила сила привычки.

Военное министерство находится через четыре двери от Золотого Шпиля, слева. Пройдя через маленькую низкую дверь в унылой кирпичной стене, оказываешься в самом удивительном саду, полном лаванды, хлопка и невероятно красивых цветов. За садом находятся двойные бронзовые двери, охраняемые двумя самыми мощными солдатами, а за дверьми — изобилие белого мрамора, такое яркое, что из глаз слезы. Я понимаю, почему люди обижаются, когда я туда захожу. Я даже наполовину не понижаю тон.

И все же с вершины открывается великолепный вид. Море крыш — красная черепица, серый шифер, солома. Ничего зеленого или синего, одна лишь работа человеческих рук — от края до края, насколько хватает глаз. Нигде больше на земле такого не увидишь. Каждый раз, созерцая этот вид, независимо от ситуации, я понимаю, насколько мне повезло.

Однако из окна в зале Совета видно море. Генерал Приск сидел к нему спиной, а я занимал позицию главного наблюдателя. За его плечом я мог видеть рукава гавани, а за ними — ровную темно-синюю поверхность. Много парусов, но ни на одном из них не было красно-белых полос шерденов. Во всяком случае, пока. Если бы я предложил поменяться местами с генералом, он бы подумал, что я пытаюсь пошутить, поэтому я держал рот на замке.

По-армейски лаконично и конспективно генерал Приск рассказал нам все, о чем мы и так знали: внезапное нападение агрессоров с моря, выживших нет, нанесен значительный ущерб зданиям и складам, ведется расследование, чтобы установить личности нападавших…

— Прошу прощения! — поднял руку я.

Краем глаза я заметил, как префект Фаустин поморщился. Вечно твердит он мне — не чини проблем. И он, разумеется, совершенно прав и принимает мои интересы близко к сердцу. Фаустин все время спрашивает меня — почему? Ответ: понятия не имею. Я знаю, что это плохо кончится, и, видит бог, мне это не нравится. Мои колени слабеют, кишки вяжутся узлом, в груди дыхание спирает — слышу собственный голос и думаю: «Только не сейчас, дурень, только не снова»; к тому времени уже слишком поздно спохватываться, правда.

Все уставились на меня. Приск нахмурился.

— Что?

— Я знаю, кто это был, — ответил я. Ничему жизнь не учит.

— Знаете?..

— Ну да. Их зовут шерденами.

Когда Приск злился, он понижал голос так, что почти начинал мурлыкать.

— Есть ли какая-либо причина, по которой вы не сочли нужным упомянуть об этом раньше?

— Меня никто не спросил.

Фаустин крепко зажмурился.

— Что ж, — сказал генерал, — может быть, будете так добры и просветите нас сейчас?

Когда я нервничаю, я много болтаю и начинаю грубить. Это просто смешно. А вот если я вне себя от гнева, если кто-то пытается меня спровоцировать — голова моя льда холоднее, и я все держу под контролем, как возничий на Ипподроме своих лошадей. Паника же делает меня весьма самоуверенным. Черт знает что.

— Конечно. Шердены — вольная конфедерация, в основном изгнанники и беженцы из других стран, базирующиеся в устье Шельма на юго-востоке Пермии. Мы обычно называем их пиратами, но в основном они торгуют; мы много работаем с ними, напрямую или через посредников. У них быстрые легкие корабли — небольшого тоннажа, но прочные. Обычно они воруют только в трудные времена, выбирают легкие цели, где успех обеспечен — монастыри, уединенные виллы, в крайнем случае немноголюдные армейские форпосты или обоз серебряной руды из шахт. Однако, если бы у них был выбор, они предпочли бы покупать ворованное, а не грабить сами — им известно, что мы могли бы прижать их к ногтю за две минуты, если б захотели. Но мы не хотим — как я уже сказал раньше, мы много работаем с ними. В принципе, они никому не мешают.

Адмирал Зонарас наклонился вперед и посмотрел на меня через стол.

— Сколько кораблей?

— Понятия не имею. Не моя область знаний. Мне известно только, откуда они — скажем так, наши пути пересекались. Военно-морская разведка должна знать.

— Я спрашиваю у вас. — Ох уж этот Зонарас, бессердечный тип! — Выскажите разумное предположение.

Я пожал плечами.

— Ну, я скажу — три-четыре сотни кораблей. Но поймите, речь идет о дюжине-другой мелких обособленных флотов. Нет никакого короля Шерденов, я имею в виду.

Приск бросил взгляд мимо меня, на стол.

— У нас есть какие-нибудь данные о количестве кораблей в Классисе?

Никто и словом не обмолвился. Такой прекрасный шанс помолчать выпадает раз в жизни, Орхан.

— Около семидесяти, — сказал я.

— Погодите.

Сострат, лорд-камергер. Если бы мы обсуждали сейчас гражданский вопрос, он сидел бы в кресле вместо Приска.

— Откуда ты все это знаешь?

Я пожал плечами.

— Я там был.

— Был?

— Именно. Я был в Классисе по делам и все видел своими глазами. — Тут по Совету пробежал бормоток. — Моя оценка основана на самом непосредственном наблюдении за их кораблями, пришвартованными в доках. С каждой стороны каждого из трех причалов стояло по дюжине судов. Шесть раз по двенадцать — это семьдесят два. Не думаю, что их могло быть больше — им бы просто не хватило места, и так-то было негде яблоку упасть. Возможно, другие суда прибудут, когда этот отряд закончит погрузки. Не знаю.

Симмах, имперский агент, спросил:

— Почему нам не доложили, что есть свидетель?

Генералу это настроения не подняло.

— Свидетель, по всей видимости, до сего момента не нашел уместным высказаться. Но лучше поздно, чем никогда. Вам, Орхан, лучше рассказать нам о том, что произошло, как можно более полно.

Я собирался указать на то, что в Колофоне с меня и так уже стрясли все, что нужно, но Фаустин — мысли он, что ли, читать умеет? — энергично затряс головой, будто корова, которой докучают слепни. Ну да, он прав. И я рассказал Совету обо всем еще раз: от пожара до спасения имперцами. Когда я закончил, повисла долгая пауза.

— Мне все видится довольно простым, — сказал адмирал Зонарас. — Я могу вывести Пятый флот в море через четыре дня. Они позаботятся о том, чтобы эти шердены больше никогда нас не беспокоили.

Все покивали — как будто ветер покачал полевой клен. Кровь застучала у меня в затылке. Хоть сейчас промолчи, умолял я себя.

— Прошу прощения…

После того как заседание Совета окончилось, я попытался слинять вниз по холму, но Фаустин меня нагнал-таки — у самого фонтана Калликрата.

— Ты с ума сошел?

— Всего лишь сказал правду.

Он закатил глаза.

— Конечно, правду! Дело же не в этом, а в том, что ты разозлил каждую хоть сколько-нибудь важную шишку.

— Я все равно никогда им не нравился, — парировал я, пожимая плечами.

— Орхан, послушай, — так ко мне никто не обращается, — котелок у тебя варит как надо, и поэтому ты — уникальное явление для этого города. Но с манерами твоими надо что-то срочно делать.

— С манерами? А что не так?

Почему я раздражаю единственного робура в Городе, который может вынести мое присутствие? Извините, не знаю.

— Орхан, ты должен что-то с этим сделать, пока не попал в серьезные неприятности. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты так полон обиды, что она сочится из тебя как молоко из недоеной коровы. Демонстративно отворачиваешься от людей — конечно, так они скорее умрут, чем сделают то, что ты им скажешь, даже если это правильно и разумно. Знаешь, если Империя когда-нибудь рухнет, это запросто может случиться из-за тебя!

Ну да.

— Знаю, — кивнул я, — испортил хороший совет тем, что посмел его дать.

Это вызвало у Фаустина невольную улыбку.

Что мне нужно сделать — так это попросить кого-то еще, кого-то, кто бы не мутил так воду и мог говорить за меня. Тогда люди будут слушать.

Лицо префекта стало каким-то деревянным.

— Ну не знаю, но вот если б ты только поменьше грубил…

Я вздохнул.

— Кажется, тебе бы не помешало выпить.

Фаустин всегда создает такое впечатление, на самом деле. На сей раз, однако, он покачал головой.

— Слишком занят, — сказал он, очевидно имея в виду, что слишком занят, чтобы рисковать появиться со мной на публике еще по крайней мере неделю.

— Подумай о том, что я сказал, ради бога. Слишком многое поставлено на карту, чтобы рисковать провалом только из-за твоего несчастного характера.

Справедливое замечание, и я действительно серьезно думал об этом всю дорогу вниз по Холмовой улице. Беда в том, что я был прав. Все, что я сделал, — указал, что Пятый флот никуда не отправится в течение довольно долгого времени. Адмирал Зонарас сказал, что это для него новости; я указал, что, поскольку все снасти и доски для бочек — всё, что находилось в сарае рядом со складом веревок, как я узнал у флотского костоправа, прежде чем меня вышвырнули, — обратилось в дым, флоту придется…

Так, ладно, здесь необходимы пояснения. Это называется «необходимые складские запасы» и считается, что это ежегодно экономит армии целое состояние. У нас есть шесть флотов по триста двадцать кораблей в каждом. От корабля самого по себе толку мало: ему нужны мачты, паруса, весла, снасти, всякие припасы, из которых самое важное — бочки для хранения пресной воды. Без бочек с водой корабль не может отойти далеко от берега из-за необходимости заправляться один раз в день, в жаркую погоду — дважды. И если бы у каждого корабля было свое снаряжение — вы наверняка сильнее меня в арифметике, посчитайте, — это все вышло бы в кругленькую сумму. Поскольку в море задействованы обычно только два (в чрезвычайной ситуации — три) флота и поскольку комплекты снаряжения у них взаимозаменяемы (а это тоже непростая задача), кому-то пришла в голову революционная идея. Итак, один флот — дивизион Внутренних войск, постоянно дежурящий на охране проливов, — был полностью укомплектован во все времена. Остальные пять делили два полных набора снаряжения, для удобства и скорости развертывания хранящиеся на складах Классиса, готовые к выдаче в любой момент, когда кому-то понадобится их использовать.

Очевидно, Зонарас был в курсе. Но, даже зная что-то, вполне можно не думать об этом. Или, может быть, адмирал прекрасно понимал, что не сможет cпустить на воду ни одного корабля теперь, когда снасти и бочки превратились в пепел, — но не хотел, чтобы о том прознали остальные в Совете. В любом случае, он назвал меня проклятым лгуном, круглым идиотом и уймой других нехороших слов — правдивых, что уж там, но едва ли имеющих отношение к насущному делу. Генерал Приск прямо спросил его: сможешь послать флот в Пермию или нет? И Зонарас сделал единственное, что мог в данных обстоятельствах: вскочил, бросил на меня сердитый взгляд, скрежетнул зубами и вышел из комнаты не сказав ни слова.

На том заседание закончилось. Оно и к лучшему, думаю, — я и так нажил себе целую телегу неприятностей. Если бы члены Совета не разбрелись в замешательстве кто куда, я мог бы поднять еще несколько вопросов касательно погрома в Классисе — что, вполне возможно, стоило бы мне головы.

И вот я оказался в Городе, в безвыходном положении. Собственно говоря, поскольку мои дела тут закончились, следовало вернуться в штаб и плотно засесть за бумаги. Но я почему-то чувствовал, что это не самая блестящая идея. Немыслимо, чтобы генерал, адмирал, камергер или один из начальников дивизий и многочисленных штабов устроил убийство служащего офицера Империи, когда тот ехал бы домой один по пустынным дорогам через вересковые пустоши. Но даже в такой упорядоченной империи, как наша, есть бандиты, уволенные солдаты, беглые рабы, недовольные крестьяне, религиозные фанатики и просто психи, готовые перерезать вам горло за гвозди в подошвах. Порой должностные лица, за которыми значился статус неудобных или несговорчивых, попадались на их пути. Так что я решил выждать день-другой, а после влиться в торговый караван или группу паломников. Провидение лучше не искушать без повода — и, как говорил один мудрец, судьба как монашка — не стоит ее искушать.

3

Конечно, в Городе тоже нет недостатка в ворах, сумасшедших и несчастных случаях, но здесь легче предпринять шаги по уменьшению рисков. Например, если хочешь уйти от гнева управы — обратись к тем людям, кому управа обычно платит за устроение вендетты.

Я избирателен в выборе друзей, поэтому стараюсь держаться подальше от убийц, грабителей, взломщиков и вымогателей. Ничего не имею против мошенников, но они умнее меня и всегда готовы к работе, поэтому обычно я схожусь с фальсификаторами, копиистами, фальшивомонетчиками — голубая кровь.

Поэтому я отправился на Старый Цветочный рынок. Если вы никогда не были в Городе, обратите внимание: вопреки названию, цветами на рынке том не торгуют. Как и почти вся городская номенклатура, это название отражает дела давно минувших дней, а вовсе не то, что там происходит сейчас. Чтобы избежать сомнений, цветы — единственное, что на рынке не купишь. Жизнь или смерть — запросто, никаких проблем. Простой букет роз — нет, извините. Старый Цветочный рынок построен на руинах целого района, провалившегося под землю полтора века назад, — оказалось, что построили его прямо над подземной рекой, протекающей через середину холма, на котором стоит Холмовая улица, и в конечном итоге выходящей в залив.

Я зашел в «Собачий дуэт», сел в самый дальний от очага угол и попросил пиалу чая и тарелку медовых кексов. В «Собачьем дуэте» никто никогда не заказывает чай.

Примерно через минуту она вышла ко мне и села напротив.

— У тебя крепкие нервы.

— Уже знаешь о том, что было утром на Совете? Впечатлен.

— Понятия не имею, о чем ты. — Она раздула ноздри: недобрый знак. — Люди какие-то заходили сюда, искали тебя.

Ее зовут Айхма, и я знал ее отца много лет назад, когда тот был капитаном Зеленых. Мы с ним служили вместе, пока он не бросил тянуть лямку и не пошел в гладиаторы. Как и я, на избранном поприще он преуспел, пройдя путь от пушечного мяса до верховоды Тем за каких-то шесть лет. Я скучаю по нему. Когда Айхме было четырнадцать, я сказал ей, что на смертном одре ее папа взял с меня обещание позаботиться о ней. Конечно, это была ложь; на деле он сказал что-то вроде «держись подальше от моей дочери, или я оторву тебе голову». Да и никакого смертного одра не было — он истек кровью на песке под одобрительный гвалт и ор семидесяти тысяч стадионных зевак. Странно, наверное, так умирать.

— Если это не чины, волноваться незачем, — сказал я.

Айхма пожала плечами.

— Два северянина и млеколицый. Я им честно сказала, что тебя не видела.

Я расслабился. Млеколицый был моим деловым партнером. Сделки у меня примерно следующего характера. Правительство выдает мне зарплату для подчиненных золотом. Я же им плачу серебром — шесть торнезе на человека ежемесячно. За один золотой гистаменон дают сто шестьдесят торнезе. Из-за нехватки серебра на монетных дворах не существует законного способа произвести нужный мне обмен. Кто хочет возглавить монетный двор — покупает должность у канцлера за большие деньги, которые еще предстоит как-то отбить. Но такие хлопоты ни к чему — моя зарплата составляет лишь десятую часть процента от всех отчеканенных монет. На чеканку золотой монеты уходит ровно столько же времени и сил, сколько на серебряную или бронзовую. Поэтому дворы заготавливают много-много золотых, ровно столько, сколько необходимо, серебряных и ноль целых ноль десятых бронзовых. Армейские полки́ заботятся о мелочи сами, оттискивая грубые, ужасного качества медяки из расплющенных обрезков труб. Поэтому, когда мне нужно серебро, чтобы заплатить подчиненным, я обмениваю правительственное золото на не совсем правительственное серебро, которое беру у честных торговцев вроде того млеколицего и пары северян — по особому, довольно выгодному (для меня) курсу. И теперь, думаю, понятно, откуда у меня столько знакомств на Старом Цветочном рынке. И почему именно я добился успеха в здешней коммерции — ведь от имперца голубых кровей и кожных покровов мои честные торговцы дали бы отчаянного дёру.

— Что-то плохое у тебя случилось? — спросила Айхма не сводя с меня глаз.

— Что-то чертовски скверное, — кивнул я.

Она вздохнула. Ее время — деньги, но, когда мне нужно поговорить, Айхма его находит и слушает. Она кивнула разливщику — тот, скорчив унылую мину, пошел наполнять чайник.

— Политика?

— Что-то вроде того, да.

— Меня все это не интересует. Я просто зарабатываю себе на жизнь.

— Ты умная, — сказал я.

Улыбка у нее на редкость скупая.

— Снова играешь в свои игры? Заставляешь меня говорить то, о чем сам думаешь.

— Ага, но ты — хороший игрок. Потому что умная.

Тщеславие — ее единственная слабость. Она знает, что красива, потому что мужчины говорят ей об этом снова и снова, и это не приносит ей ничего, кроме раздражения. Но я — единственный, кто говорит ей, что она умна.

— Ладно, выкладывай.

— Слышала, что случилось в Классисе?

Она кивнула:

— Пираты разграбили склады, так?

— Верно. Теперь подумай — почему это меня так волнует?

Когда Айхма о чем-то думает, она совершает особый ритуал. Опускает голову, словно в молитве, смотрит на свои руки. В такие моменты говорить с ней не о чем, можно даже не пытаться — все равно ни слова не уловит. Когда след взят, она начинает хмуриться. Когда ей кажется, что орешек расколот, — она выпрямляет спину и смотрит на меня в упор.

— Ну?.. — закинул пробный невод я.

— Что именно они украли?

«Девчонка — золото», — подумал я.

— Точно не знаю. Кое-что подслушал в имперском лазарете, но меня там продержали недолго. Судя по всему — военные поставки.

— В смысле?

— Сапоги, одеяла. Триста бочек чешуи для изготовления доспехов. Две тысячи ярдов палаточной ткани. Телеги с кольями для частокола. Семь тысяч подшлемников. И всё в таком духе.

Она медленно кивнула.

— Допустим, я делец. Трачу много денег на корабли и экипажи, зная, что, как только имперский флот сядет на хвост, а такое рано или поздно случится, — мне несдобровать. И что же я получу за все риски? Сейчас прикинем. Колья для частокола — это просто…

— …дрова? Растут на деревьях?

— Не перебивай. Но да, именно так. Ткань для палаток сгодится на пошив одежды, но только для бедняков, которые много не заплатят. Подшлемники? — Айхма развела руками. — Бесполезная ерундень. Никто не купит такой товар по прибыльной цене.

— Кроме?..

Она быстро кивнула.

— Ну да, кроме армии или правительства. Но правительства не крадут свои запасы у других правительств, это слишком рискованно. Да и дешевле самому все сделать, заказать у своих же мастеров — на них проще давить, чем на разбойников, значит, поставки пойдут без перебоев.

Она знает много умных слов. От меня нахваталась, правда, льщу я себе.

— Что это значит?

— Погоди… я еще думаю. Пираты крадут много барахла, которое не сбудешь легко, да еще и с таким риском. Значит… — Она наклонила голову, как будто какой-то невидимый помощник только что дал ей ответ. — …Воровство по заказу?

— Но заказ — не правительственный, как мы уже решили.

Она потерла большим пальцем ладонь. Ее отец делал так, когда был зол или смущен.

— Конечно. Тогда — это кто-то, кто пока не у власти, но…

— …очень хочет туда попасть. — Я щелкнул пальцами. — Твой отец всегда говорил, что ты проницательная.

Айхма насупилась.

— Погоди, это все равно какая-то бессмыслица. Просто предположим, что и правда есть кто-то, желающий создать армию с нуля. Допустим, он на Излучине укрылся или где-то на юге. Вольный вояка. Но ведь все необходимое можно просто купить на аукционе излишков. Дешево.

Я улыбнулся ей.

— Ага, можно. Еще проще — оплатить тысячу умелых рук и открыть фабрику. Но он этого не сделал. Почему?

Айхма снова углубилась в думы. Принесли чай. Я заполнил до краев пиалу, отставил в сторонку — поостыть.

— Деньги, — промолвила наконец она. — Настоящие наличные деньги. Кто бы заказчик ни был — у него их сейчас нет.

— Но пираты тоже не станут горбатиться за спасиб… — Я осекся. Взгляд Айхмы засиял — так бывает, когда на нее снисходит озарение.

— Должно быть, это долгосрочное партнерство, — медленно произнесла она. — Сейчас денег нет, работа на особых условиях. Но в будущем она их озолотит. Подход, не особо-то и присущий шерденам, — добавила она. — Слишком организованно, если понимаешь, о чем я. Дальше «завтра, к полудню» эти ребята не заглядывают.

— Я тоже так думал. Ну и что?

— А то, что сделка должна быть диво как хороша. Им посулили золотые горы.

Она во многом похожа на своего отца. Храбрая, верная, добросердечная, острая как нож и скользкая как угорь. Но он был обаятелен.

— Если интересно, — заметил я, — первое, что они сделали, прежде чем пуститься во все воровские, — спалили такелажный и бондарный склады.

— Корабельное снаряжение, на которое уж точно бы нашелся покупатель.

— Или они могли использовать его сами, но будь я проклят, если им не велели поступить именно так.

— Чтобы имперский флот не смог нагнать их.

— Да, какое-то время — уж точно.

— Таков был план, — твердо заключила Айхма. — Сначала остановить флот, уж потом грабить. — Она уставилась на меня. — Вот это уже интересно.

— Еще как. Я всю ночь об этом дельце думал, вместо того чтобы сны смотреть. Флот выведен из строя на короткое время, но, вполне возможно, и этого хватит. Думаю, наш загадочный злоумышленник предпримет следующий шаг совсем скоро.

— И у него — вся наша амуниция, а у нас самих — хрен да редька.

Я кивнул.

— Да, из-за идиотских особенностей снабжения. Одним камнем этот пройдоха расшиб два хребта. В краткосрочной перспективе мы парализованы — что армия, что флот. Он уже готов, а мы — еще нет. Напрашивается вопрос. Кто он такой?

— Ни эхмены, ни оксены нипочем не наняли бы пиратов. Кроме того, зачем им война с нами? У них полно дел с собственными дикарями. — Она покачала головой. — Извини, но вот тут в голову никакие версии не идут.

— Ты просто не очень умная — вот и все.

Она смерила меня взглядом, в котором отчетливо читалось: ты дурак, но я тебя прощаю. Я отхлебнул чаю. В «Собачьем дуэте» это абсолютно непрофильный напиток — один я его здесь и пью, строго говоря, — а поди ж ты, какое качество! На первых глотках — освежает, у самого донышка — крепко бодрит.

Чай растет на землях эхменов — и только он там и хорош. Еще одно благословение, дарованное мне врагом, — только сейчас заметил.

— Так к чему это все? Ты боишься? — спросила Айхма.

— Еще бы, — хмыкнул я.

Она бросила на меня презрительный взгляд.

— Какое тебе дело? Ты всего-навсего досточтимый плотник.

— Так уж прям — «досточтимый». Я волнуюсь, потому что люди, которых такие дела должны волновать, сидят и в ус не дуют. Тут, как ни крути, стоит прикинуть кронциркуль к астролябии…

Айхма вздохнула.

— С тобой болтать мне по душе, — призналась она, — но в остальном ты смутьян. Мой папа, помнится, говорил: не позволяй этому типу открыть рот, иначе он тебя задурит по самые кончики ушей.

— Благослови его Господь.

Теперь она уделяла мне все свое внимание.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Почему приходишь сюда и заставляешь меня думать о куче вещей, не имеющих ко мне никакого отношения? Мне это надоело. Для тебя-то такие дела — как партейка в шахматы. Ты все знал заранее, но заставил и меня узнать.

— Твой отец — он был умнейшим человеком из всех, кого я встречал. Но его здесь больше нет, — сказал я, — остаешься ты.

Она ответила улыбкой — без капли желчи или яда.

— На это я вот что скажу. Когда он однажды заболел — взял с меня одно обещание. Он сказал: «Присмотри за Орханом, проследи, чтобы с ним ничего не случилось». Забавный поступок — мне тогда было всего двенадцать.

— И ты пообещала?

— О да. Поэтому, — уперев локти в стол, Айхма подалась вперед, — скажи мне, что ты собираешься предпринять?

— Я-то? Ничего. Мы же выяснили, это не мое дело.

— Когда тебя это останавливало?

— Ничего я не буду делать. Если только им мост не понадобится вдруг — уж тогда-то я змеей закручусь.

На самом деле она обожает такие беседы. Я слишком хорошо ее знаю. Ей нравится время от времени разминать мозги. Женщинам в Темах не дозволяется занимать офицерскую должность, но слишком многие башковитые мужи из Зеленых проводили часы в «Собачьем дуэте», болтая с хозяйкой, — и, бывают же такие совпадения, Зеленые впервые за последний век забрались высоко.

Погодите-ка, вы, наверное, не очень много знаете о Темах. Это понятно, если вы не горожанин. По верхам-то, наверное, слыхали — есть на Ипподроме две враждующие клики: у одной фавориты — Синие, у другой — Зеленые. И каждая клика болеет за своих в боях на мечах и гонках на колесницах. По крайней мере, так все начиналось. Потом, около четверти тысячелетия назад, Синие организовали фонд помощи для вдов и сирот своих бойцов. Само собой, Зеленые учредили то же самое. Немногим позже они расширили фонд, чтобы присматривать еще и за иждивенцами участников Тем: платишь несколько трохи каждую неделю в банк, и, если наступают трудные времена — получаешь небольшую помощь, пока снова не встаешь на ноги. Столь благое намерение, конечно же, не могло не пойти в гору — равно как и не могло в итоге не вымостить дорожку в ад. Вскоре казначеи Тем контролировали гору активов, инвестированных в судоходство и производство — простолюдины не могут владеть землей. Деньги принесли власть, которая не всегда использовалась мудро и честно. Затем Зеленые начали организовывать рабочую силу в доках, Синие сделали то же самое в перевозках и на госслужбе среди низших чинов. Вскоре правительство, устрашившись этакой третьей силы, попыталось взять ситуацию под контроль, что и привело к Бунту Победы — двадцать тысяч человек погибло тогда на Ипподроме, когда вмешались войска префекта. С тех пор Темы залегли на дно. Держать фонды и своих людей на разных местах им строго запрещено, но с каких это пор запреты мешают какой-либо деятельности? Кроме того, если вы заболеете или сломаете ногу, вас либо выручат Темы, либо вы подохнете с голоду. Отец Айхмы сделал много хорошего и много плохого, был попечителем фонда Зеленых и довольно весомой личностью — до самой своей смерти на Ипподроме. Я наивно полагал, что он заработал достаточно, чтобы обеспечить свою дочь на всю жизнь, но оказалось, что он спустил всё состояние так же быстро, как и заработал: еле-еле хватило купить ей «Дуэт». На самом деле и на него бы не хватило, не приди на помощь полковой фонд. Деньги, выделенные на покупку трех тысяч лопат, тихо канули в неизвестном направлении, но кому эти лопаты нужны, их у нас навалом. Кстати, я всегда был за Синих — пока не познакомился с отцом Айхмы. Так что, читатель, люди порой пересматривают свое мнение даже по самым фундаментальным вопросам совести.

4

С фальшивомонетчиками я встретился следующим днем, и мы обстряпали хорошую сделку. В чем преимущество Старого Цветочного рынка над монетным двором — с ним можно договориться. Правительство утверждает, что за один гистаменон нужно давать сто шестьдесят торнезе, но в реальном мире их мнение не имеет большого веса — важно лишь то, что правительственное золото имеет девяносто седьмую пробу, что добавляет мне веса в переговорах. Мои деловые партнеры были слегка на взводе в тот день — надо думать, потому, что инцидент в Классисе беспокоил людей из поставок, а золото — лучшее на свете успокоительное. Я заимел с ними уговор на двести шестнадцать отменных, во многих отношениях лучших, чем настоящие, серебряных торнезе, за один мой золотой легальный гистаменон, тем самым заимев солидный люфт в полковой фонд — так, на черный день. О том фонде никто, кроме меня, не знает. Вот почему я могу перекупать услуги других подразделений, платить своим ребятам, когда казначейство конфузится, носить хорошую обувь, прошитую нитками, которые не рвутся, когда снабжение уходит в экономический «запой». Так можно завоевывать себе расположение в армии, когда ты не чей-то племянник и хронически болен не тем цветом кожи. В этой игре я хорош, так что жаловаться ни на что не собираюсь.

Адмирал Зонарас скорее откусил бы себе одно ухо, чем признался, что слушал меня, так что, должно быть, это было совпадением, что Первый флот был снят с охраны пролива и отправлен в устье Шельма. Там они никого не застали — все мелкие рыбацкие деревушки обезлюдели, лодки и неводы канули, загоны для скота опустели, и даже ни одна псина там не тявкала. Имперцы подожгли несколько плетеных сараев, что, я полагаю, не хуже любого другого способа убедить непросвещенных дикарей в превосходстве нашей культуры и образа жизни, а затем вернулись домой. По дороге чистое невезение — шторм потопил три корабля и разметал остальные. Флоту потребовалась неделя на перегруппировку, еще неделя — на латание дыр, и они отправились прямо в Залив. Я улучил момент поговорить с мичманом на одном из головных судов эскадры, и он сказал мне, что вблизи мыса Суидас его команда наблюдала поднимающийся в воздух дым.

Раз этот дым шел вверх — значит, безветрие. Значит, кому-то сильно не повезло, что штиль наступил прямо у мыса — такое бывает, никто не знает почему. Тут вот какая загвоздка: Первый флот — в основном галиоты и дромоны, дюжие громадины с акрами парусов, быстрые и проворные, но только когда дует ветер. Шердены, напротив, пользуют утлые маленькие галеры, по двадцать весел на один борт, с одним большим квадратным парусом: когда нет ветра, они запросто могут грести. Именно на веслах они и проплыли прямо мимо Флота, а тот был не в силах остановить или догнать их. Человек, с которым я разговаривал, сказал, что он насчитал восемьдесят семь кораблей — все притопленные, груженные до отвала добром, награбленным в сожженном Салпинксе.

Какой же я, черт возьми, дурак. Не утешает и то, что адмирал Зонарас тоже этого не предвидел. Салпинкс служит — служил, извините, — единственной цели: там разгружаются идущие с Излучины крупногабаритные баржи с углем. Каждый месяц — тысячи тонн для снабжения кузниц и литейных цехов Арсенала. Понятно, почему дым стоял коромыслом — так, что видно было издалека. Очевидно, шердены там не особо торопились — загружали свои маленькие корабли до отвала, затем поджигали то, что осталось, и спокойно делали весла. Удача была на их стороне. Если бы не шторм и последовавшее за ним затишье, они бы наткнулись на имперский флот у Колонн — и делу край. Предполагаю, что тот, кто планировал операцию, рассчитывал на то, что ребята Зонараса приложат немного больше усилий, чтобы найти кого-то, кого можно убить в устье реки. И все же фортуна благоволит храбрым.

К этому моменту я был сыт по горло Городом. Я нанял три большие повозки, чтобы отвезти мое сомнительное серебро обратно в Какодемон, где располагался штаб полка, — можно было и по морю отправить, но что-то я засомневался в разумности такого способа доставки. Хотелось убраться из Города раньше, чем Приск созовет Совет еще раз, поэтому я поймал попутку с Эйнаром, королем металлолома, до Лусо и нанял лошадь в «Единороге». Ненавижу ездить верхом — не саму езду, а день после, — но что-то подсказывало мне, что нужно вернуться к своим людям и найти какое-то занятие на некоторое время, желательно — где-то далеко, куда весточки доходят не сразу.

Я коплю работу на черный день как раз для таких случаев. Примерно девять месяцев назад какой-то паршивец из Академии затребовал, чтобы мы построили ему мост в Зубовных горах, на полпути к Излучине. У меня были дела поважнее — таскаться по горным тропам, волоча следом дивизион на тот же манер, на какой улитка волочит за собой раковину, как-то не улыбалось, — и я написал ему в ответ, что график у нас плотный, а вот как выдастся лишний часик — так мы сразу и нагрянем. Что ж, часик выдался. Парни не были в восторге от перспективы из благоустроенного Какодемона двинуть надолго в гористую глушь, но у меня случился один из моих спорадических приступов глухоты, и мы отправились в путь.

Не буду утомлять рассказом о наших приключениях, когда мы строили понтонный мост через реку между двумя сторонами крутого оврага, при тумане и проливном дожде — единственно ради того, чтобы нашему мальчику из Академии не нужно было закладывать десятимильный крюк, когда вздумается отправиться в погоню за юбками в ближайшем городке. Получилось прекрасное инженерное сооружение, поверьте на слово. Мы сделали его из некондиционных и подручных материалов, так что дивизии он не стоил и ломаного трохи; весь ущерб ограничился парой сломанных рук и россыпью ушибов — а это отнюдь не самый плохой показатель, когда работаешь над семидесятифутовой пропастью, у которой на дне — бурные ревущие пороги. Но все равно это была пустая трата времени и сил, и от моих подручных это не укрылось. Разговоры затихали, когда я подходил к костру; меня заваливали уймой неудобных вопросов, к чему я, честно говоря, не привык. Хорошо хоть, что работяги мне доверяли — иначе не миновать бы мне конфуза.

В этой глуши порой единственная форма новостей — профиль нового императора на монетах. Солдаты, для которых мы строили мост, не получали известий от дивизии в течение трех лет; им даже не платили, поэтому они проводили бóльшую часть своего времени, пася овец и окучивая капусту. У молодого офицера на левом запястье бугрились шрамы — бедолага от скуки попытался вскрыть вены. Поэтому я не получил никаких достоверных данных о произошедшем в Салпинксе, пока мы не закончили мост и не перебрались неспешно в Маудуру, где взялись починить протекающий акведук. Там я свиделся с человеком, которого немного знал, — он рассказал мне, что смотритель маяка видел, как пиратские корабли выскользнули из-за пелены мглы и, без проблем миновав очень опасную зону отмелей, нагрянули на Салпинкс с северо-запада. Припугнув тамошних работяг, они заставили их загрузить свои суда под завязку, затем — согнали всех в здание главного склада, заколотили входы и выходы и подпалили крышу.

Удивительно, но двое человек выбрались живыми — и прожили достаточно долго, чтобы дать показания под присягой магистратам. Без сомнения, налетчики были шерденами. Все это я уже слышал, но для меня новостью стало то, что пираты, нагруженные до планшира, нашли время на обратном пути уничтожить маяк на Лестничных скалах. Если вписать этот штришок в общую картину, станет ясно, что Второй флот, что должен был со дня на день вернуться в наши гавани из рутинного рейда, не сможет миновать отмели, пока маяк не восстановят, — и окажется заперт в долгосрочной ловушке на другой стороне пролива.

Я склонен держать свои мысли при себе — вот почему я часто хмурюсь, — но иногда приятно иметь кого-то, при ком можно подумать вслух, и, когда я с Корпусом, эта незавидная роль достается капитану Бауцесу. Если спросите его, ответит, что я считаю его безобидным тугодумом, которого, при должном терпении, можно натаскать выполнять простые задачи. Но это не так, конечно. Вообще, Никифор Бауцес — не абы кто, а потомок невероятно древнего и прославленного рода Фока. Его семейная ветвь — хотя «ветвь» слишком громкое слово, лучше бы подошло «побег» или «вьюн» — угодила в тугой переплет порядка семидесяти лет назад; у них все еще есть маленькая деревня и разваливающийся старый особняк в Паралии (все иконы и гобелены распроданы, сырость погубила собрание бесценных древних фолиантов). По Нико можно понять, какими, должно быть, были Фока пятьсот лет назад, в период расцвета, потому что он… ну, если вы никогда не встречали живьем типичного имперца, а читали исторические романы, где о них рассказывается, то Нико вас не разочаровал бы. В нем шесть футов и девять дюймов росту, плечи у него как у быка, он лыс как колено, если не считать дурной бородки (усов, понятное дело, нет). Он без труда подымет заднюю часть грузовой телеги шестого типа, с места подпрыгнет на высоту собственного роста — и все в таком духе; лишь взгляда на него мне хватает, чтобы утомиться. Он прочитал все лучшие книги и понял примерно пятую часть из прочитанного, что совсем неплохо. Он трудолюбивый, добросовестный, учтивый, уважающий традиции, стремящийся учиться, с прекрасными манерами, храбрый как лев — все то, чем я сам похвастаться не могу. Однажды он может стать компетентным инженером. Нико был бы типичным примером своей расы и класса, за исключением того, что я ему, похоже, нравлюсь и у него проблемы со зрением (он не всегда может отличить коричневый цвет от розового). Иных отклонений за ним не замечено — пока не увижу доказательств обратного, я вынужден сделать вывод, что он нормальный парень.

У Нико есть способность распознавать, когда меня что-то беспокоит. Естественно, он слишком вежлив, чтобы хоть слово сказать, но он приноровился стоять и смотреть себе под ноги. Поскольку он занимает много места, его трудно игнорировать или обходить стороной, поэтому приходится с ним разговаривать.

Мы только-только закончили увязывать снаряжение после ремонта акведука. Работа Нико состоит в том, чтобы обойти все фургоны, убедиться, что все надежно прилажено и правильно уложено, а затем доложить о том мне. Беготня после работы — напряженное занятие, и, пока Нико вершит последние проверки, мне нравится улизнуть в свою палатку, поджать ноги, закрыть глаза и ни о чем не думать, по крайней мере час — одному, без помех. Единственное, что мне действительно не нравится в моей работе, — то, что люди постоянно окружают меня, с того момента, как просыпаюсь, до тех пор, пока не закрываю глаза и не засыпаю. Это неестественно. Итак, обычно Нико просовывает голову за полог палатки, говорит «все готово» или просто кивает и уходит. На сей раз, однако, он вошел и встал передо мной, как одна из тех декоративных колонн в пустыне; если бы он носил на голове философа-аскета вместо шляпы, сходство было бы идеальным.

— Что такое? — вздохнув, спросил я.

Он посмотрел на меня своими коровьими глазами.

— Что-то случилось, — протянул Нико. Констатация факта, а не вопрос.

— Почему ты так решил?

— Да взять хотя бы наше нынешнее задание. Мосты, акведуки… Генералы месяцами пилят нас, чтоб мы лучше трудились в Городе, а ты тащишь нас в глушь протянуть мост для чертова младшего офицера.

Я подпер щеку кулаком и посмотрел на него.

— Вот как?

Он кивнул.

— Насколько все плохо? — спросил он.

Нико огромен; когда мы вместе, я похож на его младшего брата или на его любимую обезьянку. Несмотря на это, бывают моменты, когда я чувствую непреодолимое желание защитить его от всех плохих вещей, которые вполне могут произойти с людьми чистыми и благонамеренными. Но он — капитан имперской армии, то есть человек в достаточной мере бывалый, чтобы управиться с большинством невзгод.

— Не очень.

— Вы были на заседании городского совета.

— Ага, всех собак повидал, и генерала Приска во главе своры.

— И потом — увели нас на заработки в глушь.

— Возможно, это еще не самая глушь. Скажи-ка, когда ты учился в Академии, вам же рассказывали про генерала Алектуса?

Нико кивнул.

— Ага. Седьмой век. Когда Империя была захвачена Бел-Семпланом, генерал Алектус командовал Третьей армией в Бессагене. Он провозгласил себя императором и управлял Бессагеной как независимым государством в течение двадцати шести лет, пока империя не восстановилась и не изгнала Семплана. Тогда Алектус сдался, вернул империи свою провинцию и был казнен за измену. А почему вы спрашиваете?

— Интересный был человек, — сказал я, — одна из теорий заключается в том, что Алектус решил, что Империи крышка, и захватил Бессагену, чтобы хоть где-то, пусть даже и у черта на куличках, сохранился малый очаг цивилизации робуров, когда все остальные огни погаснут один за другим. Конечно, это неправда, но — красивый же замысел.

Нико посмотрел на меня:

— Настолько все плохо.

С того места, где я сидел, открывался хороший вид на унылую, продуваемую всеми ветрами пустошь и ужасные остроконечные горы. Я терпеть его не мог — слишком напоминал о родине.

— Мы могли бы остаться здесь, — сказал я. — Ты же видел тех людей в форте, где мы построили мост? Они больше не солдаты, они фермеры. Мы могли бы присоединиться к ним. Нас там сколько, три тысячи человек? Мы могли бы купить или украсть три тысячи женщин, построить охрененно большую стену через перевал Одонтис. Сельское хозяйство — едва ли трудная наука, раз даже варвару оно под силу. Тогда нас не подхватит потоком истории, и хоть где-то, да останется надел, пусть даже и неправомочно наш, закрепленный за робурами. Главное — беда пройдет стороной. Как думаешь, хороший план?

Придвинув к себе табуретку, Нико сел.

— Настолько все плохо, — повторил он.

— Если мы вернемся, — сказал я, — есть хороший шанс, что нас вернут в Город, чтобы укреплять стены. Как только мы окажемся там — не думаю, что у нас будет еще один шанс ускользнуть. Если случится что-то плохое, нас швырнет в эпицентр бури.

Типично для Нико — не спрашивать меня, что именно стоит за словом «плохое». Раз я в том уверен, так оно и есть.

— Я бы предпочел быть скорее Геннеусом, чем Алектусом, — сказал он после мрачных раздумий, продлившихся где-то минуту.

Я улыбнулся. Геннеус, бежавший на одном корабле из горящих руин Моа, заложил краеугольный камень народа робуров. Он бился до самого последнего и даже когда все-таки решил сбежать — нашел время забрать своих стареньких родителей и святыни. Так утверждает миф, и я склонен трактовать его следующим образом: Геннеус выжил только потому, что, задолго до остальных прозрев обреченность Моа, тайком выкопал тоннель для побега, в существование коего не посвящал никого, кроме родных и самых близких друзей. Но это не та версия, которую Нико слышал на коленях у своей бабушки. «Долг», «надежда». Боже ж ты мой.

— Ответил бы ты иначе, — сказал я, — не будь это место настоящей глушью?

Нико ухмыльнулся.

— Возможно. Но это — глушь!

Я вздохнул.

— Никто не хотел строить мост в Байонии, — сказал я, — вполне справедливо. Пойдем домой и наберемся храбрости. Вольно!

Он неопределенно улыбнулся мне, взял свой шлем (очень яркий и блестящий с виду, но я-то знаю — Нико приобрел его из вторых рук у братьев Колиас), отдал честь и убрался восвояси. И чего я искушал его? Хотел, чтобы он одобрил мою идею на самом деле. Нико бы не одобрил, тут и думать нечего. В конце концов, он мой друг — помните, что я говорил о моих друзьях?

Вот еще один пример в руку. Был у меня в детстве лучший друг, Огуз его звали. Он был славным парнем — быстрее всех бегал, бросал дальше всех камни, а в шесть лет ему уже спокойно поручали стричь овцу в одиночку. Его все любили, но почему-то нравилось ему водиться со мной — мелким, неряшливым, ни на что не годным. У меня всегда была склонность к спокойной жизни и избеганию неприятностей, но вот Огуз… он и дня не мог прожить, чтобы не поднять шум. Кроме того, он был, что называется, прирожденный лидер — я многому научился у него в этом отношении. Даже сейчас, когда я не знаю, как заставить людей делать то, что я хочу, я спрашиваю себя — а что бы сделал Огуз?

Ну не важно. Во времена моего детства на участке земли, что когда-то был садом, при доме, давным-давно погоревшем, росла исключительно красивая яблоня. Росла сама по себе. Загвоздка была в том, что участок этот выпадал аккурат на границу между домом отца Огуза и их соседом. Сосед тот был убогий человечишка, и из-за яблок, растущих на дереве, постоянно с отцом Огуза ссорился. В итоге разрешить вопрос о принадлежности яблони попросили сельсовет — и сельсовет, будучи органом власти, принял такое решение, которое никому не понравилось и все только ухудшило: дерево должно быть срублено и сожжено, чтобы предотвратить дальнейшие разногласия. После отец Огуза и сосед снова поссорились из-за того, кто именно будет рубить яблоню, и так простояла она до самогó плодоносного сезона. Плоды уродились кислее кислого и годились разве что для пирога, но Огуз решил их снять, а уж потом — думать, что с ними делать позже. Он спланировал тщательно скоординированную операцию, в которой, конечно же, участвовал я, несмотря на то что несколько раз твердо сказал ему: «Нет, Огуз, в последнее время у меня было достаточно неприятностей, и я не хочу вставать между твоим стариком и тем ублюдком ни в коем случае». Короче говоря, мы отправились с большой плетеной корзиной его матери грабить яблоню. Я должен был стоять на стреме, пока он лезет наверх и тырит. Мы наполовину заполнили корзину, когда появился злосчастный сосед со своими тремя жутко свирепыми собаками. Огуз мигом слетел с дерева и перемахнул три поля за считаные мгновения — ему даже не понадобилась моя отмашка. А вот я, само собой, угодил аккурат в заросли шиповника и там застрял. Когда выпутался — собаки уже окружили меня, рыча и топорща шерсть. Если б я хоть моргнул — они от меня и клочка не оставили бы. И вот подошел тот сосед, посмотрел на меня как-то странно и свистнул; собаки дали заднюю, хотя им явно хотелось довершить начатое и сделать мир чуточку лучше.

— Ты Орхан? — спросил он меня.

— Он самый.

— Все ищут тебя, сынок. Тебе лучше вернуться домой, прямо сейчас. С твоей сестрой несчастье приключилось.

Я упоминал о своей сестре? Вероятно, нет, так как она не имеет никакого значения для истории; она умерла, когда мне было шесть, — упала со стены и разбила голову, когда я воровал яблоки вместо того, чтобы за ней присматривать. Как бы то ни было, убогий сосед отца Огуза проводил меня до дома; он молчал, пока мы не оказались у самой двери, а прежде чем уйти, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Не вини себя, сынок, такое случается.

Позже я узнал, что его младший брат провалился под лед много лет назад, когда они ловили угрей, и он ничем не смог ему помочь.

Враги и друзья, помните?

5

Мы вернулись в Какодемон после семи недель отсутствия. За это время ситуация порядком изменилась.

Я недооценил адмирала Зонараса. Никогда бы не подумал, что ему удастся найти пиратов. Но он это сделал. Он собрал достаточно амуниции, чтобы запустить три из пяти эскадрилий Третьего флота, и направился к Колоннам. Небольшая поправка: не он нашел пиратов, они нашли его. Они, должно быть, собрали все корабли на севере; даже в этом случае Зонарас превосходил их числом вдвое, и его галиоты должны были прорваться сквозь них как кулак сквозь слоеный торт. Но пираты развернулись и дали деру. Зонарас поплыл за ними прямо в узкий пролив между Колоннами; его корабли держались друг к другу так близко, что можно было безбоязненно прыгать с палубы на палубу. Как раз в тот момент пираты подожгли дюжину бесполезных старых барж, груженных хлопковыми отходами, ламповым маслом и мукой, и запустили прямо к флотилии Зонараса. Ветер дул в нужную сторону — пламя распространилось по имперским кораблям быстрее, чем бежал среднестатистический юнга. Флагманский корабль и еще трое сумели выбраться и уйти. Остальные прогорели до самой ватерлинии менее чем за полчаса. Течение в тех краях отвратительное, не самое подходящее для плавания. Пираты подобрали пару сотен выживших — и только.

Очень плохо. У нас все еще имелось в достатке судов, зато — ни парусов, ни снастей, ни якорей, ничего к ним. Величайшая морская держава из всех, когда-либо виденных миром, теперь находилась в таком положении, что не могла спустить на воду ничего крупнее плоскодонки, пока не починят маяк на Лестничных скалах и не выведут Первый флот с другой стороны пролива. Кстати, об этом: шердены нанесли на маяк повторный визит, там вырезали ремонтную бригаду в полном составе и утопили огромную кованую люльку, полную горящего масла, дающую пламя, позволяющее осветить безопасный проход через пролив. Интересное развитие событий — не хватило квалифицированных инженеров, дабы установить ее, выровнять и откалибровать из-за того, что какой-то идиот увел весь свой корпус в глушь, перекинуть дурацкий мостик.

Если что, мне и впрямь было стыдно. Мы торопились вернуться, но не осмелились идти морем — и преодолели долгий марш. Маяк находился на дальней стороне пролива. Я чувствовал себя так, будто играю в шахматы против кого-то, кто действительно знает эту игру. Против Империи орудовал недюжинный ум — не та вещь, которую ожидаешь найти, имея дело с…

Ну да. С млеколицыми. В общем, нас отправили чинить чертов маяк. Стоит ли говорить, что мы к нему так и не подобрались?

Мы одолевали длинный подъем к точке Мелиас, когда увидели всадника, мчащегося к нам по склону. Я увидел, как он покачивается в седле, и подумал, что он, должно быть, пьян. На нем была моряцкая фетровая шляпа — но такую можно купить в любом баре. Едва он подобрался поближе, я увидел, что его правая рука прижата к животу.

Моряк моряком, рукой он держал живот, чтобы серые клубки кишок не выпали у него из брюха. И лицо у него было кишкам тем под стать — пепельно-серое. Мы попытались помочь ему слезть с лошади, но он все кричал зачем-то, чтобы мы от него отошли.

— Успокойся, приятель! — сказал я ему. — Среди нас есть врачи.

— Нет времени, — мотнул всадник головой. — Слушайте!

Пришлось послушать.

Надвигался шторм, поэтому флот остановился в Рикасе. Капитаны отправили людей на берег — морскую соль те глотали уж несколько недель кряду. Сразу после восхода солнца нашего гонца разбудили громкие крики и беготня. Поднявшись с койки, он глянул на гавань — и обомлел. Шел проливной дождь, и небо было алым: его флотилия полыхала. Он понятия не имел, кто тому виной, и у него не было возможности выяснить; кто-то, чьего лица он не разглядел, рубанул его саблей и оставил умирать. Он потерял сознание, а когда пришел в себя, повсюду были мертвые тела. Каким-то образом он нашел в себе силы вскочить на ноги и двинуться вперед, и странная удача вывела его к лошадке, оседланной и взнузданной, щипавшей травку на низком пригорке. От напряжения в процессе посадки на лошадь внутренности полезли наружу, но он решил — хрен с ним, и поскакал прочь так быстро, как только получалось. Он понятия не имел, как долго ехал, а потом наткнулся на нас — и потом он умер.

Храбрый человек. Не скажу, что на его месте предпринял бы и половину того, на что сподобился он. Как можно догадаться, все мы были ошеломлены. Долгое время никто не разговаривал, потом Нико принялся болтать о горящих кораблях. Я велел ему заткнуться и вести себя так, будто ничего не случилось, — мы были на глазах у ребят, а солдат не должен слышать плохих вестей ни от кого, кроме командира.

Мы похоронили моряка под грудой камней, а затем я отправил вперед на лошадях двух своих наиболее смекалистых молодых лейтенантов.

— Выясните все, что сможете, — велел я им, — но что бы ни случилось, нельзя, чтобы вас увидели.

Остальным я приказал организовать привал и проверить боекомплекты — хоть какое-то отвлечение.

Парни вернулись среди ночи. Они выглядели испуганными до смерти. Они проехали по прибрежной дороге до… уж не упомню докуда, но суть в том, что долина им явилась как на ладони и со стороны Рикасы дым валил валом. Они попытались решить, как лучше спуститься туда, когда увидели группу всадников, проскакавших под самым горизонтом — примерно в семидесяти ярдах от них. Наскоро сойдя с дороги, они провели лошадей через заросли утесника и папоротника, прошли по дороге примерно на полмили вниз и как сумасшедшие поскакали назад к колонне. Они сказали, что не очень хорошо разглядели всадников, но сошлись в одном — это были млеколицые и они были в доспехах.

Инженерный корпус — полноправная часть имперской армии, но насчет собственной боеспособности мы не обманываемся. Мы носим оружие, которое в основном используем для того, чтобы вскрывать ящики и пугать гражданских, но в Корпусе все согласны, что, если имперцы хотят, чтоб мы лезли под чьи-то реальные шашки, — пусть платят нам побольше. Мы развернулись так же быстро, как и расквартировались (если не быстрее) и вернулись тем же путем, каким пришли.

У инженеров это называется не бегством, а «упорядоченным отступлением» или просто «передислокацией». Передислоцировавшись, мы двинулись, как выводок зайцев, вниз по длинной прямой и обратно к краю откоса Спендона, и в этот момент мне в голову пришла блестящая идея.

— Знаешь что, — сказал я Нико, который только что вернулся из арьергарда, — давай-ка срежем путь через лес. Сэкономим пятнадцать миль.

Он бросил на меня удивленный взгляд.

— Это незаконно.

Ну да, так оно и было. Спендонский лес был приватным охотничьим заповедником императора.

— И ладно, — сказал я, — давайте нарушим закон. Еще лучше будет, если враг за нами погонится — а мы его прищучим за незаконное вторжение в частные угодья.

Нико не нравится, когда я смеюсь над ним.

— Скорее нас прищучат, — сказал он, — кроме того, с тактической точки зрения…

Я закатил глаза. Спендонский, мать его, лес — это же практически пригород.

— Мы идем через лес — и точка. Оповести остальных.

Он сухо кивнул.

— В таком случае разрешение сформировать людей в колонну и выслать разведчиков.

«Прошу вас». Но, полагаю, когда твоя голова находится почти в двух метрах от земли, мысли формулируются так.

— Нет, — сказал я.

Нико, цыкнув зубом, отправился выполнять.

Спендонский лес больше не существует, так что вам придется поверить мне на слово; но он был прекрасен, если вы любите природу и все такое. Он покрывал пологую долину, спускающуюся к реке; тонкие старые искривленные дубы щеголяли такой густой листвой, что света сверху было не видать, и, если не считать редких зарослей толстого остролиста около упавших деревьев (отличное укрытие от диких кабанов), передвигаться получалось довольно свободно. Дорога, естественно, шла вдоль реки. Она была вымощена дорожным камнем и достаточно широка, чтобы по ней могли проехать две кареты. Отличала ее и ровность, а там, где она пересекала Спен, довольно широкий и глубокий в том месте, был настоящий мост из свай и досок, который построил один из моих предшественников, и очень хорошую работу, замечу, проделал. Мы неторопливо прогуливались по одной из аккуратно подстриженных дорожек, проложенных егерями его величества — с комфортом, в приятной прохладной тени, среди солнечных лучей, косо падающих между изогнутыми ветвями.

— Кто-то был здесь недавно, — сказал вдруг Нико.

— Надо думать, его величество преследует оленя, — заметил я.

— Тут много людей прошло.

— Ты когда-нибудь видел его охотничью свиту? Там целая кавалерия.

Я заостряю внимание на этих деталях, потому что я — честный свидетель, особенно для обвиняющей стороны. Я все еще думал тогда, что Нико дурака валяет, суетясь по пустякам. Но потом мы свернули за поворот и увидели мертвые тела.

Позже мы с Нико обсудили увиденное, и он признался, что подумал о том же, о чем и я: тут поработали разбойники. Все тела были раздеты догола — по цвету кожи сразу же стало понятно, что перед нами имперцы. Нико решил, что в засаду, не приведи господи, угодил сам император, а я поставил на купеческий караван, решивший, как и мы, срезать, и заплативший непомерно высокую цену.

— Мы должны сообщить обо всем, когда вернемся, — сказал Нико. — И похоронить их как следует, конечно… хотя, может, и не стоит нам ничего тут двигать — вдруг захотят послать следователей, и…

Мне пришла в голову третья возможность. Я положил руку ему на плечо.

— Говори потише, — полушепотом произнес я, — вот и умница.

— Думаете, тот, кто это учинил, еще здесь?

Я посмотрел на него.

— Чертовски надеюсь, что нет.

Он в ответ выпучил глаза, затем кивнул и направился обратно, чтобы передать остальным: держимся вместе, тише воды ниже травы. Я подумал — может быть, будет разумнее сойти с этой дурацкой дороги. Но у нас большие повозки, вьючные животные и все это тяжелое оборудование. В конце концов, на тех ребят взаправду могли напасть простые бандиты.

Я цеплялся за эту мысль, и с великой жалостью расстался с нею, когда мы выбрались на длинный прямой участок дороги — ведущий к мосту, которого там больше не было. Именно там, полагаю, прошла основная атака; спрятавшись в густых зарослях остролиста по обе стороны дороги, недруг захватил колонну с флангов и тыла. Пара залпов стрелами — практически в упор, — потом дротики, в ближнем бою в дело пошли копья и топоры… По крайней мере, кое-кто из шагавших впереди колонны пытался переплыть реку — много тел при полном вооружении мы нашли запутавшимися в тростниковых зарослях и корнях мангровых деревьев. Остальные завязли в бою — думаю, так оно и было, но, даже если и ошибаюсь, ни малейшего значения это уже не имеет. Все тела были раздеты догола. Мы не стали их считать — на это ушел бы весь день, — но, по моим прикидкам, их там было от шести до семи тысяч. Мы не нашли ни одного млеколицего в грудах мертвецов, так что своих павших недруг убрал и похоронил где-то еще. Не думаю, что задачка отняла у него много времени.

Настоящие солдаты к подобным зрелищам привычны. Я — не солдат, я строю мосты. Поэтому, когда Нико потерял меня из виду, я ускользнул куда-то в сторонку, чтобы проблеваться в скромном уединении. Увидев заросли остролиста под сенью высоких ясеней, я направился прямо к ним — и там столкнулся лицом к лицу с генералом Приском и с большинством его старших офицеров.

Буквально — лицом к лицу. Наши враги содрали с черепов лица убитых солдат и приколотили их к ясеням на высоте человеческого роста — как беличьи шкурки на просушку. Храбрость — не моя отличительная черта. А вот Нико ее не занимать, и, когда он со всех ног рванул выяснить, чего это я кричу, это зрелище ударило его точно молотом, у него подогнулись колени, и он с глухим ударом сел прямо на свою аристократскую задницу, что заставило меня почувствовать себя немного лучше — некоторое время спустя.

В то время, однако, я был так напуган, что даже не мог блевать. Казалось, что в моем теле не осталось ни единой косточки. Я схватил Нико за руку, поднял его на ноги и потащил обратно на дорогу.

— Ни слова, — прошипел я ему на ухо, — никому.

Он только кивнул — увиденное лишило его дара речи. Впервые за все время его корежило прямо у меня на глазах, и уж точно не мне было его винить.

Каким-то образом я заставил колонну двигаться. Двойная защита, разведчики — всё по учебнику воинского дела. Но мы, конечно, никуда не спешили, ибо мост был уничтожен. Излишне говорить, что нам по плечу было поправить ситуацию — мы же спецы по мостам, — но мне такой маневр и в голову не пришел. Зато один младший лейтенант, чей котелок в этих кошмарных обстоятельствах каким-то чудом варил получше, указал след, по коему в явной спешке ушло большое количество людей.

Мой разум намертво встал, но я кое-как заставил его снова работать. Я велел парням по максимуму разгрузить повозки и отпустить вьючных мулов. Так десятки тысяч единиц хорошего военного снаряжения остались на условно вражеской (а какой иначе ее считать теперь?) территории, но, честно говоря, мне было плевать. Налегке мы двинулись по этой проторенной тропе, надеясь и молясь, чтобы люди, проложившие ее, оказались нашими — и все еще живыми. Хватило бы, в принципе, и одного условия из этих двух.

Дорога вела вверх по склону примерно на милю, затем вниз в небольшой провал, и именно там остатки армии, около шести тысяч человек, приняли свой последний бой. Они вновь угодили в крайне неблагоприятные условия — провал был окаймлен остролистом, из зарослей которого было чрезвычайно удобно пускать стрелы и дротики. Имперцы угодили в «котел», и их судьба решилась в очень короткий срок. Я сразу понял, что это, верно, был последний бой, потому что, как только он закончился, враги нашли время отпраздновать, выпустить пар. Они отрезали мертвецам головы, руки и члены, сложили их в три высокие аккуратные стопки. Около дюжины несчастных душ — пленников, полагаю, — прибили гвоздями к деревьям: их тела стали мишенями для соревнований в метании копий. Как и прежде, тела раздели, с некоторых содрали кожу; на одну из пик насадили голову молочно-белой лошади. Видимо, каждый развлекается, как может. Должен признать, они заслужили это право.

Среди многочисленных талантов Нико имеется и способность к быстрым подсчетам.

— Тринадцать тысяч, — промолвил он. — Какова численность городского гарнизона?

Я смолчал, потому что он знал ответ так же хорошо, как и я. Каким-то образом этим ублюдкам удалось заманить генерала Приска со всей армией на эту бойню. Значит, город остался без должной защиты.

6

По дороге в Город никто не говорил много, что меня вполне устраивало. Мне нужно было подумать.

Мало того, что они избавились от всей имперской армии на имперских же владениях — так еще и обзавелись тринадцатью тысячами комплектов пластинчатых доспехов — само собой, лучших в мире. Шлемы, щиты, что-то около четверти миллиона стрел, сделанных по науке, с очень тщательным контролем качества, тринадцать тысяч пар отменных сапог, столько же туник из чистой шерсти, плащи, брюки, рюкзаки, круглые фетровые шляпы и хлопчатобумажные шарфы — такие, что препятствуют натиранию шеи кирасой, — всё это перешло к врагу. Ну и еще не следует забывать о кастрюлях для готовки пищи, подвесах для этих чертовых кастрюль, плотницких, кузнечных, медицинских, ткацких и оружейных инструментах. Храбрым парням на службе у Империи — все самое лучшее; да, на дальних рубежах этот лозунг порой звучит издевкой, но только не здесь, в самом сердце, где всё — именно так, как на словах. Избалованные — не слишком сильное слово. Готов биться об заклад, что новые владельцы этого набора столько вещей никогда в жизни не видели в таком объеме и в одном месте. И никакого хлама — таким качеством — только гордиться.

В такой час — думать о материальных объектах? Стыдись, Орхан. Ну да, только все эти объекты будут иметь прямое отношение к тому, что произойдет дальше. Это уже не просто орда устремленных к победе варваров, а орда варваров с лучшим оружием и снаряжением, какое только за деньги купишь. Если со всем этим добром они уже не ринулись к Городу — у них что-то с головами не в порядке. А мы как раз направляемся в Город. Есть над чем подумать.

И мы думали.

— Нет никаких гарантий, — изрек один из моих капитанов, на которого у меня никогда не было много времени, — что Город все еще стоит. Если армию они разбили играючи…

— Не городи глупостей, — перебил его Менас, снабженец. — Им нипочем не миновать нашу стену. Уж не первую тысячу лет стоит. Нужны таранные составы, минеры…

— Кто сказал, что у них нет? — огрызнулся капитан. — Как же вы не понимаете? Мы о нем ничего не знаем. Да и потом…

— Думаю, Менас все же прав, — тихо сказал Нико. — Стена остановила эхменов семдесят лет назад, а у тех была вся артиллерия мира. С той поры не изобрели ничего, что могло бы оставить в ней хотя бы вмятину.

— Отлично, — бросил один лейтенант, специалист по глинокопням. Он был сильнее прочих потрясен тем, что увидел. — Вот они сидят у стены, следят, чтобы никто не вошел и не вышел. И тут появляемся мы. Как думаете, сколько мы продержимся?

Я прочистил горло. Обычно я молчу, пока не приму решение, и позволяю им всем выговориться.

— Мы должны вернуться в Город.

Капитан яростно сверкнул очами в мою сторону.

— Со всем уважением…

Я поднял руку.

— Возможно, он прав. Может быть, слишком поздно. Пока никаких причин закрывать ворота не было. Если они пошлют вперед отряд, одетый как гражданские, — смогут легко миновать часовых. И да, — я посмотрел на испуганного лейтенанта, — если они окопались у стены, мы никак не сможем пройти мимо них и попасть в Город. Тем не менее нам нужно вернуться. Больше нас нигде не ждут.

— А что насчет флота? Экипажи военных кораблей — хоть кто-то должен уцелеть!

Я качнул головой.

— Их единственная забота сейчас — поражение в море. У них нет причин думать, что на суше дела тоже плохи. На их месте я бы не спешил возвращаться в Город. И к тому времени, когда новости дойдут до них, все, вероятно, так или иначе закончится.

Нико посмотрел на меня.

— Если генерал Приск мобилизовал всю стражу, то за Городом следит сейчас только стража.

— Верно, — согласился я. — Шесть сотен продажных полицаев. Вот почему мы уходим, как только рассветет.

Я встал ровно и огляделся, давая понять, что больше ни от кого ничего не намерен слышать.

— Поэтому предлагаю напрячь воображение и представить, что все мы тут — солдаты, а не кучка инженеров.

Никто ничего не ответил. Парни начали расходиться. Видит бог, я не мог винить их за отсутствие духа. С их перспективы мир грозил рухнуть. Не мой, конечно, потому что я не робур, с Городом связан довольно-таки поверхностно, и, вообще, я без труда могу себе вообразить мир, где Города нет и в помине. Мужчины и женщины на небольших фермах в местах, которые не найдешь ни на одной карте, но где солнце встает и садится, лето следует за зимой, пшеница и ячмень каким-то образом умудряются расти, коровы дают молоко и телятся, — и все это — без помощи или разрешения императора. Нико и его соотечественникам такое попросту недоступно; они не могли представить мир без Города так же, как я не могу представить мир без солнца. Нет, честь по чести, могу — темно, холодно, тихо, все равно что в могиле, ведь все хорошее, что есть в жизни, навеки отнято.

Мне хотелось хорошенько выспаться в ожидании долгого и трудного дня, но сделать это мне было не суждено. Около полуночи, когда я наконец закончил все планирование и выяснение того, что нужно сделать, и уже собирался лечь и закрыть глаза, кто-то вдруг негромко постучал по стойке полога моей палатки.

— Кто там? — со вздохом спросил я.

Вошел Нико, а с ним — еще три офицера. Думаю, эти щедрые по натуре ребята, имея за душой жирную такую бессонницу, решили поделиться ею и со мной. Я повернул на еще теплой лампе рычажок подачи фитиля.

— Ну что там у вас?

Они посмотрели друг на друга. Затем Стилико — капитан, очень хороший инженер, двадцать лет службы, но никаких шансов на повышение, — кашлянул как-то влажно, как умирающая овца.

— Мы не хотели говорить при других, — сказал он.

— Понимаю. Так что у вас на уме?

— Если серьезно, — он посмотрел на меня, — как вы думаете, насколько все плохо? На самом деле.

— Честно? — Я закрыл усталые глаза и потер веки. — Честно — не знаю. Может, Приск был не настолько глуп, чтобы оставить Город без защиты, пока армия искала ветра в поле. Может быть, ему удалось вызвать другое подразделение, и когда мы доберемся туда, то обнаружим, что стены ощетинились остриями копий, а амбары полны до отказа. А может, и нет. Может быть, все, что мы там найдем, — пепелище, камня на камне не осталось. Или, возможно, станем единственными из имперского войска, кто сможет проникнуть за стену, прежде чем осадные лестницы будут подняты. Кстати, — добавил я, — кто-то еще понял, что мы оставили все наши инструменты и оборудование? Всё то, что нужно, если хочешь построить катапульту, осадную башню, таран…

У Нико отвисла челюсть. Я простил его. Обычно-то ума ему не занимать.

— Сто тридцать бочек гвоздей, — сказал я. — Двадцать семь пятитонных лебедок. Если каким-то чудом выберусь отсюда живым — напомни мне казнить себя за халатность.

Поняв, что делу мой треп не помогает, я умолк. Повисло неприятное молчание. Тут Артавасдус (ему всего девятнадцать, отец подмазал нужные колеса, чтобы парень попал именно в инженерные, но ум остер как лезвие) отчеканил:

— А давайте вот что прикинем. Гипотетически. Если не в Город — то куда?

После этих слов я сразу понял, зачем эти трое собрались у меня.

— Если не в Город, — ответил я, — тогда — назад к побережью, ну а там, я думаю, — каждый своей дорогой. У нас есть изумительное преимущество: мы все — люди опытные. Мы плотники, каменщики, кузнецы, мир любит таких ребят, и нас всегда где-то не хватает. Взять хотя б меня. Даже когда я сам себе не принадлежал — я был ценен. Это наш настоящий философский камень. Способность отпиливать прямые доски превратила меня в чистое серебро в чьем-то кармане, и именно так я стал полковником гребаного полка. Так что у побережья мы пожмем друг другу руки, пойдем туда, куда позовет нас сердце, и у нас будет долгая счастливая жизнь, полная осознания собственной полезности. Уж поверьте мне — для таких, как мы, главное — договориться, а там уж что угодно с рук сойдет. И всем будет плевать на цвет кожи — так что даже ребята вроде вас, синешкурых, будут востребованы, когда все прочие представители вашего вида будут кормить ворон. — Я улыбнулся Артавасдусу. Удивительно, что он не вцепился мне в горло — так сильно он меня в тот момент ненавидел. — Или мы можем вернуться и попытаться спасти ваш город, ваш народ, вашу расу. Всё в ваших руках. Я соглашусь с тем, чего хотите все вы, парни.

Нико дышал через нос как бык. Стилико выглядел так, словно я только что засунул руку ему в штаны. Оставался Гензерик. Его кровь голубее черничного сока, но он проштрафился по-крупному восемь лет назад, и его списали в инженеры. Вообще-то мне он нравится, нормальный парень. Сейчас он выглядел, как будто в зыбучий песок наступил.

— Ну так что? — спросил я его.

— На самом деле, — сказал Гензерик, — мы уже поговорили и решили, что все, что вы решите, нас устроит.

Я кивнул.

— Хотите переложить бремя вины на меня. Разумное решение. В конце концов, для этого я здесь. Что ж, я возвращаюсь. А вы все можете делать то, что считаете нужным.

— И зачем ты туда рвешься? — выпалил Артавасдус, все еще пылая гневом. — Ты же сам только что сказал — это не твой город, не твой народ. Такие, как ты, будут как раз по другую сторону стены. В этом нет смысла.

Я поднял руку.

— Артавасдус, прости, что назвал тебя синешкурым. Я сделал это только для того, чтобы убедиться, что ты слушаешь. Я возвращаюсь, потому что это мой долг. Вам не нужно идти со мной, потому что долг — самая дрянная причина для самоубийства. Более того, я предполагаю, что четыре тысячи перепуганных парней снаружи ведут один и тот же разговор сейчас. Что бы мы ни решили, мы должны их убедить, поэтому предлагаю без отлагательств принять решение, а затем прояснить ход мысли. — Я опустил руку. — Ваше слово.

Нико оглянулся; теперь он говорил от лица робуров.

— Все наши хотят держаться вместе, — сказал он. — Считают, что, если разделимся, — пропадем поодиночке. Варвары просто перебьют нас, без шансов. В конце концов, глупо отрицать, мы и впрямь выделяемся в толпе.

Я сделал вид, что на мгновение задумался.

— Хорошо. В таком случае, если мы будем держаться вместе, куда бы мы ни пошли, мы окажемся в осаде. Так что имеет смысл отправиться туда, где стены повыше. Можете так всем и передать — от моего лица, — добавил я.

— Мы скажем им, что вы идете домой.

Я пожал плечами.

— Если хотите.

— Наши последуют за вами куда угодно. Сами знаете.

На самом деле я не знал, пока он не сказал это, и у меня на мгновение перехватило дыхание. Одно мне кажется бессмысленным — любовь. Она не приносит никому ничего хорошего. Тот, кого любишь, или подводит тебя, или умирает. В любом случае ты мучаешься. Какой, черт побери, в этом смысл? Как я уже говорил — в моей жизни враги помогали, а друзья — источник бед.

Но с моими подопечными я говорил честно. Сама суть моего верховенства над ними в том, чтобы вина, в случае чего, легла на меня. И если они последуют за мной из любви — называйте как хотите, верностью, доверием, но все сводится к любви — и умрут, я буду виноват. Я буду держать ответ. Вот почему Империя платит мне большие деньги — чуть меньше, правда, чем флейтисту из придворного оркестра.

— Если ты думаешь, что это поможет, скажи им все, что захочешь, — сказал я. — Ну а я, пожалуй, пойду спать.

Все четверо ушли, преисполненные мрачной торжественности, как надо, и я остался со своим чувством вины. Почему? Да потому, что у меня в рукаве была припрятана одна карта — и я про нее не рассказал им. Не шибко сильная карта — валет, если не десятка. Но если бы я о ней упомянул — они взлелеяли бы надежды, а надежда, по моему мнению, тоже находится в списке вредного — пункта на два ниже любви. Так что я позволил себе обольститься надеждой, чтобы им не пришлось.

7

Почти наверняка вы умнее меня самого, и все уже всё поняли сами. А я на тот момент ни хрена не понимал, равно как и Нико с его тремя приятелями; даже если кто-то и понял, мне не доложил. Имей в виду, читатель, мы были уставшие как собаки — да еще и напуганы до усрачки. Не лучшее состояние, так ведь? Отдай мне должное — ибо я проснулся примерно через час и все осознал от начала и до конца.

Тринадцать тысяч голых мертвецов. Допустим, часовой на городской стене заметит вдали блики на шлемах и наконечниках копий. Что он подумает? Спорить готов — что-то вроде: «Ага, а вот и генерал Приск возвращается, наверняка задал жару этим варварам». И после такой мысли, само собой, будет дана команда — ворота открыть.

Как близко они подойдут, прежде чем кто-нибудь увидит, что их лица и руки не того цвета? Лично я бы для верности велел своим солдатам в захваченном обмундировании все открытые участки кожи натереть грязью. Интересно, наш хитрый враг — настолько хитер? И кто он, черт подери, такой?

Наступил тот особый час ночи, когда просыпаешься, начинаешь волноваться, и сна тебе уже не видать как своих ушей. Я зажег лампу и просмотрел свои записи на утро.

Прежде чем мы отправились в путь, я сделал то, что делаю редко, — приказал им построиться.

Приказ, полагаю, напугал их — заставил осознать, что они теперь солдаты. Парни выстроились в идеальную линию, тихие и неподвижные как сама cмерть. Я оглядел их сверху вниз. Помоги нам бог.

В зеленом углу — минимум тринадцать тысяч великолепно экипированных воинов, только что перебивших целую имперскую армию в безупречно разыгранной засаде; в углу синем — четыре тысячи перепуганных плотников. Почти у каждого был меч, потому что таков порядок. Они получают его у квартирмейстера завернутым в промасленную ткань, с печатью инспектора, скрепляющей бечевку. Спрашивают — почти рефлекторно — что им с этой штукой делать, и получают какой-нибудь полубессмысленный дежурный ответ, один из известных лично мне пяти. Позже — ломают печать, ведь такова их обязанность — снять всю обертку, заточить и отполировать лезвие; подготовить оружие к проверке, словом. А, так вот для чего нужна эта штука! Для того, чтобы ее проверяли! Изумительно. Если вы инженер, получаете тринадцатую модель. Не пятнадцатую — шедевр эргономичности. Не четырнадцатую — честную и надежную спутницу имперской армии на протяжении сорока последних лет. Тринадцатую — обоюдоострую, с тяжелым ромбовидным навершием, края которого натирают запястье до крови. Сталь клинка, чего уж греха таить, посредственная — тринадцатую модель признали дефектной и сняли с эксплуатации сразу после выпуска первой партии, семьдесят лет назад. Вот только та партия насчитывала полмиллиона — и ни один тот меч не списали. Ну правильно, чего добру пропадать — можно раздать фуфло поварам, музыкантам, клеркам, носильщикам, инженерам; любому, кто никогда не будет использовать бесполезную вещь, но по уставу обязан иметь при себе меч. Но, конечно, всегда находятся шуты гороховые, теряющие мечи, ломающие в драке, обменивающие их на кварту сидра. На замену я поручал выдавать топоры. Топоров, сразу скажу, у нас было в достатке — трехфунтовая головка, прямое ясеневое древко — хорошо подходит для резки и обработки древесины, абсолютно бесполезен в бою. Примерно у ста солдат были луки — в обход устава, запрещавшего брать с собой личное снаряжение, но немного свежего мяса вносит разнообразие в положенный пакет. Оленя с двенадцати шагов уложить из такого лука можно. Броню пробить — извините, без шансов.

Кстати о броне; ее нам не полагалось, нет нужды. Мы получали этакие ватники из двадцатислойного льна и хлопчатобумажных отходов. Вполне выдержат удар меча или притупленного копья — да и стрела не всякая с первого раза пробьет. В такой одежке жарко как в адском котле, и она сковывает движения, но, если смотреть беспристрастно — значительно лучше, чем ничего. Настоящие солдаты носят ее под доспехами. У всех нас была такая. И, ясное дело, все оставили ее дома. Ни шлемов, ни щитов, ни нагрудников, ни поножей, набедренников, наручей, перчаток, горжетов, наколенников или налокотников. Прекрасно.

Один старик, которого я встретил в лагере рабов, однажды сказал мне: «Всегда думай о хорошем». Он умер от гангрены — сложно найти в этом что-то хорошее — и последнюю неделю на земле провел стеная от боли; но я все равно старался следовать его совету. Соответственно: мы знаем, чего у нас нет, нам не нужно напоминать о том, чего у нас нет; но что у нас есть? Подумаем об этом.

Я думал или пытался думать, но какой-то дурак все время перебивал меня.

— Артавасдус все еще в ярости, — скорбно сказал мне Нико, когда мы поднимались по холмам Тарантского Креста. — Говорит, что нужно привлечь вас к ответственности.

— А почему нет? — откликнулся я. — Он имеет на это полное право. И если, когда мы вернемся, будет кому предъявить мне обвинения, я приму их с радостью, поверьте мне. А пока — мне хотелось бы услышать ваше мнение.

Нико принял мудрый вид:

— По поводу?

— Как думаете, кто эти ублюдки?

Картина: здоровяк старается напрячь мозги.

— Шердены же?

Я покачал головой.

— Даже если они смогут собраться в одном месте и не перерезать друг друга, что очень, очень маловероятно, всего насчитывается около восемнадцати тысяч взрослых мужчин-шерденов. И они воры, а не вояки.

— Но они напали на Классис, и еще на несколько мест.

От подъема в гору одновременно с болтовней у меня сбилось дыхание.

— Они хорошо управляются с кораблями, — сказал я. — Они, как и мы, специалисты.

Нико вздохнул.

— Вы уж простите, в географии я не шибко силен… Может, тот народ, про который вы мне рассказывали, — как их там, хусы?

Нико, конечно, может целый день лазать по горам, параллельно распевая арии из ораторий Теоделя, — и ничего с его дыхалкой не станется. Тем не менее, учитывая выбор, я все равно предпочел бы быть скорее умным, чем здоровым.

— Хусы — пастухи. Они пасут огромные стада овец на высоких холмах и никогда не задерживаются на одном месте. Но они никуда не пойдут без своих овец, женщин и детей. Самое большее, что обычно видишь, — сотню или около того чокнутых молодых храбрецов, которым хочется награбить достаточно, чтобы поднять выкуп за невесту. В основном они воруют друг у друга, чтоб ты понимал, на других замахиваются только в совсем голодную пору. Кроме того, робуров они боятся как огня. Они сжигают своих мертвецов, поэтому вас принимают за призраков, опаленных пламенем дочерна, или типа того. Так что это не хусы, Нико.

Я действовал ему на нервы. Он не любит, когда ему напоминают, что он не про все знает.

— Ну тогда… На севере и востоке есть сотни племен, которые постоянно кочуют и бьют друг друга. Может быть, о наших врагах мы и не слышали никогда.

— В самом деле, — взялся перечислять я, — альбы, мальдиты, санфуиканцы, а также Альянс Себелота, Флос-де-Глая, Презада…

Нико посмотрел на меня пустым, обеспокоенным взглядом. И зачем я его дразню.

— Они действуют друг на друга как волны в шторм. Альбы вытесняют мальдитов, те, в свою очередь, вытесняют санфуиканцев, и в самом конце линии Седьмая армия кое-как справляется с ордами мародерствующих бассанегов, решивших перейти замерзший Астар. Такие волнения не происходят в одночасье. Мы бы хоть краем уха, да прослышали бы о них. — Я вспомнил несколько заседаний Совета и поправился: — Я бы услышал об этом.

Он посмотрел на меня.

— Но вы не слышали?

Я покачал головой.

— Мы бываем во многих местах, и я встречаюсь со многими людьми. Они мне кое-что рассказывают. Большая межплеменная война не осталась бы незамеченной.

— И слухов, значит, не было.

— До меня — ни одного не дошло.

Я раздражал его; никому не нравится, когда разговор не по зубам.

— А вы на кого думаете? — Поняв, что я и так почти дожал несчастного, я не стал отвечать.

От Фаиномай-Эйнай до Города — плодородное раздолье. Здесь олени и дикие свиньи из неприкосновенного леса его величества бегают вольготно и жрут капусту крестьян — будто знают, что за их убийство простолюдину грозит пять лет каторги. Если встать на вершину одного из маленьких холмов, можно увидеть россыпь ферм, побеленных и крытых золотистой соломой, богатые зеленые поля, прямые как стрелы живые изгороди. В самых диких мечтах я бросаю к чертям службу и покупаю себе такую ферму. Дальше к северу земля поднимается выше — там начинаются изумительные виноградники. Я к чему: там живет много людей, они дни напролет проводят на открытом воздухе и волей-неволей замечают всякое. И нас они заметили. Они перестали работать и пялились на нас.

Один старик подошел к воротам своего двора и хмуро посмотрел на нас, когда мы протопали мимо по дороге. Я остановился и дружелюбно улыбнулся ему.

— Прошу прощения, — произнес я, — не проходила ли тут армия несколько дней назад?

— А кто спрашивает?

Я легонько толкнул Нико — здоровяк хорошо ладит с людьми.

— Капитан Бауцес, Имперские инженерные войска, — сказал он.

Ох уж этот его акцент. Явно произвел впечатление на фермера.

— Три дня назад, господин. — «Господин» — это вам не баран чихнул! — Они шли ночью, торопились будь здоров.

Я вспомнил одного моего друга, ему в потасовке попала стрела в живот — мы его потащили к хирургу, тот стрелу достал, а она вся заржавленная… Примерно так я себя почувствовал.

Ну и дела.

— Форсированные марши, — сказал Нико, понизив голос, когда мы двинулись дальше, — мы останавливались каждую ночь, а они даже не утруждают себя добычей провизии.

— Оно им ни к чему — спасибо запасам генерала Приска, — сказал я. — И последнее, чего они хотят, — переполошить округу.

После этих слов Нико замолчал. Великолепно. Я снова мог подумать.

Итак, на перекрестке Белого Медведя мы повернули вправо. Налево уходила ведущая в Город главная дорога, а направо — спуск вдоль реки Сребросвет к побережью. Это глубокая лесистая долина, немного похожая на дорогу через Спендонский лес (от моих храбрецов сходство не ускользнуло). Выходит она к Бел-Семплану. Аккурат перед Семпланом — Водосход: там Иснел впадает в Сребросвет.

Возможно, вы не очень много думаете про дерьмо. Зачем бы? Но это интересная тема. Позволь, читатель, вернуть тебя на пять веков назад, во времена Великой Чумы. Когда она кончилась, его величество Эврик III мудро рассудил, что она вызвана была грязью, и ни у кого не хватило духу возразить ему. И он основал дерьмовый дозор — он, кстати, до сих пор существует. Входящие в него несчастливцы патрулируют улицы в тихие предрассветные часы, опустошая отхожие места и горшки-нужники, а еще собирая всю вонючую еду и заплесневелое постельное белье, мертвых собак и кошек, лом — словом, весь тот мусор, что принес, по разумению Эврика, Великую Смерть. Дерьмо вывозится телегами на фермы и там идет на удобрение капустных грядок. Сукновалам же достается моча, все остальное грузят на большие плоские баржи и сплавляют по Инсел, а потом по Сребросвету прямиком в Бел-Семплан. На веслах отгребая где-то четыре мили от тех мест, где течение неминуемо унесло бы все это обратно в городскую гавань, они производят сброс — и плывут на баржах обратно вдоль побережья в Город. Все организовано так, что река выполняет всю тяжелую работу по перемещению полностью загруженных барж вниз по течению; прилив помогает уже пустым судам на обратном пути. Умно. Думаю, до этого додумался какой-нибудь полковник инженерных войск, чье имя все позабыли.

Это была афера — или это называется ауспиции? Кажется, так. Там, грубо говоря, Богу дается выбор — если ты на моей стороне, позволь этому случиться, если нет, делай, что считаешь нужным. К тому, что, если Бог все еще на нашей стороне, суда дерьмового дозора все еще где-то на реке или в доке в Бел-Семплане. Если они сейчас следуют назад в Город, значит, Богу не угодно, чтобы мы спасали Город. Тогда можно найти какое-то плавучее средство и уплыть — до Излучины лучше всего. Где-то в Ольбии, в тех краях, робуры основали могущественную колонию, хотя есть ли она там сейчас и где, черт возьми, эта самая Ольбия — можно только догадываться.

Лично я все еще верю в Ольбию — по крайней мере, в нее гораздо больше, чем в Бога, — но возможности подкрепить веру фактами мне все же не представилось. Баржи дозора оказались пришвартованы у причала в Бел-Семплане. Экипажей не было — они совершали ежедневный рейс и одолели уже три четверти пути домой, когда встретили группку мелких лодок, гребущих изо всех сил вдоль побережья. Люди в этих лодках кричали им, чтобы они повернули назад, так как Город осажден — у его стен полчища варваров и нет солдат, способных отбить их атаки. Если нет желания сложить голову — не возвращайтесь — вот что кричали те лодочники.

Поэтому экипажи барж развернулись и поплыли к Бел-Семплану, провели быстрое совещание, и — след их простыл. По большей части они рассосались по барам, пропивая остаток денег на том основании, что раз завтра для них не наступит, то терять особо нечего. Я велел своим ребятам собрать их и поговорить с ними.

Я сказал им, что мы настоящие солдаты, пришедшие освободить Город и защищать его, пока не появится подкрепление. Предположив, что не сможем вовремя миновать линию осады, мы прибыли в Бел-Семплан в надежде реквизировать флот дерьмового дозора и направить его в городскую гавань. Вопрос в том, видели ли дозорщики военные корабли в тех краях? Оказалось — не видели. Ну и отлично. Больше всего я боялся, что шерденов привлекли для оказания военно-морской поддержки сухопутным войскам. Я бы, будучи в их позиции, сделал так, да и любой человек с мозгами. Если они так не поступили — значит, есть веская причина (как я узнал позже, она действительно была — сильный шторм на Игле рассеял пиратов по закоулочкам; вероятно, ауспиция, хотя в Бога я по-прежнему не верю). Во всяком случае, мы могли войти в гавань — там не было пиратов, готовых потопить нас.

Заручившись в жизни пусть маленьким, но все же авторитетом, я никогда не переставал дивиться тому, как сильно люди верят в него и доверяют ему. Мне-то все видно с изнанки: неэффективность, глупость, коррупция и кровожадное невежество и простая нехватка ресурсов, не дающая справиться с горами бесконечных, постоянно множащихся проблем. Я вижу с изнанки, а другие — со стороны. А там — великие неприступные стены, профиль Императора с одной стороны монеты и Победа — с другой, храмы, солдаты в сияющих доспехах. Они это всё видят и верят, что Империя велика, сильна, мудра, непобедима. С ней глупо бороться, ее нельзя перехитрить (хотя иные мои друзья на Старом Цветочном рынке этим промышляют всю жизнь и до сих пор не были пойманы за руку). Раз они не способны тягаться с ней, значит, никто не способен в принципе. Ровно то, что я описал, — с этими несчастными дураками с барж. Стоило мне сказать, что я представляю армию, — они будто от дурного сна очнулись. Раз армия здесь, значит, все будет в порядке. Тот факт, что у нас вместо брони шляпы и плащи, и мечи тринадцатой модели, да и численностью мы не особо похвастаться можем, как-то от них ускользнул. «Всё в порядке, — сказали они себе, — будем делать, что скажут». Может, сказалось и то, что эти бравые ребята напились, — но не думаю, что их реакция отличалась бы сильно, будь они трезвы. Человек в форме отдал им приказ — вот они и обрадовались. Я, конечно, чувствовал себя неловко из-за этого, но время поджимало.

В одном нам совершенно внезапно повезло. Пока Стилико с друзьями выгонял пьяных матросов из портовых баров, он случайно узнал, что один из больших лесовозов, которые курсируют из Уил-Элейса в Науфрагию, был вынужден отправиться в Бел-Семплан из-за шторма. Он перевозил двести семьдесят тонн выдержанного элимейского кедра.

— Конфискуем, — сказал я ему. — Нам это добро непременно пригодится.

Стилико ушел, вернулся чуть позже. Капитан, сказал он, отказался позволить нашим людям реквизировать корабль или его груз без компенсации. Я вздохнул, вырвал страницу из блокнота и выписал чек от казначейства на десять тысяч гистаменонов.

— Так нельзя! — Стилико был потрясен до глубины души. — Это в десять раз больше реальной стоимости…

— И что?

— Речь о государственных деньгах!

Я подумывал о том, чтобы объясниться, но не было ни времени, ни сил.

— Делай, что говорю, — приказал я и протянул ему клочок бумаги. Стилико удалился выглядя глубоко оскорбленным.

— Еще отправь пару дюжин наших парней на корабль, — повелел я ему вдогонку. — На всякий случай.

8

Для справки, моряк из меня не очень. Я считаю, это потому, что я инженер. Я живу в мире прямых линий, неподвижных точек, надежно зафиксированных объектов — прямая противоположность морю. Наверное, это потому, что я рожден в глубине суши, в двух неделях мучительного пути от моря через горные перевалы и речные броды. Нико снисходительно улыбается и замечает, что робуры — нация мореплавателей, и в этом источник их превосходства. В любом случае недолгое плавание из Бел-Семплана в Город я провел у борта, сожалея обо всем съеденном за последнюю неделю; и хорошо — я совсем не мог ни о чем думать. А если б мог — дрожал бы как лист на ветру перед перспективой того, что обнаружим мы, когда прибудем на место.

Едва корабль вошел в залив, волны стали ниже, и я кое-как очухался. На этот раз, лишь только миновав Иглу, мы как бы скользнули домой — плавно, как стрела по направляющей арбалета. Пустяковая милость. Я перестал стонать и начал паниковать — но кругом, на голубых водах, не наблюдалось ни единого вражеского судна.

Что хорошо в дерьмовых баржах — каждая уникальна, двух одинаковых не сыскать. Нас ни с кем не могли перепутать в Городе, но я все равно беспокоился о том, каков будет прием. Во-первых, мы не были похожи на имперских солдат. Во-вторых, кто бы ни был главным в Городе, он, вероятно, уже усёк: внешность может быть обманчивой. Кроме того, дерьмовый флот не являлся государственной тайной и наш таинственный гениальный враг легко мог выведать о нем, реквизировать его и забить его до планшира вооруженными людьми. Пока мы не подойдем близко — скажем, ярдов на семьдесят, — в Городе никто не поймет, что мы — это мы, хорошие ребята. А стрела спокойно пролетает ярдов сто пятьдесят. Но если бы я скомандовал всем пригнуться, комитет стражи бы не увидел темных лиц и имел все основания начать обстрел.

Неловко, но никакого комитета не оказалось. Причалы были на диво пустынны: ни пришвартованных кораблей, ни докеров, никто не слонялся без дела и не торговал всякой всячиной. Я почувствовал себя так, словно проглотил кусок льда.

Я плыл на головной барже. Мы ткнулись носом в причал, кто-то перепрыгнул через него с веревкой и привязался. Трап с грохотом ударился о камень. Храбрости я так и не нажил.

— Нико, — сказал я, — сходи разведай, есть ли там кто.

Он бросил на меня скептический взгляд, но приказа не ослушался. Никто не спешил следовать за ним. Пройдя по набережной около ста ярдов, он замер, огляделся; затем я увидел, как он помахал кому-то, кого мы не могли видеть. Ребята, обступив меня, чуть ли не звенели от напряжения — в любой момент готовые рвануться к веслам и налечь на них изо всех сил. Нико, переговорив с кем-то, кивнул — и потрусил обратно к нам.

— Там начальник порта, — известил он. — Забаррикадировался в своем кабинете. Но нас встретит.

Выдохнув, я отдал приказ высаживаться. Подошли и остальные баржи. Лесовоз пока стоял в сторонке — как толстушка, пришедшая на танцы. Начальник порта, в кольчуге и шлеме, коим с виду было сто лет в обед, подошел встречать нас; пока Нико не представил меня напрямую, он даже и не обратил на меня внимания.

— Где все? — угрюмо поинтересовался я.

— Ушли, — в тон мне отозвался портовый. Обрадованным его назвать было никак нельзя. — Как только услышали, что происходит, — ломанулись сюда, стали занимать все суда, что тут стояли. Тут настоящее побоище было — никогда не видел ничего подобного.

— И что, ни одной посудины не осталось?

Он хохотнул.

— Расхватали всё до последней лодки. Никто не стал морочиться с курсом — лишь бы подальше отсюда. Кому не хватило места на борту — вернулись на холм, к храмам. А что толку-то.

Портовый уставился на меня так, будто взглядом хотел достать до самой души.

— Куда бы вы ни направлялись — возьмите меня с собой. У меня есть деньги.

— Мы никуда не собираемся, — сухо отчеканил я.

Он так и вытаращил глаза; он явно лишился дара речи. Удалившись тем же путем, которым вышел, он оставил гавань в наше распоряжение. Справедливо.

Стоя на причале, я прикидывал дальнейший план — до тех пор, пока Нико о себе не напомнил:

— Ну, Город все еще стоит. Что теперь делать будем?

Это выдернуло меня из размышлений. — Кому-то надо взять на себя роль самого главного. Как думаешь, кто бы это мог быть?

На такие вопросы ответы у Нико отскакивают от зубов.

— В отсутствие высокопоставленного военного офицера это будет префект города.

Фаустин. О господи. Нет молотка забить гвоздик — стучите по нему каблуком старого ненужного ботинка.

— Сходи за ним, — сказал я.

— А разве не мы должны…

— Ситуация чрезвычайная. Посылаю тебя, потому что ты — вежливее.

Нико стоял дуб дубом, и вид у него был абсолютно беспомощный.

— Пошевеливайся, Нико…

Он пожал плечами и убежал. Отвернувшись от Города, чтобы не смотреть на него, я стал раздавать приказы. Это меня успокаивает, а дел накопилось много.

Первым делом мы выволокли баржи из воды на причал и пробили дыры в их днищах — ничего такого, что мы бы не могли починить, но достаточно, чтобы какие-нибудь отчаявшиеся граждане не опередили нас. Наскоро разгрузив лесовоз, мы снова отправили его по волнам — подальше от гавани; отвечать за него я оставил на борту пяток моих лучших сержантов. Затем я разделил людей на восемь отрядов, по пятьсот душ в каждом. К тому времени как я закончил, Нико пришел, ведя под руку бедного старого Фаустина.

Тот был пьян. У него были с этим проблемы и в лучшие времена. Ничего страшного. Помахав мне рукой, префект одарил меня широкой сумасшедшей улыбкой. Чтобы в таком виде он не попался слишком многим на глаза, я оттащил его в какой-то сарай, где хранились остатки снастей, усадил на большой моток веревки и спросил:

— Что случилось?

Он только ухмылялся мне, так что я врезал ему. Потом помог ему подняться с пола и спросил еще раз.

— Паскуда, — пробормотал он, ощупывая челюсть. — Что с тобой не так?

— Рассказывай, что случилось.

Он рассказал. Все началось с сообщений о том, что банда из примерно пяти тысяч дикарей появилась из ниоткуда и стала жечь фермы на дальней стороне склона Спендона. Совет провел внеочередной сбор. Генерал Приск решил, что лучшая защита — нападение, мобилизовал всю стражу и ушел в карательный поход, сказав, что долго не задержится — задачка проще пареной репы.

Несколько дней спустя часовые на башнях узрели, что, похоже, армия возвращается. Фаустин велел открыть ворота, вывести людей на улицы, развесить гирлянды по всему Ипподрому, убедиться, что на вечеринках будет достаточно еды и питья. А потом, сказал он мне, удача, должно быть, повернулась к нам лицом, совсем чуть-чуть. У одного клерка из Военного министерства было какое-то срочное дело, и ему позарез нужна была печать Приска. Вместо того чтобы ждать, пока армия вернется домой (и тогда все будут заняты, крича «гип-гип-ура», и никакой работы не сделаешь дня три), он свистнул карету курьерской службы и выехал армии навстречу. Он подкатил довольно-таки близко — и тут осознал, что дела плохи: люди в солдатской форме были не того цвета.

Развернув карету, бедняга клерк погнал обратно во весь опор. Около сотни солдат врага отправились за ним, но лошади у курьеров — бестии быстрые. Фаустин гордо стоял у ворот, когда клерк вбежал, крича как сумасшедший — закрыть ворота, закрыть ворота! Фаустин этого человека хорошо знал — напрочь лишенный воображения посредственный тип, самый скучный робур на свете. Поэтому ворота закрыли — решетка опустилась за несколько ударов сердца до того, как вражеская кавалерия добралась до нее. К тому времени, конечно, люди на стене смогли увидеть молочно-белые лица под шлемами. Два вахтенных сержанта рванули вниз по крепостному валу к другим воротам. Защита Города висела на волоске, но все входы сумели-таки вовремя закрыть.

Даже в таком форс-мажоре Фаустин смог собрать двести человек стражи — само собой, они были рассредоточены по всему Городу. Совершенно случайно в радиусе слышимости его голоса оказалось аж сорок, или даже чуть больше. Префект отправил их всех на Стену — заранее зная, что он в полной заднице.

Голые статистические данные широко не известны, но они есть в книгах, где любой может их прочитать. Сухопутные стены достигают тридцати восьми футов в высоту и восемнадцати футов в толщину у основания. Ворота — это десять слоев дуба, уложенных крест-накрест, так что их нельзя взять на раскол; каждая из восьми петель весит четверть тонны. Если врагу никто не будет мешать, он сможет взломать и пробить их за полчаса (при наличии неограниченной рабочей силы и соответствующего инструментария) или сложить побольше хвороста и сжечь их к чертям за день. За первым Рубиконом его ждет полоса шириной в двадцать пять ярдов между Сухопутными стенами и Внутренней Чертой (высота — двадцать шесть футов, толщина — пятнадцать). Идея в том, что любой, кто дойдет до этой Черты, будет в считаные секунды расстрелян из осадных машин и луков где-то на крепостных валах — где негде укрыться и некуда бежать. Организация обороны — выше всяких похвал, пока у вас есть хотя бы горстка стрелков. Чего, конечно, у Фаустина не нашлось.

Теоретически префект имеет в своем распоряжении все десять тысяч или около того трудоспособных граждан, которые получают жалованье от правительства — стража, Управление строительством, пожарная бригада, Инспекторат мер и весов и т. д. Вот только на местах никого из вышеперечисленных не было — все они сгрудились в гавани и дрались со своими же за места на лодках. Если кто-то и был готов защищать и защищаться, то только сотня чернорабочих из Парков и Садов, да и те — лишь тогда, когда префект пообещал им заплатить тройное жалованье.

(Их я мог понять. Когда я не в форме в Городе, меня часто принимают за садовника. Сенатор объяснил эту причуду несколько лет назад — так как млеколицые ниже робуров и, как следствие, ближе к земле, они естественным образом подходят для «сутулого труда», такого как посадка и прополка.)

Итак, сотня чернорабочих взошла на крепостной вал, держа мотыги и метлы на манер копий. «Вам не нужно ничего делать, — сказал им Фаустин, — просто стойте и создавайте впечатление, что дома кто-то есть». Удивительно, но это сработало. Враг остановился в трехстах ярдах от стены, выслав разведчиков, чтоб те побродили там и сям в окрестностях и хорошенько осмотрелись. Что они и делали до сих пор.

Согласно книгам (существует обширная литература по вопросу), существует пятнадцать способов защиты при осаде города. Испробуйте любой, и если вдруг не поможет, то…

Действительно. Эти книги пишутся для генералов, королей, императоров. Не повезло — значит, не повезло, в следующий раз повезет больше; у вас-то этих городов много, правда же? Справедливости ради, каждый из пятнадцати способов практичен и разумен — при условии, что у вас есть приличный гарнизон, достаточно припасов и материальных средств, компетентный штат обученных офицеров и должным образом организованная линия командования.

В книгах не говорится, что есть шестнадцатый способ. Вы можете использовать его, когда у вас ничего нет: ни вещей, ни людей, ни командиров. Способ из разряда «даже не пытайтесь повторить это в реальных осадных условиях».

Отлично, подумал я. Давайте попробуем.

— Ладно, — сказал я, — вот что вам нужно делать.

Из всех сумасшедших идей, которые у меня когда-либо были, эта, пожалуй, была вообще за гранью добра и зла. Но Фаустин сказал — три сотни лет, и это могло означать только одно.

Торсионная машина шестнадцатой модели (катапульта, проще говоря) имеет максимальную дальность полета снаряда в двести семьдесят пять ярдов. Понятное дело, шестнадцатой модели у нас сейчас не было — не было никакой модели. Все они находились на складе в Классисе, разобранные и упакованные — готовые к развертыванию в том очень маловероятном случае, если где-то понадобятся. Похоже было, что наш враг этого не знал…

К счастью, я нашел способ достать то, что мне нужно. Я послал две из моих восьми рот вниз по причалу к Западному доку, где разгружают корабли с зерном. Они реквизировали все большие краны, протащили их к самому крутому холму у стены, затем разобрали на четыре основные части и подняли на башни, где снова собрали и накрыли брезентом. Издалека, если вы действительно не знаете, на что смотрите, грузовой кран, покрытый брезентом, немного похож на катапульту. Во всяком случае, это похоже на большую мощную машину — и вражеские разведчики посчитали так же, потому-то я все еще жив и вы до сих пор читаете это. Как я уже сказал — чистое безумие.

Тем временем еще три роты рыскали по заводскому кварталу в поисках всего, что могли найти: отбойных молотков, винных прессов, ткацких станков, часовых механизмов из Синего храма — словом, всего, что могло бы выглядеть пугающе или хотя бы пустить пыль в глаза. К тому времени разнесся слух, что префект раздает легкие деньги всем, кто готов слегка попотеть; так мы собрали около четырехсот человек из толпы на рыночной площади, которые считали, что если им и суждено умереть, то лучше помирать богатыми. Благослови их Господь, они чертовски неплохо поработали, и мы всего за час заполнили две трети артиллерийских ниш. Разведчики перестали шмыгать по округе, наш противник успокоился и начал ставить палатки. И именно так, дети мои, полковник Орхан спас Город.

По крайней мере, сейчас. Проблема с «сейчас» в том, что оно быстро заканчивается и тогда придется выдумывать на ходу новый план.

9

Я все откладывал, но это нужно было сделать. Но черта с два я бы пошел пешком. Холм круто забирает вверх, а я вымотался. Стилико в два счета раздобыл мне лошадь; ненавижу верховую езду.

Никогда еще не видел я Город таким пустынным. На улицах никого, окна закрыты ставнями, двери заперты, мертвая тишина. Даже глубокой ночью в комендантский час нет-нет да и услышишь пьяное пение, женские крики или визг бродяги, на котором разминает кулаки стража. На самом деле ночь — напряженное время, потому что именно в поздние часы прибывают с окраин тяжелые груженые повозки. Им запретили ездить днем, потому что они передавили кучу народу; ступишь в колею по колено глубиной — и ты покойник; надо быть чокнутым, чтобы попытаться перейти дорогу между закатом и третьей вахтой. В четвертую вахту бузят возницы в круглосуточных питейных рыночного квартала, за которыми всегда интересно наблюдать издалека; на пятой вахте, как правило, где-нибудь происходит драка или поножовщина — Синие и Зеленые так находят здоровый выход до поры сдерживаемой агрессии. Шестая вахта — и деревенский люд потихоньку начинает ставить ларьки и лавки; заступает на смену дерьмовый дозор, респектабельные мужья тихонько бегут по домам после ночи в публичном доме. Думаю, суть вы уловили. Пустынные и тихие улицы Города — взаправду страшное зрелище, особенно в середине дня.

Я прошел мимо группы моих парней, тащивших что-то (по-моему, узел приводного вала от водяного колеса) на ручной тележке; я помахал им, они помахали в ответ. Кроме них, я не встретил ни души, пока не добрался до стены, где пьяный сторож попытался арестовать меня. Я вынул ногу из стремени и пнул его прямо в зубы. Всегда хотел это сделать.

Чтобы подняться на крепостной вал, нужно одолеть одну из этих ужасных винтовых лестниц внутри сторожевой башни. С внешней стороны должна была висеть веревка, за которую можно было бы держаться, но ее не было, и ступени казались гладкими, будто отлитыми из стекла. Меня трясло, когда я вышел на яркий белый дневной свет, где какой-то шут гороховый сунул мне под нос лезвие мотыги и рыкнул:

— Кто ты, черт возьми, такой?

— Полегче, — сказал я ему по-алаузски; по цвету волос было понятно, что он из Старой Страны. — Я Орхан, полковник инженерных войск. А этой штукой можно и глаз выколоть.

Он ухмыльнулся и опустил мотыгу. Явно слышал обо мне — я единственный алауз, добившийся в Городе успеха, своего рода знаменитость. Говорят, что я продался, но уверен — говорят беззлобно.

— Проходи.

Я проскользнул мимо него и положил руки на парапет. Никогда не любил большую высоту, что, конечно, проблема в моей сфере деятельности. Я окинул взглядом равнину и увидел нашего врага.

На первый взгляд — вроде бы всё в порядке. Имперская армия, блестящая и аккуратная, — обнадеживающее зрелище на поле брани, если вы — на правильной стороне. Но вот приходит осознание — и в горле встает комок, и в коленках слабеет. Их было несметное количество, и выглядели они так, как и подобает врагу — устрашающе.

Разве что ничего особенного они не делали. Пять рядов стояли при оружии — щиты на земле, копья к небу. Слишком жарко было, чтобы что-то делать, кроме как стоять на месте, когда на тебе надет весь ассортимент скобяной лавки. Позади них довольно много людей в ватниках, но без железа устанавливали палатки, носили туда-сюда припасы, копали отхожие места, разводили костры. До моих ушей доносился далекий перестук молотков — кузнецы подбивали подковы лошадям и чинили заклепки. Очевидно, никто никуда не торопился. Я еще разок огляделся, высматривая признаки того, что мои коллеги по ту сторону стены работают над большими баулами с пиломатериалами, — будь я с ними, давно бы уже строил лестницы, осадные башни и тараны. Насколько я мог судить — ничего подобного. А как же вязание толстых снопов — фашин, как мы их называем, — как же саперные работы, скрежет лопат подрывников у самого основания стен? Где широкие крытые повозки с распорками для пороховых ям? Такое не спрячешь запросто. Опять-таки — не видать.

Они чего-то ждали. Чего-то или кого-то.

Впрочем, этого я не знал наверняка. Но я знал, что нужно делать дальше. Строго говоря, это не моя работа; но у меня было неприятное чувство, что делать ее буду я. Надежда, впрочем, умирает последней — может, все еще есть шанс переложить груз на плечи кому-то еще. То есть…

То есть — да поможет мне Бог — следующим делом придется идти на поклон лично к его императорскому величеству.

Клеменс IV, брат Непобедимого Солнца, регент Неба и Земли, Необоримый, Отец Своей Страны, Царь Царей, неважно. Он провел на троне семнадцать лет, что по меркам правящей верхушки очень даже недурно. В среднем двенадцати лет хватало за глаза, ну и всех тех, кто продержался несколько месяцев и кончил как голова на пике с прекрасным видом на Холмовую улицу, я попросту не считаю. К тому же он был рожден в пурпуре, что много значит для робуров. Практически невозможно предугадать, войдет ли человек, сидящий в Большом Кресле при вашей жизни, в историю как Великий, или Мудрый, или Жестокий, или Старый Скряга, или Безумный. Правящая верхушка хочет, чтобы вы верили, будто он никогда не ошибается и вы живете в наилучшем из времен, но ваши друзья на рынке или в «Собачьем дуэте» уверяют вас же, что император — полоумный выпивоха-извращенец и Империя катится в ад на садовой тележке; ну а то, что вы видите собственными глазами (сияющие новые храмы, могучие многочисленные армии, марширующие на Новый год и Вознесение, заросшие поля, голодающие дети на улице), почти наверняка является нетипичным или единичным случаем или исключением, подтверждающим правило. Если бы вы спросили меня, я бы сказал, что Клеменс хорош, но был бы еще лучше, если бы не промахивался так часто в выборе советников. Ну, я бы хотел верить в такое положение вещей. Хотя мне ли вообще о таком задумываться?

Некоторые факты легко доступны любому, кто умеет читать или слушать, как их ему зачитывают. Клеменсу было сорок шесть лет; у него было два сына, Аудакс и Робуртинус, девятнадцати и пятнадцати лет от роду соответственно, так что наследование престола в его случае было делом вполне решенным. Его супруга, Волумния Молосская — холодная дама, большую часть времени проводившая за молитвами, — была мертва уже десять лет; ходили слухи — как же без них? — о дипломатическом браке либо Клеменса лично, либо отпрыска Аудакса с одной из эхменских принцесс; их всего две: одной пятьдесят шесть, другой — двенадцать, но такие вещи никого не волнуют в кругах власти. Забавно, наверное, быть императором.

Мне нужно было позарез увидеть императора, объяснил я префекту Фаустину, чтобы прояснить ситуацию. Если я остался самым старшим военным офицером в Городе (чего мне страшно не хотелось), мне нужно было подтверждение, или ордер, или что-то в этом роде. Если и был тут кто-то выше меня, я отчаянно хотел услышать о нем и попросить его приказать мне что-нибудь. Итак, как можно это устроить?

Фаустин окаменел.

— Откуда, черт возьми, мне знать? — Он успел почти протрезветь и чувствовал себя не лучшим образом. — Я никогда с ним не встречался.

— Никогда?

— Конечно, никогда, не городи чепухи. Естественно, мы общаемся через посредника.

Я кивнул.

— Прекрасно. И кто этот посредник?

— Камергер.

— Понятно. Значит, веди меня к нему.

Безумная улыбка снова появилась на его лице.

— Он сбежал на первом же корабле. А также Великий Логофет, Главный Паж, Хозяин Гардероба, Глава Палаты и Хранитель Конюшен. Никаких посредников не осталось. Их нет.

У меня начала болеть голова.

— Это невозможно, — сказал я. — Должны же где-то быть…

— Нет. — Фаустин повысил на меня голос — он никогда так не делал прежде. — Ты знаешь, как в этом Городе все устроено: есть иерархия, система, протоколы. Только теперь в них проделали дыру, хоть на телеге проезжай. Мы отрезаны от всего — с таким же успехом император мог оказаться на необитаемом острове. Мы не сумеем с ним связаться — у нас для того нет каналов.

Бедный Фаустин! Как же крепко его промыли. Единственный способ сделать что-то — через иерархическую цепочку, а если порвется — это конец. Я взял его за подбородок и приподнял ему голову.

— Возьми себя в руки. Кто следующий после Хранителя Конюшен?

Он посмотрел на меня так, словно я сошел с ума.

— Я. Наверное.

— Ладно, — сказал я. — Ты сойдешь. Пошли вместе.

И мы отправились во Дворец.

Фаустин говорил, что это безумие, что нас не пропустит стража.

Стражи не было. Через полуприкрытую дверь мы спокойно вошли в очень большой и очень пустой сводчатый вестибюль.

Фаустин надумал сдать назад, но я урезонил его, заломив руку за спину. Мы прошли в другую просторно-пустую залу — с великолепным расписным потолком и статуями в два моих роста, выстроившимися вдоль одной стены. В конце коридора нас ждала лестница из зеленого мрамора, по бокам которой стояли позолоченные бронзовые львы размером с быков. Мы поднялись по ней, производя жуткий шум — ну, главным образом я, спасибо подбитым гвоздями башмакам. На верхней площадке мы встретили лысого мужчину в белой тунике. Он сидел на последней ступеньке, обхватив голову руками.

— Мы пришли к императору, — сказал я.

Он уставился на нас. Фаустин повторил то, что я только что сказал сам. Лысому до нас, кажется, никакого дела не было — он глядел нам поверх голов, — и я вмазал ему.

Это его слегка оживило.

— Где он? — спросил я.

Мужчина указал направо, дальше по длинному высокому коридору с мозаичным полом. В конце коридора была бронзовая дверь высотой в двенадцать футов. Я толкнул ее — дверь распахнулась.

— Все это неправильно, — сказал Фаустин. — За это нас могут казнить.

Я улыбнулся.

— Ага. Кто?

— Мы не можем туда войти. Это Пурпур. Никто туда не ходит.

Я доказал, что он ошибался. Пурпур — это огромная квадратная комната, названная так потому, что ее стены, пол и потолок сделаны из полированного порфира. Что-то вроде гардеробной, как мне показалось, только без единого предмета мебели. Следующая дверь попирала все пределы разумного, будучи отлитой из чистого золота. Окажись здесь кое-кто со Старого Цветочного рынка, она вместе с петлями исчезла бы без следа ровно за пять минут.

— Спальня его величества, — прошептал Фаустин. — Мы не можем…

Я был сыт им по горло.

— Оставайся там, — сказал я. — Надолго я не задержусь.

Я легонько толкнул дверь, и та открылась.

Было темно. Я мог разглядеть только огромную кровать, отгороженную занавесями. Перед нею на низком табурете сидел старик.

Он повернулся и посмотрел на меня. Думаю, света было достаточно, чтобы он мог разглядеть мое лицо. В его взгляде сквозила грусть — я знал, о чем он в ту минуту думал.

— Я полковник Орхан, — представился я, — инженерные войска. Мне нужно увидеть Императора.

Старец рассмеялся.

— Извольте.

Он указал на кровать. Мне это не понравилось, но я не знал, что еще можно сделать. Поэтому, подойдя как можно тише, я отдернул занавеску.

В постели лежал мужчина. Обычный на вид; лысый, если бы не зачесанные волной пряди волос на загривке, одетый в простую белую ночную рубашку. Он смотрел на меня, его глаза были открыты, он дышал… но не шевелился.

— Он такой уже девять месяцев, — сказал старик за моим плечом. — У него случился обширный инсульт в тот день, когда ему сказали, что его сыновья погибли. С тех пор он не шевельнулся. Кстати, я его врач.

Помню, как однажды въехал на коне в низко нависшую ветку. В стремени удержался, но небо и земля поменялись местами. Вот как-то так я чувствовал себя сейчас.

— Император, — тупо произнес я.

— Император, — эхом откликнулся доктор. — Излишне говорить, что мы хотели удержать его состояние в тайне. Никто не знал — за пределами этой комнаты. Я не отходил от него ни на шаг с тех самых пор, как его перевели сюда.

— А он когда-нибудь…

— Нет, — доктор меня понял, — никаких шансов. Он останется таким до самой смерти.

Бессмыслица какая-то.

— Принцы?..

Я услышал, как доктор глубоко вздохнул.

— Аудакс и Робуртинус отправились на лодке в залив, — сказал он. — Они были пьяны — думаю, в то время это казалось хорошей идеей. Аудакс упал за борт. Он не умел плавать. Как и его брат, но он все равно пытался спасти его. Старик искренне любил их — одному Богу известно почему. В любом случае, вот он, твой император. Спрашивай, что захочешь.

Фаустин набросился на меня как кошка, когда я вышел.

— Ну что?

— Все готово.

— Что готово?

Я зашагал прочь. Фаустину пришлось припустить рысью, чтобы догнать меня.

— Я попросил у него полной власти, — сказал я.

— Что?.. И… что он сказал?

— Он дал согласие. Теперь я здесь за главного.

Я на мгновение остановился — меня тошнило и кружилась голова.

— Ты мой заместитель, Фаустин. Это тоже официально. Мы с тобой управляем гребаной Империей.

Он выглядел так, словно я только что отрезал ему ухо. Мне стало его жалко.

— И как мы… как ты это докажешь?

Я разжал кулак и продемонстрировал ему Великую Печать. Она лежала на столике у кровати вседержителя. Понятия не имею, как она оказалась у меня в руке. Должно быть, упала в какой-то момент, и я поймал ее не задумываясь.

— Пошли, Фаустин. Нас ждут великие дела.

Пурпур все так же пустовал. И две гулкие мраморные залы, и внутренний двор. Мы прошли через широко распахнутые главные ворота на Золотую Милю.

— Куда мы идем? — спросил Фаустин.

— На Старый Цветочный рынок, — сказал я. — Не думаю, что ты там когда-либо был.

Он поймал меня за рукав.

— Орхан. Вряд ли сейчас подходящее время.

Я высвободил руку.

— Самое время. А теперь — либо за мной, либо проваливай.

На Старом Цветочном рынке тоже никого не оказалось. Фаустин явно нервничал. Он все твердил мне, сколько нераскрытых убийств, поножовщин и грабежей произошло тут за последние шесть месяцев, что меня удивило — не думал, что кто-то утруждает себя подсчетом. Все будет хорошо, сказал я ему, ты со мной. Не думаю, что он мне поверил.

«Собачий дуэт» был заперт, окна упрятали за ставни. Я несколько раз постучался, а потом — пнул дверь со всей дури. Безрезультатно.

— Похоже, там никого, — заметил Фаустин, но я пропустил его слова мимо ушей. Уж в «Дуэте»-то точно должен кто-то быть — в противном случае спасать в Городе нечего. Но в округе не наблюдалось ничего такого, чем можно было бы сломать запоры, чтобы во всем убедиться самому. Хотя в таком районе подобные вещицы никогда не валяются без дела. Я несколько раз пытался ударить плечом в дверь, но мне хватило ума остановиться, прежде чем я вывихнул плечо. Вот же идиотизм — Верховный Лидер Империи не может открыть дверь.

К счастью, прежде, чем я разрыдался, открылось окно.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — раздался вопрос.

Я поднял глаза и радостно улыбнулся:

— Открой эту дурацкую дверь.

— Уходи, Орхан, не до тебя сейчас.

— Открой дверь. Пожалуйста.

Айхма — конечно, это была она — назвала меня словечком, которое, должно быть, узнала от своего отца, и ставень захлопнулся. Вскоре я услышал, как отодвигается дюжина засовов — и дверь открылась передо мной.

— Мне очень жаль, — сказала она, — но я не хочу, чтобы здесь были солдаты. Пойми…

Я отпихнул ее с дороги. Айхма замахнулась на меня, но я увернулся.

— Мне нужно поговорить с верховодами Тем, — заявил я. — Дело срочное.

— А кто это с тобой?

— Кто? А, ты про него. Это Фаустин, городской префект. Где мне найти верховод Тем, Айхма? Это очень важно. Мне нужно поговорить с ними прямо сейчас.

Она уставилась на меня.

— Так это правда? Про варваров и…

— Правда. Именно поэтому мне нужны эти верховоды. Прямо сейчас.

— А как же армия…

— Все мертвы, — сказал я, и ее глаза округлились. — Нет ни армии, ни флота, есть только я. Вот почему мне жизненно необходимо найти верховод. Знаешь, где они, или нет?

— Не может быть, — сказала она. — Не всех же.

— Айхма.

Я знал ее с тех пор, как она умещалась у меня на руках. Айхмалот, ее отец, считал ее самым удивительным явлением в истории мира. Моя дочурка, Орхан, говорил он мне, будто это какое-то чудо — от него-то я в последнюю очередь ожидал гордости за отцовство. Но некоторым людям это нужно, и он неожиданно оказался из их числа. Айхмалот, конечно, не было его настоящим именем. По-элийски это означает «пленник войны», и именно это значилось на его ошейнике, ибо сержант-рекрутер не смог записать его настоящее имя. Айхмалотом он остался до самых последних своих дней. А Айхма означает «копье». Он назвал ее так, ибо она была лучшей его половиной — блистательной и разящей без промаха. Но внешне она — копия матери.

— Зачем они тебе?

— Айхма.

Нельзя было сейчас срываться. Заставить ее посодействовать — как свинью в телегу загонять. Надави на нее — и она надавит в ответ с той же, если не превосходящей, силой. Нужно, чтобы она сама захотела взойти на тележку, в ином случае с ней не споешься — и точка.

— Подумай сама. Армии нет, но по ту сторону Сухопутной стены — миллион головорезов. Что же мне нужно от верховод Тем, по-твоему?

— Они не станут…

— Пусть скажут это мне в лицо. Если ты, черт побери, скажешь мне, где их найти.

— Не скажу, — ответила она. — Но привести их сюда — смогу.

— Замечательно. Сделай это как можно быстрее.

Она на мгновение заколебалась, затем накинула на голову шаль и прошла мимо меня через двор на улицу.

— Что все это значит? — спросил Фаустин. Я успел совсем забыть про него.

— Что вы никак не можете рассказать простым смертным, где кого-то найти. Ты-то должен понять.

Он опять разволновался.

— О, разумеется. Чего я не понял — это какой прок нам от своры бандитов? Особенно в такой момент.

Ну конечно, для городского префекта, занятого важной работой по управлению столицей Империи, Темы — занятие преступное, а их верховоды — «просто бандиты».

— Возвращайся в префектуру, — велел я ему. — Мне нужно точно знать, сколько у нас денег. Не на счетах, не в кредитных резервах, а в настоящих золотых монетах. Ни с кем на эту тему не заговаривай, как справишься — возвращайся прямиком ко мне. Если встретишь вдруг капитана Бауцеса — скажи ему, что мне нужны полные комплекты доспехов, оружие для моих парней… — всё то, что необходимо солдатам на стене.

— И кого, скажи на милость, ты собираешься вывести на стену?

— Забудь. Просто сходи и посчитай деньги. Пожалуйста.

И потом я остался совсем один перед открытыми дверями «Собачьего дуэта». Решив, что пришел час для односторонних действий исполнительной власти, я вошел внутрь и изъял из-под стойки бутыль бренди. Полномочия, заполученные мной, позволяли и не такое, но я все равно оставил на стойке тридцать трохи.

Читатель, думаю, заметил, что вместо имен я ссылался на потребных мне людей как на «руководителей Тем». Всё потому, что имена их мне неизвестны. Их вообще мало кто знает. В руководители Синих или Зеленых идут не ради славы, ведь любая должность в Темах грозит смертным приговором. Но вообще, если бы кто-нибудь всерьез озадачился установлением личностей, не думаю, что сильно перенапрягся бы за работой. Верховоды Тем избираются из практикующих гладиаторов — берут если не действующего чемпиона цвета, то кого-то из десятка наилучших. К счастью, правительство всегда придерживалось мнения, что тот, кто имеет право верховодить, не задержится на посту надолго по самой природе своего поприща. Зачем поднимать шум, арестовывая человека, отдавая его под суд и отнимая жизнь, когда рано или поздно за вас это сделает деловой партнер, а зеваки еще и заплатят, чтоб на это посмотреть? Со своей стороны я был уверен, что знаю, кто был за главного у Синих, и имел несколько догадок о том, кто руководил Темой Зеленых. Конечно, я ошибся по обоим пунктам. Пора бы уже привыкнуть.

Оказалось, что главным Синим был Иераск. Он всегда отказывался отвечать на этот вариант своего имени, ибо говорил, что его зовут Арраск, и уж если синешкурые не могут произнести как надо — пусть идут лесом. Он был четвертым номером в рейтинге Синих, выступал как гладиатор сорок семь раз, выиграл сорок четыре боя, три прошли вничью. Его отцом был млеколицый по имени Санк Фуй, а матерью, судя по виду, — женщина из робуров. Считается, конечно, что такого попросту не бывает, но это неправда. Я видел, как Иераск дрался дюжину раз, восхищался его умением оставаться собранным и хладнокровным на арене. Больше мне о нем ничего известно не было. Это был худощавый и долговязый мужчина лет тридцати пяти, по гладиаторским меркам — если не старик, то к тому близко. Он выглядел как типичный качок с арены — разве что были у него грустные и умные глаза.

Зеленый верховода оказался Лонгин — номер два в десятке лучших бойцов Зеленых. В стрессовой ситуации нет ничего лучше, чем встретить старого знакомого, верно? Когда-то он был самым откровенно нечистым на руку интендантом за всю историю Корпуса снабжения. Шутка ли, однажды он пытался продать мне две тысячи кирок, которые были указаны в утвержденной разнарядке как передаваемые безвозмездно. Лонгин одарил меня широкой ухмылкой, чрезвычайно меня взбодрившей. Это был кряжистый и широкоплечий мужик, у которого руки были примерно той же длины, что и ноги. Про его происхождение ходило два слуха. Согласно одному, его мать была проституткой, а сам он вырос прямо здесь, на Старом Цветочном рынке, чему я охотно верю — он немного похож на узловатые деревья, что пробиваются через трещины в рыночных стенах. Второй слух утверждал, что его мать была горничной в знатном доме; от нее он унаследовал свой веселый нрав, в то время как телосложение и ум достались ему от отца. У него был до одури красивый голос; Лонгин мог бы стать актером театра, но однажды, как он сам мне рассказал, в ходе какой-то батальной сцены он так увлекся, что своротил пару носов, после чего никто не захотел с ним работать. По моим прикидкам, он ростом где-то с Нико, и в плечах — примерно одинаковой с ним ширины. Этот богатырь запросто перебрался бы со второй позиции на первую, если бы сражался почаще — тридцать боев на Ипподроме, ни единого поражения. Недавно ему исполнилось двадцать восемь лет.

Итак, они собрались в одном месте, и между ними, точно барьер на ристалище, встала Айхма — как будто боясь, что при столкновении этих людей грянет взрыв. Должно сказать, и мне было слегка не по себе. Гладиаторы производят такой эффект; они как большие собаки, никогда нет уверенности, что не вцепятся в тебя. Пришлось напомнить себе, что я солдат.

— Спасибо, что пришли, джентльмены, — поприветствовал я. — Садитесь, выпьем.

Верховоды расселись по разные стороны стола. Я занял северный конец, Айхма — южный. Я не просил ее остаться; не просил и об обратном. Выставив позаимствованное из ее запасов — пару бутылок финикового вина и четыре граненых стакана, — я предложил старый ипподромный тост:

— Да поможет Господь проигравшим.

От финикового вина у меня заслезились глаза. Я не любитель выпить.

— Наверняка вы все слышали новости, — начал я. Верховоды дружно кивнули. — Мы все знаем, кто управляет Городом. За стенами — легион варваров, которые совсем недавно успешно перебили имперское войско. Вы люди деловые — предлагаю подумать о ситуации пару минут.

Арраск хмуро посмотрел на меня.

— Нам крышка, — сказал он.

— Вынужден не согласиться, — ответил я. — Пока нет. Я понятия не имею, кто эти придурки, но они умны, и это для нас — удача. Они достаточно умны, чтобы понять, что стены им не одолеть; им хватает ума не подходить на расстояние выстрела из катапульты. Говорю по секрету — никаких катапульт в Городе нет, но варвары этого не знают. Когда я в последний раз наблюдал за ними, они устраивались поудобнее, разбивали стоянки. Не знаю, ждут ли они тяжелую артиллерию или планируют построить тараны на месте. В любом случае у нас, кажется, есть минутка-другая на передышку. Мы еще живы, господа, у нас еще есть шанс.

Лонгин наполнил стакан и по-светски изящно пригубил из него.

— Я видел, как твои ребята перевозили на тачках разный хлам, — сказал он. — Для чего это все?

Я объяснил ему, и он расхохотался.

— Если дать моим ребятам несколько дней и сто бочек гвоздей, они построят из всего, что стащили туда, настоящее оружие, — продолжал я, — но нас всего четыре тысячи душ, плюс шестьсот городских стражников, которым я не доверил бы и стручок подержать, пока отливаю. — Над шуткой поусмехались. — Ну и сверх всего — чернорабочие из управы Парков и Садов. Это все. Мне нужны крепкие руки и спины, господа. У вас в достатке и того и другого. Предлагаю заключить сделку.

Повисла неудобная тишина. Айхма явно занервничала. Я чувствовал себя так, будто стоял в загоне с двумя быками. Зря, совершенно зря. В конце концов, сам Айхмалот был мне другом — а он ведь тоже верховода Тем.

— Положительные для вас стороны, — пояснил я, — заключаются в том, что Город не падет и нас всех не перережут как овец. По морю вам не спастись — кораблей в порту нет. Несколько барж с дерьмом и одно грузовое судно — на всех не хватит, даже часть людей у вас не выйдет выручить. Если хотите остаться в живых, вы должны помочь мне удержать Город. Это реально, сдается мне. Я ничего не обещаю и не гарантирую, но думаю, это возможно. — С этими словами я достал из кармана Великую Печать и возложил в центр стола.

Лонгин поднял брови, но ничего не сказал.

— Это?.. — начал было Арраск, и я кивнул.

— Да, она теперь моя. И с ней я могу делать все, что захочу. А хочу я узаконить Темы. Разрешить вам выступления, ношение цветов, занятие должностей. У вас будет устав, как у Рыцарей Аллектуса или Госпитальеров. Вы сможете покупать земли и владеть ими, собирать деньги народными усилиями, сходиться за долги в судах — вместо того, чтобы ломать друг другу коленные чашечки. Мы все знаем, что достойную управу в Городе вершите только вы. Что ж, я сделаю так, чтобы вы смогли вершить ее открыто, при содействии префекта, без препон и неудобств. Если захотите — сможете даже прийти на общественные обеды и пройтись парадом в День Вознесения. — Это заставило Лонгина засмеяться вновь. — Спросите Айхму, она подтвердит, что я говорю об этом уж много лет. И я могу это сделать. Что мне потребуется — так только стопка писчей бумаги и воск для печатей.

Они смотрели на меня во все глаза. Гладиаторы Арены смотрят по-особому, тяжело и неподвижно, впитывая, по-настоящему. Все эти сражения на мечах оставляют след. У них тяжелый взгляд, пугающий, пока не привыкнешь, а привыкать не стоит. Люди с Ипподрома всегда опасны.

— Чего ты хочешь? — спросил Арраск.

— Всех, кого вы можете мне дать, — сказал я. — И женщин с детьми — в том числе. Мне нужны бойцы на стенах. Я хочу, чтобы носильщики доставляли грузы, копатели копали траншеи и ямы, строители строили стены и сносили дома. Нужна рабочая сила, что будет по моей указке доставлять необходимое из пункта А в пункт Б. Нужны люди, которым я смогу доверять, чтобы собрать весь провиант в Городе и раздавать его по строгой норме, без обмана. Поручи я это префекту, вы откроете черный рынок, и вы гораздо умнее его. Я хочу, чтобы вы двое встали на мою сторону и проследили, чтобы всякий, кто будет жульничать, схлопотал перелом ноги. Мне от вас нужно… — Я призадумался, но на ум шло только: — …сотрудничество. Этот Город, хоть и принадлежит на словах Империи, не в меньшей степени является и вашим достоянием. И если победа будет за нами, я обещаю — вы получите то, что принадлежит вам по праву. Ну а если мы проиграем… Уже будет все равно. Ну так что? Что думаете?

Снова долгое молчание, жутко волнительное. Затем Лонгин спросил:

— Кто-нибудь будет платить нам за всю эту работу?

— Да. Пайками и наличными деньгами. Буду с вами откровенен, сейчас в Городе не так много денег, и казначейство не снабдит нас, когда монета подойдет к концу. Так что, если осада затянется, рано или поздно ей на смену придут расписки. Но я готов отвечать за каждую. Деньги будут, и вам причтется. Положитесь на мое слово.

Лонгин и Арраск посмотрели на Айхму — она лишь кивнула. Большой риск для нее, но она сделала это без колебаний. И Арраск протянул мне свою крупную костлявую лапу:

— Договорились.

Я пожал ее, как будто сунул руку псу в пасть. Лонгин пока колебался. Тут я и сообразил, что не учел одно весомое «но». Синие и Зеленые — враждующие фракции и друг друга, чуть что, готовы со свету сжить. Вот же черт!

— Должен подчеркнуть, — сказал я, — никто не ожидает, что Синие и Зеленые начнут работать плечом к плечу. Исключено. Но это и не нужно. Мы распределим работу по уму — что-то Синим, что-то Зеленым.

— И Синие получат что полегче, пока мы будем нырять в дерьмо. — Лонгин презрительно хмыкнул, глядя на Арраска, пытаясь его спровоцировать. — Я что, похож на дурака?

Если тебе, читатель, доводилось когда-нибудь рубить дерево, ты знаешь тот мягкий скрип, означающий, что оно вот-вот упадет — и, если не стрельнешь в сторону с должной прытью, раздавит тебя. Ситуация накалялась, но я не предвидел эту проблему и не знал, как поступить. И поэтому я сказал:

— Что ж, если Зеленые не станут работать со мной, в отличие от Синих, у меня нет выбора, не мне решать. Но я бы предпочел вас обоих.

Лонгин бросил на меня взгляд, который испугал бы и тигра. Но потом я подумал обо всех тех по ту сторону стены, и знаете что, он и вполовину не был так страшен, как они.

— Ну так что? — спокойно спросил я.

Лонгин все еще колебался.

— Никакой дерьмовой работы, — процедил он.

— Дерьмовой работы будет полно, — сказал я, — но всем поровну.

Это его рассмешило.

— Заметано! — сказал он и протянул мне ладонь.

* * *

— Что сделал, что?

Фаустин — мужчина симпатичный. Настолько хорош, что почти ждешь, что он идиот. А еще он ниже меня, а для имперца это без трех секунд карликовость. Ему примерно сорок пять — сложно сказать, ведь как-то так он мог выглядеть и в семьдесят. Его жена умерла за год до осады, и ей он был безумно верен.

— Успокойся, — сказал я. — Мы купили их задешево. Нам нужна рабочая сила.

Арраск и Лонгин ушли с длинным списком дел. Я остался в «Собачьем дуэте», ибо сказал Фаустину, чтобы он встретил меня там. Он задержался дольше, чем я ожидал, и уже почти стемнело. Айхма заварила мне большой чайник чая, и мы поговорили о старых добрых временах.

Фаустин был вне себя от ярости.

— Ты пообещал амнистию двум преступным группировкам, чьим людям собираешься платить в два раза больше, чем имперскому стражнику, — и после всего этого думаешь, что я одобрю…

— Фаустин, — сказал я, — заткнись. Помощи от тебя никакой.

Он уставился на меня так, словно я дал ему пощечину. Затем он на мгновение отвел взгляд. Затем — снова посмотрел на меня.

— Ты зашел слишком далеко, — сказал он. — Твоим друзьям-гладиаторам уже даже не сказать, что сделка расторгается, — поднимут беспорядки. Ради всего святого, о чем ты думал?

Я решил — пусть распинается, вываливает все, что душе угодно. Мне было плевать — я тем временем прикидывал числа в уме. По словам Фаустина, у нас имелось три миллиона двести семьдесят шесть тысяч гистаменонов, плюс золота и серебра где-то еще на миллион, ориентировочно. Другими словами — не шибко много.

— Фаустин, — перебил я его. — Кто сейчас хозяин монетного двора?

Он остановился и посмотрел на меня.

— Сегимер. Ты его знаешь?

— Уже нет. Найди мне кого-нибудь, кто будет меня слушаться. Затем мы расплавим три миллиона гистаменонов.

— Что?

— Девальвация, — пояснил я. — Денег у нас в обрез, так что придется разбавить золото медью. Возьмем водопроводные трубы, у нас их полно.

— Орхан, о чем ты? Сам же знаешь — гистаменон на девяносто девять процентов чист! Этот стандарт соблюдается на протяжении веков.

Я развел руками.

— В нынешней ситуации нам потребуются монеты поменьше. Мы с тобой нанимаем гладиаторов — чтобы заработать один целый гистаменон, им придется пахать день и ночь. Выпустим новую монету — четвертушку прежней. Так у нас будет более толковый номинал, и люди не заметят, что там меньше золота.

Фаустин покачал головой.

— Все это выходит из-под контроля, — сказал он. — Мне кажется, ты потерял хватку. Мне очень жаль, но я не могу быть частью такого плана.

Я зевнул. Денек выдался невозможно долгий.

— Давай прикинем, — сказал я. — Сто шестьдесят торнезе дают за гистаменон. Значит, за четвертушку — сорок. Еще придется немножко разбавить серебро… ну, о технических сторонах вопроса не беспокойся — у меня есть друзья, хорошо разбирающиеся в этом.

Фаустин многозначительно посмотрел на меня.

— Я в курсе.

— Ничего, это может подождать до утра. Прямо сейчас мне нужна опись оружейных складов. Не думаю, что у тебя она готова.

Он бросил на меня трагический взгляд.

— Что на тебя нашло, Орхан? Я бы сказал, что ты сейчас пьян, но ты ведь трезвенник. Ты ведешь себя очень странно.

— Пойди и приготовь мне опись, прошу тебя, — сказал я.

И он ушел, а Айхма, которая все это время как бы невзначай крутилась неподалеку, подошла и уселась напротив.

— Однако ж он прав, — сказала она. — Что на тебя нашло?

Я не хотел говорить об этом и сам спросил ее:

— Как ты смотришь на должность министра снабжения?

10

Я бы предпочел прикорнуть в «Собачьем дуэте», на хорошенькой кучке соломы, но увы — такая роскошь виделась непозволительной. Уже стемнело, а дел у меня за день так и не убавилось. Оставив нового министра снабжения раз за разом повторять, что она так не играет, я углубился в сеть переулков.

Главным образом мои мысли занимала проблема военной техники, и от внешнего мира я слегка отключился. Слабенькое оправдание, согласен. Человек ходит по улицам после наступления темноты на свой страх и риск, и его безопасность — это его собственная ответственность.

По голове мне заехали, скорее всего, рукоятью топора. Сначала было больно, потом — никак, до тех самых пор, как я снова не пришел в сознание. Первый свет в Городе слегка напоминал морскую синеву. Голова раскалывалась; я замерз и промок. У меня забрали пальто, брюки и ботинки. Пощупав голову, я обнаружил запекшуюся кровь на волосах. Видимо, налетчики сочли, что прихлопнули меня с концами — это объясняет, почему мне не перерезали глотку. Повезло мне, как всегда.

Я несколько раз попытался встать. Потом понял, что гораздо лучше сидеть спиной к стене, по крайней мере до тех пор, пока мир не перестанет вращаться. Пока всё кружилось, мне пришло в голову, что Великая Печать осталась в кармане моего пальто.

Едва завидев меня, Айхма всплеснула руками.

— Опять ты! — Тут ей на глаза попалась кровь.

— Боже всемогущий, что ты с собой сделал?

Меня ее вопрос почему-то возмутил. Кое-как усевшись на ступеньку перед входом в «Собачий дуэт», я приложился головой о дверь.

— Помнишь Трэссо? — спросил я у нее.

— Это кровь? Ты весь в крови. Ты что, подрался?

— Трэссо, — повторил я. — Он мне нужен сейчас. Дело очень важное…

— Не двигайся. Я принесу воды и губку.

— Не надо. Лучше приведи Трэссо, и поскорее.

Понятное дело, в ответ на столь прямую и однозначную просьбу она принесла ведро воды и губку, смыла с моих волос кровь, а потом — отругала за то, что я всполошил ее, ибо голова моя пока цела.

— Трэссо, — тупо повторил я. — Вопрос жизни и смерти.

— Да кто такой этот Трэссо?

Я вздохнул.

— Трэссо из Нижнего города. Ты его помнишь. Он кордулинец, ростом примерно с меня. У него большой нос, и еще изо рта несёт как из отстойника.

— А, этот. На кой он тебе сдался?

— Найди его, — сказал я, — и приведи сюда. Это невероятно важно.

Настолько важно, что она послала на поиски мальчишку-поденщика; маленький гаденыш вечно околачивался у ее заведения в надежде стащить что-то съестное. К тому времени я почти смирился с тем, что происходит. Голова кружилась со страшной силой, подкатывала тошнота, хотелось спать — дурные симптомы. Хорошо еще, что прибежал хватившийся меня Нико.

— Где тебя черти носили? — сказал он, как только увидел меня. — Мы искали повсюду. Мне сказали, ты можешь быть здесь. Я сказал, нет, ты бы так безответственно… — Тут он замолчал и пристально посмотрел на меня. — Господи, что с тобой случилось? На тебя напали?

Я пару раз сглотнул, чтобы не вырвало.

— Фаустин уже провел инвентаризацию?

— Что? Нет, не думаю, я его не видел. С тобой все в порядке?

Я схватил его за запястье.

— Помоги ему с описью. И спроси, как там Темы.

— А они-то тут к чему?

— Он поймет, если спросишь. Сколько людей на стене?

— Двести наших ребят, триста сторожей и около пятидесяти садовников. Никаких изменений. Враг окопался и бездействует.

— В ожидании кого-то. — Вырвалось, не хотел произносить это вслух. — Позволь представить тебе нашего нового министра снабжения.

Я с трудом повернул голову — ее уже и след простыл.

— О, ради всего святого, Айхма, покажись немедленно!

Она просунула голову за дверь.

— Что надо?

— Это Айхма, — сказал я. — Она отвечает за то, чтобы вынюхать все запасы провианта в Городе, конфисковать их и установить нормирование. Айхма, это генерал Бауцес.

Этот идиот приподнял шляпу — ну конечно, перед ним же дама.

— Он мой заместитель. Если понадобится помощь солдат, обращайся к нему.

— Погоди, — сказал Нико, — ты сказал — «генерал»?

Айхма сердито уставилась на меня.

— Во-первых, никакой я не министр, это просто смешно. Во-вторых, зачем мне солдаты?

— На случай, если кто-нибудь удумает чинить тебе неприятности, — сказал я ей. — И может, уже прекратишь валять дурака и чистые стаканы протирать и приступишь к работе? Это важно.

Она уже собиралась возразить, когда вернулся мальчишка, таща за собой Трэссо, точно скотинку на заклание. Я одарил его широкой улыбкой.

— Ну наконец-то. Нико, Айхма, оставьте нас ненадолго, хорошо? Мне нужно поговорить с ним с глазу на глаз.

Я налил ему выпить. Моя рука так сильно дрожала, что я пролил большую часть на стол. Он сел напротив, наблюдая за мной как кошка.

Трэссо — один из самых злых, неприятных людей, которых я когда-либо встречал. Когда пьян — вспыльчив, когда трезв — скользок как угорь. Но он при этом лучший неофициальный штамповщик в Городе.

— Мне нужно, — сказал я, — чтобы ты сделал мне копию Великой Печати.

Трэссо вытаращил на меня глаза, потом расхохотался.

— Пошел ты, — сказал он и встал, чтобы уйти.

— Сядь. — Порой даже у меня выходит поддать жару. Из меня вышел бы вполне приличный бандит, выпади мне шанс. Ремеслу бандита я учился у профи, как подмастерье. — Гонорар — пятьсот гистаменонов, амнистия и работа на монетном дворе. Мне это нужно сейчас. Сразу.

Он покачал головой.

— Это невозможно, — сказал он. — Все это знают.

Трэссо говорил как есть. Великую Печать вырезал четыреста лет назад Стримон из Левкаса, величайший скульптор того времени. Работа Стримона уникальна — потому его и подрядили ее выполнить. На протяжении веков кто только не пытался скопировать хоть сколько-нибудь достоверно эту чертову штуку, но никому не удавалось — и на подделку никто не велся. Даже если вдруг удавалось раздобыть хороший слепок — все равно ничего толкового не выходило. Стиль Стримона просто невозможно воспроизвести; от попыток отказались даже самые талантливые и отчаянные. Ничего не поделаешь.

Я подозвал Нико.

— Арестуй этого человека, — приказал я. — Он фальсификатор. Отруби ему голову и повесь на какой-нибудь шпиль.

Трэссо вскочил как ошпаренный, но Нико оказался проворнее — сграбастал за руку и так выкрутил, что штамповщик закричал.

— Генерал Бауцес проследит за тем, чтобы тебе предоставили оттиски для работы, — сказал я. — Вопрос в том, у тебя есть материалы или нужно, чтобы мы их нашли?

Не успели Нико с Трэссо удалиться, как нарисовался Фаустин. Он тоже выступил с рефреном «где-я-был-и-что-случилось», а затем вручил бронзовую трубку со свернутым листом бумаги внутри.

— Лучше прочти вслух, — попросил я. — У меня перед глазами все плывет.

Все оказалось хуже, чем я думал. В Городе не оказалось толковых военных припасов — ну конечно, зачем держать их здесь, когда есть Классис. Однако Фаустин смог удивить меня — он пораскинул мозгами и выдал сносное решение. В подвалах гвардейских казарм лежали позабытыми двадцать ящиков с ущербными мечами тринадцатой категории. Еще братья Спейт, торговцы металлоломом, недавно выкупили у правительства тысячу единиц брони, классифицированной как непригодная для службы, — к счастью, ее пока не порезали на куски, и можно было прибрать ее к рукам. Кроме того, список подарков, полученных императорами от иностранных сановников за последние шесть столетий, включал в себя пятьсот мечей, шестьсот шлемов, семьсот сорок доспехов различных типов и узоров — все они были покрыты эмалью, инкрустированы золотом и камнями, украшены гравировкой с мифологическими сценами авторства лучших мастеров росписи. Впрочем, как ты шлем ни расписывай — это все еще элемент брони с определенной функцией. В общем, мы имели семь тысяч мечей, две тысячи доспехов… и притом — ни копий, ни луков, ни стрел. Как ни крути, мы были беззащитны.

Голова дико болела. Подумаю об этом позже, решил я.

— Фаустин, — сказал я, — я хотел бы познакомить тебя с новым министром снабжения…

— Ради бога, ответь на один вопрос, — обратилась ко мне Айхма, когда мы наконец на несколько минут остались одни. — Почему я?

Я вздохнул. Это казалось очевидным.

— Потому что, во-первых, это работа, которая требует мозгов, находчивости, ясного мышления и воображения. Во-вторых, она предполагает определенные возможности. У тебя будет полный контроль над поставками продовольствия в городе с населением в четверть миллиона человек. Любой другой на таком посту, неважно, насколько он благороден, бескорыстен и идеалистичен, рано или поздно впадет в искус: или его начнут шантажировать, или он не выдержит лиц оголодавших детишек. Но чтобы у нас был шанс выжить, ни для кого не может быть исключений, маленьких одолжений, сострадания и проявлений кумовства. Все должно быть как по учебнику. Мне нужен кто-то, кому я могу полностью доверять.

— Ты сошел с ума, — резюмировала Айхма со вздохом.

11

До поры до времени самое ужасное дело у меня выходило отложить, но вечно это продолжаться не могло. Я отправил Нико с поручением в квартал канатоплетов, послал за Артавасдусом и Стилико. Будь моя воля, приемную я обустроил бы в передней «Собачьего дуэта», но мои подручные не поняли бы такой жест. Ну и во Дворце стены прочнее. Меня пришлось нести туда на носилках, довольно унизительно.

— Мне нужен большой квадрат белой ткани, — сказал я. — И палка для привязи.

Стилико уставился на меня с недоверием:

— Мы что, собираемся вести переговоры?

— Не думаю, что из этого что-то выйдет, но попробовать стоит. Вы двое пойдете со мной.

К тому моменту я уже ощутил себя способным стоять на своих двоих — последние сто ярдов до Северных ворот одолел сам. Когда створки распахнулись и мы прошли, один из стражников в великолепных ярко-золотых доспехах улыбнулся мне и радостно помахал рукой: это был Лонгин, дежуривший на посту часового. Волна облегчения чуть не сшибла меня с ног. Стоило, наверное, спросить, согласились ли гладиаторы взять на себя предложенные обязанности, но на то не было времени.

Стилико держал белый флаг слева. Потом я, потом Артавасдус. Равнина перед нами казалась невероятно широкой, а вдалеке солнце освещало пять бесконечных рядов щитов на земле. Как я уже сказал, я не храбрый человек. И я действительно не хотел делать эту невероятную наивную глупость.

— Если нам дадут эвакуироваться из Города, пусть занимают его, — сказал я. — Может, нам позволят что-то взять с собой, но если нет — так тому и быть.

Стилико был шокирован.

— Отдать им Город?

Я пожал плечами.

— Мы не сможем защитить его.

— Но куда мы пойдем? Все эти люди…

— Будем решать проблемы по мере их появления.

Наш жест заметили, поднялась какая-то беготня. Когда мы были в ста пятидесяти ярдах от линии фронта, открылась брешь. Я увидел, как несколько мужчин опустились на колени.

— Беги, — только и успел сказать я.

По нам открыли огонь. Конечно, я споткнулся и упал ничком. Стилико и Артавасдус схватили меня под руки и потащили обратно к воротам. Потом они сказали, что решили: в меня попали. Великолепные переговоры.

Когда я возвратился в свой новый штаб во Дворце, меня там уже ждала делегация. Крайне недовольные тем, что их заставили ждать, визитеры сгрудились в приемной. Я был весь в пыли, одной туфли не хватало.

— Я не смогу принять всех сразу, — сказал я, повышая голос, чтобы меня услышали. — Сенатор Фронто, прошу вас следовать за мной. Остальным придется подождать здесь.

Фронто был Главой Палаты. Выглядел так, будто вот-вот взорвется. Большой человек — во всех смыслах. Его семья распоряжалась огромными тысячемильными наделами — от Рупилии до самого моря. Благородное происхождение не спрячешь — казалось, стоит мне подойти к нему ближе чем на шесть футов, и я обожгусь.

— Садитесь, — пригласил я. — Прошу меня извинить, я… был весьма занят.

Он остался стоять. Люди, смыслящие в публичных искусствах, восхваляли его как лучшего оратора со времен Андрокла, с чьими трудами я знаком не был. У него были мягкие светлые волосы, а подбородком запросто можно было расколоть камень.

Это недопустимо, сказал он. Мало того, что принял командование, не уведомив Палату и не спросив ее дозволения, — взялся назначать людей на должности, что, опять-таки, прерогатива Палаты; предпринял переговоры с иностранными агентами, даровал помилование преступникам, стал присваивать здания и магазины…

Я ударил его.

Боец из меня не очень. Я предпочитаю не бить в челюсть, перекрестный справа — тоже не мое. Как по мне, быстрый удар чуть ниже ребер дает результат не хуже, при этом я не перенапрягаюсь и не обдираю кожу на костяшках пальцев. Фронто сел — как я его и просил. На мгновение он утратил дар речи.

— Прошу прощения, — сказал я, глядя мимо него на узор на стене. Да, я только что выбил из него дух — и всё не мог заставить себя смотреть на него прямо, как на солнце. — Как бы то ни было, я уважаю правительственные принципы робуров. Они, на мой взгляд, отлично работают. Мне нравится, как абсолютная власть разбавляется и естественным образом смягчается делегированием полномочий последующим уровням командования и бюрократии. Я восхищаюсь тем, как Палата всегда отстаивала право на свое мнение. Как сторонний человек и выходец из страны, в которой нет централизованной власти, думаю, я способен оценить достоинства имперской системы гораздо лучше, чем многие робуры. — Я взял паузу, чтобы перевести дух: меня все еще мутило.

— Сейчас, однако, особая ситуация. У меня много дел, а помощи от вас никакой. Так что, пожалуйста, разойдитесь по своим домам и не путайтесь под ногами. Я понятно выражаюсь?

Он посмотрел на меня, все еще лишенный дара речи. Мне определенно должно было быть стыдно, что я ударил мужчину его возраста.

— Город, — сказал я, — перешел на военное положение. У меня имеется поручение императора и Великая Печать. Вам просто нужно довериться мне — вот и всё.

Я помог ему подняться на ноги, под локоть довел до двери, вежливо отворил перед ним. Когда Фронто ушел, я заперся на засов и сел за стол — дрожа точно осиновый лист.

* * *

— Ты не можешь так поступать, — сказал мне Фаустин. — Ты просто не можешь.

Мы стояли на стене. Враги все еще были там, занимались своими делами за линией щитов на земле. Я бросил попытки их сосчитать — сорок тысяч, не меньше, и все кого-то ждут. Нутром я чуял — не просто так они медлят.

— Еще как могу. Кстати, неплохо сработано с броней. Еще найдется?

Фаустин покачал головой:

— Я перерыл все склады и свалки. Никто обычно не держит здесь большой запас — уж слишком дороги в аренде столичные помещения. А ты не сходи с темы. Я знаю, что тебе уже видятся заманчивые перспективы, но ты не имеешь права взять и растоптать старый порядок. Нельзя игнорировать правительство и воротить всё по желанию левой пятки. Ты должен будешь работать с этими людьми.

Я не стал рассказывать ему о потере Печати. Пускай пока побудет в неведении.

— Утром, первым же делом, нам нужно будет снять крышу со здания Гильдии. Тебе лучше пока подыскать другое место для тех клерков — на денек или около того.

— Что? Нельзя…

— Мне нужны стропила, — терпеливо объяснил я. — Здоровенные и тяжелые дубовые балки. В частных домах они недостаточно велики. Кроме того, в ратуше никто не живет. Я собираюсь построить нам артиллерию. Пятьдесят дальнобойных катапульт, по крайней мере сотню баллист, и вон в тех угловых башнях на подходе к воротам не мешало бы поставить по «скорпиону». Потребуется крайне много закаленной древесины, а ее-то у нас и нет. А потом еще нам нужны будут укрепительные балки для подпорки ворот и стен, около ста тысяч подпорок для ям, когда они начнут подрывать стену, — понятное дело, мы хотя бы попытаемся взорвать их на собственном порохе…

— Ратуша Гильдии — административное сердце Города, — сказал Фаустин. — Нельзя… — Тут он благоразумно осекся и начал сначала: — В Нижнем городе есть дровяной склад, там акров сто. Там нужного тебе материала точно в избытке.

Я покачал головой.

— У них древесина хвойная, с малым срезом. Нам она тоже понадобится, но для иных целей. Я попросил Лонгина и Зеленых позаботиться о том, чтобы снять крышу со здания Гильдии. Сказал им — пусть берут инициативу на себя. — Я усмехнулся, прежде чем мне успели возразить. — Товар с лесопилок вполне хорош — так почему бы не выкупить его там законно?

Фаустин глубоко вздохнул.

— Это из-за того, что они всегда издевались над тобой? Ты просто мстишь?

Он заслуживал честного ответа:

— Я думал об этом. Скорее всего, нет. Но это не точно.

— Не притворяйся, что тебе не по душе пришлось избиение Главы Палаты.

Я покачал головой.

— Мне нужно было привести его в чувство. Донести: меня лучше принимать всерьез. Ты пойми уже, нас только вот эта полоска земли — я указал на промежуток между стенами и отсвечивающими щитами — отделяет от гарантированной смерти. Если бы враг решился напасть сейчас, сию же минуту, мы бы задержали его в лучшем случае на полчаса — и ни секундой больше.

Фаустин изменился в лице. Думаю, он действительно не понимал этого раньше. Мне стало его жалко.

— Они чего-то ждут, — сказал я. — Или кого-то. Ставлю на последнее — ведь у них есть все необходимое, полно рабочей силы. Думаю, тот, кто ими командует, строго велел не начинать вечеринку без его присутствия. — Я отвернулся, чтобы не смотреть Фаустину в глаза. Бывают такие моменты, когда лучше оставить людей наедине с их отчаянием, ибо просто стоять и смотреть — бестактно по меньшей мере.

— Со стропилами с крыши здания Гильдии, превращенными в средства артиллерии, я, возможно, смогу продлить те полчаса до половины одного дня. Со всеми сосновыми досками из нижних городских дворов, попиленными на стрелы, — если предположить, что параллельно получится наколдовать кучу луков и роту стрелков из них, — у нас будет целых тридцать шесть часов. Понимаешь, к чему я клоню? Каждая глупая, чертовски отчаянная мелочь, которую я могу придумать, дает нам еще немного времени, а время нам ох как понадобится, когда их главный игрок нагрянет сюда. Конечно, все эти трепыхания смешны и бессмысленны, но я буду себя еще хуже чувствовать, если хотя бы не попытаюсь.

Я посмотрел на него.

— Я сейчас только и слышу со всех сторон: «Ты не можешь этого сделать». Но это не так. Единственное, что я не могу делать, — это сидеть сложа руки.

Префект покачал головой и ушел.

— Не получится, — сказал он. — Мне очень жаль.

* * *

— Я не могу, — сказала она. — Мне очень жаль.

Поздний вечер второго дня. С меня было довольно. Трэссо принес мне свою версию Великой Печати, прекрасное произведение. Кто-то однажды сказал мне: действительно выдающаяся подделка не может быть такой же хорошей, как оригинал, она должна быть лучше. Печать Трэссо была лучше. Я оттиснул ее горячим воском — и был ошеломлен ее красотой. Он посмотрел на меня и понял, что я собираюсь сказать.

— Я пытался, — запротестовал он. — Видит Бог, я пытался, я взял свои штангенциркули и измерил каждое расстояние с точностью до волоска. Большей идентичности не добиться — я и так сделал все, что смог, она дает такой же оттиск, я не нашел ни одного отличия…

Я влепил ему звонкую пощечину.

— Сделай другую, — велел я.

— Не могу! Это самое…

Я положил сотворенное им чудо под каблук своего ботинка и растер в мелкие куски.

— Сделай другую, — велел я.

* * *

— В каком смысле — «не можешь»?

Айхма чуть ли не плакала.

— Мне такое не по плечу, — сказала она. — Никто не станет меня слушаться. Приходится орать на них, чтоб хоть чего-то добиться, а они такие медленные, и я сама из-за них начинаю тормозить и не понимаю, что вообще делаю. — Она замолчала и посмотрела мне в глаза. — Да так оно и есть. Я ни черта не понимаю!

Бывают моменты, когда приходится прикидываться глухим.

— Будь с ними тверже, — сказал я. — Ты знаешь, как дела делаются.

— Ты не слушаешь. Я не знаю, как это все делается. Я придумываю что-то по ходу дела, но мне этого недостаточно. Тебе нужен настоящий клерк, который знает о регистрах прихода, где искать записи о налоге на имущество и как регистрировать дежурные смены. Может быть, я смогла бы это сделать, если бы год проучилась. А так я только время впустую трачу — и свое, и чужое. Тебе нужны профи, а не профаны вроде меня.

— Рекрутеры Тем…

— Нет, — отрезала Айхма, — они не годятся. Да, они знают Трущобы, где живет народ, знают заработки этих людей, но все это у них в головах, не на бумаге. Слишком много времени уйдет, чтобы у всех допытаться. Тебе нужны люди, умеющие работать с отчетностью, чем шустрее — тем лучше. То есть клерки. — На мгновение она умолкла. — И ты не сможешь обойти эту систему. Знаю, она ужасна — но без нее у тебя не получится.

Я понял, что выхожу из себя. Правда раздражает, когда видишь, что ошибался.

— Да они — просто кучка…

Айхма покачала головой.

— Они тебе нужны. Я понимаю, что ты пытаешься сделать. Империя потерпела крах, и ты думаешь, что можешь спасти Город в том виде, в каком он тебе больше нравится. Все солдаты-робуры полегли? Прекрасно, обойдемся без них. Вся городская управа сбежала? А зачем они — есть верховоды Тем! И млеколицый будет расхаживать как новый император, а баба будет министром снабжения. И последние станут первыми, и всё в таком духе. Орхан, мне очень жаль, но так ты проиграешь. Тебе понадобятся реальные министры тоже. И эту работу должен делать министр. Я всецело на твоей стороне, но помочь тебе ничем не могу.

— Что ж, тогда возвращайся в свой трактир и продолжай намывать посуду.

Айхма ушла не сказав ни слова.

* * *

Фаустин подогнал мне огромную кипу бумаг, требующих заверения Печатью. Я дал ему понять, что слишком занят для волокиты.

— Хорошо, дай мне Печать на время, и я сам все проставлю, — предложил он.

— Она в кармане моего другого пальто, — сказал я, потея. — Будет свободная минутка — пошлю за ним.

Нико вернулся с веревочной инспекции. В наши дни в Городе остался лишь один концерн канатного дела — раньше была дюжина, но благородное семейство, владевшее безусловным правом на недвижимость, почти все позакрывало и продало землю под строительные нужды. Но беспокоиться не о чем: братья Пауза удержались-таки в деле — и в Городе, на мое счастье.

— Нам понадобится около мили хорошего материала, отборного конского волоса для пружин катапульты, — сказал я Нико. — И попроси их отправить три мили самой лучшей пеньки в Синюю Ложу. Для чего — объясню попозже, просто проследи, чтобы они это сделали, идет?

Из нынешнего окружения Нико охотнее всего приспособился к моей новой роли командора.

— Будет сделано, — отчеканил он. — Дозволите вопрос?

— Только быстро.

— Что будем делать, когда они перекроют акведук?

Мои недостатки мне хорошо известны. Один из них заключается вот в чем: всякий раз, когда я ухожу на работу или в гости, я что-то да забываю. Запасную обувь, писчие принадлежности, ключи, подарок из Города, обещанный кому-нибудь. Какая-то мелочь неизменно ускользает от моего внимания — как бы я ни старался, сколько бы напоминалок самому себе не писал, — и из-за этого я довольно часто ощущаю себя тупицей.

— Акведук?..

— Да, тот, что на линии Юпитера, он снабжает водой весь Нижний город и мельницы.

— Слушай, им никак не навредить ему без специальных инструментов…

— Ну да — без тех, что мы бросили в Спендонском лесу, помните? Зубила, отвертки, клинья, подъемные механизмы. Полный набор. Если вы помните, я говорил…

Боже милосердный.

— Оставь это мне, — сказал я. — Что-нибудь придумаю. А пока мне нужна веревка.

12

Акведук. Как можно быть таким колоссально тупым?

Такие слова говоришь, про себя или вслух, — втайне надеясь, что кто-нибудь возразит: нельзя учесть все факторы, на тебя так много навалилось, ты сделал все, что мог, как и кто угодно на твоем месте. В конце концов, возможно, не так уж и тяжка моя вина. По правде говоря, не ожидал, что протяну так долго. Мы все еще были живы, потому что враг кого-то ждал. И как только этот кто-то прибудет, вопрос будет стоять такой — много ли неприятностей мы доставим противнику, прежде чем все умрем. Но каждый шажок, который я предпринимал — в артиллерийских нишах стены настоящие осадные машины вместо оливковых прессов, завернутых в брезент, реальные бойцы в гарнизоне, не самые лучшие мечи и подарочные доспехи вместо пустых рук и незащищенных тел, — сдвигал всеобщую гибель в область чуть более спорных вероятностей. Каждое хлипкое озарение и бесполезная искра изобретательности, каждая крошечная победа перед лицом неизбежного отодвигала падение занавеса на пару дюймов назад; благодаря мне мы вполне смогли бы продержаться несколько дней вместо пары часов. И как я только мог забыть про акведук — наградой за всю тяжелую умственную работу станет хула и выставление меня слабоумным, не организовавшим для осажденного Города хоть какое-то альтернативное водоснабжение.

Ладно, я не ожидал, что меня увенчают лаврами и прокатят на фаэтоне, запряженном шестеркой белых лошадей, под триумфальной аркой с высеченным на ней моим именем. Но неужели это слишком — попросить у небес, чтобы один из этих крошечных триумфов облегчил ситуацию, а не сокрушительно усложнил ее?

Я назначил клерка по имени Грабанус Гетикус министром снабжения. Это был безволосый, сморщенный маленький человек. На вид ему было восемьдесят, но согласно досье — всего шестьдесят два; он начал работать в Картулярии в пятнадцать лет и с тех пор там и трудился в поте лица своего. За шесть часов он разработал сеть сбора, хранения и распределения — ошеломляюще элегантную и эффективную. Десять его подручных тут же поделили Город на зоны отработки для отрядов сбора. Грабануса нисколько не тревожила перспектива использовать гладиаторов в качестве рабочей силы.

— Это хороший ход, — похвалил он меня не отрываясь от бумаг, над коими корпел. — Они знают городские трущобы, знают, у кого что есть на антресолях и в тайных погребах, кто запасает больше, чем может съесть сам…

Я оставил его наедине с задачей, чувствуя себя виноватым и побежденным — хотя я только что произвел блестящее назначение.

* * *

— Парусина, — произнес я. — Много-много парусины и клея. Клей — легчайшая часть задачи: его много из чего можно сделать. — Я оглядел окружавших меня людей, стоя на возвышении. — Вы ведь знаете, как сварить клей, не так ли?

Да, они прекрасно это знали, так что я снизошел до объяснений. В Чорро, примерно в шести месяцах пути на восток, где никогда не ступала нога робура, производят доспехи из льна и веревки — очень красивые, к слову. В тех краях не добыть железную руду, а если брать у соседей — те заламывают безбожную цену. Поэтому тамошние мастера додумались склеивать пятнадцать слоев парусины на каркасе из бечевы. Получается легкий, прохладный летом и теплый зимой, простой в ремонте и обслуживании доспех, который ничем не уступает кольчуге. Кроме того, в Чорро производство доспехов является исключительно прерогативой женщин, которых в Городе осталось предостаточно.

За моим объяснением последовала неловкая пауза. Затем один из слушателей, такой большущий толстяк, хозяин мануфактуры «Синий стриж», встал и вежливо поклонился.

— Прошу обратиться.

Я закатил глаза.

— Конечно.

Из рукава он достал что-то похожее на маленькую плитку.

— Мой дед, вероятно, слышал те же рассказы путешественников, что и вы, — сказал он. — Мы изучали льняные доспехи около сорока лет назад. — Он постучал по плитке костяшками пальцев: звук был такой, словно кто-то колотится в дверь. — Это — семнадцать слоев небеленого грубого полотна. Клей мы вывариваем из кроличьих шкур. Ты прав, это очень прочный материал — так, по крайней мере, отмечал в записях мой дед. Он брал его на разруб мечом и топором, пытался пробить стрелой — образец все выдержал. Генерал-квартирмейстер был небывало впечатлен, помнится, даже порекомендовал наш материал для долгосрочных испытаний в качестве обмундирования. Но император сказал, что он не пошлет своих людей сражаться в кусках испорченной тряпки, он будет посмешищем, и на этом все закончилось. — Толстяк протянул мне плитку. — Ты совершенно прав — отменные вышли бы доспехи.

— Что ж, прекрасно.

— В жаркую погоду, — сказал толстяк, покивав, — клею требуется минимум тридцать дней, чтобы высохнуть. — Он улыбнулся. — Немного похоже на посадку желудей, тебе не кажется? В наших-то обстоятельствах…

Действительно. Можно посадить дуб наилучшей породы — и умыть руки: ты все равно не доживешь до того, чтобы использовать дерево.

— Спасибо, — произнес я. — Был бы признателен, если бы ты поделился своим знанием с остальными из присутствующих. В свете того, на что ты мне указал, не думаю, что мы станем возиться с пробными экземплярами. Приготовь мне столько доспехов, сколько ты сможешь, и встретимся через месяц.

Снова неловкое молчание. Робко поднялась чья-то рука:

— А как с оплатой?

Я неопределенно махнул рукой.

— Просите любую цену. Поверьте, деньги — наименьшая из проблем.

Желуди и дубы… Там, откуда я родом, существует традиция: в день рождения сына отец сажает яблоню, та растет вместе с тобой, и, когда ты покинешь этот мир, тебе выроют могилу в ее тени. Красивый обычай, напоминающий лишний раз о том, что все продолжается. Да и потом, дерево растет — растешь и ты, становишься больше и сильнее; и ты засыпаешь, есть неплохой шанс, что мир все еще будет на месте, когда проснешься.

Может быть, моя яблоня все еще жива — честно, понятия не имею. Личный опыт подсказывает мне, что все кончается внезапно, а топор за десять минут достигает больше, чем дерево — за двадцать лет. Когда я впервые увидел Город, помнится, подумал: вот оно, дерево, которое никому не срубить. Мне понравилось, как изображали императора на обороте монеты: профиль никогда не меняется — одно лишь имя. Прообразом считается Мезенций III (хотя, держу пари, он так не выглядел), который умер четыре столетия назад, после девятимесячного правления. Имена и тела приходят и уходят, как листья на дереве, но император остается тем же самым, всегда, неколебимым как стена. И к чему иллюзия привела меня? Тридцать дней — столь бездумно оптимистичный выбор. Дубы сажаем, черт возьми.

* * *

— Как полагаешь, что они задумали? — спросил меня Стилико.

Он почти во всем меня превосходит, но зрение у меня все же получше будет. Стоял один из тех на редкость ясных утренних часов, когда морской туман на рассвете рассеивается и обзор открыт на многие мили.

— Говорят, — сказал я, — что в Чорро научились делать такие штуки — медные трубки с кусочками особого стекла внутри…

Он ухмыльнулся:

— Ну да, в книгах так пишут.

— Очаровательное место это Чорро, судя по всему. Так вот, якобы с помощью одной такой трубки можешь видеть вещи за милю так ясно, будто они у тебя перед носом.

— Ага, и еще там делают доспехи из кусков тряпья. Слыхал, знаю. Хорошая идея. — В тот момент, когда кто-то начинает истекать кровью, появляется Стилико с щепоткой соли между пальцами.

— Не так уж много они задумали, вот и ответ на твой вопрос, — сказал я. — Они что-то строят вон там, смотри, между той рощицей ясеней и старым гравийным карьером, но на пути стоят палатки, и я не могу разглядеть ничего, кроме деревьев. Вероятно, из Северной сторожки у ворот вид откроется получше.

— Это осадная башня, — сказал Стилико. — И чертовски большая. Я попросил одного из моих сержантов взглянуть.

Плохие новости — как кашель, который никак не пройдет.

— Мы-то знаем, как управляться с осадными башнями, верно? — спросил я.

Стилико кивнул в ответ.

— Я послал Зеленых заготавливать масло, — сказал он. — Было бы лучше, знай мы, к каким именно воротам они с этой башней пойдут.

— Не обязательно к воротам, — заметил я. — Как артиллерийские дела продвигаются?

— На удивление хорошо. Может, что-то появится уже послезавтра, если повезет.

Я сделал глубокий вдох. Вид со стены захватывал дух, будто глядишь на звездное небо, а оно держит мир в осаде.

— Стилико, ты башковитый парень. Есть ли что-то такое, что мы могли бы сделать в довесок — но еще не сделали?

Он не стал думать долго:

— Нет. Лично я бы строил не катапульты, а шлюпки. К этому времени мы смогли бы спасти тысячу душ на них. Но это лишь мое мнение.

Я кивнул:

— И какую именно тысячу? Кто туда входит?

— Вот поэтому, — улыбнулся Стилико, — я и рад, что не решаю такие вопросы.

— Знаешь, я обдумывал такой сценарий. Но тогда верховоды Тем не пришли бы к нам на помощь. Уж они-то понимали бы, что им на тех шлюпках места не будет. А без них мы бы и построить ничего не смогли.

— Верно. — Он отвернулся, разрывая зрительный контакт с врагом, будто нарушая известное правило — не делай этого, когда сталкиваешься лицом к лицу со львом или разъяренным быком. — Мы были изобретательны, находчивы и отважны, и мы не позволяли устаревшим или неуместным способам мышления встать на нашем пути. Очень жаль, что никто никогда не узнает, как хороши мы были.

Так что я принял решение. Мы разрушим эту их осадную башню.

Удивительно, но никто не накричал на меня и не сказал, что я, должно быть, сошел с ума, когда я объявил о задумке на вечернем собрании. Вместо этого последовало долгое молчание, а затем Артавасдус сказал:

— Ну, мы же должны хоть что-то предпринять.

— Наконец-то, — довольно хмыкнул Арраск, верховода Синих.

Нико издал смешной трубный звук носом, расшифровывающийся примерно как «я б хотел, чтобы ты был не прав, но ты правее некуда».

Похоже, единственным человеком за столом, который считал, что это действительно ужасная идея, был я сам.

— Хорошо. Итак, как мы это сделаем?

Я редко прошу внести идеи — потому что люди имеют тенденцию их вносить, сейчас же они сразу начали кричать, причем все одновременно. Нико выступал за лобовую атаку — он считал, что следовало разыграть элемент неожиданности и напасть тогда, когда никто не ждет. С ним согласился Арраск, и потому Лонгину от лица Зеленых пришлось встать поперек. Арраск назвал его трусом, Лонгин твердо заявил, что никто из его людей в авантюре участвовать не станет, и я уж на миг подумал, что все решилось без меня. Затем в этот их спор вклинился Артавасдус, и — хоть убейте, не понимаю я людей, любой неодушевленный предмет в сто раз логичнее и понятнее — в итоге все трое сказали, что да, я прав, надо сносить. И все снова уставились на меня.

В голове у меня было совершенно пусто. Никаких идей, ни единой зацепки. А потом я услышал собственный голос:

— Вот что мы будем делать.

13

Позволь, читатель, представить Элию Зенонис, широко известную как Труха.

Она родилась за тридцать два года до Великой осады в одном из беднейших районов Города, в Трущобах — Синий район. Ее мать работала на пуговичной фабрике. Труха работала там же до девяти лет и, вероятно, там бы и осталась, если бы бригадир матери не проиграл ее в кости. Победил в той игре внештатный плотник по имени Зенон, из Зеленых. Он проводил бóльшую часть своего времени на Ипподроме и близ него, заколачивая деньги на строительстве и ремонте трибун, рельсов и арматуры. Где-то неподалеку он их и просаживал, делая ставки на бои и гонки колесниц. У него не было сына, у дочери был отличный шанс стать горничной в хорошем доме, так что Труха стала слугой плотника — из разряда «принеси то, подай это, передай вон ту штуку». Необычная участь для женщины, но не такая уж неслыханная — и так бывает, когда мужчина слишком беден, чтобы позволить себе ученика. Жизнь, должно быть, устраивала ее — Труха охотно училась и в ремесле чувствовала себя как рыба в воде. К пятнадцати годам она без труда могла вырезать идеальный квадратный паз или балку со сложным тавром, прилаживала косяки, как старик Зенон или даже лучше. Иной мужик и стеснялся бы такой помощницы, но Зенона все устраивало: она зарабатывала для него хорошие деньги, думала только о работе, да и характер у нее был веселый и мирный, а уж к такому он дома привычен не был. Труха искренне вкладывалась в работу — как потом она объяснила мне, ей нравилось, что она в чем-то профи, — и больше всего удовольствия ей приносил труд над реквизитом и сценическими приспособлениями для масштабных церемоний, будь то Чемпионат, Золотая Корона или Деревянный Меч. В наше время такие задачи требуют не только тщательной и точной работы по невероятно плотному графику, но также и недюжинного воображения с изобретательностью — все эти хитроумные механизмы с защелками, подъемами и поворотными рычагами приходится придумывать с нуля, для них нет образцов, одобренных гильдией. Излишне говорить, что конкуренция дикая: Зеленые хотят, чтобы их реквизит был в сто раз лучше, чем тот, что был в прошлом году у Синих, и наоборот. Нужно быть виртуозом, чтобы получить такую работу, но, если докажешь, что способен выполнить ее с блеском, — тобой будут восхищаться Темы, тебе будут щедро платить и безмерно уважать, независимо от того, кто ты есть. Будь ты хоть трижды бедняк из низов Города, или млеколицый, или женщина.

Когда Трухе исполнилось девятнадцать — прозвище, конечно, возникло из-за оттенка ее кожи, напоминающего о свежесрубленной сосне, и волос цвета дубовых опилок, над которыми потешались дети-ровесники: «Стряхни, если сможешь!» — кричали они, — Зенон отпраздновал долгожданную победу на Ипподроме кутежом в «Собачьем дуэте», а на следующее утро его вздернули у ложи префекта как злостного нарушителя закона об азартных играх. К тому времени его жена умерла, дочь вышла замуж, иных иждивенцев не имелось — поэтому все имущество плотника по обычаю и традиции перешло в казну Зеленых, включая, само собой, все его договоренности с Трухой. Обычай и традиция также предписывали, чтобы все подобное наследие выставлялось на публичный аукцион. Чьей блестящей идеей было купить Труху для Синих по до смешного высокой цене после яростных торгов, мы, вероятно, никогда не узнаем, но это был мастерский тактический ход, приведший к уличным дракам и кровопролитию. В следующий сезон бойцы Синих вышли на арену на точной копии имперского военного корабля масштабом три к четырем. Я был там и видел это: зрелище удивительное. Ни веревок, ни рычагов заметно глазу не было — никто не смог разглядеть ничего подобного; а паруса меж тем вздулись, и корабль вдруг двинулся вперед — прочь из тоннеля под трибунами, без малейшего дуновения настоящего ветра. Надо думать, иллюзию раздутых парусов Труха создала при помощи проволок, вшитых в парусину, но вот как декорация двигалась, да еще столь плавно, точно по воде, — не стыжусь признать, что не знаю и по сей день. Это был наивеличайший фурор и триумф Синих за последний десяток лет, и они не скрывали, кто за него в ответе и кому предназначены все восторги. Трухе — простой маленькой девчонке, проданной идиотами Зелеными, купленной, освобожденной и возведенной в свой законный ранг мастера-плотника проницательными Синими.

Итак, когда мне понадобился кто-то, способный не просто скопировать внешний вид стационарной катапульты, но и настроить модель так, чтобы она била на пятьдесят ярдов сверх стандартной катапультной дальности, я точно знал, к кому обратиться.

Почти все плотники — Зеленые, а большинство каменщиков — Синие. Я послал за одной важной шишкой из гильдии каменотесов и сказал ему, что потребуется. Пустая трата времени, ответил тот. Тогда я объяснил, где он может найти необходимое специальное оборудование и что работа предстоит во дворах, укомплектованных и контролируемых членами его гильдии. Этого недостаточно, сказал он. Я донес до него в подробностях, к кому обратиться по поводу копирования машин и сколько их нужно будет построить, сколько времени это должно занять. Он сказал, что я чересчур оптимистичен. Тогда я показал ему ордер на арест его самого, всей его семьи и сорока шести ведущих членов его гильдии — осмотрительно прикрыв то место, где должна быть Печать, пальцами. Он бросил на меня перепуганный взгляд и сказал, что сделает все, что в его силах. Нет, сказал я, ты сделаешь то, что я сказал.

Он удалился, почти наверняка ненавидя меня до глубины души. Тяжело его за это винить.

Затем я послал за своим генеральным штабом: Нико, Стилико, Артавасдусом, Менасом, Арраском и Лонгином. В ожидании я развлекался тем, что бросал камни и маленькие деревянные шарики в цветочный горшок, что меня в высшей степени развеселило. Об этом я в некоторой степени пожалел, потому что — вам придется поверить мне на слово — от идеи кровопролития и вообще травмирования человеческих тел я не прихожу в восторг. Бóльшую часть жизни я следил за тем, чтобы мои подчиненные, выполняющие опасную работу под моим руководством, не разбились вдребезги, сорвавшись, скажем, с лесов. И теперь мне нужно специально измыслить способ причинить кому-то боль. Как-то это неправильно. Вероятно, поэтому из инструкторов по стрельбе из лука получаются из рук вон плохие солдаты.

Следующий день прошел в хлопотах: чужих — не моих. Парни из инженерной роты латали дыры, пробитые в баржах дерьмового дозора. Рабочие Тем сдавали смену за сменой, как и каменщики, и плотники из гильдии Трухи. Бывшие садовники заняли плац и приноравливались к мечам, гладиаторы вынимали балки из ратуши, и это — лишь те, кому достались от меня специальные назначения. Повсюду кто-то суетился, выполняя приказы, отданные мною вчера, или позавчера, или позапозавчера. Клерки Грабануса и верховоды Тем подсчитывали запасы, ныне надежно размещенные на охраняемых складах — забитых под завязку пшеницей, бужениной, ужасной маринованной капустой. Где-то три с половиной тысячи женщин из стана Зеленых склеивали льняное полотно. Четыре тысячи Синих сносили общественные здания — Палату, Арку Валериана, Виллу — и вывозили кто камень на каменоломни, кто древесину на лесопилки, кто гвозди в бочках — кузнецам для переплавки в копья и наконечники стрел. Сам того не сознавая, я ненамеренно преобразил Город до неузнаваемости. Рыночные площади опустели. Ни тебе ларьков, ни покупателей, ни нищих, ни скоплений излишков рабочей силы, отдыхающей в тени портиков, ни драчунов и кутил. Благодаря Великой Печати (или ее иллюзии) и моим друзьям со Старого Цветочного рынка, у всех, кто хотел прийти и сделать работу, были деньги. Мы вновь открыли старый глиняный пласт в Нижнем городе, закрытый семьдесят лет назад, потому что было дешевле доставлять глину с Проксимы, и девятьсот Зеленых снова обжигали там кирпичи — а нам ведь понадобятся миллионы кирпичей, когда за наши стены возьмутся осадные машины. На набережной две последние закрывшиеся верфи снова заработали. Слава богу, им так и не удалось найти покупателей на тамошний инвентарь — поэтому, едва снесли ворота (висячие замки так заржавели, что их было не отпереть), мы нашли все почти таким же, как в уход последней смены: козлы для пилки дров, люльки, краны, инструменты на своих стойках. Четыреста Синих, работавших в этом месте еще до закрытия, взялись переделывать стропила административных хором в инструменты войны — глядя на старые схемы, провисевшие на местных стенах все десять застойных лет. Пять тысяч женщин кололи кедровые доски и строгали их на древки для стрел во дворе Сторожевого Колокола; еще две тысячи — клеили перья. И двести семьдесят Зеленых, что без приглашения прибыли в Город, когда медные рудники в Даурисе закрылись, собрали новую гильдию шахтеров с резиденцией в сторожке Сенного рынка. Ее мы выбрали, потому что желающие могли спокойно выстроиться в очередь снаружи, не мешая уличному движению. Гильдия открыла набор, и туда валили люди — полторнезе в день за труд стажера, один торнезе для получивших лицензию. Вскоре нам понадобятся все саперы, каких только сможем достать, когда враг примется за заклад пороха под стены. Ну чем не гармоничное общество: хорошо оплачиваемая работа всем и каждому — совместный труд ради общего блага; никаких драк и грабежей, потому что любой, кого поймают за этим занятием, будет исключен из своей Темы, а без Темы не добудешь еды — вот и всё. Хотя кого потянет на грабеж, когда можно получить хорошие деньги за нормальную работу? Действительно.

И, конечно, как и все гармоничные общества, это было построено на лжи. Ложь первая — при мне не было больше Печати. Ложь вторая: серебряные торнезе, щедрым потоком текущие из казначейства, на три четверти состояли из меди и были делом рук профессиональных фальшивомонетчиков. Ложь третья: у всех в карманах было много денег, но тратить их было не на что: еда и выпивка выдавались централизованно и строго нормировались, все рынки и магазины закрылись, даже бордели и игорные залы закрывались по приказу Тем (и, поскольку Темы же ими всеми управляли, у нас был уникальный пример запрета, который действительно работал). О, и ложь четвертая: счастливая мечта о том, что, если мы все соберемся вместе и внесем свою лепту — проживем еще месяц, три месяца, год… Никто не знал, что вскоре прибудет неведомое вражеское командование — и отдаст приказ пойти на Город штурмом и втоптать его в землю.

Ложь — ну и что? Много лет назад мы строили один мост в Моноуши. Нам пришлось глубоко копать, чтобы найти твердую скалу, в которой опоры угнездились бы крепко, и мы докопались до руин города. Кто бы ни были его зодчие — строили они на века. Линии погребенных в земле стен отличались завидной прямотой, на балках из ясеня сохранились читабельные отметки из букв и цифр, которые никто из нас не смог опознать. Шутка ли, один из моих младших офицеров был сыном ученого, и он сделал оттиски, чтобы показать своему старику, — и даже тот сказал, что ничего подобного раньше не встречал. Тогда мы нашли целый город — такой же большой, почти наверняка столь же храбрый и сильный. В котором, без сомнения, были свои императоры, высший свет, свои гильдии, свои Синие и Зеленые… Так вот, все это кануло безвозвратно, будто никогда и не существовало вовсе, и, если бы я со своими подчиненными не строил там мост — никто никогда бы и не догадался, что зеленый пик холма некогда был славным живым городом, полным жизни, движения, решимости выжить и надежды. Их ложь в конце концов не стала спасением, не так ли?

И все же, что с того? По крайней мере, у нас была работа, а работа заполняет время, а время — враг. Лично у меня никогда не было проблем с ложью, пока она служит полезной цели. Ложь раз за разом надежно приносила мне гораздо больше пользы, чем правда. С моей точки зрения, истина — бесплодная вересковая пустошь, сплошные бесполезные топи и гадюки. Если осушить и переворошить ее силами лжи, тогда и только тогда появятся на ней очаги жизни. Разве не так поступают все люди? Они берут мертвый ландшафт и преобразуют его в то, что им нужно, что они хотят и могут использовать. Я никогда не колебался, приспосабливая мир под свои нужды, когда мне это сходило с рук.

Простите, я несу чепуху. Итак, на следующий день все были чем-то заняты, кроме меня. А еще днем позже меня разбудили в поздний час, когда небо все еще было темно-синим, и передали сообщение от Трухи: «Принимай работу, она закончена».

Поэтому я спустился на артиллерийский двор и обнаружил, что тот пуст. В конце концов я нашел старика, который варил кашу под открытым небом, и спросил, куда, черт возьми, все запропастились.

— Дык все сейчас на стене, разве ты не знал? — удивился тот.

Пришлось и мне туда пойти — чтоб своими глазами увидать, как Зеленые под чутким руководством Трухи заканчивают установку сорока шести недавно построенных моделей 68-А.

Это «А» я даровал ей в качестве особой награды, в знак признания ее выдающихся усилий и достижений. В самом деле, выше чести я никому не оказывал. Император может сделать кого угодно герцогом или графом, церковь способна возвести в ранг святых, но это все тривиальные различия — бессмысленные, ибо никто не может знать, действительно ли ты их заработал или нет. Но стать тем, кто создает новый класс в имперской военной номенклатуре, — дело совсем другое. Взять хотя бы меня — пятнадцать лет назад разработал революционный новый понтон, и сейчас, должно быть, тысячи таких штуковин находятся на вооружении по всей Империи, от края до края. Но вглядись-ка в описи — понтоны те все еще значатся как тип 17, как и до моего рождения. Не 17-А и не 17*, и уж точно не Понтон Орхана. На самом деле я чертовски возмущен этим. Но что с того?

Я огляделся по сторонам, узрел, как блестит смола на недавно распиленных бревнах, уловил смолистый запах тросов, и вдруг мне стало ужасно страшно. Один мудрый человек как-то сказал: «Губит не отчаяние, а надежда». Сорок шесть современных артиллерийских орудий, нацеленных на врага. Бригадиры Трухи сказали мне, что к концу дня их будет еще шестьдесят девять. Внезапно у нас появилась артиллерия; внезапно большая ложь, которую мне удалось провернуть в тот первый день, когда мы забрали баржи у дерьмового дозора, превратилась в правду.

Да, у нас теперь была артиллерия — только стрелять из нее было нечем. Виноват в этом был я, разумеется. Об этом потом расскажу.

Несомненно, проницательный читатель заметил явную нотку нытья, просочившуюся в эту историю. Простите меня. Я никогда не собирался становиться командиром и раздавать приказы, хотя я не то чтобы протестую. В глубине души я все еще думаю о себе как о плотнике. И сейчас кругом летала стружка, и производил ее не я. Вся моя деятельность свелась к тому, что я давал указания другим, а то никогда не казалось мне работой; по правде говоря, чувствовал я себя брошенным, бесполезным и обленившимся.

Поэтому я разыскал Труху. Она стояла на четвереньках, проверяя ложе люльки для катапульты с ватерпасом и транспортиром. Я встал над ней, загородив ей свет.

— Кыш, — сказала она не поднимая глаз.

— Хорошая работа, — отозвался я.

Она вскочила, ударилась головой о борт, издала какой-то скулящий звук, молнией развернулась — и насупившись уставилась на меня.

— Ну как, всё в порядке? — выпалила она. Я пожал плечами.

— Откуда мне знать? Ты скажи.

Труха встала, стряхнула опилки со своего рабочего халата.

— Ну, думаю, мы разобрались с проблемой ударного напряжения на перекладине с помощью дополнительных трех витков веревки, и люфт в сочленениях, думаю, не имеет большого значения при должном внимании в ходе эксплуатации, и храповики…

— Я приму это как «да», — успокоил ее я. — Ты ведь проверила модель, не так ли?

Она бросила на меня гневный взгляд, которого заслуживал такой глупый вопрос.

— Да, на четверть мощности. Вы сказали, что мы не можем завести их полностью.

Я кивнул. Моя вина, как и все остальное. Улучшенная производительность нового типа катапульт была частью элемента неожиданности — собственно, бóльшим мы сейчас не располагали. И мы не могли проверить эти чертовы штуки, ибо понятия не имели, как они сработают, сработают ли вообще — или разлетятся на куски после первого же залпа. Все это предстояло узнать в бою с решительно намеренным убить нас врагом. Идиотский подход к делу. И полностью мое решение.

Я спросил ее о некоторых деталях системы калибровки, на что она ответила (как я и знал), что без возможности залпа на полной мощности любая попытка калибровки в лучшем случае является обоснованной догадкой. В любом случае это не имело никакого значения, и все, что я хотел, — поддержать разговор.

— Мне нужно, чтобы они были готовы к закату, — сказал я.

— Не выйдет. Нам нужны рамные опоры для поднятия передних концов. Иначе не сможем обеспечить ту траекторию, о которой вы просили…

Я одарил ее широкой улыбкой.

— В нашей ситуации нет таких слов — «не выйдет», — сказал я и ушел, дав ей прекрасную возможность вдоволь поорать ругательства мне в спину.

К закату все будет готово. Сказав это, я ощутил, как мои внутренности превратились в лед. На закате мы будем делать долбаную глупость по моему приказу, и, если все пойдет катастрофически неправильно, это будет моя вина…

Поэтому я отправился на каменоломню Синих — им каким-то чудом удалось сделать то, о чем я так необоснованно просил. Результаты были загружены в огромные вагоны при помощи самого большого крана в Городе. Никакой возможности проверить мою теорию. Она сработает или не сработает; если не сработает — четыреста Синих и Зеленых и триста садоводов будут перерезаны примерно за полторы минуты, понапрасну. Не о чем волноваться… Тогда я навестил мастерские Ипподрома — три огромных ангара, где не одно и не два поколения квалифицированных мастеров с любовью строили и обихаживали искуснейшим образом спроектированные артефакты, одни из самых сложных в истории мира — фаэтоны для гонок.

Для контекста: строительство военного корабля имперского флота обходится в пять тысяч гистаменонов, а гоночная колесница обходится в три раза дороже. Каждый дюйм, каждая унция — обдуманы, обработаны, улучшены, переосмыслены с нуля. В фаэтоне двести семь гвоздей, и наилучшие умы проводили часы в напряженных подсчетах, думая о каждом аспекте каждого из тех гвоздей. Можно ли сделать этот длиннее, а тот — короче? Достаточно ли гвоздь крепок и остер — или лучше применить другой сплав? Может, хоть от одного гвоздя можно отказаться — или все-таки добавить один сверху? Может, вообще убрать гвозди, заменить их на штыри из орехового дерева? С ума сойти. Будь человек спроектирован по такой же науке, как фаэтон, — он был бы ростом восемь футов, весом девяносто фунтов, десять миль пробегал бы за полчаса и простудой никогда не болел бы.

Когда я появился в дверях ангара, пятьдесят лиц повернулись ко мне с одинаково хмурым выражением. Ничего удивительного — то, что я велел им сделать, было гораздо хуже, чем убийство.

14

— Нам необязательно заканчивать, — сказал Нико. Его зубы стучали, я полагаю, из-за холода. Вообще-то было довольно тепло. — Мы можем сдать назад.

Нико храбр как лев. Я — трус. И именно я сказал:

— Нет.

Он стоял на сходнях.

— Это хорошая идея, — сказал он, — на бумаге. Но мы не солдаты. Ты всегда нам это говоришь. Все зависит от правильного момента и от того, что мы на самом деле не проверили должным образом.

— Пойдем, — сказал я ему.

Доска слегка прогнулась под его весом. На самом деле ему не нужно было уходить, и разумнее было бы оставить его здесь, на случай, если со мной случится что-то плохое. Если уж на то пошло, и мне не нужно было уходить. На самом деле мы оба будем скорее помехой, чем помощью. Я прошаркал наверх, и кто-то помог мне подняться на баржу, как будто я был чьей-то старой тетушкой. Было темно как в мешке. Я слышал, как скрипят борта, но различал только смутные темные силуэты.

Стилико провожал. Не станет нас — он останется за главного. Его лица я не видел.

— Запомни, — сказал я ему. — Красный флаг — начало. Зеленый…

— Удачи, — коротко бросил он. Затем я услышал, как веревка шлепнулась в воду, и баржа тронулась.

— Что ж… — протянул Нико. Я сел. На дне баржи сидеть неудобно. — Флаги при нас?

Я поднял их — но, конечно, было слишком темно, чтобы он мог их разглядеть.

— Да, конечно. А теперь — успокойся и помолчи.

Мы подгадали всё так, чтобы отлив унес нас; в последнюю очередь нам нужны были шлепки весел о воду или хлопанье парусов. Любой фактор, способный всполошить врага, — часовые, как я знал, рассредоточились на мысах по обе стороны залива, — требовалось минимизировать. К тому времени, когда нам нужно будет поставить паруса или начать грести, мы окажемся вне поля зрения и слышимости. Ничего не оставалось делать, кроме как сидеть тише воды ниже травы в течение нескольких часов. Сущая пытка.

Мне совершенно не нужно было участвовать в этой эскападе. Артавасдус, которому я даже не нравился, умолял меня не ехать. Он сказал пару неловких слов о том, что я стал сердцем обороны: если со мной что-нибудь случится, все развалится, и там уж хоть ворота отворяй да пускай ублюдков. Я понимал, что он прав — по крайней мере, насчет бессмысленности моего участия, — но оно ведь как бывает: нельзя просто взять и самому себе отказать в глупости. Вот мы и пошли на компромисс: вместо того чтобы возглавлять реальный бой, где я точно стану обузой, убьюсь сам и погублю остальных, я выступлю сигнальщиком, взойдя на вершину старой башни на Сторожевом холме. Поскольку велика была вероятность того, что на башне окажутся вражеские солдаты, Нико отправился со мной в качестве одного из телохранителей. Вторым шел Лисимах из Зеленых, в настоящее время занимавший первое место в летней лиге, следовательно — по определению — самый опасный человек в мире. С Лисимахом Нико был явно лишним, но я все равно заставил его пойти со мной. Чтобы защитить меня от Лисимаха, подозреваю. Этот человек не мог не выглядеть зловеще, такова была его работа, но я действительно не хотел оставаться с ним наедине, если есть хоть малейшая возможность.

Излишне говорить, что капитан нашей чумной баржи никогда не выходил в залив ночью. Никто в Городе не признавался или, по крайней мере, не хотел признаваться в этом, опасаясь, что его назначат Верховным адмиралом и заставят принять участие в моей дурацкой авантюре. Поскольку ни на одной из барж не было освещения, у нас не имелось возможности узнать, где находятся остальные шесть, и все семь экипажей имели лишь смутное представление о том, где предположительно находится покинутый Бел-Семплан — именно туда мы направлялись. Идея состояла в том, что мы будем дрейфовать до тех пор, пока прилив не перестанет нас тянуть, а потом продержимся в слегка «подвешенном» состоянии до рассвета, пока не узнаем, где находимся. Чертовски глупая идея. Очевидно, кто ее подал.

Мне казалось, что на барже я смогу перехватить пару часов сна, но я обманывал сам себя. Мы все — двадцать человек и десять лошадей — бодрствовали, напуганные до смерти, трясясь в кромешной тьме. Фаустин очень разумно предложил, чтобы мы отправились в путь посреди ночи, а еще лучше — за три часа до рассвета; так у нас будет достаточно времени и не придется без толку болтаться по темному морю. Я отмахнулся от всех его доводов, сказал, что «поймаю отлив» — небольшое преимущество, если честно, но вряд ли это изменит правила игры, у нас же были весла, бога ради, и плыть было недалеко. Просто я знал — если бы мне пришлось ждать в Городе до третьей вахты, нервы бы сдали и я бы все задуманное отменил. Вряд ли веская причина, зато честная.

— Артавасдус был прав, — сказал Нико. Мы были уже далеко от берега, так что у меня не было предлога заткнуть ему рот. Но мне действительно не хотелось разговаривать.

— Со всеми бывает, — откликнулся я.

— Прав в том, что вы — сердце обороны.

— А, ты про это. Да нет, это чушь собачья.

— Нет, не чушь. Просто подумайте, чего вы достигли. Когда мы только пришли в Город — еще час, и на нас бы обрушились варвары. А вы…

— Чушь собачья, — повторил я чуть громче, чем следовало. — Они не напали на Город, потому что не были готовы. Вот и все.

— Вы все время так говорите, но я совсем не уверен, что это так.

— Как скажешь.

Бедолага, он пытался меня подбодрить; и он из тех людей, что полагают: если у тебя что-то на уме, лучше поскорее облечь это в слова. А я вот если о чем и говорю, то — о проблемах, подлежащих скорому решению, о возможных решениях этих проблем, ну и о свойствах материалов, дефектах и качествах. Конечно, я же инженер.

С первыми лучами света свыше мы смогли углядеть на горизонте черно-синее пятно. Изменив курс, мы направились к побережью — как раз в том месте, где, как предположил наш капитан, располагались мели, была спущена на воду крохотная лодчонка, и я вместе с Нико и Лисимахом уселся в нее. Я держал флаги, они гребли. К тому времени, как мы достигли берега, маяк вырисовывался довольно-таки отчетливо. Не оценил я, насколько крут этот чертов холм! На полпути вверх Лисимах Дуболом бросил на нас — профессиональных солдат — полный презрения взгляд и предложил подождать, пока он зайдет вперед. Если мы все продолжим подъем, заметил он, часовые услышат пыхтение и сопение еще на подступах, где-то за четверть мили до цели.

Он долго отсутствовал, и я начал волноваться. Время было крайне важно. Либо он был убит часовыми, и в этом случае все пропало, причем у нас даже не было возможности сообщить об этом основной группе, либо к тому времени, когда он вернется с вершины, а затем мы заберемся туда, отставание по времени от намеченного расписания станет критическим и план пойдет насмарку. Но в конце концов он вернулся — с порезом на правом плече и кровью на руках, которая, как я предполагаю, не принадлежала ему.

— Дело сделано, — сказал он. Волосы от него встают дыбом.

Когда мы поднялись, трупов не было, значит, он каким-то образом от них избавился. Солнце уже по-настоящему взошло — на самом деле мы поспели точно вовремя скорее по счастливой случайности, нежели по здравому расчету. Я вскарабкался по потрепанным временем каменным ступеням на вершину башни, затем оперся руками о парапет — и кое-как перевел дыхание.

Вид отсюда потрясающий. Я видел караульное помещение у Северных ворот, где должен был ждать Стилико, видел строительные леса около вражеской осадной башни, которая, должно быть, почти закончена. Мне были видны дальние околотки их лагеря, о которых нам приходилось лишь догадываться, когда мы планировали эту ересь. Судя по всему, мы слегка переоценили степень их тыловой обороны. Там было три ряда палаток, в которых размещался арьергард; я ожидал не меньше четырех. В любом случае — ничего особенного. Они попросту не ждали атаки в этом направлении — прекрасно зная, что напасть на них некому. И еще я различал мелкую круглую ясеневую рощицу, которая отмечала дальний край Цитомерского леса, еще одного охотничьего парка с резвящимися оленями, простиравшегося от моря до полумильного рубежа Северных врат. Чего я не знал, так это того, сможет ли человек, сидящий на самых верхних ветвях одного из высоких ясеней, произраставших там, заметить меня. Если не сможет, нам всем каюк. Я поставил на это, и не было никакой возможности проверить возможность заранее. Глупая, ужасно глупая затея.

И все же мы были здесь, и пришло время. Я уже начал поднимать руку, как вдруг…

— Не зеленый! — испуганно прошипел Нико. — Красный!

Хорошо, что он пришел на помощь, не так ли? Я поднял красный флаг и помахал им. Затем — стал ждать и надеяться, что моя задумка хоть как-то сработает.

Все началось много лет назад, когда я был сержантом. Мы закончили работу, и ребята располагались на отдых, снимали сапоги, откупоривали бутылки. Пойдем шары подкатывать, сказал кто-то. К кому, спросил я.

Ответ: так имперские солдаты, со свойственными им элегантностью и вкусом, называют известную игру. Забава сама по себе простенькая — бросается камень, после чего игроки выясняют, кто из них может добросить деревянный шар ближе всего к тому камню. В том или ином варианте в эту игру играют во всем мире. Как открылось, я довольно хорош в этой чепуховине — достаточно хорош, чтобы приобрести популярность, но недостаточно, чтобы меня сочли выпендрежником. Но важно не это, а то, что игра заставила меня кое о чем задуматься уже тогда, много лет назад.

Итак, берется камень, обычный старый камень, высоко подбрасывается — и падает с глухим стуком, и где упал — там ему и лежать. После этого игрок берет гладкий, идеально круглый деревянный шар и мягко бросает его по низкой траектории. Снаряд приземляется, отскакивает раз или два, а затем неумолимо катится к цели. Веселья — море. Особенно когда ты пьян.

Теперь вернемся к артиллерийским вопросам. Катапульта 86-й модели подкидывает в воздух шестипудовый груз грубо отесанной асимметричной скалы под углом в сорок пять градусов, который, по науке и опыту, является оптимальным для достижения сколько-нибудь вразумительной дальности полета. Снаряд летит по навесной траектории, точность — умеренная, зато его легко забросить за стену. Характерная дальнобойность катапульты — если предположить, что она идеально настроена, у нее новые, добротно натянутые тросы из конского волоса и все соединения плотно подогнаны, дабы снизить вибрацию, — около двух сотен ярдов. Вот почему враг выстроил свою тройную линию в 275 ярдах от стены.

И вновь возвращаемся к игре. Круглый деревянный шар подкатывается к каменюке-цели без проблем, и, если играет не законченный мазила, столкновения им не миновать. А теперь представьте, как я иду однажды вечером по Холмовой улице, встаю, дабы полюбоваться идеально обтесанными каменными шарами, размером примерно в два раза больше моей головы, которые какой-то богатей выставил для украшения своих ворот.

Так у меня устроен мозг. И я этим не горжусь. Итак, я отправился на каменоломню и сделал вид, что хочу купить пару каменных шаров вроде тех, что увидел. Без проблем — так мне ответили. Любопытства ради я уточнил — а как вы добиваетесь таких идеальных форм — это что, какой-то бедняга вручную долотом долбит? Моя наивность удостоилась улыбки. Мне объяснили: есть специальный станок. Даже показали его — чертовски большой агрегат, приводимый в действие шестью ослами, вращающими мельницу, хотя обычно крупные каменоломни в центре города используют энергию воды. Семидесятифунтовый каменный шар — каждый час: идеально круглый, ничем не отличимый от собратьев, ваш за смешные деньги…

Я сказал им, что подумаю. И не соврал — думал я об этом много. Но, размышляя уже 15 лет, я пришел к выводу, что я появился на этой земле не для того, чтобы чинить людям неприятности. Я — строитель мостов. Правда, время от времени по этим мостам проходят карательные отряды, в целях истребления врагов Империи, или чтобы доставить еду и воду убийцам, или передавать им сообщения, в ту и другую сторону — крутишь мысль как веретено, и она становится тонкой и размытой, и ты на самом деле никому не причиняешь вреда, просто делаешь переход через реку проще, ничего в этом плохого нет. Так что я подумал об этом, решил, что подумаю еще, и занимался другими делами. До сих пор.

До момента, когда я взмахнул красным флагом.

На счет, может быть, «три» ничего не произошло, и я подумал, что этот полоумный Стилико все испортил. Затем что-то привлекло мое внимание, что-то очень далеко, какая-то изогнутая линия в воздухе, дугообразный силуэт. Удара рычага катапульты о раму я еще какое-то время не слышал — по какой-то причине слух намного медленнее, чем зрение.

Солдаты, выстроившиеся в тройную линию в двухстах семидесяти пяти ярдах вниз по пологому склону, тоже увидели это. Они рассмеялись, когда снаряд грохнулся оземь на прискорбно коротком, казалось бы, от точки стрельбы отдалении. Смеялись, когда снаряд подпрыгнул — один раз, другой. Ну а потом, когда сто пятнадцать семидесятифунтовых каменных мячей стали врезаться в них на высоте головы, ломая шеи и кости в первом, втором и третьем ряду, стало не до смеха. Склон, хотя бы в силу того, что он — склон, а не равнина, придавал нашей атаке скорости и мощи: семьдесят фунтов, катящихся немного быстрее, чем человек может бежать, имеют большой импульс, требуется чертовски много остановок, чтобы его погасить. Кости на это не способны, равно как и шесты для палаток, повозки, привязанные лошади, плоть, кровь. Ничто не может остановить его, пока земля не выровняется или не начнет забирать вверх, а к тому времени…

К тому времени, конечно, люди Стилико дали еще один залп.

Я услышал, как рядом со мной Нико выругался. Лисимах смотрел так, словно только что увидел Воскрешение, самое удивительное, что он только мог представить в своих искренних мечтах, кровожадный дикарь. Что до меня… Не думаю, что вы могли бы понять. Я часто работаю с массивными грузами — пребывающими либо в движении, либо в подвешенном состоянии. В мою бытность капитаном меня назначили ответственным за безопасность. Это была моя работа, моя ответственность — следить, чтобы привязи не ослабли, чтобы никого не придавило, не убило, не искалечило. По большей части я справлялся с обязанностями хорошо, но случались проколы — все по моей вине, я не отрицаю, по моей ужасно глупой вине. Я видел людей, раздавленных до состояния фруктовой пульпы. Видел острые концы костей, распарывающие кожу и мышцы. Видел и обезглавленных лопнувшей цепью, и убитых ударом плохо закрепленного троса, видел, как моим подручным тяжелые бревна ломали хребты точно былинки — и те после этого еще жили какое-то время, хотя на их перекрученные тела было просто страшно смотреть. Я был в ответе за соблюдение техники безопасности — нельзя обвинить дерево, камень или веревку. Мне говорили, что я ничего не мог поделать, что у каждого своя голова на плечах, — и даже когда я сам себя доводил до веры в эти слова, в конечном счете это не имело никакого значения. Такому никто никогда не должен позволять случаться. И уж точно не делать такое намеренно…

— Флаг! — кричал Нико. — Зеленый флаг, твою мать!

Я совсем забыл об этом. Он выхватил его у меня из рук и помахал над головой. Дурацкий зеленый флаг. Все мои мысли занимало осознание содеянного. А каменные шары все сыпались и сыпались. Вся равнина впереди пришла в движение — одни люди бежали как сумасшедшие, другие пытались бежать, очень многие не двигались вообще. И я не мог вспомнить сигнал для прекращения огня (потому что его как такового не было — мы ведь так не планировали прекращать) и не мог остановить этот ужасный несчастный случай, который случаем вовсе не был. Но Нико взялся размахивать зеленым флагом — и поначалу я не уловил смысла в его действиях, а потом вспомнил. Вторая фаза.

Из маленькой круглой ясеневой рощицы вырвались колесницы. В каждой, крайне тщательно спроектированной под специфические нужды, находилось по два бойца — один правил, другой вез с собой пятнадцать дорожных багров, заткнутый скрученным отрезом ткани глиняный кувшин, полный масла для заправки ламп, и светильник.

Дорожный багор — это длинный (примерно четыре фута) стальной прут с крюком на конце, диаметром в полдюйма. Вы наверняка видели такие штуки, просто не знали, как они называются. В основном мои ребята используют их для межевания, но вообще-то они довольно универсальные и пригождаются даже для традиционной забавы подвыпивших инженеров — бросания багров: кто угодил точно в межу, тому наливают за счет проигравших до конца попойки. Дальше чем на пятнадцать ярдов эту штуку никак не бросить, ибо она тяжелая, но, если бросить ее с хорошей точностью — она без особого труда прошьет насквозь лист стали толщиной в полтора миллиметра. Или доспех.

Я знал, что ошибок не избежать — компактные фаэтоны, сработанные для атаки, оказались слишком уж легкими и хрупкими. На моих глазах три экипажа перевернулись, не доехав до вражеских палаток. Но остальным удалось-таки удержаться. Как только они заехали в лагерь, люди стали высыпать из-под пологов — и были сметены баграми с пути.

Палаточный барьер был успешно преодолен — еще две осадные колесницы, потеряв управление, сошли с пути и разбились в щепки, — и атакующие наконец достигли осадной башни. Замелькали тут и там вспышки желтого света, горшки взлетели в воздух, чтобы разбиться о каркас укутанной шкурами постройки. Уцелевшие фаэтоны развернулись и помчали назад к роще.

Какое-то время я был практически уверен, что пламя на осадной башне погасло или не смогло разгореться толком; но вот — словно бы огромный оранжевый бутон расцвел в ночи, и к небу повалил густой сизый дым. Неужто?.. Неужели удалось?

— Пойдемте, — позвал меня Нико. — Не стоит нам здесь задерживаться.

Я побежал за ним вниз по склону, чувствуя себя глупо — как в тот раз, когда балка сорвалась с веревки, развернулась и заехала мне прямо в лоб. Сработало или нет? Я пока не знал. Понятия не имею, как должна выглядеть военная победа.

На полпути Нико сказал мне:

— Вы ведь понимаете, что вы сделали, не так ли?

Последнее, что мне нужно было услышать.

— Просвети меня.

— Как минимум революционизировали тактику пехотного боя на поколение вперед, — выдал этот идиот. — Теперь в битвах будет править полевая артиллерия. Тяжелая пехота ближнего боя и сформированные фаланги только что одним махом устарели. Абсолютно гениально. Это, вероятно, наиболее весомый прорыв в тактическом плане за последние…

— Нико, — оборвал я его, — заткнись на хрен.

15

Сработал план или нет? Я помню, как однажды разговаривал с одним человеком, капитаном регулярной кавалерии, который участвовал в каком-то сражении. Ему был дан приказ — езжай вон на тот холм, выбей оттуда вражескую легкую кавалерию, развернись и возвращайся. Приказ этот он исполнил — если верить его словам, исполнил в высшей степени хорошо. Противник не заметил его приближения, пока не стало слишком поздно, поэтому он смог перебить почти всех в намеченном стане и даже не лишился никого из своих солдат — пара парней разве что схлопотала легкие царапины. Блестяще выполнив задачу командования, капитан собрал своих людей и взобрался обратно на вершину холма, который, конечно, раньше закрывал ему обзор, — и увидел, что генерал его мертв, вся остальная пехота перебита, легкая кавалерия разбежалась во все стороны чуть ли не до линии горизонта, враг завладел полем. И капитан поступил так, как только и оставалось — вернулся со своими людьми обратно за гребень холма и убрался к чертям собачьим оттуда.

Что-то мне подсказывало, что нечто подобное сейчас происходило и в Городе. Ну да, мы одержали локальную победу — многих убили, остальных оттеснили на четверть мили, спалили осадную башню; они должны были почувствовать себя очень, очень глупо. Горожане вывалили на улицы, надрывая глотки — будто последний день сезона на Ипподроме наступил. При виде этих праздных идиотов я пришел в ярость, и, если бы Нико не затолкал меня под сень Дворца, я бы, наверное, начал крыть их отборной бранью.

Артавасдус и Лонгин ворвались следом, дабы поздравить меня: великолепно, потрясающе, вот это мы им показали, да? Показали что, не спросил я. Я велел им уйти и подыскать себе работу — Лонгин над сказанным посмеялся, а вот Артавасдус, похоже, обиделся и раздраженно потопал прочь. Ну и под конец явился Фаустин с заверениями, что никогда во мне не сомневался, что теперь-то враг поймет, что никаких шансов взять Город нет, — и отступит.

— У нас большие неприятности, — сообщил я ему, выгнав всех из комнаты. Префект явно ожидал услышать от меня что-то другое:

— Что? Какие неприятности?

— Да Печать эта гребаная, — ответил я. — Этот штамповщик, идиота кусок, не может ее нормально скопировать. Нам нужен оригинал, а его-то и нет! Свистнули его, этот оригинал! У меня тут целая стопка заявлений и приказов толщиной в фут — а заверять все это добро нечем. В любую минуту люди поймут, что дело нечисто, и тогда мне крышка. Денег нет, полномочий нет. Меня попросту вздернут. И тебя, скорее всего.

Фаустин выглядел так, будто я ударил его.

— Это ужасно, — сказал он.

Помог делу.

— А я о чем! Слушай, надо разыскать ее любой ценой. Кто-то в этом городе знает, где она находится.

— Если бы я украл Великую Печать, — сказал он, — то избавился бы от нее, да побыстрее. В колодец бы бросил или в выгребную яму, пока меня с ней не застукали. Ее ведь и не продашь никому.

— Не может быть, — простонал я.

У Фаустина был такой ошеломленный вид, как будто он не мог поверить, что это всё происходит с ним не во сне.

— Попроси своих друзей-верховод найти ее, — посоветовал он. — Они контролируют всё ворье в этом городе.

— Не говори ерунды. — Мне не хотелось кричать на него, но я к тому был близок. — Не могу же я дать им понять, что все договоренности, записанные на бумаге, ничего не стоят. Это стопроцентный, гарантированный конец. Не придется ждать, пока враг разгромит Город, — за него это сделают гладиаторы.

Некоторое время он молчал, давая мне взять себя в руки.

— Придется рассказать им, — сказал он. — Иначе никак. Только они могут найти ее.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы сказать ему, что он сумасшедший, но я знал, что он прав.

— Позови Арраска и Лонгина, — сказал я. — Прямо сейчас.

Стоит отдать парням должное: новость они приняли довольно спокойно. Воцарилась мертвая тишина. Лонгин взглядом сдирал с меня шкуру — одному Богу известно, как кому-либо хватало смелости выступать против него на арене. Арраск встряхнулся, как пес после купания.

— Хорошо, — сказал он. — И как нам с этим быть?

Лонгин бросил на него уничижающий взгляд, но я это проигнорировал.

— Найти Печать, — сказал я.

Арраск покачал головой.

— Об этом и думать нечего. Она уже наверняка на дне залива.

Меня его слова не приободрили ни капельки, так что я посмотрел на Лонгина. Тому явно стоило немалых усилий думать о чем-то другом, кроме как о том, чтобы достать меч и снести мне голову прямо здесь и сейчас.

— Кого нам предстоит дурачить? — спросил он совершенно спокойно.

Арраск не понял вопроса, а вот я сообразил почти сразу.

— Всех, кто должен санкционировать выплаты из имперской казны.

— То есть?..

Этот парень — гений. Не так уж это много.

— Кабинет казначея, министерство финансов, комитет путей и средств сообщения. — Я перевел дух не веря в свою удачу. — И все, пожалуй.

Лонгин кивнул.

— Почти все они — Зеленые, — сказал он. — Выдвори остальных и найди им замену — и я все улажу.

Пришло время Арраску метать молнии из глаз, но его реакция меня не волновала ни капли в тот конкретный момент.

— Ты сможешь утрясти с ними вопрос?..

Он кивнул:

— Без проблем. Скажу им, что это наша афера, и они махнут на всё рукой.

Это привело меня в чувство как пощечина. У меня нимб над головой не висит, но даже я как-то не подозревал, что Темы в такое время могут задумываться о грабеже отчаянно нищающего правительства. По тону голоса верховоды я догадался, что им это не впервой. Впрочем, сейчас вопрос о деньгах вообще не стоял. Либо мы все умрем, либо выживем — и какой-то другой бедный идиот останется разгребать апокалиптическую неразбериху, которую я устроил с имперскими финансами, в которой небольшое обогащение Зеленых покажется сущим пустяком. В конце концов, какой хозяин — такой и рабочий.

Я отвернулся от Лонгина и обратился к Арраску.

— Ты должен согласиться, — сказал я, сознавая, какая тяжесть лежит на его плечах. Никакой выгоды для него, кроме уцелевшего Города. На его лице боролась уйма эмоций, и в конце концов он произнес:

— У нас есть один умелец на примете. Клепает подделки. Жутко талантлив.

— Этой дорожкой я уже ходил. Не помогло.

Арраск покачал головой.

— Ты не понимаешь, насколько он хорош.

— Для подделки Великой Печати никто не хорош. Ее нельзя скопировать.

Покрасоваться — приятно. Вдвойне приятно, когда тебе дают для этого возможность. Каковую я и дал Арраску.

— Вообще-то мы это уже сделали, — сказал он.

Чего только не узнаешь.

— Ты шутишь.

Он недобро ухмыльнулся, после чего — озвучил номера архивных документов. Тех, что были проштампованы подделкой Синих — и прошли проверку и были приняты.

— Мы не очень часто ею пользуемся, — сказал Арраск. — Бережем для крайних мер.

Лонгин уже наполовину поднялся со стула; одним из документов, на которые только что ссылался Арраск, был смертный приговор влиятельному Зеленому. Поднялся — и все-таки снова сел.

— Вот что, — сказал я. — Не будем выбирать. Я подменю всех честных клерков Зелеными, а также заплачу Синим миллион гистаменонов за Печать. Идет?

Это ошеломило обоих.

— Миллион гистаменонов за нашу подделку, с которой мы можем выписать себе десять миллионов, — сказал Арраск.

— Да.

— И подделкой же скрепишь договор.

Пришла моя очередь улыбаться.

— К тому времени она перестанет быть подделкой. Она заменит подлинник.

* * *

— Смотрите-ка, герой-завоеватель, — сказала Айхма.

Думаю, понимание — монета, которая у каждого игрока ложится только одной своей стороной. Либо вы понимаете вещи, либо — людей; никому не доступны обе опции разом. Честно, меня устраивают вещи. Я понимаю прочность на растяжение, силу сдвига, пластичность, упрочнение при работе, износ, усталость материала. И я знаю, что с людьми происходят примерно те же процессы — разве что правила слегка отличаются. Но никто, увы, никогда не нанимал меня, чтобы узнать больше о людях.

— Принеси мне, пожалуйста, чайник чаю, — попросил я. — Умираю от жажды.

Айхма бросила на меня взгляд, который мог бы заставить ржавчину облезть.

— Уже бегу.

Я всерьез задумался о том, а не пойти ли в другое место. Проблема одна: у всех баров в Нижнем городе четкая цветовая дифференциация. Пойдешь в тот, что для Синих, — Зеленые примут за предателя. Пойдешь к Зеленым — случится ровно наоборот. «Собачий дуэт» выступал здесь единственной нейтральной территорией. И нигде больше не подавали чай. Как бы то ни было, как только я вошел в дверь, все стихло. Мне это совсем не понравилось. Я привык ходить в «Дуэт», и все там знают, кто я такой. Сейчас все было по-другому. Помните старую притчу о святом пророке, которого бросили в логово львов? Я почувствовал себя одиноким львом в логове пророков.

Айхма поставила чайник передо мной, намеренно громко припечатав донышком.

— Пятнадцать трохи, — сказала она.

— Сколько-сколько?

— Пятнадцать.

Никогда в жизни я не платил за чай в ее заведении. Я уставился на нее, потрясенный до полусмерти, затем, поискав в кармане, выудил один торнезе — строго государственного образца, не поддельный.

— Сдачу оставь себе.

Айхма выдохнула через нос.

— Спасибо, — бросила она и ушла.

К черту все, подумал я. Договор был — встретиться с людьми из Тем, двумя Синими и двумя Зелеными. Подходящих мест было всего два — «Собачий дуэт» и Дворец; но мои гости нервничали из-за необходимости светиться в центре города, так что оставалось сидеть у Айхмы, пока делегация не появится, — другого выбора не было.

Хапакс, Зеленый, появился рано. Я знал его с давних времен, а он знал отца Айхмы. Он бросил на меня странный взгляд, когда сел.

— Что на нее нашло? — спросил я.

Я знал, что он не собирается мне отвечать, даже если и понимал, в чем дело.

— Женщины, — неопределенно бросил он.

Я не собирался ставить себя в неловкое положение подробными расспросами.

— Лучше тебе самому за себя заплатить.

Он усмехнулся.

Вскоре подтянулись остальные, и мы цивилизованно переговорили, скрепили сделку и разошлись. Мне нужно было наведаться на лесопилки; я был почти на месте, когда какой-то незнакомец подбежал ко мне, размахивая руками. Он запыхался и выглядел не на шутку перепуганным.

— Тебе лучше поторопиться, — пропыхтел он.

— Погоди. Кто ты и что тебе нужно?

— Поножовщина, — сказал он. — В «Собачьем дуэте».

Я весь похолодел. Поножовщина в питейном заведении — дело весьма обычное, с тем же успехом можно во всеуслышание заявить: «Гляньте-ка, солнце взошло!» И если сейчас по каким-то причинам обыденное стало новостью, то…

— Она?..

— Да не знаю я!

Порой я дивлюсь тому, за какие такие заслуги удостоился высокого армейского чина — порой, но не сейчас. Весь вопрос в том, насколько шустро работает моя голова. Ухватив незнакомца за левую руку, я сунул ему в ладонь гистаменон.

— Знаешь, где Погонная застава?

— Да.

— Нужен шестнадцатый дом. Там живет доктор Фалькс. Если дома нет — узнай, где он. Когда доставишь его к «Дуэту» — заплачу еще столько же.

Он уставился на монету в своей руке, потом на меня. Затем — побежал. Я видел, как люди спасали жизнь бегством, — так вот он гнал быстрее. Мотивация творит чудеса.

Этот тип ушел, а мне все еще требовалась толковая подмога, так что я пробежался по Храмовой площади. У здания Адмиралтейства мне попались двое стражей из садоводов.

— Эй вы, двое! — окликнул я. — Знаете, кто я такой?

— Господин главнокомандующий!

— Ты, — велел я тому, что слева. — Найди мне лошадь с повозкой. Или фаэтон. Хоть что-нибудь, на чем можно ехать. Первое, что под руку попадется. Даю тебе все полномочия — понятно?

Стражник ошалело уставился на меня — и что-то в моем взгляде, наверное, заставило его бросить все и побежать выполнять распоряжение. Вот поэтому у меня есть этот чертов военный чин.

— Ты, — обратился я ко второму, — раздобудь мне десять листов пергамента, перья, чернила и печать Адмиралтейства. И поскорее.

Храмовая площадь — хорошее место для угона чего бы то ни было. Даже со всеми ограничениями, введенными мной, всегда оставался какой-нибудь неподвластный дурным указам млеколицего сенатор или секретарь с личным визитом. Примерно через минуту часовой вернулся с паланкином и четырьмя носильщиками. Родовой символ, нарисованный на двери, был мне знаком — и при любых других обстоятельствах я бы описался от страха при мысли, что нажил такого врага. Порывшись в кармане, я нашел полустаменон — каждому в большие влажные ладони — подношение они приняли будто фрагмент каких-нибудь святых мощей, из разряда тех, о которых знает любой уважающий себя паломник, но даже не надеется когда-либо до них дотронуться.

Появился и второй мой экстренный гонец. За ним шел клерк — вернее, того тащили, точно мелкий неэффективный плуг.

— Остановите его! — кричал бедняга. — Он крадет Печать!

Конечно, клерка не было на стене, и он не знал, кто я, так что я врезал ему. Он так тяжело упал, что я мгновенно пожалел о сделанном, но времени не было. Схватив Печать, бумагу и писчие принадлежности, я уселся в паланкин.

— Знаете, где «Собачий дуэт»?

— Конечно, — сказал один из носильщиков.

— Туда, да побыстрее. — Я едва успел сделать знак двум часовым следовать за мной, как мы уже огибали угол Соленой улицы.

Мои враги всегда лучше всех умели мне помочь, но абсолютные незнакомцы занимают заслуженное второе место. Носильщики выкладывались на все сто ради меня — и всё за несколько кусочков металла. Чистая магия. Напоминает мне одну историю. Один человек ставит палатку на рынке. За пять долларов я продам волшебный талисман, который заставит любого дать тебе все, что ты пожелаешь. Хорошо, говорит проходивший мимо купец, вот тебе пять долларов — докажи. Проходимец ведет его в булочную, вытаскивает пенни и говорит пекарю: дай мне буханку хлеба. Вот вам и настоящая магия.

Сраный доктор еще не прибыл на место — будь он там, я расквасил бы ему нос за то, что его еще нет, — логика, соответствующая состоянию. Я выпрыгнул из паланкина — часовые подтягивались, тяжело дыша как загнанные лошади, — и схватил первого попавшегося гуляку.

— Где она? — рыкнул я на него так, будто это он был виноват.

Он в ужасе помотрел на меня и указал пальцем. Отшвырнув его, я забежал внутрь.

Они положили ее на стол. Повсюду кровь. На ней была та же одежда, в которой я видел ее час назад, разве что теперь на ткани проступило блестящее красное пятно где-то с окорок размером. Вокруг нее стояли мужчины и женщины — ничего не предпринимая, а только разевая рты.

— Убирайтесь, — приказал я им. Огляделся в поисках воды и какой-нибудь ткани, ничего подходящего не увидел. Я понятия не имел, что делать.

Наконец вошел доктор Фалькс. Он из армейских, бывший офицер, вышел в отставку до того, как успели выгнать, — вменили растрату полковых средств. С тех пор он зашивал раненых на Ипподроме и периодически отправлялся в каземат за оказание врачебной помощи без заверенной грамоты, хотя никто не знает больше о колотых ранах. Я ему нисколько не нравлюсь — думаю, потому, что его поймали на воровстве денег как раз инженерного полка и поймал его я. Он посмотрел на тело на столе, потом — на меня.

— Твоя подружка? — спросил он.

— Какая разница.

— Понятно. Значит, да.

Думаю, он вполне мог бы оставить ее умирать — но он, конечно, поступить так не смог, как дикая собака не смогла бы не укусить, если ее раззадорить. Я наблюдал за его лицом, пока он работал; и раньше видел его в действии — например, когда он извлекал из моей шеи щепку длиной в десять дюймов. Доктор Фалькс казался обеспокоенным, что не сулило ничего хорошего.

— Чего ты медлишь? — прикрикнул я на него. Он не ответил — просто застыл с руками по локоть в крови, ничего не делая. — Послушай, если вопрос в деньгах — называй, сколько нужно. Могу вернуть тебе грамоту. Две грамоты, если угодно, — только ради бога…

Фалькс посмотрел на меня.

— Я закончил, — произнес он.

— Она будет?..

Доктор пожал плечами.

— Тут глубокий порез от длинного тонкого ножа. Она потеряла много крови… — Он опустил руки в таз с водой, мигом порозовевшей. — Я не могу тебе сказать наверняка.

— Можно что-то еще сделать?

— Ничего.

Я отошел, сел, написал ему чек Адмиралтейства на пятьдесят тысяч гистаменонов и заверил его адмиралтейской печатью, использовав воск свечи. Протянул чек ему. Фалькс посмотрел на него, бросил на пол. Я никогда не мог понять людей, которые подолгу держат в себе обиды.

— Спасибо, — поблагодарил я его.

Доктор вытер руки единственным чистым полотенцем.

— Чтоб ты сдох, — сказал он. Потом добавил: — После того, как я уйду. — И вышел.

16

Я хотел остаться, но не мог. Какой-то дурак искал меня. Враг поднял требушеты.

Требушеты, ради всего святого. Мы знали о них, потому что около сорока лет назад кто-то тайно вывез экземпляр одной книги эхменов. Там есть описание, которое не имеет никакого смысла (проблемы с переводом, я полагаю), и крайне невероятная картинка; и с тех пор, сколько ни пытались имперцы воссоздать подобную штуку, ничего не выходило.

Идея проста. У вас есть рычаг, балансирующий на оси вращения, которая закреплена на мощной опорной раме. У рычага два конца: короткий и длинный. К короткому толстому концу рычага крепите массивный противовес — подойдет корзина с камнями. К длинному концу крепите пращу. Тянете за длинный конец с помощью веревки, чтобы поднять противовес, потом отпускаете. Короткий конец падает, длинный подскакивает, и праща швыряет камень далеко вперед. В теории.

Имперцы решили, что подобная штука работать не сможет. Напряжение на длинном тонком конце слишком велико; балка переломится, как прут, в момент пиковой нагрузки. Кроме того, никак не получается заставить пращу развернуться: камень запутывается в сети, закручивается, ломает балку и падает на головы команде. Кроме того, корзина сдвигается так сильно, что переворачивается — это предполагая, что конец не сломается еще у оси под тяжестью противовеса. Значит, все это было плодом мысли какого-нибудь кабинетного теоретика, а сообщения о том, что требушеты были использованы в осадах в дальневосточных провинциях эхменов, — дезинформация. Не существует требушетов, как не существует драконов, фей и волшебных мечей.

Уже смеркалось. Я взобрался на стену и крикнул:

— Ну и какой дурак здесь плодит тупые слухи о…

Один из моих офицеров, его имя вылетело у меня из головы, положил руку мне на плечо и указал.

Ох ты ж, подумал я.

Пятьсот ярдов — слишком далеко, чтобы разглядеть детали, но достаточно близко, чтобы различить очертания. Я видел рисунки — во всяком случае, перерисовки. Корзины были массивными; вероятно, из дубов, что растут в невыносимых оленьих парках имени его величества; их запрещено срубать, и вымахивают они огромными. Машины стояли на небольшом пригорке — там, куда наши артиллерийские снаряды, опробованные на осадной башне, не долетели бы. Я насчитал семь единиц.

Нет гарантии, что они действительно работают, сказал я себе. Враги могли только закончить их строительство, предварительно собрав детали на месте и только доставив их сюда для сборки, так что, скорее всего, их не тестировали. Не опробуешь — не докажешь; совсем как наши катапульты. Тем временем Айхма лежала на столе в «Собачьем дуэте» и, возможно, умирала. А я не мог быть рядом с ней.

Я услышал голос Менаса над левым ухом:

— Что теперь?

Я попытался собрать мысли в кучу.

— Уберите нашу артиллерию со стены, прямо сейчас. Если эти штуки сработают и в стене будут бреши, мы не можем позволить себе потерять ни одну единицу оружия. Да, и приведите сюда каменщиков. Нам понадобится укрепленный редут вокруг каждой нашей катапульты. А потом мы снова их поднимем.

Всего-то.

— Сделаем, — отозвался Менас. — Толщина?

— Что?

— Сколько рядов кирпича положить в редут?

У меня засаднила голова.

— Ох, я понятия не имею. Столько, чтобы выдержать прямое попадание снаряда из требушета. Если требушеты вдруг сработают.

В этот момент я услышал шум, скрип и свист. Это все не прозвучало зловеще — лишь заставило меня поднять глаза. Ничего не было видно поначалу; затем, с такой силой, что каменная кладка, на которой я стоял, задрожала, что-то ударилось о стену.

Менас споткнулся, схватил меня за плечо, чуть не опрокинул. Я помог ему встать на ноги. Последовал второй залп — понятия не имею, близко попал или далеко, но от него мы оба рухнули на колени.

— Что это за чертовщина? — крикнул я, потом — крикнул что-то еще. И вдруг пролился самый настоящий дождь из камней. Один просвистел в дюйме от меня. Менас стоял в футе от меня, не больше, и голова его с левой стороны будто взорвалась. Я мельком увидел осколки кости, кровь, считал с нетронутой правой части лица озадаченное выражение — а затем вал в трех футах слева от меня развалился. Что-то коснулось моего лица, как крыло птицы или язык коровы — то же самое грубое ощущение, только очень быстрое. Я поднял руку и увидел на ней кровь. Песок, дошло до меня; песок, летящий с такой скоростью, что содрал кожу с моей щеки.

— Ложись! — крикнул кто-то. Я не шелохнулся. Мозг все еще силился наверстать все упущенное, ибо ничто, казалось, не имело смысла. Затем кто-то — понятия не имею кто — бросился на меня сзади и потащил вниз. Он прикрывал меня, когда нас настиг следующий залп, и я почувствовал, как его кровь залила мне одежду и потекла густыми струями, как растаявший лед, только очень теплый, по моему лицу и шее.

Я понял, откуда взялся этот ступор. Обычно, когда кто-то говорит «я был напуган до смерти», этот кто-то ни хрена не знает, что это на самом деле значит, да и значит ли в принципе что-нибудь. Поверьте, я теперь знаю точно. Стоишь столбом, будто к месту примерз, или связан по рукам и ногам, или тебя окунули во что-то расплавленное и оно остыло и стало твердым как камень. Так застывает мертвое тело, и если вы попытаетесь его выпрямить, то скорее сломаете кость, чем заставите повиноваться лишившиеся гибкости суставы и сухожилия. В глаза мне набился песок, и я даже не мог поднять руку и стряхнуть его; я прикусил губу до крови — и языком шевельнуть не мог, чтобы сплюнуть кровь. А залпы все шли и шли — один за другим. В глубине сознания внутренний голос вещал — спокойно и слегка укоризненно: а так ли воспринимали это солдаты, оказавшиеся прямо на пути наших каменных шаров? Замирали, не в силах бежать? Что же хуже, объективно говоря: когда половина твоего лица срезана летящим осколком или когда все твои кости и кишки раздавлены, превращены в фарш?

Какой-то дурак, какой-то безмозглый идиот, напрочь лишенный такта, волок меня прочь за ногу. В любую секунду залп мог повториться — и его разорвало бы в клочья лишь из-за того, что он попытался меня спасти. Будь у меня сила в ногах — я бы ему залепил по самоотверженной роже. Но полоумный и так вдруг поскользнулся, моя голова обо что-то ударилась, я ощутил самую сильную боль за всю свою жизнь — и свет померк, как будто над головой затянули мешок.

* * *

Я открыл глаза. Они сухо болели; я потер их, но это не помогло. Я различил лицо надо мной — большущее, позолоченное, овальное, со взирающими на меня сверху вниз большими печальными глазами и маленьким, слабовольным ртом. Да это же Святая Скорбящая Мать. Я находился в Дворцовой часовне — обители тех древних мозаик, по которым все время прохаживаются молоточки реставраторов.

Какие-то еще два лица нависли прямо надо мной. Из них одно принадлежало идиотскому Фаустину, а второе — Трухе, плотнице. Голос, который я не узнал, произнес: «Теперь с ним все будет в порядке», и по тону сказанного было совершенно очевидно, что у говорящего еще много всяких хлопот помимо меня.

— Спасибо, — сказал Фаустин и серьезно посмотрел на меня. — Как чувствуешь себя?

И тут я вспомнил. Похожие ощущения испытываешь, когда стоишь над обрывом и понимаешь, что сейчас шагнешь.

— Как она? — прошелестел я севшим голосом. — Еще жива?

Фаустин нахмурился не понимая, о чем я.

— Пойду узнаю, — сказала Труха и куда-то удалилась.

— У тебя на голове огромная шишка, — сказал Фаустин, обращаясь ко мне как будто к восьмилетке — разве что люди не говорили со мной так, когда мне было восемь. — С тобой все будет хорошо, если немного побудешь в покое. Не перенапрягайся, — быстро добавил он, когда я попытался заставить губы шевелиться. — Бомбардировка остановлена, сейчас мы оцениваем повреждения. Всё в порядке.

Говорить нормально я не смог, но руку кое-как поднял. Ухватив Фаустина за ухо, я притянул его голову к себе, чтобы он мог меня расслышать:

— Она все еще жива?

Он высвободился из моей хватки. Рука, разжимавшая мои пальцы, казалась сильной как десница Божья; должно быть, я пребывал в ужасном состоянии, раз так.

— Прости, но ты, по-моему, бредишь. Это нормальная реакция — тебе, я повторяю, по голове прилетело. Ты скоро поправишься, обещаю.

Хорошо, хоть Труха меня поняла и отправилась выяснять. На лучшее мне надеяться не приходилось. Вздохнув, я сложил руки на груди и закрыл глаза.

— Уходи, — сказал я Фаустину и притворился, что засыпаю.

(Потом, наверное, я взаправду уснул, ибо отчетливо помню, как остался наедине со Святой Матерью, что бросила на меня укоризненный взгляд с этого огромного, золотого, неколебимого лица. Я её сильно разочаровал, сказала икона; она всегда чаяла, что я чего-то добьюсь, но вот я снова погряз в войне, и посмотрите, к чему это привело. Я попытался объясниться, но удалось только на родном алаузском, которого она, очевидно, не могла понять. Тогда Святая Матерь сошла с иконы, взяла молоток и вбила гвоздь мне в голову — и…)

Проснулся я с пульсирующей головной болью. Вокруг собралась многочисленная толпа, преимущественно из незнакомцев. Но я узнал Фаустина, лейтенанта Гензерика и Лонгина из Зеленых. Я моргнул, глядя на них. Казалось, что кто-то заработал кучу денег, продавая билеты на аттракцион «Спящий Орхан».

Тут кто-то крикнул: «Доктор, он очнулся!» — и толпа расступилась, и этот несчастный старый мудак Фалькс навис надо мной, протянул руку и оттянул мне веко. Я нашел в себе силы отпихнуть его.

— Жить будет, — заключил доктор.

Я схватил его за запястье.

— Что ты здесь делаешь? — крикнул я ему. — Почему ты не в «Собачьем дуэте»?

Фалькс ухмыльнулся.

— Она выбралась, — сказал он. — Более или менее. Я чуть не потерял и ее, и тебя. Вот это было бы печально, да?

Когда Фалькс удалился, я для верности осведомился у Лонгина:

— Айхма в порядке?

— Нормально, — ответил он. — Не беспокойся о ней.

— Пускай он возвращается к ней сейчас же, — выплюнул я, и тут у меня пошла кругом голова — да так, как еще не ходила. Меня будто кто-то схватил за ноги и резко потянул — в неизвестном направлении, ну или к осадной стене. Кто-то громко и отчетливо позвал меня по имени, и странная хватка вместе с тягой ослабла.

— Что такое? — отозвался я.

— Ты чуть не умер, — возвестил Фаустин. — Пять дней подряд проспал.

Моя голова звенела как натянутый канат. Я поморщился против своей воли.

— Не кричи, ради бога. В каком смысле — «пять дней»?

— В том, что ты пролежал здесь пять полных суток — ни жив ни мертв. Мы порядком наволновались, ты уж поверь. Один кошмар за другим.

И тут я вспомнил…

— Стена! Требушеты! Что с Городом? Они прорвались?

— Ему нужно отдохнуть, — раздался голос где-то позади меня. — Пожалуйста, уходите, все вы. Возвращайтесь часа через четыре.

— Не сметь! — взревел я. Ну или, скорее, всхрипел. — Я должен знать обстановку! Я…

— Все хорошо, — заверил меня Фаустин, наперекор своим же словам о «кошмаре за кошмаром». — Как только тебе станет получше, я все расскажу, Орхан. Не переживай. Всё под контролем.

— Они прорвались? Где Нико?

— Отдохни немного, — сказал Фаустин, удаляясь из моего поля зрения. — Постарайся немного поспать. Чем скорее встанешь на ноги — тем лучше, поверь.

Где-то полчаса — примерно столько потребовалось, чтобы все разошлись, — я честно следовал его совету. Затем встал, пошарил вокруг в поисках одежды, нашел видавшую виды робу на крючке в коридоре, а в куче мусора во дворе — пару потрескавшихся старых ботинок с отсутствующей половиной подошвы. У меня было такое ощущение, что в голове полно гвоздей. Ну ничего. Пора идти и править Империей.

С чего начать? Сильней всего мне хотелось броситься сломя голову к «Собачьему дуэту», но Лонгин сказал, что Айхма в порядке, а Фаустин сказал что-то о «кошмарах один за другим». Поэтому я взял курс к стене, гадая, далеко ли успею зайти, прежде чем по мне откроют огонь из луков и требушетов.

Улицы стояли тихие, но отнюдь не пустынные. Я увидел смутно знакомого типа, на мгновение задумался, кто это может быть, потом вспомнил — это один из моих младших капралов. Он суетился с большой холщовой сумкой для инструментов на плече. Чтобы его нагнать, пришлось перейти на рысь — в процессе я чуть не умер.

— Полковник, — он бросил на меня испуганный взгляд. — Мне сказали, вы…

— Что тут творится?

Моргнув пару раз, он поставил свою сумку со скарбом и встал по стойке «смирно» (в интерпретации инженерных войск скорее «ну-вроде-бы-смирно»).

— Мы остановили их, сэр, — произнес он. — Разобрались с ними на славу.

Похоже, он решил, что я запросил у него официальный доклад. Черт с ним. Я вдруг почувствовал себя разбитым. От нас до «Царя Зверей» — местечка, куда за антисоциальное поведение лет десять назад запретили вход, — было ярдов сто.

— Я знаю, — произнес я. — Угощу тебя выпивкой. Хотя, погоди, у меня же нет денег… Ты купишь мне выпить — и заодно все расскажешь.

Он в оцепенении смотрел на меня, как будто я только что поцеловал его в губы.

— Как скажете, сэр, — выговорил он и затопал вперед меня.

По жизни я всегда упускаю самое веселье, и эти пять дней исключения не сделали.

Согласно младшему капралу Сцеволе и его коллегам-историкам, именно громила Лисимах — тот чемпион Зеленых, страшный тип, охранявший меня, когда мы сжигали осадную башню, — спас мне жизнь на стене, оттащив с линии огня, когда часть ее, на которой я стоял, была разбита вдребезги, а Менас погиб. Лисимах удачно поднял меня на верхнюю клеть лестницы, но потом он споткнулся, упустил меня — и я проехался по ступенькам вниз. Пересчитал их спиной и, что куда больнее, головой. Уже не так удачно, но, раз я дожил до возможности услышать, как мне об этом рассказывают, горевать вроде бы не о чем.

Кажется, я упоминал, что этот Лисимах до смерти пугал меня, и я никогда не чувствовал себя комфортно в его компании. Так вот когда этот страшный тип узрел меня, лежащего в развалинах у подножия крепостного вала, мертвого (как он думал)… Не знаю даже, как объяснить. Лисимах был гладиатором и зарабатывал на жизнь тем, что бился насмерть; в общем, натурой он был прямолинейной и на все непредвиденные обстоятельства реагировал одинаково. Кроме того, он был моим телохранителем и в этом деле (как ему показалось) потерпел неудачу: я пал на его глазах, а для гладиаторов «честь» и «стыд» — все же не пустые слова. Так или иначе, Лисимах, подумав, что я мертв, просто озверел. Он помчался к Ипподрому, взял одну из колесниц, уцелевших после атаки на башню, взял полдюжины кувшинов с горючим маслом и приказал стражникам Северных врат дать ему проход. Они оказались из стана фанатов Зеленых, и приказ чемпиона для них был подобен гласу свыше.

Пока ворота отпирались, Труха дежурила на стене, подготавливала катапульты. (Если помнишь, читатель, я приказал Менасу проследить за тем, чтобы их стащили вниз, за мгновение до того, как его голова раскололась точно орех. Мой безмерно глупый приказ так и не был выполнен, что спасло Город, — всё, как обычно, благодаря врагу.)

17

Завидев, что творится внизу, Труха сбежала по лестнице, дабы поинтересоваться, что, черт возьми, происходит, — и стражники пояснили ей, что ворота отпереть велел Лисимах. Она разыскала его: представьте себе Труху, стоящую прямо перед этим берсерком и четырьмя брызжущими пеной лошадьми, вопрошающую, что он о себе думает.

— Я сожгу эти машины, — отрезал он. — Они убили Орхана. А я убью их.

Труха — славная девушка. Голова у нее работает что надо.

— Хорошо, — сказала она. — В таком случае езжай по прямой. Не сходи с колеи ни вправо, ни влево ни на фут. Я прикрою тебя так, как смогу.

Не думаю, что Лисимах раскусил ее план, но у него хватило ума поверить, что Труха знает, что делает. Он подхлестнул лошадей, и фаэтон вылетел за ворота как выпущенная из лука стрела. Тем временем Труха взлетела на стену, к заряженным и готовым к бою катапультам. Она быстро внесла некоторые коррективы в диспозицию машин, после чего отдала приказ. Сотня этих кошмарных каменных шаров покатилась от стены — но так, чтобы остался свободный проход для безумной одиночно-кавалерийской атаки. Излишне говорить, что, как только шары оказались в воздухе, вражеские воины побросали оружие и со всех ног припустили к возвышенностям. Остались лишь группы, обслуживающие семь требушетов.

Из семи машин две сломались после первых двух залпов. У одной от перегрузки сломался рычаг — в точности как предрекали наши военные теоретики. У другой на балку намоталась сеть. Остались пять, и все они работали на загляденье. Предполагаю, что работающие на требушетах бригады были слишком заняты и заметили Лисимаха только тогда, когда он к ним подкатил на такое расстояние, что было уже поздно принимать контрмеры. В спешке он забыл взять с собой оружие, но в данном случае это вряд ли имело значение — ребята, что обслуживали требушеты, похоже, были в большей степени инженерами, чем солдатами, а всем известно, что на поле брани инженер годен разве что на роль живого заслона. Двум или трем Лисимах свернул шею голыми руками как цыплятам, а остальные разбежались в панике, угодив в итоге под шквал каменных шаров. Худшая судьба, но война выглядит именно так. Избавившись от людей, Лисимах опорожнил привезенные кувшины с маслом на требушеты, убедился, что те хорошо горят, и отправился обратно в Город. Отправился пешком — у колесницы на, так сказать, финишной прямой поломалась ось, а такой человек, как Лисимах, не станет бежать: это портит имидж. Прогулочным шагом, вероятно немного рисуясь, пока смертельные шары подпрыгивали по обе стороны от него, он зашагал к Северным вратам, закинув на плечо отломанный конец рычага требушета — то была единственная вещь, годившаяся под трофей. (И этим поступком он больше помог спасению Города, чем практически любой в этой истории — но об этом я еще расскажу попозже.)

Итак, я даже не умер, а все семь вражеских требушетов оказались выведены из строя, и когда Нико с ребятами пришли оценить нанесенный ущерб — стоп, я забегаю вперед. Вернемся к моменту, когда мы с капралом прикончили выпивку и я спросил — немного боясь того, что могу услышать, — где Нико и насколько повреждена стена. Капрал Сцевола сказал мне, что Нико во время атаки находился в центре Города, на лесопилках. Конечно, где ему еще быть — я сам послал его туда с поручением, только забыл об этом начисто.

Он трудился на стене, и там я его и застал, когда нашел силы дотащиться туда. Увидев меня, Нико пришел в ужас.

— Ты почему не в постели? — спросил он.

— Даже не начинай, — оборвал его я. — Что у нас по положению?

Нико передал мне все, что вызнал у Артавасдуса, который был на стене в момент начала бомбардировки — в пяти башнях от того места, где стоял я. Как только с неба посыпались камни, он побежал вдоль зубцов, останавливаясь только тогда, когда кусок камня прострачивал дорожку в паре шагов от него. На его месте я или любой нормальный человек прыгнул бы после такого в укрытие, придерживая портки, но Артавасдус не был бы Артавасдусом, если бы не остался там — внимательно наблюдать и делать заметки. Он быстро сообразил, что враг пытается пробить брешь, чтобы проникнуть внутрь. Но камни, ударившиеся о нижнюю часть стены, просто отскочили, причинив лишь незначительный ущерб. Лишь те, что угодили выше, в парапет, оставили серьезные повреждения — ведь стена была укреплена только снизу. Таким образом, в реальных боевых условиях требушеты могли разрушить парапет и зубцы, но не могли ничего пробить. Как только Артавасдус понял это, он перестал беспокоиться. Всего с семью машинами врагу потребовалось бы очень много времени, чтобы нанести значимый урон и пробить оборону; единственной же позицией противника, где требушеты были бы в безопасности от наших катапульт, оставался этот проклятый холм. Короче говоря, если требушеты не смогут пробить стену настолько, чтобы впустить солдат, самое большее, чего они смогут добиться, — на какое-то время попортить жизнь некоторым из нас.

Такова была история Артавасдуса, пересказанная мне Нико, которому, похоже, и в голову не приходило, что есть что-то удивительное в человеке, стоящем неподвижно и прямо как сосна во время обстрела тяжелыми каменными снарядами, — при условии, что он занят полезными наблюдениями, из которых будут извлечены ценные выводы. Таковы имперцы — именно поэтому я не могу их по-настоящему ненавидеть, хотя они разоряют и насилуют землю и считают подобных мне мусором. Есть старое выражение, клич всех восстаний рабов, протестов и социальных войн: черви земли против львов. И да, робуры — хищники, полагающие своим правом калечить и убивать, и если они что-то дают взамен, то ненамеренно, как перепадает падальщикам что-то от львиной добычи. И все же, если выбор стоит между львами и волками, лисами, шакалами, — я всегда выберу львов. То, что они делают, не имеет оправдания — но у них есть стиль.

Итак, на чем мы остановились? Паника закончилась. Требушеты уничтожены, стена до сих пор стоит, я жив, Фаустин взял на себя управление Городом. Катастрофа, то есть взрывное устройство замедленного действия, готовое вот-вот разорваться. Как Бог даст, он пытался вести дела правильно. Ему хотелось увидеть на моем лице благодарное (может быть, восхищенное даже) выражение, когда я приду в себя; чтобы первое, что я услышал, — злодей, напавший на Айхму, уже в тюрьме, ждет суда и казни. Поэтому Фаустин велел кому-то из городских часовых — часовых, вы только подумайте, — отправиться к «Собачьему дуэту» и там разобраться, кто виноват. Излишне говорить, что, когда они туда добрались — никого уже не было, кроме самой Айхмы, врачей и сестер, которых Синие посадили смотреть за ней. Часовые надавили на докторов — но те, как выяснилось, прибыли на место сильно позже, то есть не могли ничего такого увидеть и услышать. Тогда люди Фаустина, храни их Господь, разбудили впервые с тех пор нормально уснувшую Айхму и спросили у нее. Само собой разумеется, она им ничего не сказала, и они пригрозили ей тюрьмой за препятствование правосудию, после чего она велела им убираться куда подальше. Не найдя ничего лучше, они кинулись в штаб Синих и начали просто арестовывать кого попало. Конечно, такой произвол чуть не привел к бунту, и лишь невероятная выдержка Синих, их общественный дух и личное вмешательство самого Арраска помогли часовым уйти живыми — пусть и слегка потрепанными.

Фаустин тогда понял, что избрал неверный курс. В чем именно пролетел — не понял, но общее направление ветра уловил. Сменив тактику, он объявил награду тому, кто сдаст преступника, — пять тысяч гистаменонов. За час набралась сотня свидетелей, клявшихся и божившихся, что всё видели своими глазами… всё в таком духе. Пока Фаустин был занят разбираясь с этими идиотами, к нему пришел человек из Зеленых, действительно бывший там, и назвал настоящее имя — Солиспер.

Не забывайте, мы о Фаустине говорим. Он немедленно проверяет реестры — в городе всего один Солиспер, и он посылает группу из двадцати часовых арестовать его. Что ему следовало сделать — что сделал бы любой дурак на его месте; что сделала бы любая домашняя крыса дурака — это спросить Лонгина (раз заложил информацию кто-то из Зеленых), не знают ли они, кто такой этот Солиспер. Тогда Лонгин сказал бы ему — знаю, это мой отец.

Со времен Бунта Победы утекло много воды, и, возможно, народ в Верхнем городе уже и забыл, насколько раздражительными могут стать Темы, когда кто-то делает что-то очень глупое им в пику — например, арестовывает отца действующего верховоды. Арраск сумел обуздать праведное негодование Синих, руководствуясь патриотическим духом и, как я подозреваю, личным уважением ко мне. Но не его старика бросили в каземат в цепях — хотя, думаю, и Лонгин, стоит отдать ему должное, по крайней мере сделал вид, что попытался успокоить своих людей. Они и слышать ничего не хотели, так что он быстро сдался и махнул на них рукой. Справедливо; предприми он настоящую попытку остановить народный гнев, верховодой Зеленых долго бы не пробыл. Кроме того, он был зол как черт. Когда речь идет о семье, к черту Город, городские дела и общее благо. Вполне понятно.

Возможно, следует оговориться, что Солиспер был взаправду виновен. Он был пьян и хотел зарезать того, кто его обматерил, а Айхма попыталась остановить его, и тогда он пырнул ножом ее. Такие вещи случаются — бесполезно пытаться гнаться за справедливостью высшей пробы в трактирных делах. Думаю, как только бы Айхма поправилась, этот черт заполз бы к ней сам с жалким видом, покорно принял бы свой пожизненный запрет на посещение «Дуэта» и удалился бы восвояси. Затем из рук в руки перешла бы солидная сумма денег, честь была бы восстановлена. И все были бы счастливы. Именно так обстряпываются дела в Нижнем городе, пока закон держит свои липкие пальцы подальше от чужих дел.

Итак, Зеленые уже были наготове и горели желанием разнести Фаустина и его парней. Предсказуемо и неизбежно было то, что Арраск мобилизовал Синих и встал у них на пути. В этом — вся суть противостояния Тем. Если Зеленые задумали учинить что-либо — что угодно, в самом деле, — священным долгом Синих становится вставить палки в их колеса. Итак, Арраск благочестиво разглагольствует о перемирии и согласии, пока его люди готовятся навести нешуточного шороху. И как, спрашивается, Фаустин может такую ситуацию ухудшить? Хороший вопрос. Ему это удалось — он созвал инженерные войска, всех моих парней, занятых важной работой по оценке и устранению нанесенных требушетами повреждений, и велел им встать между бандами и не дать им друг дружку перебить.

Само собой, ни один нормальный военный инженер на это не подписался бы. Но кто командует полком, пока я мирно лежу в отключке в лазарете храма? Нико Бауцес. Нико, Имперский Джентльмен и Раб Долга. Конечно, он сказал Фаустину, что он круглый идиот и в пятьдесят раз опаснее врага по ту сторону стены. Но Фаустин отдал ему прямой приказ, и Нико должен был ему подчиниться.

Время от времени я говорю о Нико что-то грубое, и все сказанное в какой-то степени правда. Но когда я не дышу ему в затылок, он не тупит. У него своя голова на плечах, и время от времени я ловлю себя на мысли, что, возможно, в один прекрасный день он и без няньки сможет удержаться на плаву.

Итак, Зеленые, обозленные до жути, ибо власти, с которыми они сотрудничали ради спасения Города вопреки инстинкту и опыту всей жизни, арестовали отца верховоды и бросили его в тюрьму, вышли на Конский перекресток. Туда же подтянулись и Синие, готовые нанести вражеской фракции удар в спину. Группировки сошлись в одном месте, по разные стороны — и застыли. Что-то им помешало — как если бы в центре улицы разверзлась воронка и оттуда поднялся ангел с огненным мечом, стоящий на пути преградой. Но никакого ангела не было. Просто в центре перекрестка стояло такое обычное с виду кресло, и в нем сидел — безо всякого оружия, в простой одежде мирного жителя (ну, богатого мирного жителя), а не в военной униформе, с книгой в руке и кувшином хорошего вина рядышком — Никифор Бауцес собственной персоной.

Синяя передняя шеренга открылась, и вперед вышел Арраск. Он подошел к Нико — тот и ухом не повел. Книга, которую он читал, была, вестимо, безумно интересной, ибо, даже когда верховода Синих выразительно покашлял, Нико не обратил на него никакого внимания. Зеленые похихикивали — еще бы, Арраска у них на глазах выставляют дураком. Еле сдерживаясь, тот приближается к Нико еще на шаг и что-то ему говорит. Нико наконец замечает его, отмечает место в книге закладкой, приветствует Арраска вполне дружелюбно. Происходит короткий разговор — и Арраск топает обратно к своей линии с лицом, которое будто бы вот-вот треснет. Зеленые смеются, не замечая, что у Лонгина в их авангарде выражение такое же каменное. Но он все равно подходит к Нико, тот вежливо приветствует его, и они тоже разговаривают. Было видно, как Лонгин сердится, размахивает руками; в ответ на это Бауцес лишь качает головой — спокойно и твердо. Кажется, ничего не попишешь. Лонгин возвращается в стан Зеленых, опустив плечи, под смешки и улюлюканье Синих, будто забывших — точно так же унизили и их верховоду, буквально пять минут назад.

Пока разыгрывался этот спектакль, эмоции с обеих сторон неожиданно поутихли. И вы, наверное, догадываетесь, что произошло. Нико сказал им обоим — вежливо, но твердо, — что, если они хотят устроить кровавую баню, за которой последуют массовые грабежи и штурм Дворца, — прекрасно, он ничего не сможет сделать, чтобы остановить их. Но сначала им придется обойти его, что в принципе то же самое, что обойти полковника Орхана и всё, что мы все вместе сделали для Города; и он так спокоен и невозмутим, потому что знает — в глубине души мы все разумные люди, желающие спасти Город, и единственный способ сделать это — перестать сражаться друг с другом, взять себя в руки и начать вести себя по-взрослому. Иначе говоря, момент прошел — толпа превратилась в шесть сотен ответственных взрослых мужчин, прозревших, до боли ясно осознавших, какими глупостями — и в каких обстоятельствах — собираются заняться. Чтобы переварить это, только и оставалось, что вернуться домой и никогда более об этом случае не вспоминать.

— Я, конечно, был напуган до усрачки, — признался мне Нико. — Но ничего другого не смог придумать.

Так что я пошел к Лонгину и вручил ему приказ об освобождении его отца из-под стражи.

— Спасибо, — сказал я ему, — за то, что не убил моего Нико, и спасибо, что не разгромил Город.

— Не стоит благодарности, — ответил Лонгин. — И мне действительно жаль, что так с твоей подружкой случилось. — Он говорил искренне, и вообще, он достаточно порядочный человек, если закрыть глаза на двуличность и дурной характер.

18

Дела были улажены, и я мог наконец сходить в «Дуэт» и посмотреть, жива ли еще Айхма.

— А вот и ты, — буркнула она. — А я все гадала, придешь ли хоть глазком на меня глянуть.

— Прости. Дел было много.

Выглядела она ужасно — серая и непривычно хрупкая, кажется, упади она на пол, разлетится на осколки.

— Выглядишь как мертвец, — сказала она. — По голове прилетело, я слышала?

— Что-то в этом роде. — Я глубоко вздохнул. — Я отпустил Солиспера. Мне пришлось. У Лонгина чуть пена изо рта не валила.

— Козел, — сказала она. — Ладно, тут больше этот твой чокнутый префект виноват. Тебе нужно как-то его осадить, иначе хлопот не оберемся.

— Я поговорю с ним. Когда будет минутка. Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно, — сказала она. — И у меня к тебе разговор, Орхан. Твои сраные комиссары по снабжению говорят, что я больше не могу давать своим гостям выпивку. Как прикажешь мне тогда вести дела?

— Очень жаль, — ответил я, — но правила должны быть одинаковы для всех, ты же знаешь; ты же делала это сама и знаешь лучше, чем…

— Ой, заткнись, — бросила Айхма. — Какой смысл дружить с верховным лидером, если никаких поблажек не предвидится?

— Айхма…

— И еще кое-что. Черный рынок в Городе — всё. Ничего не достать. Знаешь почему?

— Послушай…

— Потому что твои мордовороты, которые этот гребаный рынок должны бы крышевать, шастают повсюду и всем твердят, что, стоит продать из-под полы хоть один орешек, они переломают продавцу ноги. Это, по-твоему, нормально? Это тирания!

— Айхма, заткнись и слушай. — Она бросила на меня такой шокированный взгляд, как будто я только что пнул котенка. — Ситуация безвыходная. Ты же занималась снабжением, ты знаешь прекрасно, почему так. Погоди-ка, — тут до меня дошло, — ты что, пыталась купить что-то сверх пайка?

— Да, только нигде ничего нет. Все каналы заглохли, все люди напуганы. Это чистой воды варварство. Нельзя так делать. Ты же и есть правительство, не допускай такого.

— У тебя, — я не кричал, но был близок к этому, — есть хоть малейшее представление о том, как будет выглядеть, если выяснится, что мой близкий друг пытается разжиться на черном рынке? Да как можно быть такой безответственной?

— Катись к чертям, — зло бросила Айхма. — У меня есть дело, которым я должна заниматься, это моя жизнь. Я не могу вести дела без товара.

Голова разболелась — не думаю, что от недавних повреждений.

— Хорошо, — сказал я, — я понимаю твое положение. Прикинь свой убыток, я его тебе компенсирую. Если это не справедливость, то…

— Ты упускаешь главное! — Она закричала так громко, что напугала меня; я не хотел, чтобы у нее разошлись швы. — Мне ни к чему благотворительность, я хочу управлять своим собственным делом, а ты меня останавливаешь! Знаешь, что сделали эти ублюдки? Они приехали сюда с тележкой и забрали всю мою муку, все мое сушеное мясо, и инжир, и изюм, и оливки…

— Но тебе же заплатили, так?

— Конечно! Еще бы нет! Мне вручили дурацкий клочок бумаги — много он стоит. И это даже не часовые, не городская стража, не люди из ратуши — это Зеленые. Они пришли сюда и попросту ограбили меня — люди из моей же Темы. Скажи мне, Орхан, — какой смысл тогда стоять против варваров? Хуже-то точно не будет.

Айхма начинала действовать мне на нервы. Я призадумался, а что бы сказали ей на моем месте Фаустин или Нико, — и выдал следующее:

— В конце концов, для тебя сейчас никакой разницы нет, так? Пока не поправишься, всё равно не сможешь ты вести дела своей питейной…

— Больше здесь не показывайся, — произнесла она убито.

— Что?

— Считай, я выписала тебе запрет. Забери свой ужасный паршивый чай — и пусть его тебе кто-то другой заваривает.

19

— Думаю, есть вероятность, что ты был прав, — сказал Нико.

Его тон, полный неохотного уважения, напугал меня.

— В чем?

Мы стояли на стене, осматривая починенный вал, возведенный из мягкого, наскоро обожженного кирпича. В теории, при таких материалах, если этот участок вновь попадет под обстрел, вал рассыплется, а не разлетится на миллион острых убойных осколков.

— Ты был прав, когда говорил — они кого-то ждут. Я сомневался, а теперь вот — верю тебе. Похоже, так оно и есть.

Я почувствовал себя так, будто меня только что короновали.

— Спасибо за признание.

— Думаю, — продолжил Нико, — требушеты готовили к его прибытию. Ими не должны были пользоваться до того момента, но, когда мы сожгли их башню, они разозлились. Они почувствовали — нужно что-то сделать, чтобы укрепить боевой дух. Но у них не вышло.

На проклятой возвышенности впереди вражеские силы трудились вовсю, сооружая семь новых требушетов. На глаз прогресс казался неспешным, и я предположил, что таких опытных плотников, как у нас, у врага нет. Когда живешь тут, забываешь, но Город — это, вообще-то, сердце мира. Естественно, у нас — все самое лучшее.

— Я думаю, — сказал Нико, — этот кто-то, кого они ждут, не будет счастлив, узнав по прибытии, что главное преимущество им уже упущено. Будь у них семьдесят требушетов вместо семи…

— …мы бы разнесли их на куски градом каменных шаров, — сказал я. — Этого он тоже не ожидал. Вся бравада держалась на том, что они смогут стереть нас в пыль с четырехсот ярдов, ведь максимальная заявленная дальность наших орудий — двести пятьдесят. Он считал, что они смогут пробить стену огнем из требушетов, — и опять-таки промахнулся. Да мы ему солдатские жизни сэкономили. Избавили от позора.

Нико улыбнулся.

— Может быть, — пробормотал он.

Я услышал шаги позади себя; кто-то поскользнулся на гладком камне лестницы и, спасая равновесие, ухватился за стену. Поразительно, как такая мастерица в ремесле, как Труха, умудряется быть настолько неуклюжей в быту.

— Прошу прощения, у вас найдется минутка?

Что-то явно беспокоило Нико — в его глазах виднелись панические искорки.

— Прошу меня извинить, — сказал он. — Пойду проверю кое-что. — И он припустил по лестнице вниз, чуть не сбив бедную девушку с ног. Опа, подумал я. Мог и ошибаться; я часто ошибаюсь.

У Трухи при себе было что-то завернутое в одеяло.

— Что это? — поинтересовался я, кивком указав на вещицу.

Она развернула сверток и показала мне что-то вроде железного крючка — с кольцом, чем-то вроде скобки и обтрепанным концом веревки.

— Это пусковой механизм одного из их требушетов, — сказала она. — Лисимах принес его как трофей. Вам же докладывали?

О чем-то таком я смутно припоминал.

— Давай-ка посмотрим…

Штука повергла меня в религиозный трепет: утонченные, образованные люди вроде вас такой обычно ощущают, когда слышат пение монахов Серебряной Звезды или видят облачение Мономаха. Мой был инженерного толка. Вещица до ужаса, до одурения проста, о чем я и сообщил Трухе.

— Потрясающе… Дергаешь за веревку, крюк выскакивает из кольца, которое скобкой прикреплено к балке с грузом, — и вперед. Какая тонкая работа — и какая умная. Но все равно балка сломалась. Напряжение на оси…

— Я уже подумала об этом, — перебила меня Труха и вытряхнула из рукава медный узкий тубус. Из тубуса в свою очередь появился скрученный в трубочку лист бумаги.

Есть у меня такой недостаток (в остальном-то я просто непогрешим как Господь Бог) — если есть к чему придраться, я обязательно придерусь. А здесь зацепиться было не за что. Хоть я и пытался изо всех сил, долго храня молчание и разглядывая чертеж. — Я что-то упустила? — спросила Труха.

— Нет, — ответил я, глядя ей в глаза.

Она улыбнулась мне. Улыбка на ее хмуром, сосредоточенном лице — редкий гость. Весь ее облик как-то сразу переменился.

— Мне нужен прототип, — сказал я. — Нужно опробовать его где-нибудь, где они не смогут увидеть. Скажем, на пристани — стрелять будем по волнам. Пусть эта разработка станет для них неприятным сюрпризом.

* * *

Следующие три дня шли проливные дожди, какие бывают в Городе примерно раз в пять лет. Они превратили улицы в болота, по которым повозку не прокатишь. В Нижнем городе случилось небольшое наводнение — порядка тринадцати тонн незаменимого угля промокло и пришло в негодность. Но все равно я был так счастлив, что чуть ли не пел. С чего бы вдруг? Во-первых, у нас были дома с нормальными крышами, а у врага — палатки. Во-вторых, вся дождевая вода стекала со сланца и черепицы по водосточным желобам в ливневые стоки, которые я приказал отводить в цистерны.

Простите меня, но я собираюсь кое-чем похвастать. Я разработал целую схему очистки воды при помощи гравия. Гравийные фильтры задерживали весь сор, после давая пригодную для питья воду — если ее сначала прокипятить, конечно. Не помню, где впервые узнал эту технологию — но она оказалась рабочей.

Четвертый день я провел в доках. Оставшиеся без кораблей, они смотрелись странно — как холм, утыканный пнями от поваленных деревьев. Ни одной мачты, разве что воздет к небу шест первого имперского требушета — экспериментальной модели номер раз. Стоило отдать Трухе должное — управлялась она быстро и на совесть. Не хотелось бы мне работать на нее — быстрее откинешься от перенапряжения, чем сравняешься с этой дамой, а уж о том, чтобы вырваться вперед, и речи не может быть.

По ней было видно, что в последнее время она не находила времени на сон и еду, не говоря уже о том, чтобы умыться. Все руки в порезах — обычное дело, когда имеешь дело со стамесками и рашпилями. Думаю, она миновала точку, когда обращаешь внимание на усталость, — миновала и оставила далеко позади, продвигаясь медленно, но верно, игнорируя тот факт, что всё болит.

— Клиновидная балка изменена, — заметил я, оглядывая конструкцию.

Труха кивнула.

— Я подыскала ореховое дерево подходящего размера. Сделала балку стройнее, чуть более плавной в сужении — для большей пружинистости.

— Не самая удачная идея, — заметил я. — Нам придется построить сотню таких машин. Где мы возьмем сотню или хотя бы даже полсотни ореховых деревьев для них?

— Мы возьмем обычный ясень и обработаем по оригинальной спецификации. — Труха зевнула так сильно, что я испугался за ее челюсть. — Ясень — легкое дерево, поэтому он и растет так же легко в ширину, как и в высоту.

Я возненавидел себя за дотошность, но все же спросил:

— А ясеневая балка уже готова? По той же спецификации?

— Есть одна, начерно обтесанная. Но потом мы нашли ореховое дерево.

— Прекрасно. Ее нужно довести до ума и заменить ею ореховую. И опробовать.

Труха бросила на меня жалостливый взгляд, затем кивнула.

— Все так, — подтвердила она. — Прошу прощения. Я подумала, ореховое дерево лучше подойдет…

— Оно подошло бы. Буйволиный рог в тридцать футов длиной и драконьи сухожилия еще лучше подошли бы. Но их у нас тоже нет. Увы.

Труха подавила очередной зевок, а затем заковыляла прочь — сказать рабочей группе снять балку, которую только что с трудом укрепили. Весть была воспринята с ропотом; ну да, ребята — мои же армейские инженеры — устали, не в чем было их винить. Я подошел поближе и сверкнул на недовольных глазами. Ропот стих.

Остаток утра ушел на то, чтобы закончить и укрепить ясеневый рычаг. У меня руки чесались схватить инструменты и присоединиться, но я побаивался перед всеми облажаться. Глупости, на самом деле. Такое не забывается, и я был опытным профессионалом. Когда-то. Разрываемый сомнениями, я путался у своих же под ногами; время от времени прибегал гонец из Верхнего города с какой-нибудь мелкой бумагой на подпись. Стоило, пожалуй, вернуться к себе в кабинет, но я оправдывал свое поведение нуждой в свежем воздухе после лежачей немощи. Думаю, чувства мои знакомы ушедшим на покой гладиаторам — они не могут больше выходить на арену, но все равно приходят посмотреть зрелище.

Наконец балка встала на место — дело было сделано. Я читал какой-то придурочный отчет о поставках, а когда поднял глаза — требушет маячил надо мной, законченный, чем-то похожий на комара-долгоножку со сломанным крылом. Я посмотрел на Труху — ее слегка покачивало. Поймав мой взгляд, плотница ухмыльнулась и сказала:

— Во что будем стрелять? — Об этом-то я и не подумал.

— Видите вон тот сигнальный буй? — Я показал пальцем. — Сто гистаменонов, если попадете.

Никто, конечно, не попал. Буй отстоял на пятьсот ярдов и был очень мал — поленце, покачивающееся на волнах с воткнутым в него флагом. Но самое главное — чертова машина не сломалась при первом залпе; работяги радостно заголосили, да так, что и враг нас, наверное, услыхал. Я запросил повторный залп, Труха передала приказ. И снова — промашка, но снаряд лег чуть ближе.

— Ладно, — сказал я, — сейчас возьмем мишень покрупнее.

Мы спустили на воду баржу дерьмового дозора, и я отплыл на ней на четыреста пятьдесят ярдов от пристани, после чего сбросил за борт шлюпку, отплыл в ней недалеко и дал отмашку рукой. Хорошо, что Труха не подбила меня вместо целевого судна, хотя снаряды пару раз просвистели мимо в неприятной близости. Что действительно впечатляло, так это то, что она переборщила пару раз — четыре с половиной ярда ушли в плюс, что по итогу на добрых пятьдесят ярдов превосходило заявленную дальность мифических требушетов из эхменской книжки. И эту разницу я решил приберечь на черный день — пусть никто о ней не знает до урочного часа.

20

Благодаря Нико мы обошлись без полномасштабной войны Зеленых с Синими, но такие вещи не сходят на нет как снег весной. Было много разговоров о том, что «надо было наконец покончить с Синими/Зелеными, когда был шанс», и я заметил, что два верховоды ладили уже не так хорошо, как раньше. Вполне понятно. Несколько недель подряд две Темы трудились бок о бок, понимая, что, если не забыть о противоречиях, всему наступит конец; но капитуляция была отсрочена, варварам утерли нос даже с их секретным оружием, и пошли разговоры, будто так называемая осада была устроена правительством — чтобы сломать теневую систему Тем и заставить людей горбатиться за гроши. Верховоды Тем, само собой, подобный произвол терпеть не должны.

Арраск, полагаю, держал своих людей в узде, но у Лонгина был другой стиль работы с массами. Он стал во главе Зеленых, потому что ему нравилось быть популярным, и вдруг он эту популярность потерял. Его позиция, если он о ней когда-то и задумывался основательно, заключалась в заботе о своих сторонниках и удовлетворении их нужд. Очевидно, забота стояла на первом месте — и, когда мы были беззащитны перед врагом у врат, Лонгин пошел на сделку с дьяволом без особых сожалений. Но прошло время, и теперь вроде как очевидно, что варвары ничего особенного не замышляют. Каменные шары обратили их в бегство, требушеты превратились в кучу угля — да теперь, будь во главе Города настоящий бывалый солдат, их можно тепленькими взять. Не ровен час, флот вернется в гавань, моряки разделаются с захватчиками, и все разрешится. Суета была поднята на ровном месте. Теперь Зеленые если в чем и нуждались, так это в битвах со старым проверенным недругом, — и Лонгин, как верховода, должен был им это дать.

Вот-вот на сцену выйдет еще один невоспетый герой, в одиночку спасший Город, — не думаю, что такова была его цель, впрочем, наверняка он не осознавал важность своих действий. Герой этот — некто Антигон Ворреус, без определенного места жительства, род занятий — торговля краденым и запрещенным товаром. Ворреус принадлежал к народу скоринов и в Городе прожил где-то лет пять — в один прекрасный день он улизнул с грузового судна да так и осел здесь. Ни к Зеленой, ни к Синей Теме он не принадлежал. В чем он взаправду был хорош, так это в умении исчезать — ни Синие, ни Зеленые почти ничего о нем не знали. Его было очень трудно найти, если только он сам этого не хотел, и, не имея никаких связей, Ворреус смог открыть черную торговлю в одиночку — случай все-таки уникальный. Единственное, что ему требовалось, — собственно товар, но на этот случай у него была припасена небольшая лодка, которую он «забыл» передать властям.

С немалым риском для себя Ворреус выскользнул из гавани посреди ночи и поплыл на всех веслах до самой Чирры, против течения, надеясь найти что-нибудь на продажу. Он прибыл туда семьдесят два часа спустя, полумертвый от усталости, и тут же столкнулся со скоринским грузовым судном, повернувшим назад с полным грузом вина и крепкой браги — из-за того, что покупателей из Города не сыскалось. Об осаде в Скори еще не знали.

Ворреус и его соотечественники заключили сделку. В обмен на некоторую сумму — на небольшое состояние по меркам скоринов — ему доставался баркас, забитый под самую завязку бочками с пойлом. У баркаса был парус, и, к счастью, на обратном пути в Город дул попутный ветер. Ворреус болтался на другой стороне мыса до наступления темноты, а затем легко и непринужденно пустился в дрейф по полуночному приливу. Он, полагаю, из сил выбился, пока в одиночку разгружал всю ту выпивку, но как-то справился — малыми порциями сгружая товар в телегу и мотаясь раз двадцать от места выгрузки до обветшалой избы, что служила ему складом. Ему хватило сил припрятать баркас у одного знакомого в амбаре, и на следующий день, славно и заслуженно отдохнув, контрабандист наведался в «Собачий дуэт», где, как он знал, хозяйка готова была купить контрабандную выпивку за большие деньги.

Именно так Ворреус спас Город. Его стараниями в «Дуэте» водились вино и сидр, и трактир открылся вновь, так что военному совету Зеленых было где засесть спланировать набег на Синих, а Синим — было где подслушать о готовящейся заварухе.

Стоял разгар ночи — даже позже: тот час, когда пекари уже готовят жаровни к дневной работе, дозор собирает дерьмо по горшкам, а все остальные крепко спят. Но я не спал — нужно было разобраться с финансовой кутерьмой, хоть голова и весила как будто целую тонну и тянула отчаянно к земле. Выходило так, что у нас оставалось совсем уж мало денег, неприлично мало, — и нужно было придумать какой-то способ скрыть этот факт, пока не наступило утро и время встречи с казначеями. Я складывал столбики цифр в пятый, кажется, раз, когда какой-то дурачок постучался в дверь.

— Закрыто! — выкрикнул я.

Тишина в ответ — ну вот и славно. Я снова начал с верхней части колонки. Примерно на трети пути вниз стук раздался снова. В этот раз я откровенно нагрубил. Но крошечная часть моего мозга, самоотверженно посвятившая себя выработке и укреплению здравого смысла, настаивала на том, что никто из знающих меня людей не приволокся бы стучать в такой час без серьезного на то повода.

— Ладно, войдите, — вздохнув, сказал я.

Вошел Памфил. Он ничего на самом деле — даром что один из клерков Фаустина. До осады я пару раз сталкивался с ним — и удостаивался гораздо лучшего отношения, чем обычно получают млеколицые. Теперь он стал заместителем моего личного секретаря — и да, он знал, что в предрассветные часы меня лучше не беспокоить, если не случилось разве что второе пришествие.

— К тебе визитер, — сказал Памфил.

Я зевнул.

— Серьезно, что ли? Ради всего святого… — Вид у него, впрочем, был тревожный. — Ты же помнишь, что я говорил…

— Помню. — Памфил кивнул. — Её вы разрешили допускать в любое время дня и ночи.

Речь могла идти лишь об одном человеке. Который должен был находиться отсюда в полумиле — под ревностно-деспотичной опекой медсестер.

— Она здесь?..

— Внизу. Сказала, что по лестнице не сможет подняться.

Я вскочил, пролив чернила на ночные расчеты. Поморщился.

— Она одна или?..

— С ней две женщины и один мужчина — врач, похоже.

Поручив Памфилу вытереть разливанное море чернил со стола, я преодолел три до безумия долгих лестничных пролета. Айхма ждала в мраморном вестибюле. По дурацким эстетическим соображениям там не было кресел, поэтому она стояла, повиснув на плечах у двух медсестер. Врач из Тем, чье имя я не смог с ходу вспомнить, застыл рядом с лицом, полным тревоги.

— Какого хрена ты тут делаешь? — завопил я. — Тебе в постель нужно!

«Мы ей то же втолковывали» — читалось на лицах у медсестер. Бедные девочки. Я им искренне сочувствовал.

— Пойдемте все туда, — я указал на одну из шестнадцати здешних дверей, которые все вели в просторные приемные залы, каждая — размером с хороший сенокосный луг. Там-то кресла и скамьи имелись. — Нужно устроить ее поудобнее.

Во Дворце в каждой зале есть колокольчики, в которые звонят, дергая за шелковый шнурок. Я дернул так сильно, что оторвал к чертям — и только потом вспомнил, что либо распустил, либо переназначил девяносто девять процентов обслуги Дворца. Откликнуться на мой зов было попросту некому.

— Перестань суетиться, я в порядке, — проскрипела Айхма и взвизгнула как поросенок.

— Что с ней? — рявкнул я на доктора. — Это швы?

Он задрал ей подол платья, чтобы проверить, и Айхма влепила ему такую пощечину, что эхо отразилось от самого потолка. И бровью не поведя, тот отчитался кратко:

— С ней все в порядке.

— О чем вы только думали, отпустив ее сюда в таком состоянии? — накинулся я на него.

Он ничего не ответил, даже не посмотрел на меня. И поделом.

— Вы трое… убирайтесь.

Это сказала Айхма, не я. Помните, я рассказывал вам про Огуза, моего друга детства? Так вот, только он и она — люди, знакомые мне по жизни, для которых характеристика «прирожденный лидер» не прозвучит пустой похвалой. Доктор оглянулся на меня, и я кивнул. Бедняга достаточно натерпелся. Он ушел, и обе медсестры последовали за ним.

— Ничего не говори. Слушай. — Айхма поморщилась. — Чуть больше чем через час, когда колокола начнут звонить заутреню у Серебряной Звезды, Зеленые спалят к чертям штаб Синих.

Я не подарок, но, если слышу явно правдивые плохие новости, не спорю и не требую неопровержимых доказательств. Хватило взглянуть Айхме в глаза, и я понял, что она говорит серьезно. Выбежав в вестибюль, я стал выкрикивать имена одно за другим: Нико, Артавасдус, Гензерик, Менас… нет, погодите, он мертв. И тишина поначалу в ответ на мои призывы повисла такая же мертвая — но через показавшийся вечным миг сапоги моих подданных торопливо застучали по мрамору.

Пока длился тот миг тишины, я уже сообразил, что нужно сделать, — как если бы мне кто-то сверху нашептал и я просто передал его сообщение. Гензерика я отправил к Синим — предупредить, проследить, чтобы подготовились дать отпор; Артавасдусу поручил по срочной тревоге поднять городских дозорных и чернорабочих; Нико я послал за Фаустином и подкреплением из центра Города — задержал лишь на пару секунд и нацарапал для него порядок возможных боевых действий прямо на столешнице мензулы из красного дерева. Нико, храни его небеса, быстро все ухватил, кивнул раз — то есть понял и одобрил, а мне только это и требовалось — и умчал со скоростью колесницы с Ипподрома.

Я вернулся в вестибюль. Айхма полусидела на диване.

— Я действительно изгнан? — спросил я.

— Что?

— Из «Дуэта». Ты сказала, чтобы ноги моей там не было.

— Да я не всерьез, конечно. — Она смотрела на меня так, будто я был сделан из абсолютно прозрачного стекла. Ну, оно и верно, нет во мне ничего особенного. — Ты же решил, что будешь делать?..

— Остановлю, конечно. Послушай, ты правда в порядке? Мне нужно будет скоро уйти…

— Береги себя.

Бесполезный совет для человека, направляющегося в зону серьезного общественного конфликта, но — все равно приятно слышать.

— Ты тоже, — откликнулся я.

Я облачился в доспех. Только время потратил, конечно: пока стоишь на ногах, они защищают, но если опрокинули — всё, конец. И удрать в таком наряде быстро никак не выйдет. Но раз уж я всем командую, надо соответствовать. Я с трудом напялил на себя кирасу из чешуи самостоятельно, кое-как управился с завязками — это работа для двоих, я попросту не смог дотянуться до некоторых ремней, не говоря уж о том, чтобы заправить в идиотские пряжки. Защелкнул поножи, зашипел от боли, когда их нижние передние края вонзились мне в подъемы ног. Шлем сполз мне на глаза, а когда я пристроил его так, чтоб можно было видеть хоть что-то, — сверзился с головы при первом же шаге. Я решил, что ему самое место под мышкой, спустился на два лестничных пролета, тут вспомнил, что забыл меч; снова поднялся (это настоящее мучение — карабкаться по лестнице в доспехе, который тебе не подходит, ибо кираса чуть ли не душит, а поножи растирают кожу на лодыжках в кровь), долго искал, нашел-таки, снова вниз по лестнице — выдохся, пропотел, как будто весь день пахал, а еще не сделал и шага наружу.

У дверей притаилась зловещая темная фигура Лисимаха. Он из стана Зеленых, помните.

— Уходи, — велел я ему. — Сегодня ты мне не понадобишься.

Он серьезно посмотрел на меня.

— А я думаю — понадоблюсь.

— Ты что, не знаешь…

— Знаю. Доверься мне.

Не было печали, подумал я с досадой, но по какой-то причине поверил.

— Хорошо, — сказал я, — пошли. Но если там начнется бойня, я в гущу не кинусь, так и знай.

Лисимах ухмыльнулся.

— Не возражаю.

Во дворе меня уже ждал паланкин с парой носильщиков — парней из Тем, само собой. Черт, да все в этом Городе так или иначе причастны к Темам. Но выбирать не пришлось — или меня понесут, или поножи раздерут мне ноги. Парни резво припустили, и Лисимах поскакал за ними следом, точно кошмарный пес, который не отстанет, даже если в него бросать камни. Я попытался подумать о тактике, но голова моя опустела.

Удачнее всего было бы положиться на элемент неожиданности, но я был уверен, нам его не видать по причине предательства или просто из-за того, что мы идиотски блуждали в темноте. Портшез опустили наземь в трех кварталах от «Гусиного пера», и мы с Лисимахом пробежали Южные Парады; я надеялся, что там повстречаюсь с Артавасдусом и небольшим инженерным войском в полной боевой готовности, но никто не встретился до тех пор, пока меня чуть не продырявил чернорабочий, выпрыгнувший незнамо откуда с огромной пикой. Лисимах успел ее у него выхватить прежде, чем ему удалось натворить дел, а потом меня таки узнали и ситуация худо-бедно разрешилась. Меня провели в здание, через черный ход — к парадному. На крыльце ждал, присев на корточки, Артавасдус, следивший за воротами в штабное здание Синих — те были прямо напротив.

— Пока все тихо, — сообщил он.

— А Нико?..

Он пожал плечами.

— Будем надеяться.

Штаб Синих стоял запертым, все окна были закрыты ставнями. Я надеялся, что там, внутри, Гензерик и Синие уже притаились, готовые отразить первую атаку. Если я верно все уловил, Зеленые планировали спалить местечко дотла, а не пробиться с боем внутрь, но любую постройку легче поджечь изнутри, верно? А насколько знал Лисимах, внутри никого не было, кроме дряхлого старого часового.

Я никогда не был большим любителем долгих ожиданий. Начинаю ерзать, и меня бесит сидеть на карачках у дверей. Артавасдусу не раз и не два приходилось шикать на меня, чтобы я сидел смирно (мне-то, верховному лидеру, — будто мне двенадцать). Я уже решил было, что все это — ошибка, уловка, отвлекающий маневр и что настоящую разборку развязали на другом конце города, но вдруг до ушей моих донесся знакомый шум — поскрипывание колес ручной тележки. Подняв глаза, я понял, что стало намного светлее — тупо таращась в землю под ногами, я умудрился пропустить рассвет. Колеса скрипели, а тележки не видать — но вот злоумышленники вывернули из-за угла улицы Роз: было их там человек по двадцать пять-тридцать в одном ряду, в середине шеренги везли нагруженные древесиной телеги. В грузе я узнал стропила, снятые с часовни в Садах Пакациана; во всех смыслах первоклассная древесина, закаленная, в которой Город отчаянно нуждался для постройки катапульт. И эти дурни надумали использовать ее для растопки. Я много на что готов закрыть глаза, но вот это меня разозлило по-настоящему.

Лонгина было нетрудно опознать: выше всех остальных, он шел в середине первого ряда, верховодил во всех смыслах этого слова. На нем были его самые лучшие бойцовские доспехи, и его фигура лучилась золотом в рассветном солнце. По обе стороны от него стояли люди, с которыми я в последнее время вел много дел, кому доверял, в ком был уверен, кого почитал за рассудительных и надежных союзников. Признаюсь, меня их явление потрясло, разочаровало — как если б я застал жену с лучшим другом. Я оказался глупцом, думая, что понимаю Темы и их значимость для народа, — я, чужак, самонадеянный млеколицый. Я строил теории о червях и львах и так увлекся, что забыл, зачем нужны Темы и откуда они взялись. Это не «мы против них» — это «мы против нас», потому что такова человеческая натура, и жаждет народ именно этого.

Что ж, теперь ситуация вышла из-под контроля. И я пожалел, что явился сюда.

Помнишь, читатель, как упоминал я забаву инженеров — бросание дорожного багра в межу? Так вот, Зеленые шествовали по меже, и Нико накрыл их залпом с балконов по обе стороны улицы. Бедняги не сразу поняли, что происходит, — люди падали на колени, валились назад, затылки мертвецов расквашивали носы идущих сзади; тут же поднялся крик — внезапно разившая незнамо откуда смерть испугала даже этих бывалых, казалось, людей. Высыпали из засады часовые и чернорабочие — грозно крича, колотя о щиты мечами, но в ход их пока не пуская. Где-то на задворках Нико и пятьдесят моих лучших парней должны были подкрасться к позиции, чтобы отрезать путь к отступлению. Распахнулись двери штаба Синих, и затаившиеся там дали первый залп — стрелами, дротиками, метательными снарядами. Лонгин стоял совершенно ошеломленный — понимая, что окружен на открытой местности, не зная, кто против него и велик ли враг числом. Он угодил в мою ловушку — и сейчас был именно там, где я хотел.

Из-за спин колонны Зеленых раздался пронзительный приказ — отданный женским голосом, — и мне стало стыдно за себя, и я закрыл глаза.

Это была Труха, и сказала она одно-единственное слово — «пли». Дюжина катапульт, траектории которых были проложены прямо вниз, обрушили со стен дюжину каменных шаров — и те покатились по крышам зданий Конной ярмарки и улицы Роз и упали на головы Зеленым в двух крайних рядах. Они подпрыгивали меж плотно сомкнутых рядов моих сограждан, круша хрупкие тела, отбрасывая их к стене штабного дома Синих — они утыкались лицами в каменную кладку и оставались там, как наткнувшиеся на плетень овцы.

Я велел сделать лишь один залп, но катапультами управляли простые люди, а вовсе не хорошо обученные военные с крепкими нервами и холодными головами — и все эти люди были немножко на взводе. Для второго залпа они сместили точку прицела минуты на две вперед, чтобы убойная сила шаров не расходовалась впустую на уже убитых, стандартная процедура; Труха тем временем заметила у формирований тенденцию сбиваться в кучи в попытке уйти с линий огня и тем самым представлять еще более «сочную» цель — если слегка скорректировать наводку…

Все закончилось быстро. Грохот брошенного наземь оружия походил на стук ливня по черепице. Зеленые взвыли чуть ли не в один голос, «сдаемся», «не стреляйте», руки над головой — как полог березовой чащи, тянущейся к свету. В начале проулка уже скопилась груда тел — раздавленные, размазанные, искалеченные, подтекающие мешки с фаршем. И как у Нико хватало глупости назвать это величайшим достижением в науке ведения сухопутных боев — или как он там сказал?..

В тот момент мне хотелось сделать несколько вещей. Вставать и говорить было не в их числе. Но именно это и нужно было сделать. Это должен был быть я, и никто другой. Верховному лидеру должно твердо стоять на ногах и разить словом точно косой. Но вот только для меня сейчас встать твердо на ноги было все равно что рвать зуб привязанной к двери веревкой.

Но все же я встал. Не думаю, что кто-то увидел меня, и я задался вопросом, как, черт возьми, мне заставить себя услышать сквозь все эти крики, гомон, вопли. Попытавшись закричать, я сам себя не услышал — гортань напрягалась, а звука не было. Кошмар.

Хорошо, что этот головорез Лисимах был со мной; он знал, что делать. Он вскочил, схватил пару человек из бывших садовников — буквально за шкирку, поднял одной рукой с земли и перенес ко мне, как кошка — котят. Он что-то сказал им, но я не расслышал, что именно. Они подхватили развернутый плашмя щит, и Лисимах, играючи ухватив меня под мышки как младенца, вознес меня на этот импровизированный постамент. Бывшие садовники подняли его высоко над землей — себе на уровень плеч.

Воцарилась звенящая тишина. Поясню для вас на случай, если вы не робур: поднять кого-либо на щите — церемония невероятно символичная и значимая (в далеком героическом прошлом она, по сути, заменяла коронацию). После битвы солдаты возносили на щит воеводу-победителя, и так все узнавали — вот он, новоявленный правитель. С тех пор, конечно, смысл расплылся, и у нас за спиной два тысячелетия самых загадочных и изощренных придворных ритуалов, какие только видел свет. Но даже так жест выстрелил почище любой катапульты, и не могу сказать, кто же был больше потрясен и ошеломлен: я или все остальные — Зеленые, Синие, часовые, мои ребята-инженеры, артиллерийские команды на стене. Наступил поистине переломный момент. Человек, стоящий на поднятом в воздух щите, приковывает к себе внимание даже тех, кому только что расплющило ногу прыгающим каменным шаром.

(Позже я спросил Лисимаха: зачем ты это сделал, о чем, черт возьми, ты думал? На что он ответил: ты сам хотел, чтобы они смотрели на тебя. Его разум работает именно так. Достигнуть цели — главное; сопутствующий ущерб — ничто.)

А потом я почувствовал, что меня немного шатает. Замечу: щиты, выданные чернорабочим, имели несколько выпуклую форму — не так-то просто на чем-то подобном устоять. Клянусь, будь щит плоским, я бы спрыгнул с него. Но с этого я спрыгнуть никак не мог — без опасения поскользнуться и расквасить нос или приземлиться на задницу, наихудшее из возможных знамение, как на горьком опыте уяснили многие будущие императоры за прошедшие века; раз упали со щита — долго вам не жить, поверьте. Момент был упущен, со щита мне было не спастись — я застрял, подобно человеку, отрезанному от берега приливом. И все вокруг притихли, таращась на меня так, как будто у меня выросла еще одна голова.

Внутренний голос в моей голове произнес: ничего не попишешь. Зачем я вообще к нему прислушиваюсь? По здравому рассуждению, любой голос у вас в голове — это вы сами и есть, ваш мыслительный процесс. И если понятно, что это вы сами, а вы сами, в сущности, идиот, чтó вас заставляет делать то, что вещает этот гребаный голос?

Так или иначе, я открыл рот, и вот что вылетело наружу:

— Раненым — оставаться на местах, не двигаться. Врачи прибудут к вам так скоро, как только получится. Зеленые — расходитесь по домам, прямо сейчас. Лонгин мертв, и лучше вам забыть то, что здесь произошло. С утра, как обычно, заступайте на свои рабочие посты, если вас еще не покинул здравый ум. Синие — по домам. Солдаты — ко мне.

21

Вот и все. Ораторское искусство — не мое. Однако речь сработала.

Само собой разумеется, врачей не хватало. Фаустину удалось разыскать дюжину, и у Синих в штабе нашлось пятнадцать или около того человек; этого было мало, хотя многим уже никакая помощь не требовалась. Все об этом помалкивали, но у тех, кто пострадал слишком сильно, были вскрыты вены — а что еще оставалось делать? Но нам удалось спасти пару сотен — что в данных обстоятельствах было не так уж и плохо.

«Солдаты, ко мне» — это все, что я смог придумать, чтобы слезть с этого треклятого щита. Как только инженерная рота столпилась вокруг, скрывая меня из виду, я все-таки прыгнул — наплевав на то, как именно приземлюсь. Нико подхватил меня в воздухе и осторожно опустил на тротуар.

— Ты в своем уме? — спросил он.

— Это всё — не моя идея, — огрызнулся я.

Он мне не поверил. Как и Артавасдус, как и Гензерик, как все остальные. По лицам их читалось не хуже, чем по золотым литерам на Арке Максенция: ты это спланировал и не сказал нам, чтобы мы не попытались тебя остановить. Да пошли вы все, подумал я.

— Есть приказы? — спросил Артавасдус.

Я оглянулся в поисках Лисимаха; мне хотелось приставить меч ему к шее, заставить его сказать им, что это он спровоцировал этот цирк, а не я. Но Лисимаха поблизости не было. Он всегда появлялся, когда не надо, и исчезал, когда я действительно в нем нуждался. Как всегда.

«Что сделано, то сделано», — сказал голос дурачка в голове.

— Доложить обстановку, — сказал я, стараясь изо всех сил звучать невозмутимо. — Я не вижу отсюда, что происходит.

— Все уходят, — отозвался кто-то. — И Синие, и Зеленые.

Успех. Катастрофа была предотвращена, хотя и неописуемой ценой. Можно сказать, триумф. За исключением того, что в решающий момент какой-то идиот гладиатор совершил одну маленькую вещь, сделавшую эту немыслимую победу практически неважной, грошовой, второстепенной.

— Сформируйте незаметные патрули, — сказал я. — Пусть следят, чтобы нигде не было скопищ и волнений. Если кто-то из Зеленых завтра не выйдет на работу — собрать мне все имена.

Кто-то указал, что примерно три сотни Зеленых уже никогда работать не смогут — и, так как мы еще не знаем убитых наперечет, приказ будет непросто привести в исполнение. Об этом я, конечно, не подумал.

— Значит, опознайте тела, — сказал я.

Нико смотрел на меня как на какое-то чудовище.

— Как теперь быть с Зелеными? — спросил он.

— Никак, — сказал я. — Но зайди сегодня же в их штаб и скажи им — пускай в ближайшие двое суток изберут нового верховоду Темы. Передай им — пусть сами решат, кого именно, это их личное дело. Главное — чтобы он у них был. И пусть потом придет ко мне. Понял?

Нико колебался. Я знал почему. Теперь, когда я провозгласил себя императором, он не понимал, как со мной разговаривать. Для кого-то вроде Нико формальности имеют еще какое значение, и он не понимал, кто же я теперь — сэр, ваша честь, ваше императорское высочество, черт возьми?

— Нико, — сказал я, — не стой столбом. Шевелись.

Он бросил на меня испуганный взгляд, затем — изобразил самое робкое и неуклюжее воинское приветствие из всех, мною когда-либо виденных (до сих пор Нико отсалютовал мне один-единственный раз, и я, помнится, запретил ему впредь это делать), и с прямой как палка спиной зашагал от меня прочь.

* * *

— Ты поступил правильно, — сказала мне Айхма.

Я не люблю ругаться на женщин, поэтому просто ничего не ответил.

— Всё так, — настаивала она. — Если бы Зеленые сожгли штаб Синих, весь Город стал бы территорией войны. Полегли бы тысячи, а варвары снаружи…

— Молчи, — взмолился я, — прошу тебя.

— Тебе нужно было это как-то остановить, — продолжала она. — И у тебя попросту не хватило бы людей обставить все иначе. На самом деле ты молодец. Не ожидала…

Ей явно стало получше, но я все равно наотрез запретил ей возвращаться в «Дуэт» в такое время. Пока никаких сообщений о беспорядках на улицах Города не поступало, но выдыхать было рано. Кроме того, существовал реальный риск, что кто-то мог выяснить, кто рассказал мне о планах Зеленых, и в таком случае ей туда уже не вернуться никогда. Конечно, нет смысла пытаться объяснить ей это. Она и слушать ничего не станет.

— И еще коронация, — сказала она, — вот это было умно…

Я закрыл глаза. Она ведь даже не иронизировала. В ее исполнении ирония так же незаметна, как извержение вулкана.

— Это была не моя идея, — в который раз повторил я.

— Ну конечно, не твоя. — А вот это уже ирония. Алеющие потоки лавы устремились вниз по осыпающимся горным склонам. — Ход без малого гениальный. Нет, правда, я серьезно. Шумихи и пересудов — лет на сто вперед. Тебе реально удалось отодвинуть на задний план крупный мятеж. Мощно.

— Это сделал Лисимах, и, когда я его найду, видит Бог…

— Рискованно, конечно, — продолжала она давить на меня, как колесо телеги — на ужа. — Но ты верно рассудил. Все этого и хотели, пусть даже и не отдавали себе в том отчет. И теперь… нет, серьезно, снимаю шляпу, только это и требовалось. И, конечно, это все меняет.

— Айхма, — простонал я. — Пожалуйста, заткнись на хрен.

Нико все еще боялся разговаривать со мной, ходил напряженный как натянутая струна. Артавасдус продолжал косо смотреть на меня, ожидая, что я в любой момент снова превращусь в деспота. Фаустин отвел меня в сторону и сказал, что он долго и упорно думал обо всем и он на моей стороне, несмотря ни на что, но все равно считал правильным выразить свой протест, в самых сильных выражениях из возможных. На улицах Города мне начали кланяться, что не на шутку выбивало из колеи.

Вскоре ко мне прибыла делегация Зеленых. Поначалу все шло слегка неловко — все пришедшие столпились в вестибюле, мяли шляпы в руках; вид у них у всех был такой, будто им на шеи уже набросили петли. Я поприветствовал их непринужденно, и делегаты попятились прочь, оставив одного Бронеллия впереди — точно кита, выброшенного морем на мель.

Я посмотрел на него:

— Значит, это ты.

Бронеллий — не из тех, кто услаждает взгляд. У него шрам от скулы до скулы и нет половины носа. Он ничего мне не ответил, и молчание я воспринял как знак согласия.

— Мои поздравления, — сказал я и протянул ему руку. Он отшатнулся, затем взял ее и потряс. — Сейчас введу тебя в курс дела. В общем, Зеленые сейчас отвечают за такие задачи…

Думаю, он и половины из сказанного мной не воспринял, хотя я пришел к выводу, что он неглуп; порядком умнее Лонгина, земля ему пухом. Позже я узнал, что никто его места не хотел ни за какие деньги. Зеленый штаб погрузился в мрачную тишину, все затаили дыхание и изображали невидимок в тот момент, когда неудобный вопрос был вынесен на голосование. В конце концов Бронеллий поднял лапу в воздух и сказал:

— Я готов.

Таким тоном говорит пятый человек, которому выпал несчастливый жребий в четырехместном спасательном шлюпе. Оказывается, Бронеллий был когда-то душой компании — в пору молодости уж точно. Но потом он получил шрам и как-то притих, и с тех пор оставался в тени.

Я подробно объяснил ему план работ, развел руками и улыбнулся. Он посмотрел на меня в ответ.

— А что будет с Зелеными? — спросил он.

— В смысле?

— После той ночи. Что собираешься делать?

— А, ты про это, — понял я. — Ладно, вот что я тебе скажу. Когда придумаешь какое-нибудь наказание, которое не ухудшит ситуацию, — приходи ко мне, посмотрим, что можно сделать. В противном случае — выбрось из головы, да подальше.

Бронеллий серьезно кивнул, глядя на меня как на алхимическую формулу.

— Больше никаких проблем не будет, — промолвил он.

— Проблем полно, — сказал я, — все, похоже, забыли, но мы в осаде. И если они будут атаковать — и не понесут на прорыве к воротам критических потерь, — не думаю, что мы сумеем их как-либо остановить. Подумай об этом.

У него вытянулось лицо.

— Все настолько плохо?

— Да, но ты об этом не распространяйся. Что мы должны сделать — ты, я, Арраск и еще несколько человек, — так это убедиться, что атаки не будет. Что мы продержимся, пока не прибудет флот.

— От них были вести?

— Нет, но где-то же они есть, эти шесть сотен военных кораблей при полном экипаже. Рано или поздно они вернутся в залив, и тогда все станет проще. Тогда у нас будет шанс, а пока — держим оборону, и точка. Все понятно?

Бронеллий кивнул.

— Больше никаких проблем, — сказал он. — Обещаю.

— Годится. — Я ни капли не ерничал и не кривил душой. В течение долгой (во всяком случае, таковой она кажется мне) и насыщенной событиями жизни я узнал: ничто так не поощряет добросовестность, преданность и желание неустанно работать на общее благо, как слепой ужас. И если он был напуган достаточно — кто знает?

22

Если вы не просидели всю жизнь в каком-нибудь подгорном гроте, то наверняка вам известно о вулкане, который за пять минут похоронил могучий и процветающий град Переннис под миллионом тонн пепла — примерно тысячу лет назад. Чего вы, возможно, не знаете, так это того, что Евгений IV, император-ученый и король-философ, который потерял половину восточных провинций и пытался управлять голодом и чумой, за что заслужил в рукописных анналах прозвище Мудрый, поручил трем гвардейским полкам Переннис откопать. Они справились — на все про все ушло три года и денег в три раза больше, чем стоил весь Пятый флот (на такие суммы можно было бы завалить две голодающие провинции зерном). Они справились даже вопреки настоянию Евгения вести работы по удалению затвердевшего пепла исключительно совками и маленькими щеточками, чтобы не повредить драгоценные останки.

Дело было за сто лет до моего рождения, но я читал официальный отчет, оказавшийся в архиве инженерных войск — вероятно, из-за того, что там часто упоминалось рытьё. Обнаруженное произвело неизгладимое впечатление на кадрового офицера гвардии, писавшего документ, — в какой-то момент стиль его изложения от хрестоматийного армейско-докладного ушел в едва осмысленную бредятину. Для таких перемен требуется нечто из ряда вон выходящее.

На раскопках нашли множество человеческих останков — но даже не тел, а скорлупок из затвердевшего пепла, окружившего то место, где когда-то было тело. Немного похоже на заготовку для литья. Такие оболочки рассыпáлись от одного неаккуратного удара долотом — внутри не было ничего, ибо тело давно обратилось в прах, смешавшийся с пепельной пористой «обкладкой». Не было никакой возможности восстановить, скажем, черты лиц погибших, ведь они отпечатались на внутренней стороне. Оставалась некая усредненная человеческая форма — обычный человек, застывший ровно в тот момент, когда ад разверзся над его совершенно обыденной жизнью.

Из-за того, что пепел засы́пал жертв с дьявольской быстротой, говорилось в отчете, у жителей обреченного города не осталось времени даже на панику. Судя по подавляющему количеству останков, мало кто понял, что произошло. Находили и мирно спящих у себя в постели, и листающих фолианты за столами в библиотеках, и присевших на корточки над ночным горшком, а одна парочка в тесном переулке так и вовсе переплелась так, что было ясно — их ничто не волновало, кроме друг друга. Трогательно или ужасно глупо. Чего люди Евгения не обнаружили — так это паникующих, мечущихся посреди давки, на коленях вымаливающих прощение у богов перед алтарями, корчащихся на земле в агонии. Все случилось так быстро, что никто и осознать не успел. Безликие человеческие фигуры. Мы с вами могли бы быть на их месте.

Я вспомнил эту историю, потому что хочу отметить — мир меняется в мгновение ока. Так быстро, что мы не успеваем понять, что же на нас обрушилось, или так постепенно, что мы не замечаем перемен. Только позже, когда будут написаны исторические труды и ученые решат, что же имело значение, а что нет, прочертят в нужных местах красные линии— вот досюда мир был одним, а потом все изменилось. Вы можете стоять на такой черте — и не подозревать об этом. Можете спать или смотреть в другую сторону, тихонько сидеть на горшке или трахаться в переулке — рука Рока незрима, и она уже окунула свое перо в чернила. Вот здесь кончается Империя. Здесь начинаются Темные века.

Так уж получилось, что я на этой линии был. И я не спал и был внимателен. Возможно, я был единственной живой душой, которая этого боялась, которая ждала, что это случится. Лежа в постели без сил заснуть, я прокручивал в голове подробности устройства требушета. Я знаю, что Фаустин крепко спал у себя дома, а Нико, несущий дежурство, сидел в штабе и наверняка составлял разнарядки для своих будущих сменщиков. Айхма играла в шашки с одним из уборщиков. Надо думать, у Артавасдуса я тоже спросил, где он был и что делал — позже, разумеется, — и, если он что-то и ответил мне, я уж не помню, что именно. Во всяком случае, вот где все мы были, когда пепел Истории начал падать с небес. Никто из нас не смотрел вверх, и мы ничего не увидели.

Не сказать, что там было на что смотреть. Головорез низкого ранга из числа Синих, стороживший с башни Северные врата, говорил, что заметил факелы примерно в семи или восьми сотнях ярдов впереди. Заинтересовавшись, кто это в ночи пробирается в стан врага, он решил, что сообщит об увиденном при смене караула, но забыл. Кто знает? Может, это и был тот переломный момент. А может быть, это кто-то другой посреди ночи поехал в лагерь, а главное случилось, когда он смотрел в другую сторону или мирно ссал в тихом углу.

Особого значения это не имело, впрочем. Мы ничего не смогли бы поделать в любом случае — точно так же, как жители Перенниса не сумели бы отговорить вулкан от извержения.

Об изменениях на позициях врага первую толковую весть принесла колонна солдат на вершине Бычьего хребта, спустившаяся через долину по старому Западному тракту. Так как люди по природе своей идиоты и склонны верить в лучшее в любых условиях, мы искренне поверили, что это имперские войска, марширующие сюда освободить нас. Тут же уйма народу забралась на стены поглазеть на этот торжественный выход. Наиболее остроглазые утверждали: кто бы эти солдаты ни были, они облачены в красные плащи, у них золотые щиты, и они, похоже, взаправду имперцы. Мы уже приготовились стоять от радости на головах — и тут колонна резко свернула по Доходной дороге, взяв курс отнюдь не на ворота, а на вражеский стан. Значит, быть битве, решили мы. Но навстречу колонне вылетели гонцы, и после короткого совещания новый армейский корпус двинулся прямо в лагерь, где разводили костры, чтобы приготовить им завтрак. Все утро и половину дня они строились полк за полком, ставили шатры, складывали щиты и копья, разгружали повозки, выстраивались в очередь за миской бобов с беконом. Мы насчитали их что-то около двадцати тысяч — плюс-минус несколько сотен. Они пришли в первый день.

На следующие сутки явились еще восемь тысяч. Двое суток спустя — дюжина тысяч. Через день после дюжины — еще девятитысячное войско, в основном — кавалерия. И еще через пять дней — двадцать одна тысяча воинов. Вся равнина между Девятью ключами и Старым замком была уставлена их повозками с припасами, а луга, где женщины из Города обычно устраивали большую стирку, превратились в выпасы для тягловых быков.

Семьдесят плюс сорок — это сто десять. Сто десять тысяч человек. На одного нашего горожанина у них приходилось по хорошо экипированному солдату.

— Ты был прав, — сказал Нико. — Они чего-то ждали. Теперь видно чего.

— В этом нет никакого смысла, — пробормотал я.

Все еще чего-то не хватало. Ну или кого-то. Или произошло что-то еще, что-то более важное, чем прибытие семидесяти тысяч вражеских воинов, и мы это пропустили. Видимо, они взяли Классис.

— Классис был спален дотла, — напомнил я ему.

— Очевидно, не совсем дотла, — возразил он. — Там хранится все снаряжение на всю Империю. Очевидно, в Классисе они и запаслись — где же еще.

— А как насчет излишков? — предположил кто-то. — Мы продаем уйму армейского барахла.

— «Уйму» — громко сказано, — резко заметил Артавасдус. — И новейшее снаряжение туда не попадает.

— Тогда, может быть, они научились делать копии наших вещей, — сказал Глицерий, молодой младший лейтенант, которого я недавно повысил. — Отсюда не подлинник не разглядеть — слишком далеко.

— Или клерки снабжения из Классиса торговали со складов втихаря, — предположил Гензерик. — Они всегда были кучкой мошенников — верно же?

— Совершенно верно, — откликнулся я. — Но масштабы… Семьдесят тысяч полных комплектов.

— Капля в море, — заверил меня Гензерик. — Когда я бывал в Классисе — каких только сказок не наслушался об их потерях. Заходишь на склад с заверенным прошением на двадцать комплектов болтов третьего размера, а тебе говорят — извините, столько дать не сможем, только бочками на тысячу штук каждая или никак. Думаю, такая же чехарда творилась и с кольчугами, и с оружием…

— Возможно, — протянул я. — Возможно, хоть мне и верится с трудом. Но про эти их абсурдные проволочки и отговорки — верно подмечено, мы этой дорогой ходили…

Пускай парни высказываются — это полезно, но факт — увы, не демократическое явление. Если что-то неправда — это неправда, даже если все голосуют за обратное. Я был совершенно, на тысячу процентов, уверен, что знаю, откуда у врага столько нашего добра, но сейчас не лучшее было время, чтобы говорить такие вещи вслух.

* * *

Айхма, однако, всегда предпочитает правду, какой бы дерьмовой та ни была.

— Все очевидно, разве нет? — спросила она. — Они разжились там же, где и в первый раз. Поснимали с трупов.

— Эта мысль приходила мне в голову, — сказал я.

— Конечно. Вот почему никто не торопится нас выручать. Все они мертвы.

— Говори потише.

Ее глаза расширились, и она понизила голос:

— Это все объясняет. Вот почему они выжидали. Не хотели начинать штурм, пока не убедятся, что никто не придет к нам на помощь.

Очевидно, она чувствовала себя лучше.

— Я не уверен.

— Ты просто обманываешь себя.

— Может, и так, — не стал отрицать я. — Но семьдесят тысяч — это много. Откуда они все взялись? И выходит, даже больше семидесяти тысяч, — быстро добавил я, прежде чем она успела перебить: — Если они действительно уничтожили все наши силы в провинциях, они не могли не понести потерь. Это попросту неизбежно. Тысяч пятьдесят как минимум они бы как пить дать недосчитались. Итого, с гипотетическими потерями — сто двадцать тысяч компетентных бойцов, играючи одолевающих имперских солдат. Не слишком ли много? Откуда они все пришли?

Айхма нахмурилась.

— Оттуда же, откуда взялось то сорокатысячное войско, которое разгромило Приска. Неизвестно как, но мы все знаем, что это произошло. Тайна просто стала масштабнее — вот и все.

Иногда она ужасно невыносима.

— Это ничего не объясняет, — проворчал я. — Откуда они, кто они такие. Если это не оживленные магией мифические солдаты из драконьих зубов.

Она выразительно посмотрела на меня.

— Конечно. Но сейчас у нас нет никакой возможности узнать ответ, если только ты не припрятал в рукаве какие-то детали.

— Ничего я не припрятал.

— Ну вот и славно. Философ Салонин считал, что природу и происхождение всего мира можно постичь, хорошо изучив одну-единственную песчинку. А я на жизнь трудом зарабатываю, так что у меня на это ни времени нет, ни терпения. Если узнаешь что-то новое — скажи мне, и я посмотрю, что можно сделать.

23

Я провел встречу с верховодами Синих и Зеленых. Никто мне не сказал, но в конце прошлого сезона Арраск и Бронеллий сходились на арене в одной из тех приватных схваток, что столь любимы букмекерами: человек по десять с обеих Тем делают ставки, исход поединка определяется, когда один из борцов уже не может стоять на своих двоих. Победил Бронеллий. Все думали, что он убил Арраска, но доктор Фалькс вытащил его с того света, тем самым немного опозорив — ты либо мертв и почитаем, либо жив, и все над тобой потешаются. Обычай, и такой, который лучше было б уничтожить, как говорится.

Само собой, встреча получилась напряженная. Что Арраск, что Бронеллий смотрели только на меня, боясь и на секунду встретиться взглядами. На самом деле нам многое удалось решить, поскольку каждый старался показаться разумнее другого. Тем не менее, сложно держаться спокойно в одном помещении с парой высококлассных убийц: одно неосторожное слово…

Вошел клерк, чьего имени я не знал. Я давал строжайший приказ меня не беспокоить — бедняга весь трясся.

— Что такое? — нервно спросил я.

— Прибыла делегация.

Что за чушь.

— Корабли зашли в залив?

— Нет, ваша милость. Это вражеская делегация. У них белый флаг.

Вы, наверное, помните, что, когда я попытался с ними поговорить, они начали стрелять.

— Ты шутишь.

— Нет, ваша милость.

Я вскочил.

— Джентльмены, предлагаю сделать перерыв. Спасибо, что уделили мне время.

Я оставил их в приемной зале без присмотра — идиотизм с моей стороны, но ничего плохого из этого, к счастью, не вышло — и последовал за бедным клерком во двор, где меня уже ждал встревоженный Нико.

— Они что, согласны на переговоры? — выпалил я.

— По-видимому.

— Сколько их там?

— Двенадцать конников и один белый флаг. Они отошли где-то на триста пятьдесят ярдов от своих позиций, встали и ждут.

Другими словами, в пределах выстрела из катапульты. У меня перехватило дыхание.

— Хорошо, — сказал я. — Попробуем узнать, что им нужно.

Лисимах тоже присоединился к нам. Думаю, Нико пришлось бы драться с ним, чтобы заставить уйти, — и не факт, что победил бы. Итак, втроем мы оседлали лошадей и выбрались за Северные врата. Я чувствовал себя не в своей тарелке — прошло так много времени с тех пор, как ворота были открыты, и с тех пор, как кто-либо из нас спокойно скакал на лошади по мощеной дороге. Из Лисимаха, к слову, всадник был так себе: он вцепился в переднюю луку седла обеими руками, поводья завязав узлом на затылке лошади, как обычно делают дети.

Когда до вражеской делегации осталось ярдов пятьдесят, кто-то с их стороны громко крикнул:

— Оставь своих синих друзей там и иди один!

Я пораскинул мозгами — и пришел к выводу, что если бы меня хотели убить, давно бы уже сделали это, и ни Нико, ни Лисимах никак не смогли бы тому воспрепятствовать.

— Со мной все будет в порядке, — сказал я им. — Оставайтесь здесь и не вмешивайтесь.

Я поскакал вперед — навстречу одному из двенадцати делегатов, к ослепительной фигуре в доспехах, отделанных настоящим золотом. Ручаться был готов, то была отнюдь не позолоченная платина и уж точно не полированная бронза — золото, и ничто другое. С такой неистовой силой сияет лишь один металл. Вот же позер, подумал я про себя, но он был размером с дом, а лошадью управлял, похоже, одной только силой воли — ни седла, ни поводьев ему не требовалось. Я знал только одного человека, способного на это, и он был давно мертв.

«Оставь своих синих друзей». Странные слова для начала переговоров.

Он остановил лошадь ярдах в пятнадцати от меня, легко соскользнул с нее и направился ко мне. Я спешился куда позорнее, застряв ногой в стремени. Грациозность — это не про меня. В спине что-то стрельнуло, и я скрючился как старик.

Золотой человек был одет в один из тех парадных шлемов, у которых вместо забрала — маска, закрывающая лицо. Расстегнув пряжку под шеей, он снял этот пафосный убор. Я уставился на него.

«Я же знаю его, — пронеслась мысль. — Но как…»

— Кальтепек, — произнес я. Ничего не смог с собой поделать — имя само слетело с губ, сорвалось камнем, упорхнуло воробьем.

— Не говори глупостей, — ответил он. — Это же я.

Кальтепека я бы узнал из тысячи, где и когда угодно. Когда мне было пять, он научил меня ловить форель и бросать плоский камень по реке так, чтобы он скакал, а не тонул. Но Кальтепек не мог стоять передо мной — прошло больше сорока лет, и его облик не мог бы остаться прежним. Кроме того, Кальтепек был мертв.

Он смотрел на меня. Он был несказанно рад меня видеть, и вместе с тем раздражен моей вопиющей глупостью.

— Кто ты? — вопросил я.

— Орхан, ради всего святого…

Кальтепек был кузнецом в моей деревне. Самый высокий, самый сильный мужчина в округе и самый добрый и отзывчивый. Отец моего лучшего друга. Убит шерденами.

— Орхан, тупица, это я.

А потом, как раз в тот момент, когда разрозненная мозаика в моей голове сложилась с почти слышимым щелчком и я все понял, он бросился вперед и обнял меня — так, что из легких весь воздух вышел. Он никогда не умел рассчитывать свою силу, мой друг Огуз.

— Отпусти меня, — просипел я. — Дышать… не могу.

— Что говоришь? Ой, прости. — Огуз отпустил меня, и я отшатнулся от него, ловя ртом воздух. Он стал неотличим от своего отца. — Да ты ведь ничуть не изменился, Орхан. Боже, как я рад тебя видеть.

— Огуз? Какого черта ты здесь делаешь?

Он улыбнулся мне, как… Я словно смотрел прямо на солнце, а делать это не рекомендуется.

— Долгая история. Пойдем выпьем чего-нибудь…

Мне все еще не хватало воздуха.

— Я не могу, — сказал я. — Мои подумают, что…

— Да к черту их, — весело бросил Огуз. — Скажи им, что скоро вернешься.

То, что он предлагал, звучало как форменное сумасшествие. Но я повернулся лицом к своим сопровождающим. Они уже приближались — Нико держал Лисимаха за руки, ибо тот, похоже, порывался напасть на Огуза и оторвать ему голову за то, что тот прикоснулся ко мне.

— Все в порядке! — крикнул я им. — Я отправлюсь в их лагерь на переговоры. Все в порядке, правда!

Из-за направления ветра я не расслышал, что ответил мне Нико. Но в этом никакой надобности не было. «У тебя совсем поехала твоя дырявая крыша» или что-то такое. Но какого черта. Не каждый день встречаешь старого друга.

— Всё под контролем! — заверил я Нико. — Возвращайтесь. Возьмите лошадь! — Затем я повернулся к ним спиной и зашагал назад к Огузу.

24

— Я, конечно, знал, что ты здесь, — говорил Огуз, когда мы возвращались к вражеским позициям. — Рассчитывал на это, если честно. Конечно, то, что ты теперь всем заправляешь, — это удача, небывалая удача. — Его ноги намного длиннее моих, так что мне вечно приходилось бежать за ним рысцой, чтобы не отстать. Всю свою жизнь я хожу в быстром темпе — привычка, которую я приобрел в детстве, поспевая за Огузом.

— Куда мы идем?

— В мой шатер, конечно. — Он указал на что-то размером с Капитолий, разве что сделан он был из золотой ткани, а не из базальта. — Мне удалось раздобыть немного того чая, который ты любишь, черного, с сухими желтыми цветами. — Он остановился и обнял меня еще раз. — Ты даже не представляешь, как я рад снова видеть тебя, мой дорогой друг. Чай! — прогремел его голос, и он тут же появился, на серебряном подносе.

Я неуклюже опустился в какое-то бурлящее болото из подушек. Огуз, конечно же, не стал пить чай. Он сбил крышку с бутылки из темного стекла, сделал три огромных глотка.

— Сколько времени прошло? — спросил он. — Лет тридцать?

— Тридцать семь, — откликнулся я. — Я думал, ты умер.

— Я? Ни за что. — Он ухмылялся. — Конечно, тебя продали, когда я слег с той мерзкой лихорадкой. На самом деле это была настоящая удача. К тому времени, когда все прошло, в город прибыли покупатели из Лепсиса. Вот куда я отправился. Лепсис — чудесное место. Бывал там?

Я покачал головой.

— Я провел в Лепсисе семнадцать лет, — сказал Огуз. — Отработал свою повинность в первую шестилетку, выкупил себе свободу, устроился сам, стал зарабатывать. Потом вернулся, разумеется. Я о тебе все знаю, конечно. Ты правда добился успеха — стоит тебе отдать должное. Всегда знал, что ты сможешь хорошо устроиться.

Чай был того сорта, который мне особенно нравится. Такой даже в Городе далеко не всегда раздобудешь. Я понятия не имел, откуда его привозят.

— Спасибо, — сказал я. — Огуз, что ты здесь делаешь?

Он непонимающе посмотрел на меня.

— Ты о чем? — спросил он.

— Здесь, со всеми этими… — Я не смог подобрать нужное слово. Оно и к лучшему.

— Что? Да ладно тебе, Орхан, уж ты-то парень неглупый. Это моя армия.

Теперь, глядя на него, я видел разницу. У Кальтепека лицо было круглее. И глаза у него были серые, а не льдисто-голубые.

— Понимаешь, — заговорил Огуз, — я всегда знал, что это мое призвание. С тех самых пор, как… ну, ты знаешь. Я помню, как сидел у этого унылого костра и как лил дождь в тот день, когда мы добрались до моря. Сидел и думал про себя, как это неправильно. Кто-то должен положить этому конец, и это буду я.

Я ждал, что он продолжит, но мысль явно была закончена.

— Извини, — уточнил я, — но чему именно положить конец?

— Произволу робуров, конечно. — Огуз все еще улыбался мне. — Нужно стереть этих ублюдков с лица земли. Иного способа нет — да ты и сам, думаю, понимаешь, ты ж умный парень…

— Но ведь шердены, а не робу…

Он поднял руку, останавливая меня, и я не смог бы перебить его, даже если бы захотел.

— Шердены не имеют значения, — сказал Огуз. — Они крадут детей только потому, что робуры платят им за это. На шерденов я зла не держу. На самом деле они были чертовски полезны мне. Ну, ты и сам знаешь.

Я посмотрел на него. На таких, как он, невозможно не смотреть — голова сама разворачивается, как подсолнух.

— И ты…

— Да, мне потребовалось время, — сказал он. — Говорю тебе, путь я проделал нешуточный. Бывали такие моменты, когда я думал: «К черту, почему я, ради чего вообще?» А потом я вспоминал тебя.

Могло быть и хуже, честно. Могло случиться и так, что небо обрушилось бы мне на голову, а из туч пролился бы дождь из гвоздей.

— Меня?

— Ты сам-то помнишь? Боже, ты должен помнить.

И в этот момент я вспомнил.

Представьте меня, девятилетнего, съежившегося у догорающего костра, промокшего насквозь, у дороги где-то между тем, что раньше было домом, и побережьем. Десятидневный марш-бросок в караване шерденских рабов; мы съели пару мисок отвратительной каши и выпили грязной воды из луж, босые и ободранные, веревки на шеях и запястьях натерли кожу — но, честно говоря, я все это едва ли замечал. За девять дней марша я так оцепенел, что не воспринимал происходящее. Просто онемел — вот и все. Я не проронил ни единой слезинки, да так уже никогда и не оплакал этот кошмар, как мне теперь кажется. Слишком я был погружен в свои странные и запутанные мысли, в основном в духе «этого не может быть, все это неправда, рано или поздно нас отпустят домой, это все просто розыгрыш». Только на десятые сутки до меня дошло, что жизнь изменилась. Я не был ни зол, ни напуган. Опыта ради я тогда попытался вспомнить, как мои отец и мать выглядели. Они ли это, спросил я себя, и не смог себе ответить. Образы походили на профили на монетах — стилизованные, грубоватые — так изображен может быть кто угодно, и понять, кто перед тобой, можно только по подписи с краю: Сийя, отец, и Эрстам, мать. Помню, подумал, какое я, наверное, черствое, никчемное маленькое дерьмо, раз мне настолько на все плевать.

Но Огуз рядом со мной плакал навзрыд. И это было странно. Огуз не плакал, когда упал и порезался до кости. Когда его поймали на воровстве и задали порку. Когда одну из его сестер унесла река и бедняжка утонула. Не то чтобы был Огуз черствым и бесчувственным, как я (по-видимому). Если кто-то пугался или расстраивался, он приходил на помощь — говоря самые правильные вещи в мире или вообще ничего не говоря, сильный, мудрый, надежный, хозяин любой ситуации и укротитель превратностей судьбы, казалось бы — непобедимый. Никогда не мог понять, почему кто-то вроде него решил водиться с кем-то вроде меня; но уж таков был Огуз, ему не требовалась причина, чтобы быть твоим другом, и он не просил ничего взамен — у него и так весь мир имелся в распоряжении.

И вот он наконец сломался. Вид его слез шокировал меня тогда, потряс до самых основ души. И, само собой разумеется, я не имел ни малейшего представления, что делать или говорить. Все, что я знал, — нужно, чтобы он перестал плакать, пока я не лишился всякой веры в жизнь. Как будто у меня на глазах плакал отец или сам Господь. И я сказал первое, что пришло мне в голову. Что-то вроде:

— Не волнуйся, все будет в порядке. Мы с тобой двое их всех стоим. И однажды они нам за все заплатят — вот увидишь.

Думаю, что сказал это потому, что Огуз в те дни казался мне ревностным борцом за честь и справедливость. Если кто-то наподдал тебе — ты должен будешь наподдать ему в ответ, дабы не нарушилось природное равновесие; всё в таком духе. И когда Огуз пару раз поквитался с обидчиками, никто больше не связывался с ним, и он уяснил урок. Не то чтобы я хоть на минуту сомневался в нем.

И после моих слов плакать Огуз перестал, но стал совсем тихим, на самого себя не похожим. На следующий день или, может быть, через пару суток после того разговора он вдруг споткнулся и упал, а когда его заставили встать и вернуться в строй, в руке у него я краем глаза приметил раздавленный гриб.

— Это же ядовитая поганка, Огуз, — шепотом предупредил я его. — Ее нельзя есть.

Глядя прямо перед собой, он прошипел в ответ:

— Сам знаю.

На следующий день, когда пришла наша очередь приносить охранникам еду, я увидел — хоть и не поручусь, что так оно и было, — как Огуз тайком бросил что-то в одну из чаш, и в ту ночь один из охранников разбудил нас своими дикими криками — и к утру был мертв.

Я ничего никому не сказал, ясное дело. Но когда мимо нас пронесли тело, он слегка подтолкнул меня локтем и бросил:

— Спасибо.

И я сделал вид, что ничего не расслышал.

— А, вот ты о чем, — произнес я, вернувшись в здесь-и-сейчас. — К чему ты клонишь?

— Я часто вспоминал тот случай, — сказал он, протягивая мне тарелку с медовыми коврижками; мои любимые. — Даже много лет спустя, в Лепсисе. И со временем я понял, что шердены ни в чем не виноваты. С таким же успехом в грехах лучника можно винить стрелу. Я вспоминал, что ты сказал мне: «Однажды они за все заплатят», — и то, как после твоих слов у меня вдруг появились силы жить, побеждать… — Он улыбался совсем как отец. — Знаешь это выражение: «Пусть победит сильнейший»? Это же чушь, если подумать. Тот, кто сумел победить, — он и есть сильнейший по определению. Все просто. Если ты меня победишь — значит, ты лучше. А если наоборот — наоборот. Той ночью, в дороге, я доказал это. Я был всего лишь ребенком, которого били ногами, без оружия да в кандалах, но я все равно победил того ублюдка — доказав, что лучше него. Именно это ты имел в виду, когда говорил: «Мы с тобой двое их всех стоим». Это правда, Орхан, так оно и было, так оно и есть.

— Вообще-то… — начал было я, но он не слушал.

— Потом, — продолжал он, — когда я хорошо устроился в Лепсисе — услышал о тебе. Ты был только что произведен в капитаны и придумал какое-то хитроумное устройство для протяжки понтонных мостов. Один торгаш пронюхал об этом, принес идею в Лепсис и попытался продать ее нескольким знакомым мне людям. Он рассказал, что самый юный имперский капитан инженерных войск — млеколицый! Вот на что способен человек, если ему не занимать решимости. И я помню, как подумал — Орхану было бы так стыдно за меня, увидь он меня сейчас, в уюте и спокойствии, со звонкой монетой в кармане, не занимаюсь, чем надо. В тот вечер я пообщался с кое-какими людьми… и мы все решили. — Он сиял. — И вот мы здесь, ты и я, и вот-вот все случится. Скажи, что может быть прекраснее?

Я сделал глубокий вдох. Он был — и оставался — моим самым старым другом, и я не думаю, что кто-либо когда-либо знал меня лучше.

— Огуз, — произнес я, — я на другой стороне.

Он рассмеялся, будто хорошую шутку услыхал.

— Разве это не делает ситуацию идеальной? Я так и рассчитывал, собственно. Все это время я предполагал, что, когда каша начнет завариваться, тебя призовут обратно в Город для защиты. Что за стенами окажется кто-то, на кого я смогу рассчитывать; если я сумею, конечно, найти способ связаться с тобой. Но когда оказывается, что власть над Городом у тебя в руках… Найдется ли лучшее доказательство того, что это судьба? Ты — из всех людей! — заполучил власть над Городом. Да нас с тобой повязал сам Господь.

Мне потребовалось время на раздумья, поэтому я спросил:

— Кто все эти люди? Откуда их так много?

— Это моя армия, я ведь сказал. — Он щелкнул пальцами, и нам принесли огромное блюдо с кексами. В мгновение ока. — Во всяком случае, две трети — точно здесь. Сейчас оставшиеся части заняты, но и они скоро подоспеют.

— Так это был ты? В Классисе. С шерденами, — спросил я.

Огуз обрел встревоженный вид — не то чтобы виноватый, но, думаю, он чувствовал, что должен как-то со мной объясниться.

— На мой взгляд, — сказал он, — они как оружие. Когда начинается драка, обладание ими переходит к тому, кто сильнее. Если выбить нож из руки головореза, он станет твоим — и сослужит хорошую службу взамен плохой. Шердены — такие же жертвы, как мы с тобой, Орхан. Мне потребовалось много времени, чтобы понять это, но, как только я понял, все встало на свои места. Теперь только мы и они. Помнишь басенку про то, как земляные черви объявили войну львам? Теперь — наша очередь.

У меня перехватило дыхание, и мне потребовалось мгновение, прежде чем дар речи вернулся ко мне.

— Я был в Классисе. Меня там чуть не убили.

— Мне очень жаль, — ответил Огуз с искренней обеспокоенностью в голосе. — Конечно, если бы я знал… — Он пожал плечами. — Но ты жив, так что все хорошо. Съешь кекс, ты не ешь как следует.

Эти его слова чуть не заставили меня расхохотаться в голос. А ведь Огуз прав.

— Ну а теперь, — обратился я к нему, — поговорим о мире?

25

Я явно сказал что-то не то.

— Извини, — ответил он, — не понимаю, о чем ты.

Внезапно мне отчаянно захотелось вернуться назад в Город.

— Предлагаю мир, — сказал я. — Обговорим условия. Уверен, мы с тобой, как старые друзья, найдем общий язык и уладим вопрос.

— Условия? — Он уставился на меня, будто понял, что разговаривал с незнакомцем, ошибочно приняв его за друга. — Ты о чем?

— Да брось, — сказал я с какой-то жуткой наигранной веселостью, которой стыжусь по сей день. — Что тебе нужно, чтобы ты снял осаду? Что угодно.

Бывают такие моменты, когда ловишь себя на том, что несешь откровенную чушь, лишь бы только заполнить чем-то нехорошую паузу. Мне почти удалось сохранить лицо — но я был близок к провалу.

— Ладно, — сказал Огуз, с трудом сдерживаясь. — Вели им сложить оружие и открыть ворота.

— А потом?

— Потом я войду и перебью там всех. — Он выдержал длинную паузу. — Кроме тебя, конечно. Мы друзья.

Мне не понравилась эта его оговорка. И смотрел он на меня как-то странно. Огуз был всегда несколько импульсивным. И если что-то казалось ему предательством…

— Но зачем? — спросил я.

— Затем, что пора им всем передóхнуть, — отрезал он. Потом осознал, что почти кричал. — Ты же понимаешь меня, да, Орхан? Ты, как никто другой. Мы не можем просто отпустить их, простить. Либо идти до конца и сделать все правильно, либо… — Пришел мой черед молчать. Огуз выдержал пару мгновений, а затем продолжил:

— Кроме того, ситуация уже не в моих руках. Я обещал этим людям уничтожить всех до единого робуров. Если отступить сейчас — меня разорвут на куски. Бога ради, Орхан, да что это с тобой? Уж не привязался ли ты к ним?

— Немного, — сказал я.

— Нельзя так, — сказал он, твердый как скала. — Это ведь не то же самое, что заманить паука в ловушку под чашкой и выпустить потом наружу, не раздавив. Это же синешкурые. Мы должны начать строить мир заново — без них.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— В каком смысле — «ситуация не в твоих руках»?

Огуз уставился на меня, а затем расплылся в широкой улыбке.

— Ты еще не понял, что ли? Кто за меня воюет? Да это ведь две трети проклятых имперских войск — не робуры, конечно, а низший класс. Бедные глупцы из покоренных ими народов, перед которыми ставят вопрос ребром — либо приходите и сражайтесь за нас, либо мы сожжем ваши деревни, убьем родителей и изнасилуем женщин. Именно из таких вот бедолаг Империя собирает гарнизоны для дальних рубежей — их владения простираются теперь так далеко, что одних робуров не напасешься. Какое-то время им удавалось вести дела, а потом одна умная душа — возможно, именно я — догадалась, что в наше время в имперской армии служит гораздо больше млеколицых, чем синешкурых. Робуры обучили их, снабдили и снарядили из своих же запасов, казалось бы — считают за равных. Да вот только кто огребает все синяки и шишки на передовой, когда драгоценная голубая кость отсиживается в резерве? Ну да, это не относится к флоту — свои филигранные кораблики робуры дикарям не доверяют. Потому-то мне и пришлось заключить мир с проклятущими шерденами. И оно того стоило, поверь. Прямо сейчас остатки синешкурых изолированы в осажденных гарнизонах по всей Империи, и мои люди караулят у их стен, следя за тем, чтобы и мышь не проскочила. Но главные силы — здесь, и уже готовы наступить гадюке на голову. Вот что я имел в виду. Думаешь, эти люди позволят робурам уйти живыми? Нет, конечно, смешно и думать. Они жаждут крови. И я, если подумать, солидарен с ними.

Я отпил немного первоклассного чая. Он остыл.

— Ты дал мне много поводов поразмыслить, Огуз.

Он посмотрел на меня так, словно я сошел с ума, и хохотнул.

— Тут не о чем думать, — заявил он. — Боже милостивый. Это не та ситуация, когда ты тщательно взвешиваешь все «за» и «против». Ты просто знаешь. Или… нет? Что на тебя нашло, Орхан? Ты сильно изменился.

Внезапно меня осенило, что Огуз-то прав. Я вспомнил мальчика, которого он знал, и понял, что его больше нет. Любопытный момент… Человек не замечает, как меняется, потому что перемены происходят постепенно; но в один прекрасный день ты смотришь на свое отражение в бассейне или луже и задаешься вопросом — кто этот тип? Огуза после всех прошедших лет я принял за его отца. Легко ошибиться, ведь он вырос точной копией. Может, и я тоже — не знаю, не могу сказать, что помню, каким был с виду мой старик. У меня много воспоминаний о нем, но его лицо в них либо отвернуто, либо скрыто в тени. Как на иконах и триптихах — художнику порой платят за то, чтобы он изобразил своего покровителя второстепенным святым или сторонним наблюдателем, но конвенция требует, чтобы тот был неким образом скрыт, едва заметен. Говорят, что, если ваш образ попал на великую икону благодаря истинно вдохновенной кисти мастера, все ваши грехи будут прощены. Жульничество. До подобного могли додуматься только робуры.

Теперь вопрос: изменился ли я к лучшему?

Ну, не мне об этом судить. Огуз явно думал, что нет.

— Я строю мосты, — услышал я свой голос, размышляя вслух. — Я не солдат. Все, над чем я когда-либо хотел одержать верх, — это несколько рек.

— Дело не в том, что ты хочешь, — сказал Огуз. — И мы все солдаты. Мы не начинали войну, но мы все в ней участвуем.

— Если бы не робуры…

— О, конечно. — Он буквально плюнул в меня этим словом. — Тебя сочли полезным. И они заботились о тебе, потому что это выгодно — заботиться о своем скоте и о своих вещах. В конце концов, они стоят денег. Будь честен сам с собой, Орхан, — неужели ты так благодарен робурам за то, что они тебя обточили и использовали как инструмент, взамен выделив персональный крючок над верстаком?

— Я сам себе хозяин. Я полковник, командир полка, твою мать.

Огуз кивнул.

— Да, это правда. Ты очень хорош в своем деле, регулярно делаешь для них ценную работу, и иногда они и впрямь снисходят до того, чтобы относиться к тебе как к человеку. Некоторые даже делают вид, что не замечают, что твоя кожа не того цвета. Очень цивилизованно. И за это ты их любишь. Как хороший пес. Хорошо обученный дрессированный песик. — Он знал, что накручивает мне нервы. Огуз хорошо меня знал. — Ну же, Орхан. Ничего страшного, если ты сам еще об этом не думал.

— Взять реванш, — произнес я, — всегда было так важно для тебя.

— Да.

Я молчал. Огуз никуда не торопился.

— И для тебя — тоже, — добавил он.

* * *

Что было правдой. Истиной. Я мщу Империи, ее армии, ее косному укладу и всем этим слишком высоко задравшим нос людям с синей кожей, все время обманывая. Да, я подделываю печати, присваиваю деньги, плачу фальшивым серебром. Свое самоуважение я поддерживаю регулярными и бесчисленными мелкими преступлениями, на которые иду, чтобы добиться своего вопреки всему и доказать, что я умнее и лучше их, что я один стóю их всех. Поговорка про червей и львов — конечно, я помню ее. Черви объявили войну львам, и все звери были уверены, что львы победят. Но львы не могли поймать червей — те зарывались в землю и не хотели выходить и сражаться. Но ночью, когда все львы спали, черви заползли им в уши, съели мозги — и так убили всех до единого. Там, откуда я родом, это очень популярная история, хотя робуры о ней никогда не слышали. И когда я пересказывал эту басню своим имперским друзьям, я всегда предварительно спрашивал их: кем бы вы предпочли быть в такой войне, червями или львами? И все отвечали — львами, тут и думать нечего! Все, кроме Артавасдуса, только подумайте. Почему же? Потому что я — инженер, ответил он мне, а черви роют очень хорошие тоннели. Имейте в виду, он сказал так только потому, что раскусил — вопросы у меня всегда с подвохом.

— Я знаю, чем ты занимаешься, — сказал Огуз. — Ты обманываешь их при каждом удобном случае. Ты крадешь у них, потому что хочешь отомстить им, и все улаживаешь со своей совестью, щедро раздавая добычу своему полку. Ты охотишься на робуров, Орхан, — и ты не стал бы, если бы правда любил их.

— А я и не говорил…

— Да, и это правда. — Огуз посмотрел мне прямо в глаза, в упор. — Я могу понять, почему ты сражался за них, когда думал, что за стеной — просто очередные варвары. Могу понять, зачем ты изобрел эти ужасные катящиеся камни и убил врагов. Но мы не враги. Мы — твой народ. Мы — это я. Неужели ты хочешь раздавить меня одним из своих чудовищных шаров, Орхан? Неужели…

— Нет. Конечно же, нет.

— Каждый убитый тобой солдат — это я. Как ты не понимаешь? Подобный тебе, такой, как ты. Гораздо больше похожий на тебя, чем эти синие обезьяны.

«Синие обезьяны». Было неприятно слышать, как млеколицый — пусть он и мой друг, — высказывается в таком тоне о робурах. Может быть, потому, что я боялся — продолжи он в этом ключе, и я в итоге поймаю себя на том, что согласен с ним.

Он посмотрел на меня, склонив голову набок, как делают собаки, когда не могут понять, что делает человек.

— Может быть, тебе их жаль, — сказал он. — В этом дело?

— Может быть.

— Прекрасно. Когда-то был такой врач, как ты. У него был шанс уничтожить чуму раз и навсегда. Но он этого не сделал — пожалел заразу как вид. — Огуз поджал губы. — Угадай с трех раз, от чего он умер.

— Может, я думаю так — то, что ты собираешься сделать с ними, не сильно лучше того, что они сделали с нами.

Огуз махнул рукой.

— Не знаю насчет «лучше», — сказал он. — Как по мне, это приблизительно одно и то же. Ты слишком долго прожил с синешкурыми, Орхан, — и начинаешь думать, как они.

— Вероятно.

— «Вероятно», — передразнил Огуз насмешливо-детским голоском. — Да так и есть. И ты знаешь, как думают робуры? Если они победят, это жест судьбы: пощадите сдавшихся, ну а гордых перемелите жерновами войны. Узнаёшь?..

— Я читаю книги.

— Рад слышать. Если они выиграют, так и должно быть, а если проиграют, так сразу война — это неправильно-неправильно. Должен быть более рациональный и цивилизованный способ урегулировать все свои разногласия. Нет, Орхан, поверь мне — в драке нет ничего плохого, совсем ничего. Драка помогает отличить худших от лучших.

Я усмехнулся:

— И робуры всегда побеждают, но…

— …но не в этот раз, — закончил Огуз без улыбки.

— Все равно праведностью тут и не пахнет. И ты это знаешь.

Огуз повернул голову в сторону и приложил ладонь к правому уху.

— Извини, — сказал он, — я тебя не вполне расслышал.

Теперь, при должных раздумьях, понимаю, что есть одна вещь, о которой я забыл упомянуть. Итак, Огуз отравил шерденского погонщика рабов. Справедливо. Но был еще один тип из их числа, который решил, что я ему не нравлюсь. Не знаю почему; случается порой такое — кто-то испытывает к тебе неприязнь безо всякой на то причины. Тот шерден терпеть меня не мог, никогда не упускал возможности пнуть меня или опрокинуть ударом по голове. Воодушевленный примером Огуза, я решил проучить его, вот только убийцей я не был — мои таланты лежали в других плоскостях. Поэтому однажды ночью на привале я быстро нашел способ ослабить веревку на запястьях и лодыжках и, когда охранники уснули, прокрался туда, где лежал мой враг. Я заметил, что у него была маленькая фигурка дельфина из китового уса, ее он носил на шее на кожаном шнурке — морской талисман на счастье, безделица по сути. Аккуратно, медленно и легко я снял нож с его пояса, перерезал шнур, взял дельфина и вернул нож туда, откуда взял, — бритвенно-острый край в какой-то миг завис в одной восьмой дюйма от горла мучителя, и даже тогда мне в голову не пришло сделать что-нибудь, кроме как ограбить его. За такую хорошенькую вещицу, думал я, наверняка получится выручить деньги в будущем, и, раз я проучил врага и не замарал руки кровью — я вдвойне умен, я победил.

Некоторые уроки хорошо усваиваешь только на собственном горьком опыте. Например, не грабь людей, даже под покровом ночи, когда земля промокла насквозь, — после тебя останутся следы. Конечно, я их не увидел, ибо было темно. Но вот наступило утро, и все тут же стало ясно.

Охранник разбудил меня ударом в ключицу, а это одно из самых болезненных мест, куда можно кого-то ударить. Я думаю, он планировал убить меня, потому что притащил с собой старшего в иерархии засвидетельствовать, что я ограбил его, и им не потребовалось много времени, чтобы найти дельфина, спрятанного у меня между поясом и туникой.

— Можешь его в грязь втоптать, — сказал тот, второй.

— Это не он украл.

Оба погонщика оглянулись — и столкнулись нос к носу с Огузом.

— Я взял эту штуку, — сказал он. — Я ее украл, слышишь?

Невзлюбивший меня шерден зарычал на него — не неси, мол, чушь. Но старший ему сказал:

— Ну-ка повтори еще раз.

И Огуз повторил:

— Я украл. И спрятал у своего друга — чтобы все выглядело так, будто это он сделал, если вдруг нас станут обыскивать. Но я просчитался, совсем забыл про следы.

Старший погонщик долго смотрел на него, и я, кажется, понял, о чем тот думает. Я почти уверен, что он ему не поверил, но не было никакого способа доказать это так или иначе; кроме того, он наверняка решил, что, если у парня хватает смелости принять побои за своего приятеля, пусть так и будет. Поэтому он кивнул, затем размахнулся обутой в сапожище ногой и нанес Огузу сокрушительный удар по голове — сбоку, в район виска.

Я был уверен, что Огуз умер, — он рухнул наземь как подрубленный и неподвижно застыл, из уха его обильно потекла кровь.

— Вот как мы разбираемся с воришками, — бросил в мою сторону старший погонщик. — Так пусть это послужит тебе уроком. — Сказав это, он удалился. Тот, второй, рангом пониже, смерил меня долгим взглядом — и последовал за ним. Странно, но с тех пор он больше не цеплялся ко мне. Да и Огуз оклемался — с тех пор, правда, был туг на правое ухо. Пока мы были вместе — уж точно. Как оказалось, не поменялось ничего и сейчас.

Я ничего не ответил. Что тут скажешь.

— Кроме того, — продолжал он, — ты упускаешь из виду одну важную вещь. Город невозможно защитить, по крайней мере от армии такого размера, — просто не получится. Ты, будучи парнем умным, находчивым и изворотливым, заручившись поддержкой всех своих ребят, будешь сопротивляться до конца — я не сомневаюсь. Может быть, наведешь шороху еще на часть моей армии — со своими каменными шарами, требушетами и одному богу известно чем еще из того, что ты придумал, но о чем никому не рассказал. Но в долгосрочной перспективе это не будет иметь ни малейшего значения. Город падет. И все его жители уже, считай, мертвы.

Огуз умолк, и я посмотрел на него.

— Ну и что?

— Что… — Он посмотрел в ответ — будто бы зеркально возвращая ту же эмоцию, что я вкладывал в свой взгляд. — Будь у тебя хоть малейший шанс победить меня — я бы даже не возражал. Сражайся, испытай удачу. Но шансов нет. Твои синие приятели мертвы. И тут ничего уже не попишешь.

— Но?..

Огуз мягко усмехнулся:

— Но. Поскольку ты мой лучший друг и я никогда не причиню тебе вреда — я позволю тебе спасти… ну, скажем, дюжину твоих друзей. Нико Бауцес, префект Фаустин, Артавасдус, Гейзерик…

— Гензерик.

— Да, конечно, Гензерик. Твой верный телохранитель Лисимах, Айхма, само собой, — дочка твоего старого приятеля. И Элия, девушка-плотница. Ты ей нравишься, кстати.

Это еще к чему?

— Чушь собачья, Огуз.

— Нравишься. Осторожно с этим коктейлем, можно попасть впросак — потому что она нравится твоему капитану Никифору, а ты нравишься ей. В любом случае, это семь душ, свободных позиций еще пять. Нет, если ты пожелаешь — выводи две дюжины. Но если решишь оборонять Город от меня до конца — знай, все они точно умрут. Ну, может быть, плотница уцелеет — она млеколицая, а мы своих поклялись не трогать. А остальные… — Огуз провел ребром ладони по горлу. — Если же ты посодействуешь мне — они в безопасности. Все твои друзья. Все, кто важен тебе. Кстати, это не угроза — мол, делай, что я говорю, или твоим приятелям не поздоровится. В нужное время я отдам строгий приказ найти этих людей и помиловать их. Но Нико и Артавасдус скорее умрут, чем сдадутся, в них намертво въелась эта глупая честь синей крови. Лишь немногие из моих офицеров знают остальных в лицо — без твоего участия даже я не смогу помочь. Лишь ты можешь это сделать. Или ты из тех людей, которые будут смотреть, как умирают друзья из-за твоих глупых принципов и столь же глупой гордости?

Видит Бог, Огуза я встретил не в лучшем виде. Люди меняются, но не настолько. Впрочем, я в нем не увидел сейчас ничего такого, что противоречило бы характеру мальчишки, которого я когда-то знал, любил и боготворил. А боготворил я его потому, что он был сильным. Вероятно, только те, кто и сам был слабым маленьким ребенком, могут оценить, что это значило в свое время для меня. В юном возрасте люди не особо отличаются от животных: тот, кто больше и сильнее, правит маленькими и слабыми, и никаких оправданий тому можно не искать, это инстинктивно признается за истину. Маленький и слабый ребенок едва ли сомневается в справедливости системы — он просто думает: «Как плохо, что я уродился маленьким и слабым». Впоследствии он, если хочет выжить, подвешивает язык как надо, учится находить выход из неприятностей и доставать желаемое; увертки ему заменяют рост и мускулы, и такой подход к жизни и зовется взрослым, цивилизованным, умным. Взрослые управляют детьми и командуют ими, потому что они больше и сильнее, могут больнее всыпать. И такое разделение на тех, кто прав и кто правее, имеет гораздо больше смысла, чем все то, во что взрослые пытаются заставить ребенка поверить позже — мораль, правда и неправда, добро и зло. По-моему, так же и правосудие работает; не могу сказать, что когда-либо хорошо разбирался в таких вопросах. Но, честно говоря, я и не пытался в них разобраться толком.

Огуз был большим сильным ребенком, а я — его полной противоположностью. Но Огуз, который мог дружить с кем угодно, выбрал меня. Он берег меня, позволял греться в лучах его славы. Говорят, есть такая маленькая рыбка, которая живет, цепляясь за шкуру щуки. Другие рыбы-хищники ее не трогают. Она питается объедками с щучьего стола, и ничего ей больше не нужно по жизни. Так вот, эта рыбка — я. У меня никогда ничего не просили взамен — даже лести и похвалы, как это принято у богов, но Огузу это было не нужно. Я никогда не спрашивал его о причинах такого поведения, но знаю, что бы он сказал мне. Он сказал бы — брось, мы ведь друзья. Все очень просто.

Подумайте о том, что я рассказал о своей жизни. Когда Огуза больше не было рядом, чтобы защитить меня, я предпринял очевидный шаг — огляделся в поисках другого большого и сильного, кто присмотрел бы за мной, и нашел Империю. Она-то, конечно, требовала взамен многое. Как минимум — надежные мосты, но это ведь еще не продажа души, верно? Конечно, Империя не была особо добра ко мне, но и с кошмарными мучениями я там не столкнулся. Я был полезен, и она мирилась со мной, хоть я и был не того цвета — и тем самым безмерно огорчал наиболее утонченных робуров.

Люди вроде Нико не одобряют мои походы в Нижний город и на Старый Цветочный рынок. Им чужда компания, к которой я привык — воры, мошенники, обманщики, проститутки; особенно последние. Что до меня, у меня со шлюхами проблем никогда не было. Я и сам из их числа.

Какое-то время я ничего не говорил. Огуз улыбнулся мне.

— Я знаю, что ты за человек, — сказал он. — Ради друзей готов на все. Ради старых, как я, и ради новых, из Города. Повезло, не правда ли, что интересы у всех совпадают?

— Ты изменился, — произнес я.

— Нет, — сказал он, констатируя факт, — ни капли. И ты тоже. Просто подумай. Что ты делал с тех пор, как внезапно оказался в Городе главным?

Я ответил с улыбкой:

— Все, что в моих силах.

— И даже больше. Как только у тебя появилась возможность, ты попытался построить Великое Общество. Бедняки до тебя были отрезаны от нормальной городской жизни, труд их эксплуатировался напропалую — и что же ты сделал? Наплевав на мнение ублюдков из власти и знати, ты признал Темы законными, исхитрился оплачивать работу достойными деньгами… и даже попытался поставить женщину руководить крупным государственным департаментом, ведь она этого вполне достойна. Ты развязал войну червей со львами — не смог устоять, едва появилась такая возможность.

Мне нечего было на это ответить.

— И чем все обернулось? — продолжал Огуз. — Айхма отказалась от твоих щедрот. Да, Темы немного поработали вместе — и в итоге вспыхнул бунт, и твою чудо-артиллерию пришлось направить на своих же, лишь бы они перестали убивать друг друга. Орхан, твои попытки бесплодны. Великое Общество просто невозможно, не в Городе. Знаешь почему? Потому, что он создан теми, кто чужд справедливости — робурами. Война идет не червей со львами, а сильных львов со львами послабее. Думаешь, тебя кто-то во что-то ставит? Прочитай вот это.

Огуз передал мне маленький медный тубус. Я вытряхнул из него листок бумаги, стал читать. Закончив, я поднял на него глаза.

— Это не подделка, — сказал он. — Узнаёшь почерк?

— Вполне.

— А эту печать?

— Конечно.

— Славно. А теперь скажи мне, что там написано.

Я не хотел, но Огуза трудно ослушаться.

— Сенатор Фронто, которого я ударил по лицу, и полдюжины других ведущих членов Палаты представителей хотят подстроить мое убийство. Как только я умру, они намерены захватить Город и короновать Фронто как нового Императора. Они завербовали пятьсот Зеленых, которым не по душе Бронеллий, которые не простили мне убийство собратьев. Также будут убиты Нико, Артавасдус, Фаустин и Айхма — они создадут слишком много проблем, когда меня не станет. Переворот намечен на послезавтра. — Я свернул злосчастную бумагу, попробовал заправить обратно в тубус, но руки слишком дрожали, и Огуз сделал все за меня.

— Пожалуй, лучше оставь это себе, — сказал он. — О, и это тоже. — Он вручил мне какой-то предмет, завернутый в обрывок голубого шелка. Это была оригинальная Великая Печать, конечно же. — А теперь — смотри мне в глаза.

Мне совсем не хотелось, опять-таки. Но пришлось.

— Хорошо, — сказал я. — Каких действий ты от меня ждешь?

26

Огуз предложил мне лошадь, но я отказался и к Северным вратам вернулся пешком. Нико ждал меня.

— Где ты был, ради всего святого? — спросил он.

— Долгая история, — отмахнулся я. — Потом расскажу.

— Орхан, да как же…

— Потом! — Я не хотел кричать на него, но, по правде говоря, после всего произошедшего слегка переутомился. Так или иначе — Нико замолк. Немалое достижение.

— Тебя долго не было, — заметил Фаустин, когда я приплелся к нему. — Чего он хотел?

— Полной капитуляции, — сказал я ему. — Безо всяких гарантий. Я сказал «нет».

— Слава богу. — Префект нервно посмотрел на меня, будто ожидая, что я накинусь на него ни с того ни с сего. — Кто он такой?

— Хороший вопрос. Насколько я могу судить, какой-то бунтарь без царя в голове. Хочет свергнуть Империю. Не завоевать — просто стереть с лица земли.

Фаустин пристально уставился на меня.

— Но… зачем?

— Потому что все мы тут — злодеи и деспоты, и человечество никогда не вздохнет полной грудью, пока не освободится от нас. Поди разберись.

— Бессмыслица. Империя — величайшая сила цивилизации в истории человечества.

— Скажи ему это в лицо. — Я усмехнулся. — Хотя — только время зря потратишь. Ведь самая плохая новость в том, что все вспомогательные войска он настроил против нас.

— Господи. — Глаза у него широко распахнулись. — А какие конкретно подразделения?..

— Все. Без исключений.

Казалось, он вот-вот потеряет сознание.

— А как же…

— Войска робуров? Они осаждены в гарнизонах. Нет смысла надеяться на них. Они и сами ждут, когда мы придем и всех спасем.

— Они нас просто запугивают.

— Это правда, — сказал я, покачав головой. — Он представил меня примерно дюжине бывших имперских офицеров. Они подтвердили его слова. Своей пропагандой он купил их всех, Фаустин. Покоренные народы нас больше не любят.

— Господи, Орхан. Что же нам делать?

Я твердо, спокойно посмотрел на него.

— Паниковать рано. Об одной вещи враг не подумал — о нашем флоте. Флот целиком состоит из робуров, и они — все еще где-то там в море. Рано или поздно они вернутся. Мы выживем.

— Одни только моряки — против такой оравы варваров? Мы не выстоим.

— Я не говорил о сражении, — поправил я Фаустина. — Сказал — «мы выживем». Если у нас будет флот и мы не допустим падения стен, пусть эти ребята сидят там хоть тысячу лет. Мы будем контролировать море. У нас будут корабли для доставки продовольствия и тысячи квалифицированных рабочих, лучших в мире. Будем менять товары на еду, как и всегда, а флот будет совершать набеги на родину мятежников, устраивая им сладкую жизнь. В конце концов до этих идиотов дойдет, что они зря тратят свое время, и тогда мы сможем заключить мир. Разумное урегулирование, согласованное разумными человеческими существами. А пока остается только держаться. Мы лучше их, Фаустин, мы сможем.

Он с любопытством посмотрел на меня.

— Ты что-то недоговариваешь.

— С чего ты взял? — сухо осведомился я.

— Ты говоришь так, словно пытаешься самого себя в чем-то убедить. И мне от этого тревожно.

— Фаустин, ты как моя бабушка. Тебе от всего тревожно. — Я вытряхнул из рукава шелковый сверток. — Угадай, что я нашел.

Развернув голубой шелк, префект схватился за сердце.

— Это что, настоящая…

— Говори потише. Да, та самая, единственная и неповторимая. Снова у меня.

— Откуда ты?..

— Поверь мне, — сказал я, — тебе лучше не знать.

Фаустин замер как испуганный олень.

— Поверю тебе на слово. И все же — какая удача. Чудеса…

Я кивнул.

— Рассказал бы тебе раньше, да отвлекся. Это была хорошая новость. А вот — плохая. — Я передал ему медный тубус. — Посмотри сам.

Он прочел — и застонал:

— Во имя всего святого, а меня-то за что?

Люблю людей с приоритетами.

— Потому что ты — моя правая рука. В их глазах как минимум.

— Мы должны что-то с этим сделать, — заявил Фаустин. — Прямо сейчас.

Я рассмеялся.

— Что, например?

— Арестовать их как можно скорее.

— Ну да, это так просто. Я посылаю солдат в Палату, и семерых уважаемых сенаторов выволакивают оттуда под голубые рученьки.

— У тебя Печать. Можешь делать все, что считаешь нужным.

— Могу. Но у них еще и пятьсот вооруженных сторонников. То, чего у них нет — но ты так решительно готов им предоставить, — это оправдание своих действий. Нет, сначала я поговорю с Бронеллием. А ты пока помалкивай. И никуда не ходи без охраны — из Синих или моих ребят. Остальное я сам улажу.

Бронеллия я нашел в штабе Зеленых. Весть потрясла и опечалила его — а как иначе: собственная Тема считала его никчемным. Я оставил ему несколько поручений, а после — отправился в Государственный Картулярий.

Картулярий представлял собой старую замшелую башню, маячившую поверх стен храма Возрождения, который много лет назад был полноценным монастырем. Никто так и не удосужился разобрать горы старых правительственных бумаг, хранящихся там, — в основном отчеты для приемной префекта. Я нашел древнего как сама башня клерка, который вроде как знал, где найти то, что я ищу. Времени у него ушло немало, но в итоге он таки откопал в закромах тубус толщиной с мою ногу и вручил мне его, сияя как начищенный гистаменон.

Внутри было не совсем то, что нужно, но благодаря находке я понял, где мои поиски продолжатся — в Архитекторском архиве на Игольной улице. В подвалах там стоит огромный стеллаж, от пола до потолка забитый пронумерованными тубусами. Чтобы найти нужный, мне хватило четырех минут. Уникальный материал: отчет о разрушении улицы в Нижнем городе около ста семидесяти лет назад, карта, описывающая пострадавший район до того, как его не стало, и пара других карт столетней давности и еще одна совсем древняя карта.

— Могу я одолжить все это? — спросил я у архивариуса.

— Выносить любые документы из помещения строго запрещено, — пробухтел он.

— Я буду трактовать это как «да», — сказал я, помахав Великой Печатью у него перед носом.

Вернувшись во Дворец, я узнал, что Бронеллий объяснил своим пятистам диссидентам, в чем они были не правы. Полсотни человек были убиты, многие другие отделались разного рода травмами. Когда есть возможность, я стараюсь не спрашивать, каким именно образом мои подчиненные выполняют поставленные задачи.

Запланированный переворот так и не состоялся. Сенатор Фронто заболел после того, как что-то не то съел, и вскорости умер в корчах. Шесть его сообщников были понижены в должностях и завалены работой — таким количеством, что поди продохни. Решительных настроений после всего случившегося у них не осталось.

Я не поставил в известность Нико и остальных, но все рассказал Айхме. Ну или почти все.

— Итак, — подвела черту она, — что ты собираешься делать?

Айхма похожа на своего отца, но не меньше в ней и от матери. Ее родители оба были полукровками, наполовину млеколицыми; чтобы это углядеть, нужно очень постараться — хотя эти черты в ней есть, их не отнимешь. Мать Айхмы была дочерью переселенца, который зарабатывал на жизнь шитьем шатров — у того в жизни настали трудные времена, и ему в итоге пришлось продать детей по трудовому контракту на десять лет.

(Эти контракты — чудо из чудес местной системы. В теории, как только отработаешь прописанный срок, ты свободен как птица, так что это не рабство, варварский и нецивилизованный подход к делу; но, пока твой контракт действует, хозяин имеет право выставлять тебе счета за еду, одежду, жилье, обучение любому требуемому ремеслу. Само собой, на все это начисляются установленные законом пятнадцать процентов налога, и, к тому времени как контракт подойдет к концу, на тебе повиснет солидный долг, который ты можешь оплатить только трудом, за который тебе платят зарплату, также оговоренную законом; получишь больше — значит, нарушитель. И пока ты отрабатываешь свой долг, ты все так же ешь, носишь одежду, занимаешь жилую площадь. Это не рабство, потому что рабство — мерзость, с которой робуры поклялись покончить. Просто суть та же самая.)

Айхма выглядит как разбавленная версия своей матери. На востоке есть дикари, которые смешивают чай с молоком, — вот и она как тот самый чай. Но ее мать была робкой и доброй ко всем женщиной, никогда не говорящей грубого слова; чувствовалась в ней какая-то особенная безмятежность. Да, характер у Айхмы был скорее отцовский.

— Будь ты на моем месте, — спросил я ее, — что бы ты сделала?

Ее глаза заблестели.

— Ты что, шутишь?

— Скажи мне. Прошу.

— Все очевидно. Соглашайся. Тут нечего и думать. Я вот не хочу умирать. А умирать из солидарности с Империей — и подавно. Толку от этого ни для кого не будет, к тому же они сволочи.

— Ты же из робуров.

— Не совсем, как мне только что дали понять. Это не моя Империя, Орхан, я здесь просто живу. Более того — мы не сможем победить. Я умру, если ты не заключишь с этим типом сделку. Только не говори, что у тебя еще остались какие-то сомнения.

— Я ими под завязку набит.

— И почему? В чем, черт возьми, здесь сомневаться?

Айхма с раздраженным недоумением смотрела на меня:

— Это как… ну вот представь себе, загорелся дом. Что ты делаешь? Хватаешь все, что можешь, и убираешься к чертовой матери. Ты не мучаешься из-за того, что позволил огню победить. Если ты остаешься жив, это не делает тебя соучастником пожара. Орхан, тебе невероятно повезло. Единственный раз в жизни твоя природа сработала тебе же на пользу, а не во вред. Если все еще думаешь о чем-то — подумай о своих друзьях. Поверь мне, это не какая-то там серая мораль. Тут все чертовски однозначно.

— Ты так думаешь?

— Идиот, — сказала она. — Тупой дурак. Сам только что сказал, что Фронто и сенаторы собирались тебя убить. Пятьсот Зеленых согласились им в этом помочь. Если хочешь знать, что думает о тебе репрезентативная выборка общества робуров, — вот тебе готовый ответ. К черту их. К черту всех. Принимай условия.

Айхма попросту выходит из себя, когда сама вещает так пылко и эмоционально, а я стою с каменным лицом.

— А что бы сказал твой отец? — спросил я на всякий случай.

— Ради меня он бы не одну, а две Империи пустил бы коту под хвост. Кстати, ты ему когда-то поклялся…

— …что защищу тебя от любых невзгод, — завершил я. — Да. Это правда.

Она нахмурилась.

— Ты ведь уже принял какое-то решение, верно? Ты никогда не спрашиваешь у меня совета, если еще не решил все сам.

— Я не уверен, Айхма.

— Не уверен?! Что это за ответ?! Возьми себя в руки, Орхан, это очень важно. — Сделав над собой видимое усилие, она понизила голос и смягчила тон. Она может это делать — в крайних обстоятельствах. — Послушай. Ты сделал все, что мог, и справился так, как никто не смог бы на твоем месте. Когда ты только-только прибыл, Город был в считаных часах от тотального уничтожения. И ты это исправил. Ты сдержал их, утер им носы, а этот глупый город потряс до самых основ. Попытался превратить его во что-то, хотя бы отчасти стоящее спасения. Но это оказалось невозможно. Темы до сих пор готовы вцепиться друг другу в глотки — даже когда смерть стучит в парадные двери. Люди из бывшей верхушки робуров только и ждут возможности всадить тебе в спину нож. Как долго еще повторять, прежде чем до тебя дойдет? Не пытайся удержать Город, его не спасти. Спаси нас. Своих друзей. Все остальные тебя ненавидят.

Я дал ей понять, что все еще думаю. Затем — кивнул.

— То есть в итоге, — произнес я, — ты думаешь, что я должен согласиться на его условия.

— В итоге — да, — ответила она.

27

Открыть врагу ворота осажденного города не так просто, как можно подумать. Это требует много размышлений и планирования, подразумевает работу очень многих людей, тщательный выбор времени и дотошное внимание к деталям.

На первый взгляд кажется, что все, что нужно сделать — под покровом ночи прокрасться куда надо, отодвинуть пару-тройку засовов, и дело сделано. Если и есть где-то город, где дела так и обстоят, хотел бы я там жить. Если все действительно так, предательства ему не страшны.

Я знал, как охраняются ворота, потому что сам организовал процесс. Имея в Городе две враждующие фракции и аристократию, ненавидящую меня за произвол, не говоря уже о криминальных элементах, вполне способных на предательство за деньги, я решил устроить все максимально сложным образом. Итак, каждые ворота охранялись отрядом, укомплектованным из разных групп: кем-то из Тем и должностным лицом. Таким образом, в одну ночь это будут Зеленые и инженеры, в следующую — Синие и садовники, потом Зеленые и кто-то из Стражи. Думаю, суть ясна. Каждое охранное подразделение насчитывало пятьдесят человек, из которых десять должны были стоять прямо перед воротами в полном обмундировании. На каждой паре ворот красовались засовы толщиной с ногу, и, чтобы добраться до пятого, как минимум нужна была длинная лестница, как максимум — кто-то, кто будет поддерживать и приподнимать ее снизу и следить за тем, чтобы вы не навернулись вниз и не расшибли дурную голову. Кроме того, каждый засов был снабжен висячим замком; для этих замков имелось только два набора ключей: один был в сторожке у ворот, другой — в моей комнате во Дворце, в крепко запертом сундуке. Просто чтобы сделать жизнь интереснее, хранение ключей я распределил особым образом — если дежурили Зеленые и инженеры, у Зеленых были ключи от засовов первого, третьего и пятого, а у инженеров, соответственно, — от второго и четвертого. Конечно, для меня это не было бы проблемой, так как я располагал полным набором.

Но что с того? Я управляю Городом. Все должны делать то, что я говорю, и для меня не проблема отдать прямой приказ об открытии врат, так ведь? Так, да не так. Я подумал о том, что будет, если меня убьют или создадутся условия, при которых я не смогу править и приказывать. Командование перейдет к Нико или Фаустину, или еще кому-то, кто будет жив; стража ворот, вероятно, не узнает о произошедшем сразу — придется верить кому-то на слово, что я мертв и заместитель вступил в права. То есть поле для обмана огромно, а Город просто кишит актерами — с Ипподрома, из Оперы, из театра Комедии и Трагедии, признанного лучшим в мире. Один из любимейших публикой жанров — пародии; сам я никогда не понимал, что в них такого, но тьма народу готова была платить деньги, чтобы посмотреть, как человек выряжается в кого-то другого. Стоило иметь в виду, что стражи на воротах видели меня разок-другой от силы, да и то — на пару минут и с большого расстояния. Став публичной фигурой, я заслужил сомнительную честь стать объектом для пародий и должен сказать: непременно найдется кто-нибудь, кто в моем образе выглядит правдоподобнее, чем я сам. Так что я, умник хренов, был просто обязан придумать дополнительные меры предосторожности. Никто, даже я, не мог самостоятельно дать команду открыть ворота. Обязательным было присутствие двух уполномоченных офицеров из утвержденного мной списка — Нико, Артавасдуса, Фаустина, Арраска и Бронеллия (непременно — оба разом, а не кто-то один) — вместе с дежурным, ответственным за эти конкретные ворота в свою конкретную смену. О такой мелочи, как письменный приказ с Великой Печатью, я даже не упоминаю.

Я объяснил все это Огузу. Он закатил глаза и сказал что-то про горе от ума. Трудно с ним не согласиться.

— Раз ты этот порядок утвердил, — сказал он, — тебе никто не помешает его заменить каким-то другим.

— Не совсем, — ответил я. — Это будет выглядеть подозрительно. И, как ты только что сам доказал мне, я и без того не очень-то популярен. Но не волнуйся — в Город есть другие пути, кроме ворот.

* * *

— Значит, ты и есть та маленькая птичка?

Трудно представить кого-то более непохожего на «маленькую птичку», чем Навсол. Он был Сержантом Чести у Синих — и это ответственная должность. Их дюжина в каждой Теме, и они следят за тем, чтобы люди, нарушающие кодекс чести (который запрещает передавать сведения властям или противоборствующей Теме, ослушиваться приказов верховод, убивать, насиловать или обкрадывать другого члена Темы и так далее), кончали плохо. Желательно еще, чтобы этот бесславный конец был публично освещен. Сержанты Чести умеют обращаться с дротиками, ядами, стилетами и другого рода опасными объектами и процессами. Они знают всех наперечет, а еще у них мало друзей. Их работа хорошо оплачивается, напрямую из фондов Тем. Ни один Сержант Чести никогда не переступал запретную черту — эти ребята слишком хорошо знают, что их в таком случае ждет.

В свободное от работы время Навсол держал домашнюю птицу — имея под это дело в распоряжении пять длинных вонючих бараков у Северного причала. Имелись у него и куры, и утки, и гуси, и голуби. В разведении последних он был особенно хорош, и перед самой осадой обучил дюжину этих птиц передавать сообщения своему племяннику Воссу в Паралии. Когда началась осада, он послал Воссу голубя с предложением пойти и найти вражеского главаря, спросить, сколько тот готов дать за регулярный поток городских вестей из очень хорошего источника. Сделка была быстро заключена, и с тех пор голуби трудились не покладая крыл. Отправка Великой Печати голубиной почтой стала особым триумфом — ее повесили на шею птицы на коротком ремешке, закрепили тесьмой на теле, чтобы груз не болтался. Это невозможно, твердили умельцы из штаба Огуза, но Навсол и его чудо-птицы доказали обратное.

— Кладезь информации, — уточнил я. — Глашатай радостных вестей.

Навсол, стоит отдать ему должное, был ловок и быстр. Он вскочил было на ноги, миновал стражу и был уже на полпути к двери, когда Лисимах сграбастал его и усадил на стул, к которому мы тщательно привязали птичника, прежде чем продолжить беседу.

— Я не хочу заставлять тебя делать что-то поперек воли, — сказал я ему. — И если ты не желаешь со мной сотрудничать — прекрасно, я понимаю. Но тогда я препоручу тебя Арраску и расскажу обо всем, чем ты тут втихомолку занимался.

Похоже, такой поворот его не очень устраивал.

— Что ж, добро пожаловать в команду, — сказал я ему. — Я не буду мешать тебе слать врагам сообщения — при условии, что буду видеть их первым. Продолжай в том же духе. Если канал внезапно заглохнет, за стенами заподозрят неладное — тогда помощи от тебя мне не будет никакой. Изредка я буду давать тебе что-нибудь, написанное лично мной. Это ведь не проблема для тебя, Навсол?

Он горячо заверил меня, что нет.

— Славно, — резюмировал я. — Было приятно познакомиться.

Я не одобряю коды, шифры и тому подобную чепуху. Умные люди расколют их как орехи. Кодирование сообщений отнимает долгие часы — на составление диаграмм, ключей, всех этих таблиц дешифровки. Как по мне, жизнь слишком коротка, чтобы, ломая глаза и марая кипы бумаги, читать в итоге «сегодня на ужин была рыба с петрушкой, а как у вас дела?». Гораздо проще использовать самые обычные слова — при условии, что они написаны на языке, который никто, кроме вас и вашего адресата, не может понять. Скажем, на том же алаузском — родном для меня и Огуза языке. В Городе, возможно, наскребется дюжины три людей, владеющих алаузским, ну и пара сотен наверняка будет в огромной Огузовой орде. Наш народ сходит с обжитых мест лишь в том случае, если никакого выбора нет. Небольшим недостатком является лишь то, что алаузы никогда не имели письменности, так как не умеют ни читать, ни писать. Но все бывает в первый раз. Я обнаружил, что можно более-менее писать на алаузском, используя алфавит джазигитов. В нем нет «у» и вместо «ф» приходится писать «оо», но это пустяки. Так получилось, что джазигитским я владею — не важно, длинная история, — и наверняка у Огуза в его мультинациональном войске сыщется какой-нибудь полиглот, способный прочесть то, что я настрочил, хотя джазигитов осталось во всем мире еще меньше, чем алаузов. Вот это я понимаю — криптография.

— А что это значит? — спросил Навсол, когда я передал ему сообщение для отправки. — Какая-то абракадабра.

— Абракадабра и есть, — бросил я ему. — Смысла никакого. Подумай, сколько времени и энергии они потратят впустую, прежде чем до них дойдет.

* * *

Чтобы проникнуть в Город иным путем, сказал я своему старейшему и лучшему другу, потребуются некоторые усилия, но выбирать не приходится. Взяв бумагу и писчее перо, я набросал русло главного стока, который, естественно, впадает в залив с южной стороны, так что течение смывает все дерьмо в море. То, что обозначила моя сморщенная, нарисованная от руки карта (ни на одной современной и официальной этого нет), — старая ветка канализации, которая была выведена из эксплуатации и запечатана после инцидента с провалившейся в Нижнем городе улицей. Эта ветка первоначально оканчивалась в топях за стеной, но топи уже давно осушили, лет семьдесят тому назад, и теперь там лужайки с сочной зеленой травой. И если кто-нибудь взялся бы копать колодец глубиной в пятьдесят семь футов, начиная от заброшенной кожевенной фабрики и углубляясь в сторону колокольни монастыря Золотой Надежды, довольно скоро обнаружил бы, что скребется о стену заброшенного водостока, ведущего к замурованному соединению с основной канализацией. Оттуда к поверхности ведет дюжина или около того широких, ухоженных тоннелей, ведущих на поверхность. Звуки раскопок никого не потревожат — на таком удалении от стен уж точно. Выбравшись на поверхность где-нибудь в районе Закалочных полей, посреди ночи да с тысячей или около того своих лучших людей, Огуз без проблем сокрушит охрану у Восточных ворот, прежде чем у дежурящих там появится шанс поднять тревогу и призвать подмогу.

Единственная проблема, с которой он столкнется, — порядка тридцати футов твердой скалы, на которую можно наткнуться примерно в ста ярдах от места соединения с главной магистралью канализации. Первоначально, как я объяснил, ветка обходила препятствие по длинной широкой петле — но участок той петли обрушился, унеся с собой несколько улиц, и теперь был полностью заблокирован. Поэтому было бы быстрее и проще прорубиться через первоначальное препятствие, чем возиться с попытками расчистить обрушившийся обход, если предположить, что его в принципе можно еще отыскать. Ну да, прорубаться через тридцать футов скалы — дело не плевое, но в армии из ста двадцати тысяч человек, несомненно, найдутся бывалые опытные шахтеры, которым такая задачка по плечу. Огуз сказал — да, такие люди в его распоряжении есть. И я ответил ему — прекрасно, если твои раскопки начнутся на старом кожевенном заводе, под прикрытием его стен, при должной осторожности никто с зубцов не сможет увидеть их, и мне не придется превращать твою жизнь в ад огнем из катапульт и требушетов.

* * *

В тот день я не смог присутствовать лично — был занят делами, — поэтому того, что произошло, я не увидел. Но, предполагаю, обстояло все примерно так. Стражники днем принялись обходить дома. Успех у такого предприятия вроде бы сомнителен — мужчины по своей природе очень храбры, но не тогда, когда приходится отворять двери незнакомым людям. Но если хозяйка дома, она непременно ответит и спросит, какого же черта вам нужно. И тогда солдаты скажут, зачем явились.

— И зачем вам это? — поинтересуется бедная женщина не без оснований.

Стражники, с которыми причиной никто не поделился, пожмут в ответ плечами и скажут:

— Знать не знаем, но приказ есть приказ. У вас найдется то, что нам нужно?

— Нет, — ответит, само собой, хозяйка.

— Вы уверены? — уточнят они. — Если кто-то скажет «нет», у нас есть приказ и на этот случай — обыскать дом сверху донизу!

— Ладно, дайте подумать, — скажет хозяйка. — Ждите здесь.

Через какое-то время она вернется с грудой самых обычных кастрюль и котлов. Все это добро они заберут и осторожно погрузят на ручную тележку.

— Вы хоть вернете их? — спросит хозяйка, на что бравые ребята ответят:

— Спасибо за понимание, — и перейдут к следующему дому.

За час у них наберется порядка тысячи мисок, ведер, кастрюль, тазов, казанов. Добро выгрузят с ручных тележек и аккуратно расставят на земле — с промежутком где-то в фут меж двух емкостей — на протяжении аллеи Каменщиков, Портового переулка, Ключной улицы, Монашеских врат, Гончарного надела и половины Пастушьего пролета. Когда у солдат будет готова эта замечательная кастрюльно-ведерная шеренга, отряд из Синих — с цистерной для разлива воды и ведрами — пройдет вдоль нее, заливая каждую емкость на две трети водой. Когда и это дело будет сделано, придет черед инженеров. Их труд самый непыльный — следующие шесть часов ходить взад и вперед вдоль шеренги, глядя на ведра и кастрюли так пристально, словно от этого зависела их жизнь.

Спектакль тот еще, но, главное, работает. Копательные работы глубоко под землей не видны и не слышны, зато их можно почувствовать — от вибраций чуть дрожит земля. Человек не может их ощутить, даже встав на четвереньки и прижав ладони к мостовой, но вода может. Очень легкая рябь на поверхности широкой сковороды скажет вам, где находится тоннель и как быстро продвигаются саперы. Это старинная уловка из книги тысячелетней давности — я опробовал ее просто из любопытства много лет назад и спрятал под сукно своей памяти на случай, если когда-нибудь пригодится. По причине, не укладывающейся у меня в голове, люди нынче брезгуют старыми книгами. Что ж, тем их проще одурачить.

Около полудня я отправился в Нижний город, чтобы самому все выяснить. Гензерик был назначен координатором — он завел меня в Портовый переулок, где дрожала уже не только вода, повел по Новой аллее, через Старый Цветочный рынок и вверх по Ключной улице, где я увидел едва заметную рябь, только начинающую формироваться.

Гензерик был со мной, когда я проводил свой первый эксперимент, — еще когда он сам был новоиспеченным младшим лейтенантом, а я — капитаном. Он мог читать знаки так же хорошо, как и я.

— Какая мощь! — присвистнул он. — Их там, должно быть, несколько сотен.

— Думаю, не меньше тысячи, — ответил я.

— Что, черт возьми, они задумали?

Я пожал плечами.

— Не спрашивай.

Кажется, Гензерик не мог понять, почему я воспринимаю все это так спокойно.

— Нам лучше что-нибудь предпринять, — сказал он.

Я кивнул:

— Что, например?

Хороший вопрос.

— Углубиться самим и принять контрмеры?

Я покачал головой:

— Сначала скажи мне, где начать копать и как глубоко. Нет, нам их не найти.

— Мы не можем просто ждать, пока они где-нибудь появятся.

— Вообще-то, — сказал я, — именно это — наилучший выход.

Он недоуменно посмотрел на меня, затем вытащил какую-то старую карту.

— Взгляни, — попросил он меня. — Я нашел ее вместе с другими документами в архиве генерального инспектора.

— Какая древняя!

— Вот, — он ткнул пальцем. — Здесь есть цветовая маркировка. Красный цвет — глина, синий — пористый известняк и сланец, зеленый — крошащийся желтозем, серый — старый добрый твердый песчаник.

Я нахмурился для виду — вроде как пытаюсь разобраться в обозначениях, — хотя и так все это знал, конечно.

— Итак, прямо сейчас мы стоим на сером.

Гензерик кивнул.

— На огромном твердом пласте, — добавил он.

— С которым они столкнутся в любую минуту и наверняка завязнут.

Я думаю, он, возможно, догадался, что его карта не стала полной неожиданностью.

— Вот почему ты не волнуешься…

— Признаюсь, я знал, что эта вражеская клика сейчас там.

Гензерик бросил на меня немного огорченный взгляд — мол, «мог бы и рассказать» — и снова ткнул пальцем в карту.

— Чего не могу понять, — произнес он, — так это что обозначает вот эта строка.

— Ах, эта…

28

У некоторых людей есть талант к предательству. Я не из таких, что меня удивляет, учитывая, насколько я фундаментально нечестен. Я не имею ничего против махинаций и хищений, подлогов и обманных маневров — как я, кажется, уже отмечал, своим ростом в имперской иерархии я обязан почти исключительно своему дару добывать ресурс любыми необходимыми средствами. К чему ходить вокруг да около — я умею увиливать точно горная тропа. Но предательство — это не для меня. Есть границы, которые переходить нельзя. Я ценю верность.

И кому же быть верным, возникает логичный вопрос?

Моему императору, Городу, моим людям — или другу? Какой выбор сделать?

Император вышел из игры. Фактически я занял его место, у меня была Великая Печать. Так что о нем пока можно забыть.

Мой Город… не совсем мой. Мне даже не всюду разрешается ходить из-за цвета кожи. Есть храмы, куда мне вход заказан, парки, где мне запрещено гулять, питьевые фонтаны, которые осквернило бы одно касание моих губ. Я не уроженец Города, и мне запрещено владеть собственным домом или какой-либо недвижимостью.

Мои люди? Мой народ — алаузы, и я, по правде говоря, их едва ли помню. Мои люди — это инженерный корпус и несколько избранных друзей, главным образом — синешкурых. Или же мои люди — это те, с кем у меня больше всего общего: отверженные, угнетенные, ущемленные и неимущие? Те самые земляные черви из басни — копатели, как указал Артавасдус, исключительно годных тоннелей. Но Синие и Зеленые затаили на меня смертельную обиду за то, что я не позволяю им рвать друг дружку в клочья, да и млеколицые им не то чтобы сильно по душе. Значит, ближние ко мне черви — те, что в пятидесяти футах у меня под подошвами прямо сейчас крошат массивный пласт песчаника с помощью инструментов и ресурсов, которыми я не располагал.

Мой друг. Что ж. Это — мое личное дело.

— Это, — сказал я Гензерику, — река Тэйс.

— Что?

— Река Тэйс. Конечно, ты о ней не слышал. Подземное течение. Она берет начало где-то в горах на Восточном побережье, проходит прямо через середину холма, спускается к нам сюда — вот, посмотри, — и в конце концов впадает в озеро Патера в низинах. Около ста лет назад она размыла всю здешнюю глину, затопила один из вспомогательных стоков — и несколько улиц провалились под землю. Все, что ее сдерживает, — этот самый могучий пласт песчаника, на котором мы стоим. Вот только есть один нюанс…

Гензерик уставился прямо на меня — и расхохотался. Я смеяться с ним на пару не стал.

Я прочел всё по кастрюлям с водой как по книге.

Сперва — яростная дрожь, ощутимая даже сквозь ботинки. Кое-где воду выплеснуло наземь. Затем — ровная рябь, на всей протяженности, от Ключной улицы и до Портового переулка. И потом — ничего. Всюду тишь да гладь.

Если вы вынуждены сделать что-то гадкое — например, предать своих людей и друга, — вы также можете получить какие-либо сопутствующие выгоды, открывающиеся, пока вы учиняете свое бесчестное дело. Итак, когда люди Огуза продолбили слой песчаника до самой реки, когда мощный поток захлестнул их всех и утопил менее чем за пару минут, мною были получены следующие выгоды.

Во-первых, я убил лучших вражеских саперов — специалистов редких, как драконьи зубы. Особенно среди менее привилегированных рас — робуры не обучают варваров по-настоящему рисковым навыкам вроде горняцких работ. Рабочий способ занять Город — подорвать стены, для чего понадобились бы обученные, опытные саперы. И их у Огуза больше не было. Без сомнения, он смог бы заменить их — но на это нужно время.

Во-вторых, неограниченный запас пресной воды, ранее недоступный из-за того, что он находился слишком далеко внизу, теперь был нашим. Практически с момента принятия командования я знал, что когда, а не если, враг разрушит акведук, мы окажемся в патовой ситуации, если не найдем альтернативу. Река Тэйс прекрасно подошла бы, не стой на пути эта непроницаемая масса песчаника. Чтобы пробить твердую породу под землей, нужны и навыки, и оборудование, которых у нас не имелось. Разве не повезло, что у Огуза нашлось и то и другое?

Вот как я умен, да? И как жалок. О, и глуп, не стоит забывать. Ничего не изменилось. За стеной все еще стоят сто девятнадцать тысяч вражеских солдат. В ближайшее время они ничего не смогут сделать, но неизбежно придет подмога, и они победят, и нас всех тут перебьют. Я ничего не добился. По всем фронтам.

— Хорошо, — сказал я, — здесь нам больше не о чем волноваться. Собери всю посуду, Гензерик. А я возвращаюсь во Дворец.

— Я не понимаю, — сказал Гензерик. — Что только что произошло?

Я посмотрел на него, как будто в зеркало заглянул.

— Возвращать это добро не торопись, лучше спрячь в надежном месте. Оно нам еще понадобится.

В одном я был прав. На следующее утро все насосы и фонтаны в Городе отказали — враг отрезал акведук. Паника.

К счастью, Инженерный корпус был под рукой, чтобы спасти положение. Каким-то чудом у одного полковника оказалась при себе карта Города, указывающая, где и на какой глубине нужно копать колодцы; никаких пробных скважин, не нужно валять дурака с ореховой лозой. Через восемнадцать часов после того, как старые колодцы иссякли, первое ведро воды было поднято на лебедке из колодца у Монашеских врат. Вода имела отталкивающий коричневый цвет, но, насколько я понимаю, в Нижнем городе к такому привыкли.

Само собой разумеется, такой расклад не особо устроил людей респектабельных. Так что час-другой свободного времени я пустил на определение кратчайшего маршрута для трубы, способной соединить новый источник воды с нашей основной системой — даже при помощи уже существующих насосных станций. Но три дня честные жители Верхнего города должны были получать воду ведрами из цистерн для разлива. С таким временным неудобством они по большей части смирились, хотя им (скорее, их слугам) приходилось стоять в огромных очередях на полуденном зное.

— Только посмотри, и мы вносим свою лепту, — говорили они друг другу, — мы все тут вместе, и от тебя не так уж плохо пахнет, если посильнее надушишься.

Меня накрыло какое-то непростое чувство вины. За эти годы я обнаружил, что почти не мучаюсь думами, если занят — не бумажной работой, не надзором, не раздачей указов, а реальным ручным трудом. Поэтому я присоединился к отряду, учрежденному для рытья траншеи под новую трубу. Нико меня отговаривал, но Фаустин заключил, что идея хорошая — нужно подать пример и показать, что я, император от народа, не боюсь пачкать руки, и все в таком духе. Я никогда не был большим любителем копать, но кто-то должен был резать, обрабатывать и подгонять древесину под распорочные балки траншеи. Стало приятной неожиданностью обнаружить, что я все еще могу вести прямую линию и на глаз вырезать идеальный куб. В один момент пошел дождь, моя одежда и ботинки вымарались в грязи. Каким-то образом вода не кажется таким уж чудесным даром, когда стоишь в ней по щиколотку, а по затылку и спине текут ручьи.

Излишне говорить, что мы наткнулись на несколько древесных стволов и гигантских камней. Город существует с очень давних пор, никогда не знаешь, с чем столкнешься, начав копать. В какой-то момент открылась даже каменная кладка какой-то постройки — из мрамора, так что в свое время она наверняка считалась величественной. Из мрамора в Городе ничего не строят уже шестьсот лет как. Но кувалды помогли нам справиться со всеми препятствиями. Позже я узнал, что мы наткнулись на считавшуюся утраченной гробницу Первого Императора. Предполагалось, что она будет завалена золотыми чашами по колено, но мы ничего подобного не нашли. Рискну предположить, что археологи и антиквары из Нижнего города нашли ее гораздо раньше, но по какой-то причине результаты исследований публиковать не стали.

К тому моменту, когда работы по прокладке трубы завершились, все мы устали как собаки и перемазались с ног до головы. Выглянуло солнце, высушило хлюпающую грязь, ровным слоем которой я был покрыт, — впервые в жизни я оказался в ситуации, когда меня можно было принять за робура. К черту благородный труд, подумал я. Никто не смотрел, и я удрал.

Одно из самых любимых моих мест в Городе — Парк Победы; вам он, наверное, известен как Хлебное поле. Мало кто ходит туда днем (и ни при каких условиях не ходите туда ночью), и там можно бродить по аллеям тополей, почти забыв, что находишься в самом сердце столицы мира. Я сел на каменный блок, оставшийся от какого-то старого здания, и попытался разобраться в том, что сделал, но все это было слишком запутанно. Я старался не думать о тех беднягах млеколицых, что погибли внизу, в стоке, сметенные рекой. Сравнительно скорый исход — никому не убежать от потока разъяренной воды внутри трубы, на глубине пятидесяти футов под землей. Они карабкались, спотыкались, толкались и царапали друг друга, но долго этот ад не продлился. Таким методом в Городе обычно выдворяют крыс с сеновалов; львы Земли против червей.

Я опустил глаза на свои руки: они были покрыты грязью, практически черной. По какой-то причине это меня рассмешило — если не можешь победить, присоединись, и все такое. Но неправильно с моей стороны претендовать на честь, которая никогда не будет мне принадлежать, поэтому я побрел к фонтану. Он не работал, что озадачило меня, пока я не вспомнил: ничего не будет, пока кто-нибудь не поднимет люк, не спустится в дыру, не запитает фонтан от насоса. Так я и сделал — и мне явилась вода.

Красивая стихия, и к тому же — жизненно необходимая. Я стоял и смотрел, как она играет и пенится. Вода может убить тебя, но без нее — никак. Палка о двух концах — как и почти всё в этом дурацком мире.

Я вспомнил, зачем я здесь, и принялся смывать грязь с лица и рук. Сделав это, я понял, как сильно хочу пить, поэтому сложил руки чашечкой, чтобы напиться. Вскоре ко мне подошел смотритель парка. Конечно, он не узнал меня — неряшливого и грязного.

— Ты, — сказал он. — Да, ты. Куда прешь? Ты что, грамоте не обучен?

Он указал мне на медную табличку с белыми буквами: «ТОЛЬКО ДЛЯ РОБУРОВ».

Я раскрыл ладони и позволил воде утечь сквозь них, как будто она меня обжигала.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Обещаю, это больше не повторится.

29

— Я не видела тебя несколько дней, — сказала Айхма.

Она выглядела лучше; по-другому, но лучше. Такое не может вас не изменить, даже если тело по-прежнему работает так, как должно. Отныне ее лицо всегда будет тоньше, подбородок уже, глаза глубже. Она больше не была так похожа на свою мать.

— Был занят, — ответил я.

— Ну что? — Она огляделась и понизила голос: — Когда всё?..

— Уже, — сказал я ей.

Она выслушала не перебивая и в конце заключила:

— Ты идиот.

Я пожал плечами. Настроения не было.

— Ты чертов дурак. Что, во имя всего святого, на тебя нашло? Из всех твоих глупых, безумных, эгоистичных выходок эта — самая…

— Эгоистичных? — переспросил я.

— Да, черт возьми. Ты поставил свою глупую мораль выше спасения моей жизни. Не только моей, но и всех твоих друзей, раз уж на то пошло. И ради чего? Держаться за что-то здесь бессмысленно — ты сам так говорил!

— Может быть, не все так плохо, — мягко заметил я.

— И что это должно значить?

— Думаю, я значительно повысил наши шансы. Теперь у нас есть вода — отличный ее запас, бери — не хочу. И еще я угробил бог знает сколько их инженеров, так что подкопы и подрывы стенам не грозят еще какое-то время.

— Чушь собачья! — выпалила Айхма. — Ты просто оттягиваешь неизбежное — вот и все. И теперь ты разозлил своего друга, так что у него нет ни малейшего повода говорить своим людям, чтобы они не трогали нас, когда Город падет. Как ты мог так поступить? Неужели тебе плевать на всех, кроме себя?

30

— Вопрос очень срочный.

Мне уже надоело слышать это по десять-двадцать раз на дню. Но всегда был шанс, что это действительно может быть что-то важное, поэтому я пошел.

— Было бы это что-то хорошее, — сказал я.

Клерк посмотрел на меня.

— Это корабль, — произнес он.

Бегать — не императорское дело, хотя, если бы за мной погналась разъяренная толпа моих подчиненных, я бы о таком не задумался. Но корабль? В нашем порту? Неужели…

— Подождите меня! — услышал я клерка за спиной и мысленно послал его к черту, припустив даже быстрее.

Еще бы — настоящий корабль! Давненько Город их не видел. Он выглядел странно и одиноко там, на Северной набережной, — перст длиной в полмили, указующий на нас из залива.

Я не особо смыслю в кораблях, но начальник порта сказал мне, что это был когг — судно, смахивающее на половинку скорлупы грецкого ореха, с одной высоченной мачтой.

— Это не военный корабль, — пояснил он, — а торговый. Причал раньше ими кишмя кишел.

Команда стояла на причале, окруженная часовыми. Я протолкался сквозь толпу.

— Кто здесь главный? — спросил я.

Один человек, ничем не отличавшийся от остальных, поднял руку. Я улыбнулся ему со всей возможной теплотой и протянул руку в ответ.

— Кто вы, черт возьми? И как сюда попали?

Его звали Тельдо, и был он родом из островной республики Селрок, расположенной примерно в двадцати милях от границы с эхменами. Народ Селрока — не эхмены: слишком смуглые для млеколицых и слишком бледные по меркам робуров. Никто не знает, откуда они родом и как там оказались, но никого это особо и не волнует. У них в великом порядке вещей роль простая — нейтральная: если робуры с эхменами воюют — то есть почти всегда, — эти ребята обеспечивают безопасный законный канал обмена эхменских шелков, меди и специй на вино, оливки, вяленую рыбу и железо робуров. По размерам Селрок — крошечный, и на его территории ничего толком не растет. Думаю, на всем их острове есть только один колодец с пресной водой, но никто от этого не страдает, потому что главным образом там утоляют жажду привозным вином — даже малые дети. Дома, верфи и склады теснятся на клочке земли; при нормальных обстоятельствах мы часто видим селроков, хотя знаем о них ничтожно мало. Они доставляют нам отменный товар, который никак иначе не получить, и держатся особняком; дозволят ли селроку пить из фонтана в Парке Победы — вопрос спорный. Не думаю, что хоть кто-то из них пытался это выяснить. С мозгами у них все в порядке.

— Мы не планировали заходить сюда, — сказал Тельдо, утирая губы рукавом. Я налил ему еще выпить. — Блокада ведь. Несколько недель кряду — и лодчонке не проскользнуть.

— Значит, есть блокада. Мы предполагали что-то такое, — сказал я.

— Была блокада. Мы попали в сумасшедший шторм на северо-востоке, и он пригнал нас прямо сюда — мы направлялись в Псамметику, — стал рассказывать Тельдо. — К тому времени, когда корабль стал управляемым, стало видно Пять Перстов. Зрелище, признаться, нас напугало…

Пять Перстов — это опасные скалы примерно в десяти милях от городского залива. Отсюда их не видно, южный мыс заслоняет.

— И что было дальше?

— Там и должна была стоять блокада, — сказал Тельдо. — Сорок шерденских галеасов, стопоривших и топивших все торговые суда, пытавшиеся зайти в Город. Но их там уже не было.

Я нахмурился:

— То есть вам удалось проскользнуть мимо них?

Тельдо покачал головой:

— Нет, их просто не было. Не знаю, рассеял ли их шторм, или их отозвали, или кто-то приплыл и разбил их. Проскользнуть мимо точно не вышло бы, будь они неподалеку. А сейчас — по крайней мере, какое-то время — блокады нет. Любой желающий может приплывать и отплывать — ход свободен.

Артавасдус, как дежурный офицер, отдал срочный приказ: о прибытии корабля — ни одного лишнего словечка. Но в Городе такие меры бессмысленны. Уже через час после того, как я добрался до причала, доки были переполнены — яблоку упасть негде. Мужчины и женщины, ручные тележки — несть им числа. Артавасдус запер ворота и выставил у них двойной кордон; случился небольшой конфуз — хоть они и справлялись на совесть с тем, чтобы никто не входил, это значило, что я не мог выйти. Было оглашено объявление — никакого корабля нет, расходитесь по домам. Толпа начала расходиться на закате.

Корабль был полностью загружен — сто двадцать тонн товара: тюки шелка, бочки с корицей, перцем и мускатным орехом, ящики с дистиллированной эссенцией розовой воды, изысканный тонкий бледно-голубой фарфор, жасминовый чай, шахматные наборы и зеркала в оправе из слоновой кости, ну и как тут забыть всемирно известные и по праву прославленные гобелены эхменов на фривольные темы.

— Вы что-нибудь из этого купите? — спросил Тельдо.

— Нет, — сказал я. — Этого добра нам не надобно. Нужна пшеница, вяленая рыба, сало, растительное масло, лампадное масло, пеньковая веревка и стрелы.

— К сожалению, у меня нет ничего подобного.

— Ладно, — сказал я Тельдо. — Если раздобудешь, клянусь тебя озолотить. И не тебя одного, а всех твоих родственников и знакомых тоже. Согласись, в жизни такой шанс выпадает лишь раз.

— А вдруг шердены возвратятся?

— Такое может случиться, — признал я. — Так что на твоем месте я отплывал бы прямо сейчас. Как скоро сможешь вернуться домой, загрузиться — и снова к нам?

— Не уверен, что мне это нужно.

— Понимаю, — хмыкнул я. — Вольному — воля. Но в таком случае я конфискую твой корабль.

— Но так нельзя!

Отчего-то мне захотелось рассмеяться. Ну да, нельзя. Это невозможно.

— Мне самому это не по душе, — произнес я. — Но по сравнению с ужасами, которыми я в последнее время занимался, кража твоего судна едва считается.

Дружбе конец. История моей жизни.

— В таком случае я согласен раздобыть то, что вам нужно, — сказал Тельдо. — Мы сможем вернуться сюда через пять дней, если повезет с попутным ветром.

— Вообще-то, — известил я его, — тебя на борту не будет. Ты останешься здесь. Таким образом я буду уверен, что твоя команда послушается. Они же не бросят тебя в беде, так?

Тельдо вздрогнул.

— Не бросят, — эхом повторил он. — Почти все они — мои родственники. Порядочные люди.

— Тогда им бы у нас не понравилось, — сказал я и налил ему еще.

* * *

— Объяснить это можно по-всякому, — сказал Нико, мой добрый гений бесполезных ремарок. — Предполагать что-либо рано.

У него зычный голос и четкая имперская дикция — голубая кровь, как иначе-то. Его отчетливо слышно за полмили даже в грозу.

— Говори потише, — шикнул я.

Его лицо сначала приобрело удивленное, а потом виноватое выражение. С такой проблемой сталкиваются все без исключения знатные робуры. Всю жизнь, где бы они ни были — на улице, дома, в отхожем месте или в постели с женой, — их постоянно окружает прислуга. Жить так невозможно, если только не убедишь себя, что обслуживающий класс глух как камень. Что, разумеется, не соответствует истине. И все равно люди вроде Нико не перестают удивляться своей неспособности сохранить что-либо в секрете.

Я хотел, чтобы он вел себя тихо, потому что мы стояли на помосте у Канонирских Врат, наблюдая, как пятьдесят Зеленых и сорок Синих заливают смесь воды, негашеной извести, песка и пемзы (хотите узнать точные пропорции? И не мечтайте) в яму в земле. Яму эту успели сделать копатели Огуза, прежде чем я утопил их. Рецепт этой странной смеси я добыл в Томе, на замерзшем, позабытом Богом севере: это своего рода замазка, разве что ее можно отливать как бронзу, изготовляя плиты, колонны и целые полы. Просто сколотите из досок основу и залейте этой штукой — как только остынет, станет твердой как камень и останется такой даже под водой. Надо думать, метод не прижился из-за практически повсеместного дефицита пемзы. Но у нас ее имелась целая жила — пролегшая в сердцевине Северного холма, от Холмовой улицы до Старого замка. Если моя армейская карьера закончится, можно сколотить целое состояние на этой замазке. Можно строить из нее города. Только представьте — ни каменных блоков, ни кирпичей, одна только моя чудо-смесь.

Но не стоит отвлекаться. Секретность мне требовалась от Нико единственно потому, что слухи о корабле, непонятно как пробившемся к нам, расползлись чумой по Городу, и пошли волнения. Корабли сулили уход из Города до того, как варвары ворвутся в него, а я все еще держал двойной кордон за воротами в доки, все так же плотно запертые на засовы. Словом, морские дела — не то, о чем мы с Нико могли говорить на публике, особенно если учесть, что девяносто с лишним бывших гладиаторов работали в непосредственной от нас близости и держали ухо востро.

— Ты-то должен представлять ситуацию получше, — заявил Нико, явно думая, что это считается шепотом. Смешно, ей-богу. — Ты же говорил с капитаном — что он рассказал?

— Что его корабль сбился с курса, а блокадный флот куда-то смылся. Это все.

— Ерунда какая-то, — возмутился Нико. — Сразу напрашивается вопрос: если у них есть корабли для блокады, почему они до сих пор не попытались напасть на нас с моря?

А я-то наивно полагал, что читаю его как книгу. Нико сделал вид, будто эта мысль только что пришла ему в голову — мысль, из-за которой я не мог нормально спать где-то со второго дня осады; но я-то понимал — он думал об этом тоже и не обсуждал со мной, так как слишком удручающе было выносить этот вопрос на обсуждение.

Тем не менее — это был отличный вопрос.

31

— Все очевидно, — сказала Айхма. Ей явно стало получше. К ней во врéменные покои принесли огромную позолоченную софу с уймой атласных подушек, принадлежавшую в лучшие времена императрице Феофании. Я, конечно, не сказал ей об этом, чтобы лишний раз не пугать. — Сколько, говоришь, шерденских кораблей ты видел в Классисе?

— Семьдесят с лишним.

— Ну, наверное, это все, что у них есть. Этого хватит, чтобы перекрыть залив вплоть до Пяти Перстов, а ближе никто и не осмелится подойти из-за отбойных течений…

Я понятия не имел, о чем она говорит. Морские штучки, в которых я ничего не смыслю.

— Ну да, — сказал я, — так и есть.

— Но для вторжения этого слишком мало, — продолжила она как ни в чем не бывало. — Семьдесят кораблей с двадцатью членами экипажа — то есть тысяча четыреста человек. Смешно и думать, что они захватят и удержат все доки. Вот тебе и причина.

К чему-то такому я и сам пришел на третий день осады — успокоив себя настолько, что даже получалось спать.

— Я предполагал, что блокада есть, — сказал я, — так как к нам никто не заходил. И я решил, что ее не видно со стен, потому что кораблям слишком опасно подолгу болтаться прямо в заливе, не знаю уж почему.

— Ну да. Говорю же, все дело в отбойных течениях. Они появляются стихийно, поди их подкарауль — из-за перетопленных мелководных участков. Уходят в море не широким фронтом, а как бы по желобу, как река, и так далеко…

— Верю, — встрял я. — Так оно и есть. И еще я решил — рано или поздно тот проклятый маяк будет отремонтирован, и флот сможет вернуться… дальше я не стал думать, ведь как только здесь будет флот, я передам командование нужному человеку и больше ни о чем не буду беспокоиться. Но время идет, а наших судов все нет и нет.

Она нахмурилась:

— Будь я твоим дружком Огузом, я бы, уж извини, в первую очередь удостоверилась, что тот маяк выведен из игры и ремонту не подлежит.

Я кивнул.

— Предположим, так он и поступил. Очевидно, флот захочет отбить его обратно. Тамошнюю географию я не знаю досконально, но предполагаю, что имперцы поставили маяк именно в тех краях потому, что он защищен от нападения с моря. — Я посмотрел на нее. — Что само по себе ничего не объясняет, так ведь?

Айхма — не из тех, кто легко сдается.

— Возможно, — заявила она, — флот прорвался, и шердены были отозваны из блокады, чтобы остановить их.

— Никаких шансов. — Я покачал головой. — Шердены против имперского флота долго не протянут. Биться напрямую с превосходящим по силам врагом — это не по-шерденски.

— Значит, блокадников разметал тот же шторм, что сбил тех торговцев с курса.

— Допустим. Я, конечно, не разбираюсь в морских тонкостях, но скажи мне — если бы сильный ветер заставил селроков приплыть в наш залив, разве не сдул бы он сюда и весь блокадный флот? Может ли шторм развиваться в двух противоположных направлениях? Мне теоретическая часть не по зубам, так что, может…

Айхма уставилась на меня.

— Да, ты верно все улавливаешь, — произнесла она. — Вот тебе моя последняя версия. Шердены — единственная морская сила Огуза. И они срочно понадобились ему для чего-то другого.

— Да, вполне возможно. Но для чего?

— Мне-то откуда знать? — Айхма вся нахохлилась. — Будь у тебя хоть капля мозгов, ты бы и сам его спросил, когда была такая возможность.

32

Вообще-то…

Как вы помните, я рассказал Айхме почти всё. И вот о чем я умолчал.

— Я готовился к прорывному маневру, — сказал Огуз, — в случае, если в Городе никто не прислушается к голосу разума. Но раз уж ты здесь, беспокоиться нечего.

— Прорывной маневр? — переспросил я.

Он кивнул.

— Мы только что очистили от синешкурых Левктру Опунтис, так что на моей стороне еще тридцать тысяч человек. Кроме того, нас там поджидала удача.

Большего он не сказал, но я занимаюсь закупками и знаю, что в Левктре Опунтис хранится бóльшая часть осадного оборудования, захваченного у эхменов — в последней с ними войне или в предыдущей, какая разница. Весь государственный арсенал проходит через Классис, но добро, награбленное у врага, не входит в число забот нашего правительства. Поэтому осторожный провинциальный генерал, черт возьми, позаботился бы о том, чтобы заполучить его и сохранить в безопасности, чтобы удостовериться — оно всё будет под рукой, если вдруг понадобится, а не будет распродано на черном рынке. Да, эхмены — не лучшие солдаты, раз уж Империя их раз за разом побеждает, но в технологии они впереди на голову (никому не говорите, что я это сказал). Да о тех же требушетах вспомнить. Вполне логично, что большая удача Огуза заключалась в том, что он наложил лапу на кучу самого толкового осадного снаряжения, которое некий безымянный дурень не решился утопить в ламповом масле и поджечь, когда враг ломился в ворота. Судя по тому, что я слышал о складах в Левктре, семидесяти кораблям шерденов потребуется совершить несколько рейсов, чтобы все оттуда забрать. Почему бы и нет.

Жизнь, скажу я, вся держится на противовесах. Противоположности шагают рука об руку. Таким образом, ниспосланный небом шанс пополнить припасы достался нам ценой оборудования, способного сильно помочь поставить на всех нас крест.

Столкнувшись с чем-то подобным, разумный человек мыслит под прямым углом. Корабль приходит в Город, нагруженный пшеницей. Разгружается. Интерес представляет не то, что он завез, а то, что может вывезти. Или кого. Меня, например. Или, если я стану играть в благородство, людей, которые мне дороги.

Взяв передышку, я еще немного подумал. Итак, Айхма. Нико, Фаустин и Артавасдус — начнем с того, что они не согласятся. Так кто они, эти мои друзья? Требуется определение. И любое осмысленное определение друга, применимое в моем случае, вестимо, не включало бы их, но определенно применялось бы к Огузу. И если бы я хотел спасти своих друзей, или, если быть более точным, дочь моего друга и своих коллег, у меня была прекрасная возможность, которую я просрал. Разница в том, что, для того чтобы выручить свой круг, приняв предложение Огуза, мне пришлось бы предать Город. Посадка их на корабль до Селрока не будет иметь таких же неприятных последствий.

Я все еще мучился из-за этого, когда корабль вернулся: всего один, но нагруженный доверху.

— Итак, встает вопрос цены, — сказал я, когда разгрузка была закончена.

Тельдо, очень выносливый человек, с которым я очень плохо обращался, бросил на меня кислый взгляд.

— Для тебя — не встает, — сказал он. — Ты мог бы просто забрать товар и не заплатить — совсем как похитил меня.

— Жаль, что ты меня так видишь, — ответил я. — Плата обязательна. — Я прикинул в уме — сто пятьдесят тонн пшеницы в мешках обошлись братьям и кузенам Тельдо где-то в шестьсот гистаменонов; если те дали больше — не заслуживали звания хватких торговцев. — Итак, пять тысяч гистаменонов. Справедливо?

Тельдо открыл рот, потом снова закрыл. Удивляюсь порой, как простая арифметика может изменить чье-либо мировоззрение.

— Более чем, — сказал он.

— Конечно, — продолжал я, — реальными монетами расплатиться я не могу.

— Что?

— Увы. Но взамен я дам тебе аккредитив, гарантированный императорской казной и заверенный Великой Печатью. Ничуть не хуже золота — если не лучше.

Тельдо выглядел так, словно я только что вырвал ему передние зубы.

— Ладно, — проскрипел он. — Обойдемся и этим. Как будто выбор есть.

— Вообще-то есть, — признался я.

Так я и разыгрываю свои партии. Первый ход — отчаяние, второй — надежда.

Я повел его на экскурсию по Дворцу. Сперва мы обошли залы на первом этаже, всю библиотеку, потом — Зал Совета, часовню монастыря Голубого Пера, Зал гильдии писцов и еще несколько подобных мест. Горожане видят их каждый день — и едва ли подмечают иконостасы, триптихи, алтари, гобелены, инкунабулы и прочее убранство. И уж точно они не останавливаются и не прикидывают, какова цена у всего этого имущества — ведь оно, само собой, не продается. Никто не пытается украсть его — ибо кто в здравом уме возьмет в оборот украденное из Дворца Его Величества? Произведений искусства здесь немерено — буквально тонны; их, конечно, не расплавишь и не расколотишь, ибо это по большей части обработанное и расписанное дерево, но у тех же эхменов, с кем у селроков крепкие связи, или в восточных землях, откуда идут шелк и нефрит, ценителей подобного полно, и люди это в основном высокопоставленные и до ужаса обеспеченные.

Ради этого уже стоило рискнуть блокадой.

Тельдо воззрился на меня дикими глазами.

— А полномочия продавать это, — спросил он, — они… Точно есть?

— Конечно. — Я хмыкнул. — Я — держатель Великой Печати. Могу все это хоть по ветру пустить.

Гораздо лучше тяжелого золота; маленький селрокский когг способен перевезти сто двадцать, максимум сто тридцать тонн золота. Но Вознесение Золотого Дома, яичная темпера на липовых досках, тридцать два на двадцать семь, весом в один фунт десять унций, — и это только начало.

— И все, что вам нужно, — это пшеница, — произнес Тельдо.

— Пшеница и стрелы. Несколько тысяч заготовок для луков тоже пригодились бы.

Тельдо посмотрел на меня так, как самец паука смотрит на свою возлюбленную. Он знает, что его потом съедят, но игра стоит свеч.

— Договорились, — сказал он.

* * *

— Ты не можешь! — простонал Фаустин. Он был на грани слез. — Не можешь вот так вот поступать! Немыслимо!

— Не говори мне, что я могу помыслить, а что нет, — сказал я.

— Орхан, нельзя так. Послушай хоть раз. — Он был вне себя от ярости. — Эти картины — душа нашего Города. Отдай их — и с таким же успехом можешь сжечь это место дотла.

— Позволь не согласиться, — парировал я. — Думаю, душа Города — это люди, которые здесь живут. И долго без еды они прожить не смогут. Это ты послушай хоть раз. Ты бывал на рынке в последнее время? Наведывался к лавочникам? Может показаться, что пока все в порядке — да только скоро все это изобилие сожмется в одну крохотную точку. Люди — не дураки. Они знают так же хорошо, как и мы с тобой, что припасы с мирных времен не продержат нас вечно. Вдобавок ко всему прочему ты хочешь голодные бунты?

Обычно подобные вещи усмиряют его. Фаустин боится простых людей. Боится, что однажды утром проснется — и увидит, как они стоят над его кроватью с вилами. Но в этот раз что-то пошло не так.

— Наплевать, — отрезал он. — Твои драгоценные Синие и Зеленые — не плоть Империи, они просто живут здесь. Через сто лет никто и не вспомнит их имен. А искусство Золотого Дома является одним из наивысших достижений в этом мире, и быть ему только здесь. И если ты думаешь, что…

Я посмотрел на него, и Фаустин осекся.

— Вообще-то, — сказал я, — я с тобой согласен. Вот почему, если б селроки не захотели обменять пшеницу на драгоценности Дворца, я бы умолял взять их даром.

— Что? Ты с ума сошел?

— Нет, ты. Если нас всех постигнет неудача — все это историческое наследие пойдет на растопку печей. Нашему врагу плевать на искусство, Фаустин. По их мнению, все, что касается робуров, нужно убить. Вот почему оно должно попасть в более безопасное место.

Это заставило Фаустина остыть.

— И если мы переживем осаду, — продолжал я, — то рано или поздно сможем все снова выкупить. Так или иначе, даже если нас самих не станет, искусство робуров останется. И ни одна икона или картина не отправится в костер. За кого ты меня принимаешь, Фаустин? За варвара?

Все очень просто.

33

Три дня спустя в заливе стояло семнадцать коггов из Селрока.

Держать это в секрете не стоило и пытаться. Все городские охранные силы были брошены к воротам доков — но что толку. Во-первых, мне было очень трудно поверить, что они сами не покинут свои посты, не набегут на причал, не украдут корабли и не уплывут на них. Но толпа отчаявшихся потенциальных беженцев по периметру доков представляла собой немалую опасность. Людей топтали насмерть. Пройдет совсем немного времени — и они поймут, что часовые не пустят в ход оружие, если предпринять согласованную атаку на ворота при помощи тарана.

— Ты должен что-то сделать, — сказал Фаустин, как всегда полезный и находчивый.

Я знал, что должен сделать. Но будь я проклят, если был готов к этому.

Но никто об этом, конечно, не знал. Так что я отдал приказ развернуть пять катапульт на сторожевых башнях верфи «лицом» к толпе.

На такой маневр требуется некоторое время. Пара длинных рычагов устанавливается в железные обручи, вделанные в борта катапульты. Затем нужно завалить заднюю часть, чтобы получить обратный подъем. Достаточно много людей в толпе имели родственников и друзей, которые работали в смене на стене, чтобы понять, что происходит. Шум не сразу утих, но потом наступила ужасающая тишина. Никто и с места не сдвинулся.

Конечно, когда они побегут — наступят мрак и хаос. Вы видели когда-нибудь, как разбегается в панике по-настоящему огромная толпа? Даже если люди в ней и пытаются избежать нанесения вреда друг другу — у них просто нет выбора. Кто-то кого-то толкает, кто-то теряет равновесие и падает на стоящего рядом; через упавших наземь не переступают аккуратно — бегут прямо по ним. По лицам, по костям — тела громоздятся, и вес превышает предел прочности рук, ребер и черепов. Тут еще большой вопрос, от чего больше урона — от катапультного залпа или от самих людей внизу. Я понял, что совершил катастрофическую ошибку — хорошо, что было время все исправить.

— Разверните эти чертовы штуки назад! — завопил я.

Думаю, экипажи такому приказу лишь обрадовались. Тут мне пришло в голову, что я, вполне возможно, совершенно случайно поступил по уму. Случайным образом удалось заставить всех замолчать — а это означало, что я смогу заставить себя услышать.

У меня нет громкого голоса, и я не люблю кричать. Однако выступить нужно было в этот момент самому — такие важные задачи не передашь на исполнение звену ниже.

— Дамы и господа! — крикнул я и вспомнил, что нужно делать паузы подольше, чтобы слова успели дойти до народа. — Видит Бог, вы испытываете мое терпение, но я решил все-таки не стрелять ни в кого из вас. Но что я точно сделаю, если вы не разойдетесь разумно, тихо и мирно, — отдам приказ катапультам потопить корабли в заливе. Мы не произвели еще выгрузку всей провизии, так что большей ее части вы никогда не увидите. Поймите — если нельзя увезти всех, все должны стоять до последнего. И если кто-то решит таранить ворота — клянусь небом, я потоплю все суда так быстро, что никто и свистнуть не успеет. Спасибо за внимание!

В свое время я совершил несколько адски глупых поступков, и этот должен был стать гвоздем коллекции. Если бы хоть кто-то закричал в ответ, если бы хоть одна рука бросила камень, — не верю, что вся имперская армия, в полном составе и в период своего славного расцвета, смогла бы удержать людей от того, чтобы смести ворота и раздавить моих солдат точно муравьев. Что я могу сказать? И это мне сошло с рук, и это сработало. Когда толпа поредела примерно на четыре пятых, я выслал врачей забрать несчастных, по которым успели потоптаться. Для большинства из них мы мало что могли сделать. Просто подумайте о том, что могло бы произойти, — и судите меня соответственно.

Я все еще дрожал как осиновый лист, но нужно было быстро разгрузить эти корабли и отправить их подальше, пока мои сограждане не передумали. Самонадеянно разграбив половину исторических зданий в Городе на предмет произведений искусства, мы набили ими большой склад на Шестой набережной — слава Богу, ничто неподалеку не загорелось. Мне жутко хотелось припереть их всех к стенке и торговаться, пока не добьюсь самой высокой цены из возможных, но времени на это не было; мы просто пихали селрокам в руки наше добро, пока они не начинали пошатываться. Они и так пропустили вечерний прилив, и пришлось уговаривать их встать где-то в море, чтобы из Города их корабли было никак не увидать.

— И, пожалуйста, возвращайтесь, — напутствовал я. — Как можно скорее.

— Само собой, — сказал один из них. — Если ты готов разобраться с последствиями. Неужто ты правда был готов обстреливать камнями своих же?

— Конечно же, нет.

— Угу, — кивнул моряк. — А что насчет нас? Потопил бы, как и грозился?

— Не городи чушь, — сказал я ему, — вы мне нужны.

Вскоре после этого Артавасдус задал мне ровно те же два вопроса, и на оба я ответил утвердительно. Не очень-то хорошо разбираюсь в правде. Что поделать, мне хочется всем понравиться.

Следующий корабль, пришедший в бухту, принадлежал уже не селрокам и привез отнюдь не пшеницу. То было шерденское судно — свое карго оно погрузило в маленькую лодку, которую бросили на произвол течения; ранний утренний прилив прибил ее к берегу — и меня о том срочно известили.

В лодке, в плотно набитых плетеных корзинах, оказались человеческие головы. Кое-какие я узнал — это были торговцы из Селрока, с которыми я разговаривал в прошлый раз, и члены их команды; скорее всего, их братья, племянники и кузены, торговля ведь у них была делом семейным. Какие-то принадлежали совершенным незнакомцам, видимо — другим членам дружелюбного торгового сообщества, захотевшим воспользоваться хорошим случаем заработать, пока есть возможность.

К одной из корзин была приколота записка. Никто не смог прочесть ее — немудрено, ведь написали ее на алаузском, прибегнув к джазигитскому алфавиту: «Надо поговорить». Вот как, подумал я.

Само собой разумеется, ни у кого не оказалось ни бумаги, ни чернил, ни ручки. Кто-то добыл мне тонкий кусочек угля из жаровни. Я нацарапал на обратной стороне записки ответ, затем запросил помощь добровольца; пять гистаменонов всякому, кто отправится на борт шерденов и передаст им проклятую бумажку. Вызвались три человека. Меня так и не перестает удивлять, какие безумные вещи люди готовы совершить за деньги.

Что ж, хороша была овчинка. Амбары не получилось заполнить капитально, но хотя бы больше не беспокоили их удручающе голые полы. Также нам перепало четверть миллиона стрел — что на самом деле не так уж и много, если подумать.

Однако за все в этой жизни приходится платить. Провиант и стрелы стоили мне тех крошек популярности, которые у меня еще оставались в Городе — даже у Тем. Бронеллий и Арраск все еще общались со мной, пусть и в присутствии телохранителей, и работа кое-как продолжалась. Но Лисимах — он все еще любил меня, а я все так же его боялся — не пропускал ни одной возможности предупредить меня, чтобы я не ходил в то или иное место, где прежде чувствовал себя спокойно, один, потому что толпа непременно бы меня узнала и разорвала в клочья. Часовые и чернорабочие обозлены на меня — я ведь едва не заставил их дать залп каменными шарами по улице, полной детей и женщин. Инженеры все еще были на моей стороне, хотя и считали, что где-то я дал маху со своим самоуправством. Слои общества, которые всегда ненавидели меня — члены Палат и государственники, аристократия и именитые торговые семьи, — ненавидели меня больше, чем когда-либо. Я старался не обращать на это внимания, хоть и было сложно.

С другой стороны — стена до сих пор стояла. Превосходная артиллерия, в достатке хорошей воды, некоторый запас еды — всего этого хватало, чтобы продержаться вплоть до часа икс, который так или иначе наступит — если я прав насчет вырученных в Левктре Опунтис осадных машин эхменов; но к этому моменту я еще вернусь. Инженерный полк я переименовал в Первый Имперский полк лучников. Луки и стрелы мы оставили для себя, поскольку лучники находятся дальше от врага, чем другие войска, а мы как раз и хотели, чтобы между нами и охочей до крови ордой Огуза пролегло расстояние побольше. Будучи инженерами, то есть ребятами толковыми, мои подручные быстро разобрались, как луком нужно пользоваться, попрактиковались, прикинули несколько модификаций базы лука и оперения стрелы. Словом, добавили пару новых трюков в свой репертуар. Первоклассных стрелков из лука у меня, конечно, не появилось, но сколько-нибудь компетентных — точно прибавилось; все лучше, чем то, чем располагал Город раньше (нулем без палочки). Кроме того, мы расставили на каждом углу тазы и ведра. Да, рядовые граждане повадились использовать их не по назначению, но поскольку это увеличивало, а не уменьшало объем жидкости в емкостях, то почему бы, черт возьми, и нет?

Себе же я нашел интересную книгу в военно-научном отделе библиотеки настоятеля монастыря Голубого Пера. Называвшийся «Заметки об искусстве осады» фолиант знавал лучшие времена, состояние его прямо-таки удручало, но это не помешало мне зачитаться тридцать шестой главой, целиком посвященной захвату неприступных городов методом подрыва крепостных стен.

Ничего похожего на катапульты — но требуется много людей, много материалов и еще больше времени. Начало подкопа нужно сделать далеко за пределами максимальной дальности действия лучших образцов артиллерии осажденных. На протяжении большей части расстояния от ваших позиций до стены не нужно зарываться в землю очень глубоко — открытая траншея глубиной около десяти футов вполне подойдет. Вести ее, разумеется, нужно не по прямой к цели — опытный артиллерист вполне способен направить залп точно в узкую межу, вывести из игры саперов и пустить часть работ псу под хвост. Идти нужно зигзагами, а выкопанную землю складывать на стороне, обращенной к стене. Мягкая и рассыпчатая почва останавливает снаряды гораздо лучше, чем каменная кладка или кирпичи, жесткие и хрупкие, разбивающиеся на миллион осколков. Каменный снаряд, угодив в мягкую насыпь, немного ее разворошит — и большого шрапнельного урона никак не нанесет. Если ресурсов у вас в достатке (а это как раз случай Огуза), можете обложить свой подкоп большими плетеными корзинами с песком, чтобы нагроможденная земля не соскользнула вниз от сотрясения земли или проливного дождя. Для ускорения рытья есть ряд удобных механических приспособлений, большинство которых изобретены эхменами. Например, гигантский винт, установленный на раме подобно тарану — чтобы бурить тяжелую глину. Или краны для перемещения камней и ходящие по рельсам тележки, что гоняют по траншеям благодаря длинным ременным передачам, — тоже хорошее подспорье в транспортировке грузов. Есть даже приспособление по типу колоссального кузнечного меха, поставленного на колеса, для выдувания струи горячего пламени — если наткнетесь на твердую скалу, раскалите ее из такой штуки и окатите ледяной водой, она и расколется. Причем осколки, даже крупные, будет достаточно легко обрабатывать кувалдами и ломом — раскрошите и уберите с пути. Когда подойдете ярдов на двести к стене — то есть все еще будучи недоступными для стрел, — начните копать глубоко. Когда проложите траншею прямо под стеной — подготовьте большую полость и набейте ее сухим хворостом. Хворост полейте маслом и подожгите — огонь прожжет подпорки ямы, поддерживающие тоннель, и тот разрушится. Пласты земли наверху сместятся и рухнут вниз, заполняя камеру, тесня слой тверди над ней, на котором и покоится вся масса стены. В результате, если вы как следует потрудились, преграда треснет и просядет в дыру, оставив после себя большущую груду щебня, по которой ваши ударные войска могут подняться как по лестнице в город. Все довольно-таки просто.

Глава тридцать седьмая намного короче. В ней описано, что можно сделать, чтобы защитить свой город от саперов. Вам придется разведать (или найти методом тыка), где у врага пролегают подкопы. После этого копайте собственные тоннели — для перехвата. У вас получилось обрушить подкоп до того, как враг достиг стены? Великолепно. Ну или «прошейте» подкоп с боков или потолка и напустите в него дыма от подожженного сена — влажного, чтобы оно лучше курилось. Можете — тут, сдается мне, автора слегка занесло — даже запустить в траншею неприятеля медведя или волков или сбросить к нему десяток-другой ульев с разозленными пчелами через небольшие бреши и потом запечатать их так быстро, как только сможете. Но проще всего — и это главная рекомендация — сдаться. Главная хитрость — верно рассчитанное время капитуляции. Сдаваться нужно не слишком рано, ведь при таком раскладе враг поймет, что вы напуганы, и навяжет максимально жесткие условия, но и не слишком поздно, иначе из-за лопнувшего терпения одной или обеих сторон будет попросту не до переговоров. Хорошо подгадав капитуляцию, вы можете получить и хорошие условия, и милость врага, рассудившего не растрачивать время, жизни и ресурсы попусту. С места своего позора вы, возможно, уйдете не с пустыми руками и лишитесь только солдат или только каждого третьего из гражданских. Все зависит от обстоятельств сугубо военного толка, качества переговоров, объема накопленной ярости, длительности осады. В книге даже была приведена удобная диаграмма, помогающая в расчетах. Однако, независимо от других условий капитуляции, одно правило никогда не нарушается: король, генерал, губернатор или командир гарнизона проигравшей стороны берется в плен, и его публично и в назидание казнят. Это — данность, не подлежащая обсуждению.

Замечательно, спасибо вам большое, подумал и вернул на место.

Нико тоже захотел с ней ознакомиться. Он внимательно прочел книгу и вернул мне.

— Что думаешь? — поинтересовался я.

— Ну, — ответил он, — очевидно, у нас нет ни волков, ни медведей. При нормальных условиях мы могли бы пригнать их из Гарии, скажем, как всегда делаем для Весенних Игр — но при блокаде об этом не может быть и речи. Можно отловить стаю бродячих собак и не кормить их неделю, а потом…

Великий Боже. Иногда мне кажется, что он живет в каком-то собственном, едва ли пересекающемся с реальностью мирке.

34

Я всё ломал голову, пытаясь понять, как Огуз передаст мне ответ на мое согласие на встречу. Почтовые голуби его шпиона уже давно отправились в горшок — недурно, но мясо немного жилистое, — и он не упоминал о других связных на нашей территории. Мне не стоило беспокоиться, впрочем. Моя беда в том, что я хитрый и скрытный; эти качества сами собой вытекают из моей бесчестной натуры. Огуз же мыслит широко, как подобает завоевателю.

Он направил к нам посла — довольно приятного с виду пожилого мужчину в одеянии монаха, с капюшоном на голове. Его появление озадачило меня, ведь я точно знал: говорить нам не о чем. Так оно и вышло. Мы пригласили его к себе и усадили в тронном зале — я, Фаустин, Нико, верховоды Тем. Я рассчитывал, что он передаст мне сообщение на клочке бумаги — причем втихую, без лишних свидетелей. Учитывая, что народная любовь ко мне остыла, последнее, чего я хотел, — чтобы кто-то заподозрил, будто я поддерживаю тайную связь с врагом Города. Но нет, ничего подобного. Мои люди сели по одну сторону стола из розового дерева и слоновой кости, посол — по другую. Он потребовал безоговорочной капитуляции. Мы сказали, что на такое не пойдем. Тогда посол-монах перефразировал — и мы снова ответили «нет». Так продолжалось некоторое время — у этого человека имелся замечательный дар говорить одно и то же разными словами, — и, когда стало очевидно, что к согласию мы не придем, монах встал, намереваясь уйти. Пока он это делал, капюшон, закрывавший его голову, соскользнул; в это время монах был обращен лицом ко мне, но не к остальным. Потом он поправил капюшон, вежливо поблагодарил нас всех за уделенное ему время и удалился.

Вот что я имел в виду, когда говорил о широте мысли завоевателя. На лысом черепе старика были вытатуированы — не просто нарисованы, а именно что вколоты чернилами в кожу — несколько тщательно подобранных слов на алаузском языке, записанных буквами джазигитов. Почти любой в Городе, завидев их, решил бы, что видит простую ритуальную татуировку — какой-нибудь оккультный узор, мистические руны, что-то в этом роде.

Вот в чем, я думаю, разница между моим старым приятелем и мной. Я никогда не смог бы заставить себя поверить, что какой-либо мой план был достаточно важен, чтобы заставить какого-то бедного старика ходить всю оставшуюся жизнь с надписью на голове: «Возглавь вылазку против тарана и дай захватить тебя в плен — безопасное возвращение я тебе гарантирую». Уверен, так Огуз решил пустить мне в глаза немного звездной пыли.

* * *

Какой таран? А, этот таран.

Он был красив. Едва завидев его, я захотел себе такой же. Кровь стыла в жилах от увиденного — это было великолепное инженерное сооружение, и оно двигалось прямо к воротам. Соприкоснись эти две величины — у Города не осталось бы и шанса. Но потом я вспомнил, что в этом и смысл.

Позвольте мне удовольствие отвлечься и рассказать о нем. Когда эхмены — они самые, снова, никто другой не смог бы спроектировать и построить нечто подобное — сделали тот таран, они решили одним махом воз проблем, которые я полагал абсолютно неразрешимыми. Прямое попадание из катапульты орудию не грозило: таран «упаковали» в прочную раму, обтянутую мягкими шкурами. Как и с земляными насыпями, цель — не сопротивляться удару, а рассеять его силу. Блестяще. Воловья упряжь, тянущая громаду, уязвима для стрел? Подготовьте животным доспехи. Я не шучу, именно это они и сделали — обрядили волов в этакие телогрейки от носа до хвоста, в стеганую плотную ткань такого качества, к которому имперская гвардия никогда и не стремилась. Хорошо, а как быть с прямыми попаданиями в волов снарядом из катапульты — с целью раздавить и зверя, и его ярмо? Проблема решается просто: пусть наготове будут десять вспомогательных упряжек, а ярмо пускай будет оборудовано таким специальным быстроразъемным соединением, чтобы можно было оперативно отцепить разбитое и заменить запасным. Означенные упряжи на замену были, конечно, защищены огромными деревянными навесами, каждый размером с парус военного корабля. Штуки эти крепились на колесных опорах и выглядели так, будто могли отразить не только лишь стрелу, но и шквал моих ужасных каменных шаров. Сам таран представлял собой прямой дубовый ствол длиной около пятнадцати ярдов, с выпуклым наконечником, наверняка из бронзы, утяжеленной свинцом. Сзади махину придерживала изящно сконструированная лебедка, дозволявшая относительно небольшой команде, защищенной навесом, везти эту штуку и орудовать ею, не опасаясь стрел с крепостных валов. Сказать не берусь, сколько такой монстр должен был стоить — думаю, больше, чем весь мой инженерный бюджет за последние десять лет, плюс еще немного сверху. Если когда-нибудь мне представится такая возможность, я определенно пойду работать на эхменов. Уж они-то по-настоящему оценят мою хорошую инженерию.

Даже если бы я не увидел надписи на голове посла, я б все равно приказал готовить отряд для контрмер. Иного способа остановить махину не было. Огуз вложил в этот жест устрашения многое — в его послании не было сказано, разрешается ли уничтожить его замечательное устройство, но, надо думать, да, ибо, если этого не сделать, оно играючи исполнит свое предназначение и разнесет ворота в щепки. Как это похоже на Огуза — ведь он всегда был щедр, когда дело касалось игрушек.

— Что нам нужно сделать, — произнес стоящий рядом со мной Нико необычно дрогнувшим голосом, — так это быстро выкопать волчью яму прямо перед воротами. Когда этот таран прокатится по ней, собственный вес его и погубит. Он провалится под землю и разобьется.

Полет его мысли меня впечатлил. Сам я об этом не подумал.

— Не глупи. Мы не успеем.

Нико с грустью и болью посмотрел на меня.

— Вы совершенно правы, — произнес он. — Прошу прощения.

— Поставь наших парней на стену с луками, — сказал я, — и созови мне сотню лучших Синих. Придется выйти за ворота и разобраться с этим чудовищем.

— Но это же…

— Да. — Я кивнул. — Но ничего другого я не могу придумать. Что остается?

Нико кротко кивнул, выражая согласие, а потом добавил:

— Я пойду.

— Черта с два ты куда-то пойдешь. Мне ты нужен здесь. Я пойду.

— Со всем уважением…

— Отставить. — Я не хотел кричать на него. — Остановить таран и перебить команду — не конечная наша задача. Нужно отволочь его к нам и разломать. Инженерная мысль — не забыл? Оставайся здесь солдатом, как всегда и хотел.

Мой выпад явно проехался по его чувствам, но Нико снес его стойко.

— Слушаюсь, — отчеканил он и побежал собирать мне отряд. Естественно, я не мог его взять — он бы погиб там, как суждено погибнуть бедолагам из Синих, что со мной пойдут. Даже если они справятся с задачей на отлично, обойдутся без потерь, убьют чудовище, грозящее Городу, — в конечном счете это мало что будет значить, ибо показуха Огуза была разыграна для одного лишь меня — я бы не смог ночью прошмыгнуть к стене, спуститься в бельевой корзине на веревке вниз и не попасться позорнейшим образом. То, каким путем люди решают проблемы, многое о них говорит. До того, что придумал Огуз, я бы ни за что в жизни не додумался. Именно поэтому Огуз, а не я возглавлял великий поход против сил зла, а я пытался его остановить.

35

За стеной разразился настоящий хаос — опять-таки по моей вине. Мы помчали прямо на врага — бег не мой конек, я уже говорил — каким-то подобием строя, держа ряд щитов перед собой, но сотня вражеских лучников, припрятанных за проклятыми навесами, дали по нам такой мощный залп, что мы только и смогли, что встать на колени в грязь позади щитового заслона да так и стоять, ни на дюйм не сдвигаясь. Что, вероятно, сыграло бы на руку всем нам и избавило от кровопролития — если бы этот ополоумевший берсерк по имени Лисимах не выскочил внезапно на передовую и не повел бы людей в атаку громким адским кличем. Лисимах — Зеленый, а отряд был набран из Синих, и я решил — уж они-то останутся стоять на месте и дадут ему благополучно сгинуть. Но что-то пошло не так. То ли они решили ни в чем не отставать от представителя вражеской лиги, то ли еще что-то им всем в голову ударило — порой нет никакого объяснения бездумному героизму бывалых гладиаторов. Как бы то ни было, раздался ужасный вопль, и все пятьсот дураков повалили вперед, оставив меня стоять на коленях в пыли в полном одиночестве.

Человек семьдесят были убиты сразу, но остальные преодолели расстояние до тарана за удивительно короткое время — и мне пришлось следовать за ними, задыхаясь на бегу и в любой момент ожидая смерти. Лисимах уже одолел половину пути наверх по жалу тарана — карабкался точно крыса по занавеске. Кем бы ни были бедняги, обслуживающие эту штуку, — ясно было, что они не подписывались на встречу с такими опасными сумасшедшими, как мой телохранитель. Они стреляли в него, пока могли, а когда Лисимах поравнялся с их позициями, они кое-как слезли по приставным лестницам и пустились наутек. Двоих он успел поймать и свернуть им шеи — остальные, думаю, спаслись.

Секундой позже пятьдесят с лишним Синих роились по всему тарану, привязывая веревки к балкам и бросая концы вниз. Сам таран защищал их от лучников за навесами, и у нас все еще было достаточно народу в отряде, чтобы натянуть веревки и опрокинуть махину — что мы и сделали. Поначалу я решил, что предварительный план по захвату мне вполне удастся провернуть, но собственный вес убийственной машины сыграл с ней злую шутку — завалившись на сторону, она подломила собственные многочисленные крепежи и развалилась, точно опрокинутая поленница. Безоговорочная победа — и меня никто даже не захватил в плен. Удивительное невезение.

Драгоценное время уходило. Я огляделся в поисках какого-нибудь способа скрыться от безудержно торжествующих Синих, не привлекая внимания и не рискуя схлопотать в спину стрелу. Ничегошеньки. Синие поливали горючим маслом деревянные обломки.

— Скоро отступаем! — крикнул мне кто-то со счастливой улыбкой. Захотелось завыть.

А потом навесы разомкнулись, и прямо на нас помчала тяжелая пехота — целая рота или как минимум половина таковой.

Я услышал встревоженные крики Синих, потом что-то пронеслось мимо меня, сбив с ног. К тому времени как я поднялся на колени, Лисимах уже бросился на щиты идущих в атаку тяжеловесов. Он подпрыгнул в воздух, с силой взбрыкнул ногами — и поверг наземь сразу двоих; линия была прорвана. Отряд захвата пронесся мимо него, как будто он не имел значения. Лисимах прорвался сквозь них сзади, рассеял их строй и вдруг запнулся — и упал лицом вперед. Копье торчало у него между лопаток, смахивая на мачту корабля.

Кто-то схватил меня и поднял. Я не обратил на это внимания — смотрел на Лисимаха во все глаза. Великан лежал мертвый на земле, по нему топтались. Солдаты Огуза волокли меня к нему — через него, по нему; кажется, я подвернул лодыжку на его голове. Из-за спины неслись крики и громкий лязг оружия; двое тащили меня к навесам, за которыми нас одиноко ждал конь без всадника. Мне молча помогли взобраться на него, кто-то шлепнул зверюгу по крупу, и та рванулась вперед — я едва не упал, но чьи-то руки впихнули меня в седло. Конь припустил резвым галопом; по обе стороны от меня скакали всадники, держась за кожаные стремена. Один из них посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Чуть не засыпались! — крикнул он. — Что это за псих там орудовал?

Я не стал отвечать. Ненавижу типов, умеющих говорить и скакать верхом разом.

Когда я впервые посетил шатер Огуза, тот был великолепен. С тех пор он немного приукрасил это место. Я ничего не смыслю в искусстве и не могу сказать наверняка, но думаю, что потрясающий алтарь, который он установил за своим любимым креслом, был Преображением Златоуста, гордостью аббатов Шасиды с мерзлого северо-востока. Фигура Богоматери в три четверти человеческого роста из слоновой кости определенно когда-то красовалась в атриуме губернаторских хором в Молане, именно там я впервые увидел ее лет десять назад. Гобелены походили на те, что когда-то украшали стены маршальского двора в Спендоне, далеко у южных границ. Предполагаю, эти штуки играли роль трофеев — как оленьи головы для охотника. Не думаю, что Огуз стащил их к себе, чтобы любоваться.

— Привет, Орхан, — сказал он мне.

При виде его я чуть не расхохотался. Он надел пурпурную мантию до пола — императорскую мантию — и подпоясался расшитым золотой нитью кушаком, тяжелым, как доспехи, и до рези в глазах вульгарным, на мой непросвещенный взгляд. На плечах — плащ из меха горностая, на голове — неплохая реплика папской короны, разве что необработанный рубин размером с куриное яйцо в центре среднего зубца был великоват.

— Тебе не жарко? — поинтересовался я, и Огуз осклабился.

— Немного, — сказал он. — А как робуры расхаживают при таком параде целые дни напролет? Тут, перед тем как отлить, нужно час рассупониваться. — Огуз сделал какой-то неопределенный жест рукой, давая понять, что мне можно сесть. Я проигнорировал его.

— Ты обещал, — напомнил я ему, — что я смогу вернуться, когда мы тут закончим.

— Думаешь, я нарушу данное слово? — Огуз нахмурился. — Да пошел ты, Орхан!

Я пожал плечами:

— Я свое нарушил.

— Я знаю. Да сядь уже, Богом прошу.

Я опустился в ближайшее кресло — из четырех слоновьих бивней, меж которых были натянуты золотые нити.

— Хочешь, чтобы я принес извинения?

— Ну да, вообще-то. Но ты же не станешь извиняться?

— Стану. — Я вздохнул. — Прости за то, что вместо простого и краткого ответа в духе «нет, твои условия мне не подходят», я обманом заставил тебя пожертвовать ценнейшими специалистами и выполнить очень важную работу, которая мне самому была не по зубам. Это было нечестно.

— Ты нечестен — это не новость.

— Ты знал, что я тебя предам?

Огуз пожал плечами.

— Не исключал такую возможность, — произнес он. — Скажем так, это не стало для меня полной неожиданностью.

— И ты послал всех этих людей на смерть…

— Рискнуть стоило, — отрезал он; ни один мускул на его лице не дрогнул. — Я хорошо понимал, что прошу от тебя многого. Подумал — может быть, всех этих слов достаточно, чтобы склонить тебя на мою сторону. Теперь уж мне стоит извиниться. Стоило догадаться — ты слишком умен, чтобы вот так с ходу повестись на красивые слова.

— Слова были неплохие, — сказал я. — И по большей части я с ними согласен.

Огуз улыбнулся.

— Я смухлевал, — сказал он. — Нанял юристов — целых шесть человек, честь по чести, из Созамена — даже не представляешь, сколько дерут эти стервятники. Поручил разработать мои тезисы, а потом пересказал то, что они написали, своими словами. Тебя это не сильно коробит, правда ведь?

— А должно?

— Ну, знаешь, мне это показалось… Я заставил кого-то еще отшлифовать мои аргументы. Хотел показаться умнее, чем я есть.

— И сколько из этих материалов пригодилось, чтобы повлиять на меня?

— Кое-что. Но затея не выгорела, так ведь?

Я покачал головой.

— Я не судья, Огуз. Я не обязан следовать справедливости, праведности и интересам рода человеческого. Будь это так, ты бы сейчас грел руки у славного огромного костра. Но я — это я, сам знаешь. И я оставляю за всяким право быть неправым — если это его выбор.

Огуз хмыкнул.

— Когда все это закончится, — сказал он, — я хочу, чтобы мы снова были вместе. Ты можешь стать соимператором. Будешь править Востоком, а я воцарюсь на Западе.

— После того, как разрушишь Город и убьешь всех робуров.

— Именно так. К тому времени мы оба исполним свой долг. Мне бы очень этого хотелось.

— Это всё — после того, как я открою ворота, как обещал тебе в прошлый раз?

— Нет. — Он слегка шевельнул пальцем в воздухе, веля подать вино. Мне, впрочем, снова принесли мой любимый чай. — Теперь я вижу, что ошибался. Глупо с моей стороны. Стоило понять, что я не могу заставить тебя сделать что-то, чего тебе не хочется. И пытаться не стоило. Нет, продолжай, держи осаду, защищайся, как только сможешь. Я знаю, как много значит для тебя — сделать все, что в твоих силах.

Слуги разлили чай. Один только его запах сулил блаженство.

— По дороге сюда мы проехали мост, который ты построил около восьми лет назад, над Седой рекой. Как только увидел его — сразу понял: мост построил Орхан. Как будто встретил старого друга.

Я не мог вспомнить, что именно он имеет в виду. Я уже четыре раза строил через нее мосты, но эта сраная река продолжает затапливать все вокруг.

— Это моя работа.

— Конечно. Не перечесть рек в этом мире, что нуждаются в мостах. Или городов. Ты никогда не хотел построить город?

— Тебя опять заносит, — заметил я.

— Прости. Но я серьезно спрашиваю. Мне понадобится город, когда все закончится, — ты построишь его для меня? Где угодно.

— Здесь?

— Если настаиваешь.

— Подумаю над предложением, — ответил я. — Так зачем ты хотел меня видеть?

Огуз вздохнул.

— Просто хотел сказать, что не держу на тебя зла. Попросить построить город. Я за последнее время так много разрушил, было бы неплохо что-то создать.

— Не держишь зла? Ты серьезно?

— Конечно! Ты мой самый старый друг. — Он сказал это как нечто само собой разумеющееся. — Люди в Городе тебе не друзья, Орхан. Ты, кстати, разобрался с теми ублюдками, собиравшимися тебя свергнуть?

— Да. Спасибо за помощь.

— Они-то точно не были твоими друзьями. Но какого черта. Я знаю, как ты не любишь, когда кто-то тебе подыгрывает. Так всегда и в детстве было, ты в ответ дуешься и ходишь целый день мрачнее тучки. Тебе подавай победу без оговорок — иначе какой в ней толк.

Совершенно верно. Конечно, я никогда ни в чем не побеждал Огуза, если только не жульничал. Что я и делал, когда мог. Я считаю, что победа есть победа. Жульничество — это всего лишь один из многих способов одержать верх.

— Как я уже сказал, — продолжал он, — старайся, приложи все усилия, как хочешь. Ступаешь тернистым путем — отлично. Только, пожалуйста, не дай себя убить. Мои возможности по твоей защите ограничены. Я сделаю все возможное, впрочем, — только не усложняй мне задачу.

— Не стану, поверь мне. — Я невесело усмехнулся. — Я ведь трус.

— Ты благоразумен, — возразил Огуз. — Это совсем не одно и то же. В любом случае — к черту все это. Как насчет игры в шашки со старым приятелем?

Мы играли когда-то в шашки. Я сам сделал доску и фигурки — вырезал из дерева и кости. Порой мне улыбалось выиграть. Угадайте как.

— Мне пора к своим, — сказал я.

— Не мели чепухи. Ты должен побыть здесь некоторое время. Нет, правда! Иначе будет выглядеть подозрительно.

Он был прав, как всегда.

— Кстати, как я отсюда выберусь?

— Сбежишь, естественно.

Я хмуро посмотрел на него.

— Серьезно? Это, по-твоему, не подозрительно?

— Никоим образом. Тебя спасут.

— И кто же?

— Твоя ручная обезьянка, Лисимах. — Огуз наградил меня улыбкой.

— Он погиб.

— Да если бы. Парень силен как бык. И этот клееный нагрудник спас его, никогда не видел ничего подобного. Ты придумал, так понимаю?

— Да брось. Вычитал в одной старой книге.

— Потрясающе. В любом случае мы его спасли и подлатали. Он похворает какое-то время, но ничего серьезного. Охранять его я поставил кучку никчемных пьянчуг, которые оставляют оружие без присмотра. И еще я проследил за тем, чтобы кое-кто случайно проболтался, где тебя будут держать. Думаю, с остальным он справится сам — я прав? Какой смысл иметь в сподвижниках бесстрашного героя, если у него пока еще не было шанса показать себя?

Во всяком случае, Лисимах был жив.

— Он чуть не погиб.

— А когда вернется с тобой — прослывет живым героем. Все девки будут без ума.

— Девки его не интересуют.

Огуз скорчил пресную мину.

— Робур, — сказал он и прищелкнул языком. — Ну что ж, в любом случае ему потребуется время, чтобы освободиться, так что пока мы можем перестать обсуждать дела и для разнообразия пообщаться по-людски. Для начала я бы очень хотел, чтобы ты кое с кем познакомился.

Мне нравится предугадывать, что скажет мой собеседник в следующую секунду. Хрен там плавал.

— С кем же?

— С моей женой.

Да, такое предвидеть сложно.

— Женой?

— Да, дурачина, с моей женой. С лучшей половиной меня. С любовью всей моей жизни. — Огуз усмехнулся. — Я не преувеличиваю. Жду не дождусь, когда ты ее увидишь. Она великолепна.

* * *

Чужие жены. Например — жена моего доброго дорогого друга Айхмалота, гладиатора, погибшего на арене. Он тоже так говорил: «Не могу дождаться, когда ты ее увидишь».

Та сцена из прошлого отпечаталась в моей памяти слишком хорошо. Она казалась милой женщиной — невысокая, младше его, тихая и серьезная. Какое-то время мы вели неловкий разговор, а потом Айхмалота позвали по делам, и наступила напряженная тишина, когда чувствуешь себя неловко наедине с женой лучшего друга. И вроде как хочется быть дружелюбным, но все равно держишься настороже. Некоторые мужчины — как хорошо воспитанные собаки, которые знают, что их дело — гоняться за овцами, но не за вот этими овцами. Я и в лучшие свои годы никому не нравился — бóльшая часть моей жизни прошла среди робуров. Во-первых, это незаконно. Во-вторых, это крайне маловероятно. Робуры выше, сильнее, мускулистее, безупречно сложены и всегда в форме. Даже Фаустин сильнее меня. Я привык думать о себе как о некрасивом, даже уродливом, смешном, комичном человеке, подходящем для разных дел, но не этих. Трудно избавиться от такого образа мыслей — даже когда перед тобой женщина-полукровка ниже тебя.

Так или иначе, через некоторое время нам пришлось начать разговор, прежде чем эта злая тишина не закостенела окончательно. Мы поболтали о том, каково нам, млеколицым, приходится в Городе, об Айхмалоте — оказалось, что на самом деле он ей не сильно-то и нравился (вслух она этого не сказала). Она вышла за него замуж, хотя были альтернативы получше; почему он был от нее без ума, она понятия не имела, но он был, так что это ничего. Большинство робурских женщин, у которых гораздо больше возможностей для выбора по жизни (по крайней мере, на некоторых этапах), скорее терпят, чем любят. Быть любимой, сказала жена Айхмалота, облегчает жизнь: это одно из тех иррациональных преимуществ вроде как родиться богатой или красивой. Если тебя любят, жизнь почти не воспринимается как бесконечная борьба каждый божий день.

— Мне-то о таких вещах неоткуда знать, — заметил я, и тут же прикусил язык.

Она посмотрела на меня и потом сказала:

— Ну да. Считай, тебе повезло.

Разговор будто бы зашел в тупик.

— Но ведь ты только что сказала, что любовь все делает легче, — заметил я.

— О да, — ответила она, — так и есть. Но это большая ответственность.

— Никогда не думал в таком разрезе, — признался я.

— Как я уже сказала, — ответила она, — тебе повезло. Будучи любимым, ты отягощен ответственностью. Ты взял на себя обязательство длиною в жизнь. И когда дело заходит в тупик и кажется глупым продолжать, ты не можешь выпить цикуту или вскрыть вены — нельзя просто бросить все без повода. Ты в западне. Твой корабль ушел без тебя.

Что за странный разговор, подумал я.

— Конечно, ты мужчина, — продолжала она, будто бы с легким упреком, нежно, но твердо. — У тебя куда больше степеней свободы. Нужно быть женщиной, чтобы понимать, каково это — застрять, увязнуть без надежды на освобождение. Думаю, как-то так чувствуют себя преступники, приговоренные к острогу лет этак на сорок.

— И тот, кто любит тебя, становится тюремщиком, — сказал я, медленно кивнув.

Наверное, даже хорошо, что в тот момент вернулся Айхмалот. Он был весел, вовсю улыбался — ему только что перепал негаданный заработок. Помню, он принес ей яблоко.

Итак, Огуз представил меня своей жене.

Есть такое выражение — «трофейная жена». Избранницу Огуза тогда можно было на всех основаниях назвать триумфальной аркой — живым напоминанием того, сколь далеко зашел мой друг и какой огромный путь еще только готовился одолеть. Красивая — неподходящее слово.

Несколько лет назад, когда было пора императору выбирать себе жену, он отправлял посланников по всей Империи выбирать девушек — тысячи, десятки тысяч. Их посылали в региональные центры, где отделяли зерна от плевел, и самые сливки отправляли в региональное командование, откуда лишь десять процентов попадали к губернатору провинции, который выбирал десять лучших; их передавали в управление округа; в итоге около пяти сотен оказывались в Городе, где комитет Дома сокращал количество до двух сотен и специально уполномоченные выбирали семьдесят пять для смотра в приемной камергера, после чего их оставалось сорок пять, из которых уже выбирал император. Жена Огуза попала бы сразу как минимум к уполномоченным, невзирая на легкое кожное заболевание, и, вероятно, к камергеру.

Не могу сказать, что мне нравятся красивые люди. Сдается мне, на них я держу обиду против собственной воли. Из всех привилегий врожденная красота задевает меня пуще всего. Я знавал очень богатых людей — девять из десяти были законченными ублюдками по сути своей, но сколоченное состояние вроде как превозносило их немного над мерзкой натурой, и утешала лишь мысль, что они могут лишиться его за считаные часы и отправиться назад, в гадючье гнездо, подгоняемые пинками. Я знал сыновей знати — их труднее принять, но как-то же я ужился и с Нико, и с Артавасдусом; стоило узнать их поближе, как я быстро научился игнорировать классовые различия и сосредотачиваться на том, что у меня с ними общего. Возмутительно умные люди хуже, но довольно многие из них хотят лишь добра, и у них, как правило, есть недостатки (внешний вид, манеры, социальные навыки), позволяющие простить их. Но с красивыми людьми сложнее всего. Если не закрыть глаза, не отвести взгляд — нипочем не сможешь отделаться от ужасного факта, разящего точно обух, что перед тобой кто-то, отделенный огромной, неодолимой пропастью. И что самое обидное — этот кто-то не сделал ровным счетом ничего, чтобы это превосходство заслужить. Жена Огуза — ее звали Сичель-Гаита — была именно такой породы. Не стану и пытаться описывать ее — еще не придумали слов, что передали бы в полной мере все мое напряжение от нахождения рядом с ней. Мне было стыдно смотреть на нее.

— Значит, ты Орхан, — промолвила она. — Я так много о тебе слышала.

Айхмалот был мне хорошим другом. Он похлопотал за меня, помог обрести связи. Этот парень хоть и носил форму, а все равно он не один из них, а один из нас. И как-то незаметно после этого мои склады перестали обворовывать, а гражданские подрядчики не затягивали больше с выполнением работ. Жить стало лучше и легче. В доме Айхмалота я познакомился с интересными людьми, впоследствии помогавшими обменивать золото из правительственной казны на горы полезного серебра и достававшими для меня вещи, по другим каналам недоступные и по цене, которую я мог себе позволить. Внезапно в Городе появились люди, которые, казалось, не обращали внимания на то, что я выглядел не так, как следовало бы. Так я смог добиться повышения в звании, дослужиться до полковника инженерных войск. Я провел много времени у него дома. Всякий раз, когда я бывал в Городе, он подбивал меня оставаться с ним, не желая и слышать о том, чтобы я селился на постоялых дворах или в гостевых казармах. Но у него всегда было хлопот невпроворот, и я оставался дома с его женой. Довольно приятной, как я уже сказал, женщиной — и я думаю, ей нравилась моя компания.

Иногда, сказала она мне, мне снится сон. Я смотрю, как он дерется на Ипподроме — и вдруг оказываюсь там, внизу, и это я сражаюсь с ним. И я пытаюсь объяснить, что я не гладиатор, а женщина, что женщины не бойцы, но на мне шлем, он заглушает мой голос, и никто меня не слышит. Поэтому я пытаюсь сказать ему, что это я, его жена, но он тоже меня не слышит — и продолжает атаковать меня, колоть и рубить наотмашь, и каким-то чудом я даже отбиваю все эти удары, хоть и понимаю: долго против него мне не выстоять. И в то же самое время я — на трибунах, я подзуживаю его. Хочу, чтобы он победил, хоть и знаю прекрасно, кто там, за забралом. А потом он на долю секунды теряет бдительность, и я вижу брешь, и заношу руку, чтобы ударить его, хотя и знаю — если он умрет, я тоже…

— И что дальше? — осторожно поинтересовался я.

— Вот тогда-то я и просыпаюсь, — сказала она. — Лежу без сна, слушаю, как он дышит, — и все уходит, кроме чувства, будто я сделала что-то по-настоящему плохое, что-то очень страшное.

Я чем-то отвечал ей на это — уже не помню, чем именно.

— Я ненавижу его, — говорила она, — и хочу, чтобы он умер.

— Ты же не всерьез, — говорил я. — На самом деле он неплохой человек. Он мой друг.

— Вот ты и спи с ним тогда, — парировала она.

— С этим что, какие-то проблемы? — уточнил я. Не то чтобы меня это все касалось.

— Отчасти, — сказала она. — От него у меня по коже мурашки бегут. Как от паука, что ползет прямо по лицу.

Сичель-Гаита, жена Огуза, оказалась не просто смазливой девицей. Я недооценил старого друга, предположив, что он выбрал ее только из-за внешности. Она была умна и проницательна, смешлива и остра на язык. Когда она подпирала рукой подбородок и вся обращалась в слух, собственные слова переставали казаться мне глупыми и я будто бы даже осознавал, что на самом деле бываю и мудрым, и храбрым. Припоминаю, что много говорил о протяжке мостов, — и клянусь, она ловила каждое мое слово.

Но все было в порядке, так как Огуз всегда находился неподалеку, и я был счастлив отыгрывать роль его маленького друга, его ручной мартышки. Ничего важного мы с ним не обсуждали, а внимание его жены служило лишь жестом банальной вежливости. Но вот настал момент, когда солдат в блестящей кирасе отодвинул полог шатра и позвал Огуза по какому-то срочному вопросу.

— Я на минутку, — заверил он, и я остался наедине с женой лучшего друга. Снова.

Секунд десять Сичель-Гаита хранила неподвижность и покой. Но потом она подалась вперед и произнесла, понизив голос:

— Ты же его друг — неужели не можешь его образумить?

* * *

— Ты его жена, — помню, сказал я ей. — Неужели не можешь его образумить?

— С чего ты решил, что оно мне нужно? — Она прищурилась. (Айхмалота тогда чуть не победили на арене. Кончилось тем, что умер гладиатор, выступавший против него, но и сам мой друг тоже чуть не умер.

— Тебе пора завязывать с боями, — сказал я ему, когда навещал в больнице. — Ты уже всем и так доказал, что бесстрашен.

Айхмалот только ухмыльнулся в ответ.

— Но мне нравится биться, — ответил он.

— Как может нравиться занятие, где постоянно приходится убивать? — спросил я, про себя добавив: «Как это вообще хоть кому-то может нравиться?»

Он ухмыльнулся еще шире и сказал:

— Если мужчина устал убивать, значит, он устал от жизни.)

— Не могу дождаться, — говорила она, — когда его дружки придут с арены, все такие торжественные, и сообщат — всё, его больше нет. Я, конечно, поплачу, потягаю саму себя за волосы — это же нормальная реакция вдовы, не так ли? — но, когда они уйдут, я запою и пройдусь колесом по комнате. Мысль о том, что рано или поздно такое случится, только и держит меня на плаву.

— Ты же не всерьез это говоришь? — спросил я.

Она не ответила.

— Он мой друг, — произнес я тогда, и она кивнула.

— Ты очень предан, — сказала она. — Он твой друг, и поэтому ты на его стороне — что бы ни случилось. Это замечательное кредо. Я тебе завидую, Орхан.

Третий вечер подряд я проводил с ней. Айхмалот лежал в больнице.

— Присмотри за ней, пока меня штопают, — сказал он. — Тогда будешь настоящим другом, Орхан.

Действительно. Я выполнил его просьбу — но по совершенно другой причине. Чужие жены. Настоящий друг придумал бы отговорку и уехал в Ольбию.

Впервые я влюбился в возрасте тридцати четырех лет. Любовь похожа на детскую болезнь — подхватишь ее рано, большого вреда она не причинит, зато потом у тебя иммунитет. Но если эта хворь охватит вас в зрелых летах — побочные эффекты стоит ожидать самые серьезные.

Итак, в тот вечер, когда мой лучший друг был в больнице Гильдии, мы с его женой совместными усилиями придумали, как избавиться от него навсегда. Убийство, решили мы, было не в нашем стиле: слишком рискованно, и ни один из нас не сможет спокойно жить без страха быть раскрытым. Кроме того, учитывая род деятельности Айхмалота, в убийстве не было необходимости. Все, что мне требовалось сделать, — отыскать для Зеленых чемпиона-новичка, кого-то действительно достойного. Трудна ли такая задача?

Не особо, но у меня ушло на все про все восемь месяцев. Его звали Бестиалис (я не шучу), и я впервые встретил его, когда сержант предъявлял ему обвинения в потасовке с нанесением тяжких телесных повреждений товарищу-солдату. Чуть позже он прогремел на весь полк тем, что откусил ухо офицеру. Тогда я пришел к нему в карцер и сказал: ты не создан для инженерных войск, сынок, но скажи мне, что думаешь о карьере на арене? И его глаза тут же загорелись. Он сказал, что всю жизнь мечтал стать гладиатором, но нигде не мог найти человека, который порекомендовал бы его, — о да, даже для вступления в Тему нужны связи. И я ответил ему: знаешь, есть одна идейка…

Бестиалис сделал самую головокружительную карьеру в истории Ипподрома: всего за двенадцать недель — от новичка без имени до чемпиона Зеленых. Он прошел тридцать шесть боев, победил во всех — и все тридцать шесть раз буквально разорвал оппонента на куски. Когда пришел его черед биться с Айхмалотом за звание, на трибунах негде было и волосу упасть — болельщики всю ночь стояли в очереди от самых Южных ворот, чтобы на этакий матч попасть. Меня там не было. Не люблю такие развлечения.

К тому времени она уже умерла при родах. Отцом был не Айхмалот, хотя мой дорогой друг этого не знал.

Помню, как он сказал мне перед тем, как отправиться на самый важный в его карьере поединок:

— Если со мной что-нибудь случится, ты позаботишься о малютке Айхме, ведь так? Для меня она значит все. Ты же мой друг, Орхан. Ты хороший друг, я знаю, на тебя можно положиться. Бестиалис продержался против него где-то две минуты. Айхмалот покинул арену без царапинки. — Он сказал мне потом, что в таких схватках очень помогает, если тебе взаправду плевать, выживешь ты или нет.

Он продержался еще двадцать шесть боев, а на двадцать седьмой как-то умудрился подвернуть лодыжку — в самой середине до глупости вычурной вольты — так, кажется, называются такие развороты. Выпендривался, потому что был любимчиком публики. Такие трюки всегда поддерживали радостными воплями с трибун, и так же они поддерживали его убийцу. Фаворитизм чужд болельщикам — кто бы ты ни был, они оценят искусный бой.

В тот день я ненавидел их всех. Если бы город тогда осаждал враг, я бы открыл ворота не задумываясь. Пока мой друг лежал ничком на арене в луже собственной крови, его убийцу носили на руках. Ну что ж. Бестиалис был на моей совести, как она. Единственная женщина, которую я любил, и тот факт, что я убил ее не ножом, не играет роли.

* * *

— Ты его друг, — повторила Сичель-Гаита. — Так образумь его.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы привести мысли в порядок.

— Если он тебя не послушает, то у меня-то какие шансы?

Она посмотрела на меня словно на идиота.

— Ты действительно не понимаешь? Ты для него значишь всё. Только ты и уцелел из всего того, что у него отняли. Он это видит так — произошло страшное бедствие, в живых остались только двое. Ты и он. Все другие не имеют значения, они не в счет, они — пешки, а не настоящие люди. И я подумала — если ты серьезно поговоришь с ним…

Я был слишком ошеломлен, чтобы здраво соображать.

— Я ведь попытался. Но это сложно. К тому же я с ним согласен, что удваивает сложность.

Хорошей службы мои оправдания не сослужили.

— Тогда открой эти дурацкие ворота и дай уже ему победить, — сказала она. — Ты же понимаешь, что рано или поздно он победит? Так всё хотя бы закончится быстро, и тогда все выдохнут. Меня ужасно запугал и утомил этот поход. Не знаю, сколько еще могу выдержать.

— Мне очень жаль, — ответил я. — Не думаю, что я могу так поступить.

— Что ж. — Она вздохнула. — В таком случае нам придется убить его.

— Но зачем мне это?

Хорошего впечатления я не производил.

— Даже не знаю. — Она притворно округлила глаза. — Может, чтобы закончить войну одним ударом и спасти свой глупый Город от уничтожения? Это единственный выход, ты хоть понимаешь?

— Он мой друг, — тупо повторил я. Конечно, она не знала, что я произносил эти слова и раньше.

— Расставь уже приоритеты. Выбери между ним и Городом. Сохранить всё и сразу не получится — это и ослу очевидно. Мне жаль, но такова жизнь.

Я посмотрел на нее. Какая-то глупая и жалкая часть меня цеплялась за надежду на то, что все это — хитрый маневр, испытание на верность: предам ли я своего друга в угоду красавице и ради спасения Города? Но я видел — она не шутила. Потрясающее умение работать с людьми. Она всегда ясно давала понять, чего хочет.

— Почему бы тебе не оставить его, — спросил я, — если с ним такая тоска?

Сичель-Гаита тихонько рассмеялась.

— Нельзя просто уйти от такого человека, — сказала она. — Я и пяти шагов не пройду. Не пойми меня превратно, я привыкла к таким мужчинам, как он, и по большей части мы прекрасно с ним ладим. Но с тех пор, как мы прибыли под эти стены, все изменилось. Он одержим, и я не могу его больше выносить. Все равно что жить с полоумным — пробовал когда-нибудь? Земля уходит из-под ног, воздуха не хватает, одна только перспектива проснуться завтра гнетет — вот каково это. Так что — либо Город должен погибнуть, либо он. Я бы предпочла, чтобы это был Город, — хотя лучше всего было бы, если бы он просто бросил эту дурацкую затею. У его ног весь мир, и торчать здесь — смешно. Но он не сдастся. Это не в его вкусе.

Она была очаровательна. Слушая ее, я переставал замечать, как она выглядит.

— Это только вопрос времени, — сказал я ей, — и ты сама так сказала. Неужели ты не можешь потерпеть до тех пор, пока Город не падет? Всяко лучше, чем мужеубийство.

По лицу Гаиты отчетливо читалось: стоило догадаться, что от тебя сочувствия не дождешься.

— Честно говоря, нет, — ответила она. — Я его знаю. Он хочет дать тебе шанс. Много шансов. Если ему и придется драться с тобой, то только со связанными за спиной руками. Это растянется на долгие-долгие месяцы, а терпение у меня почти закончилось. Давай, действуй, я сделала тебе предложение. Второго шанса не будет.

— Дай мне время подумать, — попросил я.

— О, ради всего святого! — Она явно с трудом сдерживала гнев. — О чем тут думать?

Вскоре после этого Огуз вернулся. Я никогда в жизни не был так рад кого-то видеть.

* * *

Чем больше кто-то хочет произвести на меня впечатление, тем сильнее я нервничаю. Меня буквально выводил из себя этот дорогой гостевой шатер, куда Огуз меня поселил. Кожа зудела от прикосновения дорогих шелковых простыней, от надушенной подушки подташнивало. Я лежал на спине, ожидая этого идиота Лисимаха, и волновался.

То, что она открылась мне, меня не волновало; женщина такой красоты ни на секунду не подумает, что мужчина может злоупотребить ее вниманием; к тому же она ждала, что я в ту же секунду соглашусь на ее предложение. Я подумал о том, что вот сейчас, может быть, она рассказывает Огузу правдоподобную историю и показывает порванное платье, но нет, она слишком прагматична. Огуз знает меня слишком хорошо.

Беспокоило меня то, что я не захотел воспользоваться ее предложением. Она была права, конечно. Не будет Огуза — и осада закончится, Город будет спасен. Огуз был одержим, его нужно было остановить. И Огуз был прав насчет Империи — порочной, бесчеловечной и душной: кому в здравом уме захочется защищать ее? Мне стоило давным-давно переметнуться на сторону друга и положить ей конец.

Но я инженер, сказал я себе. Когда люди приходят ко мне со своими затруднениями, я помогаю им при помощи хитроумных приспособлений, технических уловок, устройств. Я чужд политики или этики — для меня есть лишь ум и хитрость. Если нужно построить мост — я к вашим услугам: вот веревки, вот брусья. Если система настолько прогнила, что я не могу выбить из нее зарплату и материалы для своих людей, я иду и добываю серебро у нелегалов, фабрикую печати у копиистов. Если Городу угрожает расправа, которой он вполне заслуживает, я строю и улучшаю катапульты, импровизирую доспехи из клееной ткани, формирую новые сообщества — фальшивые, потому что мой авторитет держится на поддельной печати. Я изобретателен и изворотлив. Когда нужно принять удар, я уворачиваюсь, избегая столкновения. В мире есть две вещи, столкновения с которыми я избегаю всячески, — правосудие и смерть.

Людей нелегко исправить, как и мир, в котором они живут. Если бы я был Богом — устроил бы все так, чтобы в году было десять месяцев, каждый месяц длился десять дней, каждый день — десять часов, каждый час — сто минут, каждая минута — сто секунд. Так проще и лучше, эффективнее и удобнее. Я бы сделал так, чтобы весь день было ясно, всю ночь — дождливо. Чтобы снег падал только в горах, где никто не живет. Чтобы все ладили друг с другом, чтобы любви больше не было.

К чему это я? Лучше не спрашивайте.

Сичель-Гаита оказалась мне весьма полезна — сама того не ведая. Чтобы убедить меня в безнадежности положения Города, она выдала мне, что Огуз велел построить полсотни огромных барж — для того ему пришлось захватить верфи в Филии в полной сохранности, — на которых имелась возможность поставить требушеты, катапульты и осадные краны. В сопровождении шерденских пиратов эти баржи должны были войти в залив и обстрелять доки, прикрыв тем самым флот десантных кораблей с пятидесятитысячным штурмовым войском на борту. Само собой, против такого лома у меня нет и не может быть приема. Баржи уже в пути — и они прибудут через неделю или около того.

— Спасибо за информацию, — сказал я. — Предупрежден — значит, вооружен.

Сичель-Гаита засмеялась.

— Идиот, — сказала она. — Пятьдесят барж, пятьдесят тысяч солдат. Твои чудо-шары не смогут катиться по воде. У тебя нет ни единого шанса.

— Вообще-то, — сообщил я, — есть. Мне известно из авторитетного источника, что Флот уже спешит к нам на помощь. Не подумай, что я не уважаю мощь твоего народа, но против эскадры имперских военных кораблей — это у вас нет шансов.

Она глянула на меня исподлобья.

— Не знаю, откуда у тебя информация, но это чушь. Он в полном составе застрял не с той стороны маяка. Огузу потребовалось пятнадцать тысяч человек для того, чтобы удержать мыс с маяком против ваших драгоценных флотских, но знаешь что? Наши люди все еще там, а ваших что-то не видать. Так что забудь про поддержку с моря. Подумай еще.

Итак, благодаря ей я узнал два неизвестных ранее факта. Первый — характер и время грандиозной атаки Огуза. Второй — никто нам не поможет в ближайшее время, мы всё так же сами за себя. Когда известны все переменные, остается только найти решение.

36

В ту ночь проклятый Лисимах не явился за мной; предпочел поваляться в постели, ленивый идиот. Следующим утром мне предстоял завтрак в шатре главнокомандующего с моим старым другом, одетым сегодня в старую тунику и ботинки-жукодавы. Прекрасная Сичель-Гаита возлежала по правую руку от него на софе из золота и слоновой кости. Слуги подали мне чай и медовые груши. Вскоре Огуза снова отозвали по делам, и мы остались одни. Снова.

— Ну так что? — спросила она.

— Я все обдумал.

— И к чему пришел?

— Зачем я тебе вообще нужен? Хочешь убить его — убей сама. Задуши подушкой или грибов каких-нибудь интересных подсыпь в кубок. В твоем положении это чертовски просто.

— Нужно, чтобы ты принял командование, как только он перестанет дышать, — иначе разверзнется самый настоящий ад. Командиры группировок и регионов пустятся рвать на куски друг друга за право занять его место.

— Что-то не улавливаю. Что мне нужно будет сделать?..

— Мы скажем им, что Огуз оставил последнюю волю, — пояснила Сичель-Гаита, — где тебя объявил правопреемником. Как лучшего друга, само собой. Тебя поднимут на щит, и ты простишь им все их мятежные маневры. Они разбредутся по своим провинциям — и все пойдет как раньше. Я знаю, где он хранит свою печать, — сказала она и вдруг фыркнула. — О подделке не беспокойся, словом, — ну а про то, что ты его друг с далекой родины, все и так давно осведомлены.

Иногда проникаешься симпатией к людям. Уж я бы на ее месте точно оттаял бы немного.

— Я тебе не нужен. Напиши такое завещание, где командование переходит к тебе. Ты его жена, в конце-то концов.

Презрительный взгляд.

— Тебя слишком долго не было. Эти люди женщину на таком важном месте никогда не примут. Править должен мужчина — и тут лишь тебе я могу доверять.

— Я бы не стал на твоем месте.

— Потому что наши интересы в точности совпадают, — сказала она. — Ладно, я облегчу тебе задачу. Я все равно убью его — заключим мы сделку или нет. Ты воспользуешься ситуацией, чтобы спасти Город и синешкурых, или сядешь ровно и станешь ждать, когда баржи войдут-таки в залив — просто по приказу кого-то другого? Ум, как я уж поняла, не самая острая стрела в твоем колчане, Орхан, но даже ты, мне кажется, сможешь оценить ситуацию правильно.

Баржи в заливе, отдалось знакомым звоном в глубине моего сознания. А затем я неожиданно для самого себя понял, как могу отразить вторжение с моря. Блестящая идея — только придется отвлечься от нее и разобраться с делами здесь. Редкостное невезение.

— Мне тут вдруг пришло в голову, — сказал я, — что его войско может не принять по отдельности что вдову, что старого друга, каким бы завещанием мы ни прикрывались. Но вот если бы я, его старый друг и правопреемник, женился бы на его вдове… — Я позволил сказанному повиснуть в воздухе — как червю, нанизанному на крючок.

Она сохранила невозмутимый вид, что, по крайней мере, свидетельствовало о силе ее характера.

— Это бы укрепило позиции.

— Думаю, да, — сказал я и кивнул. — Ну и потом, если мне придется предать лучшего друга, должен же я что-то получить с этого, не так ли?

Сичель-Гаита глубокомысленно кивнула.

— Справедливо.

— И как разумный итог для тебя, — продолжал я, — ты останешься царицей или императрицей, лидершей. Это ведь неплохая цена. — Я широко улыбнулся ей. — Постараюсь быть не слишком вредным мужем — как тебе такое?

— Мне нравятся сильные мужчины, — сказала она. К своему ужасу, я понял, что сказала она это вполне искренне.

Мы скрепили сделку. Не мой звездный час, хотя стоило отдать ей должное, она была очень вежлива и умела держать себя. Я был не в форме, к тому же думал о другом: мой ум занимали лебедки, подъемное оборудование, вопросы о том, насколько можно положиться на достоверность «Хроник» Полиния, замеры дальности требушетов и времени высыхания моего «раствора мечты». Даже не мой беззвездный час. Скорее минут пятнадцать.

37

Денек выдался долгий — то одно, то другое. Я устал и отправился спать — и как раз уже почти уснул, когда этот идиот разбудил меня.

Его рука зажала мне рот — так крепко, что и не вдохнешь.

— Это я, — сказал он.

Я вовремя вспомнил, что в последний раз, когда видел Лисимаха, тот был мертв. Он чуть ослабил хватку.

— Ты жив! — прошептал я. — А я думал…

— Тихо. Мы сейчас выберемся отсюда.

Я знаю. Наконец-то. Давно пора.

— Но как? Стража кругом.

Его лица я не видел в темноте, но бьюсь об заклад — этот монстр ухмылялся.

— Я заручился заложницей.

О боги. Ну конечно. Ему такое к лицу. Я пялился в темноту, но ничего не смог рассмотреть.

— Только ботинки надену.

Он прошипел что-то ругательное, и я оставил обувь. Совсем размяк, вот в чем моя проблема — до семи лет я ходил босиком, я теперь и пары шагов не могу пройти не прихрамывая.

Когда я вышел из своего шатра, яркий лунный свет, сверкавший на ее златых кудрях, мигом подтвердил все подозрения. Он засунул ей в рот кляп и связал запястья. Потрясающе.

— Ты сошел с ума, — прошипел я. — Нас обоих распнут.

— Пойдем.

Потом я узнал, что это была чистая удача. Дуракам — или героям? — все-таки везет, правду говорят в народе. Первая же палатка, на которую мой громила набрел, оказалась будуаром Сичель-Гаиты. И Лисимах даже не знал, что перед ним — жена Огуза; просто решил, что красивая женщина на роль залога прекрасно подойдет. И как тут сомневаться в существовании Бога, когда доказательства Его чувства юмора окружают нас со всех сторон?

Мы одолели половину плаца, прежде чем часовые заметили нас; и тогда-то Лисимах оказался в своей стихии. Естественно, у него при себе был нож, огромный и наточенный; этот тип был как магнит в отношении подобных вещичек. Он устроил настоящее шоу на публику, тыча ее лезвием в висок, пока она не завизжала. Никогда за всю жизнь мне еще не было так стыдно.

Лисимах не был бы Лисимахом, если бы не счел, что легкость, с которой мы сумели убраться из вражеского стана, — закономерный итог его героизма. На деле же я подметил по крайней мере с полдюжины моментов, когда и кривой лучник смог бы подстрелить его за милую душу — как сойку на низко свисающей ветке. Но довольно скоро мы оказались за пределами света сторожевых костров — и припустили изо всех сил.

— От… пус… ти ее, — выплевывал я на бегу, задыхаясь. — С ней… мы… медленнее.

Что на самом деле было неправдой, потому что Сичель-Гаиту Лисимах тащил не за что-нибудь, а за волосы — из-за чего она, подозреваю, не очень хорошо проводила сейчас время. Но на этот раз он сделал так, как ему велели, и отпустил ее. Пара-тройка стрел свистнула высоко над нашими головами, кто-то крикнул нам стоять. И как нам попасть в Город, вдруг задумался я, — как я, кажется, уже упоминал, открытие ворот плевым делом не являлось, но гигант мысли Лисимах, само собой, не принял это в расчет.

Итак, вскоре мы достигли Северных врат. Я точно знал, что за нами никто гнаться не станет, но, конечно, не мог сказать ему об этом.

— Прикрывай мне спину, — сказал я ему и завопил, задрав голову: — Это я, Орхан! Спустите веревку, черт возьми!

Слава богу, на башне дежурил Бронеллий, узнавший меня по голосу. Наверх нас с Лисимахом затащили точно пару мешков с зерном.

* * *

— Какого?.. — начал Нико, но я оборвал его.

— Сначала разберись с Лисимахом, — сказал я. — Торжественный проход по Длинному Акру, стоячая овация на Ипподроме и в завершение — вручение Бронзовой короны. Ему понравится, и у людей будет повод для радости.

Нико никогда не делает записей — просто все запоминает, как чарочник в корчме.

— Устрою, — сказал он. — Хорошая идея. Что с тобой случилось? Мы уж думали…

— Дальше, — перебил я, — мне нужно написать письмо. Сейчас.

* * *

«Огузу — от Орхана, с сердечным приветствием.

За добро платят добром. Твоя жена собирается убить тебя, а мне предложила занять твое место. У нее родинка на внутренней поверхности бедра примерно на две с половиной ладони выше колена. Если коснуться ее, она шипит как чайник. Береги себя».

* * *

Думаю, этого хватит. Письмо я написал по-алаузски джазигитским алфавитом. На обороте я написал ОГУЗ обычными буквами. Запечатав послание в позолоченный реликварий, я велел оставить его в ста ярдах от Восточных врат под воткнутым в землю белым флагом. Хороший поступок, плохие намерения — или хорошие намерения и плохой поступок. Зачем еще нужны друзья?

* * *

— Итак, — сказал я Фаустину, потому что на тот момент Нико был занят, — мне нужны ныряльщики. Не меньше полусотни — и как можно быстрее.

— Ныряльщики? Орхан, ты хорошо себя чувствуешь?

— Это вопрос жизни и смерти. Найди мне их.

* * *

Никто больше не интересуется историей. Сколько людей, проходя мимо каменных блокгаузов на обоих концах Длинной набережной, задумываются, ради чего те построили, а? От силы один имперец из десяти сможет припомнить, что они как-то связаны с неким Ожерельем Йовия. Но когда спросишь его, что эти слова значат, — в ответ он, скорее всего, лишь плечами пожмет.

Приблизительно двести сорок лет назад император Йовий V продул знаменательное морское сражение против эхменов. Конца света, впрочем, не случилось — две флотилии из четырех были потеряны, и только, — но враг не отказался от попыток зайти в залив. Будем честны, Йовий был слабоумным, которого заботила только одна вещь во всем мире — его собственная псарня. Но вот служивший при нем префект Марциал был весьма умен, разве что перестраховщик был страшный. Он задумался — что случится, если и оставшуюся пару имперских флотилий постигнет судьба первых двух? Итак, Марциал и тогдашний лидер инженерного полка объединили усилия — и на свет появилось Ожерелье Йовия.

Они сделали огромную бронзовую цепь, достаточно длинную, чтобы протянуться от одной стороны залива до другой, каждое звено которой было толщиной с талию человека. — Бóльшую часть времени цепь лежала под водой, так глубоко, чтобы над ней могли ходить корабли любого класса. Но стоило показаться врагу, как два титанических подъемных механизма натягивали цепь — и та блокировала проход. Никто не переубедит меня в том, что в истории инженерных войск Империи это самый масштабный и наиболее эффективный проект. Он был прост, соразмерен бюджету и поэтому — сработал. Сработал бы, по крайней мере, если бы вражеский флот добрался до залива, но этого в итоге так и не случилось. Йовия убили, тело бросили на корм его же псам, и его преемник Пакациан начал свое правление с череды ослепительных побед над эхменами, обеспечив робурам власть над морями на два поколения вперед. Ожерелье так и не было ни разу испытано, став предметом местечковых насмешек — почитайте «Сатиры» Гальбы, подивитесь остроумию былых времен. Рычаги для подъема цепи демонтировали, тросы смазывать перестали — те были железными и в отличие от бронзовой цепи стали ржаветь. Однажды ночью тросы тихо и незаметно оборвались, и Ожерелье опустилось на дно залива. Император Евсевий II умудрился впарить его консорциуму торговцев металлоломом — и люди из консорциума честно пытались найти его и поднять, пока по растущим убыткам не сообразили, как славно их обвели вокруг пальца. Сейчас, по прошествии многих лет, нечего даже и думать о том, чтобы разыскать эту потерянную и забытую реликвию. Кроме того, благодаря новым рудникам в Турии в наше время бронза гораздо дешевле. Даже если бы кто-то умудрился наткнуться на эту махину под водой, ее спасение обошлось бы дороже, чем сам материал.

Полковые архивы — мы стараемся ничего не выбрасывать — предоставили мне чертежи системы тросов, которую нам, конечно, предстояло создать с нуля. Я чуть не расплакался, когда увидел их. Тем не менее существует в инженерных войсках поговорка: «Если что-то было сделано однажды, мы, конечно, это можем повторить». Я поручил дело Гензерику, напутствовав его.

— Вопрос жизни и смерти. — Черт, я так часто в последнее время говорю эти слова, что они, не ровён час, потеряют всякий вес. — И, бога ради, отнесись к Зеленым и Синим с пониманием. У инженерных войск не хватит рук провернуть все самостоятельно.

Был когда-то такой поэт — Полиник Симокатта; честь по чести, самый унылый поэт, когда-либо возивший пером по бумаге. Так вот он сочинил триумфальную оду по случаю успешного создания Ожерелья, за что Йовий заплатил ему хорошие деньги — одному Богу известно зачем. Текст совершенно невыносимый (я его читал, так что вам не обязательно) — но меня привлекла строфа, где Полиник сравнивал цепь с радугой, простершейся «от самых порогов Сидеры до славных покоев Актиды». Никто не принимал слова бездарного стихоплета всерьез; радуга — большая дуговая арка, а натянутая цепь — скорее прямая. Под «порогами Сидеры» и «покоями Актиды», как считалось, Полиник подразумевал солнце на закате и восходе — ну, тут логика есть: Сидера — вечерняя звезда, Актида — утренняя. Вроде бы никаких подсказок отсюда не следует, но, если закопаться в архивы, окажется, что во времена Йовия на обоих концах набережной стояли два «звездных» храма. То есть Полиник в присущей ему извращенной манере подогнал метафору всеохватной радуги, что простирается от одного конца земли до другого, от «заката» до «рассвета», в поэтической традиции означающих запад и восток, под фактическое расположение обоих креплений цепи: у храма Сидеры с одного конца набережной, у храма Актиды — с другого.

Если вам кажется, что здесь я блистаю умом и демонстрирую свои энциклопедические знания о посредственных поэтах-робурах, подумайте еще раз. Я узнал обо всем этом из отчета, составленного безвестным представителем гильдии скупщиков металлолома (не той, что обанкротилась стараниями хитрого Евсевия, а уже другой, почти столетие спустя заинтересовавшейся поисками Ожерелья). Этот документ попал ко мне лишь потому, что один малахольный тип всерьез надеялся заинтересовать меня блестящей, на его взгляд, авантюрой. Я рассказал ему в подробностях об изменении цен на бронзу, после чего он сдался и убыл. Все это засело у меня в голове из-за того, что я случайно узнал, где раньше находился храм Сидеры, — мои ребята выполняли какую-то работу в соответствующем конце набережной и наткнулись на каменные плиты, убористо исписанные религиозными текстами. Церковный совет запоздало всполошился, но тонну бумажной волокиты спустя нам дозволили-таки закончить начатое. Итак, храм Сидеры в незапамятные времена стоял там, где сейчас — новые спусковые полозья для военных судов четвертого класса. И если на неизвестного энтузиаста и этого придурка Полиника можно положиться, то где-то совсем рядом, под большим количеством воды и, вероятно, грязи, находился один конец. Нужно найти только один конец. Возьмитесь за него, и она сама найдет для вас другой.

— Прошло двести тридцать лет, — отчеканил Нико, стараясь держать себя в руках. — От цепи ничего не осталось, кроме ржавчины и липкого ила.

— Цепь из бронзы, — напомнил я ему. — Бронза не ржавеет — она только покрывается патиной. Эта штука все еще там, внизу, — я уверен. Никто не смог поднять ее, она слишком большая и тяжелая, чтобы кто-то умудрился ее украсть, ну и сама она уползти аки змея никуда не могла. Все, что нам нужно сделать, — найти ее.

Чем мне нравится Город, так это невероятным изобилием навыков у людей, живущих за его стенами. Если вам понадобятся мастера лозоходства, просто повесьте где-нибудь на оживленной улице растяжку «ТРЕБУЮТСЯ ЛОЗОХОДЦЫ», и к вам вскоре выстроится очередь. А может, нужны заклинатели змей? Предложите хорошую плату — и не забудьте разжиться дрыном побольше, чтобы отбиваться от них. Ныряльщики за жемчугом? Без проблем. Совместными усилиями Синих и Зеленых были за несколько часов созваны сто шестьдесят два водолаза.

Работает это так. В далеких уголках Империи есть места, в которых люди поколениями занимаются редкими вещами, взращивая уникальных специалистов в нишевых областях знаний и навыков. Потом приходит Империя. Поняв, что можно заработать денег на лозоходстве, заклинании змей и черт знает еще на чем, новый робурский правитель и его кабинет превращают эту конкретную область в государственную монополию, дают избранным (взамен на скромные пятьдесят процентов с дохода) любимчикам право продолжать заниматься тем, чем они занимались поколениями, и таким образом не оставляют конкурентам другого выбора, кроме как попрошайничать или пахать в поле. Избранные, осознав преимущества от контакта с существами высшей культуры, стекаются в Город — припасть к источнику, так сказать, и заработать больше, чем в родной деревне, потроша рыбу или разгружая баржи. Конечно, первое, что они делают, — вступают в Тему (в обмен на скромные двадцать пять процентов). И так мы имеем сто шестьдесят два ловца жемчуга. Боже, храни Империю.

Я счел было, что для мужчин и женщин, привыкших доставать крохотные ракушки со дна моря, найти глупую огромную цепь в заливе будет легче легкого. Что ж, я ошибся. Поиски растянулись на трое суток, и все это время я не сводил глаз с горизонта, ожидая — вот-вот где-то там нарисуются безошибочно узнаваемые паруса шерденов в коричневую полоску. К тому времени как миссия увенчалась успехом, в Городе осталось сто сорок пять охотников за жемчугом из ста шестидесяти двух. Я подумал, какая досада, нам нужны люди, чтобы подсоединить эту дурацкую штуку. Досада; имперское мышление: не приготовишь омлет не разбив яиц. Огуз прав, Империя должна умереть. Но Огуз разбрасывается чужими жизнями, как богач, купивший новый дом, разбрасывается деньгами. Хочется простых решений, но так не бывает.

Лебедка; вы не хотите слышать про лебедку. Я мог бы долго и скучно рассказывать про лебедку, какие именно тройные механизмы с защелкой и зубчатые двигательные механизмы почти заставили меня плакать от восторга. Чтобы ее запустить, запрягали сотню быков, крутивших ось. У нас быков не было, так что нужно было обойтись людьми. Нужно было все фундаментально переделать, и я бы с радостью занялся разработкой сам, но был слишком занят и вынужден препоручить задачу Артавасдусу. Он застонал; у него самого дел было по горло. Я чуть не вышел из себя, когда услышал это. В итоге задачу решил, кажется, молодой капрал-копьеносец, легко и блестяще и гораздо лучше, чем я бы смог, — после двух часов сна и утомительных попыток убедить всех делать то, что нужно. Когда-то я был инженером, но это было в другой жизни.

И после всего этого они сказали, что это невозможно; нужны были бронзовые цепи, чтобы прикрепить основную к лебедке, а в городе не хватало бронзы. К этому я был готов. Мы были в Маленькой приемной во Дворце в этот момент, так что я подвел — уже забыл кого — к окну и указал на колоссальную статую императора Кветуса Второго на коне. Смотрите, сказал я, бронза. Используйте ее. После того как они всласть накричались, я сказал, что они могут вместо этого взять все бронзовые монеты в городе и переплавить их, начиная со своего полка и своей Темы.

Это большая статуя — была большая статуя. У нас осталось восемьдесят пять фунтов бронзы, которую я отправил на монетный двор.

38

Времени катастрофически не хватало. Две недели, если верить Сичель-Гаите, возможно меньше, и баржи будут здесь; а строительные работы, как скажет вам любой из моей области, продвигаются со скоростью самого медленного строителя. В нашем случае — и, господи, разве можно их винить? — это были ныряльщики. Их задача заключалась в том, чтобы соединить цепи новой лебедки с двумя концами Ожерелья: закрепить новые цепи на подъемниках с одного конца и на концевых звеньях гордости Йовия — с другого. На словах это все обманчиво просто, а на деле — сущий ад. Ожерелье покоилось на такой глубине, что требовала предельных нагрузок на легкие ныряльщика; воздух заканчивался, когда они как раз добирались до цепи, а нужно было еще продеть тяжелую, набухшую от воды веревку через звенья, и вот вы в четырех, может, в пяти секундах от предела возможностей человеческого тела. Так что у вас два варианта — попробовать и сдаться или продолжать работу и захлебнуться. Почти все вверенные мне ныряльщики выбирали первое, возвращались на поверхность, брали передышку, пробовали снова. Но некоторые думали, что есть третий вариант, — их мы больше никогда не видели. Я бы выплакал все глаза, если бы не тихий голос в моей голове, говорящий: неужели они ничего не могут сделать правильно?

Когда стало очевидно, что задумка никому из присутствующих не по зубам — кто же, как не ужасный надоеда Лисимах, полностью излечившийся от ран и скачущий тут и там в поисках применения своей удали, спас положение? За жемчугом он ни разу за всю жизнь не нырял, но плавать и задерживать дыхание — умел. Стыдно признаться, но рвение этого полоумного я благословил лишь потому, что втайне надеялся — он утонет, и я смогу наконец-то от него избавиться.

К этому времени у него был постоянный фан-клуб, насчитывающий тысячу человек, и все они пришли посмотреть, как он, голый как младенец и весь вымазанный оливковым маслом, ныряет с Западного причала, весь опутанный тросами — шутка ли, самый прочный он даже в зубах зажал. Самодовольным дельфином скрывшись в волнах, он оставил нас ждать и отсчитывать про себя секунды в торжественной тишине. Ни один смертный не может задержать дыхание больше чем на шесть минут. На двух минутах и восьмидесяти секундах мы забеспокоились. В три минуты тридцать секунд тишина стояла такая, что можно было разобрать, как где-то попискивает мышь. В три минуты семьдесят секунд у фанатов прорезались первые рыдания. Черт, подумал я, вот мне только что было смешно, а этот дурак взял и утопился, а вина будет моя. Некоторые совсем не задумываются о чувствах ближнего.

Когда я уже не утруждал себя счетом, Лисимах воспрянул из воды в фонтане брызг — через четыреста десять секунд, как мне услужливо потом сообщили. Толпа на причале взревела с такой силой, что и лев бы обделался от ужаса. Кто-то выдвинулся к Лисимаху на маленькой лодке, справедливо полагая, что ему потребуется помощь, но он безо всяких побочных эффектов сам поплыл к берегу. Я наградил его орденом Бронзовой Цепи — этот дурачок завоевал все существующие награды, так что пришлось изобрести для него новую. Я не большой любитель показухи, но работа была сделана.

— Хорошо, что у нас появился герой, — заверил меня Фаустин, пока я кис во Дворце. — Людям герои нужны — они как вторичные лидеры народа, на них всегда можно положиться. Этот твой Лисистрат…

— Он не мой. И зовут его Лисимах.

— Ну да. Так вот, ему по плечу эта роль. Он буквально воплощает собой все лучшие качества робуров. Силен, храбр, предан, альтруистичен, чтит авторитет лидера…

— И кожа у него правильного цвета, да? — решил поддеть я Фаустина.

Он бросил на меня взгляд, способный остановить сердце у мелкой птички.

— И это тоже. Людям нужны герои — и мифы, само собой. Кто знает, вдруг тысячу лет спустя именно Лисимаха будут помнить как единоличного защитника и спасителя Города. А мы с тобой станем лишь сносками на полях…

— Думаешь, тут через тысячу лет что-то еще будет? — сказал я ему. — Окстись, Фаустин. Приди в себя.

Церемония подъема напоминала какой-то безумный сон. Не думаю, что когда-либо забуду, как запела наша лебедка. Раздался глубокий реверберирующий звук, похожий на звонок — сообщающий, что железо прочное и качественное, без трещин или дефектов, без непровара и включений в сварных швах. Что-то резко, отрывисто щелкнуло, затем — рука с храповиком зацепилась за фиксаторы и встала точно в паз; каскад щелчков — значит, всё в порядке, напряжение снято, неприятностей не предвидится. Клянусь, в этом мире нет и не будет ничего более приятного, чем звук отлаженного, собранного на совесть механизма, — и я подумал: это все благодаря мне, я пробудил эту вещь к жизни — и я за нее в ответе, за это прекрасное произведение искусства. А следом накатило горькое осознание, что не я, но кто-то другой воплотил безумный замысел в жизнь, пока я договаривался, раздавал приказы и занимался бумажной волокитой. Увы.

Чтобы обслуживать подъемники, нам категорически не хватало людей. Нико, весьма редко проявляющий себя хорошим аналитиком, предложил Лисимаху пойти на Рыночную площадь и созвать добровольцев. В итоге несколько человек снова пострадали в давке, но у нас появилось аж две бригады машинистов-подъемников — пока одна работала, другая стояла наготове.

(— Лисимах, — спросил я, — не хотел бы ты стать новым префектом города? Фаустин не упрется, если я произведу его в лорд-канцлеры, скажем. Ты действительно нравишься людям и стал бы для меня отличным помощником.

Верзила посмотрел на меня.

— Я не могу, — произнес он.

— О тонкостях не беспокойся, — сказал я. — Я соберу для тебя команду первоклассных клерков-консультантов, чтобы зачитывать и записывать под диктовку документы, и сделаю тебе трафарет для подписи.

Он покачал головой.

— Дело не в этом. Мое место — рядом с тобой.

Черт. На что я надеялся? Попробовать, впрочем, стоило.)

Все было готово к подъему, все меры предосторожности — приняты, но часть меня не хотела подавать сигнал. А что, если ничего не выйдет? Что, если Ожерелье действительно слишком старое и изношенное? Могло произойти что угодно — разрыв поднимаемой цепи, этих дурацких тросов, крушение подъемников от перенапряжения, нехватка мощности у силовых механизмов, в конце концов. Я видел все эти непредвиденные обстоятельства так ясно, как будто они уже произошли, как если бы были воспоминаниями, а не опасениями. Часть меня уже говорила: «И ты называешь себя инженером?» Взяв себя в руки, я отдал решающий приказ.

С щелканьем и громыханием несколько сотен ярдов цепи обвились вокруг катушки лебедки. Затем кто-то громко вскрикнул. Вдалеке, на другой стороне залива, что-то почти что с кита размером вздымалось из воды. Секунду спустя то же самое произошло с нашей стороны — и затем Всевышний провел ногтем прямую линию на воде. Раздался утробный размеренный рокот, немного похожий на шум, производимый приливом, смахивающим с побережья гальку. Вспомнив этого шута Полиника с его цветистыми сравнениями, я даже устыдился прежнего скептицизма. Видит Бог, теперь я понимал, о чем он говорил, — цепь взаправду походила на перевернутую радугу, зеленую радугу на глади невозмутимого моря. Лебедки тихо щелкнули, без натуги и оханья — то были детали механизмов, а любой механизм можно усовершенствовать, в отличие от его создателя. А потом они остановили свой ход — провисание убралось и подъем Ожерелья окончательно осуществился. Оно воспарило фута на три над поверхностью воды, касаясь ее лишь в самой середине. Удивительная, необычайная вещь — я уставился на цепь и понял, что мой разум слишком мал, чтобы адекватно воспринять зрелище. Как будто боги уронили что-то свое — расческу, шпильку, иголку, — и оно упало к нам, на землю, невообразимо огромное и непостижимо великолепное, сотворенное из материи высших сфер Всевышним мастером — слишком большое и слишком красивое, чтобы иметь место в мире смертных, до ужаса здесь неуместное, ошеломляющее доказательство разницы между богами и людьми…

Прошу меня простить. Да, впечатляющее зрелище. Отличная цепь. И будь я проклят, если представлял, как чей-то корабль любых габаритов, даже и самых мизерных, смог бы преодолеть такой барьер. Дело сделано.

Самым уязвимым местом — прошу прощения, единственным уязвимым местом — у механизма были подъемники. Поэтому для них мы сколотили из досок корпуса и залили их раствором с пемзой; получились бункеры со стенками толщиной в восемь футов, двумя замками, железными дверями для персонала, снятыми с хранилищ императорской казны (где они уже не играли никакой роли, ибо все деньги к тому моменту были давным-давно растрачены). И каждый бункер был окружен валами из мягкого песка — чтобы даже залпы из требушетов не смогли нанести значительный ущерб.

На все про все — двенадцать дней. Неплохо.

Я крепко спал. У меня был долгий тяжелый день. При осаде сон — та единственная роскошь, которая еще доступна.

— …Проснитесь! — кричал мне в ухо какой-то идиот, и я, с трудом ворочая языком, велел ему убраться. Тогда меня схватили за плечи и стали трясти.

— Вставайте, скорее же! — Голос был женский. — Что-то происходит!

— Труха? — Она терпеть не может, когда я ее так называю. — Ты с ума сошла? Какого дьявола ты здесь шумишь?

— Да вставай уже! — сорвалась она на крик. Труха никогда не повышает голос.

— Что происходит?

— Мы не знаем. Идем прямо сейчас — пожалуйста!

Стояла темная безлунная ночь. Я спросил, какой дурак погасил все лампы на стене.

— Это я велела, — прошептала она.

Она была там, наверху, настраивая катапульты (посреди ночи, потому что у нее не было времени в течение дня; для Трухи сон — это роскошь, доступная любому, кроме нее самой), когда заметила движение за зубцами, в стане врага…

— Как у тебя получилось? — перебил я. — Темно же до жути, ни зги не видать!

Труха терпеливо объяснила, что ночные дежурства приучили ее разбирать в темноте чуть больше. Итак, она увидела, как что-то странное перемещается в промежутке между стеной и сторожевыми кострами Огуза. Потому-то она и прибежала меня будить.

— Женщина, твою налево! Ты увидела лису или бродячую собаку, — отмахнулся я. — А скорее всего, ничего ты не увидела в этой темнотище.

Она еще раз, твердо и четко, повторила — за стеной какая-то подозрительная возня, и она все увидела своими глазами. Когда тихая, себе на уме, женщина берется что-то втолковывать трижды, вопреки тому, что ей только что велели отстать, — начинаешь спрашивать себя: может, стоит-таки ее послушать? А потом — начинаешь беспокоиться.

— Хорошо, даже если так — что нам предпринять? Середина ночи на дворе, — сказал я.

— Вообще-то кое-что можем, — ответила Труха.

Если залить кувшин с узким горлышком горючим маслом, закупорить пробкой из ткани со свисающим концом и этот самый конец поджечь, после чего — выпалить таким снарядом из катапульты по высокой траектории, можно получить неплохую световую бомбу. Когда кувшин грянет оземь и разобьется, масло расплещется и лужа загорится. Да, рисков у затеи было предостаточно — нас банально могло окатить кипящим горючим при неудачном запуске, и, если кувшин выпадет из пусковой ложи и сверзится на катапульту, мы потеряем с трудом построенное орудие и выставим себя посмешищем перед врагом. Но мы все равно решились. Я помог ей загрузить снаряд, мы взвели пусковой рычаг где-то на сорок пять градусов. Просвистев по воздуху, кувшин сделал при ударе оземь точно то, на что мы с Трухой рассчитывали, — разбрызгал по сторонам пламя. Самый крупный очаг в центре масляной лужи вздыбился к небу с хлопком и быстро прогорел; но мы все равно успели разобрать, что там, внизу, поджидало нас.

— Вот же ублюдок! — возопил я, совсем забыв, что Труха рядом. — Гребаный ублюдок, он мне наврал!

Мы увидели навесы — огромные, крытые шкурами навесы высотой с дом, и они двигались вперед по пустынной равнине. Сичель-Гаита успешно обвела меня вокруг пальца — Огуз с ней был заодно. Никто не собирался нападать на Город с моря, никаких осадных барж с требушетами не было и в помине. Он задурил меня, своего друга, при помощи этой стервы. Мне захотелось найти его и удавить голыми руками. Как только можно было так поступить?

— Всё в порядке, — говорила Труха. Глупая женщина, конечно, ничто не в порядке. Нам нужны катапульты, прямо сейчас!

Что? Ах да. Я попытался вспомнить имя дежурного офицера — и не смог.

— Офицер-р-р! — взревел я так громко, что сам испугался собственного голоса. — Всем экипажам — немедленно занять посты!

Эта ночная смена выпала на долю Синих. Думаю, прошло не больше четырех минут, прежде чем они оказались на своих местах. Целых четыре минуты — насколько успел наш враг продвинуться? На целую вечность — вот мой ответ.

— Готовь еще кувшины с маслом, — велел я Трухе. — Любую емкость пускай в дело, хоть ночные горшки, но чтобы снарядов было много, поняла?

Мы не стали менять положение рычага. Следующий выстрел угодил прямо в навес. Эти штуки были довольно-таки легкими целями.

— Очередь готова! — крикнул кто-то.

— Пли! — заорал я в ответ.

От совместного залпа катапульт башня под ногами содрогнулась.

— И не возитесь с требушетами, не тратьте время! — приказал я. — Просыпайтесь, идиоты — я что, обо всем должен думать один, черт бы вас побрал?

Логика тут простая — чтобы обслужить один требушет, стрелковой группе нужно в три раза больше времени, чем на катапульте. И все равно, пока катапульты заводились, они успели произвести залп. Требушетный снаряд летит очень быстро, с характерным долгим посвистом, и, даже если ни черта не видать, по звуку можно понять, во что он угодил. Если камень падает в грязь, удар глух и мягок. Если он поражает какую-либо конструкцию, то слышен треск — ну и что-нибудь вроде шума оседающей груды кирпичей в придачу. Шанс на успех был мал, но экипажи в считаные секунды взяли цель по короткой вспышке огня и произвели выстрел с довольно-таки широким диапазоном охвата — потрясающая, нужно сказать, работа, королевская артиллерия эхменов не справилась бы лучше.

Я вдруг подумал: чья это работа — вызывать гарнизон? Моя, наверное.

— Продолжайте! — прикрикнул я на Труху, отдав один из тех совершенно лишних приказов, на которых, кажется, специализируюсь в последнее время, и на ощупь принялся пробираться вдоль стены к башне.

На лестнице, дрожавшей от артиллерийских залпов, словно лихорадящая лошадь, я попытался сам себе обрисовать положение вещей как можно шире. У нас имелась артиллерия, у них — нет. Собственно, нашей огневой мощности хватало, чтобы всю равнину усеять трупами и осколками костей. Враг располагал передвижными навесами, щитовыми конструкциями размером с корпус корабля на деревянной раме с колесами. Если целиться по такой штуке высоко, ее можно опрокинуть хорошим выстрелом; если низко — разбить в щепки раму. За навесом обычно прячут от десяти до полусотни солдат — эта штука призвана защищать от стрел, а не от тяжелых каменных снарядов. Учитывая, как плотно обычно сомкнуты ряды под навесом, сложно представить, чтобы первый же выстрел не положил половину людей, использующих такую защиту. Чем Огуз думает, на что рассчитывает? Идиот хренов, подумал я; ублюдский хренов обманщик, хренов идиот.

На нижней ступеньке лестницы до меня дошло. Навесы плохо подходят для солдат, пересекающих открытую местность под артиллерийским огнем, но хороши для провоза тяжелой техники. Следовательно, за этими штуками находились не люди — ну или не одни только люди, — а приспособления. Кажется, Огуз осуществлял свой решающий удар под покровом ночи, рассчитывая уберечься от массовых потерь. Хотя ему было бы плевать, обойдись маневр в тысячу, в пять, в десять тысяч погибших. Он разыгрывал свою самую сильную, самую козырную, припасенную для коронного хода карту — мощнейшее оружие, позаимствованное из хранилищ трофейной эхменской техники: буры, ввинчивающиеся в деревянные ворота и сминающие их, точно клочок бумаги или сухой лист.

Огуз наверняка знал, что я велел расчистить и прокопать проезд сразу за воротами — так, чтобы любой транспорт тяжелее телеги с сеном сломал хрупкие подпорки и ушел на двадцать футов под землю. Так что, дабы бурам было по чему проехать, он и провернул этот трюк — наши собственные снаряды и обломки навесов обильно покроют площадь под воротами и обеспечат твердую опору. Неужели он думает, что при таком подходе сможет уцелеть хоть один человек из экипажей, требующихся для запуска бура, если предположить, что они тоже сейчас участвуют в марш-броске? Скорее всего, о таких мелочах, как жизни солдат, он не беспокоится. Или продумал ход тщательнее. Я довольно хорошо знаю его — так вот, он точно не станет рисковать большим ради малого.

Слава богу, Нико был там, где и должен быть — спал в собственной постели в префектуре. Мне хватило четырех слов — «они здесь, уже идут», — чтобы он вскочил как ошпаренный, ввинтился в доспехи прямо в исподнем и рванулся к стене. Я же поспешил дальше — поднимать на уши гильдию шахтеров.

Огуз, подумал я, когда бежал назад к стене по улицам, которые быстро заполнялись внезапно мобилизованными, сонными, испуганными людьми, не знал меня так хорошо, как я знал его. Он решил, что я сниму артиллерию, чтобы защитить гавань от его мифического флота. Но я не стал так поступать. Я построил новую технику — машины на Стене были специально заточены под стрельбу каменными шарами, и, вместо того чтобы их переделывать для противостояния кораблям, проще было сделать что-то новое с нуля. Конечно, только инженер смог бы принять это в расчет. Он ожидал, что огневая мощь на крепостных валах уменьшится на треть и потери будут обильные, но не катастрофичные — такую цену Огуз всегда был готов заплатить. Могу вообразить его удивление, когда он обнаружил, что не все продумал. Поделом подлецу.

Представитель гильдии шахтеров ждал меня у ворот башни. Я немного знал его — из Зеленых, спокойный тип, вроде бы надежный. Я объяснил:

— Помнишь, твои люди ямы под воротами вырыли? Так вот, враг везет сюда тяжелую технику — чтобы обрушить каркасы, засыпать ямы камнями и проехать к воротам. Я хочу, чтобы ты открыл ворота с нашей стороны, спустился под землю и избавился от этих камней — желательно со скоростью поступления. Сможешь организовать?

Он посмотрел на меня так, как будто я спрашивал у него таблицу умножения.

— Мне нужно десять минут, — ответил он.

— Спасибо, — выдохнул я.

Артавасдус отвечал за оборонительные учения и действия — и где же он сейчас? А он уже был там — порой я спрашиваю себя, когда это простые строители и проектировщики успели стать мастерами военного дела? — и отдавал приказы высоким, чуть раздраженным голосом, демонстрирующим, что ситуация под его контролем. Он выдвигал подручных на позиции — правда, если я его слышал, то и враг тоже. Не то чтобы это имело значение, но, может, с «мастерами» я поторопился.

Скача через две ступеньки, я вновь забрался по лестнице на стену. До меня немного запоздало дошло, что никто не знает, где я, и это плохо — люди должны быть в состоянии найти меня и слушать мою команду. Вдруг прямо передо мной выскочил Фаустин — тапки на босу ногу, желтый шелковый халат.

— Мне сказали, ты будешь здесь, — выпалил он. — Какой ужас, Орхан, что нам делать?

Башня, в которой я находился, стала штабом командования всей обороной — просто потому, что я был в ней, — и я был так занят людьми, бегающими в поисках решений, что у меня не было времени перевести нас всех в место получше. Излишне упоминать, что мы и собственных мыслей не разбирали из-за проклятого грохота катапульт, окружавшего со всех сторон. Стены и пол дрожали. Ни стола, ни стульев, ни писчих принадлежностей тут не было — потом, правда, появился Зеленый с толстой пачкой бумаги, рожком чернил и целой коробкой перьев. Честь и хвала ему или тому, кто послал его и таким образом снял с меня обязанность думать сразу за всех и обо всем.

Время от времени во всеобщую толкучку вваливался Гензерик — сообщить, далеко ли продвинулся враг. Силам Огуза пришлось несладко — уцелевшие навесы натыкались то и дело на разрушенные, застревали, образовывались чудовищные заторы то тут, то там. Я все время спрашивал, как у нас дела с боеприпасами, скоро ли они кончатся? И когда мне ответили, что всё в порядке, что мы сможем поддерживать плотный огонь еще несколько часов как минимум, я едва ли поверил. Как такое возможно, учитывая спешку, с которой мы готовились встречать осаду? Когда это я успел позаботиться обо всем? На самом деле я банально запамятовал, что подрядил тысячу мужчин и женщин работать круглосуточно, несколько недель кряду на заготовках — так что тех же каменных шаров у нас и впрямь было хоть завались. Дико нервничая, я все время допытывался, который час, — и слышал в ответ «пять минут с тех пор, как вы спрашивали в последний раз», и всякий раз удивлялся. Я-то думал, в этом ужасном, раздираемом дрожью помещении мы провели несколько дней, если не недель, и люди, говорившие мне о считаных минутах, очевидно, наглейшим образом лгали. И это их, пропащих лжецов, я почитал за союзников!

В какой-то момент меня осенило. Хорошие идеи и здравый смысл давно меня покинули, но это уже было не важно. Мои подчиненные справлялись со всем сами. Все эти минуты и дни прошли за прикидками — что будем делать с тем, с этим, когда и как. Помню, как слезно уговаривал кого-то приказать смениться экипажам катапульт — ребята не смогут так долго держаться на ногах, они устанут, они повалятся с ног, они будут мазать, мы проиграем; посмотрев на меня точно на маразматика, этот кто-то сказал, что смена производится каждую четверть часа, ведь именно такой порядок я сам утвердил около трех недель назад. Оказалось, они действительно слушали меня.

И я продолжал улавливать этот громкий, раскатистый голос где-то на зубцах башни, в которой мы находились, — громовым эхом он разносился по лестничной клетке, и даже свист требушетных залпов не мог заглушить его. Лисимах подбадривал солдат — этим ведь я должен был заниматься, но у меня не было сил, никаких сил, голова раскалывалась, и я молил кого-нибудь пойти и сказать ему, чтобы он заткнулся. Гензерик отметил, что герой Города отлично справляется со своими обязанностями — когда он рядом, люди хоть горы свернуть готовы, — но, если я намерен помешать, можно отдать прямой приказ. Потом он сменил тему.

Я помню, как страшно мне хотелось отлить, но времени не было.

Внезапно стук и тряска унялись.

— Что стряслось? — всполошился я, и мне сказали, что враг подошел на такое расстояние, где от артиллерии будет мало толку. Они здесь.

Башня заходила ходуном пуще прежнего. Я был уверен, что в нас попали — но, судя по всему, нет: стены, потолок и пол хранили целостность, люди вставали на ноги, все еще живые. Кто-то просунул голову в дверь. Он объяснил переполох тем, что у ворот продавило настилы защитных ям.

Все в спешке покинули комнату, кроме меня. Все они были нужнее на стене — всякая пара рук, способная натянуть тетиву, метнуть ядро, удержать щит. А от меня толку вовсе не было.

— Оставайтесь здесь, — сказали мне, — в безопасности.

И я остался — наедине с темнотой; единственным источником света нам служила масляная лампа, которую кто-то забрал с собой. Не знаю, как долго пробыл один, без хоть какой-то внятной мысли в голове. Сходив помочиться на стену (что чуть-чуть помогло собраться), я снова уселся на пол, скрестив ноги, с ужасом вдруг осознав, что сделал все, на что способен, и теперь совершенно бесполезен. Доверял ли я этим храбрым, умным, блестящим людям, моим друзьям, которые только что доказали, как хорошо научились со всем управляться самостоятельно, продолжать оборону? Черта с два. Я закрыл глаза — не ведаю в душе зачем, кругом и так царил мрак. Снаружи шумело все так же страшно, и я потерял способность отличать звон тетивы от визга смертельно раненного.

Раньше я никогда не бывал таким бесполезным. Новый опыт удручал.

— С вами все в порядке?

Последнее, что я ожидал услышать, — женский голос.

— Труха?

Она ненавидит, когда я так обращаюсь к ней.

— Почему вы сидите в темноте?

— Кто-то унес лампу.

— О…

— Доложи обстановку.

— Они достигли стены. Катапульты не приносят никакой пользы, поэтому экипажи временно распущены. Я послала людей за копьями и мечами, но…

Все ясно. На поприще сильных и грубых мужчин мы с Трухой оказались лишними. Логика ясна. Она была женщиной, а я — немощным трусом. Какой от нас прок? Один лишь вред — если кто-то вдруг бросится защищать нас, ему, вероятно, настанет конец, ну или он как минимум будет ранен или отвлечен. Кстати, вам приходилось замечать у женщин неготовность к резне? Даже когда в редких случаях дело доходит до рукоприкладства (друг с другом), они либо царапаются, либо раздают пощечины, но почти никогда не пытаются покалечить или убить. Колото-резаные травмы, удары тупыми предметами, битье ногами, расчленение — это все не в женской природе. Говорят, это доказывает, что мужчины лучше женщин. А я думаю, все ровным счетом наоборот.

— Как у нас дела? — спросил я тихо.

— Не знаю. Пока не рассветет — сложно сказать. Наши лучники ведут огонь по теням и шорохам. Думаю, вы правильно поняли про буры. Осадных башен не видать, мы бы уже поняли, что они там — они ведь высокие… Но что-то все время грохочет, будто бы камни сыплются с телег.

— Я послал шахтеров охранять ямы…

Она кивнула:

— Артавасдус поставил на ближайшие к ямам валы отряд — на случай, если кто-то к ним попробует пройти.

Очевиднейшее решение. А я о нем и не подумал.

— Мы израсходовали все масло, — продолжала она. — Но огонь здорово помогал нам.

— Нужно приготовить еще, — сказал я, чуть не брякнув: если утром мы все еще будем живы. — Почему те кувшины не бьются прямо при запуске? Не такие уж они и прочные.

— Это же бедняцкие. — По голосу я слышал, что Труха улыбается. — Перед обжигом в глину помещается проволочный каркас — с такими заготовками массовое производство и быстрее, и проще. Такой кувшин считается дешевым, ну, для бедняков, без изысков… не штучная работа. А я подумала — в нашем-то деле такие даже нужнее.

Гениально. Просто гениально. И об этом я тоже не подумал. Я высказал восхищение ее проницательностью вслух, и Труха тихонько усмехнулась, будто кашлянула в руку.

— Генерал Никифор убрал экипажи и с требушетов, — продолжила свой доклад она, — потому что не понять, поражаем мы цели или палим впустую. На рассвете они пойдут в дело снова. Полковник Артавасдус хотел попробовать зайти с тыла, но генерал не дал добро — сказал, войска еще могут понадобиться в Городе.

— Вот здорово, что меня там не было, — пробормотал я. — Я бы дал добро. И погубил бы нас всех, на хрен.

Труха тактично смолчала.

— Вот, собственно, и всё, — подвела она итог. — А, еще префект Фаустин велел ввести всеобщий комендантский час. Все, кто не дежурит, сидят дома до прихода новостей. Все, кто не воюет, не работает в каменоломнях и оружейных мастерских…

Я кивнул в темноте. Очень разумно. Старина Фаустин… Секунду спустя я нашел в себе силы встать на ноги и доковылять до двери. По пути я споткнулся о протянутые ноги Трухи.

— Все в порядке? — забеспокоилась она.

— Собери артиллеристов в гавани как можно скорее, — вымолвил я. — Срочное дело.

Она вскочила, налетела на меня, отпрыгнула, ойкнув. В голове у меня будто расцвел пульсирующий кровавый бутон — ну или это мозг мой съежился раза в три по сравнению с положенным объемом.

— Что-то не так? — взволнованно спросила Труха.

Я не смог бы объяснить ей. Все дело в том, что, раздумывая во мраке, я пересмотрел второпях сделанные выводы. И пришел к новым: Огуз все-таки не соврал мне.

Он не стал бы. Кто угодно, только не он. Не припомню, чтобы он когда-либо шел на ложь — разве что для того, чтобы кого-то защитить. Скажем, меня.

В таком случае флот осадных барж был реален. Возможно, он уже совсем близко — иначе зачем Огузу бросать так много жизней и прекрасное оборудование в бесполезную атаку, если только не в качестве отвлекающего маневра? И прямо сейчас все обученные артиллеристы, временно освобожденные от обязанностей, отдыхали — когда должны быть на своих постах в доках. И цепь была опущена.

Как я уже говорил, моряк из меня никакой, так что, прежде чем меня осенило, мы с Трухой уже одолели полдороги в порт. Флот Огуза не войдет в залив, пока не рассветет, — рулевым хорошая видимость куда нужнее, чем солдатам, если нет желания расколотить судно о скалы на мели.

Я поднял глаза к чуть-чуть посветлевшему небу.

Артиллеристы под командованием Трухи были в основном Синими, так как Синие традиционно сильны в плотницком деле, строительстве и смежных областях. Но угодило в контингент и человек семьдесят пять Зеленых. Само собой, они примчали в доки раньше меня. Что поделать. У меня короткие ноги.

Я попытался вспомнить, сколько всего человек насчитывает контингент, но голова у меня раскалывалась и ничего не выходило. Хватит ли мне народу, чтобы запустить оба подъемника, смотать тросы и поднять цепь? Понятия не имею. За моей спиной, где-то во мраке ночи, тысячи людей бились насмерть, их убивали стрелы, их рубили мечи — а сам я спешил в совершенно другую сторону, ибо то, чем они занимались, не играло решающей роли. Все, что сейчас имело значение — тонкая инженерная мысль, которую цифры лучше выражают, чем слова: сколько людей физической мощности x требуется для управления лебедкой спецификации y, чтобы создать силу, способную поднять массу m? Вопрос плевый для такого бывалого спеца, как я, верно? Но я был напуган, я устал, и в последние часы еле-еле мог разродиться сколько-нибудь внятной мыслью. Но меня спасла скромная мастерица с нелепой кличкой, способная думать за меня. Не пытайся мой ум сам себя выдавить через уши, я бы посмеялся над собственной никчемностью.

У причалов собралась толпа: мужчины, женщины, дети. Добровольцы — это хорошо, так мы быстрее подымем цепь, подумал я, а потом вспомнил: постойте-ка, я же никого не посылал за добровольцами.

Труха, стоя перед группой артиллеристов, на повышенных тонах разговаривала с каким-то робуром, которого я узнал, но вот имени вспомнить не смог. Я никогда не видел ее такой злой — и не думал, что увижу. Она почти кричала, попрекая стоящего перед ней в саботаже, в законченной, непроходимой тупости. И этот тип раззявил гнилой свой рот — и бросил ей в лицо:

— Уйди с дороги, молочница, пока не пришиб.

Я трус. Я бегу от рукоприкладства как от огня. Но мгновение спустя я продрался через всю эту толпу огромных мужиков и меня пришлось держать за руки, чтобы я не удавил того ублюдка прямо на месте. Сама Труха успокаивала меня: все в порядке, ничего страшного. В подобных ситуациях я и сам обычно что-то такое лопочу.

— Что происходит? — спросил я ее, взяв себя в руки. — Кто все эти люди?

Задавшись вопросом, я с ходу смог уловить часть ответа. Робур, которого я только что намеревался убить, был рекрутером Зеленых, и все его дружки, собравшиеся тут, тоже принадлежали к этой фракции. Толпа собралась не для того, чтобы помочь, — ясно как день божий.

— Этот человек, — объяснила Труха, нанеся «человекам» самое серьезное оскорбление в истории семантики, — думает, что флот селроков уже в пути, чтобы эвакуировать вас и ваш ближний круг. Я говорю ему, что он не может сильнее ошибаться, но он и слушать не хочет!

Я высвободил руки.

— Ты идиот, — сказал я робуру. — Да, флот приближается. Только вот это не селроки, а шердены. Вот для чего мы подняли Ожерелье Йовия. Ты совсем от жизни отстал?

— Чушь собачья, — бросил рекрутер. — Все это возня для отвода глаз. Ты знал, что на Город нападут этой ночью, и договорился с дружками из Селрока, чтобы они приплыли и забрали тебя, как только запахнет жареным. Но хрен тебе, а не спасение. На эти корабли сяду я и мои люди. А ты оставайся здесь со своими Синими подсосами и хоть носом жуй всю эту чертову осаду.

Я уставился на него во все глаза. Не перестаю обманываться, убеждая себя в том, что понимаю людей, что могу предсказать все их глупые и жалкие фортели. Думаю, если Бог есть, — с помощью таких, как этот рекрутер, он преподает мне уроки смирения.

— Ты неправ, — сказал я. — Ради всего святого, недоумок, если бы я хотел пропустить селроков в залив — послал бы я людей надрывать животы, поднимая гребаную цепь?

— Отвод глаз, — повторил он, и я клянусь — для него все так и было, ни во что другое он не верил. Что, скажите на милость, можно противопоставить вере? А драгоценное время уносилось прочь.

Я сделал шаг назад.

— Я возлагаю на тебя прямую ответственность, — громко сказал я, — все, что случится дальше, твоя вина.

Потому что, пока мы ссорились, кто-то подошел сзади, отбросив длинную тень. В этом городе есть лишь один человек, достаточно высокий, чтобы отбрасывать тень под таким углом.

— Лисимах, — сказал я.

— Я здесь.

— Убери с дороги этих идиотов.

Лисимах не лишен недостатков, но он делает, что сказано. Скользнув угрем вперед, одной длинной рукой он стиснул макушку моего оппонента, а другую продел ему под подбородок. Жест вышел настолько быстрый, что я и уловить ничего не успел: тихий щелчок — и рекрутер мешком осел наземь. Затем я увидел металлический отсвет — он сверкнул у меня над головой — и Лисимах взялся за любимое дело. Казалось бы, всего пять секунд прошло; но много успевает он сделать за пять секунд. Осознав, что к чему, артиллеристы Трухи подняли ужасный боевой крик — поняв, что снова можно громить Зеленых. Они сильно проигрывали числом, но у них было оружие, и несколько месяцев кряду им приходилось притворяться, что эти люди были их друзьями; так что мы очень быстро и без особого труда добрались до ворот.

39

«От народа, из народа, для народа». Не скажу вот так, с ходу, откуда взялась эта фраза. Она была как-то связана с тем, что некая горстка идеалистов с горящими глазами свергла однажды тирана — чтобы самим стать подобными ему. Ничего хорошего не принесла эта затея, будьте уверены. Спаси Господи людской род.

Когда император и знать жиреют, а народ голодает и страдает, ты обычно говоришь себе (я, по крайней мере, говорю или говорил) — с этим нужно что-то делать. Так дальше нельзя. Львы не имеют права и дальше безнаказанно топтать червей. А потом происходит сдвиг, и что оказывается? Что люди — это… ну, люди, собирательное существительное для огромного количества разнородных субъектов. Из которых ни один не совершенен: некоторые абсолютно порочны, а большинство монументально глупы. Так же глупы, как император, знать, духовенство, военные, магнаты и правящая верхушка организованной преступности, — только и всего. Когда дело доходит до сдвига, их так много — прочных, как кирпичи. И никому из них не доверишь в здравом уме штурвал корабля или полковой денежный фонд — да даже и собаку свою оставить на таких остережешься. Да что там — кухонный ножик в руки не дашь.

Я говорю как человек из народа. В свое время я совершил несколько колоссальных глупостей. Я никогда не просил, чтобы меня ставили в положение власти. Бóльшую часть времени я делал все, что мог, и этого никогда не хватало. Это все было глупо в основном.

В свое время я встретил трех, может быть, четырех по-настоящему умных мужчин и женщин. В их числе — Огуз, мой старый приятель, который почему-то всегда был обо мне высокого мнения. Думаю, этим все сказано.

40

Как только мы с Трухой отворили ворота, я крикнул:

— Лисимах, собирай всех Синих сюда!

Не думал, что он послушается — все равно что звать собаку, почуявшую оленя, — но верзила на диво быстро провел весь наш отряд куда нужно, проследив, чтобы никто лишний не затесался. Мы заперли ворота, и толпа тех Зеленых, что остались снаружи и в живых, навалилась на них всем весом и чуть не свалила. Но Лисимах с нашей стороны поднял решетки, и они удержались. На время проблема была решена.

Я послал человека на вершину смотровой башни.

— Что мне высматривать? — удивился тот. — Темень же страшная!

Я позаботился о том, чтобы площадки подъемников были хорошо освещены. Сняв клинья-предохранители с рычагов, я разделил все наши силы пополам. Трухе досталась в распоряжение одна группа, мне — другая. У нас получится, сказал я себе, отдал приказ — и всем весом навалился на рычаг. Тот не сдвинулся с места. Ни на дюйм.

— Нужно больше людей, — озвучил некто блестящую мысль. — Нас просто не хватает.

За воротами, которые сейчас пытались пробить вынесенными из ближайшей корчмы скамейками, людей было много — тех, от чьего имени я и вел эту безумно трудную войну. Еще пара десятков ребят с сильными руками и широкими плечами — и мы бы подняли эту цепь на раз-два. Там, за воротами, лежал целый Город, полный людей, чье выживание так сильно сейчас зависело от двух огромных железяк, но мы не могли связаться с ними, дать им знать, что нам нужна помощь. Я придумал уйму уловок, велел построить тысячу машин и механизмов — да вот только людьми, похоже, пренебрег. Не посчитал нужным завоевать их сердца и крошечные-крошечные умы. И рычаги намертво встали в пазах, и цепь не могла подняться, и все мы были обречены. Я предал друга и собственный народ — ради чего, спрашивается? Да просто так. Есть такой бородатый афоризм: «Можно лошадь свести к водопою, но нельзя заставить ее пить». Не думаю, что кто-то может.

— Суда идут! Суда! — закричал кто-то. Ну раз сюда, подумал я, может, помогут эти хреновы рычаги сдвинуть, а потом понял, что ослышался. «Суда», а не «сюда», и значить это могло лишь одно. Вот же дьявол.

Оставив артиллеристов героически висеть на рычагах, не желающих сдвигаться ни на дюйм, я вышел наружу, в мягкий рассветный пурпур. Только что взошедшее солнце, до боли в сердце красивое, сверкало на водах. Утренний прилив уже гнал в залив многие сотни кораблей, и мне прекрасно были видны их паруса.

Ну что ж. Почти получилось. Мы почти спасли Город и его несносных жителей от гибели. Почти победили, наплевав на непреодолимые препятствия. Мы подняли со дна — кому скажи, не поверят — чертово Ожерелье Йовия; жаль, что слишком поздно. Отличная амуниция — разве что амбиции подвели. Жаль, что так получилось.

Ну и плевать, вклинился противный внутренний голосок. Огуз, мой добрый друг, дал четкий приказ — пощадить меня в любом случае. Все, что нужно сделать, — поговорить с первым попавшимся вражеским офицером, объяснить, кто я такой. И быстрый шлюп благополучно унесет меня подальше от всей этой кутерьмы. Все ведь было предрешено, да? С самой первой встречи с Огузом. Где-то, говорят, существует чудаковатый культ, который предполагает, что царь богов послал своего старшего сына на землю, дабы тот умер за грехи людей. Сына арестовали как смутьяна, распяли на сколоченных крест-накрест досках, и он умер, а позже — воскрес из мертвых, вроде как что-то этим доказав, только не очень понимаю, что именно. Сдается мне, старший сын прекрасно знал, что воскреснет, — в отличие от своих врéменных собратьев-смертных; для него это была лишь фаза, этап, а для них — конец. Наверное, поэтому культ и не прижился — не увязывались в нем концы с концами. Не важно. Все кругом смертны, а меня эта чаша минует. В любом случае. Как бы ты ни извивался, приходит время, когда стоит понять, что ты проиграл.

— Лисимах, — позвал я.

— Лидер Орхан?

— Оставайся здесь, — сказал я ему. — Я категорически запрещаю тебе ступать на эту набережную, пока я жив. Останься здесь и организуй оборону.

Лисимах пристально глядел на меня. Он был почти что в агонии. По какой-то едва ли постижимой причине этот монстр любил меня — или те идеалы, что я, по его мнению, отстаивал.

— Пожалуйста, — сказал я.

В его глазах стояли слезы.

— Конечно, — сказал он. Повернувшись к нему спиной, я зашагал прочь.

Набережная пустовала. Все были наверху, силясь раскрутить лебедки. Ну и хорошо. Никто не увидит, как я подойду к вражеским солдатам, подниму руки над головой и прокричу — не трогайте меня, я Орхан, друг Огуза. Все решат, что я погиб в бою, в последнем порыве героической глупости, — так будет лучше. Да что они обо мне знают?! Может, я идиот, но не таких масштабов.

Стыдно ли мне? Да, немного. Хотя едва ли я виноват в провале — я сделал все, что мог, и этого почти хватило. В основном я просто чувствовал себя очень, очень уставшим.

На моих глазах корабли приближались, превращаясь из далеких миниатюр в до боли знакомые фигуры. Это были имперские военные суда — очевидно, Огузу посчастливилось захватить их вместе с армией и амуницией. Я пересчитал корабли, прикинул в уме количество солдат на один корабль. По меньшей мере десять тысяч солдат. Даже если бы каждый человек в Городе, способный носить оружие, не был занят спасая стену от беспощадной диверсии Огуза, шансов победить десять тысяч воинов, внезапно нагрянувших в доки, к свободному коридору в самое сердце Города, у нас не было. На воротах мы продержались бы час или около того; Лисимаху бы понравилось такое — герою да пасть в отчаянном бою и в зените славы, все в таком духе. Нико почти наверняка сражался бы с нами и отдал бы жизнь за честь своей благородной семьи — тем оправдавшись, искупив свои ошибки. Я бы хотел дать ему такую возможность, честь так много значит для него. Но теперь уж — к черту обоих. Если и есть в этой жизни правда, она такова — если ты слаб, победить тебе не дано; самое большее, на что тебя хватит, — чинить врагу мелкие пакости какое-то время.

Я стоял на причале и смотрел на заход кораблей, прокручивая в уме список людей, которых намеревался спасти любой ценой. Айхма, Труха. Артавасдус — если возьмется за протянутую руку. Арраск и Бронеллий — хотя обе Темы уж давно разонравились мне. И не следует забывать бедного Фаустина, который всегда делал все возможное, чтобы быть моим другом, хотя и мои, и его потуги в конечном счете не стоили и гроша. Никто другой не шел мне в голову. Наверное, я кого-то забыл, как всегда, и корил бы себя позже, когда этот кто-то был бы уже мертв. Что мне, конечно, следовало сделать, так это обзавестись вдумчиво составленным списком. Теперь уже слишком поздно. Ну что ж.

Первая шеренга судов — дюжина — миновала линию, где должна была протянуться цепь, если б нам свезло ее поднять. Даже если произойдет какое-то чудо и эта бронзовая хрень вылетит из воды разъяренным змием, солдат с этих двенадцати кораблей хватит, чтобы перебить всех в порту. Игра окончена — и да простит меня Бог, но у меня отлегло от сердца, едва я это понял.

Загрохотали якорные цепи. Ударились о воду первые лодки. Я устремил взгляд на самую ближнюю — которая причалит первой. Гребцы пока стояли ко мне спиной, а я репетировал свою речь. Пощадите меня, я Орхан, друг Огуза. Эти слова я повторял про себя вновь и вновь.

41

Вы, наверное, догадались, как много в этом повествовании ненадежных частей.

«Уж больно этот парень хорош в своей истории — и язык у него подвешен на зависть, он умен, изворотлив как угорь, слишком владеющий ситуацией, чтобы это было достоверно, и всегда у него в рукаве какая-то хитрость и нужные слова. Что ж, мне плевать. Это моя история, и если я хочу показаться настолько крутым, насколько это возможно, почему нет? Через сто или тысячу лет кто будет знать, как оно было на самом деле? Я сделал, что мог, и никто особенно не потрудился меня поблагодарить тогда. Я потрудился все это записать и сохранить, чтобы деяния и страдания и т. д… По трудам и честь.

Так или иначе — даже мне наглости не хватит обвести тебя вокруг пальца сейчас, в этот самый момент, перед лицом кораблей, с которых вот-вот на берег сойдут силы врага — и убьют всех, за кого я сражался. Я не стану выставлять себя в выгодном героическом свете, не обыграю все так, чтобы ты подумал обо мне хорошо. Только представьте, как я стою на причале, готовый совершить предательство в обмен на собственную никчемную шкуру, — и не смейте, заклинаю, не смейте меня в этот момент жалеть.

42

Лодка стукнулась о каменный причал, и из нее выбрался человек в красной тунике, с блестящим шлемом на голове. Я уставился на него. У него была синяя кожа.

Он огляделся, затем подошел ко мне.

— Где все? — спросил он. — Ты кто такой, черт возьми?

— Я Орхан, — представился я, — а ты кто?

Он вздохнул.

— Кто в Городе главный? Приведи мне его.

— Это я.

Он смерил меня полным презрения взглядом человека усталого и занятого.

— Я — хочу — пообщаться — с главным, — медленно произнес он. — Понимаешь?

— Я Орхан, — повторил я. — Полковник Имперских инженерных войск. А ты кто такой?

Он открыл было рот, потом — снова закрыл. Вспомнил, наверное, что есть такой млеколицый в Городе, которому доверили инженерные войска, — и куда только катится мир?

— Адмирал Ауксин, Шестой флот. Бога ради, возьми себя в руки. Что с тобой такое?

43

Я просто плакал. Навзрыд. Слезы катились по моему лицу каким-то нескончаемым безумным потоком, и мне это самому не нравилось. Кое-как я отчитался перед Ауксином — самым суконным военным языком, на какой только был способен. И когда весь запас слов и сил исчерпался, я просто застыл на причале как аршин проглотив.

Ауксин окинул меня внимательным взглядом.

— Значит, Великая Печать у тебя, — уточнил он.

Я достал регалию из кармана и протянул ему. Он чуть вздрогнул, как если б от нее скверно пахло.

— Боже милосердный, — только и вырвалось у него. Потом, думаю, Ауксин вспомнил о том, что является адмиралом Имперского флота, и взял себя в руки.

— Город подвергся нападению? — спросил он.

Я сначала просто кивнул, а потом — счел нужным пояснить:

— На него нападают прямо сейчас. Силы врага пытаются прорваться за стену.

Еще один кивок. Я видел, как Ауксин пытается решить, верить мне или нет.

— На моих кораблях девять тысяч солдат, — сказал он, помолчал немного, после чего спросил: — Нужно ли?..

Я вспомнил, что являюсь фактическим главнокомандующим, и ответил:

— Да.

— Отлично. — Ауксин мгновенно преобразился, как боги в легендах: вместо усталого мужчины средних лет в красной накидке передо мной стоял огненный столп. Тут же, по первому зову, рядом с ним материализовались младшие офицеры штаба. Он рявкнул приказ, они повернулись и побежали. Позади него я видел швартующиеся корабли. Ну вот и все. За дело взялся настоящий профи. Мне только и оставалось, что уйти.

— Куда это ты собрался? — окликнул меня адмирал.

Странный вопрос.

— Я тебе нужен? — спросил я, обернувшись.

— Вы командир, — грозно пробасил Ауксин. — Разве не это вы мне только что сказали?

Тупой млеколицый, наверняка подумал он, но вслух не сказал.

— Ты — старший офицер. На кораблях — твои люди.

— Это так не работает. — Он был на волосок от того, чтобы потерять самообладание. — Вы что, не понимаете цепь командования?

Слишком много для одного дня.

— Не понимаю, — сказал я. — Я строю мосты.

Пока я шагал прочь, он что-то орал мне вслед, но я не остановился.

44

Мне сказали, что осада повисла на волоске. Конечно, моряки Ауксина переломили ход событий и худо-бедно спасли положение, но не раньше, чем враг сокрушил эхменской буровой машиной пятьдесят ярдов Северной стены, прорвался внутрь и захватил контроль над половиной Старого города. На защиту Сенного рынка были брошены огромные силы. Синих перебили всех до единого; Зеленых постигла бы ровно та же участь, не вмешайся с контратакой Ауксин. Объединенными усилиями врага удалось загнать на Ипподром, и, как только ворота были закрыты снаружи, адмирал приказал своим людям поджечь комплекс. Уж много лет нам твердили о том, что Ипподром — смертельная западня, ждущая своего часа катастрофа скорого приготовления: изобилие старых деревянных скамей и половиц, брезентовые навесы, пристройки из шпона, держащиеся на одних только хлипких гвоздях, потертых канатах и добром слове. Твердили — и не обманывали: полыхало так, что страшно было смотреть. Пара сотен рассредоточившихся по городу солдат противника попытались сдаться, но Зеленые вырезали их прежде, чем люди Ауксина смогли помешать им.

Излишне говорить, что я держался подальше от сражений, хоть адмирал и настаивал, чтобы на важные встречи я являлся лично. Я представил его Нико (Аустин назвал встречу «организованной передачей командования», и я понимал, к чему он клонит). Нико был рад его видеть — это еще мягко сказано: его будто вознесли в небеса на огненной колеснице и усадили по правую руку от Бога. Ну еще бы — наконец-то настоящий военный. Оставив голубков ворковать, я улизнул через Колокольный двор, миновал несколько переулков и свернул в направлении Нижнего города.

Именно там в меня и угодила эта дурацкая стрела.

45

Чудовищная неудача — таков был общий вердикт. Надо думать, шальной выстрел с башни Северных ворот, где почти уже подошла к концу зачистка последней из вражеских штурмовых бригад. И угораздило же эту стрелу попасть мне прямо в живот. Я схлопотал заражение крови — так это называют врачи. От такого, как меня заверили, люди иногда оправляются, встают на ноги — так что, пока теплится жизнь — остается надежда.

46

К тому времени как я пришел в себя, атака уже закончилась. Ауксин разбудил меня. Ему нужна была Печать и подпись на клочке бумаги, чтобы подтвердить свои полномочия, — пришлось поднять мою руку за запястье и поводить ею туда-сюда.

Было больно. Чтобы как-то отвлечься, последние четыре дня я провел, надиктовывая эту историю. Много людей порывалось повидать меня, но в дверях их встречал Лисимах и никого не пускал. Я и сам не хотел никого видеть — вдруг это будет последний раз. Айхма закатила настоящую истерику, требуя аудиенции, и тогда Лисимах влепил ей пощечину и вытолкал взашей. Умирать и так страшно. Я не мог столкнуться еще и с этим.

Мне пришла передача от Огуза. Думаю, он пока не слышал, что меня подстрелили. Нам удалось сохранить все в секрете (по крайней мере, пока), что в условиях Города если не чудо, то близко к тому.

Он передал мне в подарок книгу в довольно необычном переплете. Сперва я решил, что он из обычной кожи, на которой оставили шерсть. Но эти волоски, урезанные на длину примерно в полтора дюйма, были золотистыми. Книга обтянута человеческим скальпом с подстриженными волосами. Это был «Путеводитель по осадным практикам» Плангина. Всегда хотел его прочесть, но книга была редкой как драконий зуб.

К книге прилагалось письмо:

Огуз — Орхану, с приветствием.

Спасибо за предупреждение. Ты был абсолютно прав насчет моей жены. Ты спас мне жизнь. Прими от меня этот скромный знак благодарности в память о моей жене.

Как ты, наверное, уже знаешь, Шестой флот сумел прорвать блокаду и потопить все мои штурмовые баржи. Обидно, конечно — но в долгосрочной перспективе никакого значения не имеет. Ты, разумеется, сможешь теперь пополнять запасы извне, вербовать и доставлять наемников для охраны стен, взимать дань с тех немногих регионов Империи, что пока еще не пали. Вполне возможно, год или два вы продержитесь. Если ты всерьез считаешь, что продлевать агонию — хорошая идея, то прими мои поздравления.

Ты мой старейший друг и ты спас мне жизнь. Но иногда ты бываешь настоящей занозой в заднице.

Береги себя.

47

Здесь моя история неожиданно подходит к концу. Как и моя жизнь, так что придется вам простить меня за то, что я не связал концы с концами и не дал попрощаться с теми, за чьими приключениями ты следил. Извините, но тут я бессилен. Если каким-то чудом Город уцелеет, то, возможно, уцелеют и официальные записи, и ты сможешь узнать в архиве о бракосочетаниях и датах смерти. В противном же случае — ну, черт возьми… Самое большее, что может сделать человек, подобный мне, — пролить немного света в темноту. Как только свеча начнет жечь мне руку, мне придется ее задуть. Кроме того, я ведь никакой не историк, я инженер.

Бедному многострадальному клерку до смерти надоел звук моего голоса, поэтому я буду краток. Это разочаровывающая история Орхана, сына Сийи Доктуса Феликса Преклариссимуса — изложенная, чтобы деяния и страдания великих людей никогда не были забыты. И поэтому я посылаю ее тебе, Огуз. В конце концов, когда работа твоя будет закончена, не останется ни одного робура, способного прочесть или сохранить ее. Когда черви унаследуют землю, они, возможно, захотят когда-нибудь, чтобы кто-то им напомнил о последнем предсмертном стоне львов. Кроме того, после всех неприятностей, которые я тебе причинил, я думаю, что должен тебе подарок на память. К сожалению, это все, что у меня осталось. Приношу свои извинения за то, что встал у тебя на пути, спутал карты, стал помехой. Так друзья не поступают — но, хотя тебе и трудно, быть может, в это поверить, я все еще твой друг. Очень жаль, что я позволил себя убить. С моей стороны это было в высшей степени неразумно.

Мне правда очень жаль. Но на этом всё.

Прощай.

Послесловие Гильдии переводчиков

Оподлинности и авторстве сего Документа жаркие споры ведутся не первый век, и нет смысла перечислять здесь противоречивые и подчас неубедительные аргументы всех тех академических фракций, что в разное время были вовлечены в обсуждение. Любая из версий может оказаться правдивой. Возможно, перед нами — аутентичное свидетельство военного чина, осуществлявшего оборону уничтоженного города Р.; с равным успехом это может быть и подделка времен Реставрации, созданная с целью продвижения спорной повестки Фонда по «обелению» контрреволюционной коалиции. Возможно, ближе всего к истине ироничная версия Кембера, расценивающего содержание рукописи как аллегорию метафизико-алхимического толка, вовсе не подкрепленную фактами истории.

Текст в его изначальном виде отмечен рядом серьезных проблем — несоответствия, возможная утрата существенных и значимых фрагментов, вопросы к достоверности героя-повествователя. Недавно историки попытались связать фигуру Орхана из «Комментариев» с личностью военного инженера Ориона Перегрина, приводя в доказательство дошедшую до нас в крайне неудовлетворительном состоянии запись из «Ноб Баско», которую они называют «мост посреди пустоты». Тем не менее мало кто сомневается в датировке «Ноб Баско» серединой VII века — что на сто пятьдесят лет предваряет события, якобы описанные в «Комментариях».

В таком случае нет никаких веских доказательств того, что какая-либо часть изложения Орхана достоверна — или что он в принципе когда-либо существовал.

Поэтому, к сожалению, у нас не остается иного выбора, кроме как дать рассказчику говорить за себя. Чрезвычайно досадно, что единственный свидетель столь существенных событий оказался настолько некомпетентным, ненадежным, эгоцентричным и малограмотным. Но, принимая во внимание чудесное спасение рукописи из погибших библиотек Пермадеи и Мезантии, ее шестисотлетнее отсутствие и повторное обнаружение в конфискованной семейной библиотеке клана Мец’Окк (среди бумаг, которые предполагалось разрезать и впоследствии использовать для переплетных работ), мы должны быть благодарны и за то немногое, что у нас есть.

Content

К. Д. Паркер
Шестнадцать способов защиты при осаде

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Послесловие Гильдии переводчиков