Кристин Ханна

Зимний сад

Моему мужу Бенджамину, как и всегда;

моей маме – жаль, что ты больше не расскажешь мне историй из своей жизни;

моему папе и Дебби – спасибо за лучшую в жизни поездку и за воспоминания, которые останутся навсегда;

и моему милому Такеру – я очень тобой горжусь.

Твое приключение только начинается

Нет, это не я, это кто-то другой страдает,

Я бы так не могла, а то, что случилось,

Пусть черные сукна покроют,

И пусть унесут фонари…

Ночь.

А. А. Ахматова «Реквием»

Winter Garden by Kristin Hannah

Copyright © 2010 by Kristin Hannah

© Камилла Исмагилова, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2023

Пролог

1972

На берегах могучей Колумбии в то морозное время года, когда дыхание вырывается облачками пара, в питомнике «Белые ночи» царила тишина. До самого горизонта простирались ряды сонных яблонь, чьи крепкие корни сплелись глубоко в холодной, благодатной почве. Температура опускалась все ниже и ниже, из земли и неба будто вымывались краски, и в этой белизне дни стали неотличимыми друг от друга. Все замерзло, стало хрупким.

Нигде холод и тишина не были столь заметными, как дома у Мередит Уитсон. В свои двенадцать она уже знала, какие пропасти могут разверзаться между людьми. Она мечтала, чтобы ее семья была похожа на те идеальные и дружные семьи, которые показывают по телевизору. Никто, даже любимый папа, не понимал, какой одинокой, какой невидимой она ощущает себя в этих стенах.

Но завтра вечером все изменится.

Она придумала гениальный план: сочинила пьесу, взяв за основу одну из маминых сказок, и собиралась показать ее на ежегодной рождественской вечеринке. Легко можно представить подобную сцену в какой-нибудь серии «Семьи Партриджей»[1].

– Почему я не могу сыграть главную роль? – хныкала Нина. С тех пор как был дописан сценарий, Мередит отвечала на этот вопрос как минимум в десятый раз.

Развернувшись на стуле, она поглядела на девятилетнюю сестру, которая, сгорбившись и поджав под себя колени, сидела на паркете в детской и рисовала на куске старой простыни светло-зеленый замок.

Мередит прикусила губу, еле сдерживая раздражение. Замок был нарисован неаккуратно, совершенно не так, как нужно.

– Что, опять будем это обсуждать?

– Но почему, почему я не могу быть крестьянкой, которая выйдет замуж за принца?

– Ты сама знаешь. Принца играет Джефф, а ему тринадцать. Рядом с ним ты будешь выглядеть глупо.

Нина сунула кисть в пустую консервную банку и села на пятки. Она была похожа на эльфа: короткие черные волосы, ярко-зеленые глаза и бледная кожа.

– А в следующем году ты мне дашь эту роль?

– Обязательно, – ухмыльнулась Мередит. Ей нравилось думать, что ее затея станет семейной традицией. У всех ее друзей были такие, но Уитсоны во всем отличались от остальных. На праздники к ним не съезжались родственники, никто не готовил на День благодарения индейку, а на Пасху – запеченную ветчину, даже произносить молитвы не было принято. Что и говорить – они с Ниной даже не знали, сколько их матери лет.

Все потому, что мама родилась в России, а в Америке у нее не было близких. По крайней мере, так говорил им папа. Сама мама о себе не рассказывала почти ничего.

Мысли Мередит оборвал внезапный стук в дверь. Обернувшись, она увидела Джеффа Купера и папу, вошедших в комнату.

Она вдруг ощутила, будто медленно наполняется воздухом, как надувной шар. Виной тому был Джеффри Купер. Они дружили с четвертого класса, но с недавних пор он стал вызывать у нее непривычное чувство. Волнение. Иногда дух захватывало от одного его взгляда.

– Ты как раз к репетиции.

Он улыбнулся, и ее сердце на мгновение замерло.

– Только не рассказывай Джоуи и пацанам. Узнают – в жизни от меня не отвяжутся.

– Кстати, о репетиции, – шагнув вперед, сказал папа. Он все еще был в рабочей одежде – коричневом полиэстеровом костюме с оранжевой строчкой. Вопреки обыкновению, на лице у него не было и тени улыбки – ни под густыми черными усами, ни в глазах. В руке он держал сценарий. – Это тот самый спектакль?

Мередит вскочила со стула:

– Думаешь, ей понравится?

Нина тоже встала. Ее лицо, формой напоминающее сердечко, приняло непривычно серьезное выражение.

– Понравится, пап?

Стоя над простыней со светло-зеленым замком, нарисованным в духе Пикассо, и рядом с кроватью, заваленной костюмами, все трое переглянулись. Хотя вслух они об этом не говорили, каждый понимал, что Аня Уитсон – холодная натура; если в ней и было немного тепла, то отдавала она его только мужу, а дочерям не доставалось почти ничего. Когда они были младше, папа пытался убедить их, что это не так; словно фокусник, он отвлекал их внимание, ослепляя безудержной нежностью, – но в конце концов, как бывает всегда, иллюзия рассеялась.

Так что всем было ясно, о чем Мередит спросила на самом деле.

– Не знаю, Бусинка. – Папа потянулся в карман за сигаретами. – Мамины сказки…

– Я обожаю их слушать, – сказала Мередит.

– В остальное время она с нами почти не разговаривает, – добавила Нина.

Папа зажег сигарету и, прищурив карие глаза, поглядел на дочерей сквозь серое облачко дыма.

– Да, – вздохнул он. – Просто…

Мередит осторожно подошла к нему, стараясь не наступить на Нинин рисунок. Она понимала его сомнения: никто из них никогда не знал наверняка, что может растопить мамино сердце. И все-таки Мередит была уверена, что ее способ сработает. Если мама хоть что-нибудь в мире любила, так это свою сказку о безрассудной крестьянке, осмелившейся влюбиться в принца.

– Спектакль идет всего десять минут, пап. Я засекала. Все будут в восторге.

– Ну хорошо, – сдался он.

Сердце Мередит наполнилось гордостью и надеждой. В кои-то веки она проведет рождественскую вечеринку не в темном углу гостиной, с книжкой в руке, и не у раковины, полной грязной посуды. Вместо этого она будет блистать перед мамой. Посмотрев спектакль, та поймет, что Мередит внимает каждому ее драгоценному слову – даже в тихое и темное время, отведенное для сказок.

В следующий час юные актеры прогоняли пьесу, хотя на самом деле помощь Мередит была нужна только Джеффу. Они-то с Ниной знали сказку наизусть.

Когда репетиция закончилась и все разошлись, Мередит продолжила трудиться. Она нарисовала афишу со словами: «Единственный показ: главная рождественская премьера», а снизу приписала имена трех актеров. Затем внесла последние штрихи в нарисованный Ниной задник (впрочем, уже трудно было что-то исправить, краска везде выходила за контуры) и повесила его в гостиной. Подготовив сцену, она обклеила пайетками старую балетную юбку – теперь это наряд принцессы, который она наденет в финале спектакля. Только около двух часов ночи Мередит наконец легла в кровать, но еще долго не могла уснуть от волнения.

День перед вечеринкой тянулся медленно, и вот в шесть часов начали собираться гости. Людей было немного, только привычный круг: мужчины и женщины, работавшие в питомнике, члены их семей, пара-тройка соседей и папина сестра Дора – из его родни больше никого не осталось в живых.

Мередит устроилась на верхней ступеньке лестницы и стала караулить входную дверь. Притоптывая от нетерпения, она выжидала момент, чтобы объявить гостям о спектакле.

Она уже собиралась встать, как вдруг внизу раздался оглушительный лязг.

Только не это.

Мередит вскочила на ноги и сбежала с лестницы, но было уже слишком поздно.

Нина стояла на кухне и, стуча по кастрюле металлической ложкой, вопила: «Шоу начинается!» Что-что, а привлекать внимание она умела лучше, чем кто-либо.

Гости, посмеиваясь, переходили из кухни в гостиную. Рядом с громадным камином, поверх проекционного экрана из алюминия, висела простыня с нарисованным замком. Справа стояла елка, украшенная купленными гирляндами и игрушками, которые смастерили Нина и Мередит. Перед задником устроили импровизированную сцену: деревянный мостик, уложенный на паркет, и вырезанный из картона фонарь, к верхушке которого скотчем примотали карманный фонарик.

Мередит приглушила в комнате свет, включила фонарик и скрылась за задником, где уже ждали Нина и Джефф, оба в костюмах.

Задник едва скрывал их от зрителей. Если она слегка наклонялась вбок, то могла увидеть гостей, а они – ее, и все-таки между ними ощущалась граница. Когда в комнате стало тихо, Мередит глубоко вдохнула и начала кропотливо подготовленный рассказ:

– Ее зовут Вера, она бедная крестьянка, почти никто. Она живет в волшебном Снежном королевстве, но мир, который так дорог ей, гибнет. Ее страной завладели злые силы: по каменным мостовым разъезжают черные экипажи, а их зловещий властелин жаждет все уничтожить.

Мередит вышла на сцену, стараясь не наступить на подол многослойной юбки, оглядела гостей и нашла в дальнем конце комнаты маму, которая даже в толпе казалась совсем одинокой. Ее красивое лицо окутывал сигаретный дым, а взгляд в кои-то веки был устремлен на Мередит.

– Идем, сестра, – громко сказала Мередит, подходя к фонарю. – Мороз не должен пугать нас.

Из-за задника появилась Нина в старой ночной рубашке, на голове косынка. Заломив руки, она посмотрела на Мередит и закричала так пронзительно, что по залу пронесся смешок:

– Неужели это Черный князь наколдовал такой холод?

– Нет. Нам холодно оттого, что мы потеряли отца. Когда же он к нам вернется? – Мередит приложила руку тыльной стороной ко лбу и театрально вздохнула. – Экипажи теперь на каждом шагу. Черный князь становится все сильнее… люди на наших глазах превращаются в дым…

– Смотри! – Нина указала на нарисованный замок и благоговейно произнесла: – Там принц…

На маленькую сцену вступил Джефф. В джинсах, синем спортивном пиджаке и дешевой золотистой короне, венчавшей копну волос пшеничного цвета, он выглядел так прекрасно, что Мередит забыла слова. По его покрасневшим щекам она понимала, что он стесняется, и все-таки, как хороший друг, Джефф не отказался помочь. И улыбался ей так, словно она и правда была принцессой.

Он протянул ей искусственные цветы.

– Я принес тебе две розы, – сказал он, запинаясь.

Мередит дотронулась до его руки, но, прежде чем она успела произнести следующую реплику, среди зрителей раздался какой-то шум.

Повернувшись на звук, она увидела в центре комнаты маму: неподвижная, белая как мел, та гневно сверкала глазами. На ладони у нее проступила кровь. Бокал, который мама держала в руке, она сжала с такой силой, что даже со сцены Мередит разглядела: один из осколков впился ей в кожу.

– Достаточно, – резко произнесла мама. – Это неподходящая забава для вечеринки.

Гости были растеряны, и одни начали подниматься со стульев, другие продолжали сидеть. В комнате стало тихо.

Папа подошел к маме, приобнял ее и привлек к себе. Точнее, попытался: на его ласку она никак не ответила.

– Зря я читала вам эти дурацкие сказки, – сказала мама, ее русский акцент от ярости стал заметнее. – Забыла, что маленьким девочкам только и подавай всякую чушь о любви.

Мередит от унижения не могла пошевелиться.

Она смотрела, как папа отводит маму на кухню, – наверное, чтобы промыть ей руку. Гости спешно покидали их дом, словно сбегали с «Титаника», а спасательные шлюпки ждали за порогом.

Только Джефф рискнул встретиться взглядом с Мередит, и она увидела, как он смущен. Он бросился к ней, по-прежнему держа в руках розы.

– Мередит…

Однако она оттолкнула его и умчалась из комнаты. Только в конце коридора, в темном углу, Мередит наконец отдышалась, ее глаза горели от слез. Было слышно, как на кухне папа пытается успокоить рассерженную жену. Еще через минуту хлопнула входная дверь, и Мередит догадалась, что это ушел домой Джефф.

– Из-за чего она злится? – тихо спросила Нина, подходя к ней.

– Мне-то откуда знать? – отозвалась Мередит, вытирая глаза. – Какая же стерва.

– Не говори так.

Голос Нины дрогнул, и Мередит поняла, что сестра тоже едва сдерживает слезы. Она наклонилась к Нине и взяла ее за руку.

– Что теперь? Будем перед ней извиняться? – спросила Нина.

Мередит вспомнила, как в прошлый раз рассердила маму и пошла извиняться.

– Ей наплевать. Уж поверь.

– И что же нам делать?

Как бы Мередит ни хотелось снова ощутить себя взрослой, как это было утром, от ее уверенности в себе не осталось и следа. Она знала, что будет дальше: папа успокоит маму, а потом заглянет к ним в комнату, начнет смешить, обнимет своими крепкими, большими руками и заверит, что на самом деле мама их любит. И Мередит, утешенная его шутками и рассказами, отчаянно захочет в это поверить. Опять.

– Я уже решила, что сделаю, – сказала Мередит, направляясь по коридору к кухне. Мама сидела спиной к двери, и она мельком увидела ее облегающее платье из черного бархата, бледные руки и совершенно седые волосы. – Я больше никогда не буду слушать ее дурацкие сказки.

Мы не умеем прощаться, —

Все бродим плечо к плечу.

Уже начинает смеркаться,

Ты задумчив, а я молчу.

А. А. Ахматова «Мы не умеем прощаться…»

Глава 1

2000

Неужели вот так и ощущаешь себя в сорок лет? Всего за какой-то год Мередит в глазах людей превратилась из «мисс» сразу в «мэм». Прямо как по щелчку. Хуже того, ее кожа постепенно теряла эластичность. На прежде гладком лице появились крошечные морщинки, а шея стала заметно полнее. Утешало только одно: седины пока не наблюдалось. Каштановые волосы, которые она практично подстригала в каре, по-прежнему были блестящими и густыми. Но глаза все-таки выдавали – в них читалась усталость. И не только в шесть утра.

Отвернувшись от зеркала, она сняла старую футболку и натянула черные спортивные штаны, носки и черную кофту. Затем, на ходу собирая волосы в короткий конский хвост, вышла из ванной и заглянула в полутемную спальню. Муж так сладко похрапывал, что ей почти захотелось снова нырнуть в постель. В прежние дни она непременно поддалась бы соблазну.

Плотно закрыв дверь спальни, Мередит направилась по коридору к лестнице.

Двигаясь в тусклом свете старых ночников, она прошла мимо закрытых дверей, ведущих в детские спальни. Их хозяйки, впрочем, были уже далеко не детьми. Старшей, Джиллиан, исполнилось девятнадцать, она второкурсница Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и мечтает стать врачом. Младшей, Мэдди, восемнадцать, учится в Вандербильте[2] на первом курсе. С их отъездом и дом Мередит, и вся ее жизнь неожиданно затихли и опустели. Почти двадцать лет она целиком посвящала себя материнству, надеясь дать детям то, чего сама была лишена. Ее усилия дали плоды: она смогла стать для дочерей лучшей подругой. Но когда девочки уехали, она ощутила себя потерянной, словно ненужной. Глупо, конечно, тем более что дел у нее было полно. Она скучала по дочерям, вот и все.

Мередит двигалась дальше. Теперь это был лучший способ со всем справляться.

Спустившись на первый этаж, она заскочила в гостиную и, вытащив из розетки рождественскую гирлянду, прошла в прихожую. Там к ней, виляя хвостами и гавкая, подскочили собаки.

– Люк, Лея, ну-ка, угомонитесь, – велела Мередит хаски и, почесывая обоих за ухом, повела их к выходу. Когда она открыла заднюю дверь, в прихожую ворвался холодный воздух. Ночью опять выпал снег, и хотя в середине декабря рассветало поздно, но даже в сумерках поля и дорога отливали перламутровой белизной. Мередит выдыхала облачка пара.

Когда она выпустила собак на улицу, небо окрасилось в глубокий серо-лиловый оттенок, а на часах было шесть десять.

Как всегда, вовремя.

Неспешно, чтобы привыкнуть к морозу, Мередит побежала. По будням ее маршрут был неизменным: сначала по гравийной дорожке от дома, затем вниз мимо участка родителей и еще милю вверх по старой односторонней дороге. Наконец, сделав петлю вокруг поля для гольфа, она возвращалась домой. Ровно четыре мили. Она почти никогда не изменяла этой привычке – впрочем, особого выбора у нее не было. Мередит была от природы крупной, причем во всех отношениях: высокая, широкоплечая, с массивными бедрами и основательными стопами. Даже черты ее бледного овального лица казались будто бы чересчур выразительными: большой рот, как у Джулии Робертс, огромные карие глаза, густые брови и пышные волосы. Держать себя в форме ей помогали регулярные занятия спортом, строгая диета, хорошие средства для волос и добротный пинцет.

Когда она свернула на дорогу, над горами появилось солнце, окрасившее снежные хребты в сиреневые и розовые тона.

По обе стороны дороги, словно коричневые стежки на белой ткани, выглядывали из снега тысячи тоненьких голых яблонь. Семья Мередит уже пятьдесят лет владела этим плодородным участком земли, в центре которого горделиво высился дом, где она выросла. «Белые ночи». Даже в сумраке дом выбивался из окружения, казался слишком уж вычурным.

Взбегая вверх по холму, Мередит ускоряла темп, пока у нее не перехватило дыхание и не закололо в боку.

Наконец, добежав до своего крыльца, она остановилась; долину уже заливал сияющий золотой свет. Мередит покормила собак и поспешила наверх. В дверях ванной она натолкнулась на Джеффа. Его светлые волосы, подернутые сединой, были мокрыми, вокруг бедер обернуто полотенце. Муж развернулся боком, давая ей пройти, и она поступила так же. Оба не произнесли ни слова.

В семь двадцать она уже сушила волосы феном, а к семи тридцати, с точностью до минуты, облачилась в черные джинсы и приталенную зеленую блузку. Осталось слегка подвести глаза, добавить румяна и тушь, пройтись по губам помадой – и можно идти.

Спустившись, она застала Джеффа на обычном месте за кухонным столом. Он читал «Нью-Йорк таймс», у его ног дремали собаки.

Она потянулась к кофейнику и налила себе чашку кофе.

– Тебе долить?

– Не нужно, – сказал он, не отрывая глаз от газеты.

Мередит добавила в кофе соевого молока, наблюдая, как меняется цвет напитка. Она понимала, что они с Джеффом уже давно общаются отстраненно, словно чужие – или приевшиеся друг другу супруги, – и обсуждают только детей и работу. Она попыталась вспомнить, когда они в последний раз занимались любовью, и не смогла.

Может, это в порядке вещей. Наверняка. После стольких лет в браке вряд ли можно непрерывно поддерживать страсть. И все же она часто с грустью вспоминала те времена, когда их обоих переполняло желание. Ей было четырнадцать, когда они впервые пошли на свидание («Молодого Франкенштейна»[3], которого они тогда смотрели в кино, оба обожали и сейчас), и с тех пор, по правде сказать, ее не интересовали другие парни. Сейчас было странно об этом думать, ведь она никогда не считала себя романтичной натурой, хотя в Джеффа влюбилась едва ли не моментально. Он был частью ее жизни столько, сколько она себя помнила.

Они поженились рано, даже чересчур, и она последовала за ним в колледж в Сиэтле, где оба работали ночами и по выходным в прокуренных барах, пытаясь наскрести на учебу. Там, в их тесной квартирке в студенческом городке, она была счастлива. Когда они учились на последнем курсе, она забеременела. Поначалу это привело ее в ужас. Она боялась, что будет такой же, как ее мать, и с детьми у нее ничего не получится. Но вышло все, к ее огромному облегчению, ровно наоборот. Возможно, роль в этом сыграла ее юность: мать Мередит уже была немолода, когда родила дочерей.

Джефф вдруг качнул головой. Мимолетное, едва заметное движение, но от нее оно все же не укрылось. Она всегда чутко улавливала его настроение, и в последнее время накопившиеся взаимные обиды словно звенели в воздухе, пусть слышала этот звон лишь она.

– Что такое? – спросила Мередит.

– Ничего.

– Ты же не просто так покачал головой. В чем дело?

– Я только что задал тебе вопрос.

– Я не расслышала. Задай еще раз, пожалуйста.

– Уже неважно.

– Ладно. – Прихватив кофе, Мередит направилась в столовую.

Такие сцены случались у них уже сотни раз, но почему-то только теперь, проходя под этой старомодной люстрой, украшенной дурацкой омелой из пластика, она вдруг взглянула на все по-новому.

Посмотрев на себя будто со стороны, Мередит увидела сорокалетнюю женщину, которая, стоя с чашкой кофе в руке, таращится на мужа и на пустые места за столом, – и на долю секунды ей захотелось представить, какую еще судьбу могла избрать для себя эта женщина. Что, если бы она не возвратилась в родной город управлять питомником и растить детей? Что, если бы она не вышла замуж так рано? Кем бы она стала тогда?

Но тут все лопнуло, словно мыльный пузырь, и она вернулась в реальность.

– Ты придешь домой к ужину?

– А когда-то не приходил?

– Значит, в семь, – сказала она.

– Ну конечно, – сказал он, листая газету. – Все должно быть по часам.

В восемь часов Мередит была у себя в кабинете. Как обычно, она пришла первой и пробежалась по всем секциям второго этажа склада, по пути включая везде свет. Проходя мимо отцовского кабинета, сейчас пустого, на мгновение задержалась и поглядела на прибитые к двери памятные таблички. Папа тринадцать раз становился «Фермером года» и по-прежнему был большим авторитетом в индустрии – неважно, что теперь он приходил в офис только от случая к случаю и последние десять лет, можно сказать, находился на пенсии. Он все еще оставался лицом яблоневого питомника «Белые ночи» – человеком, который одним из первых обратил внимание на «голден делишес» в шестидесятых годах и «гренни смит» в семидесятых, а в девяностые продвигал сорта «фуджи» и «бребурн». Ему принадлежал и проект холодильных хранилищ, который произвел в отрасли настоящий переворот, позволив экспортировать лучшие яблоки на мировые рынки.

Конечно, сама она тоже сыграла немалую роль в развитии семейного дела. Именно по ее инициативе расширили площади холодильных хранилищ, и теперь сдача складов в аренду приносила немалый доход. Вместо старого фруктового павильона она открыла у дороги сувенирную лавку, где продавались сотни товаров: изделия окрестных ремесленников, местные деликатесы и безделушки на память о «Белых ночах». Как раз в это время года, в преддверии праздников, в Ливенворт целыми поездами съезжались туристы, чтобы посмотреть, как зажигают рождественские огни, и частенько кто-нибудь из них заглядывал и к ней в лавку.

Прежде чем приступить к работе, Мередит позвонила младшей дочке. В Теннесси было около десяти.

– Эмм… Алло? – отозвалась Мэдди.

– Доброе утро, – бодро сказала Мередит. – Кажется, кто-то проспал.

– Ой, мам, это ты. Привет. Я вчера поздно легла. Занималась.

– Мэдисон Элизабет!

Эти слова произвели желанный эффект. Мэдди вздохнула:

– Ладно-ладно. Я ходила на вечеринку в кампусе.

– Милая, я понимаю, как это все весело и как тебе хочется сполна насладиться колледжем, но у тебя уже на следующей неделе первый экзамен. Вроде бы утром во вторник, да?

– Да.

– Нужно уметь сочетать учебу с весельем. Так что вытаскивай свою распрекрасную задницу из кровати и марш на занятия. Очень полезный навык: вставать вовремя после бурной гулянки.

– Никто не умрет, если я пропущу одну пару испанского.

– Мэдисон.

– Все-все, встаю, – засмеялась Мэдди. – «Испанский для начинающих», жди меня. Hasta la vista, baby.

Мередит улыбнулась.

– Я позвоню в четверг, расскажешь, как прошло. И позвони сестре. Она вся на взводе из-за теста по органической химии.

– Ладно, мам. Люблю тебя.

– И я тебя, принцесса.

Мередит повесила трубку; настроение заметно улучшилось. На три часа она полностью погрузилась в работу. Она перечитывала последний отчет по урожаю, как вдруг зазвонил внутренний телефон.

– Мередит? Тут твой отец на первой линии.

– Спасибо, Дэйзи, – сказала она и переключила линию. – Привет, пап.

– Мы с мамой хотели позвать тебя к нам на обед.

– У меня куча дел, пап…

– Пожалуйста?

Мередит никогда не умела отказывать папе.

– Хорошо, договорились. Но к часу мне нужно в офис.

– Чудесно, – сказал он, и по голосу было понятно, что он улыбается.

Повесив трубку, Мередит вернулась к работе. В последнее время ей то и дело приходилось разгребать один завал за другим: производство набирало обороты, спрос падал, а цены на экспорт и перевозку взлетели до небес. Сегодняшний день оказался не менее нервным. К полудню в затылке поселилась смутная, тянущая боль. И все же, покинув кабинет, Мередит улыбалась каждому работнику, которого встречала по пути через склад на улицу.

Меньше чем через десять минут она уже парковалась перед родительским гаражом.

Дом их словно явился из какой-нибудь русской сказки: двухэтажная веранда напоминала башенку, фасад украшала изящная резьба, а по случаю Рождества на карнизах и балюстрадах горели огни. Медная кровля в серый зимний день казалась блеклой, но в солнечном свете сияла, будто жидкое золото. Этот дом, стоявший на пригорке над долиной и окруженный высокими могучими тополями, был известен на всю округу, и туристы, проходя мимо, не упускали случая сделать снимок.

Построить что-то столь до нелепости чужеродное могла, разумеется, только мать. Западный Вашингтон – и вдруг русская дача. Абсурдным было даже название их питомника. Русская сентиментальность: «Белые ночи».

Да уж, белые ночи. Здесь-то ночи были чернее, чем свежий асфальт.

Мать, впрочем, мало занимал окружающий мир. Главное, что она получила свое. Муж преподносил Ане Уитсон все, что она только ни пожелает, – а желала она, судя по всему, стать хозяйкой сказочного замка и яблоневого сада – усадьбы с русским названием.

Мередит вошла. В кухне никого не было, но на плите кипел суп в большой кастрюле.

Она заглянула в гостиную. Свет лился через окна располагавшейся в северной части двухэтажной веранды – той самой башенки, которой славились «Белые ночи». Паркет был до блеска начищен пчелиным воском; мать упорно продолжала им пользоваться, несмотря на то что по полу можно было кататься в носках, как на ледовом катке. У центральной стены стоял огромный каменный камин, который окружали антикварные диваны и кресла с роскошной обивкой. На картине, что висела над камином, масляными красками была изображена летящая сквозь снег тройка – романтичного вида упряжка лошадей одной масти. Почти что «Доктор Живаго». Слева от камина множество картин с русскими церквями, а прямо под ними мать обустроила то, что называлось «красным углом», – столик, на котором было выставлено несколько старинных икон и лампадка, горевшая круглый год.

Мередит нашла отца в его любимом уголке на другом конце комнаты, возле богато украшенной елки. Он читал книгу, раскинувшись на кушетке среди бордовых пухлых подушек. Редкие волосы, которые еще сохранились у него к восьмидесяти пяти годам, торчали белыми клочьями на розоватой коже головы. За долгие годы под солнцем лицо сплошь покрылось пигментными пятнами и морщинами, и даже когда отец улыбался, то напоминал бассет-хаунда, но его грустный облик никого не вводил в заблуждение. Все обожали Эвана Уитсона. Нельзя было не обожать.

Увидев дочь, он просиял, потянулся к ней, крепко стиснул ее руку, а затем отпустил.

– Мама тебе очень обрадуется.

Мередит улыбнулась. Эту игру они вели уже много лет. Папа притворялся, что мать любит Мередит, а Мередит притворялась, что этому верит.

– Здорово. Она наверху?

– С утра не выходит из сада.

Мередит даже не удивилась.

– Схожу за ней.

Оставив отца в гостиной, она прошла через кухню в столовую. Сквозь застекленные двери открывался вид на бескрайнее снежное поле и многие акры замерших в спячке яблонь. Ближе к дому, под заледеневшими ветками пятидесятилетней магнолии, был разбит прямоугольный садик, окруженный кованой оградой под старину. Узорчатая калитка увита бурыми лозами, но с приходом лета ее почти скроют белые цветы и зеленые листья. А пока на металле калитки поблескивал иней.

Там-то она и нашла свою мать, женщину восьмидесяти с чем-то лет: закутавшись в плед, она сидела на черной скамье посреди участка, который почему-то звала зимним садом. Начался небольшой снегопад, под завесой снежинок мир превратился в импрессионистский пейзаж, в котором все предметы казались бесплотными. Кусты, подстриженные в виде различных фигур, и птичья кормушка, скрытые под пеленой снега, придавали саду загадочный, неземной вид. Мать, по обыкновению, неподвижно сидела в самом центре этой картины, опустив руки на колени.

Когда Мередит была маленькой, склонность матери к уединению часто пугала ее, но по мере взросления стала вызывать сначала растерянность, а потом раздражение. Пожилой женщине ни к чему сидеть одной на морозе. Обычно мать винила во всем свой дефект зрения, но Мередит это не убеждало. Да, мать не различает никаких цветов, кроме оттенков серого, но даже в детстве Мередит не считала, что это повод вечно таращиться в пустоту.

Она открыла дверь и вышла на холод. Ноги утопали в сугробах, под ботинками похрустывала снежная корка, и пару раз Мередит едва не поскользнулась на льду.

– Не сидела бы ты на холоде, мам, – сказала она, подходя. – Еще подхватишь воспаление легких.

– Ничего я не подхвачу. Это и холодом назвать трудно.

Мередит закатила глаза. Мать постоянно выдавала подобную чушь.

– Я заехала только на час, так что пойдем скорее есть. – В тишине снегопада ее голос прозвучал слишком резко, и она поморщилась, подумав, что стоило бы смягчить интонацию. И как матери удавалось вечно пробуждать в ней все самое плохое? – Ты же в курсе, что отец пригласил меня на обед?

– Конечно, – ответила мать, но Мередит по голосу поняла, что она врет.

Мать плавно поднялась со скамейки, точно древняя богиня, перед которой должно благоговеть. Ее лицо было поразительно гладким, почти лишенным морщин, а безупречная кожа словно подсвечивалась изнутри. От таких скул, как у нее, не отказались бы многие женщины. Но примечательнее всего были глаза: глубоко посаженные, обрамленные густыми ресницами и поразительно голубые, с золотистыми проблесками. Мередит знала, что всякий, кто видел эти глаза, уже не мог забыть их. И как иронично, что, обладая таким необычайным оттенком, эти глаза были неспособны различать цвета.

Мередит взяла мать под руку и повела к дому. Только тут она заметила, что та вышла без перчаток и пальцы посинели от холода.

– Господи. У тебя руки совсем синие. Нужно надевать перчатки, когда такой холод…

– Ты ничего не знаешь про холод.

– Как скажешь, мам. – Мередит настойчиво потянула ее по ступенькам и завела в теплый дом. – Может, примешь ванну, чтобы согреться?

– Спасибо, но согреваться мне незачем. Еще только четырнадцатое декабря.

– Ладно, – сказала Мередит, наблюдая, как мать, дрожа от холода, подходит к плите и начинает помешивать суп. Серый шерстяной плед, порядком истрепанный, соскользнул с ее плеч и остался лежать на полу.

Мередит стала накрывать стол, и на пару чудесных мгновений кухня наполнилась будничными звуками – хоть какое-то подобие общности.

– Мои милые, – сказал папа, входя на кухню. Он выглядел бледным и хрупким, его плечи, прежде широкие, совсем иссохли из-за потери веса. Подойдя к столу, он положил ладони на плечи жене и дочери, слегка подтолкнув их друг к другу. – Люблю, когда мы обедаем вместе.

Мать натянуто улыбнулась и отрывисто, с акцентом, сказала:

– Я тоже.

– И я, – отозвалась Мередит.

– Ну и славно, – кивнул папа и уселся за стол.

Мать поставила на стол поднос, на котором лежали теплые, слегка смазанные маслом ломтики кукурузного хлеба с сыром фета, положила по кусочку каждому на тарелку, а затем налила всем порцию супа.

– Я заглянул сегодня в питомник, – сказал папа.

Мередит кивнула и заняла стул рядом с ним.

– Видел, наверное, что там в дальней части сектора «А»?

– Ага. Тяжело нам приходится с этим склоном.

– Эд и Аманда уже решают вопрос. Не волнуйся насчет урожая.

– Даже не собирался. Вообще-то у меня другая идея.

Она попробовала суп, наваристый и невероятно вкусный: душистый бульон шафранового цвета, домашние фрикадельки из баранины и нежная яичная лапша. Не сдерживай Мередит себя, точно умяла бы целую кастрюлю, и тогда вечером не избежать еще одной пробежки длиной в милю.

– Что за идея?

– Мне кажется, нужно вместо яблонь посадить там виноград.

Мередит медленно отложила ложку:

– Виноград?

– «Голден делишес» перестали быть нашими лучшими яблоками. – Предвидя ее возражения, отец поднял ладонь: – Знаю, знаю. Мы построили на «голден делишес» весь бизнес, но времена изменились. Серьезно, Мередит, скоро две тысячи первый год, будущее за виноделами. Мы как минимум сможем производить «ледяное вино» и вино позднего сбора.

– В нынешней обстановке? На рынках Азии по-прежнему падает спрос, и перевозить туда фрукты приходится за огромные деньги. Конкуренция только растет. Боже, пап, наша прибыль в прошлом году упала на двенадцать процентов, и не похоже, чтобы в этом году что-то изменилось. Мы едва покрываем издержки.

– Тебе стоит послушать отца, – сказала мать.

– Ой, мам, даже не говори ничего. Ты не была на складе ни разу с тех пор, как мы обновили систему охлаждения. И вообще, когда ты в последний раз читала наши годовые отчеты?

– Хватит, – вздохнул папа. – Я не хотел затевать ссору.

Мередит встала:

– Мне пора на работу.

Она отнесла тарелку в раковину и помыла ее. Перелив остатки супа в пластиковый контейнер, который затем втиснула в переполненный холодильник, вымыла и кастрюлю тоже. В тихой кухне кастрюля громко лязгнула о сушилку.

– Было очень вкусно. Спасибо, мам.

Мередит торопливо попрощалась и выскользнула из кухни. Надев в прихожей пальто, вышла на крыльцо и вдохнула студеный воздух. Сзади подошел отец.

– Ты же знаешь, как она переносит декабрь и январь. Зима для нее тяжелое время.

– Знаю.

Он привлек ее к себе и крепко обнял.

– Вам обеим надо прилагать больше усилий.

Мередит больно укололи его слова. Он твердил это всю ее жизнь, но ей хотя бы раз хотелось услышать, что прилагать больше усилий вообще-то следует матери.

– Буду стараться, – сказала она, подыгрывая, как и всегда, этому маленькому спектаклю. И она правда будет стараться. Она никогда не переставала, хотя и знала, что им с матерью все равно не удастся сблизиться. Слишком много воды уже утекло. – Люблю тебя, пап, – сказала она и чмокнула его в щеку.

– И я тебя, Бусинка. – Отец ухмыльнулся: – И подумай о винограде. Может, я еще успею перед смертью побыть виноделом.

Мередит терпеть не могла подобные шутки.

– Очень смешно.

Оставив отца, она залезла в свой внедорожник, завела двигатель и, включив задний ход, развернула машину. Сквозь кружевной узор на стекле она увидела в окне гостиной силуэты родителей. Отец обнял и поцеловал мать, и они закружились в неловком танце – наверное, даже без музыки. Папе, впрочем, музыка и не требовалась – он часто говорил, что в его сердце всегда звучат песни о любви.

Мередит ехала на работу, но эта трогательная картина еще долго стояла у нее перед глазами. Сосредоточившись на текущих делах, Мередит до конца рабочего дня ломала голову, как увеличить прибыль, и сидела на нескончаемых совещаниях по управлению и стратегии, и все это время снова и снова вспоминала родителей, которые казались такими влюбленными.

Сказать по правде, она никогда не могла понять, как можно страстно обожать мужа и при этом ненавидеть своих детей. Впрочем, не совсем так. Мать не ненавидела Нину и Мередит. Они были ей безразличны.

– Мередит?

Она резко подняла взгляд. На пару мгновений она так глубоко погрузилась в мысли, что даже забыла, где находится. Это ее кабинет. А перед ней – отчет о вредителях.

– Ой, это ты, Дэйзи. Извини. Я не услышала, как ты стучишься.

– Я ухожу домой.

– Разве уже так поздно? – Мередит взглянула на часы: шесть тридцать семь. – Черт. Вот зараза. Я опаздываю.

Дэйзи рассмеялась.

– Вечно ты сидишь допоздна.

Мередит стала аккуратно складывать бумаги в стопочки.

– Только не гони, – сказала она, и обе улыбнулись. – И не забудь, что завтра в девять к нам на встречу приедет Джош из Яблочной комиссии. Кофе и пончики обязательны.

– Поняла. Хорошего вечера.

Мередит привела стол в порядок и направилась к выходу.

На улице уже бушевала настоящая метель, дорога была едва различима. Хотя стеклоочистители работали на полную мощность, толку от этого было мало, фары машин, мчавшихся навстречу, мгновенно слепили. Даже зная путь как свои пять пальцев, Мередит решила снизить скорость и держаться ближе к обочине. Она с улыбкой вспомнила, как в первый и единственный раз попыталась научить Мэдди ездить за рулем в снегопад. Мам, это просто метель, даже не гололед. Необязательно ехать так медленно. Я бы пешком добралась быстрее.

В этом вся Мэдди. Вечно куда-то спешит.

Дома Мередит, едва захлопнув за собой дверь, поспешила на кухню. Взглянула на часы и поняла, что опоздала. Опять.

Она бросила сумку на столешницу.

– Джефф?

– Я тут.

Голос донесся из гостиной. Муж стоял возле мини-бара, купленного в конце восьмидесятых, и наливал себе выпить.

– Прости, что опоздала. Метель…

– Ага. – Он знал не хуже нее, что она просто засиделась на работе. – Тебе чего-нибудь налить?

– Да. Белого вина.

Глядя на него, Мередит не понимала, что чувствует. Джефф был по-прежнему красив: русые волосы, едва тронутые сединой у висков, квадратный волевой подбородок и глаза цвета стали, в которых словно всегда пряталась улыбка. Несмотря на волчий аппетит и пренебрежение физической активностью, Джефф оставался почти таким же поджарым, как в молодости. Он был одет в привычные линялые «ливайсы» и старую футболку с «Перл Джем».

Он протянул ей бокал.

– Как прошел день?

– Папа хочет выращивать виноград. А мама опять сидела в зимнем саду. Скоро точно подхватит воспаление легких.

– Твоя мать даст фору любому айсбергу.

Мередит вдруг подумала, как много лет они провели вместе, как сильно эти годы связали их. Он составил мнение о ее матери больше двадцати лет назад, и с тех пор мама не давала повода его изменить.

– Это уж точно.

Она прислонилась к стене. Прошедший день, такой беспокойный, бешеный, суматошный, – как, впрочем, и все дни этой недели, а то и месяца – вдруг накрыл ее тяжелой волной усталости, и она опустила веки.

– Я дописал сегодня главу. Небольшую, всего-то семь страниц, но, по-моему, вышло неплохо. Я тебе ее распечатал. Мередит? Мер?

Она открыла глаза и поймала на себе взгляд мужа. Заметив между его бровей морщинку, спросила себя, сказал ли он что-нибудь важное, попыталась вспомнить, но не смогла.

– Прости. Тяжелый день.

– У тебя каждый день тяжелый.

Мередит не поняла, осуждает он или констатирует факт.

– Ты же знаешь, как бывает зимой.

– И весной тоже. И летом.

Значит, все-таки осуждает. Всего год назад она бы спросила, почему они так отдалились; рассказала бы, как устала вязнуть в рутине и как сильно скучает по девочкам. Но теперь такой откровенный разговор казался невозможным. Пропасть между ними становилась все шире и шире, будто пятно разлитых чернил, и Мередит даже не помнила, почему и когда это началось.

– Да уж, ты прав.

– Я на работу, – вдруг сказал он, снимая со стула пиджак.

– Сейчас?

– А почему нет?

Она задумалась, стоит ли отвечать. Ждет ли Джефф, что Мередит остановит его, уговорит остаться, – или правда решил уехать? Непонятно, да и гадать, в общем-то, не хотелось. Она совсем не прочь набрать горячую ванну, выпить вина и не придумывать темы для разговора за ужином. Еще лучше то, что не придется готовить еду.

– Действительно, почему нет.

– Ага, – сказал он, поцеловав ее в щеку. – Я отчего-то так и подумал.

Глава 2

К месту убийства пришлось две недели пробираться сквозь джунгли. Его помогли найти насекомые – и запах мертвечины.

Нина стояла рядом с проводником. В одну секунду на нее обрушился весь ужас увиденного: жужжание мух над поляной, белые пятна опарышей на окровавленной туше и безмолвие африканских джунглей, означавшее, что поблизости притаились хищники и падальщики.

Но затем ей удалось отстраниться от этой картины, взглянуть на нее как фотограф. Достав экспонометр, она быстро измерила освещенность, выбрала одну из трех камер, висевших на шее, и навела резкость на изуродованный, окровавленный труп горной гориллы.

Щелк.

Двигаясь по кругу, Нина снова и снова наводила резкость и нажимала на кнопку спуска. Меняла камеры, подстраивала объективы, проверяла свет. Адреналин зашкаливал. Лишь в такие минуты она по-настоящему ощущала себя живой – когда делала снимки. Способность видеть была ее даром – наряду с умением отгородиться от происходящего. Одно не существует без другого, выдающийся фотограф сначала фиксирует увиденное и только потом дает волю чувствам.

Быстро нанеся на кожу под ноздрями мазь с эвкалиптом, она присела на корточки, чтобы крупным планом сфотографировать шею обезглавленной гориллы. Неподалеку кого-то рвало – видимо, не выдержал сопровождавший ее молодой журналист. Ей было не до него.

Щелк. Щелк.

Браконьеры забрали только голову и конечности – те части, которые дорого ценятся. Теперь какой-нибудь богатый говнюк сможет поставить гориллью лапу на стол вместо пепельницы.

Щелк. Щелк.

Целый час Нина подбирала ракурсы, меняла, когда считала нужным, камеры и объективы, убирала отснятые пленки в контейнеры, которые, подписав, рассовывала по карманам жилета. Наконец с наступлением сумерек они отправились в долгий обратный путь по влажным и душным джунглям. Со всех сторон доносились звуки: стрекот насекомых, птичьи рулады, крики обезьян; небо приобрело кровавый цвет. Сквозь листву деревьев, словно играя в прятки, пробивались солнечные лучи мандаринового оттенка. По пути к месту убийства они разговаривали, но на обратной дороге погрузились в мрачное молчание. Сразу после съемки Нине обычно приходилось тяжелее всего. Выкинуть из головы увиденное не всегда просто – образы возвращались в кошмарах, пробуждая даже от самого крепкого сна. Часто, хотя признаваться себе в этом ей не хотелось, она просыпалась в слезах.

Спустившись к подножию горы, их группа оказалась у небольшой заставы, которая в этой отдаленной части Руанды считалась городом. Оттуда они несколько часов тряслись на джипе до природоохранного центра, где Нина сделала еще несколько снимков, а ее спутники расспросили сотрудников о браконьерах.

Нина стояла возле входа и очищала объектив, когда услышала свое имя.

– Миссис Нина?

Опустив камеру, она подняла глаза и увидела старшего проводника. Она улыбнулась – настолько широко, насколько позволяла усталость.

– Здравствуйте, мистер Димонсу.

– Простите, что беспокоить в трудный день, – сказал он на ломаном английском, – но мы забыть передать вам важное сообщение. Миссис Сильвия ждать, когда вы звонить.

– Спасибо.

Нина вытащила из сумки громоздкий спутниковый телефон и отнесла все оборудование на поляну в центре лагеря. По компасу определила, в какой стороне спутник, развернула тарелку и, установив ее на землю, направила антенну на шестьдесят градусов к северо-востоку, затем подсоединила телефон и включила его. Экран, оживая, моргнул оранжевым и высветил мощность сигнала. Дождавшись, когда она станет достаточной, Нина позвонила редактору.

– Привет, Сильвия. Я сегодня фотографировала жертву браконьеров. Подонки. Дней через десять отправлю снимки.

– Даю тебе шесть. Мы собирались поместить их на обложке.

Обложка. Ее любимое слово. Некоторых женщин сводят с ума бриллианты, Нина же предпочитала обложку журнала «Тайм». Впрочем, против «Нэйшнл Джиографик» она тоже ничего не имела. На самом деле она надеялась однажды заполучить, помимо обложки, еще и около восьми разворотов со своей фотосерией «Воительницы со всего мира». Любимый проект Нины. Завершив его, – когда бы, черт возьми, ни наступил этот день – она сможет уйти в свободное плавание.

– Шесть – значит, шесть. Потом я еду к Дэнни в Намибию.

– Завидую. Хоть у кого-то будет секс. Но к следующей пятнице возвращайся к работе. В Сьерра-Леоне снова обострилась ситуация. Переговоры о мире вот-вот провалятся. Нужно, чтобы ты была там до Рождества.

– Ты же меня знаешь, – сказала Нина. – Готова в любой момент.

– Обещаю тебе не звонить – только если начнется война. Присылай снимки, а потом езжай заниматься любовью, пока я пытаюсь вспомнить, как это бывает.

Спустя несколько дней Нина ехала в арендованном «лендровере», Дэнни за рулем.

Всего семь утра, но декабрьское солнце уже припекало. К часу дня температура поднимется до сорока шести градусов или даже выше. Колеса буксовали на дороге – если так можно назвать глубокую реку красновато-серого песка, – так что машину мотало из стороны в сторону. Нина сидела напряженно выпрямившись, вцепившись в ручку двери, и наклонялась с каждым поворотом, чтобы сохранить равновесие.

Другой рукой она придерживала на груди камеру, чтобы ремешок не впивался в шею. Камеру вместе с объективом она обернула футболкой; не самый профессиональный способ защиты от пыли, но за годы, проведенные в Африке, Нина не нашла лучшего компромисса между безопасностью и удобством. Порой нужно успеть за пару секунд достать камеру и сделать снимок – некогда возиться с ремешками и чехлами.

Она оглядела раскаленный пустынный пейзаж. По мере того как каждый час пути уводил их все дальше от всякой цивилизации и глубже в одну из последних сохранившихся областей по-настоящему дикой южноафриканской природы, Нина стала чаще замечать у пересохших рек стада голодных животных. Измученные летним зноем, они припадали к земле и погибали, так и не дождавшись дождя. Всюду лежали выбеленные солнцем кости.

– Ты уверена, что хочешь отыскать химба? – с улыбкой спросил Дэнни, когда машину в очередной раз занесло и они едва не застряли в песке. Из-за пятен грязи на лице его зубы казались еще белее, а голубые глаза поражали яркостью. На длинных черных волосах и рубашке осела пыль. – Мы сто лет не проводили неделю вместе.

Когда так называемая дорога опять стала сносной, Нина достала камеру и посмотрела на Дэнни через видоискатель. Наведя резкость и уменьшив масштаб, она разглядывала его беспристрастно, как незнакомца: красивый тридцатидевятилетний ирландец с острыми скулами и пару раз сломанным носом. Дрался в пабах, когда был пацаном, объяснял Дэнни. Он внимательно следил за дорогой, и Нина отметила сосредоточенно сжатые губы. Переживает, что ему неправильно подсказали, куда надо ехать, но ни за что в этом не признается. Военный корреспондент, он привык находиться, по его выражению, «в полном дерьме», а за сюжетом мог отправиться чуть ли не в ад – даже когда материал готовил не он.

Нина нажала на кнопку спуска.

Дэнни улыбнулся ей:

– Когда тебе в следующий раз захочется поснимать каких-нибудь красоток, выбери лучше официанток в баре у бассейна.

Она рассмеялась и, опустив камеру на колени, закрыла объектив крышкой.

– За мной должок.

– Еще бы. Будь уверена, милая, я про него не забуду.

Нина откинулась на спинку неудобного, изодранного сиденья; она старалась не закрывать глаза, но была совершенно измотана. Ей пришлось две недели выслеживать браконьеров в джунглях, а до этого в Анголе почти месяц наблюдать, как люди убивают друг друга.

Она смертельно устала и все-таки была счастлива. Для нее не существовало ни места, ни занятия лучше. От погони за идеальным кадром – адреналинового аттракциона – она никогда не откажется, чего бы это ни стоило. Она осознала это еще шестнадцать лет назад, когда в двадцать один, вооружившись дипломом журналиста и подержанной камерой, отправилась навстречу судьбе.

Поначалу она бралась за любую работу, связанную с фотосъемками, но в 1985 году в ее карьере случился прорыв. Придя на «Лайв Эйд» – благотворительный концерт для помощи голодающим, – она познакомилась с Сильвией Портер, незадолго до этого ставшей редактором «Тайм», и та открыла Нине другую вселенную. Не успела она опомниться, как уже летела в Эфиопию, где увидела то, что перевернуло ее жизнь.

Ее работы почти сразу перестали быть просто картинками и доросли до уровня настоящих историй. В 1989 году, когда на Таиланд обрушился тайфун «Гей», оставив более ста тысяч человек без крыши над головой, именно ее фотография появилась на обложке «Тайм»: на снимке женщина, по грудь в грязной воде, несет над головой плачущего ребенка. Еще через два года Нина получила Пулитцера за фоторепортаж о голоде в Судане.

Разумеется, карьерный взлет не дался ей легко.

Подобно местному племени химба, она стала кочевницей. Пришлось оставить в прошлом всю роскошь цивилизации: мягкие матрасы, чистые простыни и воду из крана.

– Смотри. Вон там, – сказал Дэнни.

Сперва она увидела только оранжево-красное небо через завесу пыли. Казалось, весь мир подпален, воздух пах гарью. Постепенно на фоне песчаного гребня проступили фигуры тощих людей, которые свысока смотрели на грязный «лендровер» и на них с Дэнни, еще более грязных.

– Это они? – спросил он.

– Похоже на то.

Кивнув, он доехал до гребня и, остановив машину на изгибе пересохшего русла реки, вышел наружу.

Химба, не приближаясь, наблюдали.

Дэнни медленно двинулся к ним, ожидая появления вождя. Нина последовала за ним.

У хижины вождя они остановились. От священного огня в успевшее окраситься сиреневым небо поднимались клубы дыма. Они поклонились, убедившись, что не прошли дальше огня: это сочли бы оскорблением.

Вождь приблизился к ним, и на ломаном суахили они договорились, что сделают пару снимков в обмен на деньги и воду. Нина привезла пятнадцать галлонов. Для людей, которым ради пары глотков приходилось идти несколько миль, это был бесценный подарок, и племя приняло Дэнни с Ниной как друзей. Из хижин выбежали дети и, смеясь, принялись скакать вокруг Нины. Химба проводили ее и Дэнни в центр деревни, где накормили традиционной едой – кислым молоком и кукурузной кашей. Вечером, в голубом свете луны, их отвели на ночлег в круглую глиняную хижину, где они улеглись на подстилку, сотканную из травы и листьев. Пахло жареной кукурузой и пересохшей землей.

Нина повернулась на бок и посмотрела на Дэнни. В голубоватом полумраке его лицо казалось совсем молодым, возраст, как и у нее, выдавали глаза. Таковы издержки профессии: оба насмотрелись ужасных зрелищ. Но именно поэтому они и были так близки. Их объединяла жажда увидеть и узнать все на свете, даже самое страшное.

Впервые они встретились в Конго, во время Первой войны, когда в разгар чудовищной бойни укрылись в одной заброшенной хижине: она – перезарядить пленку в камере, а он – перевязать рану на плече.

Выглядит жутко, сказала она. Я помогу?

Он посмотрел на нее. Похоже, не зря я молился. Господь послал ко мне ангела.

С тех пор они исколесили вместе полмира: Судан, Зимбабве, Афганистан, Конго, Руанда, Непал, Босния. Оба работали в основном в Африке, но где бы ни происходили важные события, Нина и Дэнни почти наверняка оказывались там. Хотя у обоих были квартиры в Лондоне, там только скапливались сообщения в автоответчике, почта и пыль. Часто их тянуло в разные стороны: его влекли гражданские войны, а ее – гуманитарные катастрофы. Тогда они могли не видеться несколько месяцев, но Нина считала, что это скорее плюс. Секс после разлуки был только лучше.

– Мне через месяц сорок, – тихо сказал он.

Она обожала его ирландский акцент. Даже самые простые слова звучали дерзко и чувственно.

– Не бойся, двадцатипятилетние девушки не перестанут на тебя вешаться. По тебе сразу видно, что ты когда-то играл в рок-группе.

– Панк-группе, милая.

Она прильнула к нему, поцеловала в шею, ее ладонь скользнула по его голой груди. Тело Дэнни мгновенно отозвалось, и всего через пару секунд они занялись тем, что у них получалось куда лучше, чем разговоры.

Потом, когда они лежали обнявшись, он спросил:

– Почему мы можем обсуждать что угодно, но не наши отношения?

– А мы пытались?

– Я сказал, что мне почти сорок.

– Это было приглашением к диалогу? А мне тридцать семь.

– Что, если я скучаю, когда тебя нет рядом?

– Дэнни, ты знаешь, что я за человек. Я говорила еще в самом начале.

– Да уже больше четырех лет прошло, черт возьми. Видимо, в этом мире меняется все, кроме тебя.

– Именно. – Она перевернулась на другой бок и прижалась к нему спиной. В его объятиях Нина всегда чувствовала себя защищенной, даже когда повсюду гремели выстрелы и целую ночь не смолкали крики. Сегодня, правда, снаружи только трещал огонь да жужжали и стрекотали в темноте насекомые.

Она чуть отодвинулась от него, но Дэнни обнял ее крепче.

– Я ничего не требую, – шепнул он ей на ухо.

Требуешь, подумала она, закрывая глаза. Где-то внутри ощущалась незнакомая прежде тревога. Просто сам еще это не понял.

Поднявшись на хребет, который высился над временно устроенной деревней, Нина присела на корточки у осыпающегося берега пересохшей реки. Она старалась не шевелиться, и бедра горели от напряжения. К шести утра небо окрасилось в невероятную смесь оранжевого и голубого, а солнце уже набирало силу.

Внизу через деревню шла одна из женщин химба. Она держала на голове тяжелый горшок, в перевязи из яркой ткани на ее груди висел ребенок. Нина подняла камеру и подкрутила телеобъектив, приближая кадр. Как у всех представительниц этого кочевого племени, грудь молодой женщины была обнажена, а бедра прикрывала ворсистая юбка из козлиной кожи. По массивному ожерелью из ракушек – ценности, которая передавалась от матери к дочери, – и по прическе Нина поняла, что женщина замужем. Ее кожа, покрытая охрой и обмазанная молочным жиром для защиты от палящего солнца, приобрела кирпичный оттенок, на лодыжках – здесь их считали самой интимной частью тела – при каждом движении позвякивали тонкие металлические браслеты.

Не замечая Нину, она остановилась у пересохшего русла реки и окинула взглядом рубец, оставшийся там, где прежде текла вода. Она потянулась к ребенку, ее лицо исказилось отчаянием. Такое выражение Нина видела у женщин со всего света, особенно часто во времена войны и разрухи, – леденящий душу страх за будущее ребенка. Идти за водой было некуда.

Нина нажала на кнопку спуска и продолжала снимать до тех пор, пока женщина не направилась к круглой хижине, где села в кругу соплеменниц. Переговариваясь, они разбивали о плоские камни куски гематита и собирали в калебасы песчаную крошку – красную охру.

Надев крышку на объектив, Нина поднялась на ноги и размяла ноющие мышцы. С рассвета она сделала уже несколько сотен снимков, но, даже не рассматривая контрольные отпечатки, она понимала: лучшие – с этой женщиной на берегу.

Она мысленно откадрировала снимок, представила, как повесит его рядом с лучшими работами в своей коллекции. Придет день, когда созданные ею портреты покажут миру ту силу, какой обладают женщины, – равно как и цену, которую им приходится за нее платить.

Нина вынула отснятую кассету, подписала и убрала в футляр, а затем, заправив в камеру новую пленку, спустилась в деревню. Она улыбалась жителям и раздавала сладости, ленточки и браслеты, которые носила с собой. Ей удалось сделать еще один многообещающий кадр: четыре женщины химба выходят из дымовой ванны, натопленной травами, – так в землях, лишенных воды, заботились о чистоте. Они держались за руки и смеялись, и этот образ был живым воплощением связи между женщинами всего мира.

Сзади к ней подошел Дэнни:

– Доброе утро.

Она приникла к нему, довольная кадрами.

– Как же здорово они заботятся о детях, даже в таких безумных условиях. Мне хочется плакать, когда я вижу, как они смотрят на малышей. Странно, да – после всех ужасов, которые мы повидали?

– Значит, тебе интересны матери. А я-то думал, воительницы.

Нина нахмурилась. Эта мысль никогда не приходила ей в голову, и его замечание ее встревожило.

– Необязательно матери. Женщины, которые за что-то борются, превозмогают немыслимые обстоятельства.

Он улыбнулся:

– А ты все же романтик.

– Ну-ну, – засмеялась она.

– Готова отправиться дальше?

– Думаю, я сняла все, что нужно.

– Значит, теперь сможем неделю лежать у бассейна?

– С большим удовольствием.

Пока Дэнни разговаривал с вождем и расплачивался за съемку, Нина упаковала оборудование и собрала вещи. Затем установила на песке антенну спутникового телефона, развернула ее и отрегулировала направление, ловя сигнал.

В офисе редакции ожидаемо никого уже не было, поэтому она оставила для Сильвии сообщение и пообещала перезвонить из Замбии, с туристической базы на берегу Чобе. Они с Дэнни забрались в старый побитый «лендровер», пересекли безжизненную пустыню Каоколенд, а на юг полетели на самолете. Добравшись до базы на закате, расположились на террасе и стали смотреть, как на другом берегу стадо слонов бредет в лучах заходящего солнца. Здесь можно было попивать джин-тоник всего в ста ярдах от высоких зарослей, где охотились львы.

Надев видавшее виды бикини, Нина растянулась на роскошном двухместном шезлонге и закрыла глаза. Ночной воздух пах мутной водой, пересохшей травой и грязью, окаменевшей под беспощадным солнцем. Впервые за много недель ее короткие черные волосы были чистыми, а под ногтями не темнела красная грязь. Чистая роскошь.

Она услышала, как Дэнни выходит из комнаты на террасу. После каждого шага он делал еле уловимую паузу, давая передохнуть правой ноге, получившей пулю в Анголе. Он уверял, что его ничего не беспокоит и боли нет, но Нина знала о таблетках, которые ему приходится пить, и о том, что иногда он подолгу не может уснуть, поскольку никак не найдет удобную позу. Делая ему массаж, Нина разминала правую ногу особенно тщательно, хотя он не просил, а она никогда бы об этом не заикнулась.

– Держи, – сказал он, поставив на стол из тика два напитка.

Она с благодарностью посмотрела на него и вдруг заметила сразу несколько необычных деталей. Во-первых, он налил ей не джин-тоник, а чуть ли не целый стакан чистой текилы. Во-вторых, к текиле он не принес соли. В-третьих, – и это встревожило сильнее всего – он не улыбался.

Она резко села:

– Что случилось?

– Лучше сначала выпей.

Если ирландец предлагает сначала выпить – жди дурных новостей.

Он присел на шезлонг, и она подвинулась, освобождая место рядом.

На небе уже появились звезды, и в их бледном серебристом сиянии она смотрела на его острые черты лица, впалые щеки, голубые глаза и кудрявые волосы. Глядя на него, настолько печального, она осознала, как часто он обычно смеялся и улыбался, – даже тогда, когда нещадно палило солнце, из-за пыли было трудно дышать, а над головой грохотали выстрелы. Дэнни всегда находил силы улыбаться.

Но не сейчас.

Он протянул ей небольшой желтый конверт:

– Телеграмма.

– Ты уже прочитал?

– Ну конечно, нет. Но в ней вряд ли хорошие новости, так ведь?

Значение телеграмм понимали все журналисты, продюсеры и фоторепортеры в любой точке мира. С их помощью члены семьи сообщали плохие вести – даже теперь, в эпоху спутниковых телефонов и интернета. Дрожащими руками Нина взяла конверт. Увидев на нем имя Сильвии, она почувствовала облегчение, но надежда исчезла, как только она прочла текст.

НИНА.

У ТВОЕГО ОТЦА ИНФАРКТ.

МЕРЕДИТ СКАЗАЛА, ВСЕ ПЛОХО.

СИЛЬВИЯ

Она подняла глаза на Дэнни.

– Что-то случилось с папой… Мне надо срочно уехать…

– Не выйдет, милая, – мягко сказал он. – Следующий рейс только в шесть утра. Я куплю билеты из Йоханнесбурга в Сиэтл. Там мы возьмем машину. Так же быстрее всего?

– Мы?

– Ну да. Я хочу быть рядом. Разве это плохо?

Нина не знала, что ответить. Она не привыкла искать в других утешения, полагаясь в этом только на себя. Ей совсем не хотелось становиться уязвимой. Если она и научилась чему-то у матери, так это держать самооборону. И потому она поступила как всегда в подобных случаях: пальцы ее коснулись пуговицы на его штанах.

– Отнеси меня в постель, Дэниел Флинн. Помоги пережить эту ночь.

Бесконечное ожидание. Эти два слова описывали ситуацию точнее всего, но слово бесконечный напоминало Мередит о конце, а слово конец звучало почти как кончина, и от этой мысли эмоции, которые она пыталась подавить, готовы были прорваться наружу. Ее привычный способ бороться с тревогой – занять себя делом – не работал, как она ни старалась. Она попробовала разобраться в условиях страховки, прочитала уйму материалов об инфаркте и статистике выживаемости, составила список лучших в стране кардиологов. Но стоило ей отложить ручку или отвести взгляд от экрана, как горе снова захлестывало ее с головой. Глаза болели от постоянно подступавших слез. К счастью, пока Мередит держала себя в руках. Расплакаться означало бы признать поражение, а она не собиралась сдаваться.

Крепко скрестив руки на груди, Мередит стояла в комнате ожидания и таращилась на аквариум, где плавали разноцветные рыбки. Изредка ее взгляд цеплялся то за одну, то за другую – и тогда на крошечную секунду ей удавалось забыть, что папа, возможно, при смерти.

Сзади подошел Джефф. Его шагов по ковру не было слышно, но она знала, что он здесь.

– Мер, – тихо сказал он, положив ей руки на плечи.

Если она прижмется к нему, он сможет ее обнять. Отчасти Мередит хотела того же, жаждала утешения – но внутренний голос, который требовал не терять надежду, не позволял дать слабину. В объятиях мужа легко потерять контроль над собой, и кому это принесет пользу?

– Иди ко мне, – прошептал он.

Она покачала головой. Как он может не понимать?

Страх за отца поглощал все мысли; казалось, будто в грудь вонзили нож, который прошел сквозь мягкие ткани и теперь острием упирался в сердце. Стоит шевельнуться – и оно истечет кровью.

Джефф вздохнул и отстранился.

– Ты смогла дозвониться до Нины?

– Я оставила ей сообщения везде, где могла. Ты же знаешь Нину: когда получится, тогда и приедет. – Она снова бросила взгляд на часы: – Где же чертов доктор? Уже пора бы сообщить, как там папа. Еще десять минут – и я звоню заведующему.

Джефф начал что-то говорить – ее сердце так колотилось, что она почти ничего не разобрала, – но тут дверь распахнулась и появился доктор Ватанабе. Джефф, Мередит и ее мать тут же подошли к нему.

– Как он? – спросила мама, и ее голос гулко разнесся по комнате. Откуда в нем столько силы даже в такую минуту? Напряжение выдавал только усилившийся акцент, в остальном она казалась такой же спокойной, как всегда.

Мягко улыбнувшись, доктор ответил:

– Не очень. По пути в операционную он пережил второй инфаркт. Нам удалось его реанимировать, но состояние, не стану скрывать, тяжелое.

– Что будете делать?

– Делать? – нахмурился доктор. В его взгляде читалось сострадание. – Ничего. Сердце слишком повреждено. Остается ждать… и надеяться, что он переживет эту ночь.

Джефф осторожно приобнял Мередит.

– Если хотите, можете к нему заглянуть. Он в реанимации. Только заходите по одному, хорошо? – Доктор взял мать Мередит под руку.

Детали, подумала Мередит, глядя, как они уходят по коридору. Сфокусируйся на деталях. Придумай, как все уладить.

Не получилось.

Откуда-то из глубин сознания всплывали воспоминания. Вот отец на трибуне, нелепо улюлюкая, болеет за нее на школьных соревнованиях по гимнастике; вот, не пытаясь сдержать слез, ведет к алтарю. Всего неделю назад, отведя ее в сторонку, он предложил: «Давай выпьем пива, Бусинка. Как раньше, вдвоем».

А она отмахнулась: мол, давай, но в другой раз.

Неужели химчистка не могла подождать?

– Думаю, надо позвонить девочкам, – сказал Джефф. – Пусть летят домой.

В душе у Мередит что-то оборвалось, и, вопреки всякой логике, она возненавидела Джеффа за эти слова. Он уже готовился к худшему.

– Мер. – Он привлек ее к себе и прошептал: – Я люблю тебя.

Она оставалась в его объятиях столько, сколько смогла вынести, и отстранилась. Не говоря ни слова, даже не взглянув на него, она последовала за матерью и в суматошной, суровой обстановке реанимации ощутила бесконечное, пугающее одиночество. Перед ее глазами то и дело мелькали люди в голубой форме, но она не замечала никого, кроме папы.

Он лежал на узкой койке, окруженный трубками, капельницами и приборами, а рядом, не отрывая от него взгляда, стояла мать. Даже сейчас, когда жизнь мужа висела на волоске, вид у нее был почти вызывающе невозмутимый: спина безупречно прямая, а дрожь рук смог бы уловить, пожалуй, только сейсмограф.

Мередит вытерла глаза, осознав, что плачет. Она долго стояла в дверях – доктор велел заходить по одному, а Мередит не любила нарушать правила, – но в конце концов не выдержала и подошла к изножью кровати. Приборы гудели чудовищно громко.

– Как он?

Мать тяжело вздохнула и отошла. Мередит знала, что сейчас она встанет у окна и будет вглядываться в снежную ночь.

В другое время нелюдимость матери взбесила бы ее, но сейчас было не до того. В кои-то веки она даже не осудила мать. Каждый переживает боль как умеет.

Она наклонилась и дотронулась до руки отца.

– Привет, папочка, – шепнула она, стараясь улыбнуться. – Это я, твоя Бусинка. Здесь, рядом с тобой. Я люблю тебя. Поговори со мной, папа.

Ответом был только стук ветра в окно, за которым в свете фонарей танцевали снежинки.

Глава 3

Стоя в суматохе йоханнесбургского аэропорта, Нина смотрела на Дэнни. Она знала, что он хочет полететь с ней, но не могла даже представить зачем. Сейчас ей нечего было предложить ни ему, ни кому-то другому. Все, чего ей хотелось, – это уехать, быть подальше отсюда, оказаться дома.

– Мне нужно сделать это одной.

Она видела, что причиняет ему боль.

– Разумеется, – сказал он.

– Прости.

Он провел смуглой рукой по растрепавшимся длинным черным волосам и посмотрел на нее до того пронзительно, что у нее вырвался вздох. Взгляд проник в самое сердце, остро кольнул. Дэнни медленно потянулся к ней и обнял так, словно они были одни во всем мире, – двое любовников, у которых в запасе целая вечность. Он прижался к ее губам крепким, беззастенчивым поцелуем, почти первобытным по силе. Сердце Нины забилось быстрее, а щеки вспыхнули, хоть эта реакция была совершенно не к месту. Она взрослая женщина, а не робкая девушка, и меньше всего на свете ей сейчас хотелось думать о сексе.

– Не забывай это чувство, милая, – сказал он, отстраняясь, но не сводя с нее глаз.

На пару мгновений поцелуй смягчил боль, сделал ее ношу немного легче. Нина почти готова была сказать ему, что передумала, но не успела даже открыть рот, как Дэнни уже повернулся спиной и ушел. Постояв с минуту в оцепенении, она подняла с пола рюкзак.

Через тридцать четыре часа Нина оставила арендованную машину на темной, занесенной снегом больничной парковке и побежала внутрь, молясь, как и весь полет, об одном: лишь бы не опоздать.

На третьем этаже, в комнате ожидания, она увидела сестру – та, как часовой, стояла перед подсвеченным аквариумом с тропическими рыбками. Нина замерла, не решаясь окликнуть ее. Они с Мередит всегда, с самого детства, по-разному решали проблемы. Нина вечно падала, но тут же вскакивала; Мередит двигалась осторожно и редко теряла опору. Нина вечно что-нибудь разбивала; Мередит склеивала осколки.

Сейчас Нина жаждала именно этого: чтобы сестра склеила ее воедино.

– Мер, – тихо позвала она.

Мередит обернулась. Даже с противоположного конца комнаты, в тусклом свете флуоресцентных ламп, Нина видела, как сильно сестра устала. Каштановые волосы, обычно идеально уложенные, взъерошены, без макияжа кожа казалась чересчур бледной, под карими глазами круги, а с полных губ словно стерли краску.

– Ты приехала. – Мередит бросилась к Нине и прижала ее к себе.

Высвободившись из объятий, Нина почувствовала, что ноги у нее подкашиваются, а дыхание участилось.

– Как он?

– Не очень. Случился второй инфаркт. Сначала они хотели его оперировать… но теперь говорят, что состояние для этого слишком тяжелое. Доктор Ватанабе считает, что он вряд ли доживет до конца выходных. Хотя те же опасения вызывала и первая ночь.

Нина зажмурилась от пронзившей ее боли. Слава богу, она хотя бы успеет его увидеть.

Но как она сможет без него жить? Отец был ее опорой, ее Полярной звездой, единственным, кто всегда ждал ее возвращения.

Медленно открыв глаза, она снова взглянула на Мередит:

– А где мама?

Мередит отступила в сторону. Мать – красивая седовласая женщина – сидела в кресле с дешевой обивкой. Даже издалека Нина видела, как она сдержанна, как пугающе хладнокровна. Она не встала, чтобы поздороваться с младшей дочкой, даже не взглянула в ее сторону. Просто продолжала смотреть перед собой, и на бледном лице ее неземные голубые глаза будто светились. В руках у матери, как обычно, было вязанье. На чердаке, в аккуратных стопочках, у них пылилось уже с три сотни вязаных пледов и свитеров.

– Как она держится? – спросила Нина.

Мередит только пожала плечами, но Нине слова и не были нужны, все было ясно и без слов. Кто знает, что чувствует мать? Она всегда оставалась для них чуждой, непостижимой, сколько бы они ни старались понять ее. Особенно Мередит.

Вплоть до случая с рождественским спектаклем Мередит по пятам ходила за матерью, выпрашивая ее внимания, как котенок, но после того унижения бросила все попытки и дистанцировалась. С тех пор, хотя прошло много лет, пропасть между ними нисколько не сузилась – наоборот, скорее стала больше. Нина избрала другой путь. Она раньше, чем Мередит, отчаялась сблизиться с матерью и предпочла принять как должное ее страсть к одиночеству. Но во многом сестры, пожалуй, были похожи. Обеим не нужен был никто, кроме папы.

Кивнув Мередит, Нина пересекла комнату и опустилась рядом с матерью на колени. На нее вдруг нахлынуло незнакомое чувство: ей захотелось, чтобы кто-то ее утешил.

– Привет, мам, – сказала она, – я приехала, как только смогла.

– Молодец.

Нина услышала в голосе матери легкий надрыв, и эта секундная слабость как будто их сблизила. Она рискнула прикоснуться к ее худому запястью. Кожа матери была бледной и до того тонкой, что сквозь нее ясно просвечивали синие вены, и Нинины загорелые пальцы на ее фоне казались до нелепого темными. Возможно, на этот раз в утешении нуждалась сама мама.

– Он сильный человек, мама, с большой волей к жизни.

Плавно, точно робот с иссякнувшей батареей, мать опустила на нее взгляд. Нину потрясло, какая сила читалась в материнском лице, несмотря на старость и изможденность. Эти черты казались несовместимыми, но в матери всегда было много противоречий. Она страшно волновалась, когда дети убегали за пределы участка, но почти не смотрела на них, когда те были дома; утверждала, что Бога не существует, но обустроила красный угол, в котором никогда не затухала лампадка; ела ровно столько, сколько требовалось для жизни, но до отвала кормила детей.

– Думаешь, это имеет значение?

От жесткости в ее голосе Нина опешила.

– Думаю, нам нужно верить, что он поправится.

– Он в палате номер четыреста тридцать четыре. Иди, он тебя ждет.

Нина глубоко вдохнула и вошла в палату. Кроме гула приборов, не было слышно ни звука.

Еле сдерживая слезы, она медленно подошла к отцу. Казалось, будто его, взрослого мужчину, уменьшили и положили в детскую кроватку.

– Нина, – сказал отец неузнаваемым голосом, осипшим и слабым. Лицо его поражало неестественной бледностью.

Она изобразила улыбку, надеясь, что он сочтет ее искренней. Папе всегда было важно, чтобы люди радовались и смеялись, и она не хотела ранить его своей болью.

– Привет, папочка. – Она уже много лет не звала его так, и сейчас это обращение из детства вырвалось неожиданно для нее самой.

Он понял это – понял и улыбнулся. Но это была блеклая, слабая тень его прежней улыбки. Нина наклонилась и вытерла с его губ каплю слюны.

– Я люблю тебя, папочка.

Тяжело дыша, он сказал:

– Я хочу… домой.

Ей пришлось нагнуться еще ниже, чтобы расслышать его шепот.

– Тебе нельзя домой, пап. Здесь о тебе заботятся врачи.

Он крепко сжал ее руку и произнес:

– Умереть дома.

Нина не смогла сдержать слезы. Они потекли по щекам, закапали на белый пододеяльник, оставляя темные пятна, похожие на лепестки.

– Тише…

Он смотрел на нее, по-прежнему тяжело дыша. Она видела, как померк его взгляд и как ослабла в отце воля к жизни, и это ранило ее даже больше тех страшных слов.

– Будет нелегко, – сказала она. – Сам знаешь, как Мередит любит следовать правилам. Она захочет, чтобы ты оставался в больнице.

Он грустно улыбнулся, пустив слюну, и ее пронзила боль.

– Ты не любишь… когда легко.

– Точно, – тихо сказала она, с горечью осознавая, что больше никто не сможет понять ее так хорошо, как он.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул. На секунду Нина решила, что потеряла его, что он внезапно угас во тьме, но приборы продолжали гудеть. Значит, он еще дышит.

Она рухнула на стул возле кровати, догадавшись, почему он обратился с просьбой именно к ней. Вывезти его домой против воли врачей могла бы и мать, но Мередит никогда бы ей этого не простила. Папа всю жизнь старался пробудить несуществующую любовь между дочками и женой и даже теперь не готов был сдаваться. Ему оставалось только рассказать ей о своем желании и надеяться, что она сможет помочь. Нина вспомнила, как часто он звал ее «моя бунтарка», «мой чертенок», как гордился ее решимостью всегда идти в атаку.

Конечно, она выполнит его просьбу – возможно, последнюю в его жизни.

Той же ночью, когда с папиной выпиской все было улажено, Нина вышла на темную парковку больницы. Она забралась в арендованный автомобиль и долго сидела там, стараясь отойти после ссоры с Мередит. Хотя Нина и добилась своего, эта победа далась ей очень непросто. Наконец, тяжело вздохнув, она завела двигатель и поехала прочь от больницы. Снег рисовал узоры на лобовом стекле – то исчезал, то снова появлялся под взмахами дворников. Но даже несмотря на плохую видимость, на подъезде к «Белым ночам» у нее перехватило дыхание.

Дом, стоявший между рекой и холмами, на фоне заснеженной долины казался как никогда прекрасным и причудливым, а рождественские огни вызывали мысли о волшебстве. Родной дом всегда напоминал Нине о детских сказках – с их темными силами, прекрасными принцами и каменными львами. Словом, он напоминал ей о маме.

На крыльце Нина стряхнула снег с кожаных походных ботинок и отворила дверь. Прихожая была забита пальто и обувью. На кухонной столешнице скопилось целое кладбище из кофейных чашек и грязных тарелок. В медном самоваре, мамином сокровище, отражался яркий свет люстры.

Мередит стояла одна в гостиной и смотрела на камин.

Нина видела, насколько та сейчас беззащитна. Как фотограф, она подмечала детали: дрожащие руки, усталый взгляд, напряженную спину.

Она подошла к сестре и обняла ее.

– Как мы будем без него? – прошептала Мередит, прижавшись к ней.

– Плохо, – только и ответила Нина.

Мередит вытерла слезы, резко выпрямилась и отстранилась, будто внезапно поняла, что допустила непозволительную слабину.

– Я останусь на ночь. На случай, если маме нужна будет помощь, – сказала она.

– Лучше я сама с ней побуду.

– Ты?

– Да. Как-нибудь справлюсь. А ты иди и займись любовью с красавцем-мужем.

Мередит нахмурилась: сейчас она не могла даже помыслить о наслаждении.

– Ты точно справишься?

– Точно.

– Хорошо. Я заеду к вам рано утром, подготовлю все к папиному возвращению. Его должны привезти в час, ты помнишь?

– Помню, – сказала Нина, провожая Мередит к выходу.

Едва сестра успела уехать, она взяла с кухонного стола рюкзак и сумку с камерами и поднялась по узкой и крутой лестнице на второй этаж. Миновала спальню родителей и зашла в их с Мередит бывшую детскую. На первый взгляд здесь все было одинаковым: две кровати, два письменных стола, два белых шкафа, но стоило присмотреться – и становилось ясно, что в комнате жили очень непохожие девочки, которым предстояло пойти совсем по разным дорогам. Даже в детстве у них было мало общего, а спектакль, насколько помнила Нина, стал их последней совместной затеей.

Тот день и для Мередит, и для матери стал переломным. Сдержав слово, Мередит больше не слушала ее сказок, но выполнить обещание было нетрудно: мать сама перестала рассказывать их. Нина ужасно скучала по ее сказкам. Она обожала слушать о волшебном дереве, Снегурочке, заколдованном водопаде, крестьянке и принце. Прежде, в те редкие вечера, когда мама уступала их уговорам, Нина завороженно слушала ее голос, убаюканная знакомыми переливами фраз. Все сказки мама знала наизусть, никогда не обращалась к книгам, однако от раза к разу в них не менялось ни слова. Она говорила, что все русские хорошо умеют рассказывать.

После случая со спектаклем Нина с папой не раз пытались заделать брешь, пробитую обидой Мередит и гневом матери. Разумеется, все было тщетно, и к одиннадцати годам Нина стала понимать почему. К этому времени мать столько раз ранила ее чувства, что ей тоже пришлось от нее отстраниться.

Покинув бывшую детскую, она закрыла дверь.

Затем вернулась к спальне родителей и постучала:

– Мам? Хочешь поесть?

Ответа не было. Нина постучала еще раз:

– Мам?

Опять тишина.

Она открыла дверь и вошла. Спальня, где царила идеальная чистота, была обставлена очень сдержанно: широкая кровать, антикварный комод, старенький русский сундук и, наконец, шкаф, забитый томиками романов, которые мать читала для книжного клуба.

Самой матери в комнате не было.

Нина нахмурилась и отправилась вниз, попутно окликая ее. Она уже начала было волноваться, но потом случайно выглянула в окно.

Мать сидела на скамейке в зимнем саду и глядела на свои руки. Кованую изгородь обвивала рождественская гирлянда с крошечными белыми огнями, из-за которых сад напоминал волшебный ларец, светящийся в темноте. В легком снегопаде все предметы казались похожими на мираж. Нина взяла в прихожей пальто и теплые сапоги, быстро оделась и вышла на улицу, стараясь не замечать, как снежинки обжигают ей губы и щеки. По этой причине она и предпочитает работать рядом с экватором.

– Мам? – Нина подошла к ней. – Не стоит тебе тут сидеть. На улице холодно.

– Это не холод.

Ее голос выдавал непомерную усталость, и Нина поняла, как сама вымоталась за этот ужасный день и сколько всего еще предстоит им завтра. Она села рядом с матерью на скамейку.

Казалось, они молчали целую вечность. Наконец мать заговорила:

– Твой отец считает, что я не смогу пережить его смерть.

– А ты сможешь? – простодушно спросила Нина.

– Сердце человека способно выдержать невообразимые вещи.

В этом Нина не раз убеждалась, путешествуя по миру. Как ни парадоксально, именно такой смысл несли в себе ее снимки воительниц.

– Да, но боль никуда не девается. Во время Косовской войны я однажды беседовала…

– Не говори со мной о работе. Такое можешь обсуждать с папой. Меня не интересует война.

Нину ее слова не задели – во всяком случае, в этом она постаралась себя убедить. Сама виновата, нечего откровенничать с матерью.

– Прости. Хотела поддержать разговор.

– Зря. – Мать наклонилась и прикоснулась к медной колонне, беспорядочно увитой бурой увядшей лозой. Из-под снега тут и там проглядывали красные ягоды остролиста, обрамленные блестящими зелеными листьями. Мать, конечно, этих красок не различала. Дефект зрения не позволял ей видеть сад в его подлинной красоте. Мередит всегда удивлялась, с чего бы женщине, для которой весь мир черно-белый, вдруг захотелось сажать цветы, зато Нина хорошо понимала мощь черно-белых изображений. Иногда достаточно обесцветить картину, чтобы она предстала перед тобой в истинном свете.

– Пойдем, мам, – сказала Нина, – я приготовлю нам ужин.

– Ты не умеешь готовить.

– И чья же это вина? – вырвалось у Нины. – Готовке дочерей учат мамы.

– Знаю-знаю, во всем виновата я. Как и всегда. – Мать поднялась и, захватив вязальные спицы, покинула сад.

Глава 4

Собаки встретили Мередит с такой радостью, словно она не появлялась дома лет десять. Рассеянно почесав каждую за ухом, она вошла в дом и включила везде свет по пути от кухни до гостиной.

– Джефф? – позвала она.

Тишина.

Тогда она сделала то, чему внутренне противилась: налила ром с колой – в основном ром, – вышла на веранду, села на маленький белый диван и стала смотреть на долину, залитую лунным светом. Питомник в таком освещении казался зловещим – сплошь корявые голые ветки в грязном снегу.

Мередит потянулась к корзинке, вытащила оттуда старый шерстяной плед и накинула его на плечи. Она понятия не имела, как справиться с горем и принять неизбежное.

Без папы она боялась стать такой же, как спящие яблони в их питомнике, – хрупкой, беззащитной, ранимой. Ей хотелось бы верить, что она не останется с этой болью один на один, но кто сможет ее поддержать? Нина? Джефф? Девочки? Мать?

Последний вариант казался абсурднее всего: мать не поддерживала ее никогда. Теперь они и вовсе станут чужими людьми, которых связывает только любовь умершего человека.

За ее спиной скрипнула дверь.

– Мер, ты чего сидишь здесь в такой мороз? Я тебя потерял.

– Хотела побыть в одиночестве.

Эти слова явно задели его; она хотела бы взять их назад, но оправдываться не было сил.

– Я не это имела в виду.

– Именно это.

Мередит поднялась; плед соскользнул с ее плеч и остался лежать на диване. Изобразив улыбку, она прошла мимо Джеффа в гостиную.

Сев в кожаное кресло возле камина, Мередит мысленно поблагодарила мужа за то, что он развел огонь, – как оказалось, она страшно замерзла. Крепко сжимая стакан, она отхлебнула ром. Только когда Джефф подошел к ней и посмотрел на нее сверху вниз, она спохватилась: нужно было сесть на диван, чтобы он смог расположиться рядом.

Он налил себе выпить и опустился на подножье камина. Вид у него был усталый. Разочарованный.

– Я думал, ты захочешь поговорить, – сказал он тихо.

– Пожалуй, нет.

– Как мне помочь тебе?

– Он при смерти, Джефф. Вот, пожалуйста, я сказала это. Мы разговариваем. Мне сразу же полегчало.

– Мер, прекрати.

Мередит понимала, что муж не заслужил такого гадкого обращения, но сдержаться не смогла. Ей хотелось остаться одной, забиться в какой-нибудь темный угол и притвориться, что ничего не случилось. Как он может не видеть, что ее сердце вот-вот разорвется, – или считать, что разговорами сумеет его исцелить?

– Чего ты от меня хочешь, Джефф? Я не знаю, как с этим справиться.

Он приблизился к ней и помог подняться. Кубики льда задребезжали в стакане. И как она могла не заметить, что дрожит? Джефф забрал стакан у нее из рук и поставил на столик у кресла.

– Я сегодня говорил с Эваном.

– Знаю.

– Он переживает.

– Еще бы. Он же… – Она не смогла второй раз произнести это вслух.

– При смерти, – мягко договорил он. – Но переживает он не из-за этого. Он боится за тебя и Нину, за вашу мать, за меня. Ему кажется, что семья без него распадется.

– Глупости, – сказала она, но голос предательски дрогнул.

– Думаешь?

Он прикоснулся губами к ее губам, и она вспомнила, насколько сильно когда-то его любила. Ей отчаянно захотелось снова испытать это чувство, прильнуть к нему, но она ощущала только холод и оцепенение.

Он обнял ее так, как не обнимал много лет, – будто рассыплется на кусочки, если она отстранится.

– Обними меня, – шепнул он, поцеловав ее возле уха.

Внутри нее что-то треснуло, оборвалось. Она попыталась поднять руки, но не смогла.

Джефф отпустил ее, шагнул назад и одарил ее долгим взглядом. Мередит задумалась, что же он видит.

С секунду, казалось, он собирался что-то сказать, но в конце концов молча вышел из комнаты.

Да и о чем, в общем-то, можно было еще говорить?

Ее папа при смерти. С этим ничего не сделаешь. Слова – как монетки, закатившиеся за комод, – больше никому не нужны.

Нине часто доводилось наблюдать за ранеными и умирающими и видеть, как в страданиях одного человека отражается боль всего мира. Еще один ее талант: каким-то образом ей удавалось целиком погрузиться в момент и вместе с тем сохранять достаточную дистанцию, чтобы запечатлеть его. Но как бы ни было тяжело находиться рядом с самодельными больничными койками и смотреть на людей со смертельными ранами, все это померкло сейчас, когда страдала она сама. После того как отца перевезли из больницы, ей уже не удавалось подавить боль, заперев горе в сундуке.

Она стояла в родительской спальне, возле большого окна, которое выходило на зимний сад и яблоневый питомник. Небо было лазурно-синим, совершенно безоблачным. Тусклое зимнее солнце теплым дыханием растапливало потемневшую снежную корку. Капли воды, стекая с карнизов, простреливали слой снега на ограде веранды.

Нина поднесла к глазам камеру и навела на Мередит, которая, стараясь выжать улыбку, смотрела на папу. Нина запечатлела хрупкость в выражении ее лица и печальный взгляд. Затем взяла в кадр мать, стоящую возле постели, – царственную, как Лорен Бэколл, и холодную, как Барбара Стэнвик[4].

На огромной кровати, среди белоснежных подушек и одеял, лежал отец – постаревший, худой и угасающий. Он вяло моргал, его веки, покрытые пигментными пятнами, то падали, как два приспущенных флага, то поднимались снова. Через видоискатель Нина увидела, что его слезящиеся карие глаза устремлены на нее. От этого пронзительного, прямого взгляда она на мгновение растерялась.

– Никаких камер, – произнес он.

Усталый, прерывающийся голос отца невозможно было узнать, и мысль о том, что скоро они лишатся даже возможности его слышать, ударила больнее всего. Нина понимала, почему он об этом просит. Он знает, почему она сейчас так нуждается в камере.

Медленно опустив фотоаппарат, Нина ощутила себя голой, незащищенной. Теперь, когда нельзя было спрятаться за стеклом линзы, она оказалась в реальном мире – там, где умирал папа. Она подошла ближе и остановилась рядом с Мередит. Мать стояла по другую сторону кровати. Все они были очень близко друг к другу.

– Я сейчас вернусь, – сказала мать.

Папа кивнул, и они обменялись настолько нежными взглядами, что Нина почувствовала себя лишней.

Когда мать ушла, папа взглянул на Мередит.

– Я знаю, что вам страшно, – тихо сказал он.

– Нам необязательно обсуждать это, – ответила Мередит.

– Если только ты сам хочешь. – Нина прикоснулась к его руке. – Тебе, наверное, тоже страшно… умирать.

– Только этого не хватало, – сказала Мередит, отступая на шаг от кровати.

Нина не хотела пускаться сейчас в объяснения, но она много лет наблюдала, как умирают люди. Она знала, что кто-то встречает смерть мирно, а кто-то, наоборот, с отчаянием и гневом. Пусть ей невыносимо было думать, что папа умрет, она хотела помочь ему. Убрав прядку седых волос с его покрытого пятнами лба, она вспомнила, как он выглядел в молодости. Его лицо всегда было загорелым из-за работы в питомнике – все, кроме лба, который скрывался под шляпой.

– Ваша мама сломается без меня, – сказал он, с трудом выговаривая каждое слово.

– Я о ней позабочусь, пап, обещаю, – с дрожью в голосе ответила Мередит. – Ты же знаешь, что позабочусь.

– Она не сможет пережить это снова… Пообещайте, что поможете ей.

Он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Ему было все труднее дышать.

– Что именно пережить? – спросила Нина.

– Угомонись, Опра! – взъярилась Мередит. – Отстань от него. Пусть поспит.

– Но он же сказал…

– Он сказал, что нам нужно помогать маме. Будто об этом надо просить. – Мередит стала возиться с папиными одеялами и взбивать подушки, точно квалифицированная медсестра.

Нина понимала: если Мередит пытается занять руки, значит, ей страшно. Скоро она захочет ото всех убежать.

– Не уходи, – сказала Нина. – Нам с тобой надо поговорить…

– Не могу, – ответила Мередит. – Работу не поставишь на паузу, просто захотев. Вернусь через час.

И она ушла.

Нина машинально достала камеру и принялась снимать – для себя, не собираясь никому показывать снимки. Когда она навела камеру на папино бледное лицо, слезы, которые она уже не могла сдержать, затуманили взгляд, превратив фигуру отца в сероватое пятно на фоне огромной деревянной кровати с балдахином. Она хотела было сказать: Я люблю тебя, пап, но слова застряли в горле.

Нина бесшумно вышла из комнаты и притворила дверь. В коридоре она наткнулась на мать и, поймав ее полный боли взгляд, протянула к ней руку.

Но мать только отпрянула и, плотно закрыв дверь, скрылась в спальне.

Вот так. В жуткой тишине коридора перед Ниной будто снова пронеслось все ее детство. Хуже всего то, что она сама виновата.

К ее матери нечего было тянуться.

Тем же вечером Мередит с Джеффом поехали за девочками на вокзал. Встреча получилась совсем не такой, каким должно быть возвращение домой, – безрадостной, полной грустных взглядов и недомолвок.

– Как держится дедушка? – спросила Джиллиан, как только двери машины захлопнулись и они вчетвером оказались в тишине.

Мередит хотела бы соврать, но дочери были уже слишком взрослыми, чтобы ограждать их от правды.

– Не очень, – тихо сказала она. – Но он будет рад вас увидеть.

Глаза Мэдди наполнились слезами. Неудивительно: она всегда была особенно впечатлительной, смеялась и плакала громче других.

– Мы навестим его сегодня?

– Конечно, солнышко. Он нас ждет. Тетя Нина тоже приехала.

При упоминании Нины Мэдди улыбнулась, но это было лишь жалкое подобие ее обычной реакции.

– Класс.

Этот тихий, сдержанный ответ почему-то ранил Мередит сильнее всего. В нем слышалось предчувствие перемены – горя, которое навсегда изменит их семью. Мэдди и Джиллиан обожали Нину, считали ее едва ли не рок-звездой.

Но теперь новость о ее приезде вызвала лишь еле слышное класс.

– Возможно, стоит показать дедушку кому-то еще, – сказала Джиллиан. В ее спокойном и мягком голосе Мередит уже угадывала интонации будущего врача. В этом вся Джиллиан – твердая и невозмутимая.

– Его уже осмотрело много отличных врачей, – сказал Джефф. Он выждал минуту, позволив всем вникнуть в эти слова, а затем завел двигатель.

В другой ситуации, коротая время в пути, они бы стали болтать, смеяться и рассказывать истории, а дома сели бы на кухне играть в карты или включили бы в гостиной кино.

Но в этот раз то и дело повисало молчание. Хотя девочки и пытались завести разговор, вяло рассказывая об учебе, о порядках в студенческих женских клубах и даже погоде, это не помогло развеять напряжение.

Приехав в «Белые ночи», они зашли в дом и поднялись по узкой лестнице на второй этаж. На верхней ступеньке Мередит обернулась к девочкам с мыслью предупредить их, что дедушка в плохом состоянии, но потом осеклась: они уже взрослые. Так что она тихонько кивнула, открыла дверь и проводила их в спальню.

– Привет, пап. Смотри, кто приехал.

Нина сидела на каменном подножье камина, спиной к ярко-рыжему пламени. Увидев их, она встала.

– Даже не верится, что это мои племяшки, – сказала она, но не рассмеялась, как сделала бы прежде.

Она подошла к девочкам и крепко их обняла. Затем обняла и Джеффа.

– Дедушка очень вас ждал, – сказала мать, поднимаясь из кресла-качалки возле окна. – И я тоже.

Мередит не знала, заметил ли кто-то еще перемену в ее голосе.

Так было всегда. Насколько холодна была мать с собственными дочерями, настолько же тепло относилась к внучкам. Многие годы Мередит задевало расположение матери к Мэдди и Джиллиан – куда большее, чем к ней самой, – но в конце концов она стала радоваться, что ее дочерям достается бабушкина забота.

Девочки по очереди обняли бабушку, а затем повернулись к кровати с балдахином.

На ней не шевелясь лежал папа, белый как мел; он попытался улыбнуться.

– Мои милые, – едва слышно прошелестел он.

От Мередит не скрылось, как ошеломило девочек его состояние. Они привыкли видеть дедушку крепким, надежным – таким, как яблони в их питомнике.

Джиллиан первая наклонилась к нему и поцеловала.

– Привет, дедушка.

У Мэдди глаза были влажными от слез. Она взяла сестру за руку и попыталась что-то сказать, но не сумела.

Он дотронулся дрожащими пальцами до ее щеки:

– Не плачь, принцесса.

Мэдди вытерла глаза и кивнула.

Отец попытался сесть, и Мередит подошла помочь. Она взбила подушки и подложила ему под спину.

– Мы все здесь, – хрипло проговорил он и посмотрел на жену: – Аня, пора.

– Нет, – отрезала та.

– Ты обещала.

Мередит почувствовала, что в комнате, точно облако дыма, повисло напряжение. Она взглянула на Нину, и та кивнула – значит, тоже это заметила.

– Начинай, – потребовал отец с непривычной суровостью.

На такой приказ мама возразить не смогла, только глубже откинулась в кресле-качалке.

Не успела Мередит уложить в голове эту поразительную капитуляцию, как отец снова заговорил.

– Ваша мама согласилась рассказать нам сказку. Впервые за столько лет. Как раньше.

Он посмотрел на жену, и в его улыбке было столько любви, что у Мередит сжалось сердце.

– Думаю, это будет сказка о крестьянке и принце. Моя любимая.

– Нет, – то ли подумала, то ли произнесла Мередит, отпрянув от кровати.

Нина пересекла комнату и села на пол у ног матери. Когда-то давно это было ее – их обеих – привычное положение.

– Иди сюда, Мэд, – сказала Нина, похлопав по полу.

Джефф выбрал большое кресло возле камина, и Джиллиан устроилась рядом с ним. Только Мередит не двигалась – казалось, ноги не хотят ее слушаться. Она много лет притворялась, что сказки матери ничего для нее не значат, но теперь вынуждена была признать, что обманывала себя. Она всегда любила слушать их, в такие минуты даже начинала любить мать. Именно по этой причине она постаралась забыть их. Слишком уж много боли сказки причиняли.

– Садись, Бусинка… – нежно сказал папа, и, услышав свое детское прозвище, Мередит перестала сопротивляться.

Она оцепенело пересекла комнату и опустилась на восточный ковер, как можно дальше от матери.

Та неподвижно сидела в кресле-качалке, узловатые руки лежали на коленях.

– Ее зовут Вера, она бедная крестьянка, почти никто. Конечно, она пока это не сознает. В столь юном возрасте такое не понимаешь. Ей пятнадцать лет, она живет в Снежном королевстве – волшебной стране, которая с недавних пор разлагается изнутри. Злые силы завладели этим краем, их предводитель – бессердечный Черный князь – жаждет все уничтожить.

По спине у Мередит пробежали мурашки. В памяти всплыла картинка – мать заходит к ним перед сном и рассказывает удивительные истории о каменных львах, мерзлых деревьях и журавлях, поглощающих свет звезд. Рассказы всегда происходили в темноте, и голос матери, как и сейчас, завораживал. Такие вечера ненадолго их сближали, но наутро от этой близости не оставалось даже следа, а о сказках они днем не упоминали.

– Власть Черного князя распространяется, как болезнь, и когда жители узнают правду, пути назад уже нет. Скверна успевает проникнуть всюду: снег окрашивается в жуткую лиловую черноту, лужи на улицах тянутся щупальцами, затягивают неосторожных прохожих в свою трясину, деревья бранятся друг с другом и перестают плодоносить. Честные жители не способны остановить это зло. Они любят свое королевство, но привыкли

прятаться от опасностей. Вере не дано их понять. Да и кто бы в ее возрасте понял? Она лишь знает, что Снежное королевство – неотрывная ее часть, такая же, как ступни или ладони. Однажды, сама не зная отчего, она просыпается ровно в полночь и торопливо выбирается из постели, стараясь не разбудить сестру. Она подходит к окну и, распахнув его, смотрит на мост вдалеке. Июнь, в воздухе пахнет цветами, а ночь коротка, как взмах крыльев бабочки, – и в мечтах Вера уносится в прекрасное будущее.

Стоят белые ночи, и в самый темный час небо глубокого пурпурно-лилового оттенка. В такие дни в королевстве никогда не стихает гомон. Круглыми сутками на улицах полно людей, влюбленные прогуливаются по мостам. Придворные лишь под утро покидают кабаки, пьяные от медовухи и света.

Вдыхая ночной летний воздух, Вера слышит в соседней комнате сердитые родительские голоса. Она знает, что не должна подслушивать, но не может сдержаться. На цыпочках она подходит к их комнате и чуть заметно приоткрывает дверь. Мама стоит у очага и, беспокойно стискивая руки, смотрит на папу.

– Пора прекращать, Петя. Ты ведешь себя слишком опасно. Черный князь становится все сильнее: каждую ночь кто-нибудь превращается в дым.

– Ты не можешь просить меня о таком.

– И все же я прошу. Умоляю. Начни писать то, что угодно Черному князю. Ведь это всего лишь слова.

– Всего лишь слова?

– Петя, – шепчет мама, и Вера пугается, заметив слезы в ее глазах, – прежде ей не доводилось видеть, как мама плачет. – Я боюсь за тебя. Боюсь тебя, – добавляет она, еще больше понизив голос.

Он обнимает ее и говорит:

– Я стараюсь быть осторожным.

В полной растерянности Вера прикрывает дверь комнаты. Она смогла понять далеко не все, а может, и вовсе не поняла ничего, но ей ясно, что мама напугана, а такого прежде с ней не случалось.

Но ведь папа всегда будет оберегать их от бед…

Она решает расспросить маму утром, но, проснувшись, уже не помнит об этом. На улице сияет солнце, и ей не терпится пойти гулять.

Ее любимое королевство в полном цвету; цветет и она сама. Разве можно думать о плохом, когда светит солнце?

Она так счастлива, что даже ведет младшую сестру в парк.

– Вера, смотри, как я могу! – кричит двенадцатилетняя Ольга, кувыркаясь колесом.

– Здорово, – отзывается Вера, но на самом деле толком и не глядит на сестру. Откинувшись на скамейке и закрыв глаза, она подставляет лицо лучам солнца. После долгой холодной зимы так приятно ощущать на коже тепло.

– Принес я в дар тебе две розы[5].

Вера медленно открывает глаза и видит перед собой самого прекрасного юношу, какого ей доводилось встречать.

Принц Александр. Его узнает каждая девушка.

На нем безупречно скроенная одежда, украшенная золотой вышивкой. Позади него – белый, сверкающий экипаж с упряжкой из четырех белоснежных коней. В руках он держит два цветка.

Она продолжает начатый им стих, мысленно благодаря отца за то, что давал ей много читать.

– Ты так юна, а уже знаешь стихи, – говорит он, и она слышит в его голосе восхищение. – Кто ты?

Она выпрямляется в надежде, что он заметит ее едва оформившуюся грудь.

– Меня зовут Вера. И я не так уж юна.

– Неужели? Бьюсь об заклад, твой отец не отпустит тебя со мной на прогулку.

– Я не прошу разрешения выйти на улицу, ваше высочество, – краснея от лжи, отвечает она.

Он смеется, и его смех кажется музыкой.

– Что ж, Вера, тогда увидимся вечером. В одиннадцать. Где мне тебя найти?

Одиннадцать. В такое время Вере полагается быть в постели. Но признаваться в этом нельзя. Может, ей удастся притвориться больной, и тогда она соорудит из одеяла куклу и выберется через окно. А еще придется наколдовать наряд, в котором не стыдно появиться перед принцем. Вряд ли он захочет гулять с бедной крестьянкой, одетой в изношенное льняное платье. Может, ускользнуть на болота, где ведьмы готовы наворожить любовь в обмен на палец? Тут она замечает, что ее сестра увидела принца и бежит к ним.

– На Зачарованном мосту, – говорит Вера.

– Боюсь, стоять мне там в одиночестве.

– Я приду. Честное слово. – Она вздрагивает, поняв, что Ольга уже совсем рядом. – Ступайте, принц Александр. Встретимся на мосту.

– Можешь называть меня Сашей.

Вот так, себе на беду, она и влюбляется в этого улыбающегося юношу. Мало того, что она ему не ровня, так вдобавок он может навредить ее близким. Опустив взгляд на свои бледные тонкие руки, она видит мозоли, натруженные стиркой на шершавых камнях. Она размышляет, каким пальцем смогла бы пожертвовать ради любви… и сколько пальцев ей придется отдать, чтобы принц полюбил ее в ответ?

Но все это не имеет значения – по крайней мере, для Веры, ведь любовь уже зародилась в ее душе. Она ускользает из дома к своему принцу, который тоже в нее влюблен. Они женятся и живут долго и счастливо.

Мать поднялась с кресла:

– Конец.

– Аня, – строго сказал отец. – Мы же договорились…

– Хватит. – Коротко улыбнувшись внучкам, она вышла из комнаты.

В глубине души Мередит почувствовала облегчение. Вопреки своей воле, она снова поддалась магии маминой сказки.

– Пойдем домой, девочки. Дедушке нужен отдых.

– Не убегай, – попросил отец.

– Разве я убегаю? Уже почти десять. Девочки весь день были в дороге, они валятся с ног. Мы вернемся утром. – Она подошла к постели, наклонилась и поцеловала его в щетину. – Поспи, ладно?

Он коснулся лица Мередит, взглянул ей в глаза и погладил щеку шершавой ладонью.

– Ты внимательно слушала?

– Конечно.

– Вы должны ее слушать. Она ваша мать.

Мередит хотелось возразить, что у нее нет времени на сказки и что не так-то просто слушать женщину, которая говорит словно через силу, – но только улыбнулась отцу.

– Хорошо, пап. Люблю тебя.

Он медленно опустил ладонь.

– И я тебя, Бусинка.

Нина всегда с особенной теплотой вспоминала сказки из детства, она прекрасно их помнила, хоть и прошло больше десяти лет.

Зачем папа решил вспомнить о них сейчас? Он ведь знает, что добром это не кончится. Мать и Мередит покинули комнату так быстро, будто бежали с тонущего корабля.

Оставшись наедине с отцом, Нина поднялась с пола и подошла к кровати. За ее спиной в камине полыхнул язык пламени, и одно из поленьев рассыпалось красными углями.

– Я люблю звук ее голоса, – сказал он.

Тогда-то Нина наконец поняла. Сказки были единственным способом разговорить мать.

– Тебе хотелось, чтобы мы собрались вместе.

Отец вздохнул; звук был тонкий, как нить, и, издав его, он словно побледнел еще больше.

– Знаешь, что приходит на ум… в такую минуту?

Она взяла его за руку:

– Что же?

– Ошибки.

– Ты их, считай, и не совершал.

– Она пыталась разговаривать с вами. Но потом случился тот проклятый спектакль… Зря я позволял ей замыкаться в себе. Она сломлена, а я люблю ее больше жизни.

Нина нагнулась и поцеловала отца в лоб.

– Не переживай, пап. Это уже неважно.

Отец сжал ее пальцы, глядя на дочь влажными глазами.

– Нет, важно, – едва слышно сказал он. – Она нуждается в вас… а вы в ней. Пообещай мне.

– Что пообещать?

– Когда меня не станет… узнайте ее поближе.

– Но как? – Нина с детства помнила, что мать никого к себе не подпускает. – Я уже пробовала. Она не хочет с нами разговаривать.

– Попросите маму рассказать вам историю о крестьянке и принце. – Отец закрыл глаза, у него вырвался хриплый вздох. – Только на этот раз до конца.

– Я понимаю, чего ты хочешь. Прежде ее сказки хотя бы на время сближали нас. Когда-то я даже верила… Но этого не случилось. Она никогда…

– Просто попробуй, ладно? Вы еще не слышали всю историю.

– Но…

– Пообещай мне.

Она коснулась его лица, пальцы ощутили колючесть седой щетины, мокрой от слез. У отца слипались глаза. Сегодняшний день – а может, и этот разговор – дался ему чересчур тяжело. Он угасал. Всю жизнь мечтая, чтобы жена и дочери полюбили друг друга, он старался поверить, будто хорошая сказка поможет мечте осуществиться.

– Ладно, пап.

– Люблю тебя, – невнятно выдавил он, и не будь слова такими знакомыми, она вряд ли смогла бы их разобрать.

– И я тебя люблю.

Нина снова поцеловала отца в лоб и подтянула ему одеяло до самого подбородка. Затем выключила ночник, повесила на шею камеру и вышла из спальни.

Она глубоко вдохнула, вновь овладевая собой, и спустилась на первый этаж. На кухне мать нарезала свеклу и репчатый лук для борща. На плите в огромной кастрюле закипал бульон.

Все как всегда. Мередит в трудный час старалась занять себя делом, Нина хватала камеру, а мама начинала готовить. Чего ни одна из них не умела, так это облекать боль в слова.

– Ты тут, – сказала Нина, привалившись к косяку.

Мать медленно повернулась. Седые волосы были зачесаны назад и собраны в «балетный» пучок на затылке. Лицо бледное, но ледово-голубые глаза смотрели не по возрасту цепко. Однако в ее облике появилась и какая-то новая, непривычная хрупкость.

– Я всегда любила твои сказки, – сказала Нина.

Мать вытерла руки о фартук.

– Сказки нужны только детям.

– Папа тоже их обожает. Он говорил, что раньше ты читала ему сказку на каждое Рождество. Может, завтра расскажешь одну из них мне? Мне очень хочется знать, чем закончится история крестьянки и принца.

– Он при смерти, – сказала мать. – По-моему, поздновато для сказок.

Нина поняла: сколько ни старайся, обещание, данное папе, сдержать не удастся. Нет способа сблизиться с мамой. Никогда не было.

Глава 5

Мередит сбросила одеяло и встала с кровати. Она прошла в ванную, накинула висевший на двери халат и почистила зубы, стараясь не смотреть в зеркало. Сегодня ей лучше не видеть свое отражение.

Выйдя из спальни, она услышала шум: внизу прыгали и лаяли собаки и кто-то смотрел телевизор. Мередит улыбнулась. Впервые за много месяцев она почувствовала себя по-настоящему дома.

Она спустилась и прошла на кухню. Джиллиан накрывала на стол. Собаки рядом ждали угощения, что перепадет им от завтрака.

– Папа просил тебя не будить, – сказала Джиллиан.

– Спасибо. А где Мэдди?

– Спит еще.

Джефф протянул Мередит чашку кофе.

– Ты в порядке? – тихо спросил он.

– Плохо спала. – Она посмотрела на него поверх чашки. Сказка, вдобавок к болезни отца, всколыхнула в ее душе слишком много эмоций, и всю ночь она проворочалась в постели. – Я мешала тебе?

– Нет.

Она вспомнила, как прежде они спали, обнявшись. Теперь же между ними зияла такая дыра, что бессонная ночь одного для второго проходила незаметно.

– Мама, – сказала Джиллиан, раскладывая салфетки, – мы ведь пойдем сегодня к бабушке с дедушкой?

Мередит потянулась мимо Джеффа и придвинула к себе тарелку с тостами, намазанными маслом. Отломив кусочек, она сказала:

– Я собираюсь к ним прямо сейчас. А вы можете сначала позавтракать.

Джефф кивнул:

– Выгуляем собак и сразу же к вам.

Она кивнула в ответ и, захватив с собой чашку кофе, пошла наверх, где переоделась из пижамы и халата в удобные джинсы и вязаную водолазку. Затем, наспех попрощавшись с домашними, выскочила из дома.

День стоял на удивление солнечный. Родители жили где-то в четверти мили от них, и, выдыхая облачка пара, она отправилась вниз по холму. Всю ночь ей снился папа. Хотя, возможно, это были воспоминания, а не сны, – или и то и другое. Одно Мередит знала точно: ей нужно побыть с ним, послушать истории из его жизни и хорошенько запомнить их, чтобы однажды пересказать дочерям. В ее семье не принято было делиться воспоминаниями о прошлом, рассматривать фотоальбомы или делать что-нибудь еще в этом роде. Они с Ниной лишь в общих чертах знали, что папины родственники жили в Оклахоме и разорились во время Великой депрессии. Знали, что он служил в армии и познакомился с их матерью в конце войны. И это, в общем-то, все. В основном семейные истории относились уже ко времени «Белых ночей», а тогда ее, как и многих детей, своя жизнь занимала куда больше, чем папина.

Теперь нужно исправить эту ошибку – и извиниться за то, что вчера так сбежала. Его явно это ранило, и она ужасно на себя злилась. Она собиралась поцеловать его, попросить прощения и сказать, как сильно его любит. Если для него это важно, она готова хоть целыми днями слушать глупые сказки матери.

Она поднялась на крыльцо и вошла в дом.

– Мам? – закрыв дверь, позвала Мередит. Она сразу же поняла, что кофе еще не сварен, и недовольно буркнула: – Молодец, Нина.

Поставив кофейник, она поднялась на второй этаж и постучала в закрытую дверь спальни.

– Это я, Мередит. Вы там?

Ответа не последовало, и она отворила дверь. Родители в обнимку лежали в кровати.

– Доброе утро. Я поставила кофе и самовар. – Она подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы. – Доктор сказал, папе нужно постараться поесть. Как насчет яиц и тостов?

Сквозь огромное эркерное окно спальню затопил солнечный свет, засиял на дубовых половицах, натертых воском, выпятил и без того центральный элемент в комнате – роскошную кровать в восточноевропейском стиле. Как и везде в доме, здесь почти не было ярких деталей. Белая постель, темная мебель. Белой была даже узорная обивка кушетки и кресла, которые стояли в углу. Комнату обставляла мать; не различая цветов, она ограничивалась черным и белым. На стенах не было картин, только самые известные Нинины фотографии, черно-белые, в строгих рамках из орехового дерева.

Пробежавшись взглядом по комнате, Мередит посмотрела на родителей. Отец лежал лицом к комоду, на левом боку, а мать, прижавшись к его спине, сзади обвивала его руками. Она что-то шептала ему, и Мередит не сразу сообразила, что слова русские.

– Мама? – нахмурившись, позвала Мередит.

Хотя мать была русской до мозга костей, она никогда не говорила на родном языке в кругу семьи.

– Я пытаюсь его согреть. Он такой холодный. – Мать начала исступленно растирать ладонями его руки и бок. – Очень, очень холодный.

Мередит застыла. Она думала, что ей знакома боль, но ничего сравнимого ей прежде не доводилось испытывать.

Отец лежал пугающе неподвижно. Волосы растрепаны, рот приоткрыт, веки сомкнуты. Он выглядел безмятежно, будто всего лишь уснул, разве что губы еле заметно отливали голубым, но у Мередит, знавшей его лицо до мельчайшей черточки, не было сомнений: ее любимый папа больше не с ними. Кожа его приобрела ужасный серый оттенок. Больше он не обнимет ее так, что хрустнут кости, не шепнет: Я люблю тебя, Бусинка. Мередит почувствовала, как внезапно у нее ослабели ноги, и лишь усилием воли не позволила себе осесть на пол.

Она подошла к кровати и коснулась папиной щеки, невыносимо холодной.

Мать всхлипнула и снова принялась яростно растирать ему плечи и руки.

– Я приберегла для тебя хлеб. Просыпайся.

Мередит впервые слышала в голосе матери столько отчаяния. Впрочем, с отчаянием такой силы она не сталкивалась вообще никогда. Должно быть, это как ощутить, что земля уходит из-под ног и ты падаешь в пропасть.

Мередит старалась отогнать мысли о том, сколько всего не успела ему сказать, но тень вчерашнего вечера висела над ней, ворочалась в душе. Сказала ли она, что любит его?

Слезы обожгли глаза, но она знала, что если даст им волю, то пропадет. Ей остро, отчаянно хотелось, чтобы хоть один-единственный раз все было по-другому: пусть мать обнимет и успокоит ее, как ребенка. Но надеяться на такое глупо. Мередит подошла к телефону и набрала 911.

– У меня умер отец, – прошептала она в трубку. Сообщив детали, она вернулась к кровати и положила руку на плечо матери: – Его больше нет, мам.

Та подняла на нее безумный взгляд.

– Он такой холодный, – сказала мать жалобно, испуганно. – Они всегда такие холодные после смерти…

– Мам?

Мать вздрогнула и перевела взгляд на мужа.

– Нам нужны санки.

Мередит помогла ей встать с кровати.

– Я заварю чай, мам. Попьем… пока будем ждать, когда за ним приедут.

– Ты нашла кого-то? Как мы расплатимся?

– Не волнуйся об этом, мам. Давай-ка пойдем вниз. – Мередит потянула ее за руку. Впервые в жизни она ощущала себя сильнее матери.

– Он для меня все равно что дом, – сказала та, мотая головой. – Как мне жить без него?

– Мы по-прежнему будем рядом с тобой, – сморгнув слезы, ответила Мередит. Пустые слова, не способные смягчить боль. Мать права. Он был их домом, душой семьи. Как они смогут без него жить?

Нина еще до рассвета вышла в яблоневый питомник, надеясь хоть немного отвлечься, поснимав. Ненадолго это сработало. У нее захватило дух от вида голых яблонь, увешанных сосульками, – хрустальные скульптуры на фоне розовеющего неба. Отцу точно понравятся такие портреты его любимых деревьев.

Сегодня она займется тем, что пора было сделать еще лет десять назад, – отснимет серию фотографий с яблонями. Каждое из деревьев было живым воплощением папиного труда, дела всей его жизни, и ему будет приятно смотреть на эти снимки, видеть, как многого он достиг. Можно даже покопаться в семейном фотоархиве (впрочем, не очень обширном) и отыскать там старые фотографии питомника.

Закрыв объектив крышкой, она повернулась и посмотрела на особняк. Остроконечная крыша дома пылала медью в лучах солнца. Еще слишком рано нести папе кофе, а мать явно не захочет сидеть за столом с ней вдвоем, так что Нина двинулась вверх по склону, к дому сестры. Выйдя из дальней части питомника на дорогу, она поняла, что еле переводит дух.

А Мередит бегает так каждый день. Невероятно.

Подойдя к бывшему фермерскому дому, Нина не сдержала улыбку: каждый дюйм фасада был увешан рождественскими украшениями. Бедный Джефф, наверное, не один день присобачивал все эти гирлянды.

Ну еще бы. Мередит с детства обожала праздники.

Постучавшись, Нина открыла дверь. На нее тут же радостно набросились собаки.

– Тетя Нина! – Мэдди выбежала к ней и крепко обняла. Для них обеих вчерашняя встреча оказалась чересчур сдержанной.

– Привет, Мэд, – улыбнулась Нина. – Да тебя и не узнать, малышка. Ты стала такой красавицей.

– А была на троечку? – поддразнила Мэдди.

– Ни больше ни меньше, – ухмыльнулась Нина.

Мэдди взяла ее за руку и потянула на кухню. Джефф за столом читал «Нью-Йорк таймс», а Джиллиан пекла блинчики.

Нина на секунду опешила. Прошлый вечер – со всей этой темнотой, маминой сказкой и сдерживаемым горем – казался до того неестественным, что Нина почти не обратила внимания на племянниц. Зато теперь она хорошенько их рассмотрела. Мэдди, по-прежнему резвая и неуклюжая, с темными длинными волосами, густыми бровями и крупным ртом, выглядела еще совсем юной, а Джиллиан уже была взрослой женщиной, невозмутимой и серьезной. Сразу видно – будущий врач. В облике этой высокой девушки, стоявшей возле плиты, еле уловимо проглядывала тень той пухлой светловолосой девчонки, которая могла все лето собирать в банки жучков, чтобы изучать их. Мэдди же выглядела точь-в-точь как Мередит в молодости, только излучала куда больше жизнелюбия, чем позволяла себе ее мать.

Неожиданно, глядя на повзрослевших племянниц, Нина ощутила, как постарела она сама. Ей впервые пришло в голову, что близится уже середина жизни и она давно не ребенок. Конечно, стоило подумать об этом раньше, но если живешь в одиночестве и делаешь что хочешь и когда хочешь, то не замечаешь течения времени.

– Привет, тетя Нина, – сказала Джиллиан, снимая со сковородки последний блинчик.

Они обнялись, Нина взяла у нее из рук чашку кофе и подошла к Джеффу.

– А где Мередит? – спросила она, легонько сжав его плечо.

Он отложил газету.

– Ушла проведать вашего папу, уже где-то минут двадцать назад.

Нина внимательно посмотрела на Джеффа.

– Как она держится?

– Мне-то откуда знать, – сказал он.

– В смысле?

Прежде чем он успел ответить, к ним подошла Мэдди:

– Будешь блинчики, тетя Нина?

– Нет, солнышко. Пойду-ка я лучше к родителям. Ваша мама убьет меня за то, что я не сварила кофе.

Мэдди широко улыбнулась:

– Это уж точно. Мы тоже через полчасика подойдем.

Нина расцеловала девочек, попрощалась с Джеффом и отправилась обратно.

Вернувшись в родительский дом, она повесила на крючок позаимствованное пальто и позвала Мередит. Уловив запах свежесваренного кофе, прошла на кухню.

Мередит, опустив голову, стояла у раковины и смотрела на текущую из крана воду.

– Ты что, даже не накричишь на меня из-за несваренного кофе?

– Нет.

Что-то в ее тоне насторожило Нину, и она бросила взгляд на лестницу.

– Он не спит?

Мередит медленно повернулась. Нина прочла ответ в ее глазах, и мир будто разом сошел с орбиты.

– Он умер.

Нина резко втянула воздух. Где-то в груди, возле сердца, росла неизвестная прежде боль. В памяти не к месту возникла сцена из детства. Лет в восемь или девять она, черноволосая хулиганка, нехотя тащилась за отцом по питомнику. Вдруг она споткнулась и упала. Классно слетала, Мандаринка, сказал он ей. Надеюсь, посадка мягкая. Рассмеялся и посадил ее на свои широченные плечи.

Ничего не видя от слез, Нина шагнула вперед и почти повалилась на сестру. Ей вдруг показалось, что если крепко зажмуриться, то папа возникнет рядом. Помнишь, как он учил нас запускать змеев в Оушен-Шорс? Это воспоминание, столь же мимолетное, случайное, как и предыдущее, мало что говорившее об отце, всплыло в сознании и будто высвободило поток слез. Все ли она сказала ему вчера вечером? Успела ли показать, как сильно любит его, объяснить, почему приезжает так редко?

– Не могу вспомнить, говорила ли я папе вчера, что люблю его, – сказала Мередит.

Нина отстранилась и заглянула в застывшее лицо сестры.

– Говорила, я помню. Но он знал это и без слов. Я уверена.

Мередит кивнула и вытерла слезы.

– За ним… скоро приедут.

Нина наблюдала, как Мередит пытается взять себя в руки.

– А мама?

– Осталась наверху с папой. Никак не могу ее увести.

Они обменялись красноречивыми взглядами.

– Пойду тоже попробую, – сказала Нина. – А потом?..

– Начнем планировать похороны. И обзвоним знакомых.

Мысль о том, что вся папина жизнь теперь свелась к посмертным распоряжениям, казалась невыносимой, но выбора не было. Нина сказала, что скоро вернется, и вышла из кухни. Каждый шаг давался с мучительной тяжестью, и, поднявшись на второй этаж, она снова расплакалась – тихо, кротко, смиренно.

Она постучала в дверь спальни и немного подождала. Не услышав ответа, повернула ручку и вошла.

В комнате был лишь отец. Он лежал на кровати; одеяло, натянутое до самого подбородка, напоминало снежный покров.

Нина прикоснулась к его лицу, отвела от закрытых век белоснежную прядку волос, наклонилась и поцеловала отца в лоб. Его кожа была страшно холодной, и Нину пронзила мысль: Он больше никогда мне не улыбнется.

Распрямившись, Нина глубоко вздохнула и принялась рассматривать отца, стараясь запомнить все до мельчайших деталей. «Прощай, папочка», – нежно шепнула она. Ей хотелось сказать ему еще тысячу слов, но она приберегла их на будущее, их черед придет, когда среди ночи она почувствует себя опустошенной и одинокой или затоскует по дому.

Нина заставила себя отойти от кровати, чтобы не рассыпаться на кусочки, и достала телефон, но передумала звонить, даже не дождавшись гудка. Что она скажет? Разве Дэнни сможет облегчить такую боль? Боковым зрением она внезапно уловила за окном движение – промельк темного пятна на фоне снежной белизны.

Она подошла к окну.

Внизу мать сквозь сугробы пробиралась к теплице.

Нина поспешила вниз и, накинув пальто и сунув ноги в мокрые ботинки, вышла на веранду. Проходя мимо кухонного окна, она увидела за ним бледную Мередит, которая говорила по телефону, губы у нее дрожали. Нина не знала, успела ли та заметить ее.

Она спустилась по боковым ступенькам в сугробы, навалившие возле дома. Увидев в снегу следы матери, двинулась по ним.

Возле теплицы она остановилась, чтобы собраться с духом, а затем распахнула дверь.

Мать, стоя на коленях прямо на земле, в одной лишь батистовой ночной рубашке и сапогах, выдергивала и кидала в кучу маленькие клубни картофеля.

– Мам?

Нина позвала еще пару раз, но мать не реагировала. В конце концов она крикнула: «Аня!» – и приблизилась к матери.

Та замерла и повернулась к ней. Длинные, распущенные седые волосы спутанными прядями обрамляли бледное лицо.

– Тут немного картошки. Ему нужно поесть…

Нина присела рядом с матерью на корточки. Ее поведение пугало, но вместе с тем странным образом утешило. Впервые в жизни они с матерью ощущали одно и то же.

– Привет, мам. – Нина дотронулась до ее плеча.

Мать уставилась на нее, нахмурилась, в ее прекрасных голубых глазах читалось смятение. Она покачала головой и издала какой-то чудной звук, напоминающий икоту. Глаза увлажнились от слез, взгляд прояснился.

– Картошка ему не поможет.

– Нет, – тихо сказала Нина.

– Эвана больше нет. Эван умер.

– Вставай, – сказала Нина, подхватив ее под руку и помогая подняться. Они вышли из теплицы на заснеженный двор. – Пойдем в дом.

Мать, не обращая на нее никакого внимания, побрела куда-то прямо через сугробы, седые волосы и ночная рубашка развевались по ветру. Наконец она остановилась и села на черную скамейку в зимнем саду.

Разумеется.

Нина направилась к ней. Она сняла пальто и накинула на хрупкие плечи матери. Потом, ежась от холода, обошла скамейку и села рядом. Ей стало понятно, почему мать так любит свой сад – замкнутое, упорядоченное пространство. В необъятном питомнике только такой уголок мог дать ей ощущение безопасности. В саду было всего одно цветное пятно, не считая растений, зеленых летом и желтых по осени, – неброская медная колонна с выгравированной надписью. На ней стояла белая мраморная ваза, которая весной наполнялась белыми свисающими цветами.

– Я не хочу хоронить его, – сказала мать, – тем более в этой мерзлой земле. Лучше кремировать.

В голосе матери снова звучала привычная холодность, и Нина почти пожалела, что мимолетное безумие отступило. Та женщина, которую она застала в теплице, по крайней мере, чувствовала хоть что-то, но здесь, в саду, мать снова была такой же, как всегда, – безупречно владеющей собой. Нина хотела приникнуть к ней, шепнуть: Мамочка, я буду так по нему скучать, но привычки, сформированные еще в детстве, укоренились настолько глубоко, что даже через десятки лет она не могла изменить им.

– Хорошо, – сказала Нина.

Еще через минуту она поднялась:

– Я пойду в дом, мам. Помогу Мередит. Не засиживайся тут, ладно?

– Почему? – спросила мать, не сводя глаз с медной колонны.

– Схватишь воспаление легких.

– Думаешь, холод способен меня убить? Я не настолько везучая.

Нина опустила руку ей на плечо, почувствовала, как мать содрогнулась от прикосновения. Как ни глупо, но эта едва заметная реакция больно ее кольнула. Даже сейчас, когда обе горевали о папе, матери хотелось все переживать в одиночку.

Вернувшись в дом, Нина застала Мередит на том же месте, с телефоном в руках. Когда она вошла, Мередит повесила трубку и обернулась.

Они переглянулись, и в глазах у обеих отразилось осознание: семья больше не будет прежней. Их осталось только трое – Нина, мать и Мередит. Отныне они не круг, в центре которого стоит папа, а лишь далекие вершины треугольника. От этой мысли Нине захотелось немедленно сорваться в аэропорт.

– Дай-ка мне список номеров. Я возьму на себя часть звонков.

Больше четырех сотен человек собралось в маленькой церкви на церемонии прощания с Эваном Уитсоном, многие затем отправились в «Белые ночи», чтобы почтить его память и поднять бокалы. Судя по тому, сколько посуды Мередит пришлось вымыть, бокалов было поднято много. Нина, как и стоило ожидать, оказывала всем радушный прием: с готовностью чокалась и слушала рассказы о папе; мать с высоко поднятой головой переходила от одного гостя к другому, изредка задерживаясь на пару секунд. Мередит же взяла на себя практически все хлопоты. Она разложила на столах принесенную гостями еду, удостоверилась, что всем хватает салфеток, тарелок, бокалов, вилок и ножей, не забыла про лед для напитков и почти безостановочно мыла посуду. В общем, Мередит справлялась со стрессом так же, как и всегда: пряталась в нескончаемых делах и заботах. Она и правда пока была не готова общаться с соседями и друзьями семьи, слушать их истории о папе. Ей не хотелось обнажать свое горе – свежее и еще слишком острое – перед подвыпившими людьми.

Ближе к полуночи, когда она стояла на кухне, опустив руки по локоть в мыльную воду, к ней подошел Джефф и крепко обнял. Мередит охватило такое чувство, будто она вернулась домой после долгой поездки, и слезы, которые она столько дней подавляла, и мучительная боль от сегодняшней прощальной службы наконец выплеснулись наружу. Джефф прижимал ее к себе, гладил по волосам, как ребенка, снова и снова повторяя извечную ложь: Все будет хорошо. Когда не осталось сил плакать, она отстранилась, чуть не потеряв равновесие, и попробовала улыбнуться.

– Похоже, я слишком долго все держала в себе.

– Это ты любишь.

– Тебя послушать, так это что-то плохое. По-твоему, мне следовало сорваться?

– Может быть, да.

Мередит покачала головой. Когда он так говорил, ей становилось еще более одиноко. Он, похоже, думал, что ее, словно разбитую вазу, можно заново склеить, но ей было ясно: если она дойдет до предела, то какая-то часть ее «я» пропадет навсегда.

– Я ведь сам через это прошел, – сказал Джефф. – Ты поддержала меня, когда мои родители умерли. Разреши и мне помочь тебе.

– Я в порядке. Правда. В этот раз обойдусь без срывов.

– Мередит…

– Прекрати. – Голос прозвучал слишком резко, и она явно его обидела, но выдержка начала ей отказывать. Больше не было сил беспокоиться о чувствах других людей. – То есть… не переживай за меня. Я побуду немного тут, закончу дела. А девочки устали. Отвезешь их домой?

– Ладно, – сказал он, но в его взгляде мелькнула непривычная отчужденность.

Когда все разошлись и Мередит осталась одна в прибранной кухне, она почти сразу пожалела о принятом решении. Неужели так трудно было сказать: Отвези меня домой, Джефф, и обними крепко-крепко…

Она кинула полотенце для посуды на кухонную столешницу, налила себе бокал вина и вышла из своего убежища.

В гостиной Нина в одиночестве стояла перед пюпитром с огромным папиным портретом. В мятых армейских штанах и черном свитере, с растрепанными короткими волосами она выглядела скорее как подросток, собравшийся на сафари, чем как всемирно известный фотограф.

Но от Мередит не укрылась печаль в ее ярко-зеленых глазах – печаль, готовая вылиться через край, как вода в переполненном стакане. Она понимала, что Нина, как и она сама, не может ни выразить, ни даже сполна ощутить свою скорбь. Мередит было больно за них обеих и за ту женщину, которая, лежа наверху в холодной кровати, горевала о том же, что и они. Им бы сейчас держаться вместе, разделить боль утраты друг с другом и так хоть немного ее облегчить, но им это было не под силу. Мередит поставила бокал и подошла к Нине – младшей сестренке, которая в детстве умоляла ее запоминать каждую мамину сказку и рассказывать их, когда не могла уснуть.

– Мы по-прежнему есть друг у друга, – сказала Мередит.

– Да, – согласилась Нина, но в глазах обеих читалась правда. Обе знали, что друг друга им недостаточно.

Позже, когда Мередит вернулась домой и легла в кровать рядом с мужем, она осознала, какую ошибку совершила, и долго не могла уснуть, терзаясь сожалением. Вместо того чтобы играть на поминках роль официантки, ей стоило быть горюющей дочерью. Она так боялась своих чувств, что решила запрятать их как можно дальше, и оттого весь вечер прошел мимо нее. В отличие от Нины, она упустила возможность послушать рассказы папиных друзей о нем.

Около трех ночи она выскользнула из постели и вышла на веранду, где укрылась пледом и стала смотреть в пустоту. Дыхание превращалось в облачка пара, но даже мороз не мог притупить ее боль.

Следующие три дня Нина старалась участвовать в жизни семьи, но все ее попытки заканчивались провалом. Без папы они были словно случайные детали в настольной игре, правил и цели которой никто не знал. Мать почти не вставала с постели, глядела перед собой и вязала, вязала. Она даже не спускалась поесть, а затащить ее в душ удавалось лишь Мередит.

Рядом с проворной сестрой Нина всегда смутно ощущала себя бесполезной, но никогда еще это чувство не было таким явным. Мередит, будто Пакман[6], безостановочно шла вперед, вычеркивая из списка то одну, то другую задачу. Каким-то немыслимым образом она вышла на работу уже наутро после поминок, так что теперь занималась питомником и складами, хлопотала по дому и вдобавок не меньше трех раз за день заезжала в «Белые ночи» – проверить, как управляется Нина.

Все, что бы ни делала Нина, Мередит переделывала: заново пылесосила, мыла посуду, стирала белье. Нина могла бы возразить, но ей было, в общем-то, все равно, и Мередит продолжала метаться по дому, как объятая страхом птица, которая щебечет и хлопает крыльями. Даже вид у нее был напуганный – будто она стоит на самом краю обрыва и вот-вот упадет или прыгнет.

Но все это Нину не беспокоило.

Ее убивала скорбь.

В самое неподходящее время ее пронзала мысль: Он умер, и от внезапной боли она то задыхалась, то спотыкалась, то роняла стакан – и Мередит не упускала шанса съязвить.

Нина знала, что нужно уезжать. Больше ничего не остается. Здесь она никому не приносит пользы – и меньше всего самой себе.

Когда эта идея поселилась у нее в голове, Нина уже не могла ее отогнать. С утра она пыталась уверить себя, что нельзя просто так убегать, тем более под Рождество, но в три часа дня поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и позвонила в Нью-Йорк редактору.

– Привет, Сильвия, – сказала она, когда та сняла трубку.

– Привет. Я только что тебя вспоминала. Как дела у папы?

– Он умер. – Произнося эти слова, Нина с трудом подавила боль.

Она подошла к окну бывшей детской и стала смотреть на снегопад. Хотя был еще даже не вечер, уже начинало темнеть.

– Боже, Нина. Мне очень жаль.

– Да, я знаю. – Всем окружающим было жаль. Что еще скажешь? – Я хочу вернуться к работе.

Повисла пауза.

– Так быстро?

– Да.

– Ты уверена? У тебя больше не будет шанса прожить это горе.

– Уж поверь мне, Сильвия, горя с меня достаточно.

– Как скажешь. Я наведу справки. Вообще-то мне действительно нужен кто-нибудь в Сьерра-Леоне.

– Война мне как раз подойдет, – сказала Нина.

– Ты чокнутая, сама-то понимаешь?

– Ага, – сказала она, – понимаю.

Они поговорили еще пару минут, и Нина повесила трубку. Чувствуя себя одновременно и лучше, и хуже, она спустилась на кухню. Мередит, разумеется, мыла посуду.

Нина потянулась за полотенцем.

– Я бы вымыла сама.

– Тут тарелки со вчерашнего ужина и обеда. Когда, интересно, ты собиралась их мыть?

– Тише, тише. Это всего лишь посуда, а не…

– Не голодающие в Африке. Я помню. У тебя-то все дела важные. А я только управляю семейным бизнесом, забочусь о наших родителях и прибираю дом за героиней-сестрой.

– Я не это имела в виду.

Мередит повернулась к ней:

– Ну конечно.

Ее взгляд словно прожег Нину насквозь, разом обнажив все ее промахи.

– Я сейчас здесь, так ведь?

– Нет. Не похоже.

Мередит достала моющее средство и принялась тереть белую фаянсовую раковину.

Нина коснулась ее плеча.

– Извини, – только и смогла сказать она.

Мередит снова на нее посмотрела и провела по лбу тыльной стороной ладони, оставив мыльный след.

– Надолго ты с нами?

– Вряд ли. В Сьерра-Леоне…

– Обойдусь без подробностей. Ты опять удираешь. – На лице Мередит вдруг появилось что-то вроде улыбки. – Да я, черт возьми, на твоем месте сделала бы то же самое.

Нине стало стыдно как никогда. Она действительно удирала – от безразличной матери, осиротевшего дома, дерганой всезнайки-сестры, а главное, от воспоминаний, которых здесь было так много. Она понимала, что ее эгоизм тяжело отразится на Мередит и что, уехав, она махнет рукой на обещание, данное папе. Но бог свидетель, даже это не могло уже ее удержать.

– А что насчет его праха?

– Она хочет развеять его в мае, на папин день рождения. Когда оттает земля.

– Я приеду.

– Неужто второй раз за год?

Нина взглянула на сестру:

– Это не самый обычный год.

На секунду ей показалось, что Мередит вот-вот сорвется и разрыдается, и Нина сама едва не заплакала.

Но Мередит только сказала:

– Не забудь попрощаться с девочками. Сама знаешь, как они тебя обожают.

– Обязательно.

Мередит коротко кивнула и вытерла слезы.

– Через час мне надо быть на работе. Я пройдусь пылесосом перед уходом.

Нина хотела было предложить помощь – хоть напоследок, – но, решив уехать, она стала ощущать себя как скакун перед гонкой. Ей не терпелось умчаться.

– Пойду соберусь.

Позже, уложив немногочисленные вещи в рюкзак и отнеся его в арендованную машину, Нина поднялась наконец попрощаться с матерью.

Та сидела у камина, укутавшись в плед.

– Значит, ты уезжаешь, – не поднимая глаз, сказала мать.

– Меня вызвал редактор. Просят снять репортаж. В Сьерра-Леоне происходят ужасные вещи. – Присев на подножье камина, Нина вздрогнула от внезапного жара. – Кто-то должен показать это миру. Гибнут невинные люди.

– Думаешь, твои фотографии чем-то помогут?

Нину больно укололи ее слова.

– Нет ничего хуже войны, мам. Тебе легко осуждать меня, сидя в мирном уютном домике, но если бы ты видела то же, что я, ты бы все поняла. Мои фотографии правда могут помочь. Ты даже представить не можешь, сколько в мире страданий, и если этого никто не увидит…

– Мы развеем прах твоего отца в его день рождения. С тобой или без тебя.

– Хорошо, – ровным голосом ответила Нина. Папа бы понял, подумала она, и ее вновь захлестнуло горе.

– Ну, пока. Счастливого Рождества.

На этой ноте Нина и оставила «Белые ночи». Задержавшись на крыльце, она окинула натренированным взглядом фотографа долину, занесенную снегом. Пейзаж до мельчайших деталей отпечатался в ее памяти. Через тридцать девять часов и на плечах, и под ногами у нее будет в основном пыль, а воспоминания о том, на что она сейчас смотрит, сначала поблекнут, как кости животных под палящим солнцем, а потом станут неразличимыми. Ее родные, и особенно мать, превратятся в смутные тени, которые Нина будет все так же любить… но на расстоянии.

Глава 6

Пережить первые недели после смерти отца Мередит помогала разве что сила воли – и плотный график, достойный лагеря для новобранцев.

Горе стало ее безмолвным спутником, эта тень следовала за ней неотступно. Мередит знала, что если хоть раз поддастся соблазну повернуться к тьме лицом, то потеряет себя.

Поэтому она двигалась дальше. Важно было делать хоть что-то.

Как и стоило ожидать, Рождество и Новый год обернулись полным провалом, а ее одержимость праздничными обычаями только ухудшила положение. Индейка и прочие рождественские атрибуты лишь сильнее подчеркнули опустевшее место за их столом.

Джефф по-прежнему не понимал ее. Он твердил, что нужно поплакать и тогда станет легче, – будто от пары слезинок все сразу наладится.

Глупее ничего не придумаешь. Она уже знала, что слезы не помогают, потому что плакала каждую ночь. И сколько бы раз она ни просыпалась в слезах, это нисколько не облегчало страдания, скорее наоборот. Выплескивать горе нет толку, выкарабкаться можно, лишь заглушив его.

Так что она натягивала широкую улыбку, ходила на работу и с безудержным рвением набрасывалась на любые дела. Лишь когда девочки разъехались на учебу, Мередит наконец осознала, как утомила ее эта игра в нормальную жизнь. Не помогало делу и то, что с самых поминок ей ни разу не удалось выспаться; к тому же у них с Джеффом не было ни единой темы для разговора.

Она пыталась объяснить, какой холод и онемение чувствует, но он словно отказывался понимать. Ей нужно «выпустить пар», так он считал. Что бы, черт возьми, это ни означало.

Впрочем, она и сама не слишком рвалась с ним беседовать – бывало, что за весь день они обходились одними кивками. Может, ей и правда стоило больше стараться.

Она вымыла чашку из-под кофе, оставила ее на сушилке и спустилась в кабинет, где Джефф обычно работал над книгами. Тихонько постучавшись, отворила дверь.

Джефф сидел за письменным столом, купленным много лет назад. Они тогда нарекли эту комнату писательским уголком и, празднуя покупку, занялись любовью прямо на этом столе.

Однажды ты станешь звездой. Новым Рэймондом Чандлером.

Вспомнив тот день, она улыбнулась – пусть и печально было осознавать, что они уже перестали разделять друг с другом мечты и разошлись по разным путям.

– Как продвигается книга? – спросила она, прислонившись к дверному косяку.

– Надо же. Ты уже лет сто об этом не спрашивала.

– Серьезно?

– Серьезно.

Мередит нахмурилась. Ей всегда нравилось, как он пишет. В самом начале их брака, когда Джефф еще был неопытным журналистом, она читала каждую написанную им строчку. А когда он рискнул попробовать себя в прозе, именно Мередит стала его первым и главным критиком. По крайней мере, так он утверждал. Книга еще не нашла своего издателя, но Мередит всем сердцем верила в нее – верила в Джеффа. И очень обрадовалась, когда он наконец приступил к чему-то новому. Говорила ли она ему это?

– Прости, Джефф, – произнесла она, подойдя ближе. – Я в последнее время сама не своя. Дашь почитать то, что уже готово?

– Конечно.

Увидев, как легко вызвать его улыбку, она ощутила укол совести. Ей захотелось поцеловать его. Прежде поцелуи давались ей так же легко, как дыхание, но теперь стали чем-то из ряда вон выходящим, и Мередит никак не могла решиться на этот шаг. Она мысленно внесла в список дел еще один пункт: Прочитать книгу Джеффа.

Он откинулся в кресле. Его улыбка была почти убедительной, но после двадцати лет брака Мередит не могла не разглядеть скрывавшуюся за ней уязвимость.

– Давай поужинаем где-нибудь и сходим в кино, – предложил он. – Тебе нужен отдых.

– Лучше, наверное, завтра. Сегодня надо оплатить для мамы пару счетов.

– Ты пашешь как сумасшедшая.

Мередит терпеть не могла, когда он говорил подобную ерунду. От чего, интересно, она должна отказаться? От работы? ухода за мамой? домашних дел?

– Со смерти папы прошло всего две недели. Будь снисходительнее.

– И ты к себе тоже.

Она представления не имела, что это значит, и ей было, в общем-то, наплевать.

– Мне пора. Увидимся вечером. – Она похлопала его по плечу.

Мередит вывела собак на огороженную часть двора, после чего поехала к дому родителей.

К дому матери.

Поправив себя, почувствовала острую боль, но постаралась ей не поддаваться.

Вскоре Мередит вошла в дом, закрыла за собой дверь и позвала мать.

Ответа не последовало – впрочем, как обычно.

Мать была в парадной столовой, которой пользовались в особых случаях. Она сидела за столом и бормотала что-то по-русски, разложив перед собой все украшения, подаренные мужем за годы брака. Рядом стояла роскошная шкатулка – давний рождественский подарок от Нины и Мередит.

Горе тяжело отразилось на красивом лице матери: щеки запали, заострив скулы, а словно обескровленная кожа была почти того же цвета, что седина. И только по глазам – необычайно голубым по контрасту с мертвенной бледностью – еще узнавалась та женщина, какой она была всего месяц назад.

– Привет, мам, – сказала Мередит, подойдя к ней. – Чем занимаешься?

– Смотри, сколько у нас украшений. Где-то тут должна быть и моя бабочка.

– Ты куда-то собираешься?

Мать резко вскинула голову. Встретившись с ней взглядом, Мередит увидела в голубых глазах смятение.

– Мы можем продать их.

– Нам незачем продавать твои украшения, мам.

– Вот увидишь, скоро они перестанут выдавать деньги.

Перегнувшись через плечо матери, Мередит собрала в кучу все побрякушки. Настоящих драгоценностей среди них не было – папа делал подарки от души, не стремясь выбрать что-нибудь подороже.

– Не волнуйся за счета, мам. Я буду их оплачивать.

– Ты?

Мередит кивнула и помогла матери встать, удивившись послушности, с которой та поднялась вместе с ней по лестнице.

– А с бабочкой все в порядке?

Мередит снова кивнула.

– Все хорошо, мам, – сказала она, укладывая ее в постель.

– Слава богу, – выдохнула мать и закрыла глаза.

Мередит долго стояла рядом, наблюдая, как та спит. Наконец она потрогала ее лоб – не горячий – и осторожно убрала упавшую на глаза матери прядку седых волос.

Убедившись, что мать крепко заснула, она спустилась и позвонила на работу.

Дэйзи ответила с первого же гудка.

– Офис Мередит Уитсон-Купер.

– Привет, Дэйзи, – все еще хмурясь, сказала Мередит. – Я сегодня поработаю из «Белых ночей». Мама ведет себя странновато.

– Горе доведет и не до такого.

– Да уж, – проговорила Мередит, вспомнив, как часто сама просыпается среди ночи в слезах. Вчера она была такой изможденной, что добавила в кофе апельсиновый сок вместо соевого молока и успела выпить полчашки, прежде чем это заметила. – Не поспоришь.

Если Мередит, как говорил муж, в первые недели пахала как сумасшедшая, то к концу января и впрямь оказалась на грани безумия. Она видела, что Джефф уже теряет терпение, даже начинает злиться. Из раза в раз он советовал ей нанять кого-нибудь для ухода за матерью, или сам предлагал помочь, или – что было хуже всего – просил проводить больше времени с ним. Но как же ей выкроить время – с таким-то количеством дел? Она взяла было к матери в дом экономку, но закончилось все полным крахом. После недели в «Белых ночах» бедняжка внезапно уволилась, объяснив, что хозяйка следит за каждым ее движением и запрещает к чему-либо прикасаться.

И вот, пока Нина была бог знает где, а мать с каждым днем вела себя все более странно и отчужденно, Мередит приходилось все делать самой. Она дала папе слово, что будет присматривать за матерью, и не могла его подвести. Поэтому она продолжала идти вперед и делать все необходимое. Только находясь в движении, ей удавалось подавлять боль.

Рутина стала ее спасением.

Каждое утро Мередит вставала чуть свет, пробегала свои четыре мили, готовила завтрак для мужа и матери и уходила на работу. К восьми часам она уже была в офисе. В полдень заезжала в «Белые ночи», чтобы проведать мать, оплатить счета или прибраться в доме. Потом до шести снова работала, по дороге забегала в магазин за продуктами, часов до семи или восьми сидела у матери, и если та особенно не чудила, то к восьми тридцати возвращалась домой и ела то, что они с Джеффом успевали сварганить на ужин. Ровно в девять она засыпала на диване и каждый раз, как по часам, просыпалась в три ночи. Единственным плюсом в этом бешеном ритме была возможность пораньше позвонить Мэдди, которая жила в другом часовом поясе. Иногда только телефонные разговоры с дочерями помогали ей продержаться до конца дня.

Время едва перевалило за полдень, когда она, уже уставшая как собака, позвонила по внутреннему телефону Дэйзи:

– Я поеду домой на обед, вернусь через час. Сможешь отправить Гектору отчеты по складу и напомнить Эду, чтобы выслал мне информацию про виноград?

Дэйзи тут же возникла на пороге ее кабинета.

– Я за тебя беспокоюсь, – сказала она, прикрыв дверь.

Мередит была тронута.

– Спасибо, Дэйзи, но я в порядке.

– Ты слишком себя изнуряешь. Ему бы вряд ли это понравилось.

– Знаю, Дэйзи. Спасибо.

Проводив ее взглядом, Мередит схватила сумку и ключи от машины и вышла из офиса.

На улице снова шел снег, повсюду – на парковке и на дорогах – превращаясь в слякоть.

Мередит медленно подъехала к дому матери, припарковала машину и вошла. Повесив пальто в прихожей, она позвала мать.

В ответ – тишина.

Порывшись в холодильнике, Мередит отыскала готовые вареники, размороженные накануне, и пластиковый контейнер с супом из чечевицы. Уже собираясь подняться в комнату матери, Мередит заметила темную фигуру в зимнем саду.

Да сколько же можно…

Она натянула пальто и сквозь метель побрела к саду.

– Мама, – сказала она, не сдерживая отчаяния, – пора бы уже прекращать. Пойдем-ка в дом. Я разогрею тебе вареники и суп.

– Из ремня?

Мередит отрицательно покачала головой. Похоже, мать снова бредит.

– Пойдем. – Она помогла матери подняться – та была босая, ноги посинели от мороза – и проводила на кухню, где укрыла большим пледом и усадила за стол. – Ты в порядке?

– Не беспокойся за меня, Оля, – сказала мама, – лучше проведай нашего львенка.

– Мама, это я, Мередит.

– Мередит, – повторила мать, как бы не понимая.

Мередит нахмурилась. Мать все меньше походила на человека в здравом уме. Это уже не скорбь, а кое-что посерьезнее.

– Мам, давай сходим к доктору Бернсу?

– Что мы ему отдадим?

Мередит вздохнула, разогрела в микроволновке вареники с бараниной и переложила на холодную тарелку. Проделав то же самое с супом, она поставила еду на стол перед матерью.

– Осторожно, не обожгись. Я схожу за твоей одеждой и позвоню доктору. Ты пока посиди, хорошо?

Поднявшись на второй этаж, она позвонила Дэйзи и попросила ее записать мать на прием к доктору Бернсу. Затем с вещами спустилась к матери и помогла ей встать из-за стола.

– Ты все съела? – удивилась Мередит. – Отлично. – Она натянула на мать свитер, помогла ей надеть носки и теплые сапоги. – Надевай пальто. Я заведу машину.

Когда она вернулась за матерью, та стояла в прихожей и криво застегивала пальто.

– Вот так, мам. – Мередит застегнула все пуговицы заново. И тут почувствовала, что пальто почему-то теплое. Засунув руку в карман, она нащупала там вареники – по-прежнему горячие, в пропитанных жиром бумажных салфетках. Это еще что?

– Для Ани, – сказала мама.

– Я знаю, что это твое, – нахмурившись, ответила Мередит. – Дай-ка я сложу их тут, хорошо? – Она переложила вареники в керамическую миску, стоявшую на консольном столике. – Поехали, мам.

Она вывела мать из дома и посадила в свой внедорожник.

– Откинься на спинку. Поспи немного. Ты, наверное, валишься с ног.

Она завела мотор и поехала в город, где припарковалась возле кирпичного здания кашмирской больницы.

За стойкой регистрации сидела ее старая знакомая, Джорджия Эдвардс, – все такая же бойкая красотка, какой она была и в старшей школе Кашмира.

– Привет, Мер, – улыбнулась она.

– Привет, Джорджия. Дэйзи записала на прием мою маму?

– Ты же знаешь Джима. Он готов на все ради вашей семьи. Можете проходить в приемную номер один.

Только возле самой приемной мать, кажется, сообразила, куда попала.

– Это просто смешно, – сказала она, выдергивая руку, за которую ее держала Мередит.

– Спорь сколько хочешь, – ответила Мередит, – но мы все равно идем к доктору.

Мать расправила плечи, подняла подбородок и ускорила шаг. В приемной она села на единственный стул.

Мередит закрыла дверь.

Через пару минут в комнату, улыбаясь, вошел доктор Джим Бернс. Его добрые серые глаза и лысая голова, похожая на бильярдный шар, напомнили Мередит об отце. Джим Бернс много лет был папиным партнером по гольфу, а отец Джима – папиным близким другом. Доктор Бернс крепко обнял Мередит, как бы говоря, что соболезнует ей и тоже тоскует по Эвану.

– Ну что, – сказал он, когда они разомкнули объятия, – как поживаете, Аня?

– Спасибо, Джеймс, я в порядке. Сам знаешь, Мередит любит понервничать.

– Можно вас осмотреть? – спросил он.

– Пожалуйста, – сказала мама. – Только в этом нет смысла.

Джим провел обычный осмотр, как при простуде, затем что-то записал в ее карточке и спросил:

– Какой сегодня день, Аня?

– Тридцать первое января две тысячи первого года, – сказала она, и в ее взгляде читалась ясность и уверенность. – Сегодня среда. В стране новый президент, Джордж Буш-младший. Столица нашего штата – Олимпия.

Джим помолчал.

– Как вы, Аня? Если серьезно?

– Сердце бьется. Легкие дышат. Ложусь спать, потом просыпаюсь.

– Возможно, вам следует обратиться к специалисту.

– К какому же?

– К тому, с кем можно поговорить о вашей утрате.

– О смерти нечего говорить. Вы, американцы, считаете, что разговоры способны что-то изменить. Это не так.

Он кивнул.

– А моей дочери, пожалуй, специалист бы не помешал.

– Хорошо, – сказал доктор, снова что-то черкнув в карточке. – Я пообщаюсь немного с Мередит, а вы пока посидите в приемной, ладно?

Ничего не ответив, мать вышла из кабинета.

– С ней что-то не так, – сказала Мередит, как только они с доктором остались одни. – Она то и дело бывает дезориентирована, плохо спит, а сегодня набила карманы едой и говорила о себе в третьем лице. Постоянно переживает за какого-то львенка и назвала меня Олей. По-моему, она путает свои сказки с жизнью. Вчера она бормотала одну из них себе под нос… как будто для папы. Ей всегда тяжело давалась зима, но сейчас дело не в этом. С ней правда что-то не так. Может быть, это Альцгеймер?

– По-моему, она в здравом уме.

– Но…

– Дай ей время, чтобы справиться с болью.

Мередит попыталась возразить, но он перебил:

– Каждый справляется так, как может. Они были женаты пятьдесят лет, а теперь она осталась одна. Просто старайся ее слушать и говорить с ней. И пореже оставляй в одиночестве.

– Уж поверь, Джим, она будет одинокой что со мной, что без меня.

– Значит, разделяй с ней ее одиночество.

– Ясно, – сказала Мередит. – Спасибо, Джим, что согласился принять нас. Отвезу ее домой и вернусь на работу. Нужно успеть на встречу к четверти третьего.

– Если хочешь, я выпишу тебе рецепт на снотворное. Мне кажется, тебе надо слегка сбавить темп.

Получай Мередит по десять долларов всякий раз, когда кто-нибудь – особенно ее муж – давал ей подобный совет, она могла бы уже загорать где-нибудь в Мексике.

– Ты прав, Джим, – сказала она. – Как же я сама не подумала.

В невыносимо жаркий день, спустя месяц с лишним после отъезда из штата Вашингтон, Нина стояла в толпе отчаявшихся, измученных беженцев. Со всех сторон ее окружали люди, сгрудившиеся возле грязных, обвисших шатров. Эти люди находились в критическом положении: многие были ранены или пережили насилие, но все проявляли поразительное мужество. Изнемогая от жары и пыли, они прошли несколько миль за ведерком воды и ждали пару часов, прежде чем волонтеры Красного Креста выдали им немного риса, – но дети, вопреки всему, продолжали играть в грязи, и, помимо плача, то и дело звучал смех.

Нина была не менее грязной, уставшей и голодной, чем остальные. Она прожила в этом лагере уже две недели, а перед этим моталась по Сьерра-Леоне, прячась, перебираясь ползком, чтобы ее не заметили и тоже не подстрелили и не изнасиловали.

Она присела на корточки над высохшей красноватой грязью. Вокруг не смолкал гул: насекомые, голоса, шум двигателей вдали. Слева, над армейской палаткой, висел потрепанный флаг с красным крестом. Сотни раненых терпеливо дожидались помощи, стоя в очереди.

Перед Ниной, в жалкой полутени от палатки, прижавшись к жене, скорчился иссохший старик. Он недавно потерял ногу, и одеяло, которым его укрыли, пропиталось кровью из культи. Жена уже много часов не покидала его, стараясь утешить, хотя и ее истощенное тело, должно быть, изнывало от боли. Она смочила губы мужа парой драгоценных капель воды.

Нина закрыла объектив и поднялась на ноги. Окинув взглядом лагерь, она ощутила неизбывную усталость. Впервые за всю карьеру она не могла спокойно смотреть на все эти ужасы. Не то чтобы здесь было страшнее, чем где-то еще. Дело не в этом. Изменилась не ситуация, а сама Нина. Ее горе постоянно было с ней, и это бремя не давало отстраняться от внешнего мира.

Многие считали, что ее работа сводится к тому, чтобы быть в нужном месте, как будто достаточно навести объектив и нажать на кнопку спуска затвора, но на деле Нина вкладывала в снимки саму себя, все мысли и чувства. Чтобы по-настоящему тонко зафиксировать на пленке чужие страдания, нужна идеальная концентрация. Необходимо полностью отдаться моменту – и вместе с тем не вмешиваться в него.

Нина открыла рюкзак и достала спутниковый телефон. Стараясь не слишком удаляться от лагеря, она отошла на восток, настроила оборудование, установила антенну и позвонила Дэнни.

Когда раздался его голос, у нее словно камень с души упал.

– Дэнни! – Из-за помех ей приходилось практически кричать.

– Нина, милая. Я решил, что ты обо мне забыла. Где ты сейчас?

Она поморщилась.

– В Гвинее. А ты?

– В Замбии.

– Я устала, – неожиданно для себя сказала она. Кажется, ей еще ни разу не доводилось произносить эту фразу – во всяком случае, в связи с работой.

– Можем встретиться в среду на Мнембе.

Голубой океан. Белый песок. Секс.

– Договорились.

Она завершила звонок и убрала телефон. Закинув рюкзак за плечо, вернулась в лагерь. Прибыл новый наряд грузовиков с продуктами от Красного Креста, и вокруг уже образовалось столпотворение. Едва не врезавшись в двух женщин, которые тащили коробки с продуктами, Нина прошла мимо палатки, возле которой делала снимки.

Мужчина, истекавший кровью, умер. Его жена, сидевшая все в той же позе, баюкала труп.

Нина задержалась, чтобы сфотографировать их, но на этот раз стекло объектива не смогло ее защитить. Опустив камеру, она поняла, что плачет.

Удобно устроившись под кондиционером на заднем сиденье внедорожника, Нина разглядывала в окно занзибарские виды. Узкие лабиринты улиц кишели людьми: женщины в мусульманских платках и длинных одеждах, дети в сине-белой школьной форме и группы мужчин. Торговцы на обочинах пытались всучить прохожим все, что только можно представить, от фруктов и овощей до теннисной обуви и почти неношеных футболок. В зарослях за дорогой женщины – большинство с детьми на руках или спине – собирали бутоны гвоздичного дерева и ссыпали их кучками у обочины, чтобы высохли под солнцем.

Когда машина съехала с шоссе и свернула на пыльную грунтовку, ведущую к пляжу, Нине пришлось вцепиться в ручку дверцы. Дорога была сплошь усыпана обломками кораллов, как и весь остров, так что колесо могло лопнуть в любую секунду. Теперь они медленно ползли мимо деревенек, выросших прямо посреди пустоты; в хлипких загонах паслась скотина, женщины в ярких чадрах и платьях собирали хворост, дети качали воду из колодца. Маленькие темные хижины были сооружены из того, что оказалось под рукой: палок, глины, коралловых обломков. И на всем вокруг лежал налет красноватой пыли.

На пляже, который уже показался впереди, жизнь так и кипела. На мелководье покачивались деревянные лодки, а их хозяева возились с сетями, раскинутыми на песке. Мальчишки в лохмотьях рыскали в поисках туристов и предлагали сфотографировать себя за пару американских долларов.

Забравшись в белоснежную моторную лодку, Нина сразу же ощутила, как ее покидает напряжение. Наконец-то расслабились забитые мышцы шеи. В перепачканное пылью лицо дул ветер, играл спутанными волосами, пока лодка неслась по спокойному морю. Вдыхая соленый воздух, Нина поняла, какая она счастливая, даже вопреки папиной смерти. В любой момент она может сбежать от ужасов жизни и уже на следующий день проснуться совсем в другом месте – достаточно одного телефонного звонка и билета на самолет.

Когда Нина добралась до Мнембы – крошечного атолла в Занзибарском архипелаге, – Золтан, управляющий островом, уже ждал ее на берегу с бокалом белого вина, который он обернул влажной салфеткой. Золтан узнал Нину, и его красивое смуглое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Рад снова вас видеть.

Она спрыгнула из лодки в теплую воду, держа высоко над головой сумку с техникой.

– Спасибо, Золтан. Я тоже рада здесь быть. – Она приняла у него бокал. – Дэнни уже приехал?

– Он в седьмом бунгало.

Закинув на плечи рюкзак и сумку с камерой, Нина побрела через пляж. Песок был ослепительно белым из-за кораллов, а вода потрясающего аквамаринового оттенка – почти, как глаза ее матери.

На острове было девять частных бунгало – открытых хижин с соломенной крышей, спрятанных от чужих глаз в густых зарослях. Постояльцы пересекались друг с другом – и с персоналом – только в обеденной хижине или во время заката, когда на пляже перед каждым бунгало выставлялся столик с коктейлями.

Отыскав на шезлонгах неприметную цифру «семь», Нина зашагала по песчаной тропинке к домику. Две крошечные, не крупнее кроликов, антилопы с острыми, как пики, рогами перебежали ей дорогу и скрылись.

Она увидела Дэнни раньше, чем он ее. Он сидел в плетеном бамбуковом кресле, закинув босые ноги на столик, прикладывался к бокалу с пивом и читал. Она облокотилась на деревянные перила.

– Пиво, конечно, выглядит соблазнительно, но не настолько, как ты.

Дэнни отложил книгу и встал. Даже в застиранных камуфляжных шортах, с давно не стриженными черными волосами и темной щетиной он был очень красив. Притянув Нину к себе, он поцеловал ее в губы, но она со смехом оттолкнула его:

– Я же грязная.

– За это я тебя и люблю, – ответил он, целуя ее чумазую руку.

– Мне надо в душ, – сказала она, расстегивая рубашку.

Дэнни провел ее сначала через бунгало, а потом вниз по деревянной дорожке к ванной и уличному душу. Под струей горячей воды она расстегнула лифчик, сбросила шорты и трусы, а затем ногой оттолкнула намокшие вещи подальше. Дэнни начал намыливать ее тело, и это было больше похоже на прелюдию: когда Нина прильнула к нему, вся в мыльной пене, им хватило одного касания. Он тут же подхватил ее на руки и отнес в бунгало.

Позже, переведя дыхание, они улеглись в обнимку на кровати с пологом.

– Боже, – сказала она, пристроив голову у него под мышкой, – я и забыла, как хорошо у нас это получается.

– У нас многое хорошо получается.

– Знаю. Но это – лучше всего.

Повисла пауза, и она поняла, что сейчас он скажет что-то не очень приятное.

– Когда твой отец умер, я узнал об этом от Сильвии.

– А что я должна была сделать? Поплакаться тебе в трубку? Описать, как он умирал?

Он повернулся на бок, увлекая ее за собой, и они оказались лицом к лицу. Он скользнул рукой по ее спине, положил ладонь на изгиб бедра.

– Я же из Дублина, забыла? Я знаю, каково терять близких, Нина. Знаю, как боль разъедает тебя изнутри, словно серная кислота. Знаю, как хочется от нее убежать. Думаешь, только ты приехала в Африку ради этого?

– Чего ты хочешь от меня, Дэнни? Чего?

– Расскажи мне про своего отца.

Она взглянула на него, чувствуя себя загнанной в угол. Она хотела бы отозваться на его просьбу, но не могла. Боль утраты была слишком сильна, если отдаться ей целиком, пути назад больше не будет.

– Я не знаю, как о нем говорить. Он был для меня… солнцем, наверное.

– Как и ты для меня, – тихо сказал Дэнни.

Эти слова ее не утешили, как бы ей ни хотелось обратного. Она знала, что бывает, когда один любит больше, чем другой, – такая неравная любовь разрушает человека изнутри. Разве не этот надрыв ей случалось читать у папы в глазах, когда он смотрел на жену? Увидев эту боль однажды, уже невозможно ее забыть. Если она заметит такой взгляд у Дэнни, то ее сердце будет разбито. Однажды это непременно случится. Рано или поздно он поймет: пусть она любила отца, но сама гораздо больше похожа на мать.

– Можно мы просто…

– Пока что да, – сказал он.

Она понимала: тема еще не закрыта.

Подумав, что потеряет его, Нина ощутила странный прилив тревоги и поэтому поступила так же, как и всегда, когда чувства казались чересчур острыми: скользнула рукой по его голой груди, по дорожке волос внизу живота и дальше. Почувствовав, как он возбужден, она убедилась, что он все еще принадлежит ей.

Пока что.

Сизое небо застилают облака. Одинокая чайка с криком заходит в вираж, сражаясь с ветром. Маленькая девочка с длинными хвостиками и ободранными коленками бежит вслед за отцом. Впереди, на песке, извивается и приплясывает воздушный змей, он взмывает прежде, чем она успевает его схватить.

– Папочка, – кричит она, зная, что он слишком далеко и не сможет услышать. – Папа, я тут…

Мередит в ужасе проснулась. Она села в кровати и огляделась, хотя и знала, что отца рядом нет. Это был лишь очередной сон.

Разбитая, ощущая усталость во всем теле – ночь опять выдалась беспокойной, – она выскользнула из постели, стараясь не разбудить Джеффа. Подошла к окну и уставилась в темноту. До рассвета еще далеко. Скрестив руки, она попыталась собраться с мыслями. Ей чудилось, что душа ее постепенно мертвеет, словно она больна особой формой проказы.

– Иди в постель, Мер.

Она даже не обернулась.

– Прости. Не хотела тебя будить.

– Может, сегодня не пойдешь на работу и выспишься?

Приятно было бы зарыться в его объятия, нырнуть под одеяло и просто спать, пока жизнь идет своим чередом.

– Я бы рада, но не могу, – сказала она, мысленно перебирая список дел на сегодня. Раз уж она встала, то сядет разбираться с налогами за последний квартал. На следующей неделе встреча с бухгалтером, и ей надо подготовиться.

Джефф выбрался из постели и подошел к Мередит. В темном стекле серебрились их отражения.

– Мер, ты заботишься обо всем и всех. Кто позаботится о тебе?

Она повернулась и позволила себя обнять.

– Ты.

– Я? – резко переспросил он. – Я всего лишь очередная задача в твоем списке дел.

Когда-то – может быть, еще год назад – она разозлилась бы, сказала, что он зря к ней цепляется, но сейчас на это не было сил.

– Не надо, Джефф, – только и смогла ответить она, – я не готова к таким разговорам.

– Я знаю, что тебе больно…

– Еще бы мне не было больно. У меня умер отец.

– Дело не только в этом, – сказал он тихо. – Ты слишком много берешь на себя. Чуть ли не в лепешку расшибаешься, стараясь привлечь ее внимание, прямо как…

– А что я должна делать? Плюнуть на мать? Или, может, уволиться?

– Найми для нее помощницу. Твоей матери все равно, приходишь ты или нет. Понимаю, тяжело это слышать, но ей всегда было безразлично.

– Не могу. Она не позволит. И я дала папе слово.

– Разве твой отец хотел, чтобы она сводила тебя с ума? Она хоть взглядом тебя удостоила?

Мередит знала, что он прав. В такие минуты она едва не жалела, что они так много лет прожили вместе и он всякого навидался. Но он был рядом в тот рождественский вечер – и в другие, похожие вечера, – а потому видел жену насквозь, видел, как ее ранит холодность матери.

– Ты же знаешь, дело не в ней, а во мне. Я такой человек. Не могу… не могу ее бросить.

– Твой отец тоже переживал об этом, помнишь? Он боялся, что наша семья развалится без него, – так и происходит. Она распадается. Да ты сама распадаешься на кусочки, но слышать не хочешь о помощи.

– Доктор Бернс говорит, что маме нужно время, потом станет легче. Обещаю, как только она придет в норму, я найму кого-нибудь, кто сможет убирать в ее доме и оплачивать счета. Хорошо?

– Обещаешь?

Она чмокнула его в губы. Проблема решена – пусть ненадолго.

– Я вернусь к завтраку, ладно? Приготовлю нам сладкий омлет. Побудем вдвоем.

Мередит высвободилась из объятий мужа и направилась в ванную. На пороге она услышала, как он сказал ей что-то, но, разобрав слово «волнуюсь», закрыла за собой дверь.

Выйдя из ванной и не включая в спальне свет, она натянула одежду для пробежки и спустилась на первый этаж. Сварила кофе, подозвала собак и вышла на улицу, в холодные февральские сумерки.

Она взяла темп почти вдвое быстрее обычного, надеясь, что это поможет проветрить голову. Физическая боль казалась гораздо легче душевной. Собаки бежали рядом, время от времени ныряя в глубокий снег на обочине. Когда она обогнула поле для гольфа, равнину уже позолотил рассвет. Снега не было уже почти две недели, и сугробы, покрытые коркой наста, поблескивали в лучах бледного солнца.

Свернув к «Белым ночам», она покормила собак у матери на веранде. Очередное нововведение в ее распорядке дня: теперь всегда приходилось делать не меньше двух дел зараз. Она скинула беговые кроссовки, поставила на кухне самовар и поднялась на второй этаж. Все еще раскрасневшаяся, тяжело дыша после интенсивной пробежки, отворила дверь материнской спальни.

Кровать оказалась пустой.

– Черт.

Мередит вышла в зимний сад и села рядом с матерью на скамейку. На той была кружевная ночная рубашка, подаренная папой на прошлое Рождество, плечи укрывал голубой мохеровый плед. На нижней губе, похоже прикушенной, проступила капелька крови. Чулки грязные, посеревшие от влаги.

Мередит отважилась прикоснуться к холодной как лед руке матери, но не нашла слов, которые подходили бы к этому нежному жесту.

– Пойдем, мам, тебе надо поесть.

– Я ела вчера.

– Я знаю. Пойдем.

Она взяла мать за руку и помогла подняться. После долгого сидения на железной скамейке та с трудом распрямилась, суставы похрустывали при каждом движении.

Наконец, твердо встав на ноги, она отстранилась от Мередит и зашагала по брусчатой дорожке в сторону дома.

Мередит не стала ее догонять.

Пройдя вслед за матерью на кухню, она позвонила Джеффу и предупредила, что к завтраку все-таки не появится.

– Мама опять сидела в саду, – объяснила она, – пожалуй, поработаю сегодня отсюда.

– Какой сюрприз.

– Ну чего ты, Джефф. Пойми меня…

Но он повесил трубку.

Мередит вздрогнула от внезапности коротких гудков и набрала номер Джиллиан. Они пустились в обсуждение обычных для их разговоров тем: учеба, погода, Лос-Анджелес. Мередит слушала дочь и изумлялась. Она не понимала, когда та успела повзрослеть, обрести уверенность в себе, стать человеком, непринужденно рассуждающим о химии, биологии и мединститутах. Казалось, еще вчера Джилли была пухленькой девочкой с щелкой между зубами, которая могла целый день просидеть, глядя на почку на ветке яблони. Осталось немного, мамочка. Скоро раскроется. Может, мне позвать дедушку?

Когда Джиллиан начала учиться водить машину, то разобралась во всем минут за десять. Я же читала правила, мам. Хватит стискивать зубы. Доверься мне.

– Я люблю тебя, Джилли, – сказала вдруг Мередит, перебив дочь. Джиллиан что-то говорила о ферментах. Или вирусе Эбола. Мередит улыбнулась: было ясно, что она все прослушала. – И очень тобой горжусь.

– Ты, наверное, уже засыпаешь от скуки?

– Самую малость.

Джиллиан рассмеялась.

– Ладно, мам. Мне все равно надо бежать. Люблю тебя.

– И я тебя, Букашка.

После разговора с дочерью Мередит почувствовала себя лучше. Будто снова обрела цельность. Для нее разговоры с дочками всегда были идеальным лекарством от грусти – кроме тех случаев, конечно, когда грустно становилось от самих разговоров…

До конца дня она работала из дома матери, устроившись за кухонным столом, разбиралась с налогами, отчетами об урожае, складскими расходами, а в перерывах сумела уговорить мать поесть и постирала белье.

Уже совсем вечером, помыв посуду и убрав в холодильник остатки еды, она заглянула в гостиную.

Мать сидела в папином любимом кресле и вязала, свет торшера придавал обманчивую мягкость ее лицу. Слева от нее, в красном углу, мерцала лампадка.

Глаза матери были закрыты, хотя в руках она сжимала спицы. Из-за тени, которую отбрасывали ресницы на бледные щеки, лицо матери выглядело бесконечно печальным.

– Пора спать, мам, – сказала Мередит, стараясь не выдать раздражения и усталости. Она выключила свет, и интимная обстановка, царившая в комнате, рассеялась.

– Я сама могу решить, когда идти спать.

Мередит в тысячный раз принялась мучительно уговаривать ее подняться и лечь в постель. Без препирательств мать не делала ничего: не чистила зубы, не меняла одежду, не снимала носки.

В десятом часу Мередит наконец уложила ее в кровать и подоткнула одеяло со всех сторон, как когда-то делала для Мэдди и Джиллиан.

– Доброй ночи, – сказала она. – Пусть тебе приснится папа.

– Видеть сны слишком больно, – тихо проговорила мать.

Мередит не знала, что ответить.

– Тогда пусть приснится твой сад. Скоро там расцветут крокусы.

– Разве они съедобные?

Теперь такое случалось часто: только что в глазах матери была ясность – и вот их уже застилает туман.

Мередит убеждала себя, что перемены в ее поведении – все эти приступы помутнения – вызваны горем. Когда пройдет скорбь, прекратятся и они.

Но каждый раз, когда мать теряла связь с реальностью и впадала в смятение, Мередит все больше сомневалась в словах доктора Бернса. Она боялась, что дело все-таки в болезни Альцгеймера. Только этим Мередит могла объяснить, почему мать стала прятать по всему дому кожаные ботинки и бруски масла и болтать какую-то чепуху о сказочных львах.

Она прикоснулась к дезориентированной матери, утешая ее, как испуганного ребенка.

– Все хорошо, мам. Внизу у нас полно еды.

– Я прилягу на пару минут и схожу на крышу.

– Никаких крыш, – устало ответила Мередит.

Мать вздохнула и закрыла глаза. Через несколько секунд она уже спала.

Мередит прошлась по комнате, собирая одеяла и одежду, которые мать уронила на пол.

Спустившись на первый этаж, Мередит закинула в стиральную машину белье, чтобы завтра утром запустить стирку. Затем собрала посылки для Мэдди и Джиллиан.

Только к десяти она наконец покончила с делами.

Когда она приехала домой, Джефф сидел у себя в кабинете над рукописью.

– Привет, – сказала Мередит, входя.

Он даже не поднял головы.

– Привет.

– Как дела с книгой?

– Отлично.

– Никак не успеваю прочесть то, что ты мне дал.

– Знаю.

Он бросил на нее разочарованный взгляд, уже ставший привычным. Мередит вдруг увидела их обоих будто со стороны – и разглядела то, чего прежде не замечала.

– У нас с тобой проблемы, да?

В выражении его лица читалось облегчение – похоже, он давно ждал этого вопроса.

– Ага.

– Ясно.

Ему явно хотелось обсудить эти проблемы, которые Мередит заметила только сейчас, и она понимала, что снова разочарует его, но на ум не приходили никакие слова. Ей было совсем не до этого. Мать на глазах впадала в безумие – не хватало только Джеффа с его недовольством.

Сознавая, что допускает ошибку, но не имея сил поступить как-то иначе, она вышла из кабинета – подальше от его грустного, разочарованного выражения лица – и поднялась в спальню, которую делила с мужем столько лет. Раздевшись, она натянула старую футболку и забралась в постель. Несмотря на пару таблеток снотворного, заснуть не получилось, и когда позже Джефф тоже залез в кровать, Мередит поняла: он знает, что она не спит.

Мередит повернулась на бок и, обняв его сзади, шепнула: «Спокойной ночи».

Этих слов было мало, катастрофически мало, и оба хорошо это знали. Точно грозовая туча, темнеющая вдали, нависла неизбежность трудного разговора.

Глава 7

В середине февраля в белизне пейзажа начали проступать мятежные пятна зелени. За одну ночь расцвели белые крокусы и подснежники, сквозь блестящее снежное покрывало пробивались тонкие бархатно-зеленые стебли.

Мередит из раза в раз обещала себе, что поговорит с Джеффом об их проблемах, но что-нибудь все время вставало у нее на пути. Впрочем, не то чтобы ей очень хотелось с ним говорить. Не особенно. Ей хватало и матери с ее причудами и приступами безумия. Может, новобрачным и не дано понять, как можно игнорировать кризис в браке, но после двадцати лет замужества любая женщина знает, что закрывать глаза можно почти на все, если только не упоминать об этом вслух.

Главное – пережить день. Как люди с алкогольной зависимостью стараются удержаться от первой рюмки, так и двое людей могут избегать тех слов, что неизбежно влекут к серьезной беседе.

Но их проблемы висели в воздухе, словно застоявшийся дым или ядовитый газ. И сегодня Мередит наконец собралась подступиться к ним.

Она ушла с работы пораньше, в пять часов, и отложила все дела, с которыми намеревалась покончить по дороге домой. В химчистку можно заехать как-нибудь в другой раз, а продуктов на сегодня хватит. Она поехала прямиком к дому матери и припарковала машину.

Как она и предполагала, мать – в двух ночных рубашках – сидела в зимнем саду, укутавшись в одеяло.

Мередит направилась к ней, на ходу застегивая пальто. Подойдя ближе, она расслышала, как мать тихим, напевным голосом что-то говорит про голодного львенка.

Снова сказка. Мать сидит одна на улице и рассказывает сказку любимому мужу.

– Привет, мам, – сказала Мередит, осмелившись положить руку ей на плечо. Она уже знала, что в такие минуты мать разрешает к себе прикасаться, а иногда это даже помогает ей вернуться к реальности. – Тут слишком холодно, и скоро совсем стемнеет.

– Не отправляй Аню одну. Ей будет страшно.

Мередит вздохнула. Она хотела что-то сказать в ответ, но вдруг заметила в саду перемену. Рядом со старой медной колонной сверкала еще одна, новая.

– Когда ты ее заказала?

– Как бы я хотела дать ему немного конфет. Он обожает конфеты.

Мередит помогла матери встать и отвела в теплую светлую кухню, где сделала ей чашку горячего чая и разогрела суп.

Мать склонилась над столом, ее трясло от холода. Только когда Мередит принесла ей хлеб с медом и маслом, она наконец подняла взгляд.

– Твой папа любит хлеб с медом.

От этих слов Мередит накрыло печалью. У отца была аллергия на мед, и оттого что мать забыла нечто настолько конкретное, Мередит расстроилась даже сильнее, чем из-за всех прошлых приступов.

– Жаль, что мы с тобой не можем поговорить о нем, – сказала она скорее себе, чем матери. Сейчас Мередит больше, чем когда-либо, нуждалась в отце. Только с ним она могла бы обсудить размолвку с мужем. Он бы взял ее за руку, прогулялся с ней по питомнику и нашел правильные слова. – Папа сказал бы мне, что делать.

– Ты знаешь, что делать, – сказала мать, отламывая кусочек хлеба и пряча его в карман. – Скажи им, что любишь их. Это самое главное. И передай им бабочку.

Никогда в жизни Мередит не ощущала себя так одиноко.

– Ты права, мам. Спасибо.

Пока мать ела, Мередит прибралась на кухне. Затем помогла матери подняться по лестнице и почистила ей зубы, как чистила в детстве дочерям, а та слушалась ее, как и они тогда. Но когда Мередит начала ее раздевать, мать снова заупрямилась.

– Ну же, мам, нужно переодеться ко сну. Твоя ночная рубашка грязная. Я принесу что-нибудь посвежее.

– Нет.

Впервые Мередит не нашла в себе сил для спора и потому разрешила ей лечь, не переодеваясь.

Выйдя из спальни, она подождала у двери, пока мать заснет. Как только та начала тихонько сопеть, она спустилась, вышла на крыльцо и заперла дверь на ночь.

Только в машине, по дороге домой, Мередит осознала смысл слов, которые сказала мать.

Ты знаешь, что делать.

Скажи им, что любишь их.

Пусть это и прозвучало во время приступа бреда, совет был хорошим.

Когда она в последний раз говорила Джеффу эту заветную фразу? Прежде они обменивались ею постоянно, но теперь перестали.

Если и правда пора исправлять что-то в их браке, то начать разговор нужно именно с этих трех слов.

Добравшись домой, она позвала Джеффа, но ответа не получила.

Значит, он еще не приехал. Можно успеть подготовиться.

Улыбнувшись этой мысли, она отправилась в душ, потянулась там за бритвой и сообразила, что давно не брала ее в руки. Как она умудрилась так себя запустить?

Мередит высушила и завила волосы, накрасилась и надела шелковую пижаму, которую не доставала сто лет. Босая, пахнущая кремом для тела с гарденией, она открыла бутылку шампанского и налила себе бокал. Затем зажгла камин в гостиной и села ждать мужа.

Облокотившись на мягкие подушки дивана, Мередит закинула ноги на журнальный столик, закрыла глаза и попыталась понять, что еще она может сказать и каких слов он от нее ждет.

Ее мысли прервал лай собак. Обгоняя друг друга, они неслись в прихожую, чтобы скорее встретить хозяина.

Едва только Джефф зашел в дом, как они тут же облепили его и, едва не подпрыгивая от радости, стали бить по паркету хвостами.

– Привет, – сказала Мередит, как только муж появился в гостиной.

– Привет, Мер, – ответил он, не глядя на нее и продолжая почесывать Лею за ухом.

– Тебе что-нибудь налить? – спросила Мередит. – Может быть, сядем… поговорим?

– У меня голова раскалывается. Наверное, приму душ и отправлюсь спать.

Она знала, что если напомнит ему, как важен для них этот разговор, то он передумает ложиться. Вместо этого он сядет с ней рядом, и они приступят к тому, что ее так страшит.

Именно это, пожалуй, и стоило сделать, но она не была уверена, что на самом деле готова сейчас слушать Джеффа. Да и какая разница – днем раньше, днем позже? Он явно очень устал, а уж ей это чувство было знакомо не понаслышке. Она еще успеет сказать, как его любит.

– Хорошо, – сказала она. – Вообще-то я тоже устала.

Они вместе поднялись в спальню и легли. Прижавшись к мужу, Мередит впервые за многие месяцы крепко уснула и не видела снов.

В пять сорок пять она проснулась от телефонного звонка. Случилась беда, тут же пронеслось у нее в голове, и Мередит с бешено бьющимся сердцем схватила трубку.

– Алло?

– Мередит? Это Эд. Прости, что звоню так рано.

Она щелкнула выключателем ночника и, промямлив Джеффу, что это звонят с работы, снова села в постели.

– Что случилось, Эд?

– Твоя мама в питомнике. В секторе «А». Она… э-э… везет ваши детские санки.

– Черт. Задержи ее там. Я скоро буду. – Сбросив одеяло, Мередит вскочила и заметалась по комнате, пытаясь найти хоть какую-то одежду.

– Да что такое? – спросил Джефф, приподнимаясь.

– Моя восьмидесяти-с-лишним мать пошла кататься на санках. Да-да, я все придумала, никакой это не Альцгеймер. Она просто горюет.

– Да уж.

– А я ведь говорила Джиму. – Она нашарила на дне шкафа штаны и влезла в них. – За этот месяц мы ходили к нему трижды, и всякий раз мать была само здравомыслие. Он считает, что все дело в горе. Но при мне она чудит только так.

– Ее нужно показать специалисту.

Мередит схватила сумку, лежавшую на кушетке в изножье кровати, и, не попрощавшись с Джеффом, выбежала из дома.

К весне стало ясно, что никакого разговора не будет. Оба понимали, что в их браке что-то не ладится, – об этом говорил каждый их взгляд, каждое прикосновение, каждая натянутая улыбка, – но ни он, ни она не пытались обсудить проблему. Оба помногу работали, целовали друг друга на ночь, а на рассвете расходились каждый своей дорогой. Приступы замешательства у матери стали случаться куда реже, и Мередит даже начала верить, что доктор Бернс все же был прав и что та идет на поправку.

Закрыв гроссбух и убрав механический карандаш в ящик стола, Мередит нажала кнопку на внутреннем телефоне.

– Дэйзи, я поеду на обед к матери. Через час вернусь.

– Хорошо.

Она схватила куртку с капюшоном и поспешила к машине.

Прекрасный мартовский день сразу поднял ей настроение. На прошлой неделе в долину вернулось тепло, и старухе-зиме пришлось отступить. Солнце оставило на природе отчетливый след: в канавах вдоль обочин бежали мутные ручьи, с пробуждающихся яблонь падали искристые капли, рисуя кружева на последних клочках рыхлого снега.

Мередит свернула к родительскому дому, припарковалась и зашагала к воротам. Справа мужчина в спецовке подпалил красную дымовую шашку для окуривания сада. Мередит помахала ему и, проходя сквозь густой черный дым, зажала рукой нос и рот.

Войдя, она сняла куртку и позвала мать.

И замерла на пороге кухни.

Мать стояла на кухонном столе, держа в руках обрывок газеты и рулон скотча.

– Мама! Ты что вытворяешь? Слезай скорее. – Мередит бросилась к матери и помогла ей спуститься. – Давай-ка, держись за меня.

Лицо у матери было мертвенно-белое, волосы спутались. Она натянула на себя по меньшей мере четыре слоя не сочетающихся вещей, но была босой. На плите позади нее шипело и пузырилось в кастрюле какое-то варево, переливаясь через край.

– Мне нужно в банк, – сказала мать. – Надо забрать все деньги, пока еще можно. Нам почти нечего больше обменивать.

– Мама… У тебя руки в крови. Чем ты занималась?

Мать покосилась в сторону столовой.

Мередит метнулась туда, мимо самовара и пустой корзины для фруктов на столе. Большая картина, написанный маслом пейзаж – Нева на закате, была прислонена к столу; тут и там обои свисали со стен длинными клочьями, на обнажившейся штукатурке темнели какие-то пятна. Что это, засохшая кровь? Неужели мать так усердно сдирала обои, что поранилась? Оторванные клочки обоев торчали из вазы, точно жутковатый увядший букет.

Из кухни все неслось утробное бульканье. Мередит кинулась к плите, выключила огонь и увидела, что в кастрюле варятся обрывки обоев.

– Это еще что такое?

– Нам нужна еда, – ответила мать.

Мередит подошла к ней и осторожно взяла ее кровоточащие ладони.

– Пойдем, мам. Я тебя вымою, ладно?

Мать, похоже, ее не слушала. Она продолжала бормотать что-то про деньги, которые так важно забрать из банка, но все же послушно поднялась вместе с Мередит в ванную, где хранилась аптечка. Мередит усадила мать на опущенную крышку унитаза и нагнулась, чтобы обмыть, обработать и перевязать пораненные руки. Пальцы матери были в порезах. Такие ранки нельзя получить, лихорадочно отдирая обои. Порезы были слишком ровными.

– Что произошло, мам?

Мать озиралась вокруг.

– Я слышала выстрелы. И видела дым.

– Ты слышала, наверное, выхлоп фургона. Это Мелвин приехал, чтобы обработать сад дымовыми шашками.

– Дымовые шашки? – нахмурилась мать.

Обработав ранки и перевязав, Мередит уложила ее в постель и как следует укрыла. И тут заметила на прикроватной тумбочке канцелярский нож. Значит, мать намеренно себя порезала.

Господи.

Мередит дождалась, пока мать заснет, и спустилась на первый этаж. Она долго рассматривала царившую там разруху: варево из обоев, ободранные стены, вазу с бумажным букетом. Ей стало страшно. Когда она вышла на веранду, Мелвин уже уезжал, и Мередит еле сдержалась, чтобы не закричать на всю улицу.

Вместо этого она достала из кармана мобильник и позвонила Джеффу на работу.

– Привет, Мер. Что такое? Я как раз собирался…

– Ты мне нужен, Джефф, – тихо сказала она. Сколько бы она ни старалась делать все правильно и как бы ни хотела сдержать данное папе обещание, у нее ничего не вышло. Справиться с этим в одиночку она не могла.

– Что случилось?

– Мама окончательно слетела с катушек. Сможешь приехать?

– Буду через десять минут.

– Спасибо.

Мередит позвонила доктору Бернсу и попросила, чтобы он тоже срочно приехал. Сказала без колебаний: чрезвычайная ситуация. В ее представлении происходящее можно было назвать только так.

Он пообещал сейчас же примчаться, и Мередит набрала номер Нины. Она понятия не имела, который час в Ботсване, Зимбабве или где там ее сестра, – и ей было все равно. Одно Мередит знала наверняка: как только Нина ответит, она скажет, что в одиночку не справится.

Но Нина на звонок не ответила. Автоответчик выдал только запись с ее бойким голосом: «Привет, спасибо, что позвонили. Бог его знает, где я сейчас нахожусь, но оставьте мне сообщение, и я перезвоню, как только смогу. Asante sana»[7].

Бип-бип.

Мередит дала отбой, не оставив сообщения.

Какой смысл?

Она постояла еще немного с телефоном в руке, наблюдая, как постепенно рассеивается дым. Глаза пощипывало, но ее это не волновало, слезы лились и так. Она не заметила, когда начала плакать, и в кои-то веки ей было наплевать.

Джефф, как и обещал, подъехал даже раньше чем через десять минут. Он вылез из машины и быстро направился к ней. Поднявшись на верхнюю ступеньку веранды, он раскрыл руки, и Мередит упала ему на грудь, надеясь найти утешение.

– Что она натворила?

Прежде чем Мередит успела ответить, раздался грохот.

Мередит бросилась в дом.

Мать лежала на полу в столовой, в одной руке обрывок обоев, другая обхватила лодыжку. Рядом валялся стул – похоже, с него она и упала.

Мередит опустилась на колени подле матери и ощупала лодыжку, которая уже начала опухать.

– Помоги мне перенести ее в гостиную и уложить на кушетку.

Джефф тоже наклонился.

– Здравствуйте, Аня, – ласково сказал он.

Мередит вспомнила, каким хорошим отцом он всегда был, как легко мог осушить слезы дочек и вызвать у них улыбку. Какой же он замечательный человек: несмотря на все то, что натерпелся от ее матери за столько лет, несмотря на ее вечную отстраненность, он по-прежнему за нее беспокоится.

– Я отнесу вас в гостиную, хорошо?

– Вы кто? – спросила мать, вглядываясь в его серые глаза.

– Я ваш принц, помните?

Мать мгновенно успокоилась.

– А что вы мне принесли?

Джефф улыбнулся.

– Две розы, – ответил он, поднял ее на руки, перенес в гостиную и опустил на кушетку.

– Мама, посмотри, – сказала Мередит, – я принесла лед и приложу его к лодыжке, ладно? Держи-ка ногу вот так, на подушке.

– Спасибо, Оля.

Через минуту Джефф поманил Мередит в кухню.

– Она что, упала со стула? – спросил он, заглядывая в разгромленную столовую.

– Похоже, что так.

– Ого.

– Да уж. – Она посмотрела на него, не зная, что добавить.

Услышав, как к дому подъезжает машина доктора Бернса, Мередит с облегчением бросилась к двери.

Доктор выглядел каким-то издерганным. В руке он сжимал недоеденный сэндвич.

– Привет, – сказал он, входя в дом. – Что случилось?

– Мама отдирала со стен обои и свалилась со стула, – ответила Мередит. – Лодыжка уже опухла. Надувается как воздушный шар.

Доктор Бернс кивнул и пристроил свой сэндвич на столик в прихожей.

– Показывайте.

Однако, когда они вошли в гостиную, мать как ни в чем не бывало сидела с вязаньем – будто не варила только что суп из обоев и не кромсала себе пальцы.

– Аня, – сказал доктор, подходя к ней, – что произошло?

Мать широко улыбнулась. В ее голубых глазах читалась полная ясность.

– Я хотела освежить интерьер в столовой и сдуру упала со стула.

– Освежить интерьер? Так внезапно?

Она пожала плечами:

– Чего не взбредет в голову женщине?

– Могу я взглянуть на вашу лодыжку?

– Пожалуйста.

Он осторожно осмотрел лодыжку и наложил на нее эластичный бинт.

– Даже не больно, – сказала мать.

– А что у вас с руками? – спросил он, размотав повязки на пальцах. – Выглядит так, будто вы намеренно порезались.

– Глупости. Говорю же, я хотела освежить интерьер.

Доктор Бернс пристально посмотрел на нее и мягко улыбнулся.

– Пойдемте. Мы с Джеффом проводим вас в спальню.

– Конечно.

– Мередит, посиди пока здесь.

– С радостью, – сказала она, нервно наблюдая, как они поднимаются по ступенькам.

Когда все трое скрылись, Мередит стала беспокойно расхаживать по комнате и так сильно прикусила большой палец, что выступила кровь.

Вскоре мужчины вернулись, и Мередит посмотрела на доктора Бернса:

– Ну что?

– Она подвернула лодыжку. Если даст ноге покой, то пройдет быстро.

– Ты же понимаешь, я спрашиваю о другом, – сказала Мередит. – Ты видел, что с ее пальцами. И я нашла нож возле кровати. По-моему, она порезала себя намеренно. Наверняка это Альцгеймер или еще какой-нибудь вид деменции. Что нам делать?

Джим медленно кивнул, видимо собираясь с мыслями.

– Есть одно учреждение в Уэнатчи, куда можно поместить ее на месяц-другой. Ей скажем, что для лечения лодыжки. Страховка покроет расходы. Все знают, как долго любая болячка заживает в таком возрасте. Конечно, это только временная мера, но она даст ей – и вам – передышку, чтобы все хорошенько обдумать. Может, ей пойдет на пользу немного побыть вдали от «Белых ночей», где все напоминает об Эване.

Мередит поморщилась:

– Это что, дом престарелых?

– Никто не любит дома престарелых, – ответил Джим, – но иногда лучшего выхода нет. К тому же это только на время.

– Ты можешь сам объяснить ей, что это для лечения лодыжки? – спросил Джефф.

Мередит чуть не расцеловала его: он видел, как тяжело ей принять такое решение.

– Конечно.

Мередит глубоко вздохнула. Она знала, что будет снова и снова прокручивать их разговор в голове, с каждым днем, вероятно, презирая себя все больше. Знала и то, что папа никогда бы не согласился на это и не одобрил бы ее выбор. Но отрицать, что ей самой станет гораздо легче, Мередит не могла.

Она спит на улице… обдирает обои… падает со стульев… что будет дальше?

– Господи, дай мне сил, – прошептала Мередит, чувствуя себя одинокой даже рядом с Джеффом. Раньше она не понимала, что одно-единственное решение может возвести стену между человеком и остальным миром. – Я согласна.

Той ночью Мередит не могла уснуть. Лежа в кровати, она слушала, как на электронных часах с щелчком сменяют друг друга минуты.

Ее решение казалось ей абсолютно неправильным. Эгоистичным. Но как ни крути, отныне придется с ним жить.

Мередит лежала, стараясь расслабиться, сколько сумела вынести, но в два часа бросила попытки и встала.

Она спустилась на первый этаж и стала бродить по темному тихому дому, пытаясь придумать, что может помочь ей уснуть или скоротать бессонную ночь. Телевизор, книга, чашка чая?..

Взгляд упал на телефон, и тогда она поняла, что ей нужно на самом деле: соучастие Нины. Если та согласится поместить мать в дом престарелых, Мередит будет нести только половину бремени.

Она набрала ее номер и села на диван.

– Алло? – ответил голос с заметным акцентом.

Ирландец, подумала Мередит. Или шотландец.

– Я звоню Нине Уитсон. Кажется, я ошиблась.

– Нет, все правильно. С кем я сейчас говорю?

– Мередит Купер. Я сестра Нины.

– А, замечательно. Я Дэниел Флинн. Наверное, вы слышали обо мне.

– Нет.

– Обидно, не находите? Я… я близкий друг вашей сестры.

– И насколько же близкий, Дэниел Флинн?

В трубке басовито рассмеялись. Невероятно сексуально.

– Дэниел – мой папаша, а он был тот еще тип. Зовите меня Дэнни.

– Кажется, вы не ответили на вопрос, Дэнни.

– Четыре с половиной года. Плюс-минус.

– И за все это время она ни разу не упоминала о вас, не познакомила с семьей…

– Да уж, досадно. Было приятно поговорить с вами, Мередит, но ваша сестра тут корчит мне рожи, так что придется передать трубку.

Попрощавшись с ним, Мередит расслышала в трубке шум – Нина, похоже, вырывала у него телефон.

Наконец, тяжело дыша и смеясь, она взяла трубку.

– Привет, Мер. Как дела? Как там мама?

– Если честно, я как раз поэтому и звоню. С мамой все плохо. Она стала часто забываться. Вечно зовет меня Олей и все читает свою дурацкую сказку, как будто в ней есть какой-то глубокий смысл.

– Что говорит доктор Бернс?

– Он думает, что она так переживает горе, но…

– Слава богу. Не хочу, чтобы она закончила как тетя Дора – сидела взаперти в каком-нибудь жалком доме престарелых, поедала просроченные желе и пялилась в телик.

Мередит зажмурилась.

– Она упала и подвернула лодыжку. Повезло, что я была рядом, но я не могу смотреть за ней круглосуточно.

– Ты святая, Мер. Я серьезно.

– Неправда.

– Мать Тереза тоже так говорила.

– Нина, я никакая не мать Тереза.

– Кто же еще? Ты заботишься о маме, управляешь питомником. Папа гордился бы тобой.

– Не говори так, – прошептала она, не в силах совладать с голосом. Она уже начала жалеть, что позвонила.

– Слушай, Мер, мне не очень удобно сейчас говорить. Мы собирались уходить. У тебя что-то важное?

Пора было решаться: либо признаться во всем и встретить осуждение (святая Мер хочет засунуть маму в дом престарелых!), либо все скрыть. Что, если Нина и правда окажется против? Этот вариант прежде не приходил Мередит в голову, но теперь она поняла, что такое вполне возможно. Нина не поддержит ее выбор, и тогда ситуация только ухудшится. Если сестра заговорит об эгоизме, ей, Мередит, этого не вынести.

– Нет, ничего такого. Сама разберусь.

– Супер. Не забудь, я приеду ко дню рождения папы.

– Ага, – сказала Мередит, борясь с подступившей тошнотой. – До встречи.

Нина попрощалась, и звонок оборвался.

Мередит выключила телефон. Глубоко вздохнув, она погасила свет, вернулась в спальню и забралась к мужу в постель.

…Сидела взаперти в каком-нибудь жалком доме престарелых…

…Ты святая, Мер…

Она долго лежала в темноте, отгоняя воспоминания о тех кошмарных поездках к тете Доре.

Когда в семь утра прозвонил будильник, она проснулась с ощущением, что вообще не спала.

Джефф стоял возле кровати с чашкой кофе в руке.

– Ты в порядке?

Мередит хотела бы сказать «нет», закричать, разрыдаться, но какая от этого польза? К тому же Джефф и так понимал, что ей плохо, он снова смотрел на нее грустным взглядом, как бы умоляя, чтобы она попросила его о помощи. Если она расскажет о своих чувствах, он обнимет и расцелует ее, заверит, что она поступает правильно. И тогда она точно взорвется.

– Все нормально.

– Другого ответа я и не ожидал, – сказал он, отступая к двери. – Надо выезжать через час. В девять у меня встреча.

Она кивнула и сдула с лица прядь волос.

– Ладно.

Следующий час, собираясь, она вела себя так, будто это самый обычный день, но стоило ей забраться во внедорожник, как способность притворяться ей изменила. Она вдруг осознала, какое решение приняла, и похолодела.

Впереди Джефф завел пикап, и они на двух машинах поехали в «Белые ночи».

Мать стояла в гостиной перед красным углом и выглядела изящно и строго одновременно: облегающее черное шерстяное платье, на шее повязан шелковый белый платок. Спину она держала прямо, плечи расправила, а белоснежные волосы забрала назад. Когда она посмотрела на Мередит, в ее арктически-голубых глазах не было ни капли смятения.

Мередит начали одолевать сомнения.

– Я хочу перевезти красный угол в свою новую комнату, – сказала мать. – Нужно, чтобы лампадка продолжала гореть. – Она потянулась за костылями, которые принес доктор Бернс, и, опершись на них, заковыляла к Джеффу и Мередит.

– Тебе правда нужно, чтобы кто-нибудь за тобой присматривал, – сказала Мередит. – Я не могу проводить здесь круглые сутки.

Если мать и услышала эти слова, если ей было до них хоть какое-то дело, то виду она не подала. Неуклюже управляясь с костылями, она прошла мимо Мередит к выходу.

– Мои вещи на кухне.

Мередит зря надеялась, что мать поможет ей перестать себя осуждать. Она уже давно убедилась: чего бы она ни искала в отношениях с матерью, получить этого не удастся. А отпущения грехов уж тем более. Она проскользнула мимо матери на кухню.

Вещей, которые Мередит собрала вчера вечером, там не было. Вместо большого красного чемодана на кухне лежала какая-то сумка. Мередит открыла ее.

Сумка была набита сливочным маслом и кожаными ремнями.

Глава 8

Нина проснулась от выстрелов.

Прямо за окном грохотали автоматные очереди, сотрясая облупленные, закоптелые стены гостиничного номера. Пол был усеян обломками штукатурки и прутьями. Где-то вдалеке, вслед за звоном разбитого стекла, послышался женский вопль.

Нина выбралась из постели и подползла к окну.

По дороге, заваленной вывороченными камнями, ехали танки. Люди в военной форме – совсем юнцы – шагали рядом, посмеиваясь и строча из автоматов; прохожие метались в поисках укрытия.

Нина развернулась, вжалась спиной в шершавую стену, затем сползла на пол и замерла. Вдоль плинтуса юркнула крыса и скрылась в щели за убогим шкафом.

Как же ей все это надоело.

Стоял конец апреля. Прошел месяц с тех пор, как они с Дэнни были в Судане, но этот месяц казался вечностью.

У нее зазвонил мобильник.

Она проползла по засыпанному штукатуркой полу и села возле кровати. Дотянувшись до тумбы, нащупала «раскладушку», открыла.

– Алло?

– Нина, это ты? Тебя плохо слышно.

– Стреляют. Привет, Сильвия, в чем дело?

– Мы не будем печатать твои последние снимки, – ответила та. – Не знаю, как сказать мягче. Они не годятся.

Нина ушам не поверила.

– Черт. Да ты, наверное, шутишь. Даже мои самые неудачные кадры лучше, чем та ерунда, которую вы берете.

– На этот раз то, что ты прислала, хуже любых твоих неудачных кадров. Что с тобой, крошка?

Нина попыталась убрать с лица волосы. Она не стриглась уже много недель, да и не мылась тоже, поэтому сальная прядь осталась на месте. В гостинице – как и во всем квартале – не было воды. Как раз с тех пор, как начались бои.

– Я не знаю, Сильвия, – наконец выдавила она.

– Не стоило раньше времени возвращаться к работе. Ты так любила отца… Я как-то могу тебе помочь?

– Ну, мне стало бы лучше, если бы мой снимок напечатали на обложке.

Сильвия красноречиво проигнорировала замечание.

– Нина, зона военных действий не место для скорбящего человека. Возможно, ты потеряла хватку как раз потому, что мысли твои не здесь.

– Ну да…

– Удачи, Нина. Серьезно.

– Спасибо.

Она оглядела обшарпанную темную комнату, позвоночником ощущая автоматные очереди, – и осознала, что очень устала от такой жизни, безмерно устала. Понятно, почему ее последние снимки такие паршивые. Она слишком утомлена и оттого не может сосредоточиться, а когда ей удается уснуть, то почти всегда просыпается, потому что ей приснился отец.

Душу грызли слова, сказанные папой перед смертью, – обещание, которое он с нее взял. Может, в этом-то и кроется проблема. Может, именно поэтому ей так сложно сосредоточиться.

Она не смогла сдержать слово.

Немудрено, что она потеряла чутье.

За ним надо ехать в «Белые ночи» – к женщине, которую она пообещала узнать поближе.

В первую неделю мая – немногим раньше, чем планировала сначала, – около семи утра Нина свернула в долину Уэнатчи. Кроме Каскадных гор, чьи зубцы все еще укрывал снег, здесь повсюду царила весна.

Питомник стоял в полном цвету, яблони, ряды которых тянулись на многие акры, радовали глаз бело-розовым кружевным нарядом. По дороге к дому Нина словно видела, как отец гордо ведет вдоль деревьев черноволосую девочку, а та засыпает его вопросами.

Яблоки уже созрели, пап? Я хочу есть.

Всему свое время, Мандаринка. Нужно учиться ждать.

Она росла одновременно с этими деревцами – и постепенно узнавала, что ждать совсем не умеет, что садоводство не для нее и что дело всей папиной жизни она продолжить не сможет.

Подъехав к дому, Нина припарковала машину перед гаражом.

В питомнике у яблонь суетились рабочие, выискивая не то букашек, не то труху, не то что-нибудь еще.

Нина повесила на плечо сумку с камерой и направилась к дому. Зелень лужайки едва не щипала глаза яркостью, а вдоль забора и по обе стороны от дорожки белели россыпи цветов.

Войдя в дом, Нина включила в коридоре свет и, стаскивая ботинки, крикнула:

– Мама?

Не услышав ответа, прошла на кухню.

В доме пахло затхлостью и запустением. И на первом, и на втором этаже было одинаково безлюдно и тихо.

Нина старалась подавить досаду. Не стоило ждать, что мама и Мередит обязательно будут здесь, раз она решила не предупреждать их о приезде.

Она вернулась к арендованной машине и поехала к дому сестры. На перекрестке ей навстречу вырулил хорошо знакомый пикап.

Нина свернула на обочину.

Пикап притормозил и остановился рядом, из окна с опущенным стеклом на нее смотрел Джефф.

– Нина, привет. Вот это сюрприз.

– Ты же меня знаешь, путешествую вместе с ветром. Слушай, где мама?

Джефф покосился в зеркало заднего вида, будто проверяя, не следят ли за ним.

– Джефф? Что случилось?

– Мередит не говорила тебе?

– Что она должна была мне сказать?

Он наконец взглянул ей в глаза.

– У нее не было выбора.

– Джефф, – процедила Нина, – я понятия не имею, о чем ты. Где моя мать?

– В Парк-Вью.

– В доме престарелых?! Ты сейчас пошутил?

– Не руби с плеча, Нина. Мередит решила…

Нина завела двигатель, круто развернула машину, подняв фонтан брызг, и уехала. Меньше чем через двадцать минут она свернула на грунтовый подъезд к Парк-Вью. Взяв с пассажирского кресла тяжелый брезентовый кофр с камерой, пересекла парковку и вошла в здание.

Интерьер вестибюля был почти вызывающе жизнерадостным. Вдоль кремового потолка, точно светлячки, свисали в ряд люминесцентные лампочки. Слева располагалась комната ожидания с пестрыми стульями и стареньким телевизором. Напротив входной двери, за высокой стойкой, сидела женщина с тугим перманентом. Она оживленно болтала по телефону и постукивала выкрашенными в горошек ногтями по столешнице «под дерево».

– Говорю тебе, Марджин, она точно набрала вес…

– Извините, – сухо сказала Нина, – я ищу комнату Ани Уитсон. Я ее дочь.

– Комната сто сорок шесть. Налево, – ответила женщина и вернулась к телефонному разговору.

По обе стороны довольно широкого коридора тянулись двери, почти все были закрыты. Заглянув в несколько открытых, Нина увидела маленькие комнаты, вроде больничных палат, где на узких кроватях лежали старики. Она вспомнила, как они с отцом каждую неделю приезжали сюда навестить тетю Дору и как папа всей душой ненавидел это место. Все равно что похоронить человека заживо, говорил он.

Как Мередит могла так поступить? И как могла скрыть от нее?

Дойдя до комнаты сто сорок шесть, Нина уже кипела от ярости. Впервые со смерти отца в ней бушевало столь сильное чувство – и это было даже приятно.

Она резко постучала.

Услышав «Войдите», распахнула дверь.

Мать сидела в невзрачном кресле, обитом клетчатой тканью, и что-то вязала. Волосы нечесаные, одежда выбрана как попало, но голубые глаза сияли все так же ярко. Она подняла взгляд на Нину.

– Какого хрена ты здесь оказалась? – воскликнула та.

– Следи за языком.

– Ты должна быть дома.

– Думаешь? Без твоего отца?

Это напоминание было не мягче, чем ожог кислотой. Нина оцепенело прошла вглубь комнаты, чувствуя на себе взгляд матери. На старом дубовом комоде мать устроила копию своего красного угла.

Дверь открылась, и в комнату вошла Мередит. Ее холщовая сумка была наполнена контейнерами с едой.

– Нина… – сказала Мередит, застигнутая врасплох. Выглядела она как всегда безупречно: каштановые волосы в строгом пучке, розовая рубашка заправлена в опрятные черные брюки, аккуратный макияж на бледном лице. Однако было видно, как она утомилась.

Нина тут же набросилась на нее:

– Как ты могла? Решила не заморачиваться и бросить мать здесь?

– Ее лодыжка…

– Плевать на лодыжку! – закричала Нина. – Папа был бы в ярости, и ты это знаешь.

– Да как ты смеешь? – прошипела Мередит, покраснев. – Это мне, а не тебе приходилось…

– Тише, – шикнула на них мать. – Вы что тут устроили?

– Нина ведет себя как идиотка, – ответила Мередит. Даже не глядя на сестру, она подошла к столу и опустила на него сумку с продуктами. – Мам, я привезла вареники с капустой и окрошку. Табита передала тебе новую пряжу и схему для вязания. Поройся, они на дне сумки. Я заеду еще раз после работы. Как и всегда.

Мать молча кивнула.

Мередит вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Нина, пару секунд поколебавшись, последовала за ней. Выйдя в коридор, она увидела, как Мередит торопливо идет к выходу, цокая по линолеуму каблуками.

– Мередит!

Та, не останавливаясь, показала ей средний палец.

Нина вернулась в жалкую комнатку с узкой кроватью, уродливым креслом и потертым деревянным комодом. Только по русским иконам и лампадке можно было понять, что за человек здесь живет. Женщина, которую папа считал сломленной… и любил больше жизни.

– Пойдем, мам. Пора тебя отсюда вытаскивать. Я везу тебя домой.

– Ты?

– Да, – твердо сказала Нина. – Я.

– Вот же стерва. Как можно было сказать мне такое? Да еще и при маме?!

Мередит стояла в тесном кабинете, где Джефф обычно писал для газеты свои обзоры городских событий. Впрочем, до города и до событий отсюда было далеко. Взглянув на кипу бумаг, лежавшую возле компьютера, она сообразила, что Джефф уже давно работает над романом. Тем самым, который она так и не начала читать.

Она принялась расхаживать по кабинету, машинально покусывая палец.

– Нужно было сразу все ей рассказать, я говорил тебе.

– Не время тыкать меня носом в ошибки.

– Ты же общалась с ней после того, как отвезла мать в Парк-Вью, – сколько, раза два или три? Понятно, почему она злится. Ты бы тоже взбесилась. – Он откинулся на спинку кресла. – Дай ей провести с матерью немного времени – и не позже завтрашнего вечера она поймет, почему ты так поступила. Твоя мать устроит ей цирк, и Нина тут же придет извиняться.

Мередит остановилась:

– Ты думаешь?

– Не думаю, а знаю. Ты поместила туда мать не потому что за ней было трудно ухаживать, хотя было и правда трудно. Ты сделала это, чтобы ее уберечь. Забыла?

– Да, – неуверенно сказала она, – и ей действительно становится лучше. Даже Джим это подтвердил. Больше нет ни прогулок босиком по снегу, ни ободранных обоев, ни порезанных пальцев. Видимо, все самое жуткое она приберегла для меня.

– Может, пора привезти ее домой, – сказал Джефф, но Мередит поняла, что он пытается закрыть тему.

То ли уже задумался о другом, то ли – что вероятнее – разговоры об одном и том же его утомили. Целый месяц она, переживая за мать, обсуждала ее состояние с Джеффом. Кажется, это было единственное, о чем Мередит в последнее время говорила с мужем.

– Я побегу, – сказал он. – Через двадцать минут интервью.

– Ой. Ну хорошо.

Он проводил ее к машине, припаркованной у выхода из грязного, переполненного людьми здания, в котором располагалась редакция газеты. Она села за руль и завела двигатель.

И только позже, читая за рабочим столом отчет об обрезке деревьев, Мередит осознала, что Джефф не поцеловал ее на прощанье.

Ведя арендованную машину к «Белым ночам», Нина то и дело косилась на мать, которая сидела на пассажирском кресле с вязаньем в руках.

Они с матерью ступили на незнакомую территорию. Казалось, то, что они делают сейчас вместе, должно породить некую близость, но ничего подобного у них никогда не бывало, и Нина сомневалась, что формальное сближение может привести к новому витку их отношений.

– Не нужно было мне уезжать, – сказала она. – Мне следовало убедиться, что у тебя все в порядке.

– Я и не ждала от тебя ничего такого, – ответила мать.

Нина не поняла, пытается та ее обвинить или констатирует факт.

– И все равно… – начала она и запнулась. С детской пытливостью она поглядывала на мать, ожидая от нее хоть какого-то отклика – будь то взгляд, кивок, сожаление или признательность. Что угодно, помимо раздражающего щелканья спиц.

У дома Нина проследила за тем, как мать складывает вязанье, берет сумку с иконами и открывает дверцу машины. С царственным видом она пересекла зеленеющую лужайку, прошла по выложенной брусчаткой дорожке, поднялась на крыльцо и, войдя в дом, закрыла за собой дверь.

– Спасибо, доченька, что помогла мне сбежать, – саркастически пробормотала Нина.

К тому времени, как она перенесла из машины багаж, мать успела вернуть иконы на прежнее место и зажечь лампаду, но сама куда-то исчезла.

С чемоданом матери Нина поднялась на второй этаж и остановилась возле открытой двери в родительскую спальню. Из комнаты доносились щелканье спиц и мягкий, напевный голос: мать то ли что-то бормотала себе под нос, то ли болтала по телефону.

Любое из этих занятий, похоже, привлекало ее сильнее, чем беседа с дочерью. Оставив чемодан в коридоре, Нина зашла в бывшую детскую, положила там рюкзак и сумку с камерой и снова спустилась. Растянувшись на папиной любимой кушетке, она взбила подушки, закинула их под голову и включила телевизор.

В считаные секунды она уснула. Так крепко и безмятежно она не спала уже много месяцев, а когда проснулась, ощутила себя свежей и готовой к подвигам.

Она поднялась на второй этаж, подошла к комнате матери, постучала:

– Мам?

– Заходи.

Мать сидела у окна в деревянном кресле-качалке, с вязаньем в руках.

– Привет, мама. Ты голодная?

– Я была голодна и вчера, и сегодня утром, но сделала сэндвичи. Мередит просила меня не пользоваться плитой.

– Я что, так долго спала? Черт. Обещай, что не скажешь Мередит.

Мать бросила на нее строгий взгляд.

– Я не даю обещаний малым детям, – сказала она и вернулась к вязанию.

Оставив мать, Нина отправилась принимать душ – долгий, горячий, какой бывает только в Америке. После него, даже в мятых и поношенных камуфляжных штанах, она снова ощутила себя человеком.

Затем она послонялась по кухне, пытаясь придумать, что бы приготовить на обед. В морозильнике обнаружилось множество контейнеров с едой, на каждом черной ручкой подписано название блюда и дата. Мама всегда готовила столько, что хватило бы на целую армию, не то что на семью из четырех человек, и остатки они никогда не выбрасывали, а складывали в контейнер, который, подписав, убирали в морозильник до лучших времен. Если бы наступил конец света, обитателям «Белых ночей» голод точно не грозил бы.

Нина выбрала бефстроганов и домашнюю лапшу.

Простая и утешительная еда. Как раз то, что нужно. Нина поставила кипятиться воду для лапши, отправила мясо в микроволновку и начала накрывать на стол, но ее отвлекла игра солнечного света. Выглянув в окно, она увидела, что весь питомник в цвету.

Нина кинулась наверх к кофру с камерами, схватила первую попавшуюся и слетела вниз. Глаза разбегались, и она принялась фотографировать все подряд: деревья, цветы, садовые дорожки. При каждом щелчке затвора она думала об отце, который так любил это время года. Наснимав вдоволь, она закрыла объектив крышкой и не спеша направилась в дом через зимний сад.

День стоял поразительно солнечный, и сад утопал в белоснежных цветах, сиявших на фоне сочной зелени. Сладковатый аромат цветения мешался с густым запахом плодородной почвы. Нина села на железную скамейку. Раньше ей казалось, что сад – это владение, целиком принадлежащее матери, но сейчас, когда все утопало в яблоневом цвету, папино присутствие ощущалось здесь так же явственно, как если бы он сидел рядом с ней.

Она снова принялась снимать: вот муравьи на зеленом листке, вот прекрасная магнолия, отливающая перламутровым блеском, а вот и главный элемент сада – медная колонна, слегка подернутая сине-зеленой патиной…

Нина опустила камеру.

Колонн теперь было две. Рядом со старой появилась еще одна, яркая и сверкающая, с изысканной спиральной капителью.

Нина снова посмотрела в видоискатель и навела резкость на новую колонну. Вверху она разглядела причудливую узорную гравировку: листья, цветы, ветви плюща.

И буква «Э».

Нина повернулась к старой колонне и, раздвинув цветы и стебли, рассмотрела, что выгравировано на ней.

За свою жизнь она сотни раз смотрела на эту колонну, но только сейчас впервые изучила ее вблизи. В узор были вплетены какие-то русские буквы. Там была «А», что-то вроде арки из трех перекладин, круглый знак – возможно, «О» – и еще символ, похожий на змейку. Несколько букв Нина распознать не смогла.

Она потянулась, чтобы к ним прикоснуться, и тут вспомнила, что на включенной плите стоит кастрюля с водой.

– Черт!

Она схватила камеру и побежала в дом.

Глава 9

Мередит наметила план. Она была уверена, что, навестив мать пару раз, Нина непременно поймет, почему возникла идея поместить ее в дом престарелых. Да, за последние пару недель мать вроде пошла на поправку, но Мередит с трудом верилось, что за ней больше не нужно присматривать.

Заручиться Нининым одобрением для Мередит было важно, крайне важно. Она больше не могла в одиночку нести бремя своего решения. Прошло почти полтора месяца с тех пор, как мать поселилась в Парк-Вью, и ее лодыжка полностью пришла в норму. Значит, совсем скоро придется принять окончательное решение, а Мередит не готова делать это одна.

В четыре тридцать она вышла из офиса и поехала в дом престарелых. В вестибюле она помахала Сью-Эллен, администратору, и, высоко подняв голову, зашагала дальше: в одной руке ключи от машины, в другой сумка. У комнаты матери она немного постояла, убеждая себя, что головная боль ей только мерещится, а затем отворила дверь.

В комнате прибирались двое мужчин в синих спецовках – первый подметал пол, а второй протирал окно. Вещей матери видно не было. На кровати, еще вчера покрытой новым постельным бельем, которое купила Мередит, лежал голый синий матрас.

– А где миссис Уитсон?

– Выселилась, – не оборачиваясь, сказал один из мужчин. – Даже не предупредила.

Мередит моргнула.

– Что, простите?

– Она выселилась.

Мередит круто развернулась и быстро пошла к вестибюлю.

– Сью-Эллен, – сказала она, кончиками пальцев дотронувшись до виска. – Где моя мама?

– Она уехала с Ниной. Взяла да уехала. Ни с того ни с сего.

– Что ж. Это недоразумение. Она скоро вернется…

– Мередит, теперь нам некуда ее поселить. В той комнате поселится миссис Макгатчен. Никогда не знаешь, как сложится, но пока у нас полная загрузка вплоть до конца июля.

Мередит была так взвинчена, что забыла о приличиях. Не попрощавшись, она вылетела из здания и запрыгнула в машину. Впервые в жизни она наплевала на ограничения скорости и уже через двенадцать минут подъехала к «Белым ночам».

Весь дом провонял гарью. Раковина на кухне была забита грязными тарелками, на столе валялась открытая коробка с пиццей. В ней оставалось больше половины кусочков.

Но это еще не самое плохое.

На одной из конфорок стояла скособоченная кастрюля. Даже не прикасаясь к ней, Мередит поняла, что дно расплавилось и прилипло к плите.

Она собралась было бежать на второй этаж, но ее взгляд упал на зимний сад. Сквозь застекленные двери с деревянными рамами она увидела мать и Нину, они сидели рядом на железной скамейке.

Мередит распахнула двери с такой силой, что одна из створок врезалась в стену.

Пересекая двор, она расслышала в голосе матери интонацию, с которой та обычно рассказывала сказки, и сразу же поняла: приступы дезориентации не прошли.

– …Она тоскует по отцу, которого Черный князь заточил в красной башне, но жизнь продолжает идти своим чередом. Всякой девушке суждено усвоить этот страшный урок. В прудах дворцового сада по-прежнему плавают лебеди, а в летние белые ночи, где-нибудь в два часа, вельможи с дамами выходят прогуляться по набережным. Она еще не знает, сколько испытаний может уготовить зима, что розы замерзают в одно мгновение, а юным девушкам приходится лелеять огонь в мертвенно-бледных ладонях…

– На сегодня достаточно, мама, – сказала Мередит, стараясь не выдавать, насколько взбешена. – Пойдем в дом.

– Не прерывай ее… – сказала Нина.

– Ты идиотка, – отрезала Мередит и помогла матери встать.

Она довела ее до двери, поднялась с ней по лестнице на второй этаж и, вручив вязанье, усадила в кресло-качалку.

Когда Мередит спустилась, Нина ждала ее на кухне.

– Ты вообще думаешь?

– Ты слышала, что она рассказывала?

– Что?

– Сказка. Это не та, что про крестьянку и принца? Помнишь, как…

Мередит схватила сестру за запястье, потащила ее в столовую и щелкнула выключателем.

Там все оставалось точь-в-точь как в день, когда мать упала со стула. Обои изодраны, на стенах, будто старые шрамы, зияли оголенные полосы. И на самих обоях, и на штукатурке бурые пятна.

Откуда-то издалека донесся хлопок – наверное, глушитель одного из грузовиков в питомнике.

Мередит повернулась к Нине, но, прежде чем она успела что-либо сказать, на лестнице застучали шаги.

Почти сбежав по ступеням, мать опрометью пересекла кухню и сдернула с вешалки пальто.

– Вы слышали выстрелы? В подвал! Быстро!

Мередит кинулась к матери, схватила за руку, надеясь, что прикосновение приведет ее в чувство.

– Мама, это просто чей-то глушитель. Все хорошо.

– Мой львенок плачет. – Мать смотрела в пространство остекленевшими глазами. – Он очень голоден.

– Никаких голодных львов у нас нет, – сказала Мередит ровным, убаюкивающим голосом и осторожно спросила: – Хочешь, я согрею суп?

Мать уставилась на нее:

– У нас есть суп?

– У нас полно супа. А еще есть хлеб, масло и каша. Здесь никто не голодает.

Мередит аккуратно взяла из рук матери пальто. В кармане оказалось четыре баночки клея.

Мать пришла в себя так же быстро, как произошло помутнение. Она выпрямилась, посмотрела на дочерей и вышла из кухни.

Нина во все глаза смотрела на Мередит:

– Что за хрень?

– Теперь поняла? – ответила та. – Она временами… впадает в безумие. Поэтому нужно, чтобы кто-нибудь постоянно за ней присматривал.

– Ты ошибаешься, – сказала Нина, переводя взгляд на дверь, за которой только что скрылась мать.

– Конечно, Нина, ты гораздо умнее меня. Давай, расскажи, в чем же я не права?

– Это не безумие.

– Да ну? И что же это такое?

Нина посмотрела на нее:

– Страх.

Нина не удивилась, когда Мередит, будто мученица, принялась отдраивать кухню. Она видела, что сестра в ярости. Нина могла бы почувствовать вину, но ей было все равно.

Она снова задумалась об обещании, которое дала отцу.

Попросите маму рассказать вам историю о крестьянке и принце.

Когда отец взял с нее это обещание, оно казалось бессмысленным, невыполнимым. Нина тогда решила, что это последняя просьба человека, который отчаянно хочет, чтобы жена и дочери стали ближе друг другу.

Но без него мать и правда рассыпалась на части. В этом он оказался прав. И он считал, что сказка должна ей помочь.

Мередит отодрала кастрюлю, переставила на другую конфорку и выругалась.

– Пока не соскоблим то, что ты тут сотворила, даже плитой воспользоваться не сможем.

– Есть микроволновка, – заметила Нина.

Мередит обернулась:

– И это твой ответ? Микроволновка? Больше тебе сказать нечего?

– Папа взял с меня слово…

Мередит вытерла руки полотенцем и с силой швырнула его на стол.

– Да угомонись ты уже. Ей не помогут все эти дурацкие сказки. Единственный способ – это дать ей безопасное окружение.

– Ты хочешь снова упечь ее в богадельню. Зачем? Чтобы было время сходить с подружками на обед?

– Да как ты смеешь так говорить? Взгляни на себя! – Мередит шагнула к Нине и понизила голос: – Папа целыми днями листал журналы, искал там снимки, сделанные любимой дочуркой. Ты знала? Изо дня в день проверял и почту, и автоответчик, ожидая от тебя новостей, и почти всегда впустую. Так что не тебе называть меня эгоисткой.

– Довольно.

В дверном проеме стояла мать в ночной рубашке и с распущенными, вопреки обыкновению, волосами. Ключицы выпирали, натягивая испещренную прожилками кожу, на шее на тоненькой золотой цепочке висел маленький православный крестик. Весь облик матери – седые волосы, бледная кожа и белая ночная рубашка – был таким блеклым, что она казалась почти прозрачной. И только ее изумительные голубые глаза сверкали от злости.

– Значит, так вы чтите память отца? Устраивая скандалы?

– Мы не скандалим, – вздохнула Мередит. – Мы волнуемся за тебя.

– Вы думаете, что я потеряла рассудок, – сказала мать.

– Я так не думаю, – возразила Нина. – Я видела новую колонну в зимнем саду. И выгравированные буквы.

– Какие еще буквы? – спросила Мередит.

– Неважно, – ответила мать.

– А по-моему, важно, – сказала Нина.

Мать никак не отреагировала. Не вздохнула, не вздрогнула и даже не отвела взгляд. Она лишь прошла в кухню и села за стол.

– Мы ничего про тебя не знаем, – сказала Нина.

– Прошлое не имеет значения.

– Ты всю жизнь нам это твердила, и мы не спорили. А может, нам было неинтересно. Но теперь мне не все равно, – ответила Нина.

Мать медленно подняла голову, и на этот раз ее взгляд был не только ясным, но и очень печальным.

– Ты будешь и дальше приставать с расспросами, правда? Разумеется, будешь. Мередит испугается, попытается помешать, но тебя не остановит никто.

– Папа взял с меня слово. Он хотел, чтобы мы выслушали до конца твою сказку. Я не могу его подвести.

– Давать обещания умирающим – дурная затея. Надеюсь, ты усвоила этот урок. – Мать встала из-за стола, она еле заметно ссутулилась. – У папы сердце разорвалось бы от вашей ругани. Вам повезло, что вы есть друг у друга. Научитесь это ценить. – С этими словами она вышла из кухни.

Сверху донесся стук захлопнувшейся двери.

– Послушай, Нина, – заговорила Мередит после долгой паузы. – Мне наплевать на ее дурацкие сказки. Я буду о ней заботиться, потому что пообещала отцу и потому что так нужно. Но то, что ты здесь затеяла, все эти попытки с ней сблизиться, это, по-моему, самоубийство, а я уже устала бросаться на амбразуру. Прости, но я в этом не участвую.

– Думаешь, я не в курсе? – сказала Нина. – Я же твоя сестра. Я знаю, как ты стараешься.

Мередит повернулась к плите и так рьяно набросилась на испорченную конфорку, будто хотела найти под ней клад.

Нина подошла к сестре:

– Я понимаю, почему ты увезла ее в это адское место.

Мередит обернулась:

– Правда?

– Да. Ты думала, она слетела с катушек.

– Потому что это действительно так.

Нина не знала, как ответить, чтобы ее слова прозвучали разумно. Ей было ясно, что она сама потеряла очень важную часть себя, – и, возможно, выполнив обещание, она сможет снова обрести цельность.

– Я заставлю ее рассказать мне ту сказку, от начала и до конца. Умру, но заставлю.

– Делай что хочешь, – вздохнула Мередит. – Как и всегда.

Придя в офис, Мередит попыталась забыться в рабочих делах, занять мысли проблемами питомника и склада, но все валилось из рук. С каждым вдохом в груди будто сжимался какой-то клапан, готовый в любую минуту лопнуть. В третий раз за день сорвавшись на кого-то из сотрудников, она наконец сдалась и решила уйти, пока не наломала еще больше дров. Она бросила пачку документов Дэйзи на стол, нервно сказала: «Подшей, пожалуйста» – и убежала, прежде чем та успела что-то спросить.

Мередит села за руль и поехала сама не зная куда. Вскоре она обнаружила, что едет по давно забытой дороге, которая вела, можно сказать, в ее молодость.

Она остановила машину у сувенирной лавки «Белых ночей». Это была маленькая и симпатичная постройка, окруженная цветущими старыми яблонями и чуть отстоявшая от шоссе.

Когда-то здесь был павильон с фруктами, и Мередит провела за прилавком не одно чудесное лето, продавая туристам превосходные яблоки из питомника.

Она долго смотрела сквозь лобовое стекло на этот домик с белой дощатой обшивкой и карнизами, увешанными гирляндами. Летом здесь повсюду будут цветы – на клумбах у входа, в корзинках на крыльце, между прутьев ограды.

Именно Мередит придумала сделать из фруктового павильона сувенирную лавку. Она хорошо помнила, как предложила папе эту идею. В то время она была молодой мамой с двумя детьми-погодками.

Получится здорово, пап. Туристы будут в восторге.

Замечательная мысль, Бусинка, умница. Ты будешь моей звездочкой…

Она вложила в эту лавку всю душу, скрупулезно отбирала каждый товар для продажи. Ее затея имела огромный успех, и вскоре, даже вдвое расширив площадь, они не могли поместить на витринах все изделия, которые приносили им окрестные мастера.

Только ради отца она согласилась бросить лавку и заняться складом.

Оглядываясь назад, Мередит поняла, что именно тогда начала жить, думая обо всех, кроме самой себя…

Она переключилась на задний ход, развернулась и покатила прочь от лавки, уже жалея, что дорога завела ее сюда. Следующий час Мередит ехала куда глаза глядят, просто любуясь окрестными пейзажами, так преобразившимися весной. Домой она вернулась уже в сумерках, медленно погружавших мир в темноту.

Мередит покормила собак и приготовила ужин, а затем набрала ванну и бездумно лежала там, пока вода окончательно не остыла.

После всего, что сегодня произошло, она чувствовала себя настолько растерянной и огорченной, что не знала, как быть и чего желать. Уверена она была только в одном: Нина скоро перевернет все вверх дном и тогда спокойной жизни не видать. А выльется все, разумеется, в какую-нибудь огромную заваруху, расхлебывать которую снова придется Мередит.

Как же она устала все тащить на своих плечах.

Мередит вытерлась, натянула удобные спортивные штаны и вышла из ванной. Когда она сушила мокрые волосы полотенцем, ее взгляд упал на их с Джеффом большую кровать, стоящую у дальней стены.

Она с мучительной тоской вспомнила день, когда они только ее купили. Кровать была им не по карману, но они с Джеффом лишь посмеивались над этим и расплатились кредиткой. Когда кровать доставили к ним домой, они вернулись с работы пораньше и тут же рухнули на нее и отпраздновали покупку, хохоча, целуясь и отдаваясь страсти.

Вот чего ей не хватало – страсти.

Было бы здорово сорвать с себя одежду, броситься с Джеффом в постель и напрочь забыть обо всем на свете: о Нине, матери, доме престарелых и сказках.

Как только эта мысль пришла ей в голову, у Мередит немедленно созрел план. Впервые за много месяцев чувствуя желание, она надела сексуальную комбинацию и спустилась на первый этаж. Зажгла камин и, налив себе бокал вина, стала ждать Джеффа с работы.

В одиннадцать вечера его все еще не было дома. Желание стало сменяться злостью.

Да где же он, черт возьми, пропадает?

К тому времени, как он наконец появился в гостиной, она успела выпить три бокала вина, а ужин остыл.

– Где тебя носило? – поднимаясь, спросила она.

Он сдвинул брови:

– Что?

– Я приготовила романтический ужин. Все остыло.

– Бесишься, что я поздно вернулся с работы? Серьезно?

– Где ты был?

– Собирал информацию для книги.

– Посреди ночи?

– Это ты громко сказала. Но да. Я занимаюсь этим каждый вечер еще с января. Ты просто не замечала, Мер. Или тебе не было дела. – Он вышел из комнаты и, хлопнув дверью, скрылся в кабинете.

Она последовала за ним и распахнула дверь.

– Я хотела заняться с тобой любовью.

– Прости, конечно, но мне наплевать. Ты месяцами меня не замечала. Да я, черт возьми, будто живу с привидением, а сейчас, раз тебе приспичило заняться сексом, я должен все бросить и мчаться к тебе в объятия? Нет уж, это так не работает.

– Ладно. Надеюсь, ты сможешь здесь выспаться.

– Да уж здесь наверняка теплее, чем в постели с тобой.

Мередит вылетела из кабинета, изо всех сил шибанув дверью, и с этим грохотом вся злоба сразу ее покинула. Она ощутила себя потерянной. Одинокой.

Нужно перед ним извиниться, рассказать, какой дерьмовый выдался день…

Но едва она собралась это сделать, как под дверью появилась бледно-голубая полоска света: Джефф включил компьютер и сел за роман.

Она отвернулась, поднялась в спальню и залезла в кровать. Впервые за двадцать лет брака муж после ссоры остался спать на диване, и без него она никак не могла уснуть.

В пять утра Мередит бросила все попытки и спустилась, чтобы извиниться.

Джеффа уже не было дома.

Мередит отправилась на пробежку (и от стресса пробежала целых шесть миль), позвонила обеим дочерям и все равно еще до девяти приехала на работу. Сев за стол, она позвонила в Парк-Вью и пообщалась с директором, который тоже, мягко говоря, был не слишком доволен скоропостижным отъездом ее матери. Он повторил, что в ближайшее время не будет свободных комнат. Возможно, положение изменится (читай: кто-то умрет и горе настигнет очередную семью), но гарантировать они ничего не могут.

Нина, разумеется, не задержится надолго, реальной помощи ждать нечего. Мередит не помнила, оставалась ли сестра за последние пятнадцать лет в «Белых ночах» дольше чем на неделю, десять дней – максимум. Пусть Нина признанный и всемирно известный фотограф, но положиться на нее нельзя. Она слиняла даже со свадьбы Мередит, будучи подружкой невесты, – причем в самый последний момент, когда искать замену уже поздно. Списала все на политическое убийство в Центральной Америке. Или Мексике. Мередит по-прежнему не знала подробностей, но хорошо запомнила, что Нина вместе с ней примеряла платья, а потом вдруг испарилась.

Раздался стук в дверь, и Мередит подняла голову. В кабинет, с бежевой папкой в руках, проскользнула Дэйзи.

– Я принесла отчеты от агрономов.

– Отлично, – сказала Мередит. – Кинь мне на стол.

Дэйзи замерла в нерешительности. Черт. Сейчас начнется, подумала Мередит. Она знала Дэйзи с самого детства, и нерешительность была совсем не в ее характере.

– Мне рассказали, – прикрыв дверь, начала Дэйзи, – что Нина похитила твою маму.

Мередит устало улыбнулась.

– Звучит чересчур драматично. Ничего, я разберусь.

– Не сомневаюсь, милая, но ты уверена, что вообще должна со всем этим разбираться? – Дэйзи положила папку на стол. – Знаешь, я ведь и сама могу управлять питомником, – тихо сказала она. – Твой папа меня многому научил. Только попроси, и я помогу.

Мередит кивнула. Ей никогда не приходила в голову эта мысль, но Дэйзи права. Она действительно лучше кого-либо знает, как все устроено в питомнике, – не считая, разумеется, самой Мередит. В конце концов, она проработала здесь почти тридцать лет.

– Спасибо.

– Но ты не умеешь просить о помощи, правда?

Мередит чуть не закатила глаза. То же самое вечно твердил ей Джефф. Разве это такой уж страшный порок – делать то, что необходимо?

– Сможешь соединить меня с доктором Бернсом, Дэйзи?

– Конечно.

Дэйзи направилась к двери, и через пару секунд Джим был на связи.

– Привет, Джим. Это Мередит.

– Я ждал, что ты позвонишь. Слышал новости из Парк-Вью. – Он помолчал. – Нина?

– Кто же еще. Видимо, слишком часто смотрела «Побег из Шоушенка»[8]. Неизвестно, когда у них появится свободное место, а постоянная сиделка нам не по карману. У тебя нет на примете еще какого-нибудь учреждения?

Он замялся, а затем сказал:

– Я разговаривал с ее врачами в Парк-Вью – с лечащим доктором и физиотерапевтом. И каждую неделю ее навещал.

Мередит напряглась.

– И что же?

– Никто из нас не заметил признаков помрачения рассудка или деменции. Единственный раз, когда ее слегка выбило из колеи, – это месяц назад, во время грозы. Мне сказали, что она испугалась грома и стала говорить всем, что должна подняться на крышу. Но гром напугал и многих других пациентов. – Он глубоко вздохнул. – Твой отец говорил, что Аня каждую зиму впадает в депрессию. Похоже, ее почему-то тревожит холод и снег. А теперь на все это наложилась смерть мужа… В общем, скажу одно: вряд ли у нее Альцгеймер или даже деменция. Я не могу поставить диагноз, если не вижу симптомов.

Мередит почувствовала, как на плечи наваливается что-то тяжелое.

– И что теперь? Как мне присматривать за ней, оберегать ее? Не могу же я заниматься и питомником, и домом, а вдобавок целыми днями сидеть рядом с матерью. Черт возьми, да она же себя порезала!

– Знаю, – мягко сказал Джим. – Я кое-что подыскал для нее. В Уэнатчи есть симпатичное местечко, называется Ривертон. Там у нее будет своя квартира и прилегающий дворик, в котором даже можно что-то выращивать. Она сможет выбрать – готовить еду самой или питаться в общей столовой. В середине июня освобождается двухкомнатная квартира. Я попросил ее для вас забронировать, но нужно как можно скорее внести предоплату. Будешь звонить – попроси к телефону Джуни, она в курсе.

Мередит все записала.

– Спасибо, Джим. Я очень ценю твою помощь.

– Не за что. – Он помолчал. – Сама-то ты как? В прошлый раз выглядела не очень.

– Спасибо за комплимент, док. – Она выдавила смешок. – Чувствую себя уставшей, но другого ожидать трудно.

– Ты слишком много берешь на себя.

– Девиз моей жизни. Еще раз спасибо. – И, прежде чем он успел что-то сказать, Мередит повесила трубку. Она собрала сумку и ушла с работы.

Когда она приехала в «Белые ночи», Нина на кухне разогревала еду на плите.

Увидев Мередит, она улыбнулась.

– Видишь, я слежу за плитой! Пока без пожаров.

– Мне надо поговорить с тобой и матерью. Где она?

Нина указала подбородком в сторону столовой.

– Догадайся.

– В зимнем саду?

– Где же еще.

– Черт возьми, Нина. – Мередит прошла сквозь разгромленную столовую на улицу. Мать сидела на железной скамейке. Одно утешение: одета она была по погоде. – Мам? – окликнула Мередит. – Мне нужно поговорить с тобой. Давай зайдем домой?

Мать выпрямилась, и только тут Мередит осознала, какой обмякшей она была до того, поникшей, ссутулившейся.

Молча, не прикасаясь друг к другу, они прошли в дом. Мередит посадила мать в кресло в гостиной и зажгла камин. Нина присоединилась к ним и развалилась на диване, закинув ноги в чулках на журнальный столик.

– Ну, какие новости, Мер? – спросила она, листая старый номер «Нэшнл Джиографик». – Смотрите-ка, они напечатали мою фотографию. За которую дали Пулитцер. – Она улыбнулась и продемонстрировала им разворот.

– Я поговорила с доктором Бернсом.

Нина отложила журнал.

– Он… согласен, что для мамы не годится дом престарелых.

– Да неужели, – съязвила Нина.

Мередит не отреагировала. Она по-прежнему не сводила глаз с матери.

– Но мы с ним считаем, мам, что тебе тяжело в одиночку тянуть на себе этот дом. Джим подыскал неплохое местечко в Уэнатчи. Многоквартирный комплекс для пожилых. Он говорит, что у тебя будет спальня и кухня, а если не захочешь готовить сама, то у них есть столовая. Это прямо в центре, так что сможешь ходить в соседние магазины и покупать пряжу.

– А что будет с моим зимним садом? – спросила мать.

– Там есть дворик, сможешь устроить зимний сад там. Скамейка, изгородь, колонны – все, что захочешь.

– Незачем ей уезжать, – сказала Нина. – Ее дом здесь, а я могу за ней присмотреть.

Мередит взорвалась:

– Да ну? И как долго нам на тебя рассчитывать? Или все будет как с моей свадьбой?

– В тот раз произошло убийство. – Нина занервничала.

– А на папины семьдесят лет? Что тогда случилось? Наводнение, кажется? Или землетрясение?

– Я не собираюсь оправдываться за свою работу.

– Никто и не просит. Я не сомневаюсь в твоих благих побуждениях, но как только где-нибудь в Индии случится катастрофа, тебя поминай как звали. Я не могу целыми днями сидеть рядом с мамой, а ей нельзя быть все время одной.

– И тебе так будет проще, – с неопределенной интонацией вставила мать.

Мередит попыталась прочесть на ее лице признаки осуждения или издевки, а может, очередного приступа, но разглядела только смирение. Это был вопрос, а не вердикт.

– Да, – сказала она, почему-то чувствуя, что предает отца.

– Значит, я поеду туда, – ответила мать. – Мне уже неважно, где жить.

– Я соберу все необходимое, – сказала Мередит. – Тогда в следующем месяце ты сможешь спокойно уехать. Тебе не придется ни о чем волноваться.

Мать встала. Она взглянула на Мередит, и в ее голубых глазах на секунду промелькнуло волнение. Но в следующий миг она развернулась и направилась к лестнице. Мередит и Нина услышали, как наверху захлопнулась дверь ее спальни.

– Ей не место в каком-то элитном доме для стариков.

Мередит почти возненавидела Нину за эти слова.

– И что ты предлагаешь?

– В смысле?

– Оплатишь ей сиделку, которая будет покупать продукты, стирать белье и убирать дом? Или останешься здесь на ближайшие пару лет? Ах да. Твои обещания и гроша ломаного не стоят.

Нина медленно встала и посмотрела на Мередит.

– Не только я нарушаю обещания в нашей семье. Ты, между прочим, дала папе слово, что будешь о ней заботиться.

– Именно этим я сейчас и занимаюсь.

– Да ну? А если бы он был сейчас с нами и слушал твои байки о перевозке зимнего сада и сборе вещей, о том, как здорово будет жить в центре? Думаешь, он бы тобой гордился? Думаешь, он бы сказал: какая ты молодец, что сдержала слово? Сомневаюсь.

– Он бы меня понял, – сказала Мередит, но уверенности в интонации не было.

– Нет. Ты прекрасно знаешь, что нет.

– Да пошла ты! Понятия не имеешь, как я старалась… как сильно хотела… – Ее голос сорвался, горло сжалось от подступивших слез. – Пошла ты, – снова прошептала она. Затем отвернулась и почти бегом устремилась к выходу, краем глаза заметив, что на плите подгорает гуляш.

Захлопнув дверцу машины, Мередит вцепилась в руль.

– Легко осуждать других, когда сама вечно черт знает где, – пробормотала она, заводя двигатель.

Через считаные минуты она была дома.

Собаки радостно бросились навстречу, и она наклонилась их приласкать, надеясь, что их теплый прием хоть немного успокоит расшатанные нервы.

– Джефф? – позвала она и, не услышав ответа, сбросила куртку, прошла на кухню и налила себе вина. С бокалом направилась в гостиную, зажгла там газовый камин и присела на его мраморное подножье; хоть синеватое пламя и не было жарким, как в настоящем камине, по спине тем не менее разлилось тепло.

Долгие годы она пыталась почувствовать к матери ту же безусловную любовь, которую питала к отцу. Жажда полюбить мать – и быть любимой в ответ – определяла всю ее юность и стала первым серьезным провалом.

Что бы она ни делала, мать никогда не была ею довольна, и в сердце маленькой девочки, отчаянно ищущей похвалы, все эти неудачи оставили шрамы. И самый глубокий из них – не считая той рождественской вечеринки – она получила как-то в ясный весенний день.

Мередит уже не помнила, сколько ей тогда было лет, но Нина в то время только начала заниматься плаванием – значит, наверное, около десяти. Папа как раз повез Нину в бассейн, и Мередит осталась наедине с матерью в их необъятном доме. После обеда, вооружившись садовыми инструментами и пачкой семян, она выскользнула на улицу и пробралась в зимний сад. Радостно напевая себе под нос, она выдрала свисавший повсюду плющ и не без труда вытащила из земли медную колонну, покрытую зеленым налетом, – из-за нее сад казался запущенным. Она старательно вскопала лопаткой почву и посеяла семена в аккуратные, ровные грядки. Когда из них прорастут цветы, – Мередит уже сейчас могла нарисовать их в воображении – этот бело-зеленый хаос, который мать именует садом, обретет порядок, яркость и красоту.

Мередит гордилась и задумкой, и ее воплощением. Ковыряясь в земле, сортируя семена и ровняя грядки, она то и дело представляла, как мать заглянет сюда, обрадуется сюрпризу и в кои-то веки ее обнимет.

Погрузившись в мечты, Мередит не заметила ни стука, с которым закрылась дверь дома, ни шагов по каменной дорожке. Она не догадывалась, что в саду кто-то есть, ровно до тех самых пор, пока мать за шкирку не подняла ее – так резко, что она потеряла опору и повалилась на землю.

Что ты сделала с моим садом?

Я хотела его украсить для тебя…

Выражение лица, с которым мать волокла ее через двор и по ступенькам крыльца, запомнилось Мередит на всю жизнь. Она плакала, просила прощения, спрашивала, что сделала не так, но мать молча втолкнула ее в дом и захлопнула дверь.

Оставшись одна в столовой, Мередит сквозь слезы смотрела, как за окном ее мать выкапывает из земли семена – так яростно, будто в них содержится яд. Мать впала в исступление; она снова развесила плющ по саду, держа его в руках с нежностью, какой никогда не удостаивала дочерей, а затем перетащила колонну обратно. Когда зимний сад приобрел прежний вид, мать опустилась на колени перед колонной, склонив голову, точно в молитве, и оставалась в таком положении до самого вечера.

Вернувшись наконец в дом – с черными от земли руками, кровоточащими пальцами, разводами грязи на лице, – мать, даже не взглянув на Мередит, поднялась по лестнице и закрылась в спальне.

Они ни разу не говорили про этот случай. Когда папа вернулся домой, Мередит бросилась к нему в объятия и рыдала до тех пор, пока он не спросил: Что с тобой, Бусинка?

Возможно, если бы она тогда что-то ответила, рассказала правду, то все бы сложилось иначе и сама она выросла иной. Но она не сумела. Я люблю тебя, папочка, только и сказала она, и звук его гулкого смеха, как и всегда, помог ей обрести равновесие.

А я тебя, сказал он. Но как бы она ни желала, этой любви было ей недостаточно, и чувство случившегося провала пустило в ее душе настолько крепкие корни, что осталось только постараться разлюбить мать.

Голова слегка закружилась, и Мередит закрыла глаза. Нина ошибается: папа бы все понял.

Она услышала громкий стук и открыла глаза, ожидая увидеть Люка и Лею, бьющих по полу хвостами и требующих приласкать их.

В дверях стоял Джефф, одетый, как и вчера, в поношенные «ливайсы» и синий пуловер с круглой горловиной.

– О. Ты уже дома.

– Я ухожу, – тихо сказал он.

Она не знала, чувствовать ей облегчение или досаду при мысли о вечере врозь.

– Ждать тебя к ужину?

Он глубоко вздохнул и повторил:

– Я ухожу.

– Это я слышала. Я не… – Вдруг она поняла и взглянула на него: – Уходишь? От меня? Из-за вчерашнего? Прости меня. Правда. Я не должна была…

– Нам нужно на время разъехаться, Мер.

– Не уходи, – мотая головой, прошептала она. – Пожалуйста, не сейчас.

– Не существует подходящего момента. Сначала я терпел из-за твоего папы, теперь из-за мамы. Убеждал себя, что ты все еще меня любишь, что ты слишком измотана, но… Больше я в это не верю. Ты выстроила вокруг себя стену, Мер, и я устал на нее карабкаться.

– Но теперь все наладится. В июне…

– Я больше не могу, – сказал он. – Девочки приедут всего через пару недель. За это время нам надо решить, чего мы с тобой хотим дальше.

Она готова была развалиться на части, но мысль о том, чтобы дать слабину сейчас, казалась страшнее смерти. Многие месяцы она погребала все чувства внутри себя и даже не представляла, что будет, если хоть раз их выпустить. Кто знает – может, позволив себе заплакать, она станет вопить как банши или обратится в камень, как героиня одной из сказок матери? Поэтому она сдержалась, кивнула и, стараясь придать голосу твердость, ответила:

– Ладно.

В его взгляде она прочла разочарование. Он смирился. Другого ответа я и не ждал, будто говорили его глаза. Отпускать было мучительно больно, но она не знала, как удержать его, что сказать, а потому молча встала и мимо Джеффа и выставленного у дверей чемодана (вот откуда тот стук) прошла на кухню.

Глядя в пустоту и чувствуя, как бешено колотится сердце, она встала у раковины. За все годы замужества ей ни разу не приходило в голову, что Джефф когда-нибудь может уйти. Даже вчера, когда он остался спать на диване. Она видела, что он несчастен, – да и сама, в общем-то, не была счастлива, – но не связывала одно с другим, считая, что это обычная черная полоса.

Но теперь…

Джефф подошел к ней со спины.

– Ты еще любишь меня, Мер? – тихо спросил он и развернул ее за плечи лицом к себе.

Еще час назад, или вчера, или на прошлой неделе она была бы готова к такому вопросу – но не сейчас, когда почва уходила у нее из-под ног. Его любовь всегда казалась непотопляемой дамбой, способной выстоять в любой шторм, но оказалось, что даже она, как и все в ее жизни, зависит от обстоятельств. Мередит снова чувствовала себя десятилетней девочкой, которую утащили из зимнего сада, не объяснив, в чем она провинилась.

Он отпустил ее и направился к выходу.

Мередит собиралась было окликнуть его, сказать: Конечно, люблю. А ты? – но так и не смогла разжать губ. Она знала, что нужно отобрать чемодан, обнять мужа, сделать хоть что-то, но так и осталась стоять, ничего не понимая и глядя ему в спину сухими глазами.

В последний момент он обернулся и сказал:

– Знаешь, ты точь-в-точь как она.

– Не говори так.

Он задержал на ней взгляд. Она поняла, что он в последний раз дает ей возможность что-нибудь сделать, но использовать шанс не смогла – не сумела ни шевельнуться, ни броситься к нему, ни даже заплакать.

– Прощай, Мер, – наконец произнес он.

Он уехал, а она еще долго стояла у раковины, глядя на темный и пустой двор.

Ты точь-в-точь как она.

Эти слова ранили ее в самое сердце, чего он, должно быть, и добивался.

Он вернется, сказала она себе. Так бывает, что приходится на время разъехаться. Все обойдется.

Нужно только придумать, как все исправить, что предпринять. Мередит вынесла из кладовки пылесос, втащила его в гостиную и включила. Шум заглушил и голос в ее голове, и сбивчивый ритм ее сердца.

Глава 10

Приняв душ и разобрав вещи, Нина спустилась на кухню. Мать сидела за столом, перед ней стоял хрустальный графин.

– Предлагаю нам выпить водки, – сказала она.

Нина посмотрела на нее так, будто увидела привидение. За все тридцать семь лет ее жизни мать ни разу не предлагала ей выпить. Нина колебалась.

– Если ты против…

– Нет. То есть я за, – сказала Нина, наблюдая, как мать наливает водку в две рюмки.

Она попыталась прочитать на ее красивом лице хоть какое-нибудь выражение – улыбку, неодобрение, что угодно. Но голубые глаза матери не выдали ничего.

– Тут пахнет гарью, – сказала мать.

– Сожгла первый ужин. Жаль, ты не научила меня готовить, – ответила Нина.

– Это называется не готовить, а разогреть.

– А твоя мама учила тебя готовить?

– Вода закипела. Закидывай лапшу.

Нина подошла к плите и бросила в кастрюлю немного маминой домашней лапши. Рядом в сотейнике пузырился бефстроганов.

– Надо же, я готовлю еду, – сказала она, потянувшись за деревянной ложкой. – Дэнни умер бы со смеху. Сказал бы: Осторожней, милая. Людям еще это есть. – Она ожидала, что мать спросит, кто такой Дэнни, но та промолчала.

Нина опустилась на стул напротив матери и со словами «Твое здоровье» подняла рюмку.

Мать тоже подняла маленькую, до краев наполненную рюмку, чокнулась с Ниной и залпом проглотила водку.

Нина последовала ее примеру… С минуту они молчали.

– Чем теперь займемся?

– Лапшой, – ответила мать.

Нина бросилась к плите.

– Плавает на поверхности, – сообщила она.

– Значит, готово.

– Еще один кулинарный урок. Обалдеть.

Нина слила воду через дуршлаг, поставила на стол две тарелки с лапшой, принесла кастрюльку с бефстрогановом и бутылку вина и села.

– Спасибо, – сказала мать. Она на секунду закрыла глаза в молитве и потянулась за вилкой.

– Разве ты раньше так делала? – спросила Нина. – Молилась перед едой?

– Прекрати изучать меня, Нина.

– Такие привычки обычно передаются от родителей к детям. Я не припомню, чтобы мы молились перед ужином, разве что по праздникам.

Мать приступила к еде.

Нина хотела бы продолжить расспросы, но бефстроганов – сочные кусочки говядины, томленные в соусе из хереса, свежего чабреца, жирных сливок и грибов, – источал такой аппетитный запах, что ее желудок в нетерпении заурчал. Это блюдо словно явилось из детства, и она с аппетитом набросилась на еду.

– Слава богу, что запасов у тебя в морозильнике хватит на целую голодающую страну, – сказала Нина, наливая им обеим немного вина. Не дождавшись ответа, она иронично добавила: – Нина, спасибо на добром слове.

Она попыталась сосредоточиться на еде, но тишина выводила ее из себя. Нина никогда не отличалась терпением. Даже странно: она могла часами сохранять неподвижность в ожидании идеального кадра, но если камеры в руках не было, ей никогда не сиделось спокойно. Наконец Нина не выдержала.

– Хватит, – резко сказала она, и мать подняла на нее взгляд. – Я не Мередит.

– Я знаю.

– В детстве ты была к нам слишком строга. Мер жила рядом с тобой и не особенно изменилась. Я уехала, и знаешь что? Ты больше не можешь ни напугать меня, ни причинить мне боль. Я здесь, чтобы позаботиться о тебе. Если Мередит будет упорствовать с твоим переселением, то я останусь до тех пор, пока ты не улетишь на тот свет, но, черт возьми, я не собираюсь каждый день сидеть за столом под колпаком тишины.

– Чем-чем?

– В детстве мы болтали за ужином. Я точно помню. Мы даже смеялись.

– Втроем, без меня.

– Почему ты никогда не смотришь в глаза мне или Мередит?

– Ну, это ты уже сочиняешь. – Мать отпила вина. – Ешь, а то остынет.

– Я ем. Но мы будем общаться, хочешь ты того или нет. И раз уж ты ничего не смыслишь в светской беседе, начну я. Мой любимый фильм – «Из Африки»[9]. Я обожаю смотреть, как на закате жирафы идут по Серенгети. Иногда ловлю себя на том, что скучаю по снегу.

Мать сделала еще один глоток вина.

– Хочешь, вместо этого буду задавать тебе вопросы о сказках? – сказала Нина. – Почему ты помнишь сказки так детально, или почему ты рассказывала их, только выключив свет, или почему папа…

– Мой любимый писатель – Пушкин. Хотя Ахматова читает мои мысли. Я скучаю… по настоящим белым ночам, а мой любимый фильм – «Доктор Живаго». – На русских словах акцент матери словно растворялся, а голос ее превращался в мелодичный напев.

– Значит, у нас все-таки есть что-то общее, – сказала Нина, не сводя с матери взгляда, и взяла бокал.

– И что же?

– Мы обе любим истории о большой любви с несчастным концом.

Мать резко отодвинулась от стола:

– Спасибо за ужин. Я устала. Спокойной ночи.

– Ты же знаешь, я не отстану, – сказала Нина, когда мать направилась к двери, – буду приставать к тебе, чтобы ты дочитала ту сказку.

Мать споткнулась, сделала осторожный шаг и двинулась дальше – по коридору к лестнице; свернула за угол и поднялась по ступенькам на второй этаж. Дверь ее спальни со стуком захлопнулась.

Глядя на потолок, Нина задумчиво пробормотала:

– Ты чего-то боишься, правда? Но чего именно?

Завернувшись в старый махровый халат, Мередит сидела на веранде в плетеном подвесном кресле. Собаки, сбившись вместе, лежали у ее ног. Казалось, что они спят, но время от времени то одна, то другая поднимала голову и поскуливала. Они чувствовали: что-то неладно. Джеффа нет дома.

Мередит не могла поверить, что он бросил ее сейчас, когда она еще не оправилась после смерти отца, а мать сползает в безумие. Она пыталась разжечь в себе гнев, ухватиться за него, но он ускользал, оставаясь неуловимым. Снова и снова она представляла себе одну сцену.

Они сядут вчетвером за обеденный стол: Джефф, Мередит, девочки…

Джиллиан уткнется в книжку, Мэдди станет подергивать ногой, надеясь поскорее улизнуть. Но ее ребяческое нетерпение мигом улетучится, когда Джефф произнесет: «Мы решили развестись».

Может, он выразится как-то иначе, а может, и вовсе спасует и вынудит Мередит произнести эти убийственные слова. В воспитании детей они часто прибегали к такому сценарию. Джефф отвечал за веселье, а Мередит – за порядок.

Мэдди начнет безудержно рыдать.

Джиллиан заплачет тихо и мучительно.

Мередит судорожно вздохнула. Теперь она понимала, почему женщины, несчастные в браке, все равно остаются с мужьями. Слишком тяжело воображать подобные сцены.

На горизонте проступили первые медные проблески рассвета. Выходит, она просидела тут целую ночь. Поплотнее запахнув халат, Мередит прошла в дом и принялась бродить по комнатам, беря в руки то одно, то другое. Хрустальный приз за лучшее журналистское расследование, который Джеффу вручили в прошлом году… Очки для чтения, которыми он недавно стал пользоваться… Общая фотография, которую они сделали прошлым летом на озере Шелан. Прежде, глядя на этот снимок, она замечала только признаки старения у себя на лице, а теперь разглядела, как нежно муж ее обнимает и как тепло улыбается.

Она отложила фотографию и поднялась на второй этаж. Хотя постель так и манила, она даже не стала к ней приближаться: этот широкий матрас по-прежнему хранит его запах и контуры тела. Вместо этого она натянула спортивную одежду и бегала до тех пор, пока не стало больно дышать, а легкие не начали гореть.

Вернувшись, Мередит направилась в душ и стояла там, пока горячая вода не закончилась.

Когда она оделась, по ее виду уже никто не мог бы заподозрить, что вчера от нее ушел муж.

Только стоя на кухне с ключами от машины в руках, она осознала, что сегодня суббота.

Склад закрыт, там холодно и темно. Конечно, можно все равно поехать в контору и утонуть в бесконечных отчетах о насекомых, подрезке ветвей, планах на урожай и квоте продаж. Но она будет одна, и развеять тишину смогут только ее мысли.

Ну уж нет.

Она села в машину и завела двигатель, но вместо того, чтобы ехать в город, свернула к «Белым ночам».

В гостиной горел свет, а из каминной трубы вился дым. Разумеется, Нина не спит. Все еще живет по африканскому времени.

Мередит вдруг захлестнула жалость к себе. Она так сильно хотела поговорить с сестрой, довериться хоть кому-то, кто найдет нужные слова и смягчит ее боль.

Но Нина не тот человек. Да и к друзьям Мередит не могла обратиться. Горечи и унижения она уже хлебнула достаточно, нечего становиться еще и объектом городских сплетен. К тому же она не привыкла обсуждать свои проблемы с другими. Но не потому ли она сейчас осталась одна?

Мередит распахнула дверцу машины и вышла наружу.

В доме по-прежнему пованивало гарью. В раковине на кухне громоздилась грязная посуда, а на столе стоял графин с водкой.

Мередит взбесилась – внезапно, сильно и необъяснимо. Этот гнев был даже приятен. Вот в него она могла вцепиться, отдаться ему целиком. Мередит свирепо набросилась на посуду, швыряла в мыльную воду ножи и вилки, не слишком заботясь о тишине.

– Ого, – сказала Нина, входя на кухню.

На ней были мужские боксеры и старая футболка с «Нирваной». Короткие черные волосы стояли торчком, лицо скривилось в улыбке. Она походила на Деми Мур в «Привидении», была почти неприлично красивой.

– Не знала, что ты у нас метательница посуды.

– Думаешь, мне нечем заняться, кроме как прибирать за тобой?

– Как-то рановато для такого накала страстей.

– Правильно. Отшучивайся. Тебе-то какое дело?

– Мередит, что с тобой? – медленно проговорила Нина. – У тебя все хорошо?

Застигнутая врасплох и вопросом, и неожиданной нежностью в голосе сестры, Мередит чуть не дала слабину, чуть не закричала: От меня ушел Джефф!

И что потом?

С глубоким вздохом она аккуратно сложила кухонное полотенце и повесила его на ручку духовки.

– У меня все нормально.

– По тебе не скажешь.

– Сомневаюсь, что ты достаточно меня знаешь, чтобы судить. Как вчера вела себя мама? Она хоть немного поела?

– Мы с ней пили водку. И вино. Представляешь?

Мередит пронзила внезапная и острая боль; она не сразу сообразила, что это ревность.

– Водку?

– Вот и меня это поразило. А еще я узнала, что ее любимый фильм – «Доктор Живаго».

– Тебе не кажется, что алкоголь – последнее, что ей сейчас нужно? Она и так чуть ли не каждый час забывает, где она.

– Зато кто она, помнит прекрасно. Как раз это мне и хочется выяснить. Если у меня получится раскрутить ее на сказки…

– Да черт бы побрал эти сказки! – вырвалось у Мередит. По удивленному взгляду Нины она поняла, что, возможно, и вовсе перешла на крик. – Я начну укладывать ее вещи, чтобы в начале месяца она могла переехать. Думаю, чем больше привычных вещей, тем комфортнее ей будет.

– Ей там не будет комфортно. – Нина, похоже, рассердилась. – Ты можешь быть сколько угодно педантичной и собранной, но сути это не меняет: ты по-прежнему избавляешься от мамы.

– А ты готова остаться? Смотреть за ней? Только скажи – и я позвоню и отменю бронь.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Ну да. Еще бы. Много критики и никаких предложений.

– Но пока-то я рядом.

Мередит взглянула на раковину, в которой оседала мыльная пена, на чистую посуду на сушилке.

– И помощь твоя бесценна. Теперь, если позволишь, я принесу из гаража коробки. Потом начну сборы с кухни. Можешь мне помочь.

– Я не буду паковать ее жизнь по коробкам, Мер. Я хочу помочь ей открыться, а не замкнуть ее навсегда. Неужели ты не понимаешь? Неужели тебе все равно?

– Да, – ответила Мередит, протискиваясь мимо сестры.

Она вышла из дома и направилась к гаражу. Тяжело дыша, подождала, пока автоматическая дверь поднимется. Мередит чувствовала себя как-то странно: в груди закололо, рука будто онемела. В голове пронеслось: сердечный приступ.

Она согнулась пополам и принялась глубоко дышать: вдох-выдох, вдох-выдох, пока наконец не пришла в себя. Затем вошла в темный гараж, довольная, что смогла взять себя в руки и не сорвалась при Нине. Но стоило ей включить свет, как перед ней возник папин «кадиллак». Модель 1956 года с откидным верхом, его гордость.

Я назвал его Фрэнки, в честь Синатры. Мой первый поцелуй случился на его переднем сиденье…

На старине Фрэнки в поисках приключений они совершили десятки семейных поездок: на север – в Британскую Колумбию, на восток – в Айдахо, на юг – в Орегон. В одной из долгих пыльных поездок, пока папа с Ниной подпевали песенкам Джона Денвера[10], Мередит ощутила себя лишней. Ей не нравилось ни исследовать незнакомые дороги, ни постоянно сбиваться с пути, ни переживать, что вот-вот иссякнет бензин. Именно этим все всегда и заканчивалось, а папа с Ниной, гогоча как пираты, радовались любой авантюре.

Кому нужны карты? – говорил папа.

Уж точно не нам, – отвечала Нина, смеясь и подпрыгивая на сиденье.

Мередит могла бы подыгрывать им, влиться в компанию, но не делала этого. Она сидела сзади, читала книжки и пыталась не волноваться, если пробивало колесо или перегревался двигатель. Но вечером, когда они останавливались где-нибудь на ночь и разбивали лагерь, папа непременно подходил к ней. Дымя трубкой, говорил: Я решил, что моей умнице не помешает прогуляться…

Ради этих десятиминутных прогулок стоило вытерпеть тысячи миль бездорожья.

Мередит провела пальцами по гладкой, блестящей поверхности вишнево-красного капота. Никто уже много лет не сидел за рулем этого «кадиллака».

– Твоей умнице не помешает прогулка, – прошептала она.

Только с папой она могла бы поговорить о Джеффе…

Она вздохнула, подошла к верстаку, огляделась и увидела три большие картонные коробки. Перетащила их на кухню и, расставив на полу, открыла ближайший шкафчик. Конечно, еще рановато паковать вещи, но что угодно было лучше, чем торчать одной в пустом доме.

– Я слышала, как вы с Ниной ругались.

Мередит осторожно закрыла шкафчик и обернулась.

Мать стояла в дверях – неизменная белая ночнушка, поверх которой она накинула черное шерстяное одеяло. Свет из прихожей пробивался сквозь тонкий хлопок, очерчивая ее худые ноги.

– Прости, – сказала Мередит.

– Вы с сестрой не близки.

Это было скорее утверждение, чем вопрос, и утверждение справедливое, но Мередит расслышала в голосе матери какую-то резкую нотку – кажется, осуждение. На этот раз мама не смотрела сквозь Мередит или в сторону, она глядела ей прямо в глаза, словно видела ее впервые.

– Нет, мама. Мы не близки. Мы даже толком не видимся.

– Вы еще будете об этом жалеть.

Спасибо, мастер Йода.

– Ничего страшного, мам. Заварить тебе чай?

– Когда меня не станет, только вы и будете друг у друга.

Мередит встала и подошла к самовару. Последнее, о чем ей сегодня хотелось думать, – это о смерти матери.

– Скоро закипит, – не оборачиваясь, сказала она.

Через некоторое время она услышала, как мать возвращается к себе в комнату. Мередит снова осталась одна.

Нина решила, что не отступится. Наблюдая, как Мередит с видом мученицы шебуршит на кухне, она убедилась в одном: эта игра ведется на время. Всякий раз, когда слышался шелест газеты или бряцанье кастрюль, она понимала, что еще одна частичка жизни матери вот-вот будет запрятана в коробку. Если Мередит будет продолжать в том же духе, то скоро от этой жизни ничего не останется.

Но папа желал для жены другого, и теперь о том же думала и Нина. Сильнее, чем чего-либо в жизни, она хотела узнать историю о крестьянке и принце.

Когда подошло время завтрака, Нина снова появилась на кухне. Сторонясь сестры, от которой веяло ледяным холодом, и даже не глядя на нее, Нина налила чашку сладкого чая, сделала тост и понесла завтрак в спальню матери. Та лежала в кровати, чинно сложив узловатые руки на животе поверх одеяла; по растрепанным седым волосам было понятно, что спала она беспокойно. Через открытую дверь они слышали, как Мередит на кухне пакует вещи.

– Могла бы помочь сестре.

– Могла бы. Если бы считала, что надо тебя увозить. Но я так не считаю. – Нина вручила матери чашку и тост. – Знаешь, что я осознала, пока готовила тебе завтрак?

Мать отпила из изящной фарфоровой чашки с серебристой каемкой.

– Вероятно, ты сейчас мне расскажешь.

– Я понятия не имею, что ты любишь больше – мед, джем или корицу.

– Все годится.

– Проблема в том, что я этого не знаю.

– А. Так вот в чем проблема, – вздохнула мать.

– Ты опять на меня не смотришь.

Ничего не ответив, мать снова отпила чаю.

– Я хочу послушать сказку. Ту, про крестьянку и принца. От начала и до конца. Пожалуйста.

Мать поставила недопитую чашку чая на прикроватную тумбу и поднялась с постели. Пройдя мимо Нины, как будто та была привидением, она покинула комнату, пересекла коридор и закрылась в ванной.

За обедом Нина предприняла новую попытку. На этот раз мать взяла сэндвич и вышла из дома.

Нина последовала за ней в зимний сад и села рядом.

– Я ведь не шучу, мам.

– Да, Нина. Я знаю. Пожалуйста, уходи.

Нина минут десять посидела возле нее, чтобы доказать серьезность намерений, а затем ушла в дом.

Мередит на кухне укладывала в коробку кастрюли и сковородки.

– Мама никогда не сдастся, – сказала она, когда вошла Нина.

– Спасибо за поддержку, – саркастически отозвалась та, доставая из кофра камеру. – Продолжай пихать ее жизнь в коробки. Знаю, как тебе нравится наводить порядок и цеплять этикетки. На тебя даже смотреть смешно. Клянусь богом, Мер, я не понимаю, как дети и Джефф тебя терпят.

Нина вернулась в дом только в седьмом часу. В последних проблесках медного заката цветущие яблони переливались перламутровой белизной и долина обретала неземной вид.

В кухне было пусто, не считая заполненных и аккуратно подписанных картонных коробок, стоявших ровно между кладовой и холодильником.

Выглянув в окно, Нина увидела машину сестры все на том же месте. Наверное, Мередит сидит в какой-то из комнат, окруженная новой порцией коробок.

Нина открыла морозильник и порылась среди бесчисленных рядов пластиковых контейнеров. Суп с фрикадельками, тушеная курица с клецками, вареники, мусака с бараниной и овощами, стейк на кости, томленный в яблочном вине, драники, паприкаш с красным перцем, котлета по-киевски, бефстроганов, штрудели, рулетики с ветчиной и сыром, домашняя лапша и с десяток видов пряного хлеба. В гараже стоял еще один забитый едой морозильник, а в подвале громоздились батареи банок с домашними заготовками из фруктов и овощей.

Нина выбрала одно из своих любимейших блюд – тушеное мясо, фаршированное беконом и хреном. Она разморозила его в микроволновке вместе с нарезанными овощами и густым говяжьим бульоном, а затем переложила все в форму для запекания и отправила в духовку, которую нагрела до двухсот пятидесяти градусов, полагая, что примерно столько и нужно. На плиту Нина поставила кастрюлю с водой для лапши. Мало что в этом мире могло сравниться с лапшой маминого приготовления.

Пока блюдо запекалось в духовке, Нина накрыла стол на двоих и налила себе бокал вина. Уловив аппетитные запахи, мать непременно захочет спуститься.

И правда, в шесть сорок пять мать вошла в кухню.

– Ты приготовила ужин?

– Разогрела, – сказала Нина и провела ее в столовую.

Мать окинула взглядом ободранные стены в пятнах высохшей, почерневшей крови.

– Лучше поужинаем на кухне, – сказала она.

Это Нине в голову не пришло.

– Хорошо.

Она переставила две тарелки и приборы на дубовый стол в кухне.

– Садись, мам.

Тут вошла Мередит; увидев стол, накрытый на двоих, она поморщилась от раздражения – а может, от облегчения. Сказать было трудно.

– Хочешь поужинать с нами? – спросила Нина. – Я думала, ты поедешь домой, но еды здесь хватит на всех. Мама по-прежнему готовит на целую армию.

Мередит покосилась в окно, в сторону своего дома.

– Ладно, – выдавила она. – Все равно Джефф… вернется поздно.

– Отлично, – сказала Нина, пристально глядя на сестру. Странно, что Мередит согласилась остаться. Обычно она при первой возможности мчится домой. – Давай, садись сюда.

Как только Мередит села, Нина проворно разложила перед ней приборы и принесла хрустальный графин.

– Для начала рюмка водки.

– Что? – изумилась Мередит.

Мать взяла графин и наполнила рюмки.

– С ней спорить бессмысленно.

Нина вернулась за стол и подняла рюмку. Мать чокнулась с ней, Мередит неохотно присоединилась к ним. Затем все трое выпили.

– Мы русские, – внезапно сказала Нина, глядя на Мередит. – Почему я никогда об этом не думала?

Мередит равнодушно пожала плечами.

– Я принесу еду, – сказала она, поднимаясь. Через минуту она поставила на стол полные тарелки.

Мать прикрыла веки в молитве.

– Ты помнишь такое? – шепотом спросила Нина у Мередит. – Чтобы мама молилась?

На этот раз Мередит только закатила глаза и потянулась за вилкой.

– Ясно, – сказала Нина, делая вид, что не замечает неловкую тишину за столом. – Мередит, раз уж ты здесь, придется участвовать в нашей новой игре. Я бы даже сказала, новаторской. Называется «разговоры за ужином».

– Значит, милая болтовня, так? – спросила Мередит. – И о чем же?

– Я начну, а ты подхватишь. Моя любимая песня – «Рожденные дикими»[11], а любимое воспоминание из детства – поездка в Йеллоустон, когда папа учил меня ловить рыбу. – Она взглянула на Мередит: – И мне жаль, если я усложняю жизнь старшей сестре.

Мать отложила вилку.

– Моя любимая песня – «Где-то за радугой»[12], любимое воспоминание – день, когда я смотрела, как дети в парке делают ангелов на снегу, и мне жаль, что вы, сестры, не очень дружны.

– Мы дружны, – возразила Нина.

– Все это глупо, – сказала Мередит.

– Нет, – ответила Нина, – глупо молча пялиться друг на друга. Твоя очередь.

Мередит издала уже привычный мучительный вздох.

– Ладно. Моя любимая песня – «Свеча на ветру»[13], но не оригинальное исполнение, а версия, записанная для принцессы Дианы. Любимое воспоминание из детства – день, когда папа повел меня кататься на коньках в Миллерс-Понд… и мне жаль, что я сказала, будто мы с тобой не близки. Но такова правда, Нина. И об этом, пожалуй, я тоже жалею. – Она кивнула, словно поставив галочку в списке дел. – А теперь давайте поедим. Я умираю от голода.

Глава 11

Нина еще ела, когда Мередит начала собирать посуду. Мать тоже встала.

– Видимо, ужин окончен, – сказала Нина, потянувшись за маслом и джемом, пока Мередит не успела их прихватить.

Мать сказала: «Спасибо за ужин» – и тут же исчезла. На лестнице застучали ее шаги, неожиданно быстрые, учитывая возраст. Казалось, она почти бежит по ступеням.

Нина не могла всерьез обижаться на Мередит. Как только все искорки беседы погасли и их «игра» себя исчерпала, они погрузились в привычную тишину. Только Нина хоть как-то пыталась оживить разговор, но на ее истории об Африке Мередит реагировала вяло, а мать будто не слушала вообще.

Нина встала из-за стола и тут же вернулась с графином водки. С громким стуком поставив его на стол, она объявила:

– А давай напьемся.

Мередит, по локоть в мыльной воде, отозвалась:

– Давай.

Нина подумала, что ослышалась.

– Ты что, правда…

– Я же не на Луну соглашаюсь полететь.

Мередит подошла к столу, забрала у Нины тарелку и серебряные приборы и отнесла к раковине.

– Надо же, – сказала Нина. – Мы не напивались вместе с тех пор, как… А мы вообще хоть раз с тобой напивались?

Мередит вытерла руки розовым полотенцем, висевшим на дверце духовки.

– Ты напивалась в моем присутствии, это считается?

Нина ухмыльнулась:

– Нет, не считается. Садись.

– Только водку я пить не буду.

– Значит, текила.

Прежде чем Мередит успела передумать, Нина кинулась в гостиную. В мини-баре она взяла бутылку текилы, а вернувшись на кухню, положила на стол соль, лайм и нож.

– Может, разбавишь ее?

– Без обид, Мер, но я знаю, как ты пьешь. Если я разбавлю текилу, ты растянешь одну порцию на весь вечер, и в итоге я налижусь, а ты останешься такой же спокойной и сдержанной, как всегда.

Она наполнила две рюмки, разрезала лайм и подтолкнула напиток к сестре.

Мередит сморщила нос.

– Это не героин, Мер. Всего лишь текила. Оторвись хоть разок.

Еще помешкав, Мередит решилась. Она подняла рюмку и залпом выпила. Глядя на ее перекошенное лицо, Нина протянула ломтик лайма:

– Кусай.

Мередит шумно выдохнула и потрясла головой.

– Давай еще.

Нина опрокинула свою рюмку и налила себе и сестре еще по одной, они снова выпили.

Мередит откинулась на спинку стула и провела рукой по идеально уложенным волосам.

– Я ничего не чувствую.

– Скоро почувствуешь. Скажи мне, как ты умудряешься все время… так безупречно выглядеть? Ты весь день возилась с коробками и все равно хоть сейчас готова идти в ресторан. Как это работает?

– Только ты можешь превратить комплимент в оскорбление.

– Это не оскорбление. Честное слово. Просто пытаюсь понять, как у тебя получается… Не знаю. Проехали.

– Я построила вокруг себя стену, – сказала Мередит, потянувшись за текилой.

– Ага. Почти силовое поле. Ничто не коснется твоей прически. – Нина рассмеялась.

Она продолжала смеяться, наблюдая, как сестра опрокидывает в себя третью рюмку, но стоило той проглотить текилу и отвести взгляд, как Нина затихла: что-то странное было то ли в глазах Мередит, то ли в изгибе губ.

– У тебя все хорошо? – спросила она.

Мередит медленно моргнула.

– Кроме того, что мой папа умер, мать сходит с ума, сестра делает вид, что хочет помочь, а муж… сегодня не дома?

Нина знала, что смеяться здесь нечему, но не смогла удержаться.

– Да, кроме этого. Все равно ты классно справляешься. Ты одна из тех чудо-женщин, которые всегда все делают правильно. Именно поэтому папа всегда на тебя полагался.

– Наверное, – сказала Мередит.

– Серьезно. – Нина вздохнула, вспомнив о данном отцу и до сих пор не выполненном обещании. Сколько еще ее будут терзать приступы раскаяния и горя? Затихнет ли боль хоть когда-нибудь?

– Можно все делать правильно, – тихо сказала Мередит, – но оказаться неправой и одинокой.

– Нужно было чаще звонить папе из Африки, – сказала Нина, – я ведь знала, как для него это важно. Но мне казалось, что времени еще много…

– Иногда дверь может захлопнуться прямо перед тобой. И тогда ты остаешься совсем одна.

– Мы еще можем кое-что для него сделать, – произнесла Нина.

Мередит растерялась:

– Для кого?

– Для папы, – нервно сказала Нина. – Разве мы не о нем говорим?

– О. Правда?

– Он хотел, чтобы мы узнали маму поближе. Он говорил, что она…

– Только не начинай про сказки, – скривилась Мередит. – Теперь понятно, почему ты достигла таких высот. Ты просто одержимая.

– А ты разве нет? – снова рассмеялась Нина. – Я серьезно. Мы можем заставить ее закончить сказку. Она же сама сказала, что со мной бессмысленно спорить. Значит, скоро перестанет сопротивляться.

Мередит встала из-за стола, пошатнулась и схватилась за спинку стула.

– Так и знала, что не стоит пытаться с тобой разговаривать.

Нина нахмурилась:

– А ты со мной разговаривала?

– Сколько раз повторять: я не буду выслушивать ее сказки. Мне наплевать на Черного князя, на людей, превратившихся в дым, и на прекрасных принцев. Все это обещала папе ты. А я пообещала о ней заботиться, чем сейчас и займусь. Если что, я буду в ванной собирать ее вещи.

Нина проводила Мередит взглядом. Она была не слишком удивлена – Мередит всегда отличалась упорством, но все же разочарована. Папа явно хотел, чтобы они втроем провели время вместе. Зачем еще он просил их выслушать сказку? Только сказки и помогали им сблизиться с матерью.

– Я пыталась, пап, – сказала она, – но даже алкоголь не помог.

Нина встала, не покачнувшись. Захватив графин с водкой и рюмку матери, она поднялась по лестнице. Возле приоткрытой двери в ванную она задержалась и прислушалась к звону и шороху: Мередит снова взялась за работу.

– Я не буду закрывать мамину дверь, – сказала Нина, – на случай, если тоже захочешь послушать.

Ответа из ванной не было, и даже шелест газетной бумаги не стих ни на секунду.

Нина направилась по коридору к спальне матери, постучала и, не дожидаясь приглашения, вошла.

Мать сидела в постели, опираясь на груду белых подушек и натянув до пояса белое стеганое одеяло. Вся эта белизна – волосы, ночная рубашка, постель – особенно ярко выделялась на фоне черной ореховой кровати, и оттого мать казалась неземным существом, эдакой постаревшей Галадриэль[14] с яркими голубыми глазами.

– Я не приглашала тебя войти, – сказала она.

– Да. Но я здесь. Магия.

– И ты решила, что мне захочется водки?

– Конечно, захочется.

– И почему же?

Нина подошла к кровати.

– Я дала папе обещание.

Слова произвели желаемый эффект. Мать содрогнулась, как от удара током.

– Ты любила его, я знаю, – продолжила Нина. – А он хотел, чтобы я послушала сказку про крестьянку и принца, от начала и до конца. Он попросил меня об этом перед смертью. И тебя, наверное, тоже просил.

Мать опустила взгляд на испещренные прожилками руки, сомкнутые над одеялом.

– Ты не оставишь меня в покое.

– Нет.

– Это детская сказка. Почему она тебя так волнует?

– А почему волновала его?

Мать ничего не ответила.

Нина продолжала стоять в ожидании.

Наконец мать сказала:

– Налей-ка мне выпить.

Нина невозмутимо налила полную рюмку водки и передала ее матери.

Та выпила.

– У меня есть пара условий, – сказала она, поставив на тумбочку пустую рюмку. – Если ты перебьешь меня, я замолчу. Рассказывать буду частями и только ночью. Днем мы не касаемся этой темы. Ты все поняла?

– Да.

– И нужна темнота.

– Почему всегда…

Мать посмотрела на нее так сурово, что Нина осеклась.

– Извини. – Она щелкнула выключателем.

Стояла безлунная ночь, и серебристо-голубое сияние не проникало через окно. Свет попадал в комнату только сквозь щелку двери.

Нина опустилась на пол.

Послышался шорох: мать устраивалась поудобнее.

– Откуда начать?

– Тогда, в декабре, ты остановилась на том, как Вера собиралась улизнуть к принцу.

Мать вздохнула.

И тут полился ее особый сказочный голос, сладкий и мелодичный:

– Вернувшись из парка домой, Вера до самого вечера помогает на кухне матери, но мысли ее блуждают где-то далеко. Она знает, что от мамы это не скрылось, что та пристально наблюдает за ней,

но если твое сердце переполнено любовью, то сцеживать в банки гусиный жир не так уж и просто.

– Вера, внимательней, – говорит ее мама.

Вера видит, что уронила на стол крупный комочек жира. Она подбирает его и бросает в таз. Все равно она терпеть не может гусиный жир. Он не сравнится с густым домашним сливочным маслом.

– Ты что, его выкинешь? Разве так можно?

Ее сестра хихикает:

– Да она все время о мальчиках думает. И я даже знаю о ком.

– Конечно, она о них думает, – говорит мама, вытирая пот со лба; она стоит у печки и помешивает брусничное варенье. – Ей же пятнадцать.

– Почти шестнадцать.

Мама перестает мешать и оборачивается.

Лето на исходе, и они делают заготовки к зиме. На столах груды всего: из ягод выйдет варенье; лук, чеснок, грибы и картошка отправятся в погреб, а огурцы и фасоль пойдут на засол. Мама обещала, что позже научит дочерей печь блины со сладкой вишней.

– Почти шестнадцать, – повторяет мама, словно впервые об этом задумавшись. – На два года меньше, чем мне, когда я встретила Петю.

Вера отставляет скользкую миску с гусиным жиром.

– Что ты почувствовала, когда впервые его увидела?

Мама улыбается.

– Я уже много раз рассказывала об этом.

– Ты всегда говорила, что папа пленил тебя. Но как это было?

Мама снова проводит ладонью по лбу, пододвигает к себе стул и садится.

Вера едва не ахает от удивления. Никогда прежде мама не прерывала работу ради беседы. Все детство Вера и Ольга слушали только наставления об ответственности и долге: как крестьяне и подданные пленного короля, они должны были знать свое место. Им нельзя ни высовывать нос, ни сидеть без дела. Тень Черного князя быстра, точно лезвие, и лучше никогда не привлекать лишних взглядов.

И тем не менее мама села поудобнее и начала рассказ.

– В то время он давал уроки и был так красив, что у меня перехватило дыхание. Когда я сказала об этом вашей бабушке, она лишь цокнула и сказала: «Осторожнее, Зоя. Дыхание тебе еще пригодится».

– Это была любовь с первого взгляда? – спрашивает Вера.

– Как только он посмотрел на меня, я поняла, что возьму его за руку и пойду за ним на край света. Я люблю говорить, что нас опьянила медовуха, но это неправда. Просто это был… мой Петя. Меня покорила его жажда знаний и жизни, и не успела я оглянуться, как мы уже были женаты. Мои родители пришли в ужас: в королевстве царила смута, король был в изгнании, и мы все жили в страхе. А ваш папа, бедный сельский учитель, мечтал стать поэтом, и его устремления их пугали.

Вера вздыхает, завороженная романтичной историей. Теперь у нее не осталось сомнений, что вечером нужно сбежать из дома на встречу с принцем. Даже если мама узнает, она непременно поймет ее.

– Что ж, – говорит мама с усталостью в голосе, – вернемся к работе. А ты, Вера, поосторожнее с гусиным жиром. Он очень ценный.

Проходит час за часом, и Верины мысли улетают все дальше и дальше. Маринуя огурцы и фасоль, она сочиняет историю их с Сашей любви. Они пойдут по берегам волшебной реки, в синих водах которой можно разглядеть будущее, и остановятся где-нибудь под фонарем, как часто делали влюбленные у нее на глазах. Пусть он принц, а она всего лишь дочь бедного учителя, все это станет неважным.

– Вера.

Голос звучит раздраженно, и она понимает, что ее зовут не впервые. В комнате стоит отец, его брови нахмурены.

– Папа, – произносит она.

Он выглядит усталым и напряженным. Черные волосы, обычно аккуратно причесанные, торчат во все стороны, словно он целый день их взъерошивал, кожаный жилет застегнут криво, а синие от чернил пальцы беспокойно дрожат.

– Где Зоя? – спрашивает он, оглядев комнату.

– Они с Олей пошли за уксусом.

– Вдвоем? – Папа рассеянно кивает и покусывает губу.

– Папа, что-то случилось?

– Нет, ничего. – Он притягивает ее к себе и обнимает так крепко, что она почти задыхается.

Вера еще много лет будет вспоминать это объятие, видеть те склянки, поблескивающие в мерцании свечи, чувствовать пыльный запах папиного кожаного жилета, выгоревшего на солнце, и ощущать на щеке его колючую щетину. В мечтах она будет говорить ему: «Я люблю тебя, папа».

Но сейчас все затмевает любовь, в мыслях ее лишь принц и план побега, так что она ничего не отвечает и возвращается к работе.

Ночью Вера ворочается в постели. Каждый нерв в ее теле словно танцует. Сквозь открытое окно в комнату проникает уличный шум: разговоры прохожих, далекий стук копыт по брусчатке, музыка в парке. В теплом прозрачном воздухе плывет мелодия скрипки – должно быть, любовная серенада, – а сверху доносится ритмичный перестук шагов, будто там кто-то вальсирует, половицы поскрипывают в такт.

– Тебе страшно? – спрашивает Ольга уже, кажется, в пятый раз.

Вера поворачивается на бок, и Ольга тоже. Они лежат на узкой кровати и смотрят друг другу в глаза.

– Поймешь, когда станешь взрослой, Оля. Когда встречаешь того, кого тебе суждено полюбить, сердце наполняет особое чувство. Будто… ты тонула и вдруг вынырнула на воздух.

Вера обнимает сестру и целует ее в пухлую щеку. Затем сбрасывает одеяло и выскакивает из кровати. Она пробует посмотреть на себя в крошечное ручное зеркало, но видит только что-то одно: длинные черные волосы, сзади перехваченные кожаными шнурками, кожу цвета слоновой кости, алые губы. На ней простое синее платье с кружевным воротником – детский, но самый лучший ее наряд. Жаль, у нее нет какого-нибудь берета, или брошки, или, лучше всего, духов.

– Ну что, – спрашивает она, обернувшись к сестре, – как я выгляжу?

– Чудесно.

Вера широко улыбается. Она знает, что так и есть. Она очень хорошенькая, а многие даже считают ее красавицей.

Приникнув ухом к двери, она прислушивается: снаружи все тихо.

– Они спят, – говорит она.

Осторожно, на цыпочках, она приближается к окну – летом они всегда оставляют его открытым. Послав сестре воздушный поцелуй, она вылезает в окно и цепляется за тонкую железную решетку. Она выверяет каждый шаг, ожидая, что вот-вот кто-нибудь заметит ее, станет показывать пальцем и кричать, что там, наверху, девчонка хочет сбежать на свидание.

Но прохожие, опьяненные светлой ночью и медовухой, даже не замечают, как она карабкается вниз со второго этажа по решетке. Спрыгнув примерно с метровой высоты, Вера уже не может сдержать волнения. Она заходится в приступе смеха и, пока мчится по мостовой, пытается приглушить его, прикрывая ладонью рот.

Тут она видит его – на другом берегу Фонтанки, у фонаря. Издалека ей кажется, что он весь из золота – его кожа, волосы, жилет.

– Я думал, ты не придешь, – произносит он.

Она теряет дар речи, все слова и даже дыхание будто застревают в груди. Она смотрит на его красивые губы. Зря. Секунда – и она закрывает глаза, приникает к нему и изумляется поцелую. Она тихонько вздыхает, чувствует, как к глазам, будто звездочки, подступают слезы, и, как ей ни стыдно за них, не может их сдержать.

Теперь он поймет, что она всего лишь глупенькая крестьянка, которая влюбилась в первого встречного и расплакалась от поцелуя.

Она пытается подобрать какое-нибудь оправдание, но не успевает ничего сказать: Саша притягивает ее к земле и резким голосом, от которого ей становится не по себе, говорит:

– Тише. Смотри.

По улице плывет черный сверкающий экипаж, запряженный шестью черными драконами. Улица мгновенно погружается в тишину. Прохожие застывают на месте и исчезают в тени. Черный князь…

Экипаж движется, словно хищный зверь на охоте, драконы выдыхают огонь. Вдруг экипаж останавливается, и по телу Веры пробегают мурашки.

– Это мой дом, – говорит она.

Трое неповоротливых зеленых троллей, облаченных в черные мантии, вылезают из экипажа и, пошептавшись, топают к парадной.

– Что они делают? – тихо спрашивает она, глядя, как они исчезают внутри. – Что им нужно?

Через пару мучительно долгих минут дверь открывается снова.

Все происходит словно в замедленном темпе. Тролли выводят ее отца. Он не вырывается, не спорит с ними, не произносит ни слова.

Мама сбегает по ступенькам следом за ними, всхлипывая и умоляя их сжалиться. В доме захлопываются все ставни.

– Папа! – кричит Вера.

Отец оборачивается и замечает ее. Кажется, что ее крик расслышал лишь он один.

Он качает головой и вытягивает руку, словно говоря: «Стой на месте»; его заталкивают в экипаж и увозят.

Вера пихает Сашу локтем, и он отпускает ее. Даже не оглянувшись на него, она перебегает дорогу.

– Мама, куда они его увезли?

Мать смотрит на нее, будто не узнавая.

– Ты должна быть в постели, Вера.

– Куда эти тролли увезли папу?

Не дождавшись ответа, она слышит за спиной голос Саши:

– Вера, во всем виноват Черный князь. Он творит что ему вздумается.

– Я не понимаю, – плачет Вера. – Ты же принц…

– Моя семья больше ничего не решает. Черный князь заточил в тюрьму и отца, и всех его братьев. Ты наверняка это знаешь. Теперь в Снежном королевстве опасно принадлежать к королевской семье. Мне жаль, – говорит он, – но вам никто не поможет.

Она снова начинает рыдать, но теперь ее слезы не напоминают звезды – это черные камни, царапающие глаза.

– Вера, – говорит ее мать. – Нужно сейчас же возвращаться домой.

Она хватает дочь за руку и уводит ее от Саши, а тот, не двигаясь, смотрит ей вслед.

– Ей всего пятнадцать, – оглядывается на него мама, обнимая Веру за плечи, она отпускает ее, лишь когда они, поднявшись по ступеням, оказываются у двери.

Когда Вера оборачивается, ее принца на улице уже нет.

С этого дня в Вериной семье все меняется. Никто больше не улыбается, не смеется. Они с матерью и сестрой убеждают себя, что все образуется, но ни одна из них в это не верит.

Их королевство все так же прекрасно: белоснежный город, обнесенный стеной, с мостами, шпилями и волшебными реками, – но отныне Вера видит его по-другому. Там, где прежде был свет, теперь только тень; там, где царила любовь, остался лишь страх. Раньше, слушая теплыми белыми ночами смех студентов, она едва не плакала от сладостного предвкушения. Но сейчас она знает, что плакать следует о другом.

Дни складываются в недели, и Вера теряет надежду, что папа вернется. Ей исполняется шестнадцать, но они не празднуют это событие.

– Я слышала, что в замке нужны работники, – говорит мама как-то за ужином. – В пекарне и библиотеке.

– Да, – отвечает Вера.

– Я знаю, что ты хотела пойти в университет, – продолжает мама.

Эта мечта уже начала рассеиваться. Папе хотелось, чтобы она, как и он, однажды стала поэтом. И вот когда она повзрослела, оказалось, что все пути перед ней закрыты. Теперь она знает: крестьянкам выбирать не приходится.

С арестом отца Верина судьба изменилась: ее будущее решено. Не будет ни учебы, ни прекрасных юношей, которые носили бы за ней учебники и целовали под фонарями. Не будет Саши.

– Я не хочу все время пахнуть хлебом.

Вера чувствует, что мама кивает. Теперь они трое связаны: когда двигается одна, это улавливают остальные. Похоже на рябь на воде.

– Завтра схожу в королевскую библиотеку, – говорит Вера.

Ей всего шестнадцать. Разве может она понимать, какую совершает ошибку? Разве может предугадать, что эта ошибка будет стоить жизни ее любимым?

Глава 12

– Как это – стоить жизни? Что за ошибка? – спросила Нина, когда мать умолкла. – Ты никогда не рассказывала нам эту часть сказки.

– Рассказывала. Но Мередит становилось страшно, и иногда я ее пропускала.

Нина встала, подошла к постели и включила ночник. В его мягком свете мать, которая сидела неподвижно, закрыв глаза, была похожа на призрак.

– Я устала. Теперь уходи.

Нина не хотела покидать комнату. Она бы могла еще много часов сидеть в темноте, слушая голос матери. Отец оказался прав: сказка каким-то образом их сближала. Кажется, мать тоже это почувствовала. Она явно включила в историю больше деталей и углубилась в нее сильнее, чем прежде. Неужели ей, как и Нине, не хотелось прерывать сказку? Может, папа ее тоже об этом просил?

– Тебе что-нибудь принести? – спросила Нина.

– Мое вязанье.

Нина оглядела комнату, увидела возле кресла-качалки набитую сумку и отнесла ее матери. Не прошло и секунды, как та уже начала перебирать клубки бирюзовой мохеровой пряжи, и, выходя из спальни, Нина слышала за спиной щелканье спиц.

Возле ванной комнаты она остановилась и толкнула дверь. Там было пусто.

Она спустилась по лестнице, подкинула полено в уже затухавший огонь, налила себе вина и села на приступку камина.

– Просто с ума сойти, – произнесла она вслух.

Это была потрясающая история, ее стоило слушать хотя бы ради той силы и страсти, что звучали в голосе матери. Рассказывая, мать словно превратилась в другую женщину, совсем не похожую на холодную и отстраненную Аню Уитсон, какой знала ее Нина.

Не эту ли тайну папа хотел ей раскрыть? Показать, что за молчаливостью матери скрывается что-то еще? Что, если папа хотел преподнести им подарок – познакомить с той Аней, в которую он влюбился?

Или в самой сказке скрывается что-то большее? История оказалась гораздо глубже и детальнее, чем помнила Нина. А может, в детстве она невнимательно слушала. Тогда сказка казалась просто сказкой, красивой выдумкой, и только, – так бывает, когда десятки раз смотришь на фотографию и даже не задумываешься, кто ее сделал или чья фигура на заднем плане. Но если взгляд хоть раз зацепится за что-нибудь необычное, то и весь снимок начнет вызывать вопросы.

Что ж, Нина кое за что зацепилась… и ей нужны были ответы.

Мередит не собиралась слушать сказку матери, но, сидя в захламленной ванной и шаря в ящиках, забитых всевозможными лекарствами двадцатилетней давности, уловила Тот самый голос.

Именно так она мысленно называла его с того времени, когда была ребенком.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, она закончила паковать коробку, подписала «Ванная» и вытащила ее в коридор. Тут-то она и различила фразы из детства, доносившиеся через открытую дверь спальни.

Да она все время о мальчиках думает. И я даже знаю о ком…

Мередит вздрогнула. Она сразу поняла, какое именно чувство ее охватило, – тоска по материнской любви. С этой тоской она прожила всю жизнь.

Правильнее всего было спуститься и выйти из этого дома, но она не решилась. Голос матери – сладкий, медоточивый, как у сказочной ведьмы, – снова зачаровал ее, и, не успев хорошенько подумать, она уже пересекла коридор и, встав возле приоткрытой двери спальни, прислушалась.

Чары развеялись, только когда Нина начала задавать матери вопросы. Мередит отпрянула от двери: если сестра узнает, что она подслушивала, то примет это за интерес, и тогда покоя ей не видать.

Стремительно сбежав по лестнице, она поспешила домой.

Собаки едва не сбили Мередит с ног, радуясь ее возвращению. Она впустила их в дом и, утешенная теплым приемом, присела на корточки, обняла хаски и дала себя облизать. Только их ласка могла хоть отчасти утолить тоску по голосу мужа.

– Мои хорошие, – бормотала она, почесывая собак за ушами. Затем, устало поднявшись на ноги, подошла к шкафчику, который стоял возле стиральной машины с сушилкой, достала большую пачку собачьего корма и наполнила серебристые миски.

Обязанность Джеффа.

Проверив, есть ли у собак свежая вода, она вошла в кухню.

Там было пусто и тихо, не ощущалось ни единого запаха. Мередит долго стояла в темноте, цепенея от мысли о предстоящей ночи. Неудивительно, что она осталась послушать сказку. Все лучше, чем столкнуться с реальностью – спать ей придется одной…

Она позвонила дочерям, оставила сообщения, что любит их, после чего заварила чай и, захватив теплый плед, вышла на темную веранду.

По крайней мере, здесь тишина казалась естественной.

Можно раствориться в бескрайнем, усыпанном звездами небе, в запахе плодородного чернозема, в сладком аромате деревьев. Уже сейчас, на рубеже между весной и летом, на ветвях появились первые крошечные яблоки. Совсем скоро повсюду будут висеть плоды, и питомник наводнят рабочие и сборщики фруктов…

Отец очень любил это время года – когда впереди маячит множество возможностей и ничто не мешает мечтать о роскошном урожае. Мередит пыталась относиться к «Белым ночам» так же. Она любила отца и хотела разделять его привязанность к этому месту, а в итоге получила всего лишь копию его жизни, лишенную страсти, предметом которой для него был питомник.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку плетеного подвесного кресла. Верхняя планка впивалась в шею, но ей было наплевать. Старые, заржавелые цепи поскрипывали с каждым толчком.

Ты точь-в-точь как она.

Вот что сказал ей Джефф.

Поплотнее укутавшись в плед, она допила чай и отправилась наверх, разрешив собакам подняться с ней. В спальне она приняла снотворное, забралась в постель и натянула одеяло до подбородка. Сжалась в позе эмбриона и постаралась сфокусироваться на собачьем посапывании.

Наконец, уже далеко за полночь, она провалилась в тревожный, прерывистый сон, а в пять сорок семь прозвонил будильник.

Ударив по кнопке, Мередит попыталась снова заснуть, но ничего не вышло, так что она встала и натянула спортивную одежду. Пробежав шесть миль, она вернулась такой уставшей, что запросто могла бы лечь обратно в постель, но все-таки не рискнула.

Ее лекарство – череда дел.

Она подумала, не поехать ли на работу, но в это чудное солнечное воскресенье кто-то мог бы заметить ее машину, а если Дэйзи узнает, что Мередит в воскресный день торчала в офисе, то расспросам не будет конца.

Поэтому она решила отправиться в «Белые ночи» и проверить, как Нина справляется с матерью. К тому же нужно упаковать еще кучу всего.

Через час, в старых джинсах и темно-синей толстовке, Мередит зашла в дом матери и по пути на кухню прокричала: «Привет».

Нина сидела за кухонным столом в той же одежде, что и вчера, короткие черные волосы торчали во все стороны. По всему столу были разложены раскрытые книги и листки, исписанные Нининым крупным почерком.

– Ты что, мастеришь почтовую бомбу? – не удержавшись, съязвила Мередит.

– И тебе доброе утро.

– Ты хоть ложилась спать?

– Ненадолго.

– Что случилось?

– Знаю, что тебе наплевать, но я все думаю про мамину сказку. – Нина посмотрела на сестру. – Вчера она упомянула берег Фонтанки. Разве у заколдованной реки было название? Это не кажется тебе странным?

– Ну конечно, – сказала Мередит, – опять ты про эту сказку.

– Я прочитала, что Фонтанка – это протока Невы, реки, в устье которой стоит Санкт-Петербург.

Мередит налила себе кофе.

– Мама русская. И действие сказки происходит в России. Сенсация.

– Зря ты вчера не присоединилась, Мер. Это было потрясающе. Ее сказка звучала совсем по-новому.

Неправда.

– Может, ты ее просто забыла. Даже не пытайся втянуть меня в это.

– Неужели тебе нисколько не интересно? Мы же не знаем, чем закончилась история.

Мередит медленно развернулась и посмотрела на сестру.

– Я устала, Нина. Для тебя это, наверное, незнакомое чувство. Ты всегда ведь наслаждаешься тем, что делаешь. Но я провела здесь почти всю жизнь и не раз пыталась сблизиться с мамой. Она не откроется. Вот и все, точка. Она, конечно, может тебя завлечь, убедить, что есть что-то большее; ты увидишь в ее взгляде печаль или заметишь, как дрожат губы, и сразу же вцепишься в это, примешь желаемое за правду. Но это обман. Она просто-напросто… нас не любит. А у меня, если честно, по горло своих проблем, так что прости, но я пас.

– Каких проблем?

Мередит опустила взгляд на чашку кофе. На секунду она позабыла, с кем говорит. Нина, с ее журналистским чутьем, с легкостью ухватила суть и не колеблясь задала вопрос.

– Никаких. Просто такое выражение.

– Врешь.

Устало улыбнувшись, Мередит подошла к столу и села напротив сестры.

– Я не хочу с тобой ругаться, Нина.

– Тогда поговори со мной.

– Ты меньше всех на свете способна понять. Можешь считать меня стервой, но это так.

– С чего ты взяла?

– Дэнни Флинн. Вы с ним вместе больше четырех лет, но мы о нем ни разу не разговаривали. Я знаю, где ты бываешь, какие делаешь снимки, даже какие тебе нравятся пляжи, но ничего не знаю о твоем любимом мужчине.

– Кто сказал, что я люблю его?

– Вот именно. Я понятия не имею, влюблялась ли ты хоть когда-нибудь. Тебя заботят только сюжеты – такие, как мамина сказка. Неудивительно, что ты всем этим, – она обвела рукой стол с раскиданными книгами, – так загорелась. Только не жди особенных откровений, их не будет. Она тебе не доверится, и я умоляю, умоляю – не заставляй меня во все это вовлекаться. Я не могу. Я не готова снова обжечься. Ладно?

Нина посмотрела на нее с сочувствием, которое Мередит едва могла вынести.

– Ладно.

Мередит кивнула и встала.

– Договорились. Я съезжу за продуктами, а как вернусь, продолжу паковать вещи.

– Не можешь сидеть без дела, – сказала Нина.

Мередит сделала вид, что не заметила безапелляционного тона сестры.

– Очевидно, я не одна такая. Приеду через пару часов. Покорми маму чем-нибудь не ужасным.

Натянуто улыбнувшись, она ушла.

Нина до вечера фотографировала питомник и шерстила интернет. К ее огорчению, связь в «Белых ночах» была кошмарной и поиск занимал целую вечность. В итоге она ничего толком не нашла. Выяснила лишь, что в русской культуре есть богатая традиция сказок, мало похожих на привычные американцам сюжеты в духе братьев Гримм; что существуют десятки сказок про крестьянок и принцев и что у многих поучительный печальный конец.

Все это, впрочем, никак не проливало свет на ту историю, которая занимала Нину.

Уже стемнело, когда Мередит отворила дверь кабинета и объявила, что ужин ждет.

Нина вздрогнула. Она рассчитывала закончить раньше и помочь сестре, но, как и всегда, сев изучать информацию, потеряла счет времени.

– Спасибо, – сказала она и выключила компьютер.

Когда она вошла в кухню, мать уже сидела за столом. Он был накрыт на троих.

Нина взглянула на Мередит:

– Ты снова остаешься на ужин? Может, тогда позовем и Джеффа?

– Он сегодня работает допоздна, – ответила Мередит, вынимая из духовки глубокое блюдо.

– Опять?

– Сама знаешь, новости появляются круглые сутки.

Нина достала графин с водкой и отнесла к столу. Сев рядом с матерью, она наполнила три рюмки.

Мередит, надев перчатки-прихватки, поставила горячее блюдо в центре стола.

– Чанахи, – сказала Нина, склонившись над блюдом и вдыхая пряный запах баранины и овощей. Как и все, что готовила мать, это жаркое даже после разморозки должно быть изумительным. Нежнейшие овощи, запах которых подчеркивал легкий аромат пряных трав: помидоры, перец, стручковая фасоль, сладкий лук, а к ним – крупные сочные ломти мяса, и все это в пахнущем чесноком и лимоном густом бараньем бульоне.

Мередит выдвинула стул и села между матерью и Ниной.

Нина протянула ей рюмку.

– Опять пить? – нахмурилась Мередит. – Неужели вчера не хватило?

– Это наш новый обычай.

– Пахнет сосновыми иголками, – сказала Мередит, сморщив нос.

– На вкус не похоже, – ответила мать.

Нина засмеялась и подняла рюмку. Мередит с матерью покорно чокнулись и выпили водку, после чего Нина потянулась за поварешкой.

– Давайте тарелки. Мередит, начнешь первой?

– Опять рассказать три факта?

– Можешь рассказать сколько хочешь, а мы подхватим.

Мать молча покачала головой.

– Ладно, – сказала Мередит, пока Нина наполняла для нее белую фарфоровую тарелку. – Мое любимое время суток – рассвет, мне нравится летом сидеть на веранде, а Джефф… считает, что я слишком усердствую с пробежками.

Не успела Нина придумать, что на это сказать, как вдруг заговорила мать:

– Мое любимое время суток – ночь. Белые ночи. Мне нравится готовить. А ваш отец считает, что мне надо научиться играть на фортепиано.

На слове «считает» Нина вскинула голову. Они с сестрой переглянулись и уставились на мать.

Мать отвела глаза первой.

– Считал. Только не тащи меня к психиатру, Мередит. Я знаю, что его больше нет.

Мередит кивнула, но промолчала.

Нина поспешила прервать неловкую тишину:

– Мое любимое время суток – закат. Лучше всего в Ботсване. В сухой сезон. Мне нравится находить ответы. А еще я считаю, что мама не просто так избегает на нас смотреть.

– Ты ищешь глубокий смысл? – спросила мать. – Значит, будешь разочарована. А теперь ешьте. Холодным это блюдо никуда не годится.

По ее интонации Нина поняла, что игра в признания на сегодня окончена. Остаток ужина они провели в тишине, которую нарушали только звяканье ложек по фарфору и стук бокалов о деревянный стол. Когда все доели, Мередит собрала посуду и отнесла в раковину. Мать грациозно вышла из кухни.

– Я собираюсь сегодня послушать продолжение маминой истории, – сказала Нина, пока Мередит вытирала серебряные приборы.

Та не ответила и даже на нее не взглянула.

– Ты тоже можешь…

– Мне надо разобрать бумаги в папином кабинете, – сказала Мередит, – хочу взять кое-какие на работу.

– Ты уверена?

– Да. Давно пора этим заняться.

В каждом доме есть уголки, закрепленные за каким-нибудь членом семьи, – пусть бывать в таком уголке могут все, но по-настоящему он принадлежит только кому-нибудь одному. В доме Мередит ее владением считалась веранда. Джефф и девочки хотя и бывали там, но нечасто – например, летом для каких-нибудь посиделок. А Мередит обожала веранду и в любое время года выходила посидеть в плетеном подвесном кресле.

В «Белых ночах» почти все комнаты были безоговорочной вотчиной матери. Ее дефект зрения неизбежно накладывал отпечаток на интерьер и декор – начиная со светлых стен и белой плитки на кухонной столешнице и заканчивая старинными деревянными стульями и столами. Цвета в доме появлялись только в виде отдельных пятен: матрешки на подоконниках, позолоченные иконы в красном углу, картина с изображением тройки лошадей.

Лишь одна из комнат принадлежала отцу – его кабинет, в дверях которого сейчас стояла Мередит.

Ей не пришлось закрывать глаза, чтобы представить, как папа сидит за рабочим столом, смеется, болтает с дочками, пока те играют на полу.

Здесь словно все еще слышалось эхо отцовского голоса, а в воздухе, казалось, витал сладковатый запах дыма от его трубки.

Только не говори маме – она ненавидит, когда я курю.

Войдя в комнату, пол которой покрывал толстый ярко-зеленый ковер, Мередит направилась к ящикам для документов. Доминантой этого помещения был огромный письменный стол красного дерева, напротив которого стояли лицом друг к другу два глубоких и удобных кресла с клетчатой темной обивкой. Стены были глубокого синего цвета, с черными плинтусами, и всюду, куда ни глянь, висели семейные фотографии в ярко-зеленых рамках.

Она опустилась на колени, цепенея от мысли о том, что ей предстоит. Пожалуй, труднее было бы только разбирать его одежду.

Но кому-то придется этим заняться, а кому еще, если не Мередит? В грядущие месяцы, даже годы им с матерью не раз пригодятся сложенные здесь документы. Данные о страховке, выписки по счетам, налоговые декларации, банковские бумаги – и это вовсе не полный список.

Мередит глубоко вздохнула и открыла первый ящик. Весь следующий час, пока за окном опускалась ночь, она тщательно перебирала бумажные отпечатки родительских жизней и разбивала их на три стопки: нужное; под вопросом; сжечь.

Сортировка требовала концентрации, и Мередит была этому только рада: она всего пару раз возвращалась к мыслям о том, что ее брак распадается.

Например, сейчас она смотрела на фотографию, случайно попавшую в стопку налоговых деклараций. На снимке папа, Нина, Джефф, Мэдди и Джиллиан играют во дворе в мяч. Девочки еще совсем маленькие, ростом не выше почтового ящика, и одеты в одинаковые зимние комбинезоны розового цвета. Заборы украшены рождественскими гирляндами и еловыми ветками. Все пятеро смеются.

А где она сама? Может, накрывает на стол с одержимостью, достойной самой Марты Стюарт[15], а может, упаковывает подарки или перевешивает украшения в комнате.

Словом, она не там, где стоило быть; не там, где могла бы разделить с дочками и мужем памятные минуты. Наверное, тогда ей казалось, что время растяжимее, а любовь терпимей к ошибкам. Она положила фотографию поверх папки и открыла следующий ящик. Запустив туда руку, она услышала чьи-то шаги, а затем хлопок входной двери и Нинин голос в гостиной.

Ну еще бы. Опустилась ночь, и Нина собирается переключиться с одной страсти – камеры – на другую. Сказку.

Мередит вытащила очередную папку и заметила, что на ней оторвана часть ярлыка. На оставшемся клочке она разобрала русские буквы.

В папке было только одно письмо. На штемпеле стояла дата двадцатилетней давности, местом отправки значился Анкоридж, Аляска, а получателем – миссис Уитсон.

Дорогая миссис Уитсон,

Благодарю Вас за ответ на обращение. Хотя я убежден, что Вы могли бы внести неоценимый вклад в мое исследование о Ленинграде, я тем не менее вполне понимаю Ваш выбор. Если Вы все же передумаете, я буду рад Вашему участию.

Искренне Ваш,

Василий Адамович,

профессор русистики,

Аляскинский университет

Мередит услышала, как Нина в гостиной что-то настойчиво говорит матери, потом воцарилась долгая, тяжелая тишина. Наконец мать тоже что-то произнесла, Нина ответила, и снова голос матери.

Голос, который ни с чем нельзя было спутать. Сказочный голос.

Мередит замерла в нерешительности, попыталась заверить себя, что надо остаться, что во всем этом нет и не может быть смысла, поскольку мать бы такого не допустила, но стоило прозвучать слову «Вера», как она сложила пополам таинственное письмо, убрала его обратно в конверт и добавила к стопке нужное.

А затем встала.

Глава 13

Оставив камеру на журнальном столике, Нина подошла к папиному любимому креслу, в котором сидела с вязаньем мать. В доме даже теплым майским вечером было прохладно, и Нина решила разжечь камин.

– Ты готова? – спросила она у матери.

Та подняла взгляд. Лицо болезненно бледное, щеки запали, но глаза оставались все такими же яркими. В них читалась абсолютная ясность.

– На чем мы остановились?

– Не притворяйся, мам. Ты помнишь.

Мать пристально на нее посмотрела и наконец сказала:

– Свет.

Нина выключила все лампы в гостиной и прихожей, и теперь во тьме мерцало только пламя камина. Нина села на пол у дивана. На пару мгновений дом погрузился почти в потустороннюю тишину, будто и он тоже замер в ожидании сказки. Затем послышался треск огня и где-то скрипнула половица. Дом приготовился слушать.

Мать плавно начала рассказ.

– С тех пор как ее отца заточили в Красную башню, проходит год, и Вера уже не никто. Но в Снежном королевстве в эти мрачные времена такая перемена опасна. Она уже не просто обычная

крестьянская девушка, дочь бедного сельского учителя. Она старшая дочь автора запрещенных стихов, дочь изменника родины. Она должна соблюдать осторожность. Всегда и везде.

В первые же недели без отца их жизнь меняется. Соседи стараются не встречаться с Верой взглядом. Вечерами, когда она взбирается вверх по лестнице, двери хлопают прямо у нее перед носом, точно костяшки домино, – одна за другой.

На каждом шагу теперь встречаются черные экипажи, и все в городе перешептываются о новых арестах и людях, обратившихся в дым, пропавших навеки. К семнадцати годам Вера учится различать в толпе тех, в чьей семье тоже кого-то арестовали. Сутулые плечи, потупленные глаза – эти люди старались казаться мельче и незначительней. Незаметней.

Именно так выглядит и Вера. Она больше не рассматривает себя в зеркале, думая, как бы понравиться юношам.

Она просто пытается пережить день. Встает рано утром и надевает мешковатое черное платье. Ей теперь не до нарядов, не волнуют ее ни ужасные туфли, ни разномастные носки. Она варит кашу сестре, которая превратилась в бледную Верину тень, и маме, которая почти перестала что-либо говорить. Едва ли не каждую ночь они слышат, как мама плачет. Вера много месяцев тщетно пыталась ее успокоить. Но мать безутешна. Как и все они.

Так они и живут, стараясь делать все, что поможет им продержаться. Вера с утра до ночи работает в королевской библиотеке. День за днем, приходя в комнаты, пропахшие пылью, кожей и каменной кладкой, она предает последнюю мечту отца – мечту о том, чтобы она стала писательницей; Вера сдает ее, будто просроченную книгу, и довольствуется тем, что сочинили другие. Когда выпадает минутка, она забивается в угол и погружается в чужие истории и стихи, но это случается лишь изредка и длится недолго. Она помнит, что за ней всегда кто-то следит. Арестовывать стали даже детей: так вымогают признания у родителей. Вера боится, что однажды черный экипаж с тремя троллями снова появится у их дома и заберет ее – или, хуже того, Ольгу или маму. Только ночью, слушая, как рядом посапывает сестра, Вера позволяет себе вспоминать о том, кем однажды мечтала стать.

Лишь в эти минуты, в безмолвной темноте, когда сквозь щели в оконных рамах проникает холодный зимний ветер, она думает о Саше и о поцелуе, за которым последовали слезы.

Она пытается забыть об этом, но хотя от Саши уже много месяцев не было даже весточки, у нее не выходит.

– Вера? – шепчет из темноты Ольга.

– Я не сплю, – отвечает она.

Ольга тут же придвигается к ней.

– Мне холодно.

Вера обнимает Ольгу и прижимает к себе. Она знает, что нужно что-то сказать ей, приободрить. Таков ее долг как старшей сестры – долг, к которому Вера подходит серьезно, но сейчас она слишком устала. Сил у нее так мало, что нечем делиться.

Наконец она встает и торопливо одевается. Убрав длинные волосы под платок, она заходит в промозглую кухню, где на печке стоит кастрюля с водянистой кашей.

Мама уже ушла, даже раньше обычного. Каждое утро она еще затемно идет на работу на королевский продовольственный склад, а вечером возвращается домой бесконечно уставшей, сил у нее едва хватает на то, чтобы поцеловать дочерей на ночь и отправиться спать.

Вера разогревает для сестры кашу, подсластив ее медом, и несет завтрак к кровати. Не говоря ни слова, они приступают к еде.

– Сегодня пойдешь? – спрашивает Ольга, собирая с тарелки остатки каши.

– Да, сегодня, – говорит Вера. Она говорит так каждую пятницу с тех пор, как арестовали отца. Добавить ей нечего, и Ольга это знает. Надежда слишком хрупка, и ее лучше держать при себе, поэтому, не говоря ни слова, они одеваются на работу и вместе выходят из дома.

На улице ощерила зубы зима.

Вера поднимает ворот повыше и устремляется вперед, согнувшись, преодолевая ветер. Снежинки обжигают щеки. На замерзшей реке у прорубей скрючились рыбаки. На перекрестке пути Веры и Ольги расходятся.

Пару мгновений спустя Вера слышит вдалеке рев драконов, и на улицу въезжает экипаж, особенно черный на фоне снегопада и белокаменных домов их обнесенного стеной королевства. Вера ныряет за сугроб в тень обледенелого дерева.

Кого-то сейчас арестуют, чья-то семья будет разрушена, но Вера думает лишь об одном: слава богу, пока не мы. Она ждет, пока экипаж скроется из виду, и только тогда встает. Чувствуя, как метель царапает щеки, она запрыгивает в трамвай и уносится на другой конец города – в место, которое знает теперь как свои пять пальцев.

Задержавшись перед входом во Дворец правосудия, она расправляет плечи. Затем отворяет тяжелую дверь и заходит. Первое, что она видит, – шеренга женщин в шерстяной одежде и валенках. Пытаясь согреться, они хлопают руками в варежках и медленно продвигаются вперед.

Два часа проходят как будто в тумане, и наконец наступает очередь Веры. Собравшись с духом и выпрямив спину, она приближается к сверкающему мраморному столу. За ним на возвышении восседает гоблин со змеиными глазами золотистого цвета; его бледное, оплывшее лицо напоминает тающий воск.

– Фамилия, – хрипит он.

Она называет фамилию, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Муж? – спрашивает гоблин, и его голос напоминает шипение в тишине.

– Отец.

– Документы.

Она пододвигает бумаги через холодный стол, смотрит, как гоблин накрывает их тощей волосатой лапой. Ожидая, пока он изучит документы, она собирает все свое мужество. Вдруг у него в списках значится ее имя? Вдруг они как раз ее поджидали? Приходить сюда раз за разом все опаснее – по крайней мере, так говорит мама. Но прекратить Вера не может. Эти вылазки – единственная надежда, которая у нее осталась.

Гоблин возвращает ей бумаги.

– По вашему делу ведется следствие, – говорит он и гаркает: – Дальше.

Она бредет прочь, слыша, как за спиной пожилая женщина занимает ее место и спрашивает о муже.

Гоблин сообщил хорошую новость. Ее отец жив. Его еще не сослали в Пустошь… и не приговорили к тому, что гораздо хуже. Скоро Черный князь осознает ошибку, поймет, что папа не изменник.

Вера поднимает воротник и выходит на холод. Если она поторопится, то еще успеет на работу к полудню.

Вера приходит к гоблину каждую пятницу. Его ответ неизменен. «Ведется следствие. Дальше».

И вдруг мать объявляет, что они должны переехать.

– У нас нет выбора, Вера. – Она сидит, сгорбившись, за кухонным столом. Этот год не прошел для нее бесследно, отпечатался новыми морщинами на лице. Она курит дешевую папиросу, не замечая, что пепел сыплется на деревянный пол. – Нам придется съехать с квартиры, тут мы больше не можем жить.

Вера хочет поспорить с матерью, как спорила раньше, но та права, да и ночами в квартире ледяной холод, потому что не могут купить достаточно дров.

– Где же мы будем жить? – спрашивает Вера.

Ольга начинает жалобно хныкать.

– Бабушка предложила переехать к ней.

Вера не ожидала такого ответа, и даже Ольга удивленно смотрит на маму.

– Мы же совсем ее не знаем, – говорит Вера.

Мама глубоко затягивается папиросой и выдыхает тонкую струйку голубоватого дыма.

– Моим родителям был не по душе ваш отец. Теперь, когда его больше нет…

– Не говори так, – просит Вера. Она сразу решила, что никогда не проникнется к бабушке ни симпатией, ни уж тем более любовью.

Мама молчит, но ее взгляд говорит сам за себя: папы больше нет.

Ольга прикасается к Вере – то ли поддерживая ее, то ли пытаясь утешить.

– Когда уезжаем?

– Сегодня. До того, как хозяин придет за квартплатой.

Прежде Вера попыталась бы возразить и поспорить, но теперь только тихонько вздыхает и уходит к себе. Сборы не будут долгими: немного одежды, несколько одеял, расческа и старые валенки, которые ей уже малы.

Вскоре, слой за слоем завернувшись во всю имеющуюся у них одежду, они уже пробираются сквозь снег к новому пристанищу.

И вот они на месте. Небольшое здание кажется неухоженным, на его фасаде осыпалась каменная облицовка. Окна закрыты невзрачными занавесками.

Они поднимаются на второй этаж и идут по коридору к дальней квартире.

Дверь отворяет тучная женщина в поношенном халате в цветочек, лицо у нее печальное. Седые волосы убраны под бледно-зеленый платок. В пожелтевших от табака пальцах она сжимает папиросу.

– Здравствуй, Зоя, – говорит женщина. – Значит, это мои внучки. Вера и Оля. Кто из вас кто?

– Вера – это я.

Она горделиво вскидывает голову под пристальным взглядом новоявленной бабушки.

Та кивает.

– С вами, надеюсь, не будет проблем? Нам здесь неприятности не нужны.

– Не будет никаких неприятностей, – тихо говорит мама, и бабушка впускает их.

Вера резко останавливается. Ольга натыкается на нее и начинает хихикать, но тут же смолкает.

В квартире только одна комната. Маленькая дровяная печка, раковина в кухонном закутке, стол с разномастными стульями и узенькая кровать, придвинутая к стене. Из окна, на котором нет занавесок, видно кирпичную стену через дорогу. Туалета нет – видимо, уборная одна на весь дом.

Как они будут жить здесь, в такой тесноте?

– Идем, – говорит бабушка, потушив папиросу в блюдце, полном окурков. – Я покажу вам, где сложить вещи.

Через пару часов они готовятся к первой ночи в новом жилище, в комнатушке, где пахнет вареной капустой и их телами. Вера устраивает на полу постель из одеял и укладывается рядом с сестрой.

– Мебель завтра перевезет мой знакомый с работы, – усталым голосом говорит мама.

Ольга начинает плакать. Все понимают, что мебель не улучшит их положения.

Вера берет сестру за руку. С улицы доносятся грохот подводы и ругань – и Вере кажется, что с этими звуками умирают ее мечты.

С того дня Вера постоянно зла на судьбу, и как бы она ни старалась скрыть эту злость, у нее не выходит. Она легко раздражается, придирается к мелочам. У них с мамой и Ольгой одна узенькая кровать на троих, и спят они так прижавшись друг к дружке, что одна не может даже пошевельнуться, не задев других.

Вера работает с раннего утра и допоздна, и даже дома ей некогда отдохнуть. Она готовит ужин для мамы и бабушки, таскает дрова, чтобы протопить печку на ночь, моет посуду. Трудится, трудится, трудится. Этот распорядок нарушается только по пятницам.

– Зря ты продолжаешь туда ездить, – говорит мама, когда они вместе с Ольгой выходят из дома. В пять утра на улице кромешная темнота.

Минуя кафе, они наталкиваются на захмелевших вельмож, и, глядя, как те смеются и обнимаются, Вера ощущает укол в груди. Они так молоды, так свободны – а она, хоть и младше них, с утра пораньше тащится с матерью на работу, вместо того чтобы распивать кофе, болтать о политике и писать о чем-нибудь важном.

Мама берет Веру за руку.

– Мне жаль, – шепчет она.

Вера сжимает ее ладонь. Обычно они не разговаривают о трудностях и о боли. Она хочет сказать матери, что все понимает и не сердится, – но, боясь, как бы не полились слезы, лишь кивает.

– Ну, до свидания, – наконец говорит мама, сворачивая к остановке трамвая.

– До вечера.

Всем троим в разные стороны.

Оставшись одна, Вера проходит еще пару кварталов до Дворца правосудия, где встает в длинную очередь.

– Фамилия, – хрипит гоблин, когда она наконец приближается к столу.

Вера называет фамилию, и он забирает ее документы, быстро, но цепко проглядывает их. Затем поднимается и стремительно удаляется по коридору. Она видит, как он входит в большую залу, отделенную стеклянной стеной. Там он переговаривается сначала с другими гоблинами, а затем с мужчиной в длинной черной мантии.

Наконец он возвращается и отдает ей документы.

– Таких людей в нашем королевстве нет. Вы перепутали. Дальше.

– Но ведь раньше он был у вас. Я прихожу сюда уже больше года. Пожалуйста, проверьте еще раз.

– Здесь нет никого с таким именем.

– Но…

– Он не здесь, – ехидно шипит гоблин. – Его нет, поняли? Двигайтесь. – Он вытягивает шею и заглядывает ей за спину: – Дальше.

Вера хотела бы рухнуть на колени и зарыдать, но нельзя привлекать к себе лишние взгляды. Так что она вытирает глаза, расправляет плечи и идет на работу.

Папы больше нет.

Был – и исчез. Это значит, что он мертв. Кем бы ни были его палачи, они убили его. Может, тролли в черных сверкающих экипажах, а может, и сам Черный князь, их властелин. Любые вопросы запрещены – даже те, что неизбежно возникают у убитой горем семьи. Нельзя просить отдать тело для похорон, нельзя сходить к нему на могилу или одеть его к погребению. Такие просьбы только привлекут внимание к их семье – и к той казни, которую Черный князь хочет скрыть. По этой причине Вера проводит обычный день в библиотеке, ни словом не обмолвившись об отце.

Когда она возвращается с работы домой – пешком, не на трамвае, удлиняя дорогу, – зима будто поднимается прямо из недр земли. Ломкие черные листья, опадая с ветвей, изящно парят на холодном ветру, их так много, что издалека они напоминают стайку ворон, зависших у самой земли. Под свинцовым небом все здания кажутся тусклыми и приземистыми, и даже светло-зеленый замок выглядит одиноким.

К тому времени, как она подходит к дому, на мостовой и на голых ветвях деревьев уже лежит снег.

Остановившись у двери квартиры, Вера пытается отдышаться. Она представляет, какой разговор ее ждет, и едва не сгибается от ужаса. И все же собирается с духом и входит.

Комната забита мебелью из их прежней жизни. Бабушкина кровать придвинута к стене и укрыта стегаными одеялами. Кровать поуже, на которой спят они, стоит теперь вплотную к буфету – не отодвинув ее, буфет не откроешь. Вдоль стены, под заклинившим окном, стоит комод, который мама расписала вручную, тут же пара светильников. Единственный красивый предмет в квартире – папин великолепный письменный стол из красного дерева – заставлен банками с огурцами и луком.

Мама стоит у печки, а Ольга за столом чистит картошку.

Увидев ее, мама тут же снимает кастрюлю с огня и вытирает руки о фартук. На ней старое мешковатое платье, волосы растрепаны после работы на складе, в ее внимательном взгляде читается понимание.

– Сегодня пятница, – говорит она.

Ольга вскакивает со стула. В чересчур тесном платье она напоминает цветочный росток, проклюнувшийся из семени. Вера осознает, что даже в пятнадцать лет ее сестра остается ребенком, а ведь сама она как раз в этом возрасте встретила Сашу. Тогда она казалась себе совсем взрослой. Настоящей женщиной, которой избранник назначил свидание.

– Ты что-то узнала? – спрашивает Ольга.

Вера чувствует, как с ее лица сходит краска.

– Пойдем, Оля, – коротко говорит мама. – Надевай валенки и пальто. Прогуляемся.

– Но валенки мне малы, – хнычет Ольга, – а на улице снег.

– Не пререкайся, – отрезает мама, подходя к кровати, возле которой стоит деревянный сундук с закругленной крышкой и отделкой из кожи. – Бабушка скоро вернется с работы.

Стоя поодаль, Вера молча ждет, пока мать и сестра оденутся. Но вот обе готовы, и они втроем выходят на улицу, в белую пелену. Все звуки заглушаются свистом метели, даже трамвай будто скрипит и постукивает где-то далеко-далеко. В этом шепчущем мире они чувствуют себя покинутыми, одинокими, и стоит им войти в Летний сад, как это ощущение становится сильнее. В саду уже зажглись фонари, но людей в этот холодный вечер здесь нет – только вдали золотится ряд вельможных домов.

Они подходят к главному украшению парка – огромной бронзовой статуе крылатого коня. Встав на дыбы, сквозь метель он свысока взирает на прохожих.

– Мы живем в опасные времена, – говорит мама, когда они останавливаются перед памятником. – Есть вещи… и люди, упоминать о которых рискованно даже дома и в кругу друзей. Я хочу… – Она на мгновение замолкает, делает глубокий вдох и заканчивает уже мягче: – Хочу поговорить с вами о нем. Единственный раз. Хорошо?

Ольга топает по снегу.

– Что случилось?

Мать выжидающе смотрит на Веру.

– Сегодня я ходила в Дворец правосудия, узнать про папу, – говорит Вера, чувствуя, как слезы щиплют глаза. – Его больше нет.

– Как это? – удивленно спрашивает Ольга. – Думаешь, он сбежал?

Только маме хватает сил покачать головой:

– Нет, он не сбежал. – Она оглядывается по сторонам и тянет к себе дочерей, теперь они сбились тесной кучкой – три фигуры, съежившиеся в тени статуи. – Его убили.

Ольга страшно хрипит, будто задыхается, и Вера с мамой крепко ее обнимают. Когда они размыкают объятия, плачут уже все трое.

– Ты все знала. – Вера даже не пытается вытереть слезы, которые замерзают, склеивая ресницы, из-за чего она едва может видеть.

Мать кивает.

– Уже тогда, когда они его увезли?

Снова кивок.

– И ты разрешала мне ходить туда каждую пятницу, – говорит Вера. – Если бы я только знала…

– Ты должна была понять все сама, да и я, конечно, не переставала надеяться…

– Как же нам теперь быть? – спрашивает Вера. Ей кажется, что и ее тело, и вся жизнь ей больше не принадлежат.

– Я уже давно ждала, что ты меня спросишь, – говорит мама. – Но вы не сдавались и продолжали верить. Теперь вы знаете: ничего не изменится. Петя к нам никогда не вернется. Нужно смириться.

– Что это значит? – спрашивает Ольга.

– Надо жить дальше, – тихо говорит мама.

И Вера понимает, о чем она. Нельзя больше тратить время, пора заняться чем-то стоящим.

– Я не знаю, о чем мне мечтать, – говорит она, – кажется, что все равно ничего не сбудется.

– Мечтают только такие люди, как ваш отец. Вот почему мы сейчас оплакиваем его, прячась, будто преступники. Он вбил вам в головы слишком много иллюзий. Забудьте о них. Забудьте, что вы его дочери, и начните жить по правилам королевства. Уверяю, здесь вам есть чем заняться.

Мама притягивает их к себе, обнимает и целует. Прижавшись к дочерям, она шепчет:

– Он любил вас больше своих стихов, больше жизни. Такая любовь не умрет.

– Я так по нему скучаю. – Ольга не может сдержать рыданий.

– Да, – хрипло говорит мама, – и всегда будешь. Столько, сколько за нашим столом будет пустовать его место. – Она отстраняется. – Но мы больше не будем о нем говорить. Никогда. Даже друг с другом.

– Но ведь… нельзя просто так заглушить боль, – говорит Вера.

– Пожалуй, – отвечает ей мама, – но можно держать ее при себе. И мы с вами сделаем именно это. – Она засовывает руку в широкий карман шерстяного пальто и вынимает эмалевую брошку-бабочку.

Вера в жизни не видела ничего прекраснее. Такая вещь не может принадлежать их семье – разве что королям или волшебникам.

– Это работа Петиного отца, – говорит мать, открывая им незнакомую часть семейной истории. – Он сделал ее для юной принцессы, но королю не понравился результат, и вашего дедушку изгнали со двора и заставили вместо украшений лепить кирпичи. Он подарил эту бабочку Пете в день нашей свадьбы. А теперь это память о тех, кого больше нет рядом. Иногда я беру ее в руки, закрываю глаза и слышу смех вашего отца.

– Это просто бабочка, – говорит Вера. Брошка уже не кажется ей такой уж красивой – папин смех ничто не заменит.

– Только она у нас и осталась.

Вера отдается горю так исступленно, как умеют только подростки, но когда зима начинает сдавать свои позиции и в королевстве расцветает весна, серое уныние начинает ее тяготить.

– Несправедливо, что я не могу поступить в университет, – жалуется она матери в один из теплых летних дней, через несколько месяцев после того разговора в Летнем саду и мысленных похорон отца.

Сидя на корточках, они пропалывают маленький огород. Руки перепачканы в земле. Все лето Вера с матерью сначала трудились в городе, а после рабочего дня два часа тряслись на повозке в деревню, где у них был пятачок земли, взятый в аренду.

– В твои годы пора бы перестать сетовать на несправедливость, – говорит мама.

– Но я хочу знать больше о великих поэтах, писателях и художниках.

Мать опускается на землю и смотрит на Веру. В густом золотистом свете, что заливает небо в десять часов, лицо матери будто снова обретает былую красоту. Возраст выдают только ее карие глаза.

– Ты живешь в Снежном королевстве, – говорит мать.

– Я знаю.

– Уверена? Ты работаешь в величайшей библиотеке мира и каждый день можешь прикоснуться к любой из трех миллионов книг. По пути домой ты проходишь мимо королевского музея, где работает твоя сестра. Можно в любой момент зайти туда и полюбоваться шедеврами. В этом сезоне танцует Галина Уланова, а об опере я и вовсе молчу. – Мама цокает. – Не говори мне, что девушке, живущей в нашем королевстве, нужно всему учиться в университете. Если ты так считаешь, – она понижает голос, – значит, ты не дочь своему отцу.

Впервые с тех самых пор мама упоминает отца, и это производит эффект, на который она рассчитывала.

Вера тоже садится на теплую землю и разглядывает хрупкий молоденький капустный кочан.

«Я дочь Петра Андреевича», – мысленно говорит она и вспоминает книги, которые он читал ей перед сном, и мечты, которые в ней зажег.

Всю неделю тот разговор с матерью не идет у Веры из головы. В библиотеке она задумчиво бродит среди книжных полок, ощущая подле себя тень отца. Она знает, что без помощи не сможет разобраться в прочитанном. Она похожа на нежный росток, который силится прорваться сквозь твердую почву. Чтобы увидеть солнце, ему нужно продолжать стремиться наверх.

Однажды, разбирая свитки пергамента, она замечает человека, который кажется ей смутно знакомым. Старик ковыляет, опираясь на трость, по мраморному полу волочится потрепанный подол темной рясы. Он садится за стол у стены и раскрывает книгу.

Вера медленно направляется к нему; мама явно бы этого не одобрила, но в голове у нее уже созрел план.

– Прошу прощения, – осторожно говорит она, и мужчина устремляет на нее слезящиеся глаза.

– Вера? – спрашивает он после паузы.

– Да, – отвечает она.

Этот человек бывал у них гостем – в прежние, лучшие дни. Говорить о папе нельзя, но оба словно видят его: он здесь, между ними, такой же реальный, как эта пыль.

– Извините, что отвлекаю, но я подыскиваю учителя. И денег у меня мало.

Священник снимает очки. Он пару мгновений собирается с мыслями, а затем отвечает, почти перейдя на шепот:

– Сам я не смогу помочь – такие уж времена. Мне и писать-то не следует, – он вздыхает, – только разве я могу перестать… Но я знаю пару студентов. Они, возможно, посмелее меня, старика. Я их спрошу.

– Спасибо вам.

– Осторожнее, Вера, – говорит он, снова надевая очки. – Никому нельзя рассказывать о нашей беседе.

– Я сохраню все в секрете.

Священник мрачно смотрит на нее.

– Секретов не существует.

Глава 14

Когда Мередит добралась до дома, время близилось к полуночи. Утомленная долгим днем, но захваченная сказкой матери, она покормила собак, немного поиграла с ними, затем переоделась в домашнее. Она заваривала на кухне чай, как вдруг к дому подъехала машина.

Джефф. Кто еще мог приехать в полпервого ночи?

Она вцепилась в керамический ободок раковины, и когда входная дверь хлопнула, ее сердце заколотилось.

Но на кухне появилась Нина, и выглядела она взбешенной.

Мередит охватила досада.

– Время за полночь. Что случилось?

Подойдя к столу, Нина схватила бутылку вина, затем достала две кофейные чашки и, сполоснув, наполнила их доверху.

– Ну, если честно, я хотела обсудить с тобой мамину историю, которая уж слишком подробная для детской сказки, но раз тебя это все так пугает, то я скажу, что пришла, поскольку нам надо поговорить.

– Можем завтра…

– Нет, прямо сейчас. Завтра ты опять наденешь броню и будешь вызывать у меня комплексы своей безупречностью. Пошли. – Она схватила Мередит за руку и потащила в гостиную, где первым делом зажгла газовый камин.

Зашипело, набирая силу, голубоватое пламя, и в комнате стало светло и ощутимо теплее.

– Держи. – Нина протянула Мередит чашку с вином.

– Тебе не кажется, что для вина уже поздновато?

– Я даже отвечать на это не буду. Скажи спасибо, что не текила, а то у меня то еще настроение.

Типичная Нина. Не может без драмы.

Мередит села на край дивана, привалилась спиной к подлокотнику. Нина устроилась на противоположном конце так, что они соприкасались ступнями.

– Что тебе нужно, Нина?

– Моя сестра.

– Не понимаю, о чем ты.

– Помнишь, как ты ходила со мной за сладостями на Хэллоуин, когда папа работал? И каждый год мастерила мне костюмы. А помнишь, как я пробовалась в чирлидеры и ты несколько недель репетировала со мной связку, а когда меня взяли в команду, радовалась, хотя сама в свое время туда не попала? А когда Шон Бауэрс пригласил меня на выпускной, это ты сказала, что ему лучше не доверять. Может, у нас не так много общего, но когда-то мы были сестрами.

Мередит забыла про все эти случаи или, по крайней мере, давно не вспоминала о них.

– Это было сто лет назад.

– Я уехала и бросила тебя. Понимаю. А остаться с мамой – то еще испытание. Но пусть мы не так хорошо друг друга знаем, сейчас я здесь, Мер.

– Я вижу.

– Точно? Последние пару дней ты ведешь себя по-свински. Ладно, может, и не по-свински, но все равно ты уж больно смурная, а двое людей, молчащих за ужином, – это уж слишком. – Нина подалась вперед: – Я рядом, и я по тебе скучаю, Мер. А ты как будто даже не хочешь смотреть на меня, не хочешь говорить со мной…

– Джефф от меня ушел.

Нина резко отпрянула:

– Что?!

Мередит не нашла сил повторить это снова. Она замотала головой, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

– Он переехал в мотель недалеко от работы.

– Вот ведь козел, – сказала Нина.

Мередит невольно рассмеялась.

– Спасибо, что не стала валить вину на меня.

Нина одарила ее любящим, сочувственным взглядом, и Мередит вдруг стало понятно, почему сестре с такой легкостью доверяются незнакомые люди. Все из-за этого взгляда, обещавшего заботу и утешение, а не критику.

– Что случилось? – тихо произнесла Нина.

– Он спросил, люблю ли я его до сих пор.

– А ты что?

– А я не ответила. Промолчала. И до сих пор не звонила, не ездила к нему, не закидала его прочувствованными письмами, не умоляла вернуться. Неудивительно, что он меня бросил. Он даже сказал…

– Что?

– Что я точь-в-точь как мама.

– Значит, теперь он не только козел, но еще и мудак.

– Он меня любит, а я сделала ему больно, я знаю. Именно поэтому он так сказал.

– Кому какое дело до его чувств? Все твои проблемы от этого, Мер: ты слишком много печешься о других людях. Чего хочешь ты сама?

Этот вопрос Мередит не задавала себе много лет. Она поступила в тот колледж, который был им по средствам, а не в тот, куда хотела; вышла замуж раньше, чем собиралась, поскольку забеременела; вернулась в «Белые ночи», потому что отцу нужна была помощь. Делала ли она хоть раз то, чего хотела сама?

Ей почему-то вспомнились первые дни работы в питомнике, когда она открыла сувенирную лавку и выставила там товары, которые ей так нравились.

– Ты со всем разберешься, Мер. Я уверена. – Нина встала и обняла ее.

– Спасибо. Правда. Ты помогла мне.

Нина снова села на диван.

– Помни об этом, когда я в следующий раз сожгу кастрюлю или оставлю бардак на кухне.

– Постараюсь, – ответила Мередит, приподнимаясь, чтобы чокнуться. – За новое начало!

– За такое я точно выпью, – сказала Нина.

– Да ты за что угодно готова выпить.

– Чистая правда. Одна из моих лучших особенностей.

В следующие два дня мать замкнулась в себе, стала уже не молчаливой, а каменной и даже отказывалась спускаться на ужин. Нина могла бы расстроиться или попробовать как-то повлиять на это, но слишком хорошо понимала причину перемены. Все трое ощущали себя одинаково, и даже Нина все меньше думала о сказке.

Приближался папин день рождения.

Начался он с особенно яркого рассвета и сияющего голубого неба.

Нина сбросила одеяло и вылезла из кровати. Именно ради этого дня она и вернулась домой. Конечно, вслух никто о нем не говорил – обсуждать свою боль в их семье было не принято, – но неизбежность этого дня все время нависала над ними.

Подойдя к окну спальни, Нина выглянула наружу. Яблони словно танцевали: в лучах солнца блестели мириады зеленых листьев.

Она сгребла с пола одежду, торопливо натянула ее и вышла из комнаты. Хоть она и не знала, о чем можно говорить с матерью в такой трудный день, оставаться наедине со своими мыслями – и воспоминаниями – ей не хотелось.

Она пересекла коридор и постучала в дверь:

– Ты уже встала?

– На закате, – ответила мать, – увидимся на закате.

Разочарованная Нина спустилась на кухню. Она быстро позавтракала и направилась к дому сестры, но обнаружила там только хаски, которые спали на залитой солнцем веранде. Мередит, очевидно, ушла на работу.

– Вот блин.

Поскольку меньше всего на свете Нина хотела бродить по пустому дому в день рождения отца, она вернулась в «Белые ночи», взяла из миски на столике в прихожей ключи от машины и поехала в город, чтобы чем-нибудь занять себя до заката. По дороге она время от времени останавливалась и делала снимки, а в полдень пообедала калорийной американской едой в закусочной на Мэйн-стрит.

К восьми пятнадцати она вернулась в «Белые ночи» и, повесив сумку с камерой на плечо, двинулась в дом. Мередит возилась на кухне с духовкой.

– Привет, – сказала Нина.

Мередит обернулась:

– Я приготовила ужин. И стол накрыла. Наверное… надо потом…

– Да, – Нина подошла к застекленным дверям и выглянула в сад. – Какой у нас план?

Мередит встала рядом и приобняла сестру за плечи.

– Наверное, просто откроем урну и развеем прах. Если хочешь, можешь сказать пару слов.

– Это ты должна что-то сказать, Мер. Я не оправдала его ожиданий.

– Он обожал тебя, – возразила Мередит, – и очень тобой гордился.

Нина с трудом сдержала слезы. В небе над питомником будто переплетались нежно-розовые и светло-сиреневые ленты.

– Спасибо, – сказала она, прижавшись к сестре. Бог знает, сколько они простояли так в обнимку, не говоря ни слова.

Внезапно раздался голос матери, возникшей на пороге кухни:

– Пора.

Нина отступила от Мередит, и они одновременно повернулись к матери.

Та стояла в дверях и сжимала в руках деревянную шкатулку, инкрустированную слоновой костью. В нарядной блузке из фиолетового шифона и канареечно-желтых льняных брюках она выглядела непривычно. Вокруг шеи мать повязала красно-синий платок.

– Он любил яркие краски, – объяснила она, – надо было чаще так наряжаться… – Отведя с лица прядь волос, мать посмотрела в окно, на заходящее солнце. – Держи, – она пронула Нине шкатулку.

Это была всего лишь коробка с прахом – не сам папа и даже не последняя память о нем. Нина знала, что это глупо, но когда она приняла шкатулку из рук матери, вся боль, которую она в себе заглушала, захлестнула ее с головой.

Было трудно даже шевельнуться. Мать и Мередит на кухне уже не было, они вышли наружу через двери в столовой. Нина медленно последовала за ними.

Сквозь открытые стеклянные двери ворвался прохладный ветерок, пощекотал ей щеку и наполнил комнату тонким яблочным ароматом.

– Нина, пойдем, – позвала Мередит с улицы.

Нина подхватила камеру и вышла в сад.

Мередит с матерью напряженно замерли у железной скамейки под ветвями магнолии. Новая колонна, освещенная заходящим солнцем, казалась охваченной ярким пламенем.

Нина поспешила к ним через лужайку, слишком поздно сообразив, что трава скользкая. Все произошло за секунду: она споткнулась о камень, потеряла равновесие и, безуспешно пытаясь удержаться на ногах, выпустила шкатулку из рук. Коробка ударилась об одну из медных колонн и раскололась.

Нина почувствовала во рту вкус крови. «Нет, нет, нет», – без умолку повторяла Мередит, пока она в полном оцепенении продолжала лежать на земле.

Наконец мать, бормоча что-то по-русски, помогла ей подняться. Ее голос звучал удивительно ласково.

– Я уронила шкатулку, – произнесла Нина, отирая лицо и размазывая грязь по щеке. На глаза у нее навернулись слезы.

– Не плачь, – сказала мать. – Представь, что он сейчас с нами. Он бы сказал: Ну и чего же ты, Аня, откладывала до темноты?

Лицо ее внезапно озарилось улыбкой.

– Назовем это «метанием праха», – хмыкнула Мередит.

– Нормальные семьи развеивают, а мы рассыпаем, – подхватила Нина.

Мама залилась смехом. Сперва Нина ахнула от неожиданности – настолько непривычным был этот звук, – а потом тоже стала смеяться.

Они долго хохотали, стоя посреди зимнего сада, в окружении яблонь, – и лучшего способа почтить память отца нельзя было и придумать. Мама и Мередит вернулись в дом, а Нина задержалась в саду, чтобы полюбоваться в тишине цветущей магнолией, чьи бархатные белые лепестки были присыпаны серым прахом.

– Ты слышал, как мы смеемся? Раньше мы никогда не делали этого вместе. Это все ты, папа…

Нина готова была поклясться, что в этот миг он был рядом с ней, что сквозь шелест листвы она слышала его дыхание. Она представила, что он мог сказать ей сегодня. Классно слетала, Мандаринка. Надеюсь, посадка мягкая. «Я люблю тебя, папа», – прошептала она, глядя, как лепесток яблони плавно парит на ветру и опускается у ее ног.

Мередит вынула из духовки котлеты по-киевски и поставила противень остывать на холодной плите.

Вытерев руки вафельным полотенцем, она сделала глубокий вдох и отправилась в гостиную, к маме.

– Вот и все, – сказала она, усаживаясь возле нее на диване.

В мамином взгляде отразилась мучительная печаль.

В это мгновение они были так близки, что Мередит рискнула протянуть руку и дотронуться до ее ладони.

Мама, вопреки обыкновению, не отдернула руку.

Мередит попыталась найти слова, которые могли бы смягчить их боль, но таких слов, конечно, не существовало.

– Пора ужинать, – наконец сказала мама, – сходи позови сестру.

Мередит кивнула и вышла в зимний сад, где Нина фотографировала усыпанную прахом магнолию.

Мередит села на скамейку. Уже опустились сиреневые сумерки, и ясно разглядеть можно было только белые цветы, которые в угасающем свете казались серебряными.

– Как ты? – спросила Нина.

– Паршиво. А ты?

Нина закрыла объектив крышкой.

– Бывало и лучше. Как там мама?

– Разве ее поймешь? – пожала плечами Мередит.

– А все-таки в последнее время ей лучше. Мне кажется, из-за сказки.

– Возможно, и так, – вздохнула Мередит, – но точно мы не определим. Жаль, что не получится поговорить с ней по душам.

– По-моему, она еще ни разу не говорила с нами по душам. Мы даже не знаем, сколько ей лет.

– И почему в детстве это не казалось нам странным?

– Наверное, когда ты ребенок, все принимается как должное. Бывают же всякие маугли, которые всерьез считают себя зверями.

– Только ты можешь приплести маугли в такой разговор, – ответила Мередит. – Ну ладно, пойдем.

Вернувшись домой, они обнаружили мать сидящей за накрытым столом. Котлеты по-киевски, запеченная картошка под сырной корочкой и овощной салат. В центре стола графин с водкой и три рюмки.

– А это мне по душе, – сказала Нина, усаживаясь, пока мать разливала водку по рюмкам.

Мередит заняла стул рядом с сестрой.

– У меня тост, – негромко сказала мать, подняв рюмку.

Они переглянулись в неловком молчании. Мередит видела, что каждая силится подыскать такие слова, которые не разбередят их раны и не прозвучат слишком грустно. Папе бы этого не хотелось.

– За нашего Эвана, – наконец произнесла мать, чокаясь с дочерями. Она залпом опустошила рюмку. – Он любил, когда я выпивала.

– И сегодня хороший повод, – ответила Мередит. Она проглотила водку и не стала опускать пустую рюмку. Вторая порция обожгла ей горло. – Я скучаю по его голосу в этом доме.

Мать тоже наполнила свою рюмку.

– Я скучаю по тому, как он целовал меня по утрам.

– Я уже свыклась с тоской по нему, – тихо сказала Нина. – Налей мне тоже.

Когда позади была уже третья рюмка, Мередит почувствовала, как алкоголь разливается по телу.

– Он не хотел бы, чтобы мы вспоминали его так, – сказала мама. – Он бы хотел…

Повисла тишина, они переглянулись. Мередит знала, что всех терзает вопрос: как можно после этого жить?

Просто двигаться дальше, подумала она, а вслух сказала:

– Мой любимый праздник – День благодарения. Обожаю, как дочки трепетно его ожидают, обожаю украшения в доме, первые подборки рождественской музыки и праздничные блюда. И пора наконец признаться: я всегда ненавидела те кошмарные автомобильные путешествия. Восточный Орегон был хуже всего. Помните, мы еще тогда ночевали в вигваме? Жара стояла под сорок градусов, и все четыреста миль пути Нина орала ту песню из «Семьи Партриджей».

Нина рассмеялась.

– А я их обожала, потому что мы всегда ехали сами не зная куда. Мой любимый праздник – Рождество, просто потому что я помню, когда оно. И больше всего я скучаю по тому, как папа всегда ждал меня дома.

Мередит не подозревала, что Нина может чувствовать себя одинокой, что сколько бы она ни моталась по свету, ей важно, ждут ли ее дома.

– Я любила его тягу к приключениям, – сказала мама. – Но эти поездки и правда были чудовищны. Нина, не стоит петь, если твоим слушателям некуда убежать.

– Ха! – торжествующе вскричала Мередит. – Я знала, что не одна так думаю. Твое пение хуже, чем звук бормашины.

– Да ну? А мне, между прочим, сам Дэвид Кэссиди[16] письмо написал.

– Только вместо автографа было факсимиле, – посочувствовала Мередит.

Раздался вздох – мама, похоже, думала о чем-то своем.

– Он обещал свозить меня на Аляску. Вы знали? Там я бы снова увидела белые ночи и северное сияние. Вот по чему я скучаю сильнее всего: Эван меня исцелял.

Она вдруг вскинула голову, будто поняла, что сболтнула лишнее. Затем отодвинула стул и встала.

– Я тоже всегда мечтала побывать на Аляске, – сказала Мередит, надеясь удержать мать.

– Пойду к себе, – сказала та.

Мередит вскочила, чтобы взять ее под руку.

– Давай я провожу…

Мать отшатнулась:

– Я не калека.

Мередит застыла на месте и проследила, как та выходит из кухни и исчезает за дверью.

– Она меня с толку сбивает, ей-богу.

– Нечего и добавить, сестренка.

Мередит с Ниной допоздна болтали о папе и обменивались воспоминаниями из детства – так они надеялись хоть ненадолго продлить этот вечер, отметить день рождения как подобает. Позже, забравшись в постель, Мередит впервые заговорила с отцом, и это станет привычкой, к которой она часто будет прибегать в моменты одиночества. Конечно, он не даст ей совета, но помогало и просто высказаться вслух. Она рассказала ему про Джеффа, про то, как растерялась и не смогла произнести нужных слов. Она знала, какой вопрос задал бы ей отец. Тот же, что задала Нина.

Чего хочешь ты сама?

Об этом она не задумывалась уже очень давно. Последние десять лет она только и делала, что решала, какое блюдо приготовить на ужин, в какую школу отправить дочек и как лучше упаковывать яблоки для экспорта. Ее мысли занимало производство фруктов, поступление девочек в колледж, ремонт дома и попытки отложить деньги на оплату налогов и учебу детей.

Все, что было по-настоящему важно, растворилось в бытовой суете.

Наутро, тщетно пытаясь сосредоточиться на работе, она снова и снова пыталась найти ответ на этот вопрос и наконец отыскала – хотя бы отчасти.

Пусть она так и не поняла, чего именно хочет, зато осознала, чего не хочет совсем. Она устала изо дня в день вертеться как заведенная, вечно прятаться за делами и закрывать глаза на проблемы.

После работы она отправилась на другой конец города, к офису газеты «Уэнатчи Ворлд».

– Привет, Джефф, – сказала она, появившись на пороге его кабинета.

Он оторвался от бумаг и поднял голову. По нему было видно, что он плохо спит, да и рубашка явно нуждалась в стирке. С небритыми щеками он выглядел непривычно – моложе и современнее, будто совсем другой человек.

Он медленно встал, взъерошил русые волосы.

– Мередит.

– Нужно было раньше прийти.

– Я тоже так думаю.

Она бросила взгляд в окно, на проезжающие по улице машины.

– Ты правильно сделал, что ушел. Нам нужно понять, куда двигаться дальше.

– Ты пришла, чтобы это сказать?

И правда, зачем она здесь? Даже теперь она не знала этого наверняка.

Джефф обошел стол и остановился перед ней. Он смотрел на нее так, будто что-то искал в ее взгляде.

– Я ожидал услышать нечто другое.

– Знаю. – Ей страшно не хотелось его разочаровывать, но она не могла сделать то, о чем он просит, хоть это и было бы проще всего: произнести нужные слова, вернуть себе прежнюю жизнь, а потом будь что будет. – Прости меня, Джефф. Но ты перевернул мой мир с ног на голову, и мне пришлось о многом задуматься. В кои-то веки я не хочу делать то, чего от меня ждут. Не хочу ставить счастье других людей выше своего. И пока мне нечего больше сказать тебе.

– Ты можешь сказать, что не любишь меня?

– Не могу.

Он задумчиво нахмурился.

– Хорошо. – Он присел на край стола, и ей показалось, что никогда еще расстояние, разделявшее их, не было столь огромным. – Мэдди сказала, что ты отправила ей на прошлой неделе посылку.

– И Джиллиан тоже, она получила раньше.

Он кивнул.

– Как прошел день рождения папы?

– Пережили, и ладно. Когда-нибудь расскажу. Нина опять учудила.

Когда-нибудь.

Она собиралась было расспросить его о книге, как вдруг дверь кабинета приоткрылась и заглянула красивая девушка с растрепанными светлыми волосами.

– Ну что, Джефф, пицца и пиво в силе? – спросила она, не выпуская дверную ручку.

Джефф покосился на Мередит, и та повела плечами.

Она впервые задумалась, чем он был занят все эти дни без нее. Прежде ей даже не приходило в голову, что он может начать новую жизнь, завести новых друзей. Мередит особенно приветливо улыбнулась и ровным голосом попрощалась. Коротко кивнув Мисс Журналистике, – джинсы в обтяжку и свитер с треугольным вырезом – она вышла из кабинета и поехала домой. Там она покормила собак, оплатила пару-тройку счетов и запустила стирку. На ужин была миска овсяных хлопьев, которые она съела, стоя у раковины. Затем позвонила дочерям и выслушала, какие курсы они выбрали и по каким парням сохнут.

В разговоре с Джиллиан речь зашла о Джеффе.

– В смысле – «как у него дела»? – спросила Мередит после заминки и только потом поняла, что подвоха в вопросе не было.

– Ну, с аллергией. По телефону он вчера совершенно ужасно кашлял.

– А, ты об этом. Уже полегче.

– Ты какая-то странная.

Мередит нервно усмехнулась.

– Просто дел много, солнце. Сама знаешь, какой завал у яблочников в это время года.

– А папа тут при чем?

– Ни при чем.

– Ясно. Передай, что я люблю его, ладно?

Какая ирония.

– Передам.

Повесив трубку, Мередит уставилась в кухонное окно на темную улицу. На стене, отмеряя секунды, тикали часы. Она впервые осознала всю серьезность положения: они с Джеффом разъехались. Расстались. Разумеется, об этом стоило бы задуматься раньше, но только сейчас она смогла взглянуть правде в глаза. В «Белых ночах» происходило столько всего, что проблемы с мужем отступили на задний план.

Она вдруг поняла, что больше не хочет сидеть в одиночестве, развлекая себя дурацкими сериалами.

– Собирайтесь, песики, – сказала она, снимая с вешалки куртку, – мы идем на прогулку.

Десять минут спустя она привязала собак на веранде «Белых ночей», вошла в дом и позвала Нину.

Мать сидела в гостиной с вязаньем.

– Привет, мам.

Не поднимая взгляда, мать кивнула:

– Привет.

Мередит с трудом сдержала досаду.

– Я продолжу собирать вещи. Хочешь чего-нибудь? Ты поела?

– Я в порядке. Нина приготовила ужин. Спасибо.

– А сейчас она где?

– Ушла.

Мередит ждала продолжения, но мать молчала.

– Если понадоблюсь, то позови, я наверху, – наконец сказала Мередит.

Захватив коробки, она поднялась на второй этаж и зашла в родительскую гардеробную. С левой стороны хранились вещи отца: вереница ярких кардиганов и теннисок. Она нежно провела рукой по мягким рукавам. Скоро его одежду придется собрать и отдать на благотворительность, но Мередит пока старалась об этом не думать.

Она повернулась к правой стороне. Отсюда-то, с вещей матери, она и начнет.

Мередит подошла к полке со свитерами, лежавшими над рядом платьев, сгребла их в охапку и сбросила на ковролин. Затем опустилась на колени и приступила к утомительной сортировке: нужно отбраковать все ненужное и сложить то, что пригодится. Она до того погрузилась в работу, что совершенно потеряла счет времени и едва не подскочила от неожиданности, когда раздался голос Нины:

– Тебе удобно, мам?

Мередит приблизилась к двери и глянула в щелку.

Мать уже лежала в постели; седые волосы распущены и убраны за уши. Рядом с кроватью горел ночник.

– Я устала.

– Я дала тебе отдохнуть, – сказала Нина, сидя на полу напротив холодного, черного очага.

Не двигаясь с места, Мередит выключила свет в гардеробной и осталась у двери.

– Ладно, – вздохнула мать и погасила ночник. – Белые ночи, – начала она своим «сказочным» голосом, протяжным, завораживающим, наполнявшим слова каким-то особенным, таинственным смыслом. – Так в Снежном королевстве называется то время, когда в зеленых кронах деревьев порхают прозрачные феи, а полночное небо озаряется радугой. Повсюду зажигаются фонари, но

лишь для красоты – золотые островки света на глянцевых улицах, и в те редкие дни, когда идет дождь, в лужах отражается их свечение.

В один из этих дождливых дней Вера протирает стеклянные витрины в зале эльфийских свитков. На эту работу она попросилась сама. Рассказывают, что иногда эльфы являются к тем, кто в них верит, а ей очень хочется снова начать верить.

В зале нет никого, кроме нее, – в опасные времена немногие ученые дерзают копаться в прошлом – и она напевает песенку, которой научил ее папа.

– В библиотеке шуметь нельзя.

Опешив, Вера роняет тряпку. Перед ней стоит женщина, похожая на цаплю: высокая, чрезвычайно худая, с носом, смахивающим на клюв.

– Простите меня, госпожа Плоткина. Здесь обычно никого не бывает. Я думала…

– Зря. Никогда не знаешь, кто тебя слушает.

Вера не понимает, предостережение это или упрек. Различать полутона становится все сложнее.

– Еще раз простите.

– Прощаю. Госпожа Дюфур сообщила мне, что вашей помощи просит студент. Его прислал господин Невин, священник. Помогите ему, но не забывайте о своих обязанностях.

– Да, госпожа, – отвечает Вера. С виду она спокойна, но внутри ощущает себя как щенок, который рвется на улицу. Священник нашел ей учителя! Выждав, пока библиотекарша выйдет из зала, она откладывает тряпку в сторону.

Она давно не бывала в таком возбуждении и потому, хоть и старается замедлить шаг, все равно переходит на бег и, мчась по широким мраморным ступеням, едва касается деревянных перил. Внизу, в главном зале, стоят столы и везде снуют люди. К стойке старшего библиотекаря выстроилась длинная очередь.

– Вера.

Услышав свое имя, она медленно оборачивается.

Он выглядит точь-в-точь как тогда: все та же копна золотистых волос, необычайно кудрявых и длинных. Широкий подбородок гладко выбрит, и только еле заметный порез на шее выдает спешку. Сильнее всего, как и раньше, ее пленяют его зеленые глаза.

– Ваше высочество, – говорит она нарочито небрежно. – Рада вас видеть. Сколько мы не встречались?

– Перестань.

– Что перестать?

– Ты знаешь, что случилось тогда на Фонтанке.

Улыбка исчезает с ее лица, и она пытается изобразить ее снова. Нельзя опять выставлять себя наивной и глупой.

– Это была обычная ночь. С тех пор прошли годы.

– Это была совсем не обычная ночь, Вера.

– Пожалуйста, не дразните меня, ваше высочество, ради бога. – Она с ужасом замечает, что ее голос дрожит. – Вы про меня забыли.

– Тебе тогда было пятнадцать, – говорит он, – а мне восемнадцать.

– Да. – Она хмурится, не понимая, к чему он клонит.

– Я тебя ждал.

Впервые в жизни Вера притворяется больной. Она идет к библиотекарше, жалуется на страшную боль в животе и умоляет отпустить ее с работы пораньше.

Это страшный, опасный поступок. Если мама узнает, Вере грозят неприятности – не только из-за обмана, но и из-за его неизбежных последствий. Что, если кто-то увидит Веру на улице, когда ей полагается лежать дома больной?

Но для юных девушек любовь всегда сильнее страха.

И все же Вере хватает ума после работы сперва поехать домой. Трамвай дергается и кренится, и она крепко держится за латунный поручень. Добравшись до дома, она открывает дверь и заглядывает в квартиру.

Бабушка стоит у печки и что-то помешивает в большом черном котле.

– Ты сегодня рано, – говорит она и тыльной стороной пухлой ладони отводит с лица мокрую седую прядь.

Квартира пропитана сладким ароматом кипящего варенья из земляники. На столе уже стоят наготове штук десять стеклянных банок, рядом жестяные крышки.

– В библиотеке было мало работы, – невольно краснея, говорит Вера.

– Тогда помоги-ка…

– Я съезжу в деревню, – говорит Вера и, увидев строгий бабушкин взгляд, добавляет: – Соберу огурцов.

– Что ж, поезжай.

Вера еще мгновение вглядывается в суровый бабушкин профиль. Подол ее неказистого платья превратился в лохмотья, чулки штопаные. На кудрявых седых волосах платок в дырках.

– Скажи маме, что я вернусь поздно. К ужину не успею.

– Будь осторожна, – говорит бабушка. – Ты молода… и ты его дочь. Лучше не привлекать лишних взглядов.

Вера кивает, стараясь скрыть румянец. Она подходит к углу, где у стены стоит ржавый старый велосипед, тащит его к двери и выходит из дома.

Изо всех сил крутя педали, она летит на хлипком велосипеде по улицам любимого королевства. Слезы застилают глаза, локоны развеваются. Когда впереди возникают люди, она ударяет в звонок на руле и объезжает их. Она едет вдоль реки и через мост, чувствуя, как бешено бьется сердце, и повторяя про себя его имя.

Саша. Саша. Саша.

Он ждал ее – так же, как и она его. Кажется, что такое счастье немыслимо, все равно что найти кусочек золота посреди пыльной дороги, а именно такой Вере видится ее жизнь.

Наконец она тормозит возле причудливых кованых ворот в Летний сад и спрыгивает с велосипеда.

Дворцовый парк поражает красотой. С трех сторон его окружает вода, и он кажется великолепным зеленым оазисом внутри крепостных стен. В воздухе пахнет липами и нагретым камнем, вдоль аккуратных дорожек стоят изысканные мраморные статуи.

Она делает, как условлено: катит велосипед вниз по дорожке, стараясь не выдать волнения, будто всего лишь решила вечером прогуляться там, где крестьяне вроде нее бывают нечасто. Сердце ее так и колотится, а нервы будто наэлектризованы.

И тут она видит его: он стоит под липой и улыбается.

Она спотыкается, врезается в велосипед, и Саша тут же бросается к ней и подает руку.

– Нам сюда, – говорит он, увлекая ее в тень деревьев, где их уже ждут клетчатая шерстяная подстилка и корзинка с едой.

Они садятся на подстилку, поджав ноги и слегка соприкасаясь плечами. Сквозь листву она видит, как солнечные лучи бегают по воде и окрашивают золотом одну из мраморных статуй. Вскоре в саду появятся вельможи, знатные дамы и влюбленные пары, которые захотят прогуляться в эту теплую и светлую июньскую ночь.

– Чем ты занимался, с тех пор как… мы виделись в прошлый раз? – спрашивает она, не решаясь взглянуть на него. Она так долго лелеяла его образ в сердце, что Саша кажется ей давним знакомым. Она не знает, что и как говорить ему, и оттого начинает бояться, вдруг это может все загубить, стать роковой ошибкой.

– Обучался у священника, готовился стать поэтом.

– Но ведь ты принц, а поэзия сейчас под запретом.

– Не бойся, Вера. Я не такой, как твой отец. Я осторожен.

– Он говорил моей маме то же самое.

– Посмотри на меня, – вполголоса просит Саша, и Вера обращает к нему лицо.

Такой поцелуй, однажды начавшись, уже никогда по-настоящему не кончается. Да, он может прерваться. Может на время остановиться. Но с этой минуты вся Верина жизнь – это лишь миг в ожидании следующего поцелуя. В тот вечер они приступают к тончайшей задаче – начинают сплетать свои души, создавая целое из двух половин.

Вера рассказывает ему о себе все на свете и жадно слушает его историю. Она узнает, что он родился в диких северных землях и попал в сиротский приют, а позже его усыновили родители из королевской семьи. Внимая рассказу о его жизни, полной одиночества и лишений, она прижимается к нему крепче, целует отчаяннее и обещает любить вечно.

Тогда, слегка повернувшись, он ложится лицом к лицу с ней.

– Я буду любить тебя столь же долго, Вера, – говорит он.

После этого слова уже не нужны.

Рука в руке они катят велосипед, в бледно-сиреневом сиянии летнего рассвета прекрасные мраморные статуи отливают розовым. Выйдя на улицы города, они снова сталкиваются с людьми, но в эту белую ночь, когда ветер с реки шелестит листвой, каждый незнакомец им кажется другом. В небе танцуют искорки северного сияния, раскрашивая его в удивительные оттенки.

В конце моста, под фонарем, они останавливаются и смотрят друг другу в глаза.

– Приходи к нам завтра на ужин, – предлагает она, – хочу познакомить тебя с семьей.

– А если я им не понравлюсь?

Голос не сорвался, и ничто в его лице не выдавало волнения, но Вера теперь умеет читать его сердце столь же легко, как если бы оно билось прямо в ее бледных руках. Она слышит в его словах боль брошенного ребенка, который обрел семью, когда было уже слишком поздно.

– Они полюбят тебя, Саша, – говорит она, впервые чувствуя себя взрослее его. – Поверь мне.

– Дай мне еще один день, – просит он. – Не говори о нас никому, прошу тебя.

– Но я люблю тебя.

– Всего один день, – повторяет он.

Хоть это и глупо, она решает, что готова подождать. При мысли о еще одной волшебной ночи, когда во всем мире будут только они одни, ее лицо озаряет улыбка. Вера может снова сказаться больной.

– Встретимся завтра в час. Но не заходи в библиотеку. Мне нельзя потерять работу.

– Я буду ждать тебя на мосту у крепостного рва. Хочу кое-что тебе показать.

Вера наконец отпускает его руку и переходит дорогу. Дома она втаскивает велосипед по ступенькам на второй этаж, стараясь как можно меньше шуметь, и отворяет дверь. Ржавые петли скрипят, а велосипед дребезжит.

В нос ей шибает запах дыма. За столом, с папиросой в руке, сидит мама. У ее локтя стоит пепельница с кучкой окурков.

– Мама! – вскрикивает Вера.

Велосипед с грохотом падает.

– Тише, – резко говорит мама, покосившись на кровать, где похрапывает бабушка.

Вера ставит велосипед на место и подходит к столу. В квартире не горит свет, но хватает и бледного сияния, что проникает сквозь окно, смягчая все очертания, в том числе лицо ее матери, кривящееся в сердитой гримасе.

– И где же овощи с огорода?

– Я… налетела на кочку и свалилась с велосипеда. Все овощи рассыпались. – Ложь рождается сама собой, и она цепляется за нее. – Еще и ударилась, бок теперь страшно болит, поэтому и приехала поздно. Пришлось идти до дома пешком.

Мама смотрит на нее без тени улыбки.

– Семнадцать лет – это очень мало, Вера. Ты еще не созрела для жизни… и любви… даже если считаешь иначе. А живем мы в опасные времена.

– Тебе ведь тоже было семнадцать, когда ты влюбилась в папу.

– Да, – говорит мама и вздыхает, будто ей уже все известно и с этим вздохом она признает поражение.

– Ты ведь ничего бы не стала менять, правда? Точно так же полюбила бы папу.

Маму передергивает от слова «любить».

– Нет, – мягко отвечает она, – я бы не полюбила поэта, который больше печется о своих драгоценных стихах, чем о близких людях. Тогда я не знала, каково это – жить с разбитым сердцем. – Она тушит папиросу. – Нет. Вот мой ответ.

– Но…

– Знаю, пока ты не понимаешь меня, – глядя в сторону, продолжает мама, – и надеюсь, что никогда не поймешь. Ложись спать, Вера. А я притворюсь, что ты по-прежнему моя маленькая невинная дочка.

– Так и есть, – возражает Вера.

Мама снова бросает на нее взгляд.

– Думаю, это ненадолго. Слишком уж ты хочешь любви.

– Ты говоришь так, будто любовь – это болезнь.

Ничего не ответив, мама ложится на их узенькую кровать; Ольга всхрапывает и закидывает на нее руку.

Вера хочет задать матери еще много вопросов, описать свои чувства, но той, похоже, нет до этого дела. Не потому ли Саша попросил об отсрочке? Неужели он знал, что ее мама будет против?

Она чистит зубы, переодевается ко сну и заплетает косы. Забравшись в постель, прижимается к матери и чувствует тепло ее рук.

– Будь осторожна, – шепчет мама, – и больше никогда мне не ври.

Глава 15

Утром Вера встает пораньше, моет волосы в кухонной раковине и тщательно расчесывает их щеткой.

– Куда собираешься? – спрашивает Ольга сонно.

Вера прижимает палец к губам: «Тсс».

Мама приподнимается в постели.

– Можешь не таиться, Вера. Я чувствую, что ты сбрызнула волосы розовой водой.

Вера думает, не стоит ли соврать матери, сказать, что в библиотеке сегодня важные гости, но в конце концов решает не отвечать.

Мама сбрасывает с себя тонкое одеяло и слезает с тесной кровати. Как две синхронистки, они с Ольгой встают рядом в истрепанных белых сорочках.

– Приводи его в воскресенье, – говорит мама. – Бабушки не будет дома.

Вера бросается к маме и крепко-крепко обнимает ее. Затем, как происходит каждое утро уже больше года, они завтракают и вместе выходят из дома.

Когда мама сворачивает в сторону склада, Вера берет сестру под руку.

– Ну рассказывай, – просит та.

– Это принц Александр. Саша. Он ждал, пока я стану постарше, и теперь в меня влюблен.

– Принц, – ошарашенно повторяет Ольга.

– Вечером мы с ним снова увидимся. Скажи маме, что у меня все в порядке и что я вернусь домой как только смогу. Не хочу, чтобы она волновалась.

– Она будет в ярости.

– Знаю, – говорит Вера. – Но что еще мне делать? Я люблю его, Оля.

Они подходят к перекрестку, и Ольга останавливается.

– Но ты ведь придешь домой, правда?

– Обещаю.

– Ну хорошо. – Ольга целует ее в обе щеки и убегает в сторону музея, в котором работает.

На следующей улице Вера садится в трамвай и проезжает пару кварталов. Обдумывая, как бы сбежать с работы пораньше, она заходит в библиотеку.

В роскошном вестибюле, скрестив руки и нетерпеливо притоптывая по мраморному полу, стоит библиотекарша.

Вера резко останавливается.

– Простите меня, госпожа Плоткина, я опоздала.

Библиотекарша бросает взгляд на часы, висящие на стене.

– На семь минут, если быть точной.

– Да, госпожа. – Вера изображает раскаяние.

– Вчера вас видели в Летнем саду.

– Нет, умоляю вас…

– Вы дорожите этой работой?

– Да, госпожа. Очень дорожу. Без нее я не смогу прокормить семью.

– Будь я дочерью изменника, я бы вела себя осторожно.

– Да, госпожа. Я понимаю.

Библиотекарша потирает руки, словно этот разговор испачкал их.

– Прекрасно. Ступайте в хранилище и разберите коробки.

– Да, госпожа.

– Полагаю, больше болеть вы не будете.

Чувствуя себя птицей в клетке, Вера проводит весь день в темном и пыльном хранилище. Она представляет, как Саша ждет ее на мосту, сперва улыбаясь, затем становясь все мрачнее.

Ей отчаянно хочется сбежать от гнетущей тишины, но страх теперь едва ли не сильнее любви, и от этого ее охватывает стыд. Она дочь врага королевства, и ей нельзя привлекать к себе внимание. И без того они еле сводят концы с концами, а если она потеряет работу, они погибнут. Поэтому она не пытается улизнуть из библиотеки, и другие работники, видя ее рассеянность, то и дело шпыняют, требуя быть внимательнее.

Она беспрерывно поглядывает на часы, умоляя черную стрелку сдвинуться вперед, подгоняет время. Когда смена наконец подходит к концу, она бросает все как есть и, вырвавшись в ярко освещенный пролет, сбегает вниз по мраморным ступеням. Лишь в вестибюле она заставляет себя замедлить шаг и идти как можно более непринужденно.

Покинув здание, Вера снова переходит на бег и стремглав мчится через улицу к остановке трамвая. Когда вагон, скрипя, тормозит перед ней, она втискивается в толпу пассажиров; людей здесь столько, что можно даже не держаться за поручень.

Доехав до нужной остановки, она выпрыгивает из трамвая и устремляется на угол.

На улице пусто.

Вдруг она замечает два черных экипажа, поджидающих возле моста через ров.

Вера застывает на месте. Ее ноги будто окаменели, и ей страшно даже вздохнуть. Тролли прознали, что крестьянка тайно встречается с принцем, и приехали, чтобы забрать ее. Или его. Даже принцу не уберечься от Черного князя.

– Вам нужно уходить.

Слова доносятся будто издалека; внезапно кто-то хватает ее и рывком поворачивает к себе.

Перед ней стоит незнакомый мужчина.

– Его увезли. Уходите.

– Но…

– Никаких «но». Кем бы он ни был, вам нужно забыть о нем и идти домой.

– Но я люблю его.

Выражение на упитанном лице незнакомца смягчается, он ей сочувствует.

– Забудьте его, – говорит он. – И уходите.

Он отпихивает ее – так резко, что она едва не падает наземь. Прежде такое обращение сочлось бы за грубость, но теперь это знак доброты – напоминание, что здесь лучше вести себя сдержанно.

– Спасибо вам, – тихо говорит Вера и бредет прочь.

Слезы разъедают глаза, и она ожесточенно их вытирает. Сквозь жгучую пелену Вера видит у погасшего фонаря расплывчатую фигуру молодого мужчины.

Издалека он похож на Сашу – непослушные волосы, широкая улыбка, волевой подбородок. Она ускоряет шаг, убеждая себя, что это глупо, что его больше нет и отныне любой красивый блондин будет напоминать ей о Саше, и все же, не сдержавшись, переходит на бег. Когда он в то же мгновение начинает идти к ней навстречу, сомнений не остается. Это он, ее Саша.

– Вера. – Он привлекает ее к себе и целует так крепко, что ей приходится вырваться и перевести дыхание.

– Ты ждал меня весь день?

– Разве день – это много? Я прождал бы тебя и дольше.

Он прижимает ее к себе, и они вместе переходят улицу.

Над дорогой, подобно бело-зеленой сахарной пене, возвышается Королевский театр, крышу которого венчают корона и лира. На тротуаре уже собирается очередь из людей в великолепных нарядах: меха, драгоценности, белые перчатки.

Саша подводит ее к боковому входу. Она вслед за ним идет по темному коридору и поднимается по ступеням.

Обогнув вестибюль, они проскальзывают в ложу.

В полумраке зала Вера завороженно окидывает взглядом убранство театра, позолоченную лепнину и хрустальные люстры. Их ложа – в ней, судя по всему, ведутся работы – даже с разбросанными инструментами не теряет утонченности. Впереди ряд мягких кресел, а у стены, в тени, прячется пыльная оттоманка, обитая потускневшим бархатом. Задержавшись возле нее, Вера слышит, как внизу открываются двери и в зрительный зал начинают стекаться нарядные зрители. Их гомон взлетает до самого потолка.

Вера смотрит на Сашу:

– Давай уйдем. Это место не для меня.

Он увлекает ее в тень. Они ощущают мягкость бархатных голубых штор, когда прислоняются к стене.

– Сегодня эта ложа не занята. Если кто-то сюда войдет, мы притворимся уборщиками – видишь, там наши щетки.

Люстры гаснут, и зал погружается в тишину. Перед сценой раздвигается бархатный занавес – голубой с золотистым узором.

Музыка вступает с чистой высокой ноты и вырастает в звучную, блистательную симфонию – ничего прекраснее Вера не слышала никогда. И тут, словно луч света, на сцене появляется великая Галина Уланова.

Вера подается вперед к бархатному барьеру ложи – настолько близко, насколько хватает смелости.

Два с лишним часа, затаив дыхание, она следит, как на сцене, среди затейливых декораций, разворачивается история о принцессе, заколдованной злым гением[17]. Когда несчастный влюбленный принц невольно нарушает обет вечной любви, Вера неожиданно для себя начинает плакать – о нем, о своей жизни, обо всем на свете…

– Мой папа был бы в восторге, – говорит она.

Саша покрывает ее лицо поцелуями, стараясь утешить, и ведет к оттоманке.

Вера понимает, что будет дальше; чувствует, как страсть захлестывает их обоих.

Ее влечет к нему, как влечет женщину к мужчине, но как с этим быть, она толком не знает. Он опускается на мягкие подушки и притягивает Веру к себе; когда он скользит рукой ей под платье, внутри нее все трепещет; ее тело словно само принимает решение.

– Ты точно хочешь этого, Верушка? – шепчет он, и это нежное обращение вызывает у нее улыбку. Рядом с ней ее Саша. Значит, она в безопасности.

– Да.

К концу недели Вера становится уже совсем другой девушкой, а может быть, даже женщиной. После балета они с Сашей стали тайком встречаться каждый вечер после работы, и Вера полюбила его так сильно, что пути назад уже нет. Отныне он был неотрывной частью нее.

– Ты уверена, Верушка? – спрашивает он, поднимаясь на крыльцо ее дома.

Она берет его за руку. Ее уверенности хватит на двоих.

– Да.

Прежде чем она успевает схватиться за ручку двери, он ловит ее ладонь.

– Будь моей женой, – просит он, и она смеется в ответ.

– Разумеется, буду.

Она целует его и приглашает войти.

Темная лестничная клетка заставлена ящиками. Вера и Саша поднимаются по узким деревянным ступенькам на второй этаж. У двери в квартиру она снова целует его и быстрым движением отпирает замок.

Их маленькая квартирка, может, и не роскошная, но зато безупречно чистая. Мама весь день провела за готовкой, и воздух в комнате пропитан густым, сладковатым запахом тушеной свинины.

– Мама, это мой принц.

Мать и сестра стоят с другой стороны стола, прижавшись друг к другу и положив руки на спинки стульев. Обе одеты в красивые блузы с цветочным узором и неприметные юбки из хлопка. Мама для этой встречи надела чулки, хоть и старые, растянутые, и туфли на каблуке; Ольга тоже в чулках, но без туфель.

Вера смотрит на них как бы его глазами: мама выглядит увядшей и утомленной, а Ольга уже почти превратилась в женщину. Ее улыбку, столь лучезарную, не портят даже крупные, неровные зубы.

Мама обходит стол.

– Мы о вас наслышаны, ваше высочество. Добро пожаловать в наш дом.

– А уж я-то сколько всего слышала, – хихикает Ольга. – Вера только о вас и болтает!

– Мне она тоже много о вас говорила, – отвечает Саша с улыбкой.

– В этом вся Вера, – произносит мама, – она у нас любит поговорить. – Она крепко жмет ему руку и пристально вглядывается в его лицо. Наконец, словно бы увидев то, что искала, отпускает ладонь Саши и подходит к самовару. – Хотите чаю?

– Да, спасибо, – отвечает он.

– Я слышала, вы учитесь у священника, – говорит ему мама. – Должно быть, очень интересно.

– Да, и учусь прилежно. Я буду хорошим мужем.

Мама еле заметно вздрагивает, но продолжает как ни в чем не бывало разливать чай.

– И что же вы изучаете?

– Я мечтаю стать поэтом, как ваш муж.

Вера видит все будто в замедленном темпе: он произносит страшное сочетание – «муж» и «поэт», – а мама, услышав эти слова, спотыкается и роняет хрупкую чашку. Чашка разбивается вдребезги, и горячие брызги летят на Верины голые лодыжки. Она вскрикивает.

– Поэт? – произносит мама, будто не замечая, что дорогая ей старинная чашка превратилась в осколки. – Я полагала, что опасно доверять Веру принцу, но это…

Вера с ужасом понимает, что забыла предупредить его.

– Не волнуйся, мама. Тебе не придется…

– Вы говорите, что любите ее, – продолжает мама, не слушая Веру, – и по вашим глазам я вижу, что это правда. И все же вы готовы обречь ее на опасность, которая уже погубила нашу семью.

– Я никогда не подвергну ее опасности, – серьезно отвечает он.

– Ее отец обещал мне то же самое, – с горечью возражает мама. По одному слову «отец» можно понять, что она вне себя.

– Ты не запретишь нам пожениться, – говорит Вера.

Мама наконец поднимает взгляд на дочь. В ее глазах, таких родных, Вера видит только мучительное разочарование.

Решимость покидает ее. Еще десять минут назад она не могла и помыслить, что должна будет выбирать между ним и семьей… но мама, кажется, требует именно этого. Когда такой выбор стоял перед ней самой, мама решила сбежать со своим поэтом – а потом, испытывая нужду, пристыженно вернулась к семье. Хоть бабушка и дала ей приют, от их любви друг к другу почти ничего не осталось.

Вера прикасается к своему животу, рассеянно его гладит. В грядущие месяцы она не раз будет вспоминать этот миг, осознавая, что уже тогда носила в чреве ребенка, но пока она только охвачена страхом…

– Хватит.

Отворив дверь гардеробной, Мередит выбралась из убежища. Спальню заливал голубой лунный свет, и мать в нем выглядела изнуренной. Ее плечи поникли, длинные пальцы подрагивали. Но сильнее всего пугало лицо, которое было бледнее обычного, мертвенное. Мередит подошла к кровати.

– Мама, ты в порядке?

– Ты подслушивала, – сказала мать.

– Да, – призналась она.

– Почему?

Мередит пожала плечами. Она и сама не знала ответа.

– Что ж, ты права, – сказала мать, откинувшись на подушки. – Я на самом деле устала.

Она еще ни разу не признавала ее правоту.

– Мы с Ниной о тебе позаботимся, не волнуйся. – Мередит чуть было не погладила мать по голове, как ребенка, но вовремя спохватилась.

Нина встала рядом.

– А о вас-то кто позаботится? – спросила мать.

Мередит хотела было ответить, но осеклась. Она вдруг поняла, что мать впервые в жизни обратилась к ним почти что ласково и что вопрос ее вполне справедлив.

Однажды матери не станет и останутся только Нина и Мередит. Будут ли они друг о друге заботиться?

– Ну, – спросила Нина, когда они вышли из спальни, – и давно ты подслушиваешь?

Мередит не замедлила шаг.

– С первого дня.

Нина побежала за ней по ступенькам.

– Тогда какого черта ты решила ее перебить?

Мередит вошла на кухню и поставила кипятиться воду.

– Уму непостижимо, – сказала она сестре, – обычно, глядя на мир через видоискатель, ты видишь все до мельчайших деталей.

– Да. Ну и что?

– А сегодня весь вечер сидела бок о бок с мамой и даже не заметила, что она еле держится.

– Чья бы корова мычала.

Мередит чуть не рассмеялась от столь ребячливого ответа.

– Слушай, я понимаю, что выдался тот еще день и тебе так и хочется с кем-нибудь поругаться, но, пожалуйста, не сейчас. Я лучше поеду домой и попробую выспаться в своей холодной кровати. Обсудим сказку завтра, идет?

– Идет. Но ты не отвертишься.

– Ладно.

После ее ухода Нина еще долго сидела одна на кухне, обдумывая то, что сказала сестра.

Ты даже не заметила, что она еле держится.

Это действительно было так.

Нина и правда не заметила, что мать устала. Конечно, она могла списать все на увлечение сказкой или на темноту, но в обоих случаях ей пришлось бы слукавить.

Когда-то давно она освоила несложный прием – научилась, глядя на мать, как бы ее не видеть. День, когда все это началось, она помнила до сих пор.

Нине было одиннадцать, и она еще не оставила попыток полюбить мать безусловной любовью. В тот год ее команда по софтболу пробилась на чемпионат штата, который проводился в Спокане.

Нина сгорала от нетерпения, несколько недель только и говорила, что о предстоящей поездке. Наконец-то мама будет мной гордиться, думала она. Как наивно.

Вспоминать этот день оказалось неожиданно больно.

Папа был на работе, поэтому отвозить ее на вокзал пришлось матери. Мэри Кей тоже ехала с ними и всю дорогу до станции не прекращала оживленно болтать со своей мамой. Когда они прибыли на место, Нина закинула рюкзак на плечо и побежала к стайке девчонок, смеясь и крича: «Пока, мам! Я помашу тебе из окна!»

Перед отходом поезда все девочки прилипли к окнам и стали махать родителям, выстроившимся на перроне.

Нина искала мать в толпе, но ее там не было.

Она даже не удосужилась помахать дочери на прощанье.

С того дня Нина, как и Мередит, стала папиной дочкой, почти перестала разговаривать с матерью и хоть чего-нибудь от нее ожидать.

Только так она могла оградиться от боли.

Но сейчас эту привычку придется переосмыслить. Годами, глядя на мать, она толком ее не видела; точно так же, как Мередит, слушая сказку, на самом деле ее не слышала. В представлении обеих сестер сказка была всего лишь занятной историей – и возможностью насладиться голосом матери.

Теперь же все было иначе.

Чтобы сдержать данное папе обещание, Нине придется хорошенько постараться: она должна будет по-настоящему увидеть мать и услышать ее. Каждое слово.

Глава 16

Всю ночь Нину тревожили сны о пленных королях, черных экипажах с запряженными драконами и девушках, готовых отдать ведьме палец в обмен на любовь.

В конце концов, оставив попытки выспаться, она потерла глаза, включила лампу и нашла ручку с блокнотом.

Сказка стала меняться.

Вернее, не совсем так: они добрались до той части, которую Нина прежде не слышала. Рассказывая историю о крестьянке и принце, мать еще не заходила так далеко. В этом Нина была уверена.

Да и деталей теперь так много, что трудно принять историю за обычную сказку. Что же все это значит?

Нина записала: Фонтанка (реальная).

Постукивая ручкой по блокноту, она прокрутила сказку в голове от начала.

Папиросы (с каких пор матери в сказках курят? и почему в начале сказки она не курила?).

Галина Какая-то-там. Фамилия балерины начисто вылетела у нее из головы, но она явно была русской.

С этой мыслью Нина спустилась в кабинет отца и включила компьютер. Интернет-соединение устанавливалось целую вечность, но как только появился доступ, она начала вбивать в поисковую строку все, что приходило на ум. Это занятие до того затянуло ее, что она чуть не подпрыгнула, когда Мередит дотронулась до ее плеча.

– Я так понимаю, ты не спала.

Нина отодвинула стул и вскинула голову:

– Все из-за сказки. Вчера она звучала по-новому, правда? Мы ведь раньше не слышали эту часть?

– Да, – согласилась Мередит.

– Ты заметила, что изменилось? Мать Веры курит и носит растянутые чулки, а Вера забеременела до свадьбы. Разве в сказках такое случается? А как тебе это: «Галина Уланова – великая русская балерина, которая до 1941 года танцевала в Ленинградском театре оперы и балета, а потом в Большом театре в Москве». И посмотри на картинку, видишь – на куполе корона и лира.

Мередит нагнулась к экрану.

– Точь-в-точь как описала мама.

Нина что-то набрала на клавиатуре, и на экране появилось изображение Летнего сада.

– Тоже реальный сад. Он находится в Санкт-Петербурге, который раньше был Ленинградом. А еще раньше – Петроградом. Похоже, как только у русских меняется власть, они тут же бросаются все переименовывать. Видишь мраморные скульптуры и липы? А вот Медный всадник. Только это не крылатая лошадь, а человек на коне, и стоит памятник на Сенатской площади.

Мередит сдвинула брови.

– Я нашла в папином ящике письмо. В нем какой-то профессор из Аляски спрашивает маму про Ленинград.

– Серьезно? – Нина снова склонилась над компьютером, ее пальцы бегали по клавишам, пока на экране не высветилась биография Галины Улановой. – «Особую популярность она имела в Ленинграде в тридцатые годы». Жаль, что мы не знаем, сколько маме лет… – Она ввела в поиск «Ленинград 1930».

На экране появились результаты поиска. Нина зацепилась взглядом за слова «Большой террор» и кликнула по ссылке.

– Слушай, – сказала она, когда страница наконец загрузилась. – «В тридцатые годы власть проводила массовые репрессии, в ходе которых силовые структуры подвергали арестам радикально настроенных крестьян, представителей этнических меньшинств и деятелей культуры. Этот период ознаменовался слежкой за гражданами, ночными арестами, тайными “следствиями”, многолетними тюремными сроками и расстрелами».

– Черные экипажи, – сказала Мередит, заглянув Нине через плечо. – Тайная полиция сталинского режима увозила людей на черных машинах.

– Черный князь – Сталин, – догадалась Нина. – Это рассказ в рассказе.

Она отодвинулась от компьютера. Они с Мередит переглянулись, и Нина впервые в жизни ощутила настоящую близость с сестрой.

– Значит, в сказке есть доля правды, – тихо сказала она. По спине побежали мурашки.

– Ты заметила, что мама перестала сходить с ума и терять связь с реальностью?

– Ни одного случая с тех пор, как она приступила к сказке. Как думаешь, папа предполагал, что от этого ей станет легче?

– Не знаю, – ответила Мередит. – Я понятия не имею, что все это значит.

– Я тоже. Но мы докопаемся.

Приехав в офис, Мередит никак не могла сосредоточиться на делах. Вряд ли кто-нибудь это заметил, но, сидя на встречах, отвечая на звонки и читая отчеты, она то и дело возвращалась мыслями к матери и ее сказке.

К концу дня она впала в такую же одержимость, что и Нина. После работы, заехав домой и покормив собак, она отправилась в «Белые ночи» и снова зашла в кабинет отца.

Усевшись на пушистом ковре, она нашла коробку с надписью «ДОКУМЕНТЫ И ПРОЧ., 1970–1980» и открыла ее.

С этого она и начнет. Пусть Нине нет равных в поиске информации, зато Мередит знает, где нужно искать в самом доме. Раз она нашла одно письмо о прошлом матери, наверняка найдет и другие. Может, какие-нибудь документы попали в неверно подписанные папки, а среди памятных мелочей обнаружатся фотографии.

Отыскав ту самую папку с надписью на русском, Мередит вытащила ее. Перечитав письмо от профессора Адамовича, она села за стол и включила компьютер. Первая же ссылка перенаправила ее на сайт Аляскинского университета.

Она взяла телефон и набрала указанный на сайте номер. Дозвониться получилось не сразу, но в конце концов ее все же перевели на Департамент русистики, и женщина с заметным акцентом спросила:

– Чем я могу вам помочь?

– Я бы хотела поговорить с профессором Василием Адамовичем.

– Надо же, – удивилась женщина, – давно я не слышала это имя. Профессор Адамович вышел на пенсию лет двенадцать назад. Его работу продолжают несколько очень достойных учеников, если хотите, я могу вас соединить с кем-то из них.

– Мне нужен именно профессор Адамович. Я бы хотела задать ему пару вопросов об одном из его исследований.

– Что ж, тогда, наверное, я вам помочь не смогу.

– Можно ли связаться с профессором напрямую?

– К сожалению, я не знаю.

– Спасибо, – с досадой сказала Мередит.

Она выключила телефон и подошла к окну кабинета, откуда открывался вид на зимний сад. Скамейка в этот теплый вечер пустовала, но, пока Мередит стояла у окна, во двор вышла мать, закутанная в огромный клетчатый плед, край которого волочился по траве. Она прошла по дорожке, прикоснулась к обеим медным колоннам, села на скамейку и достала из сумки вязанье.

Даже издалека Мередит видела, как низко мать опустила голову, как сгорблены ее плечи, – хотя перед дочерями мать всегда держалась прямо, сейчас, похоже, у нее не оставалось на это сил. Казалось, она что-то говорит – то ли себе под нос, то ли цветам, то ли… папе. Всегда ли у нее была такая привычка? Или только потеряв любимого, она завела обычай сидеть в зимнем саду и бормотать?

– Снова сидит в саду? – спросила Нина, входя в кабинет; она была в просторном махровом халате и тапочках из овечьей шерсти. Волосы влажно поблескивали.

– Где же еще. – Мередит взяла письмо и передала его Нине. – Я звонила в университет. Тот профессор уже на пенсии, и больше мне ничего не смогли сказать.

Нина прочла письмо.

– Но теперь мы точно знаем, что мама как-то связана с Ленинградом, что именно там происходит действие сказки и что события в ней хотя бы отчасти реальны. Задам очевидный вопрос: Вера – это мама?

Да уж, вопрос на миллион.

– Если так, значит, она вышла замуж в семнадцать и тут же забеременела. Наверное, у нее был выкидыш или…

– Или у нас есть еще сестра или брат.

Мередит перевела взгляд в окно – на женщину, которая всегда казалась такой одинокой. Неужели где-то у нее есть другие дети, а то и внуки? Неужели она их бросила?

Нет. Это невозможно. Даже Аня Уитсон не могла быть такой бессердечной.

После того как родились девочки, Мередит пережила два выкидыша на позднем сроке. Справиться с потерей было чудовищно тяжело. Она некоторое время ходила к психологу, пробовала говорить с Джеффом, но скоро стало понятно, что для него это слишком тягостная тема. В конечном счете не осталось никого, кому она могла бы довериться, – ни друзей, ни родных. А когда она заговаривала об этом, ей тут же советовали «обратиться к специалисту». Никто не понимал, что ей просто хочется вспоминать о своих мальчиках.

Единственным человеком, с кем она даже не пыталась делиться болью, была ее мать.

Ни одна женщина, прошедшая через потерю ребенка – будь то в чреве или уже после рождения, – не промолчала бы, увидев, как с тем же горем столкнулась другая.

– Нет, сомневаюсь, – наконец сказала она. – К тому же Вера явно различает цвета.

В детстве Мередит отыскала в энциклопедии статью про зрительный дефект матери – ахроматопсию. Одно она знала точно: никакого «бледно-сиреневого» рассветного неба мать разглядеть не смогла бы.

– Может, мама – это Ольга?

– Или дочь, которая родится у Веры. Это сомнительно, но раз уж мы не знаем, сколько маме лет, допустить можно что угодно. Очень в мамином духе: рассказать свою историю, почти ничего не открыв о самой себе. Как же нам выяснить, кто она?

– Добиться, чтобы она продолжила рассказывать сказку. А я перерою весь дом до последней щелки. Если здесь есть хоть одна зацепка, то я найду ее.

– Спасибо, Мер, – сказала Нина. – Здорово, что ты со мной заодно.

За ужином Нина изо всех сил старалась вести себя как обычно. Она выпила водки, опустошила тарелку и попыталась начать беседу, но все это время поглядывала на мать, размышляя, кто же она такая. Нина с трудом удержалась, чтобы не задать этот вопрос вслух. Как журналистка, она хорошо понимала, что необходимо правильно выбрать момент и что нельзя спрашивать, если заранее не знаешь ответ. Мередит, судя по всему, занимали те же мысли.

Когда мать поднялась и объявила, что слишком устала и не будет сегодня рассказывать сказку, Нина едва не вздохнула от облегчения.

Она помогла Мередит убрать со стола (впрочем, толку от ее помощи было немного), поцеловала сестру, когда та уходила, и устроилась в кабинете отца. После чего села за компьютер и принялась искать информацию о Ленинграде двадцатых и тридцатых годов. Информации было море, вот только ответов она не дала.

Наконец, около двух часов, она с отвращением выключила компьютер. Она не сумела найти ни одного конкретного факта, который можно привязать к сказке. По сути, ничего нового она не выяснила Действие сказки происходит в Ленинграде при Сталине – это всё.

Постукивая по столу ручкой, Нина принялась перечислять вслух все, что им было известно, и тут ее взгляд упал на блокнот с заметками.

Из-под блокнота торчал краешек конверта с письмом от профессора. Она достала письмо и перечитала его, стараясь вникнуть в каждое слово. Ленинград. Участие. Исследование. Понимаю.

Мать знала, видела или пережила нечто важное – настолько важное, что этому посвятили научный проект.

Но что именно?

Большой террор? Сталинские репрессии? Может, мать была прима-балериной?..

Хватит, сказала себе Нина, переводя взгляд на потертую зеленую папку с русскими буквами. Затем вернулась к письму.

Что же вам от нее было нужно, Василий Адамович?

Когда она произнесла его имя, в голове будто щелкнуло.

Ответ – в подписи.

Первую букву имени – Vasily — он написал по-русски как «В». Та же буква написана на оборванном ярлычке папки.

С колотящимся сердцем Нина придвинула к себе папку с русской надписью. Кажется, после первой «а» там пробел? Что, если это имя и фамилия? Нина отбросила слово после пробела и стала думать о первых четырех буквах.

Она поискала в интернете кириллический алфавит и нашла в нем буквы, которые стояли на папке.

Первое слово – это имя из сказки. Вера.

Остальные буквы складывались в слово «Петровна».

Нина почитала в интернете про русские имена. Сначала идет личное имя, затем отчество, то есть имя отца с добавлением суффикса, и, наконец, фамилия. На папке написаны имя и отчество: Вера Петровна, то есть Вера, дочь Петра.

Нина откинулась на спинку кресла. Она чувствовала прилив адреналина – как и всегда, когда удавалось найти зацепку. Значит, Вера – реальная личность. Достаточно реальная, чтобы подписать ее именем папку, и достаточно важная, чтобы двадцать лет эту папку хранить.

Конечно, это открытие не проливало свет на вопросы, они по-прежнему ничего не знают о матери, а продолжать искать в интернете, не зная фамилии, просто бессмысленно. Но, возможно, профессор зачем-то изучал биографию Веры и в этом письме просит их мать поделиться известными ей деталями. Конечно, все еще остается шанс, что мать – это и есть Вера. А может, Ольга. Но эту загадку придется разгадывать как-то иначе.

Василий Адамович знал, что между их матерью и Верой есть какая-то связь, и его исследование тоже явно имеет к этому отношение.

Придя к такой мысли, Нина составила план.

Глава 17

В пять сорок семь прозвонил будильник, и Мередит отправилась на пробежку. Собаки, соперничая за ее внимание, неслись рядом.

К семи часам она уже была в питомнике и вместе со старшим садовником обходила ряды деревьев: они проверили, как поспевают плоды, обсудили последствия заморозков и упаковочные мешочки, в которые будут помещены яблоки. В десять утра она сидела за своим столом и изучала прогнозы на урожай.

Но из головы у Мередит не шла сказка матери.

Я спрошу напрямую: ты – это Вера?

Эта идея наливалась и постепенно созревала, как молодое яблоко. То, что знакомый с детства сюжет, которому она не придавала никакого значения, вдруг оказался по-настоящему важным, выглядело нереальным. Все равно что обнаружить: безымянная картина, висящая над камином, – это неизвестная работа Ван Гога.

Однако дело обстояло именно так. В детстве она слушала эту сказку, не задавая никаких вопросов и не особо в нее вникая, – но, наверное, все дети относятся к семейным рассказам похожим образом: чем чаще их слышишь, тем меньше о них задумываешься.

Мередит отложила отчеты и включила компьютер. Весь следующий час она вбивала в поисковую строку все, что могла придумать: Ленинград, Сталин, Вера и Ольга, Фонтанка, Большой террор, Медный всадник. Ничего толкового она так и не нашла – лишь новые подтверждения, что действие сказки происходит в реальных декорациях.

Зато она отыскала длинный список публикаций Василия Адамовича. Он изучил едва ли не все вехи советской истории – Октябрьская революция, расстрел царской семьи, приход к власти Сталина, террор 1930-х, нападение Гитлера, война и победа в ней, смерть Сталина, холодная война, Чернобыль. Казалось, он написал про все, что только успели пережить русские в двадцатом столетии.

– Да уж, очень полезно, – пробормотала Мередит, постукивая по столу ручкой.

Она добавила к имени профессора слово «пенсия», и одна из ссылок неожиданно привела ее к газетной статье.

Доктор Василий Адамович, бывший профессор русистики в Аляскинском университете Анкориджа, ныне пенсионер, вчера вечером перенес инсульт в своем доме в Джуно. Академическое сообщество ценит профессора Адамовича за его необычайную работоспособность, близкие также отмечают, что он отличный садовод и знаток историй о привидениях. В 1989 году профессор Адамович отошел от преподавания и часто работал как волонтер при районной библиотеке. Сейчас он проходит реабилитацию в местной больнице.

Мередит сняла телефонную трубку и набрала номер справочной. Телефонистка не смогла найти в Джуно никакого Василия Адамовича. Ощущая досаду, Мередит запросила номер библиотеки.

– В реестре несколько номеров, мэм.

– Продиктуйте мне все, – попросила Мередит, а затем записала номера всех отделов.

С четвертой попытки она дозвонилась куда нужно.

– Здравствуйте, я бы хотела поговорить с Василием Адамовичем.

– Надо же, – ответила женщина, – про Васю давненько никто не спрашивал, даже грустно.

– Он ведь работал у вас волонтером?

– Много лет, два раза в неделю. Старшеклассники его просто обожали.

– Я пытаюсь найти его…

– Насколько я знаю, он живет в доме престарелых.

– Не можете сказать, в каком именно?

– К сожалению, нет, но… вы его подруга?

– С ним была знакома моя мама. Правда, давно.

– Вы слышали об инсульте?

– Да.

– Мне говорили, что он в плохом состоянии. С трудом разговаривает.

– Понятно. Что ж, спасибо за помощь.

Как только Мередит повесила трубку, дверь открылась и в кабинет вошла Дэйзи.

– На складе кое-какие проблемы. Это не срочно, но Гектор просил, чтобы ты заглянула туда в течение дня, когда будешь свободна. Если у тебя завалы, то я могу разобраться сама.

– Да, – сказала Мередит, – давай.

– А потом полечу на Таити.

– Ага.

– За счет компании.

– Ясно. Спасибо, Дэйзи.

Дэйзи решительно пересекла кабинет и села на стул, стоявший перед столом Мередит.

– Так, – она скрестила руки, – выкладывай.

Мередит вскинула голову. Сказать по правде, Дэйзи застигла ее врасплох. О чем она только что говорила?

– Что?

– Я сказала, что лечу на Таити за счет компании.

Мередит рассмеялась.

– Так и быть, признаю, я не слушала.

– Что-то случилось?

Мередит подумала, что Дэйзи связана с их семьей столько, сколько она себя помнит.

– Как ты познакомилась с моей мамой?

Дэйзи удивленно вздернула брови-ниточки.

– Хм, надо подумать. Мне было лет десять, наверное. Может, меньше. Шумиха поднялась из-за нее страшная, это я помню. Еще бы: до войны твой папа ухаживал за Салли Герман, а домой вернулся женатым на другой женщине.

– Значит, он почти ее не знал.

– Трудно сказать. Но влюблен был по уши. Моя мама говорила, что в жизни такого не видела. Она тогда выхаживала Аню.

– Кто?

– Моя мама. Почти весь год после ее приезда.

Мередит нахмурилась:

– В смысле – выхаживала?

– Аня в то время болела. Разве ты не знала? Кажется, она почти год не вставала с постели, а потом вдруг поправилась. Мама думала, что они подружатся, но Аня есть Аня.

Ничего себе новость. На памяти Мередит мать даже не простужалась ни разу.

– Чем болела? Что за болезнь?

Как можно слечь на год, а потом внезапно поправиться?

– Я не знаю. Мама мало что мне рассказала.

– Спасибо, Дэйзи.

Она проследила, как Дэйзи выходит из кабинета и закрывает дверь.

Следующие пару часов Мередит старалась сосредоточиться на делах, но мысли ее снова и снова возвращались к матери.

К пяти вечера ей надоело притворяться, что она работает, и она решила поехать домой.

– Дэйзи, разберешься с проблемой на складе? – попросила она перед выходом. – Если что-то серьезное, то звони. Я на сегодня все.

– Разберусь, конечно.

Десять минут спустя она уже входила в дом матери, где ее встретил запах свежеиспеченного хлеба. Мать хозяйничала на кухне в широченном белом фартуке, руки у нее были в тесте. Как обычно, хлеба она напекла на целую армию. Морозильник в гараже уже забит буханками.

– Привет, мам.

– Ты сегодня рано.

– Работы было немного, так что я решила заняться упаковкой твоих вещей. Как закончу, сможешь проверить, не отдаю ли я что-нибудь лишнее.

– Делай как считаешь нужным.

– Тебе все равно, что я оставлю, а что отдам?

– Да.

Мередит не нашлась что ответить. Неужели для матери вообще ничто не имеет значения?

– А где Нина?

– Ушла по каким-то делам с час назад. Камера у нее с собой, так что…

– Так что вернется неизвестно когда.

– Именно.

Мать снова принялась за тесто.

Мередит постояла на кухне еще с минуту, потом вернулась к входной двери, сняла куртку и повесила ее на крючок. Она направилась по коридору к папиному кабинету, но на полпути остановилась. Разбирая вещи матери, она не задавалась целью что-нибудь среди них отыскать – не проверяла карманы и не рылась в глубине ящиков.

Бросив взгляд в сторону кухни, где мать месила тесто, Мередит свернула на лестницу и поднялась в родительскую спальню.

С правой стороны просторной, длинной гардеробной висели в ряд черные и серые вещи матери – почти все из мягкой мериносовой шерсти или хлопка с начесом: водолазки, кардиганы, длинные юбки и свободные брюки. Ничего модного, нарядного или дорогого.

Одежда, в которой тебя не видно.

Мысль эта возникла из ниоткуда и удивила даже ее саму. А ведь это можно было заметить давно, стоило лишь приглядеться. Сказка побудила их посмотреть на все – а главное, друг на друга – по-новому. За этой мыслью последовала еще одна. Почему же тот спектакль на Рождество – и сама сказка – задели мать так сильно? Прежде Мередит думала, что совершила в тот день ошибку, выбрав сказку для спектакля, и поэтому мать разозлилась на нее.

Но что, если дело вовсе не в Нине и Мередит? Может, мать просто не могла смотреть, как ее история разгрывается на сцене?

Пройдя вглубь гардеробной, Мередит посмотрела на комод. Возможно, именно тут лежит то, что прольет свет на мамину жизнь. Наверняка. Разве есть хоть одна женщина, которая не хранила бы в укромном месте какую-нибудь памятную вещицу?

Мередит прикрыла дверь, оставив только узенькую щель, вернулась к комоду и выдвинула верхний ящик. В нем лежало белье, аккуратно сложенное в три стопки: белое, серое, черное. Рядом свернутые в клубки носки таких же расцветок, в углу пара бюстгальтеров. Она пошарила под вещами, провела пальцами по гладкому деревянному дну ящика. Морщась от охватившего ее чувства вины, Мередит все же принялась и за второй, и за третий ящик, где так же аккуратно были сложены футболки и свитера. Наконец, опустившись на колени, Мередит открыла нижний ящик. Внутри оказались пижамы, ночные рубашки и старомодный купальник.

Никаких тайн. Ничего более интимного, чем белье.

С разочарованием и чувством стыда Мередит задвинула ящики. Вздохнув, поднялась и оглядела одежду на вешалках. Все в идеальном порядке. Каждая вещь на своем месте. Из общей гаммы выбивалось только сапфирово-синее шерстяное пальто, висевшее в самой глубине гардеробной.

Мередит узнала это пальто. Она видела его на матери только однажды, еще в детстве, когда они всей семьей ходили на постановку «Щелкунчика». Папа изо всех сил уговаривал мать пойти, закружил ее в объятьях, поцеловал и сказал: «Ну пожалуйста, Аня, всего разок…»

Мередит сняла пальто с перекладины. Кашемировое, сшитое по моде сороковых годов: широкие плечи, приталенное, свободные рукава с манжетами. От ворота к талии шел ряд люцитовых пуговиц с замысловатым рельефом. Мередит надела пальто; шелковая подкладка показалась ей невероятно мягкой. Сидело оно на удивление хорошо, и, стоя в нем, Мередит представила себе мать молодой улыбчивой девушкой, которой нравится кашемир.

Но матери это пальто, похоже, не нравилось – надевала она его слишком редко. Впрочем, и избавиться от него она не пыталась, что неожиданно для женщины, которая почти ничего не сохраняла из сентиментальных побуждений. Хотя, может, она не выкидывала пальто, потому что не хотела расстраивать мужа. Стоило оно, наверное, дорого.

Мередит сунула руки в карманы и осмотрела себя в полный рост, покрутившись перед зеркалом.

Тут-то она и заметила, что к подкладке возле одного из карманов что-то подшито.

Нащупав слегка разъехавшийся шов тайника, она надорвала его и извлекла небольшую мятую и выцветшую черно-белую фотографию.

Мередит вгляделась в снимок. Изображение было довольно размытым, и потертости на местах сгиба мешали его рассмотреть, но на фото явно были два ребенка, держащихся за руки, на вид лет трех-четырех. Сперва Мередит решила, что это она и Нина, но разглядела пальто и сапожки детей – слишком теплые, да и фасон устаревший. Она перевернула снимок и на обороте увидела надпись на русском.

– Мередит!

Она покраснела, не сразу сообразив, что голос принадлежал Нине, которая, громко топая, поднималась по лестнице.

– Нина, я тут, – приоткрыв дверь гардеробной, позвала Мередит.

В брюках, камуфляжной футболке и походных ботинках Нина выглядела так, будто собралась на сафари.

– Вот ты где. А я повсюду тебя…

Мередит схватила ее за руку и втащила в гардеробную.

– Мама на кухне?

– Кто же еще накормит хлебом всех голодающих мира. Да, она там. А что?

Мередит сунула руку в карман пальто.

– Смотри, что я нашла.

– Ты что, рылась в ее вещах? Умница. Не знала, что ты на такое способна.

– Просто посмотри.

Нина взяла фотографию, довольно долго вглядывалась в нее, а потом посмотрела на обратную сторону. Увидев надпись на русском, она снова перевернула снимок.

– Вера и Ольга?

Сердце Мередит на мгновение замерло.

– Думаешь?

– Непонятно, девочки это или мальчики. Но вот этот ребенок чем-то похож на маму, тебе не кажется?

– Честно? Не знаю. Что будем делать со снимком?

Нина подумала.

– Пока оставь его тут. Потом заберем. Расспросим маму, когда придет время.

– Она поймет, что я шарила в ее вещах.

– Нет. Она сразу подумает на меня. Я же журналистка, забыла? Шпионить – моя профессия.

– Дэйзи рассказала мне, что мама чем-то болела, когда только вышла замуж за папу. Все думали, что она умрет.

– Мама? Болела? Она же даже не простужается никогда.

– Именно. Странно, правда?

– Теперь я точно уверена в своем плане, – сказала Нина.

– Каком еще плане?

– За ужином расскажу. Мама тоже должна услышать. Ладно, идем.

Нина проследила, как Мередит возвращает фотографию в потайной карман и вешает пальто на место. Затем они спустились по лестнице.

Мать сидела за столом. Повсюду громоздились буханки хлеба, среди которых затерялись пакеты из располагавшегося неподалеку китайского ресторанчика.

Нина перенесла картонные коробочки с китайской едой на стол и расставила их вокруг графина с водкой и рюмок.

– Можно мне вина? – попросила Мередит.

– Можно, – рассеянно ответила Нина, наливая две рюмки вместо обычных трех.

– Ты сегодня какая-то… возбужденная, – сказала мать.

– Как собака, встречающая почтальона, – добавила Мередит, когда сестра села за стол напротив нее.

– У меня для вас сюрприз. – Нина подняла рюмку: – Ваше здоровье.

– Что за сюрприз? – спросила Мередит.

– Сначала поговорим. – Нина потянулась за говядиной с брокколи и положив себе на тарелку. – Хм-м… Больше всего на свете я люблю путешествовать. Я обожаю страсть во всех ее проявлениях. А мой мужчина отчего-то хочет, чтобы я остепенилась.

Таких откровений Мередит не ожидала, однако, к своему удивлению, решила не понижать ставку.

– Я люблю покупать красивые вещи. Когда-то я мечтала открыть целую сеть сувенирных лавок «Белые ночи». А мой муж… от меня ушел.

Мать внимательно на нее посмотрела, но промолчала.

– Я не знаю, что с нами будет дальше, – после паузы продолжила Мередит. – Наверное, так бывает. Иногда любовь попросту… испаряется.

– Неправда, – возразила мать.

– Но отчего тогда…

– Нужно цепляться изо всех сил, – сказала мать, – до крови сжимать кулаки, но не отпускать.

– Поэтому вы с папой так долго были счастливы?

Мать придвинула к себе коробку с лапшой.

– А ты думаешь, о чем я?

– Твоя очередь, – напомнила ей Нина.

Мередит чуть ее не пнула. В кои-то веки они по-настоящему разговаривали, а Нина опять перевела все в игру.

Мать опустила взгляд на тарелку.

– Больше всего я люблю готовить. Мне нравится чувствовать жар очага в холодную ночь. А кроме того, я… – Она вдруг замялась.

Мередит подалась вперед в ожидании продолжения.

– А еще я много чего боюсь.

С этими словами мать взяла вилку и приступила к еде.

Мередит в изумлении откинулась на спинку стула. Трудно поверить, что мать может испытывать страх, и тем не менее, раз она призналась им в этом, это должно быть правдой. Она так и хотела спросить, чего же та боится, но, подумав, не рискнула.

– А теперь мой сюрприз, – с улыбкой сказала Нина. – Мы отправляемся на Аляску.

– Кто «мы»? – нахмурилась Мередит.

– Ты, мама и я. – Нина вытащила откуда-то из-под стола три билета. – Мы едем в круиз.

Мередит потеряла дар речи. Конечно, она могла воспротивиться, сослаться на работу, на собак, которых надо кормить, – да на что угодно, – но в глубине души ей хотелось туда поехать. Будет полезно на время сбежать от питомника, от своего кабинета, от необходимости говорить с Джеффом. А складом сможет управлять Дэйзи.

Мать медленно подняла взгляд. Ее лицо побледнело, зато голубые глаза так и сверкали.

– Ты везешь меня на Аляску? Зачем?

– Ты сказала, что это твоя мечта, – простодушно ответила Нина. В ее голосе звучала такая нежность, что Мередит была готова ее расцеловать. – И твоя тоже, Мер.

Мать покачала головой и попыталась что-то возразить, но Нина продолжила:

– Нам всем нужна эта поездка. Мы должны держаться вместе, втроем, и я очень хочу показать маме Аляску.

– В обмен на оставшуюся часть сказки, – сказала мать.

Повисла неловкая пауза.

– Да, мама. Мы хотим узнать окончание… сказки, но с поездкой это не связано. Просто я видела, с каким выражением лица ты говорила в тот раз об Аляске. Ты и правда об этом мечтала, мам. Разреши нам с Мередит тебя туда отвезти.

Мать встала, прошла в столовую. Сквозь застекленные двери она посмотрела на свой цветущий сад.

– Когда выезжаем?

Наутро Нина расположилась с камерой в руках у ограды питомника и стала наблюдать, как на участок стекаются рабочие. Женщины направлялись в сарай, где им предстояло упаковать яблоки из холодильных камер для экспорта. Через пару месяцев, как известно Нине, эти же женщины будут отсортировывать урожай по качеству. Между рядами яблонь, в тени ветвей, сновали садовники в выцветших джинсах, почти все черноволосые и смуглые. Работники то взбирались, то спускались по стремянкам и осторожно оборачивали поспевавшие яблоки в мешочки для защиты от насекомых и непогоды.

Нина уже собиралась вернуться в дом, когда перед гаражом резко затормозила запыленная синяя машина. Водительская дверь распахнулась, и, увидев эту темную с проседью шевелюру, Нина сорвалась с места.

– Дэнни! – Она с разбегу уткнулась в него. Он качнулся, едва не упал, но Нину не выпустил.

– Не так-то легко тебя выследить, Нина Уитсон.

Широко улыбаясь, она сжала его руку.

– Но у тебя получилось. Пойдем, я тебе все покажу.

С неожиданной гордостью она провела его по питомнику, который так любил ее отец. По пути она делилась с Дэнни историями из прошлого, но больше всего говорила о сказке матери. Уже возле дома она спросила:

– Почему ты приехал?

Он улыбнулся.

– Все по порядку, милая. Где твоя спальня?

– На втором этаже.

– Черт, – сказал он, – придется мне попотеть.

– Это будет стоить того. Обещаю. – Нина куснула его за мочку уха.

Он подхватил ее на руки и понес наверх, в их с сестрой бывшую детскую.

– Чирлидерша, значит? – спросил он, кивнув на красно-белые помпоны, которые пылились в углу. – Почему я об этом ни разу не слышал?

Она расстегнула на нем рубашку и стала исступленно его раздевать, в сладостном томлении предвкушая его прикосновения. Когда они оба, голые, упали на кровать, он принялся ласкать ее с той же исступленностью. Он разжигал в ней огонь, по-другому не скажешь. Оргазм был таким ярким, что Нине показалось, будто она взорвалась.

Дэнни перекатился на бок, оперся на локоть и посмотрел ей в глаза. Его загорелое лицо избороздили морщинки, возле глаз они напоминали крошечные порезы. Черные кудри взлохматились. Он улыбался, но словно бы чуть натянуто, и в его взгляде сквозила грусть.

– Ты спросила, почему я приехал.

– Даже не дашь отдышаться?

– Ты уже отдышалась, – ответил он.

По этим словам и по его взгляду она сразу все поняла.

– Ясно. – Нине стоило труда спокойно посмотреть ему в глаза. – Так почему?

– Я был в Атланте. Подумал, что стоит доехать и до тебя.

– В Атланте? – переспросила она, хотя прекрасно знала, что это значит. Это понятно любому журналисту.

– Си-эн-эн. Они предложили мне собственную авторскую программу. Экспертный анализ событий в мире. – Он улыбнулся. – Я устал, Нина. Я уже пару десятков лет мотаюсь по свету, простреленная нога вечно ноет, и мне надоело пытаться поспеть за молодежью. Но больше всего… я устал постоянно быть в одиночестве. Я не против кататься по миру, если бы было куда возвращаться.

– Поздравляю, – пробормотала Нина упавшим голосом.

– Выходи за меня, – сказал он, и она едва не расплакалась, глядя в его серьезные глаза. В голове пронеслась нелепая мысль: нужно было чаще его фотографировать.

– Если я скажу «да», – она дотронулась до его лица, провела пальцами по непривычно гладко выбритой коже, – то сможешь ли ты отказаться от Си-эн-эн и поехать со мной жить в Африку? Или на Ближний Восток, или в Малайзию? Так, чтобы я могла в любой день сказать: «Хочу настоящей тайской еды», и мы бы тут же сели на самолет?

– Милая, у нас с тобой уже все это было.

– И чем же мне заниматься в Атланте? Печь персиковый пирог и ждать тебя дома, держа наготове стаканчик скотча?

– Перестань. Я же знаю тебя.

– Уверен?

Она чувствовала себя так, будто падала в пропасть. В глазах щипало, а желудок скручивало. Разве может она сказать ему «да»? Разве может сказать «нет»? Она любит его, вне всяких сомнений. Но как быть со всем остальным? Семья, домик в черте города или в предместье, постоянный адрес? Как она такое выдержит? Сейчас она ведет жизнь, о которой мечтала. Она просто-напросто неспособна пустить корни, это для людей вроде ее отца или сестры, для людей, которым требуется надежная твердая почва под ногами. И если бы Дэнни действительно ее любил, он бы это понимал.

– Поехали со мной в Атланту на выходные. Поспрашиваем людей, посмотрим, какие там есть варианты. Ты же фотограф с мировым именем, черт побери. Да они передерутся за возможность нанять тебя. Прошу тебя, милая, прошу, дай нам шанс.

– Я еду на Аляску с мамой и Мередит.

– Я привезу тебя обратно к нужному времени, обещаю.

– Но… мамина сказка…. Я должна еще кое-что изучить. Я не могу сейчас уехать. Может, через две недели, когда мы вернемся…

Дэнни отстранился.

– У тебя всегда найдется новый горячий сюжет, да, Нина?

– Зачем ты так? Речь идет о семейной истории, и я обещала отцу. Нельзя просить меня все это бросить.

– Разве я об этом прошу?

– Ты знаешь, о чем я.

– Мне-то казалось, я предложил тебе выйти за меня, но ответа не получил.

– Дай мне время.

Дэнни наклонился и поцеловал ее, на этот раз поцелуй был медленным, нежным и грустным. Когда он привлек Нину к себе и они снова занялись любовью, она открыла для себя то, чего прежде не знала: секс может выражать очень многое, в том числе прощание.

Мередит много лет не была в отпуске без Джеффа и девочек. Складывая и перепаковывая чемодан, она все сильнее загоралась предстоящей поездкой. Она всегда мечтала побывать на Аляске.

Так почему же до сих пор этого не сделала?

Когда такой вопрос возник у нее в голове, ей пришлось оторваться от сборов. Она уставилась на открытый чемодан, который лежал на кровати, но вместо аккуратно сложенного белого свитера увидела только пустынную панораму своей жизни.

Обычно именно Мередит организовывала семейные путешествия, но выбрать направление каждый раз предоставляла другим. Джиллиан грезила о Большом каньоне, и как-то летом они сходили туда в поход; Мэдди обожала гавайскую тему, и после двух поездок на острова за ней окончательно закрепилось звание главной гавайки; Джефф любил кататься на лыжах, и поэтому они каждый год отправлялись на курорт Сан-Валли.

Но на Аляску они не ездили ни разу.

Как же так вышло? Почему Мередит пренебрегала своей мечтой? Наверное, она думала, что еще успеет осуществить ее, как будто можно девятнадцать лет ставить на первое место дочерей, а потом сменить курс и позаботиться о собственном счастье. Словно сделать это не сложнее, чем перестроиться за рулем на соседнюю полосу. Но все вышло иначе – во всяком случае, для нее. Пока Мередит растила детей, она по крупицам растеряла себя, и вернуться к точке отсчета оказалось не так просто.

Она окинула взглядом спальню, тут и там замечая памятные вещицы – осколки ее прежней жизни: семейные снимки, школьные поделки дочерей, сувениры, купленные когда-то давно вместе с Джеффом. Вот фотография возле кровати, и хотя она попадалась ей на глаза каждый день, Мередит уже много лет внимательно на нее не смотрела. На снимке были они с Джеффом, совсем еще юные, – молодая семья с безволосой, светлоглазой девочкой на руках. У Джеффа длинные пшеничные волосы, которые развеваются на ветру, и загорелые щеки. Его улыбка обескураживает искренностью.

В тот день, тысячу лет назад, он посмотрел на Джиллиан и сказал Мередит: Она – это мы с тобой. Все лучшее, что в нас есть.

Мередит вдруг поняла: ей невыносима мысль, что она его потеряет. Схватив ключи от машины, она помчалась к Джеффу на работу. Но стоило Мередит его увидеть, как пришло осознание: не менее сильно она боится потерять себя.

– Я хотела напомнить, что завтра мы уезжаем, – сказала Мередит после невыносимо тягостной паузы.

– Я помню.

– Ты же сможешь пока вернуться домой? Девочки, наверное, будут звонить каждый вечер. Они считают, что ты без меня и дня не можешь прожить.

– Думаешь, они ошибаются?

Он стоял так близко, что Мередит ничего бы не стоило к нему прикоснуться, и хотя ей вдруг ужасно захотелось это сделать, она поборола порыв.

– А по-твоему, нет?

– Когда вернешься, нам надо будет поговорить.

– Что, если… – против воли вырвалось у нее.

– Что, если что?

– Что, если у меня и тогда не будет ответа?

– Спустя двадцать лет брака?

– Они пролетели быстро.

– Это всего лишь один вопрос, Мер. Скажи, любишь ты меня или нет?

Всего лишь один вопрос.

Как может вся жизнь человека сводиться к единственному вопросу?

Пока между ними сгущалась тишина, он взял со стола фотографию в рамке:

– Возьми.

Она посмотрела на снимок и почувствовала, как к глазам подступают слезы. Это была их свадебная фотография. Все эти годы она стояла у него на столе в офисе.

– Ты больше не хочешь хранить ее у себя?

– Я даю ее тебе не поэтому.

Он прикоснулся к щеке Мередит, и в этом нежном касании отозвались все двадцать лет, которые они провели вместе, – вся страсть и вся любовь, все огорчения, что сопутствовали и тому и другому. Ей стало ясно: он отдает фотографию, надеясь, что снимок оживит все это в памяти.

Мередит подняла на него взгляд.

– Я никогда не говорила тебе, что хочу поехать на Аляску. Кажется, я вообще много о чем молчала.

Понимание, которое она прочла в его взгляде, напомнило ей, как хорошо он ее знает. Он был рядом, когда она выпускалась из школы, рожала детей, когда умер ее отец. Большую часть ее жизни он наблюдал за ней пристальнее, чем кто-либо. Когда же она перестала делиться с ним своими мечтами? И почему так случилось?

– Жаль, что не говорила.

– Да. Мне тоже.

– Иногда слова многое могут решить, и твой отец, похоже, всегда это знал.

Мередит кивнула. Как так вышло, что вся ее судьба стала упираться в эту несложную истину? Слова могут решить действительно многое. Весь ход ее жизни определялся сказанными и несказанными словами, а из-за молчания теперь висит на волоске ее брак.

– Моя мама… Она не такая, как мы думали, Джефф. Порой, когда она рассказывает нам сказку, мне кажется… что она словно превращается в незнакомку. Мне даже страшно докапываться до правды, но прекратить я не могу. Я обязана узнать о ней все. Тогда, возможно, я многое пойму о себе.

Он, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

– Хорошей поездки, Мер. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

Глава 18

В Сиэтле стоял один из тех редких безоблачных дней, когда в хрустальной синеве неба, над панорамой города, можно увидеть гору Рейнир. Хотя в это время года набережная еще пустовала, но уже скоро все сувенирные лавки и рыбные рестораны заполонят туристы. Пока, впрочем, город принадлежал лишь местным жителям.

Мередит разглядывала огромный круизный лайнер, пришвартованный к причалу шестьдесят шесть. В порту толпились пассажиры, выстраиваясь в очереди.

– Ну что, вы готовы? – спросила Нина, закидывая рюкзак за спину.

– Не понимаю, как ты можешь путешествовать с одним рюкзаком, – сказала Мередит, волоча чемодан, пока они пробирались к выходу на посадку. Вручив носильщикам багаж, они подошли к трапу, и вдруг мать остановилась.

Мередит чуть на нее не налетела.

– Мам? Все в порядке?

Та поплотнее запахнула черное шерстяное пальто с высоким воротником и оглядела лайнер.

– Мам? – повторила Мередит.

Нина дотронулась до плеча матери.

– Ты же уже пересекала Атлантику, да? – мягко спросила она.

– С вашим отцом, – ответила мать. – Я почти ничего не помню, разве что эти моменты. Посадку. Отплытие.

– Ты была больна, – сказала Мередит.

Мать, похоже, удивилась.

– Да.

– Чем? – спросила Нина. – Что это была за болезнь?

– Не сейчас, Нина. – Мать поправила на плече ремешок сумки. – Давайте найдем наши каюты.

Наверху трапа стоял мужчина в форме. Он проверил их документы и проводил к двум соседним каютам.

– У вас ужин в первую смену, вот номер столика. Багаж принесут в каюты. После отплытия в носовой части подадут коктейли.

– Коктейли? – повторила Нина. – Это мы любим. Ну, леди, поспешим.

– Я вас догоню, – сказала мать, – хочу сначала устроиться.

– Хорошо, – сказала Нина, – только недолго. Нужно отметить начало путешествия.

Мередит прошла вслед за Ниной по роскошному сине-бордовому коридору к носу корабля. На палубе – вокруг бассейна и вдоль бортов – собрались уже сотни пассажиров. Официанты в черно-белых костюмах подавали на сверкающих серебряных подносах разноцветные коктейли с зонтиками. На краю палубы, у стойки с едой, играл ансамбль мариачи[18].

Мередит прислонилась к ограждению и отпила коктейль.

– Так ты расскажешь мне про него или нет?

– Про кого?

– Дэнни.

– А…

– Кстати, сексуальный красавец, да еще и прилетел к тебе через полмира. Почему он так быстро уехал?

Позади них раздался гудок. Их огромный лайнер отчалил от пристани, и все вокруг стали хлопать и радостно кричать. Мать так и не появилась на палубе. Неудивительно.

– Он хочет, чтобы я осела с ним в Атланте.

– Тебя это, похоже, не очень прельщает.

– Я – и намертво осесть? Я не просто обожаю свою работу, а живу ради нее. Да и брак, если честно, совершенно не для меня. Почему нельзя пообещать, что мы будем любить друг друга, и путешествовать до тех пор, пока не станем немощными стариками?

Еще месяц назад Мередит выдала бы в ответ какую-нибудь банальность, сказала бы, что в жизни нет ничего важнее любви, а Нине уже пора задуматься о семье, – но за время, прошедшее со смерти отца, она успела кое-что осознать. Каждое принятое решение направляет человека по новой дороге, и нет ничего проще, чем сбиться с пути. Иногда обосноваться значит застрять на месте.

– Вот что меня в тебе восхищает. Ты всегда следуешь за своей страстью. Не прогибаешься под других.

– Неужели одной любви недостаточно? Что, если я люблю его, но не готова остепениться? Что, если мне никогда не захочется иметь уютный домик и кучу детей?

– Это твое решение, Нина. Только ты знаешь, что для тебя будет лучше.

– Если бы ты могла начать все сначала, ты бы все равно выбрала Джеффа? После всего, что случилось?

Мередит не задавалась таким вопросом, и все же ответ пришел сам собой. Здесь, в окружении незнакомых людей и воды, ей почему-то было легче во всем себе признаться.

– Да, я бы все равно за него вышла.

– Ну, – Нина приобняла ее, – а говоришь, не знаешь, чего хочешь.

– Ненавижу тебя, – шутливо сказала Мередит.

Нина сжала ее плечо.

– Врешь. Ты меня любишь.

Мередит улыбнулась:

– Похоже, что так.

Управляющая рестораном проводила их за стол возле большого окна. За ним на мили кругом простирался океан, волны искрились в лучах закатного солнца. Когда они расселись, мама поблагодарила управляющую и улыбнулась.

В этой улыбке было столько тепла, что Мередит растерялась. Хотя она уже много лет заботилась о маме, эту обязанность ей приходилось втискивать в и без того плотный график, поэтому о том, чтобы внимательно приглядеться к ней, речи не шло. Почти не замечая маму, Мередит сразу шла к отцу. И даже в последние пару месяцев, когда они с ней так часто оставались наедине, не удавалось ощутить близость. Всю жизнь Мередит получала от матери только холод и отстраненность и потому не думала, что та способна на что-то еще.

Улыбка, которую Мередит видела сейчас, словно принадлежала совсем другой женщине. Загадки внутри загадок. Неужели именно это им предстоит обнаружить во время поездки? Неужели их мама все равно что одна из ее любимых матрешек? И если так, то откроется ли им когда-нибудь та сущность, которая запрятана в глубине?

Управляющая раздала им меню, пожелала приятного аппетита и удалилась.

Когда через пару минут подошел официант, никто не решался заговорить.

– Нам нужно выпить, – сказала наконец Нина. – Налейте нам водки. Русской. Лучшей, что у вас есть.

– Ну уж нет, – возразила Мередит, – я не собираюсь пить чистую водку во время отпуска. – Она улыбнулась официанту: – Мне, пожалуйста, клубничный дайкири.

– Ладно, – согласилась Нина. – А мне рюмку водки и «маргариту» со льдом. И не жалейте соли.

– Водку и бокал вина, – попросила мама.

– Добро пожаловать в клуб анонимных алкоголиков, – пошутила Мередит.

Мама, к их изумлению, улыбнулась.

– За нас, – объявила Нина, когда подали напитки. – За Мередит, Нину и Аню Уитсон. За то, что мы наконец вместе.

Мама вздрогнула, и когда они чокались, Мередит заметила, что та избегает их взглядов.

Она невольно стала разглядывать маму: та смотрела на бескрайнее синее море, и в уголках губ у нее собрались крошечные морщинки. Казалось, только с приходом ночи ее лицо теряло вечную напряженность. Мама разговаривала с ними, добавила в общий котел еще три новых факта, но даже после двух бокалов вина не расслабилась, а казалась еще более обеспокоенной. Покончив с десертом, она тут же встала из-за стола.

– Я пойду к себе в каюту, – сказала она. – Вы со мной?

Нина сразу вскочила, а Мередит замялась.

– Ты уверена, мам? Мне кажется, тебе стоит сегодня отдохнуть. А сказку можем отложить до завтра.

– Спасибо, – ответила мама, – но нет. Пойдем.

Она решительно направилась к выходу.

Мередит с Ниной поспешили за ней. Они заскочили к себе в каюту, чтобы переодеться во что-то более удобное. Мередит только дочистила зубы, когда Нина подошла к ней сзади и коснулась ее плеча:

– Я хочу показать ей ту фотографию и спросить, кто эти дети.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Ты паинька, которая соблюдает все правила и всегда хочет быть деликатной, – усмехнулась Нина. – А я не такая. Можешь сказать, что ты ничего об этом не знала. Доверишься мне?

– Ладно, – согласилась Мередит.

Они вышли в коридор и постучались в соседнюю дверь. Мама впустила их в свою каюту – просторную, состоящую из двух комнат, где, как и стоило ожидать, царила безупречная чистота: ни разбросанной одежды, ни каких бы то ни было личных вещей на виду. Единственное, что привлекало внимание, – это чайник и три чашки, которые стояли на журнальном столике.

Мама налила себе чаю и прошла в уголок, где устроилась в кресле и укрыла колени пледом.

Мередит села на небольшой диван напротив нее.

– Перед тем как мы погасим свет, мам, – сказала Нина, – я хочу тебе кое-что показать.

Та посмотрела на нее:

– И что же?

Нина подошла к ней. Мередит будто в замедленной съемке увидела, как она достает фотографию из кармана и протягивает матери.

Та глубоко вздохнула. Ее лицо, и без того бледное, сделалось восковым.

– Вы что, рылись в моих вещах?

– Мы знаем, что действие сказки происходит в Ленинграде и что она основана на реальности. Кто такая Вера, мама? И кто эти дети?

Мама покачала головой:

– Не спрашивайте.

– Мы твои дочери, – осторожно сказала Мередит, стараясь сгладить Нинин напор. – Мы хотим узнать о тебе больше.

– Папа тоже хотел, чтобы мы сблизились, – добавила Нина.

Мама опустила взгляд на снимок, который дрожал в ее пальцах. В каюте повисла такая тишина, что можно было услышать, как волны бьют в борт.

– Вы правы. Это никакая не сказка. Но если вы хотите услышать всю историю, то дайте мне рассказать ее тем способом, каким я умею.

– Но кто…

– Не нужно вопросов, Нина. Просто слушайте. – Пусть мама и выглядела уставшей и бледной, голос ее звучал очень твердо.

Нина села на диван рядом с Мередит и взяла сестру за руку.

– Ладно.

– Тогда приступим.

Мама откинулась на спинку кресла. Ее пальцы заскользили по гладкой поверхности фотографии. Впервые она начала рассказ при свете.

– В тот день, в Летнем саду, Вера полюбила Сашу, и она знала, что никогда его не разлюбит. Неважно, что ее мать не принимает его и считает опасным интерес к поэзии. Вера молода и безумно влюблена в мужа, а рождение дочери кажется ей настоящим чудом. Они дают девочке имя Анна, и ребенок озаряет Верину жизнь. Когда спустя год на свет появляется Лев, Вера уверена, что большего счастья нельзя и представить, пусть Советский Союз и переживает темные времена. Весь мир знает о преступлениях Сталина, о том, как пропадают и погибают люди. А Вера и Ольга, которые по-прежнему боятся даже упоминать об отце, знают об этом лучше, чем кто-либо. Но в июне 1941 года нет причин для беспокойства – по крайней мере, так кажется Вере, когда она, стоя на коленях, возится в их

маленьком огороде. Здесь, на окраине города, у них с Сашей небольшой участок земли, где они выращивают овощи, которые пригодятся во время долгой и снежной ленинградской зимы. Вера все так же работает в библиотеке, а Саша поступил в университет, и ему преподают там то, что разрешено Сталиным. Они живут как подобает честным советским гражданам – во всяком случае, стараются не выделяться, ведь черные экипажи теперь на каждом шагу. Саше остался год до конца учебы, а после этого он надеется получить место преподавателя в одном из университетов.

– Смотри, мамочка! – кричит Лев, протягивая ей маленькую, недозрелую светло-оранжевую морковку. Вера знает, что надо его отчитать, но при виде его заразительной улыбки не может злиться. Ему четыре, он такой же смешливый, как его папа, и у него такие же золотистые кудри.

– Закопай морковку обратно, Лева, пусть еще немного подрастет.

– Я говорила, не нужно выдергивать, – вставляет пятилетняя Аня; она столь же серьезна, сколь беззаботен ее младший брат.

– Правильно, – говорит Вера, еле сдерживая улыбку. Ей всего двадцать два, но после рождения детей пришлось повзрослеть. Только оставаясь вдвоем, они с Сашей еще могут ощутить себя молодыми.

Когда работа в огороде окончена, Вера подзывает детей, берет их за руки и отправляется в долгий обратный путь.

Добравшись до Ленинграда, они обнаруживают, что на улицах не протолкнуться: повсюду носятся и кричат люди. Может, это белые ночи так взбудоражили всех? Ближе к мосту через Фонтанку Вера слышит беспокойный гомон, возбужденные голоса, выкрики.

Вдруг раздается писк репродуктора, и тишину, как копье, пронзает слово: «Внимание». Стиснув руки детей, она проталкивается через толпу к динамику как раз к тому моменту, когда начинается объявление.

«Граждане и гражданки… сегодня, в четыре часа утра, без всякого объявления войны, германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза!..»

Диктор продолжает говорить, но Вера уже не слушает. Она думает только о том, как скорее попасть домой.

Задолго до того, как они добираются до квартиры на набережной Мойки, дети начинают плакать. Но Вера не обращает на них внимания. Она не только мать, которая сжимает ладони своих малышей, но еще дочь и жена, и сейчас ей нужно скорее увидеть маму и мужа. Она тащит детей вверх по грязным ступеням, вдоль коридоров, погруженных в гнетущую тишину. Свет в их комнате погашен, и глаза не сразу привыкают к темноте.

Мама и Ольга, по-прежнему в рабочей одежде, стоят у окна и обклеивают стекла газетами. При появлении Веры мама прерывает работу, шепчет «Слава богу» и обнимает дочь.

– Нам нужно действовать быстро, – говорит мама.

Ольга, доклеив последний газетный обрывок, присоединяется к матери и сестре. Вера видит, что она плакала: на веснушчатых щеках дорожки от слез, рыжеватые волосы растрепались. Когда Ольга нервничает или чего-то боится, она выдирает их целыми клочьями.

– Вера, – распоряжается мама, – ступайте с Олей в магазин. Купите все, что долго не портится. Гречку, мед, сахар, сало. Все, что найдете. А я побегу в кассу и сниму деньги. – Она опускается на корточки перед Аней и Левой. – Посидите тут одни, пока мы вернемся.

Аня тут же принимается ныть:

– Я хочу с тобой, бабушка.

Мама гладит внучку по щеке.

– Теперь многое изменится, и для детей тоже.

Она поднимается, берет сумку, проверяет, на месте ли голубая сберкнижка.

Втроем они выходят из квартиры и закрывают дверь. Как только замок щелкает, по ту сторону двери раздается плач.

Вера смотрит на мать:

– Я не могу бросить их там, запертых…

– Тебе придется привыкать к очень многому, чего ты раньше не могла сделать, – устало говорит мама. – Идем, не то будет слишком поздно.

Небо голубое и ясное, воздух пахнет сиренью, что цветет недалеко от дома. Невозможно поверить, что в такой чудесный день над Ленинградом нависла война… но, свернув за угол и подойдя к сберкассе, они видят, что перед закрытой дверью уже столпились люди: все кричат, размахивают сберкнижками, многие плачут.

– Мы опоздали, – говорит мать.

– Что происходит? – спрашивает Ольга, оглядываясь и беспокойно теребя волосы.

Какая-то старушка издает стон, падает, и в считаные секунды толпа смыкается над ней.

– Касса закрыта. Все разом захотели забрать деньги.

Мать до крови кусает губу и тащит дочерей к продуктовому магазину. Люди волокут все, что только могут унести. Прилавки почти опустели. Цены взлетели в два, а то и в три раза.

Вера не верит глазам. О войне сообщили лишь пару часов назад, но продукты уже закончились, и повсюду паника и отчаяние.

– Мы уже однажды через это прошли, – замечает мама.

Они покупают что еще осталось и на что хватает денег: немного гречки, муки, чечевицы и сала. С этой скромной добычей они бредут домой через заполненные народом улицы и только к шести часам добираются до квартиры.

Вера слышит, как плачут за дверью дети, и сердце у нее сжимается. Она быстро отпирает замок и обнимает детей.

– Мамочка, я соскучился, – бормочет сынишка, уткнувшись ей в шею.

Вера решает, что больше никогда не бросит малышей одних – даже если так велит мама.

– Папа не приходил? – спрашивает она у Ани, дочь молча пожимает плечами.

В это время он уже должен вернуться.

– С ним все хорошо, – говорит мать, – сейчас тяжело перемещаться по городу.

Но Веру все равно грызет тревога, с каждой минутой все более острая. Саша появляется после восьми. Лицо у него грязное, а волосы взмокли от пота.

– Верушка, – он привлекает ее к себе и сжимает так крепко, что у нее перехватывает дыхание, – все трамваи были забиты. Мне пришлось всю дорогу бежать. Ты как? Все в порядке?

– Теперь да, – говорит она.

И сама в это верит.

Той ночью, слушая бабушкин храп в их душной и тесной комнатушке, Вера приподнимается на кровати. Через окна, заклеенные газетами и крест-накрест бумажной лентой, в комнату проникает лишь тусклый свет. Город погружен в неестественную, пугающую тишину. Ленинград будто затаил дыхание и боится даже вздохнуть.

В полумраке их квартира кажется еще меньше, еще теснее. Теперь, когда в комнате стоят три узенькие кровати, а на кухне – кроватки детей, здесь буквально некуда ногу поставить. Семья даже пообедать вместе не может – не хватает ни стульев, ни места.

Мать и Ольга тоже проснулись и сидят на кровати. Саша тихо лежит рядом с Верой.

– Я не понимаю, что нам делать, – шепчет Ольга. В девятнадцать лет ей стоило бы мечтать о любви, о прекрасном будущем, а не размышлять о войне. – Сталин…

– Ш-ш-ш! – Мать бросает взгляд на спящую бабушку. Есть вещи, которые нельзя произносить вслух. Ольге пора бы это запомнить. – Завтра мы как обычно пойдем на работу, – продолжает она, – и послезавтра, и послепослезавтра мы будем делать, что делаем обычно. А пока что надо поспать. Повернись, Оля. Я тебя обниму.

Они снова укладываются, и Вера слышит, как скрипит под ними старенькая кровать. Она ложится рядом с мужем, пытаясь найти в тепле его тела утешение. Света в комнате не хватает, чтобы разглядеть его лицо, она различает только черные и серые пятна, но дышит он размеренно и ровно, и это помогает ей успокоиться. Она гладит его по щеке, ощущает под пальцами мягкую щетину, которая стала для нее столь же родной, как обручальное кольцо на пальце. Она тянется к лицу мужа, чтобы поцеловать, и когда их губы соприкасаются, весь мир на мгновение замирает, но Саша отстраняется и шепчет:

– Тебе нужно быть сильной, Верушка.

– Мы будем сильными, – шепчет она в ответ, теснее прижимаясь к нему.

Спустя два дня они просыпаются посреди ночи от непонятного грохота.

С бешено бьющимся сердцем Вера спрыгивает с постели и, перемахнув через кровать матери, пробирается к детям. Оконные стекла дребезжат от пальбы, из коридора несутся топот и крики.

– Быстрее, – с поразительным спокойствием говорит Саша.

Он собирает всех вокруг себя, пока мать Веры складывает еду – сколько получится унести. Только на улице, когда они стоят среди соседей под бледно-голубым небом, им становится ясно, в чем дело: это советские зенитки готовятся к предстоящим атакам.

Рядом с их домом нет укрытий на случай бомбежек. Мать предлагает соседям объединиться и завтра же обустроить в подвале убежище.

Выстрелы и сверхъестественная тишина сменяют друг друга. Саша смотрит на Веру. На руках у него спит Лева (он и не такое способен проспать), Аня стоит рядом, разглаживая накинутое на плечи одеяло и посасывая большой палец. Она отучилась от этого уже достаточно давно, но война пробудила младенческую привычку.

– Я должен идти на фронт, – говорит Саша.

Вера трясет головой; его взгляд пугает ее сильнее выстрелов.

– Я студент, да еще поэт, – говорит Саша, – а твой отец – враг народа.

– Твои стихи не опубликованы…

– Я под подозрением, Вера, и ты это знаешь. Под подозрением так же, как и ты.

– Ты не можешь уйти. Я тебя не пущу.

– Все уже решено, Вера, – говорит он. – я записался в народное ополчение.

К ним подходит мать, сжимает Верину руку.

– Разумеется, Саша пойдет на войну, – спокойно произносит она, и Вера понимает, что мама пытается предостеречь ее. Нельзя переставать играть роль. Даже сейчас, когда палят зенитки, на их улице маячит черный воронок.

– Так нужно, – говорит Саша. – Красная армия лучшая в мире. Мы быстро зададим немцам жару, и совсем скоро я буду дома.

Вера чувствует, что Аня, которая вцепилась в ее ладонь, ловит каждое слово, да и все соседи, и даже совсем незнакомые люди вокруг – все прислушиваются к их разговору. Она не забыла, что именно полагается чувствовать и говорить, но сомневается, хватит ли ей сейчас сил притворяться. Ведь однажды отец уже сказал очень похожую фразу: «Не волнуйся, Вера. Я всегда буду рядом».

– Пообещай, что вернешься ко мне, – просит она.

– Обещаю, – спокойно говорит Саша.

Но Вера знает, что такие обещания бессмысленны и бесполезны. Повернувшись к матери и уловив в ее взгляде то же понимание, Вера вдруг видит свое детство в новом свете. Ради детей ей придется быть сильной.

– Постарайся сдержать слово, Александр Иванович.

На следующее утро она просыпается до рассвета и в сумрачной тишине отыскивает фотографию, сделанную в день свадьбы.

Сквозь пелену слез она смотрит на их радостные, светлые лица, затем достает фотографию из рамки и, сложив вчетверо, прячет в карман своего пальто.

За спиной слышится шорох, и она чувствует Сашины ладони у себя на плечах.

– Я люблю тебя, Верушка, – нежно говорит он, целуя ее в щеку.

Хорошо, что он не видит ее лица. Ей вряд ли хватило бы сил взглянуть ему в глаза, произнося:

– Я тоже люблю тебя, Саша.

«Возвращайся ко мне».

И он уходит на фронт.

Глава 19

Вере и Ольге повезло с работой. Ольга работает в Эрмитаже, а Вера – в Государственной публичной библиотеке. Проводя дни в тихих, сумрачных кабинетах, обе упаковывают в ящики великие картины и книги, помогая сберечь для следующих поколений культурное наследие страны. Когда рабочий день подходит к концу, Вера в одиночестве бредет домой. Иногда она делает крюк через Летний сад и вспоминает, как познакомилась с Сашей, но с каждым днем ей все труднее воссоздавать тот день в памяти. Ленинград уже не узнать. Медный всадник скрылся под мешками с землей и деревянными щитами, над Смольным натянули маскировочные сетки, а позолоченный шпиль Адмиралтейства спрятали под серым чехлом. Повсюду лихорадочно сооружают бомбоубежища, стоят в очереди за продуктами, копают траншеи. Небо по-прежнему ясное и голубое, и бомбы еще не падают, но все знают, что скоро это случится. Репродукторы каждый день передают новости о продвижении вражеских войск. Никто не верит, что немцы доберутся до Ленинграда, этого волшебного города, возведенного на костях и болотах, но бомбардировщики врага появятся. Можно не сомневаться.

По дороге домой Вера заходит в сберкассу и снимает с книжки двести рублей – разрешенную в месяц сумму. Получив деньги, она встает в очередь за тремя буханками хлеба и маслом. Сегодня ей повезло: после долгого ожидания ей достаются продукты. Бывало, они кончались ровно тогда, когда она подходила к прилавку.

Когда к восьми она добирается домой, Аня и Лева играют в войну: прыгают с кровати на кровать, изображая, как стреляют друг в дружку.

– Мама! – кричит Лев. Его лицо расплывается в беззубой улыбке, он подскакивает к Вере и бросается ей на шею. Аня спешит вслед за братом, но обнимает маму совсем не так крепко, как он. Всем видом она показывает, как сильно ее удручает война. Ей надоело весь день торчать в детском саду, а после шести идти к соседке, «вонючей тетушке Невской».

– Как вы тут, детки? – спрашивает Вера, все равно прижимая Аню к себе. – Что делали сегодня в детском саду?

– Я уже большая для детского сада, – заявляет Аня, сосредоточенно хмурясь.

Вера гладит ее по голове и уходит на кухню. Когда она ставит на плиту кастрюлю с водой, домой возвращается Ольга.

– Ты уже слышала? – запыхаясь, спрашивает она.

Вера оборачивается:

– О чем?

Ольга тревожно оглядывается на Аню и Льва, играющих с палками-ружьями, понижает голос:

– Детей эвакуируют из Ленинграда.

В утро перед эвакуацией Вера просыпается с ощущением тошноты. Она не может так поступить, не может отослать детей неизвестно куда и спокойно жить дальше. Она лежит в постели – единственное время, когда в их переполненной квартире можно побыть наедине с собой, – и таращится на потолок, испещренный бурыми разводами. Слышно, как в паре шагов от нее, на соседней кровати, беспокойно ворочается мать и посапывает Ольга.

– Вера? – окликает мама.

Вера поворачивается к ней и видит, что та за ней наблюдает. Их кровати стоят так близко, что, протянув руки, можно коснуться друг друга. Ольга переворачивается на другой бок, и старое одеяло сползает с маминого плеча.

– Даже не думай, – говорит мама. Неужели и Вера однажды сможет читать мысли своих детей?

– Как же не думать? – отвечает она. Всю жизнь Вера старалась быть советским человеком: следовать правилам, подчиняться, не выделяться. Но теперь… как она может покориться такому указу?

– У Сталина повсюду глаза. Он знает, где немцы, и понимает, где надо укрыть наших детей. Все дети должны уехать. Выбора нет.

– Что, если я больше их не увижу?

Мать откидывает одеяло, встает, и вот уже нет того крошечного расстояния, которое отделяло их друг от друга. Она забирается к Вере в постель, на Сашину сторону, прижимает дочь к себе и, как в детстве, начинает гладить ее по черным волосам.

– Нам, женщинам, всегда приходится принимать решения за других… а когда мы становимся матерями, ради детей должны выдержать все испытания. Ты защитишь их. Будет больно и им, и тебе. Но ты обязана скрыть от них свою боль и сделать все, что поможет им выжить.

– Саша тоже сказал, что мне нужно быть сильной.

Мама кивает.

– Сомневаюсь, что мужчинам дано это понять. Даже таким, как твой Саша. Стоит им обзавестись винтовками и идеями, они начинают думать, что познали настоящую стойкость.

– Сейчас ты уже говоришь о папе.

– Возможно.

Они еще немного лежат молча.

Впервые за долгое время Вера вспоминает отца. Это мучительно, но все же легче, чем думать о предстоящем. Она закрывает глаза и, погрузившись в темноту, переносится на крыльцо их бывшего дома.

Она вышла проводить папу; даже в шерстяных перчатках у нее дрожат руки, а пальцы ног коченеют от холода.

– Я тоже хочу пойти в кафе, – умоляет она, поднимая к нему лицо. Падает легкий снег, и снежинки оседают у нее на щеках.

Отец улыбается, и его черные густые усы так знакомо топорщатся.

– Девочкам там не место, Верочка, ты же знаешь.

– Но я хочу послушать твои стихи. Анна Ахматова тоже там будет, а она женщина.

– Да, – говорит он, стараясь придать строгость лицу. – Именно женщина. А ты еще девочка. – Он кладет руку в перчатке ей на плечо. – Придет день, и ты напишешь свои собственные прекрасные строки. К тому времени в школах снова начнут преподавать настоящую литературу, а не социалистический реализм, который Сталин считает вершиной прогресса. Будь терпеливой. Помаши мне, когда я перейду улицу, а потом ступай домой.

Стоя под снегом, она смотрит вслед папе. Щеки обжигают поцелуи снежинок, которые тут же обращаются в капельки воды и забираются за воротник, будто чьи-то холодные пальцы.

Вскоре папина фигура превращается в смутное серое пятнышко, уплывающее в белую даль. Вере на мгновение чудится, что он остановился и помахал ей, но, возможно, ей померещилось. Зато ей хорошо видно, как на заснеженный город опускается вечер, как расплываются краски и очертания домов. Вера старается отпечатать эту картину в памяти, чтобы потом описать в дневнике.

– Помнишь, как я мечтала стать писательницей? – тихо спрашивает она.

Мать долго молчит, а потом еще тише отвечает:

– Я помню все.

– Может, когда-нибудь…

– Тсс… – Мама продолжает гладить ее по волосам. – Только сыплешь себе соль на рану. Уж я это знаю.

В голосе матери она слышит одновременно разочарование и смирение. Неужели когда-нибудь и она заговорит тем же тоном, опустит руки? Не успев сказать что-то в ответ, Вера слышит из кухни Левино бормотание. Наверное, болтает с лучшим другом – игрушечным кроликом.

Пора идти, думает Вера. Она чувствует, как мама целует ее, слышит шепот, но не разбирает ни слова. Гул в голове заглушает все звуки. Она вылезает из-под одеяла и садится на краю кровати. Утро теплое, как и ночь, но на Вере юбка и шерстяной свитер, а у изножья кровати поджидают поношенные ботинки. Теперь они все спят в одежде: воздушную тревогу могут объявить в любую минуту.

Маленькая квартирка заполняется сутолокой и шумом: Ольга жалуется, что не выспалась и что от упаковки экспонатов у нее болят руки; бабушка сморкается; Аня твердит, что хочет есть.

Все как в самый обычный день.

Вера сглатывает ком в горле, но это не помогает. Лева сидит на кухне, вылитый папа: ангельские золотые кудри, выразительные зеленые глаза. Лев. Верин Львенок. Он заливается смехом, рассказывает потрепанному одноглазому кролику, что сегодня, возможно, они пойдут в Летний сад кормить лебедей.

– Опять эта ваша война, – говорит Аня с удивительно надменной для ее пяти лет интонацией. Шепелявость смягчает звучание ее слов, но в глазах виден огонь. Аня тверда как сталь – именно такой когда-то мечтала быть Вера.

– Вообще-то мы с вами идем гулять.

Произнося это, Вера чувствует тошноту, но мама подходит к ней сзади и одним прикосновением помогает прийти в себя. Вера пересекает комнату и берет детские пальто. Вчера она до поздней ночи пришивала к подкладкам деньги и письма.

Лева вскакивает, радостно хлопает в ладоши и восклицает: «Гулять!» Улыбается даже Аня. О войне объявили лишь пять дней назад, но от прежней жизни уже не осталось и следа.

Завтрак похож на поминки: все сидят тихо, потупившись. Только мама сверлит Веру взглядом. Потом бабушка встает из-за стола и тоже смотрит на внучку, но быстро отворачивается, скрывая слезы.

– Пойдем, Зоя, – говорит она сухо. – Нам не стоит опаздывать.

До крови кусая губу, мама опускается на колени перед детьми, обнимает их, прижимает к себе.

– Не плачь, бабушка, – говорит Лев. – Завтра мы возьмем тебя с собой.

На другом конце комнаты сдавленно плачет Ольга, не сумев совладать с собой.

– Нам пора идти, мама.

Мать медленно отпускает детей и встает.

– Ведите себя хорошо, – говорит она напоследок и сует Вере сторублевую купюру. – Это все, что у нас осталось. Увы…

Вера кивает, обнимает ее и переводит взгляд на детей:

– Лева, Аня, пойдемте.

Стоит прекрасный солнечный день. Сначала они идут вшестером, но вскоре мама и бабушка сворачивают к Бадаевским складам, где они работают. Затем уходит и Ольга: с жаром обняв племянников на прощанье и постаравшись скрыть слезы, она бежит к остановке трамвая.

На оживленной улице они остаются втроем: Вера, Аня и Лев. Куда ни глянь, всюду копают траншеи и строят бомбоубежища. Они проходят мимо Летнего сада. В пруду больше нет лебедей, а статуи обложены мешками с песком. Сегодня здесь не слышно ни детских голосов, ни велосипедных звонков.

С нарочито широкой улыбкой Вера берет детей за руки и ведет их в ту часть города, где они еще не бывали.

В здании, куда они наконец приходят, столпотворение. Очереди извиваются во все стороны. За столами, заваленными бумагами, сидят партийные работники в сером, у всех мрачные, озабоченные лица.

Вера знает, что следует встать в ближайшую очередь и ждать, но силы ее покидают. Она глубоко вздыхает и отводит детей в уголок. Скрыться от шума не удается: люди топают, плачут, чихают и умоляют. Пахнет потом, луком и солониной.

Вера садится на корточки.

– Мамочка, тут воняет, – хмурится Аня.

– Ушастику здесь не нравится, – говорит Лева, прижимая к груди кролика.

– Помните, когда папа вступил в народное ополчение, он просил нас быть сильными?

– Я очень сильный, – заявляет Лева и для убедительности выставляет пухлый розовый кулачок.

– Да, – отвечает Аня. Она подозревает неладное и уже какое-то время косо поглядывает на пальто и на чемодан у мамы в руках.

Вера расправляет красное шерстяное пальто, надевает его на Аню и застегивает на все пуговицы.

– Мамочка, мне жарко, – хнычет Аня, пытаясь вывернуться.

– Вы отправляетесь в путешествие, – ровным голосом говорит Вера. – Ненадолго, на неделю или на две. Тебе может понадобиться пальто. А в чемодан… я положила еще одежду и немного еды. Вдруг пригодится.

– А почему ты сама без пальто? – хмурится Аня.

– Мне… мне надо ходить на работу, но вы оглянуться не успеете, как уже вернетесь ко мне, а я буду ждать вас дома. Когда вы приедете…

– Нет! – кричит Аня. – Я без тебя никуда не поеду!

– Я тоже, – всхлипывает Лева.

– Выбора нет. Понимаете, что это значит? Началась война, и Сталин хочет защитить всех детей. Пока наша Красная армия не победит, вы ненадолго уедете. А потом вернетесь домой к нам с папой.

Лева начинает рыдать.

– Ты правда хочешь, чтобы мы поехали? – Голубые глаза дочери наполняются слезами.

Нет, думает Вера и все же кивает.

– Ты должна заботиться о брате. Ты моя умная, сильная девочка. Всегда будь с ним рядом, никогда не бросай его. Хорошо? Будешь ради меня сильной?

– Да, мамочка, – шепчет Аня.

Следующие пять часов они стоят в очередях. Детей записывают, распределяют, отсылают в другую очередь. К вечеру эвакопункт, в который превратили вокзал, под завязку забит детьми и их матерями, но все странным образом притихли. Дети послушно сидят, болтая ногами и потея в теплых, не по сезону, пальто. Матери избегают встречаться взглядами, чтобы не видеть в чужих глазах отражение своей боли.

Наконец прибывает поезд – скрежет стальных колес, клубы дыма и пара. Сперва никто не шевелится – слишком не хочется двигаться, – но как только раздается пронзительный гудок, женщины разом устремляются на перрон, яростно проталкиваясь вперед, желая вырвать своим детям места в спасительном поезде.

Вера тоже прорывается к перрону. Поезд, точно живой организм, выдыхает клубы дыма и дребезжит. Партийные работники акулами кружат вокруг матерей, вырывают у них детей. Лева рыдает, цепляясь за Веру. Аня плачет тихо, но видеть ее слезы еще тяжелее.

– Берегите друг друга и всегда держитесь вместе. Никому не отдавайте свою еду. Если понадобятся деньги, они лежат в кармашках, которые я пришила. Там же листки с моим именем и нашим адресом. – Она прикалывает на лацканы пальтишек бирки с их именами.

– Куда мы поедем? – спрашивает Аня.

Невозможно смотреть, как она, такая маленькая, старается держаться по-взрослому. В пять лет ей следует играть в куклы, а не готовиться к разлуке с семьей.

– За город, в детский лагерь на берегу реки, которая называется Луга. Там вы будете в безопасности. И совсем скоро я за вами приеду. – Вера разглаживает бирку у Ани на лацкане, будто прикосновение к этой надписи может ее утешить.

– По вагонам! – кричит один из партийных работников. – Поезд отходит.

Вера обнимает дочь и сына, медленно выпрямляется, чувствуя, будто в ее теле разом сломались все кости.

Чужие люди забирают ее малюток, поднимают на руки и передают другим.

Дети плачут и машут ей на прощанье. Аня хватает Леву за руку, показывает маме, что она сильная и держит его крепко-крепко.

Они исчезают в вагоне.

Вера замирает в оцепенении. Люди пихают ее, бормочут злобные, отчаянные ругательства. Разве они не видят, что она не в силах пошевелиться? Кто-то с силой толкает ее, и она падает на колени. Над ее головой плывут передаваемые с рук на руки чужие дети.

Вера медленно поднимается, отрешенно глядит на разодранные на коленях чулки, а затем устремляется вдоль вагонов, пытаясь разглядеть в окне лица своих детей. Вскоре она понимает: они слишком маленькие, они не достают до окна.

Слишком маленькие.

Все ли она успела сказать им?

Не теряйте пальто – зима придет быстро, пусть вас и обещают вернуть уже через пару недель.

Не разлучайтесь друг с другом.

Чистите зубы.

Доедайте все до последней крошки. Всегда пробивайтесь в начало очереди.

Берегите друг друга.

Я вас люблю.

Тут Вера осекается и каменеет. Она не сказала, что любит их. Боялась, что от этого они только сильнее заплачут, и потому сдержала в себе самые важные слова, без которых остальные не имеют значения.

Из самых глубин ее нутра прорывается мучительный крик. С этим криком Вера проталкивается назад сквозь толпу, протискивается мимо женщин, провожающих ее обреченными, пустыми взглядами. Наконец ей удается пробраться к паровозу.

– Я рядовая служащая, – говорит она партийной работнице, которая стоит у входа, лицо у нее усталое и безразличное.

– Документы?

– Обронила в толкучке. – Вера машет на людское месиво.

Во рту появляется горький привкус обмана, к горлу подступает тошнота. Такие случаи привлекают внимание, а ничто на свете – даже война – не может быть страшнее, чем внимание Народного комиссариата. Вера расправляет плечи и продолжает:

– Партийные работники плохо следят за эвакуацией. Их работа неэффективна. Полагаю, нужно об этом доложить.

Угроза срабатывает: уставшая партийка выпрямляет спину и коротко кивает:

– Да. Вы правы. Я буду бдительнее.

– Хорошо.

С колотящимся сердцем Вера проходит мимо нее и поднимается в поезд. Каждую секунду она ждет, что кто-то догонит ее, назовет самозванкой и вытащит наружу.

Но никто за ней не приходит, так что она замедляет шаг, идет про вагону, вглядываясь в детские лица. Как селедки в бочке, дети теснятся на серых лавках. Сейчас лето, но все в шапках и пальто; их матери об этом молчат, но ни одна не верит, что дети вернутся домой через пару недель. Маленькие лица лоснятся от пота и слез. Все до ужаса тихие. Никто не болтает, не смеется и не играет – дети просто сидят, онемевшие и напуганные. Есть в вагоне и несколько женщин. Сопровождающие, воспитательницы из детских садов и, должно быть, пара таких, как Вера, – тех, кто неспособен ни отпустить детей, ни пойти против государственного указа.

Она старается не думать о том, что натворила и что теперь будет с ее семьей. Без ее зарплаты им не прожить…

Поезд будто пробуждается ото сна. Звучит гудок, и вагон приходит в движение. Не решаясь взглянуть чужим детям в глаза, Вера идет от скамьи к скамье, вагон за вагоном.

– Мама!

Сквозь дребезжание поезда до нее доносится звонкий голос дочери. Вера продолжает идти и добирается до узкой скамьи, на которой, прижавшись друг к другу, сидят ее дети – слишком маленькие, чтобы дотянуться до окон.

Она опускается на скамью, сажает их к себе на колени и осыпает поцелуями.

На круглом личике Левы, взмокшем от пота, дорожки от пролитых слез и грязные разводы, Вера не представляет, когда они появились. Но сейчас он не плачет. Вера боится, что в его душе что-то сломалось, что он больше не тот наивный ребенок, каким был до прощания на перроне.

– Ты сказала, нам надо уехать.

В горле у Веры встает ком, и ей удается только кивнуть.

– Я держала его за руку, мамочка, – серьезно говорит Аня. – Ни разу не отпустила.

Как и подобает сознательному советскому гражданину, Вера не оспаривает решений правительства. Раз Сталин пожелал защитить детей, отослав из города, она посадила их в поезд. И хотя, поехав с ними, она проявила недоверие к государству, но чем дальше они отъезжают от Ленинграда, тем незначительней ей кажется ее проступок. Она доедет с детьми до пункта назначения и убедится, что там безопасно, а потом вернется к работе в библиотеке. Если повезет, ей хватит на все про все пары дней. Она объяснит начальнице, что выполняла гражданский долг: содействовала эвакуации, предписанной партией.

В Советском Союзе все определяют правильные слова. Такие как «гражданский, эффективный, необходимый». С их помощью можно усыпить бдительность. Если Вера будет держаться уверенно и отважно, то, возможно, все обойдется.

Главное, чтобы мама не волновалась. И Оля тоже.

– Мамочка, я хочу есть, – бурчит Лева, свернувшись калачиком у нее на коленях. Он обнимает серого кролика и, посасывая палец, поглаживает его розовые атласные ушки.

Они в пути всего пару часов, и пока никто не обмолвился ни о пайке, ни о стоянке, ни о том, сколько вообще до прибытия.

– Потерпи немного, мой Львенок, – говорит Вера, похлопывая его по плечу.

У детей в поезде оцепенение постепенно сменяется тревогой. Одни хнычут, другие начинают плакать. Вера хочет достать кулек изюма, который прихватила из дома, как вдруг раздается громкий гудок. Не тот короткий сигнал, который подается у переездов, а долгий, не замолкающий звук, похожий на женский крик. Скрежещут тормозные колодки; поезд сотрясается и замедляет ход.

Со всех сторон грохочут выстрелы. Слышится гул самолетов, а затем – оглушительные взрывы.

Снаружи повсюду огонь. В поезде вспыхивает паника. Дети визжат, сбиваются к окнам.

В вагон входит женщина в гимнастерке и мятых синих брюках.

– Всем из вагона! – командует она. – Живо! Бегите в амбар позади состава. Сейчас же!

Вера хватает сына и дочь, бежит к выходу. Вырвавшись вперед, она запоздало осознает, что должна помочь остальным детям, но мыслить здраво она сейчас неспособна. Над головами скользят тени – самолеты, грохочут взрывы, во все стороны летят огненные брызги.

Крики, дым, пламя. Вере удается разглядеть только горящие здания, черные дыры в земле, которые тут же заволакивает черный дым.

Немцы уже здесь, это их танки, пулеметы, бомбы.

Вера видит бегущего человека в форме.

– Где мы? – кричит она.

– Километров сорок от Луги[19], – кричит он, не останавливаясь.

Она прижимает к себе детей. Они плачут; лица перемазаны копотью. Смешавшись с толпой, они бегут к большому амбару, уже заполненному людьми.

Внутри духота, пахнет страхом, дымом и потом. Снаружи гул самолетов, свист падающих снарядов, взрывы.

– Они привезли нас прямо к немцам, – с горечью произносит одна из женщин.

Десятки голосов тут же на нее шикают, но сказанного не воротишь. Ее слова проникают в мысли Веры, как осколок металла, от которого невозможно избавиться.

Все эти люди – в основном дети – отчаянно ждут наступления ночи, которая может и не принести спасения. Как верить вождю, который отправляет детей в лапы врага?

Слава богу, что она села в поезд. Как бы ее малыши справились без нее?

Она знает, что будет возвращаться к этой мысли еще тысячу раз – и, наверное, плакать от облегчения. Но все это позже. А пока надо действовать.

– Нам нужно уходить, – говорит она тихо. Очередная бомба падает рядом с амбаром, балки трясутся, на головы сыплется труха. Вера повышает голос: – Нам нужно уходить. Если в амбар попадет бомба…

– Нам сказали оставаться здесь, – возражает кто-то из женщин.

– Да, но… наши дети. – Вера не решается произнести то, о чем думает, вслух. Но женщины понимают ее без слов, она видит это по их глазам. – Я увожу отсюда своих детей. Все, кто хочет, могут идти со мной.

По амбару пробегает гул. Вера не удивляется. Все сейчас живут в страхе, и неизвестно, кто погубит тебя быстрее – немцы или НКВД.

Она крепко сжимает ладони детей и медленно продвигается сквозь толпу. Чужие дети сторонятся, пропуская их. В обращенных на нее взглядах Вера видит недоверие и страх.

– Я с вами, – говорит вдруг одна из женщин. Она уже в возрасте, лицо в морщинах, седые волосы убраны под грязный платок. К ней жмутся четыре ребенка в зимней одежде, лица припорошены пеплом.

Больше никто не решается присоединиться.

Две женщины и шестеро детей с трудом проталкиваются к выходу. Поля заволокло серым дымом.

– Надо торопиться, – говорит женщина.

– Сколько отсюда до Ленинграда? – спрашивает Вера.

Она уже не уверена, что сделала правильный выбор. В поле ничто не защитит их от бомб. Слева взрывается дом.

– Километров девяносто, – отвечает женщина. – Не будем тратить силы на разговоры.

Вера подхватывает Леву и стискивает ладошку Ани. Она не сможет нести сына долго, но хочет продержаться, на сколько сил хватит. Так надежнее. Маленькое сердце колотится возле ее груди.

В последующие годы из ее памяти начисто сотрутся все тяготы этой дороги, она забудет, как дети в кровь стерли ноги, как кончилась еда, как они, точно преступники, ночевали на сеновалах, каждую секунду ожидая услышать взрывы и гул самолетов, как просыпались в панике и ощупывали себя, уверенные, что попали под обстрел. Зато она будет помнить, как шоферы грузовиков соглашались их подвезти; как добрые люди делились хлебом и расспрашивали об обстановке на юге. Она будет помнить, как рассказала им все, что узнала о войне: про страх, огонь и горы мертвых тел в придорожных канавах.

Когда Вера с детьми наконец добирается до дома и падает в мамины объятия, она полностью обессилена, истощена, грязна настолько, что ее не узнать, башмаки протерлись до дыр, ноги ноют нещадно даже после того, как долго отмокали в горячей воде. Но все это не имеет значения. По крайней мере, сейчас.

Сейчас нужно думать о Ленинграде, ее чудесном белом городе, ее доме. Немцы совсем близко, и Гитлер поклялся, что сровняет ее город с землей.

Вера знает, что должна делать.

Завтра чуть свет она встанет с узкой кровати и оденется потеплее. Сложит в сумку сухой паек и, как тысячи молодых ленинградок, отправится на юг – защищать любимый город. Это их общий долг.

– Мы должны задержать немцев у Луги, – говорит Вера.

Мать закрывает глаза, осознав, о чем речь.

– Там нужны люди.

Мама не спрашивает, как и зачем, не спрашивает, для чего это Вере. Все ясно и без слов. Прошло не так много времени с начала войны, а Ленинград уже превращается в город женщин. Все мужчины, от четырнадцати до шестидесяти лет, ушли на фронт; теперь и женщинам пора бороться.

– Я позабочусь о детях, – только и говорит мать, но в ее голосе Вера отчетливо слышит просьбу: «Вернись к нам».

– Время пролетит быстро, – обещает Вера. – В библиотеке меня назовут патриоткой. Все будет в порядке.

Мама молча кивает. Обе понимают, что обещания не имеют смысла, но вслух об этом не говорят. Обе хотят верить в лучшее.

Глава 20

– На сегодня, пожалуй, хватит, – сказала мама.

Мередит встала. С легкой опаской она пересекла маленькую спальню двухкомнатной каюты, пол в которой был покрыт ковролином, и подошла к матери.

– Сегодня ты не выглядишь уставшей.

– Смирилась, – сказала мама, глядя на свои руки.

Удивившись такому ответу, Нина тоже поднялась и встала рядом с сестрой.

– В смысле?

– Ты была права, Нина. Ваш отец взял с меня слово, что я расскажу вам эту историю. Я не хотела этого делать. А сопротивление всегда утомляет.

– Поэтому ты и вела себя так… странно после папиной смерти? – спросила Мередит. – Из-за того, что поступала вопреки его желанию?

– Думаю, это была одна из причин. – Мама пожала плечами, как бы говоря, что причины не так уж важны.

Нина и Мередит постояли рядом с ней еще немного, но тонкая ниточка, связавшая их этим вечером, уже порвалась. Мать снова избегала их взглядов.

– Ладно, – наконец сказала Мередит. – Мы зайдем за тобой перед завтраком.

– Я не хочу…

– А мы хотим, – сказала Нина тоном, не терпящим возражений. – Завтра мы проведем весь день вместе. Можешь спорить, ругаться, кричать на меня, но ты сама знаешь, что я упорная и все будет так, как говорю.

– Это правда, – улыбнулась Мередит, – если она не добивается своего, то превращается в ту еще стерву.

– А у нас разве был шанс проверить? – спросила мать.

Нина ухмыльнулась:

– Ты что, только что пошутила?

Это было все равно что впервые увидеть солнце или сесть на мопед – мир будто заиграл новыми красками.

– Идите, – сказала мать, но Нина видела, что та почти улыбается, и этот намек на улыбку отозвался радостью в ее душе.

– Пойдем, сестрица, – сказала она, обнимая Мередит за талию.

Они вышли из каюты матери и вернулись в свою.

Их каюта, хоть длинная и узкая, казалась на удивление просторной. Диван можно было использовать как дополнительное спальное место, тут же были журнальный столик, телевизор и две кровати. За раздвижными дверями – собственный балкон. Нина включила телевизор, и на экране появилась картинка – положение их судна на морской карте. В водах Британской Колумбии не работали ни телефон, ни интернет, ни телевидение. Нужно брать фильмы напрокат в корабельной медиатеке, если хочется что-то посмотреть.

– Чур, я первая в душ, – сказала Мередит, как только они вошли. Нина не удержалась от смеха: эта фраза будто перенесла ее в детство.

Пап, Мередит сидит на моей стороне, скажи ей, пусть подвинется.

А Нина нарочно сломала моих роботов!

Не ссорьтесь, а то машину остановлю.

Вспомнив эту сцену, Нина снова рассмеялась. Когда Мередит, сияя чистотой, переоделась в розовую фланелевую пижаму, Нина тоже приняла душ и подготовилась ко сну. Впервые за много лет они с сестрой будут спать на соседних кроватях.

– Ты улыбаешься, – заметила Мередит.

– Вспомнила наши поездки на машине.

– «Не ссорьтесь, а то машину остановлю», – изобразила Мередит, и они рассмеялись. На один волшебный миг время будто откатилось назад, и они снова были детьми, которые ехали в ярко-красном «кадиллаке» с откидным верхом, под песню Джона Денвера о высоких скалистых горах Колорадо[20], и сражались за пару дюймов на заднем сиденье.

– Мама ни разу не вмешивалась, – сказала Мередит, и ее улыбка увяла.

– Почему она всегда сидела так тихо?

– Раньше я думала, что ей было на нас наплевать, но теперь уже не уверена. Папа был прав: ее рассказ действительно все изменил.

Нина кивнула и спросила после паузы:

– Та фотография, как думаешь, это Аня и Лева?

– Скорее всего.

Нина повернулась к сестре. Вопрос, который нависал над ними весь вечер, больше нельзя было игнорировать.

– Если мама действительно Вера, – проговорила она, – то что же случилось с ее детьми?

Хотя Нина исколесила весь мир, ей мало где попадались столь же потрясающие пейзажи, как здесь, во Внутреннем Проходе. Вода была глубокого, таинственного синего цвета, и то здесь то там высились острова – поросшие лесом крутые холмы, такие же нетронутые, как двести лет назад. Виднелись горы со снежными шапками.

Нина ранним утром вышла на палубу и в награду получила волшебные кадры восхода над океаном. Она успела заснять, как у носа корабля из воды выпрыгивает косатка – крупная, с черно-белой окраской, она резко выделялась на фоне рассветного неба бронзового оттенка.

Только в половине восьмого Нина перестала снимать. К этому времени она уже стучала зубами, а руки окоченели так сильно, что было трудно держать камеру ровно.

– Хотите горячего шоколада, мэм?

Нина оторвалась от великолепного пейзажа и увидела перед собой молодую розовощекую официантку, которая держала в руках поднос с чашками и термос, полный горячего шоколада. Предложение звучало так соблазнительно, что даже на обращение «мэм» Нина решила не обижаться.

– Было бы отлично, спасибо.

Официантка улыбнулась:

– Если нужно, на лежаках и шезлонгах есть пледы.

– Здесь когда-нибудь бывает тепло? – спросила Нина, обхватив горячую чашку замерзшими пальцами.

– Разве что в августе. – Сказав это, девушка снова улыбнулась. – На Аляске, конечно, красиво, но климат здесь не очень дружелюбный.

Нина поблагодарила ее и направилась к деревянным лежакам. Она стянула с одного из них толстый шерстяной плед, накинула на плечи и, вернувшись к борту, снова стала смотреть на сверкающую синюю воду. Рядом с кораблем, синхронно выпрыгивая из воды, проплыла тройка дельфинов.

– Это к удаче, – сказала Мередит, подходя к сестре сзади.

Нина приподняла руку, и Мередит нырнула к ней под плед.

– Ну и холод.

– Зато как красиво.

Вдали, на холмистом берегу зеленого островка, показался одинокий маяк.

– Ты всю ночь проворочалась, – сказала Мередит, протягивая руку к Нининой чашке.

– Откуда ты знаешь?

– Я давно уже толком не сплю. Очередной приз за развалившийся брак: вечно чувствую себя обессиленной, а спать не могу. А с тобой что?

– Через три дня мы прибудем в Джуно.

– И?

– Я разыскала его.

Мередит повернулась к ней, плед выскользнул из Нининых рук и сполз с их плеч.

– Кого?

– Того профессора русистики, Василия Адамовича. Он как раз живет в Джуно, в доме престарелых на Франклин-стрит. Я попросила своего редактора его выследить.

– Так вот зачем мы поехали в круиз. И почему я раньше не догадалась! Ты уже с ним связалась?

– Нет.

Мередит прикусила губу и уставилась на океан.

– И что ты планируешь делать? Просто заявиться к нему на порог?

– Так далеко я еще не загадывала. Знаю-знаю, все как всегда. Но я слишком вошла в азарт, когда его отыскала. Я не сомневаюсь, что он поможет нам все прояснить.

– Его письмо было адресовано ей, а не нам. Не думаю, что стоит маме об этом рассказывать. Она слишком… ранимая. Папа был прав.

– Знаю. Как раз поэтому мне не спалось. Нельзя признаться, что мы пытались раскопать информацию о ее жизни, нельзя ни с того ни с сего заявиться к профессору, а после всех моих слов о том, как важно быть вместе, нельзя даже улизнуть от нее на денек. Если мы и улизнем, то нет гарантий, что он захочет с нами общаться. Приглашал-то он маму.

– Да уж, понятно, почему тебе не до сна. Тем более если вспомнить об остальном.

– О чем?

– О твоем характере, Нина. Ты просто не можешь не встретиться с ним.

– Именно. Так что будем делать?

– Поедем к профессору, – раздалось у них за спиной.

Услышав мамин голос, Нина ошеломленно обернулась. От неожиданности она вздрогнула, и горячий шоколад выплеснулся на палубу.

– Мама, – пробормотала Мередит.

– Ты все слышала? – спросила Нина, слизывая с пальцев сладкие капли. Она знала: несмотря на то что ее сейчас трясет, выглядит она совершенно спокойной – этот навык, в числе многих других, Нина получила, работая в горячих точках, – но голос все-таки ее выдал. Они с мамой только недавно начали ладить, и если сейчас она все испортит, то никогда себе не простит.

– Я успела услышать достаточно, – сказала мать. – Это тот профессор с Аляски, верно? Тот, который много лет назад написал мне письмо?

Нина кивнула. Она подошла к маме и бережно накинула на ее узкие плечи шерстяной плед, которым они с Мередит только что укрывались.

– Это все я, мам. Мередит ни при чем.

Мать стянула края клетчатого пледа на груди; ее тонкие пальцы на красно-синей ткани казались еще бледнее обычного. Она оглянулась на шезлонг, стоявший неподалеку, села и хорошенько укуталась.

Нина и Мередит заняли шезлонги по обе стороны от нее и тоже укрылись пледами. К ним подошла официантка и предложила горячий шоколад.

– Прости меня, мам, – сказала Нина, – надо было с самого начала тебе рассказать.

– Ты боялась, что я откажусь от поездки.

– Да, – признала Нина. – Я очень хочу узнать тебя лучше. И не только потому, что дала слово папе.

– Ты ищешь ответы.

– Как я могу… – Нина осеклась и поправилась: – Как мы с Мередит можем их не искать? Ты наша мама, а мы почти ничего о тебе не знаем. Возможно, поэтому мы и самих себя понимаем так плохо. Мередит, например, никак не решит, любит ли она мужа и чего вообще хочет от жизни. А меня ждет в Атланте любимый мужчина, но все мои мысли заняты Верой.

Мама откинулась на спинку шезлонга.

– Видимо, пришло время, – тихо сказала она. – Я с профессором Адамовичем никогда не общалась, но, кажется, ему писал ваш отец. Он считал, что нам… что мне нужно с кем-то поговорить. Наверное, поэтому он и хранил столько лет то письмо.

– О чем профессор хотел тебя расспросить? – спросила Мередит, и хотя голос ее звучал тихо, однако в глазах читалась решимость.

– О Ленинграде, – ответила мама. – Власти много лет замалчивали те события. Советский человек привык все и всегда скрывать, и я боялась хоть с кем-нибудь об этом заговорить. Но причин для страха больше не осталось. Завтра мне исполнится восемьдесят один. Поздно бояться.

– Завтра у тебя день рождения? – хором спросили Нина и Мередит.

Мама почти улыбнулась.

– Жить, все про себя скрывая, было проще. Да, завтра мой день рождения. – Она отпила горячий шоколад. – Я поеду с вами к профессору, но предупреждаю сразу: вы еще пожалеете, что в это ввязались.

– Почему ты так говоришь? – спросила Мередит. – Мы узнаем тебя настоящую, разве можно об этом пожалеть?

Мама долго молчала. Затем медленно повернулась к старшей дочери и сказала:

– Можно.

В Кетчикане жизнь вращалась вокруг лосося: здесь его добывали, засаливали, перерабатывали на полуфабрикаты. Город славился влажным климатом, и на берегу туристов встречал огромный датчик осадков с надписью «Собиратель жидкого солнца».

– Смотрите, – сказала Мередит, указывая на сквер через дорогу, где мужчина с длинными черными волосами вырезал из ствола тотемный столб. Вокруг него уже собралась толпа.

Нина отважилась взять маму за руку:

– Пойдемте глянем.

К ее удивлению, мама кивнула и дала перевести себя через дорогу к скверу.

Когда они подошли к мужчине, зарядил дождь. Зрители разбрелись в поисках укрытия, но мама, не пожелав уходить, стала наблюдать за работой. В умелых руках мужчины металлический резак обрабатывал ствол дерева, превращая шероховатую древесину в гладкую. Они заметили, что из столба постепенно проступает лапа.

– Это медведь, – догадалась мама, и мужчина оглянулся на них.

– А у вас зоркий глаз.

Нина пригляделась к нему. Смуглое обветренное лицо избороздили морщины, виски тронуты сединой.

– Это для моего сына, – объяснил он и указал на птицу с длинным клювом, уже вырезанную у основания столба, – ворон – тотемное животное нашего клана. А это Гром-птица[21], она вызвала шторм, из-за которого размыло дорогу. А медведь – это мой сын.

– Значит, вы вырезаете историю вашей семьи?

– Это погребальный тотем. В память о нем.

– Очень красивый, – сказала мама, и Нина за шелестом дождя узнала тот самый «сказочный» голос. И в этот момент все встало на свои места – Нина поняла, почему для сказки маме нужна была темнота и почему ее голос преображался. Это был голос утраты. Он оживал, когда мама позволяла прорваться боли…

Они постояли еще немного, наблюдая, как лапа медведя обретает четкие очертания, и направились на Крик-стрит. Прежде там располагался район красных фонарей, но теперь на его месте вдоль реки соорудили деревянную набережную на сваях с магазинами и ресторанами. Они нашли симпатичную закусочную с красивым видом и сели за сосновым столом у окна.

На набережной, несмотря на дождь, было полно туристов – с пакетами в руках они перебегали из магазина в магазин, точно антилопы в сезон миграции. Колокольчики над дверями лавок перекликались, наигрывали какую-то мелодию.

– Добро пожаловать к капитану Крюку, – сказала хорошенькая молодая официантка в ярко-желтом комбинезоне и красной клетчатой рубашке. На ее темных кудрях сидела желтая рыбацкая шляпа, а на бейдже значилось имя Бренди. Она вручила каждой большое ламинированное меню в форме рыболовного крючка.

Через пару минут она вернулась и приняла заказ: три порции фиш-энд-чипс и три стакана чая со льдом.

– Интересно, как бы выглядел наш семейный тотем, – сказала Мередит, когда официантка ушла.

Повисло молчание. Все трое переглянулись.

– В основе располагался бы папа, – сказала Нина, – он корень нашей семьи.

– Он был бы медведем, – добавила Мередит, – а Нина орлом.

Орел. Одиночка. Тот, кто всегда готов улететь. Нина нахмурилась, не придумав, как возразить. Ее жизнь оставила следы в самых разных уголках мира, но почти ни одного в родном доме. Кроме ее семьи, никто бы не разместил Нину на тотеме, и сейчас она, хотя всю жизнь жаждала быть свободной и независимой, ощутила одиночество.

– Мередит – это львица: всегда обо всех заботится и помогает членам прайда держаться вместе.

– А ты, мама, каким бы животным могла быть? – спросила Мередит.

Мать пожала плечами:

– Меня, наверное, не было бы на тотеме.

– Думаешь, ты не оставила в нашей семье никаких отпечатков?

– Даже если оставила, то о них нечего вспоминать.

– Папа любил тебя пятьдесят с лишним лет, – сказала Мередит. – Это что-то да значит.

Мама глотнула холодного чая и стала вглядываться в дождь за окном.

Официантка принесла еду. Нина резко вскочила, прошептала что-то ей на ухо и снова села за стол. Они принялись за сочный палтус и картошку фри, обсуждая впечатления от дня, проведенного в Кетчикане, – вспомнили украшения с вкраплениями золота в витринах магазинов, самобытное искусство индейцев, традиционные свитера ковичан, что носят местные жители, и белоголового орлана, сидевшего на вершине одного из тотемов. Любая семья туристов, приехавших в Кетчикан, могла бы вести точно такую беседу, но Нине она казалась почти волшебной. Когда мама рассказывала, что показалось ей интересным, она как будто оттаивала – несмотря на то что говорила самые обыкновенные вещи. К концу обеда она даже начала улыбаться.

Официантка собрала пустые тарелки. Но, вместо того чтобы принести счет, она поставила перед матерью тарелку с маленьким тортом. Над сливочным кремом приплясывало пламя тонкой свечи.

– С днем рождения, мама, – хором сказали обе ее дочери.

Мама смотрела на огонек.

– Мы всегда мечтали отпраздновать твой день рождения. – Мередит накрыла рукой ладонь матери.

– Я совершила так много ошибок, – сказала мать.

– Все совершают ошибки, – отозвалась Мередит.

– Нет. Я… Я не хотела, чтобы все было так… Я хотела все рассказать вам… но от стыда даже не могла посмотреть вам в глаза.

– Но сейчас-то ты смотришь на нас, – сказала Нина, хоть это и было не совсем так. На самом деле мама не отводила взгляда от пламени. – Ты хочешь рассказать нам свою историю. И всегда хотела. Поэтому и придумала сказку.

Мама покачала головой.

– Вера – это ты, – тихо сказала Нина.

– Нет, – возразила мама, – та девушка – это не я.

– Но когда-то ты ею была, – сказала Нина, ненавидя себя за настойчивость, но не в силах остановиться.

– Ты как собака с костью, – вздохнула мама. – Да. Когда-то давно я была Верой Петровной Марченко.

– Но почему…

– Довольно, – отрезала мама. – Я впервые отмечаю с дочками свой день рождения. Все остальное потом.

Глава 21

За ужином на лайнере они болтали о пустяках и пили вино, поднимая бокалы за мамин восемьдесят первый день рождения. Насладившись едой, они пошли гулять по огромному судну, сверкающему как Лас-Вегас, и забрели в амфитеатр, где выступал фокусник в расшитом стразами оранжевом комбинезоне. Он заставил исчезнуть и появиться полуодетую ассистентку, вручил ей бумажные розы, которые превратились в белых голубок и разлетелись по залу, разрезал девушку на кусочки и снова собрал.

После каждого фокуса мама оживленно хлопала и широко улыбалась, совсем как ребенок.

Мередит не могла отвести от нее взгляд. Впервые видя маму такой радостной, даже почти счастливой, она осознала, какой холодной всегда была ее красота. Сегодня мамино лицо сияло совсем по-другому – мягче, теплее.

Когда представление закончилось, они отправились в сторону кают. В проходах, где слышался гвалт пассажиров и звон игровых автоматов, только они трое были до странного тихими. После шоколадного торта со свечкой что-то между ними переменилось, хотя Мередит пока не понимала, что именно, и не знала, как это скажется на их отношениях. Одно было ясно: отныне она не сможет, как раньше, держаться на расстоянии. Больше двадцати пяти лет она отгораживалась от мамы высокой стеной, глядела мимо и ничего от нее не ждала. В этой дистанции Мередит обрела силу – или то, что принимала за нее. Сейчас силы в ней почти не осталось. Она была даже рада, что сегодня уже поздно для сказки.

У двери в их каюту Нина остановилась.

– Хороший был день, мам. С днем рождения. – Она неуклюже подошла к матери, торопливо обняла ее и отстранилась прежде, чем та успела отреагировать.

Мередит хотела было поступить так же, но, заглянув в мамины голубые глаза, отчего-то внезапно ощутила себя совсем беззащитной.

– Ты… ты сегодня наверняка устала, – произнесла она с нервной улыбкой. – Надо ложиться спать, а утром встать пораньше. Завтра будем проплывать Глейшер-Бей. Говорят, там безумно красиво.

– Спасибо за праздник, – еле слышно сказала мама и удалилась в свою каюту.

Мередит отперла дверь, и они вошли к себе.

– Чур, я первая в душ, – ухмыльнувшись, сказала Нина.

Мередит пропустила ее слова мимо ушей, стянула с кровати одеяло и вышла на маленький балкон. Отсюда даже в темноте она различила побережье. Вдалеке горели огни – знак, что где-то там живут люди.

Она прислонилась к раздвижной двери и задумалась, сколько еще горизонтов скрыто от ее глаз. Где-то в мире существуют тысячи красот и загадок – неважно, видит она их или нет. Все зависит только от угла зрения. Так же и с мамой. Может, все ответы с самого начала были у них перед носом, но она, Мередит, смотрела не с того ракурса или ей не хватало света, чтобы их разглядеть.

– Мередит, это ведь ты?

Услышав мамин голос с балкона справа, Мередит вздрогнула. Еще одно отрезвляющее открытие: пусть в темноте ее балкон казался обособленным от других, но борт корабля был унизан сотнями точно таких же.

– Да, мам, – отозвалась Мередит. Она лишь смутно различала мамин силуэт и отблеск на ее седых волосах.

В этом они с мамой похожи: обе в минуты смятения любили в одиночестве выйти на воздух.

– Думаешь о муже, – сказала мама.

Мередит вздохнула.

– Вряд ли ты мне что-нибудь посоветуешь.

– Больно, когда уходит любовь, – сказала мама, – но больнее всего самой от нее отрекаться. Что, если до конца жизни ты будешь прокручивать в голове это время? Гадать, не слишком ли рано и легко ты сдалась, сумеешь ли однажды полюбить кого-нибудь так же сильно?

Мередит заметила, что мамин голос зазвучал мягче – казалось, это боль переплавилась в звук.

– Ты много знаешь об утрате, – тихо сказала она.

– Как и все мы.

– Когда я только влюбилась в Джеффа, я будто впервые увидела солнце. Вдали от него я себе места не находила. А потом… все это куда-то ушло. Мы были такими юными, когда поженились…

– Юность никак не мешает любви. Даже молодые девушки умеют слушать сердце.

– Я перестала чувствовать себя счастливой. И даже не знаю, почему и когда.

– Помню, было время, когда ты постоянно улыбалась. После того, как открыла сувенирную лавку. Может быть, ты зря взялась управлять питомником.

От удивления Мередит только молча кивнула. Ей и в голову не могло прийти, что мама хоть когда-то обращала внимание на ее жизнь.

– Для папы это было так важно.

– Да.

– Я слишком долго жила ради других. Ради папы с его питомником, ради детей – в основном ради детей. А теперь они так заняты своей жизнью, что почти не звонят. Мне приходится заучивать их расписание и выслеживать их не хуже, чем Пуаро. Эдакая охотница за головами с телефоном в руке.

– Если Джиллиан и Мэдди смогли вылететь из гнезда, то как раз потому, что это ты подарила им крылья и научила летать.

– Хотела бы я иметь крылья.

– Это моя вина, – ответила мама, и балкон скрипнул под ее ногами.

– Почему? – спросила Мередит, подходя к разделявшей их балконы ограде.

Мама тоже приблизилась, и они вдруг оказались лицом к лицу, в паре шагов друг от друга. Мередит наконец-то смогла взглянуть матери в глаза.

– Вы все поймете из моего рассказа.

– В конце этой истории я пойму, где допустила ошибку?

Мать поморщилась, и в слабых проблесках света ее лицо стало похоже на старую вощеную бумагу.

– В конце ты поймешь, что ошибки совершала не ты. Заходите ко мне. Я расскажу про Лужский рубеж.

– Ты уверена? Уже поздно.

– Уверена, – сказала мать, открыла раздвижную дверь и исчезла.

Мередит вернулась в ярко освещенную каюту. Нина, сидя на кровати, сушила полотенцем короткие черные волосы.

– Там, наверное, ничего не видно?

– Мама хочет продолжить.

– Сейчас? – Нина вскочила, уронив на пол мокрое полотенце, и бросилась к двери.

Мередит подобрала полотенце, отнесла в ванную и повесила на сушилку.

– Ты идешь? – нетерпеливо сказала Нина от двери.

Мередит повернулась к сестре:

– А у тебя есть крылья.

– Чего?

– Может, я как какой-нибудь страус или птица додо. Слишком долго не отрывалась от земли и разучилась летать.

Нина рассмеялась, обняла ее и вытолкнула из каюты.

– Никакой ты не страус, и вообще они, кстати, довольно мерзкие твари и жуткие индивидуалисты.

– И кто я тогда? – Мередит постучала в соседнюю дверь.

– Я думаю, ты лебедь. Они, между прочим, выбирают пару на всю жизнь. По-моему, они даже летать друг без друга не могут.

– Странно от тебя такое слышать. Вроде ты не романтик.

– Ага, – Нина взглянула на нее, – зато ты – очень даже.

Мередит удивилась. Она никогда не считала себя романтичной натурой. Это определение больше подходило ее отцу, который любил всех без исключения и был мастером по части красивых жестов. Или Джеффу, который никогда не забывал поцеловать ее перед сном – даже глубокой ночью, даже если вымотался.

Но, возможно, романтичными можно назвать и тех, кто в юности встречает любовь своей жизни и даже не задумывается, насколько ему повезло.

Дверь отворилась; седые волосы мать распустила, на ней был просторный синий халат – такие висели в каждой каюте. Было настолько непривычно видеть ее в яркой одежде, что Мередит удивленно моргнула.

И тут до нее дошло.

– Вера различает цвета, – сказала она.

Нина ахнула.

– Ну конечно. Значит, и ты их различаешь.

– Нет, – ответила мама.

– Но как тогда…

– Никаких вопросов, – отрезала мать, – таковы правила. – Она прошла в спальню, легла и откинулась на подушки.

Мередит с Ниной устроились в гостиной части на диване. В тишине слышалось только их дыхание и плеск волн о борт лайнера.

– Вера не может поверить, что опять должна расстаться с детьми, – плавно заговорила мама, голос звучал сильно и мелодично. Она больше не казалась ни хрупкой, ни старой; на ее губах проступила полуулыбка, веки оставались прикрытыми. – Тем более после того, как с таким трудом привела их домой. Но Ленинград стал городом женщин, и его жительницы должны обороняться от немцев. По этой причине ясным солнечным утром Вера снова целует

детей на прощанье – уже второй раз за неделю. Леве четыре, Ане пять, оба слишком малы, чтобы оставаться без матери, но война все меняет – и Вера, как и предсказывала мама, делает то, о чем пару месяцев назад не могла и помыслить. Она опускается на колени перед детьми в их маленькой квартире, кожей чувствуя обращенные к ней взгляды.

– Мы с тетей Олей должны помочь защитить Ленинград. Побудете сильными и взрослыми, пока нас нет рядом? Бабушке нужна будет ваша помощь.

Лева тут же ударяется в слезы.

– Не уходи.

Вера не решается заглянуть в его опечаленные глаза и смотрит на Аню, которая уже сейчас кажется ей сильнее брата.

– А если ты не вернешься? – тихо спрашивает Аня, изо всех сил сдерживая слезы.

Вера запускает руку в карман, там лежит сокровище, которое она собиралась взять с собой. Она медленно раскрывает ладонь и показывает прекрасную эмалевую бабочку.

– Держи, – говорит она. – Я хочу, чтобы ты хранила ее. Это самое ценное, что у меня есть. Глядя на нее, ты будешь вспоминать обо мне и знать, что я обязательно к вам вернусь и что, где бы я ни была, я всегда думаю о вас с Левой и не перестаю вас любить. Береги ее, Аня, и не сломай. Бабочка – символ нашей семьи. Знак того, что я к вам вернусь. Договорились?

Аня с серьезным видом берет бабочку и осторожно сжимает ладонь.

Вера еще раз целует детей и поднимается.

Она ловит взгляд матери, стоящей на другом конце комнаты. Слова не нужны, в их глазах без слов читается и прощание, и обещание беречь себя и вернуться домой, и страх расстаться навеки. Вера знает, что нужно обнять маму, но боится расплакаться, а перед детьми ей плакать нельзя. Она идет к двери, снимает с крючка тяжелое зимнее пальто и забрасывает его на плечо. Вскоре они с Ольгой забираются в грузовик, где уже сидят десятки молодых женщин. Многие в сандалиях и пестрых летних юбках – в былые времена решили бы, что они едут на базу отдыха где-нибудь на Урале или на Черном море, но сейчас такое предположение вызвало бы лишь недоумение. Никто из девушек не улыбается.

Подъехав к Лужскому рубежу, они видят множество людей. По большей части это женщины и девушки, которые роют окопы и строят укрепления, чтобы защитить Ленинград от врага. Изможденные, они орудуют кирками и лопатами; их грязные лица мокрые от пота, красивые некогда платья превратились в лохмотья. Но они русские – советские – люди, и никто не пытается возмутиться или попросить о передышке. Это даже не приходит никому в голову. На открытом месте, в стороне от возводимых укреплений одна из ополченок устраивает для новеньких инструктаж.

Ольга придвигается к сестре и берет ее за руку. Девушки ловят каждое слово, теперь они солдаты, пусть с виду и совсем еще девчонки, хотя сами себя таковыми не считают. На много дней вперед это будет их последняя минута покоя. Когда инструктаж окончен, девушки разбирают кирки и бредут к линии обороны, где земля уже частично раскопана. Спрыгнув в окоп, они присоединяются к армии женщин, подростков и стариков, все копают так яростно, что стирают ладони до кровоточащих ран, заходятся в кашле, а капли пота и слез прочерчивают дорожки на их лицах, черных от грязи, и слезы на их щеках приобретают черный цвет. Изо дня в день они роют и роют.

Ночуют Вера и Ольга в огромном бараке с другими девушками, такими же растерянными, уставшими и грязными, как они. Барак пропах потом, пылью и дымом.

На седьмой вечер Вера находит укромное место в углу барака, они с сестрой забиваются туда на ночь и разжигают маленький костерок из хвороста. Этого скудного топлива едва ли хватит надолго, поэтому Вера торопливо кипятит для Ольги немного воды и дает ей попить. Водянистые щи, которые они съели на ужин, давно перестали заглушать голод, но ничего не поделаешь.

Рядом с ними, привалившись к скирде сена, тучная пожилая женщина таращится на грязные ногти – так, словно видит свои руки впервые. Ее полное, перепачканное лицо им незнакомо, но во взгляде есть что-то утешительное.

– Смотри, – говорит Ольга, – у меня кровь.

В голосе слышится отрешенное удивление, как будто больно не ей, а кому-то еще.

Вера берет руку сестры и рассматривает лопнувшие волдыри с запекшейся кровью.

– Нужно заматывать руки перед работой, я говорила.

– Сегодня за мной следили, – шепотом говорит Ольга, – Сладков и Приткин. Им явно известно про папу. Я волновалась и не заметила, как сползла повязка.

Вера мрачнеет. На этой неделе Ольга уже упоминала об этом, и Вера в который раз замечает, что в сестре что-то переменилось. Ольга избегает встречаться с ней взглядом. Несколько девушек уже умерли у них на глазах, и сама Ольга вчера на полдня потеряла слух из-за бомбы, упавшей в опасной близости.

Снаружи вдруг раздается вой сирены. Сначала они слышат лишь отдаленный гул самолетов, похожий на жужжание пчел. Постепенно звук нарастает, а вместе с ним закипает и беспокойство. Девушки в бараке мечутся, бросаются на пол, но бежать им особенно некуда.

Падают бомбы. Красно-желтые вспышки пламени видны через щели в дощатых стенах. Где-то кричат. Воздух становится серым от пыли. У Веры щиплет в глазах.

Ольга вздрагивает, но не двигается с места. Она уставилась на больную руку и методично сдирает омертвелые кусочки покрытой пузырями кожи. Раны от этого кровоточат еще сильнее.

– Перестань, – говорит Вера, перехватывая руку младшей сестры.

– Мед, – доносится вдруг чей-то голос.

Сперва это слово кажется Вере бессмыслицей, сейчас она способна распознавать только звуки бомбежки. Рядом кто-то плачет.

– Мед, – слышит Вера снова.

К ней подходит та пожилая женщина с перепачканным лицом. У ее губ, как бывает у заядлых курильщиц, пролегли глубокие складки морщин, а под запавшими глазами темно-фиолетовые мешки. Она достает из кармана юбки маленький пузырек.

– Намажь ее раны медом.

Веру изумляет такая щедрость. Здесь, на Лужском рубеже, мед куда ценнее золота, – его можно обменять и на еду, и на лекарства.

– Почему вы помогаете мне? – спрашивает Вера, нанося немного меда на Олины раны.

Женщина спокойно смотрит на нее.

– Это все, что нам остается, – говорит она и возвращается к скирде.

– Как вас зовут?

– Это неважно, – отвечает женщина. – Следи внимательней за сестрой. Такой взгляд, как у нее, я уже видела. Она не в порядке.

Вера храбро кивает, хоть эти слова ударяют ее, как порыв холодного ветра. Она убеждала себя, что причина в недосыпе и скудном рационе, но теперь замечает в глазах сестры тень безумия. Оле тяжело даются и дни, и ночи здесь: вечные крики, работа без продыху, гибель ровесниц под бомбами. Опасность налетает внезапно, и это хуже всего. Оля начинает терять рассудок. Она разговаривает сама с собой, почти не спит, клочьями выдирает у себя волосы.

– Иди ко мне, Оленька. – Вера привлекает ее к себе, обнимает. Они устраиваются на жестком ложе из старой соломы, от которой идет неприятный запах.

– Я видела папу, – сонно бормочет Ольга, она словно забыла, кто они, где находятся и о ком им нельзя говорить.

– Тсс.

– Расскажи мне сказку, Вера. Про принцесс, которым юноши дарят розы.

Вера смертельно устала, но, поглаживая Олины свалявшиеся космы, она пускает в ход единственный доступный ей инструмент – голос, – даруя покой и ей, и себе. «Снежное королевство – это волшебный город, обнесенный стеной, в нем никогда не бывает темно, а на телеграфных проводах воркуют белые голуби…»

Даже после того, как Ольга засыпает, Вера еще долго сплетает слова в прекрасное полотно, преображая мир вокруг них единственным доступным ей способом. Когда ее глаза тоже начинают слипаться, она целует израненную ладонь сестры и чувствует на губах металлический привкус крови, смешанный со сладостью меда. У нее самой на руках волдыри, которые стоило бы смазать медом, но это даже не приходит ей в голову.

– Спи крепко.

– Мы завтра увидимся с мамой? – спрашивает вдруг Ольга.

– Завтра еще нет. – Вера обнимает ее крепче. – Но уже скоро.

Наступает новый день, ясный и солнечный. Прежде, до прихода немцев, до сыплющихся с неба бомб и все ближе подступающих танков, здесь пели птицы и сосны были зелеными, а не черными. Теперь не осталось и следа былой красоты. Точно смертельная рана, землю пересекает огромная, илистая траншея, на дне которой ковыряются девушки. Между окопами и линией фронта – она совсем недалеко – бегают солдаты. Если немцы прорвутся через Лужский рубеж, Ленинград падет. Это понимают все, поэтому, не обращая внимания на кровоточащие руки и нескончаемые бомбежки, они продолжают копать.

Вера старается сосредоточиться на поварешке, которую держит в руке. Кирка сломалась на прошлой неделе. Сначала ей посчастливилось раздобыть лопату, но Вера не сумела надежно ее припрятать, и ночью ее украли. Теперь она копает обычной поварешкой.

День за днем один порядок действий: вонзить, надавить, повернуть, вынуть. До боли в шее, ломоты в спине, жжения в покрытых волдырями ладонях. Соленая вода не спасает, сколько ни лей, а ни меда, ни той женщины давно уже нет. А сейчас у Веры вдобавок месячные. Само тело словно восстало против нее, но беспокоится она только об Ольге. Та покорно копает землю, но перестала есть и спать. Когда налетают самолеты, она даже не двигается с места, лишь смотрит в небо, приложив ладонь козырьком.

За эти недели на Лужском рубеже Вере пришлось привыкнуть ко многому: спать в грязи, бегать в укрытие, бесконечно копать, смотреть, как умирают люди, перешагивать через трупы и не замечать запаха горящей плоти. Только одного она не может принять – эту новую Ольгу, которая двигается будто слепая и смеется, когда вокруг разрываются бомбы.

Завывает сирена. Женщины рассыпаются кто куда, кричат, толкаются.

Ольга стоит возле траншеи – грязное, оборванное платье, перемазанное лицо. На ее длинных рыжеватых волосах, засаленных и спутанных, повязан выцветший синий платок. В небе уже гудят немецкие самолеты.

Отшвыривая с дороги какие-то обломки, Вера перепрыгивает через кучи земли, кричит:

– Оля, бежим!

– Жужжат как мамина швейная машинка.

Вера оборачивается. Ольга стоит все на том же месте, прикрывает ладонью глаза.

– Беги! – кричит Вера, и тут раздается взрыв.

Миг – и Ольгу отбрасывает взрывной волной, как тряпичную куклу. Она падает по другую сторону траншеи, комья земли разлетаются во все стороны.

Вера кричит, захлебывается рыданиями, скатывается в траншею, ползет наверх, а потом бежит через изрытое поле к сестре, которая лежит в грязи среди каких-то обломков. На груди у нее кусок кирпича – откуда он взялся?..

Из уголка ее рта стекает струйка крови, дыхание вырывается из груди с хриплым бульканием.

– Вера, – выдавливает она, дрожа, – я забыла, что нужно спрятаться…

– Ты должна была меня слушать, – говорит Вера. Она прижимает Олю к груди, будто надеясь своей любовью ее спасти. – Я твоя старшая сестра.

– Вечно… командуешь…

Вера целует ее, пытается стереть с лица кровь, но только размазывает грязь.

– Я люблю тебя, Оля. Не оставляй меня, пожалуйста…

Ольга улыбается и заходится в кашле. Из носа брызгает кровь, смешивается с грязью.

– Помнишь, как мы ходили…

Она умирает, не договорив.

Вера долго сидит рядом с ней на изрытой земле. Пока за Ольгой не приходят солдаты.

Тогда она снова идет копать. Не потому что ей все равно и не потому что не больно.

Просто что ей еще остается?

Глава 22

В августе Веру отпускают домой. Вместе с тысячами одиноких, растерянных женщин, сбившихся в молчаливые группы, она возвращается в Ленинград. Поезда продолжают ходить, но в них почти никогда не бывает мест, и только самым удачливым удается найти куда сесть или хотя бы встать. Снова готовится эвакуация детей, на этот раз с матерями, – но Вера больше не доверяет властям и не собирается следовать их приказам. На прошлой неделе ей рассказали, что у станции Мга немцы разбомбили еще один поезд с детьми. Она не знает, слухи это или правда, но это неважно. Достаточно знать, что такое возможно.

После двух месяцев, когда ей приходилось почти беспрерывно копать и прятаться от обстрелов, Вера стала куда жестче. Ее даже не страшат глухие деревни, через которые пролегает дорога домой. Иногда ей везет, и часть пути удается проехать на попутных грузовиках или подводах, но на везение полагаться нельзя, и почти все расстояние до Ленинграда она преодолевает пешком. Встречая солдат, она пытается расспросить их про Сашу, но никто о нем ничего не знает. Впрочем, она этого и не ждет.

Когда Вера наконец добирается до Ленинграда, то видит, что город изменился не меньше, чем она сама. Все окна затемнены и обклеены бумагой; клумбы и лужайки в парках перерезают траншеи; всюду громоздятся «драконьи зубы» – бетонные надолбы, преграждающие путь танкам. Вокруг города, точно тюремные решетки, расставлены безобразные противотанковые ежи, а по улицам строем перемещаются солдаты. Очень многие выглядят такими же измученными, как и она; они потерпели поражение на одном из фронтов и теперь формируют другой, ближе к городу. В их усталых глазах она различает тот же страх, который поселился и в ней: Ленинград оказался далеко не таким неприступным, как им казалось. Немцы приближаются…

Дойдя до своей улицы, она смотрит на дом. Он не изменился, разве что все окна теперь заклеены. Все так же шелестят листвой деревья напротив дома, а над ними по-прежнему голубое небо – того же нежного оттенка, что и яйца дрозда.

Пока она стоит там, не решаясь сделать еще хоть шаг, ее до дрожи пробирает внезапное чувство, столь же сильное, как страсть или голод.

Ей хочется развернуться и убежать, отложить страшную весть хоть ненадолго, но она знает, что это ничего не изменит, поэтому делает глубокий вдох и ступенька за ступенькой поднимается на свой этаж.

Отворив дверь легким толчком, она видит родную квартиру – такую тесную и захламленную. Еще никогда этот дом, с облупленными стенами и расшатанной мебелью, не казался ей настолько прекрасным.

А вот и мама: в выцветшем платье и застиранной косынке, почти полностью скрывающей седые волосы, стоит на кухне у печки и что-то помешивает. Когда Вера входит, мать медленно оборачивается. Лицо ее расплывается в улыбке, от которой сердце у Веры почти останавливается. Но еще больнее ей делается, когда улыбка сползает с лица матери, сменяясь страхом.

– Мама! – Лева несется к ней, на ходу роняя игрушки. Аня торопится за ним, и оба набрасываются на Веру.

Как же сладко они оба пахнут, какие они чистые… Щеки у Левы мягкие, точно спелые сливы, Вера так бы его и съела. Она обнимает детей слишком долго, слишком крепко и, сама того не замечая, начинает сотрясаться в рыданиях.

– Мама, не плачь, – говорит Аня, вытирая ей слезы, – я сберегла твою бабочку. Я не сломала ее.

Вера нехотя отпускает их и выпрямляется. Дрожа всем телом, пытаясь подавить рыдания, она смотрит на мать, продолжающую стоять в дверях кухни. Она понимает, что с этим взглядом все, что еще оставалось в ней от детства, уходит безвозвратно.

– А где тетя Оля? – спрашивает Лева, глядя мимо нее на дверь.

Ответить Вера не в силах.

– Оленьки больше нет, – говорит мама, и ее голос еле заметно дрожит. – Но мы будем помнить ее и то, что она погибла, защищая нас.

– Но…

Мама так крепко прижимает Веру к себе, что той становится трудно дышать. Обе молчат; в этом молчании, как капелька краски в воде, растекается память об Оле, и когда они разжимают объятия и смотрят друг другу в глаза, Вера все понимает.

Они не будут говорить об Оле очень долго – по крайней мере, до тех пор, пока эта боль хоть немного не притупится.

– Тебе надо помыться, – после паузы говорит мать. – И повязки на руках нужно сменить. Иди же.

Первые дни после возвращения в Ленинград кажутся Вере сном. Она снова работает в библиотеке, где вместе с другими служащими готовит к эвакуации самые ценные книги. Ей – по сути, мелкой сошке – выпадает честь подержать в руках первое издание «Анны Карениной». Сжимая в ладонях неожиданно увесистый том, она на мгновение закрывает глаза и представляет, как Анна, в драгоценностях и мехах, бежит сквозь метель к Вронскому.

Чей-то резкий оклик приводит ее в чувство. Вера, подскочив на месте, едва не роняет драгоценную книгу. Краснея, она бормочет: «Прошу меня извинить» – и снова принимается за работу. За эту неделю они упаковали больше трехсот пятидесяти тысяч драгоценных изданий и отправили в надежное место. Чердак они засыпали песком, а главные фонды переместили в подвал. Все залы, один за другим, освобождаются от книг, заколачиваются и запираются на замок, и для читателей остаются только самые тесные помещения.

К концу смены плечи у Веры ноют, а поясницу ломит после всех поднятых и перетащенных ящиков, но ее дела на этом не завершаются. Прежде чем вернуться домой, она идет, озираясь, мимо замаскированных зданий и встает в первую же обнаруженную очередь.

Она не знает, что здесь продают, но это не так уж и важно. С тех пор как хлеб стали выдавать по карточкам, а в сберкассах разрешили снимать только определенные суммы, они готовы брать что придется. Как и у большинства ее друзей и соседей, денег у Веры мало. Как служащей ей полагается четыреста граммов хлеба на день и шестьсот граммов масла на месяц. Этого хватает, чтобы выжить. Но она не перестает вспоминать об ошибке, которую допустила несколько лет назад, ведь если бы сейчас она работала не в библиотеке, а на хлебозаводе, ее семья питалась бы лучше. По рабочей карточке рационы выше.

Стоять в очереди приходится несколько часов. Только к десяти вечера она наконец подходит к прилавку. В продаже остались только соленые огурцы, и Вера покупает их – столько, на сколько хватает денег и сколько она сможет донести.

Когда она возвращается домой, мама и бабушка сидят за кухонным столом и по очереди затягиваются папиросой.

Не говоря им ни слова – теперь они вообще мало разговаривают, – она подходит к детским кроваткам, наклоняется и целует дочь и сына в нежные щечки. Затем, голодная и уставшая, садится на табуретку. Мама поставила для нее тарелку с холодной кашей.

– Сегодня отправили последний эшелон, – говорит ей бабушка.

Вера удивленно смотрит на нее.

– Я думала, эвакуация еще продолжается.

Мать качает головой.

– Мы никак не могли решиться, а теперь всё решили за нас.

– Немцы заняли Мгу.

Вера знает, что это значит, но даже если бы не знала, то поняла бы все по отчаянию в мамином взгляде.

– Выходит…

– Ленинград теперь все равно что остров, – говорит мама, затянувшись папиросой и вернув ее бабушке, – полностью отрезан от мира.

От продуктовых поставок.

– Что же нам делать? – спрашивает Вера.

– А что тут сделаешь? – говорит бабушка.

– Скоро зима, – говорит мама после долгой паузы. – Нам нужна буржуйка. Завтра возьму детей и схожу на рынок.

– Что ты собираешься на нее обменять?

– У меня есть обручальное кольцо.

– Началось, – погасив папиросу, говорит бабушка.

Она переглядывается с мамой, и в их глазах читается горечь и понимание. Наблюдая за ними, Вера чувствует одновременно и ужас, и облегчение. Мама и бабушка уже прошли через это однажды, их город не впервые столкнулся с войной. Они выживут, как выжили и тогда, и для этого потребуется их опыт.

Ленинград превращается в одну огромную очередь. Запасы иссякают, а вместе с ними и все представления о приличии. Нормы из раза в раз сокращаются, и временами даже по карточке нечего получить. Вера измождена, голодна и напугана, как и все горожане. Она просыпается в четыре утра, чтобы встать в очередь за хлебом, а после работы несколько километров бредет до одной из ближайших деревень, где выменивает что-нибудь у местных: мешок квелой картошки за литр водки, полкило сала за валенки, которые детям уже малы; если повезет, она выкапывает пару забытых овощей с какого-нибудь поля.

Это опасно, но другого выхода у нее нет. Без этих вылазок они не выживут. В библиотеку больше никто не ходит, но Вера все равно продолжает работать ради карточек. Сейчас она спешит домой из пригорода, стараясь держаться в тени: под платьем, как ребенок в утробе, прячется драгоценный мешок картошки.

Она уже приближается к дому, как вдруг над безлюдной улицей начинает выть сирена воздушной тревоги. Неожиданно сирена смолкает, но ее вой тут же сменяет нарастающий гул самолетов.

Вера слышит громкий свист и бросается влево – к одной из траншей, вырытых в парке. Прежде чем она успевает перебежать улицу, где-то совсем рядом раздается грохот. Сверху падают какие-то обломки и комья земли. Бомбы попадают в один дом за другим.

Внезапно наступает тишина.

Вера, пошатываясь, поднимается на ноги.

Картошка не пострадала.

Она выбирается из траншеи, в которую сумела заползти, и, отряхнувшись, бежит домой. Улицу заволокло дымом, повсюду огонь. Люди кричат, кто-то плачет в голос.

Она сворачивает за угол и видит свой дом. Он уцелел.

Соседний дом разрушен. От него осталась только половина – на месте второй части теперь груда раскрошенного, дымящегося кирпича. Вера смотрит на чью-то не тронутую взрывом комнату: зеленые обои с цветочным узором, накрытый стол, картина на стене. Но людей в комнате нет. На глазах у Веры люстра над столом срывается и падает, круша посуду.

Своих родных она находит в подвале, среди соседей. Когда объявляют отбой тревоги, они поднимаются в квартиру и Вера укладывает детей спать.

Это только начало.

На следующий день Вера с мамой и детьми идут за буржуйкой на рынок. Мама говорит, что без этой печки им будет трудно пережить зиму.

Они отыскивают то, что им нужно, в самой глубине рынка. Вера никогда не видела таких людей, как те, что здесь торгуют, – смуглый, явно пьяный мужчина и женщина, на которой целая коллекция разномастных украшений, явно принадлежавших недавно другим.

Вера привлекает детей поближе к себе, стараясь не морщиться от перегарного дыхания продавца.

– Это последняя, – говорит мужчина заплетающимся языком и ухмыляется.

Мама стягивает с пальца обручальное кольцо. Золото тускло сверкает в утреннем свете.

– У меня есть золотое кольцо.

– Что толку от золота? – гогочет мужчина.

– Война когда-нибудь кончится, – говорит мама. – Мы дадим и еще кое-что. – Она расстегивает пальто и достает большую банку с сахаром.

Мужчина внимательно смотрит на банку. Сахар теперь на вес золота. Должно быть, мама или бабушка украли его со склада, где они работают.

Он сгребает банку.

Маме, похоже, безразлично, что она лишилась кольца, да еще и отдала его столь ужасному человеку.

Вчетвером они несут печку вместе с дымоходом домой и с грохотом затаскивают на свой этаж. Когда они наконец водружают печку в квартире, выведя дымоход через окно, мать торжествующе хлопает в ладоши.

– Дело сделано, – говорит она и заходится в кашле.

Печка представляет собой маленький, безобразный чугунный короб с двумя криво приваренными дверцами. Вверх по стене от нее тянется длинная железная труба и выходит в форточку, в которой они вырезали отверстие. Трудно поверить, что за эту конструкцию мама пожертвовала обручальное кольцо.

– Ты отдала продавцу целую банку сахара, – тихо говорит Вера, когда мама проходит мимо.

– Да, – после паузы отвечает мать. – Это бабушка принесла.

– У нее могут быть неприятности, – шепчет Вера. – За Бадаевскими складами следят. Там почти все городские припасы. Вы обе там работаете, и если кого-то из вас вдруг поймают…

– Да, – мать смотрит на нее долгим взглядом, – поэтому сегодня бабушка задержится там допоздна и уйдет с работы последней.

– Но…

– Надеюсь, обойдется, – говорит мама и снова кашляет. Слыша этот прерывистый, булькающий звук, Вера почему-то представляет себе мутную реку в летнюю жару.

– Все хорошо, мама?

– Ничего страшного. Это все пыль от бомбежек.

Вера не успевает ответить: раздается вой воздушной тревоги.

– Дети! – кричит она. – Скорее! – Она сдергивает с крючков детские пальто и надевает их на Аню и Леву.

– Не хочу в подвал, – хнычет Лев, – там воняет.

– Хуже всех пахнет тетушка Невская, – говорит Аня, и вместо привычного угрюмого выражения на ее лице появляется улыбка.

– От нее пахнет капустой, – хихикает ее брат.

– Тише, – говорит Вера, гадая, долго ли еще ее малышам оставаться детьми. Она застегивает на Леве пальто и берет его за руку.

По лестнице уже спускаются соседи. На лицах у всех одно выражение – смесь ужаса и смирения. Мало кто верит, что подвал убережет их, попади в дом бомба, но больше укрыться негде.

Вера по очереди целует и обнимает детей и подталкивает их к матери.

Ее родные и соседи спускаются в убежище, а Вера бежит наверх. Она поднимается по темным и грязным пролетам и, запыхавшись, выходит на плоскую крышу, забросанную обломками. Возле низенькой ограды приготовлены пара железных щипцов и ведра с песком. Отсюда виден весь Ленинград до южной границы города. Вдалеке летят самолеты. Не один или два, как раньше, а десятки. Поначалу это маленькие черные точки, которые лавируют между огромными аэростатами, но вскоре Вера уже различает их сверкающие пропеллеры и знаки на хвостах.

С неба сыплются бомбы. И вот уже клубы дыма и вспышки огня.

Самолет пролетает прямо над Верой…

Вскинув голову, она видит, как распахивается его блестящее серебряное нутро. Сбрасывают зажигательные бомбы. Она с ужасом смотрит, как одна из них приземляется всего в паре метров. Вера бросается к ней, слыша шипение, но спотыкается о какую-то деревяшку и падает, до крови прикусывая губу. Поднявшись, она выдергивает из кармана перчатки и, не в силах унять дрожь, торопливо натягивает, затем пытается щипцами подцепить бомбу. Задача не из простых. Надо делать это быстрее: деревянная балка под бомбой уже горит. Поднимается дым. Вера обхватывает цилиндрическую «зажигалку» щипцами, лицо обдает нестерпимым жаром. От стекающего со лба пота ей почти ничего не видно, но она все же поднимает бомбу и скидывает ее с крыши, подальше от дома. Бомба с глухим стуком падает на траву. Бросив щипцы, Вера кидается обратно к пламени, пытается затоптать огонь, засыпает его песком.

Когда огонь наконец погашен, она валится на колени. Сердце бешено колотится, дыхания не хватает. Не окажись она здесь, весь дом, этаж за этажом, сгорел бы.

Последней точкой стал бы подвал. Крошечный закуток, куда набилось огромное число людей. И среди них ее мама и дети…

Она сидит на крыше под темнеющим небом. Кажется, город целиком охвачен огнем. Повсюду взметается пламя, валит дым. Самолеты улетают, но дым не рассеивается, становится только гуще, багровее. Ярко-желтые и красные языки пламени, вспыхивая между домами, облизывают набухшее брюхо черных облаков.

Когда наконец объявляют отбой тревоги, Вера не может пошевелиться от потрясения. Только мысль о детях, которые сейчас наверняка рыдают от ужаса, заставляет ее сдвинуться с места. Медленно, пошатываясь, она пересекает крышу и спускается в квартиру, где ее уже ждут родные.

– Ты видела взрывы? – спрашивает Аня.

– Они далеко от нас. – Вера выжимает улыбку. – Мы в безопасности.

– Расскажешь нам сказку, мамочка? – просит Лева и сонно моргает.

Вера подхватывает детей, по одному с обеих сторон. Не вспомнив про чистку зубов, она укладывает их в постель и забирается к ним.

Мать в кухне садится за стол и зажигает папиросу – больше одной в день она позволить себе не может. Табачный дым смешивается с запахом гари, пропитавшим город. В воздухе ощущается едва уловимая сладость – похоже на жженую карамель.

Вера крепче обнимает детей.

– Жила-была девушка, – начинает она, стараясь унять дрожь в голосе, но не может перестать думать о том, что могло сегодня случиться. Она могла потерять их. В ушах до сих пор стоит страшный свист падающих рядом бомб.

– Ее зовут Вера, – сонно бормочет Аня, прижимаясь к ней. – Да ведь?

– Ее зовут Вера, – благодарно подхватывает она, – бедная крестьянка, почти никто. Конечно, ей это пока неизвестно…

– Ты молодец, что рассказываешь им про себя, – говорит мама, когда Вера входит в кухню.

– Больше я ничего не смогла придумать.

Она садится напротив матери за расшатанный стол и закидывает ногу на пустой стул. Хотя окна закрыты, на языке все равно ощущается привкус пепла, а в воздухе стоит все та же сладковатая гарь. Улицу видно только кусочками, в тех местах, где газетная бумага отошла от стекла и повисла; город окрашен уже не в багровый, а в блеклый золотисто-оранжевый цвет с примесью серого.

– Помнишь, какие чудесные сказки мне рассказывал папа?

– Я предпочитаю такое не вспоминать.

– Но…

– Бабушка еще не вернулась с работы, – глядя в сторону, говорит мама.

От этих слов внутри у Веры что-то сжимается. За день случилось столько всего, что она совсем позабыла о бабушке.

– С ней все хорошо, я уверена, – говорит Вера.

– Да, – отстраненно произносит мама.

Но наутро бабушки по-прежнему нет, она пропала вместе с тысячами других ленинградцев. По городу расползается новость – столь же чудовищная, как вчерашняя бомбежка.

Бадаевские склады уничтожены. Город лишился запасов продовольствия.

Ленинград отрезан от снабжения, помощи ждать неоткуда. Сентябрь сменяется октябрем, время белых ночей прошло, впереди лишь темная, холодная зима. Вера все еще работает в библиотеке, но только для приличия – и ради карточек. Никто уже не ходит в библиотеки, театры или музеи, а если и ходят, то только стремясь согреться. Сейчас, когда дни становятся все короче, а за воротник задувает ледяной колючий ветер, всех волнуют лишь поиски еды.

Вера каждый день поднимается в четыре утра, влезает в валенки и шерстяное пальто и кутается в шарф, натягивая его почти к самым глазам. Она встает в любую очередь, которая попадется, но даже сохранить место в очереди не так уж и просто, не говоря о том, чтобы отыскать ту, где получишь хоть немного еды. Те, кто сильнее, выталкивают из очереди слабых. Нужно всегда быть начеку. Та милая девушка на углу может в одну секунду ограбить тебя, как и тот старичок у крыльца.

После работы Вера возвращается в их промозглую квартиру, и в шесть часов семья садится ужинать. Ужином, впрочем, это не назовешь. Клубень картошки, если повезет, и немного водянистой гречневой каши – больше воды, чем крупы. Дети без конца жалуются и просят есть, а мать надсадно кашляет в уголке…

В октябре выпадает первый снег. Когда-то это была радостная пора: люди семьями спешили в парки, дети строили снежные крепости и барахтались в сугробах. Но во время войны все иначе. Теперь, глядя на снежинки, люди видят белые крупицы смерти, засыпающие их разрушенный город. Все оборонительные сооружения – «драконьи зубы», траншеи, противотанковые ежи – застилает прекрасный снежный покров. Город снова обрел красоту, превратился в сказочную страну с арочными мостами, покрытыми льдом каналами и белоснежными парками. Если не замечать разрушенные дома и груды обугленных кирпичей, то даже не скажешь, что в разгаре война… В семь вечера им об этом напоминают. В это время немцы начинают обстрел. Каждый день, как по часам.

После первого снегопада зима уже не отступает. Промерзают водопроводные трубы. Обледенелые трамваи застыли в сугробах. На дорогах больше не встретишь ни танки, ни грузовики, ни даже солдат. Только бедные женщины вроде Веры – кутаясь в платки, они бредут, точно беженцы, по белому городу в поисках еды. Даже собак и кошек в Ленинграде теперь не найти. И почти каждую неделю урезаются нормы по карточкам.

Вера плетется вперед. Она так голодна, что с трудом переставляет ноги, и временами у нее почти не остается желания двигаться. Она пытается забыть, что семь часов простояла в очередях, и заставляет себя думать о раздобытом подсолнечном масле и свертке с дурандой – даже жмых стал редкостью. Красные санки, которые она тащит за собой, то и дело натыкаются на какое-нибудь препятствие: камень, колдобину, вмерзший в сугроб труп.

Трупы стали попадаться ей на пути с прошлой недели: люди садятся на скамейку в парке или крыльцо и просто замерзают до смерти.

Постепенно привыкаешь не замечать их. Вере трудно уложить это в голове, но так и есть. Чем сильнее ты голоден и чем больше замерз, тем хуже различаешь хоть что-то вокруг себя, и в конце концов в поле зрения остается только твоя семья.

До дома всего пара кварталов, но от боли в груди очень хочется остановиться. Она начинает грезить, как сядет вон на ту скамейку, откинется на спинку, закроет глаза. Возможно, кто-нибудь подойдет к ней и предложит чашку горячего, сладкого чая…

Она хрипло втягивает в легкие ледяной воздух, стараясь не замечать гложущую пустоту в животе. От таких-то грез люди и умирают. Садишься ненадолго передохнуть – и больше уже не встаешь. В Ленинграде это теперь обычное дело. Начинается все с легкого кашля или загноившегося пореза, а может, с обычной вялости, желания еще чуть-чуть полежать в кровати… А потом наступает смерть. В библиотеке каждый день кто-то не приходит на работу. Все понимают, что этих людей больше нет.

Еле переставляя ноги, Вера медленно пробирается сквозь сугробы, волоча за собой санки. Она была на Неве, в полутора километрах от дома, где набрала из проруби ведро воды. Возле дома она задерживается, переводя дух, и начинает долгий подъем на второй этаж. Ведро с водой, которое она привезла на санках, а сейчас несет в руках, обдает ее холодом.

В квартире тепло. Вера сразу замечает, что еще один стул пошел на топливо. Он лежит на кухонном полу вверх тормашками, двух ножек недостает, спинка разрублена. Теперь они не смогут сесть за стол все вместе, но разве это имеет значение? Есть все равно почти нечего.

Распластавшись на полу кухни в пальто и ботинках, Лева играет в войну с железными грузовичками. При появлении Веры он поднимает голову. На миг ей чудится, что она уходила из дома на месяц, а не на день. Она смотрит на его запавшие щеки, на его огромные на съежившемся личике глаза. Он даже не похож на ребенка.

– Ты принесла поесть? – спрашивает он.

– Принесла? – вторит Аня, встает с кровати и подходит к ней, кутаясь в одеяло.

– Сегодня дуранда, – говорит Вера.

Аня хмурится:

– Только не это.

Сердце у Веры болезненно сжимается. Она бы все отдала, чтобы принести им картошку, масло или гречку. Но приходится довольствоваться дурандой. Неважно, что прежде она шла на корм скоту, что на вкус все равно что опилки и разрубить ее можно лишь топором, настолько она жесткая. Они готовят из ее стружек оладьи, которые и в рот-то с трудом возьмешь. Но все же это хоть какая-то пища.

Вера понимает, что бесполезно пытаться утешить детей. С тех пор как выпал снег, она убеждалась в этом не раз. Ее дети должны быть сильными и храбрыми, как и все в Ленинграде, без толку канючить и плакать о том, чего все равно нельзя получить. Она подходит к опрокинутому стулу и отламывает еще одну ножку. Расколов ее надвое, засовывает в буржуйку и ставит кипятиться воду, набранную в Неве. Добавляет в воду дрожжи, так удастся хоть чем-то заполнить желудки себе и детям. Это, конечно, поможет ненадолго, но хоть немного притупит голод.

Она наклоняется к Леве, чувствуя, как скрипят колени, и кладет ладонь на его кудрявую голову. Волосы сына, как и у всех, свалялись от грязи. Теперь мытье – это роскошь.

– Сегодня я расскажу продолжение сказки, – говорит она, надеясь, что Лева оживится, но он лишь вяло кивает:

– Ладно.

Голод и мороз забирают у них все силы. Вера вздыхает и с трудом, словно ей уже много-много лет, выпрямляется. Затем бросает взгляд на другой конец комнаты, где лежит на кровати мама.

– Как бабушка сегодня? – спрашивает она Аню.

Анино лицо такое бледное и исхудавшее, что глаза кажутся вылезшими из орбит.

– Молчит, – только и отвечает она. – Я дала ей попить воды.

Вера подходит к дочери, поднимает ее и крепко прижимает к груди. Даже сквозь толстую ткань одеяла она чувствует Анины кости, и сердце у нее начинает ныть.

– Моя умничка, – шепчет Вера, – ты так хорошо обо всех заботишься.

– Я стараюсь, – говорит Аня. От ее серьезного тона Вере становится дурно.

Она еще раз прижимает дочь к себе.

Пересекая комнату, Вера чувствует, что мать пристально следит за каждым ее шагом. Она страшно бледная, высохшая, бесцветная – за исключением темных глаз, прикованных к дочери.

Вера присаживается к ней на кровать.

– Я принесла нам дуранду. И немножко подсолнечного масла.

– Я не голодна. Отдай мою порцию детям.

Так она говорит каждый вечер. Поначалу Вера ей возражала, но потом перестала – глядя на заострившееся лицо дочери, слушая, как бормочет во сне сын, которому снится еда.

– Я заварю тебе чаю.

– Спасибо, – говорит мама, бессильно закрывая глаза.

Вера знает, как упорно мать боролась со сном, пока ее не было дома. Вся мамина воля и мужество уходят на то, чтобы смотреть за детьми, хотя уже много недель она не покидает кровати больше чем на пару минут.

– На следующей неделе с едой должно стать получше, – обещает Вера. – Говорят, как только Нева замерзнет, через Ладожское озеро в город поедут грузовики с продовольствием. Нам станет легче.

Мама словно не слышит эти слова, дышит она тяжело и прерывисто.

– Помнишь, как твой папа, сочиняя стихи, вечно расхаживал по комнате, бормотал что-то под нос и смеялся, когда находил нужное слово?

Вера нежно гладит иссохший лоб матери.

– Да. Иногда он зачитывал мне свои строки. Говорил: «Верочка, это поможет тебе, когда ты вырастешь и захочешь писать сама. Вот, послушай…»

– Временами мне кажется, что он здесь. И Оля тоже. Я слышу их шаги и голоса. По-моему, они танцуют. Когда они приходят, в печи горит огонь и дома тепло.

Вера кивает, но ничего не говорит. Маму все чаще стали посещать призраки. Иногда она даже беседует с ними – и замолкает, только когда Лева начинает плакать.

– Я добавлю тебе в чай каплю меда. И тебе надо поесть, хорошо? Хотя бы сегодня.

Мама похлопывает ее по руке и тихо вздыхает.

В эту зиму, просыпаясь утром, Вера думает только о двух исходах: либо сегодня им станет легче, либо скоро все будет кончено. Она и сама не знает, как можно верить одновременно в смерть и в спасение, и тем не менее ей это удается. Каждый день, проснувшись в холодной квартире, она с ужасом первым делом проверяет, дышат ли дети, спящие с ней рядом. И только услышав, как размеренно бьются их сердца, успокаивается.

Нужно немало мужества, чтобы выбраться из постели. Даже лежа во всей имеющейся одежде, под всеми одеялами, она все равно не может согреться, а если вылезет из постели, то совершенно окоченеет. Вода в оставленных на кухне кастрюлях ночью превращается в лед, а ресницы иногда примерзают к коже.

И все же Вера сбрасывает с себя одеяла и перелезает через постанывающих во сне детей. Мама, которая лежит на другом краю, не издает ни звука, только еле заметно сдвигается влево. Теперь, когда так холодно, они укладываются все вместе на кровати, на которой прежде спала бабушка.

Вера делает шаг к печке. Кровать стоит чуть ли не вплотную к буржуйке. Почти всю мебель они сдвинули в угол – теперь это бесценное топливо. Вера достает топор и колет на щепки то, что осталось от ее кровати. Затем растапливает маленькую буржуйку и ставит кипятиться воду.

Пока вода закипает, она опускается на колени в темном уголке кухни и, приподняв одну из половиц, пересчитывает запасы в тайнике. Этим она занимается каждый день, а иногда и по четыре раза на дню. Нервная привычка.

Мешок лука, полбутылки подсолнечного масла, немного дуранды, почти пустая емкость с медом, две банки огурцов, три картофелины и последние крохи сахара. Она осторожно достает крупную желтую луковицу и банку с медом и возвращает половицу на место. На завтрак она сварит пол-луковицы и добавит всем в чай по капельке меда. Она отсыпает немного заварки, когда раздается стук в дверь.

Сперва она не узнает этот звук, настолько он стал непривычным. Ленинградцы больше не ведут беседы друг с другом и не ходят в гости к соседям. По крайней мере, никто не приходит к ним – вся семья здесь, в квартире.

Да и опасно впускать людей в дом. Кто-то готов и убить за грамм масла или ложку сахара.

Вера берет топор, прижимает его к груди и приближается к двери. Сердце стучит так бешено, что голова начинает кружиться. Впервые за много месяцев она забывает, что голодна. Дрожащей рукой она тянется к ручке и поворачивает ее.

На пороге, словно кто-то чужой, стоит… он.

Вера во все глаза смотрит на него и трясет головой. Теперь и она, как мама, до того голодна и больна, что начала видеть призраков. Топор с глухим стуком падает на пол.

– Верушка? – произносит он.

Услышав его голос, она пошатывается, ноги больше ее не держат. Если это смерть, то она готова покориться, – и когда он подхватывает ее и сжимает в объятиях, она не сомневается, что и правда мертва. Он не позволяет ей упасть, его теплое дыхание на ее шее. Ее не обнимали уже так долго…

– Верушка, – повторяет он, и в голосе его недоумение и тревога. Он не понимает, почему она молчит.

Вера смеется. Картонный, надтреснутый смех, словно заржавевший без применения.

– Саша, ты мне чудишься?

– Я правда здесь.

Она прижимается к нему, но когда Саша пытается поцеловать ее, смущенно отворачивается. Из-за голода у нее изо рта отвратительно пахнет.

Он не дает ей отстраниться и целует с той же страстью, что и когда-то, и на один восхитительный миг она становится Верой из прошлого, двадцатидвухлетней девушкой, влюбленной в принца…

Наконец, найдя силы его отпустить, она рассматривает мужа, с трудом узнавая. Как же он изменился. Голова обрита, скулы очерчены еще резче, чем раньше, а в глазах появилось новое выражение, что-то сродни печали, которое станет печатью всего поколения.

– Ты ни разу не написал.

– Писал. Каждую неделю писал. Но письма некому доставлять.

– Тебя отпустили? Ты останешься с нами?

– Ох, Вера. Нет. – Он закрывает дверь. – Господи, как же тут холодно.

– Нам еще повезло. У нас есть буржуйка.

Саша расстегивает истрепанное пальто. За пазухой спрятаны кусок ветчины, шесть сосисок и баночка меда.

Увидев мясо, Вера чуть не падает в обморок. Она уже не помнит, когда в последний раз его ела.

Он кладет продукты на стол. Затем берет Веру за руку и ведет к кровати, стараясь не наступать на обломки мебели. Смотрит на спящих детей.

Вера видит, как к его глазам подступают слезы, и понимает почему: дочь и сын теперь совсем не похожи на тех малышей, с которыми он расстался. Они похожи на детей, умирающих с голода.

Аня поворачивается на бок, увлекая за собой брата. Она причмокивает во сне и медленно открывает глаза.

– Папа?

Она напоминает маленькую лисичку: острый нос, точеный подбородок, впалые щеки.

– Папа? – повторяет она, толкая брата локтем.

Лева тоже открывает глаза. Он не понимает, что происходит, а может, не узнает Сашу.

– Хватит толкаться, – бурчит он.

– Здравствуйте, мои ягодки, – говорит Саша.

Лева приподнимается на кровати:

– Папа?

Саша наклоняется и легким движением поднимает обоих на руки, будто они не тяжелее пушинок. Квартира впервые за много месяцев оглашается детским смехом. Дети, как щенята, вертятся у Саши на руках и борются за его внимание. Он переносит их поближе к печке, и Вера вслушивается в их лихорадочные голоса.

– Папочка, я научился разжигать печку…

– А я умею рубить дрова…

– Ветчина! Ты принес ветчину!

Вера опускается на кровать возле матери; та с трудом улыбается.

– Он вернулся, – шепчет мать.

– И принес нам еды.

Мать безуспешно пытается сесть. Вера помогает ей, поправляет подушки, наклонившись, она чувствует зловоние, которым отдает дыхание матери.

– Побудь сегодня с семьей, Вера. Без очередей, без походов к Неве за водой. Без войны. Отдохни. – Мама откашливается в серый носовой платок. Обе притворяются, что не видят крови.

Вера гладит ее по лицу:

– Я заварю тебе сладкий чай. Попьешь с ветчиной.

Мама кивает и снова закрывает глаза.

Вера еще немного сидит рядом с ней, вслушиваясь в какофонию из тяжелого дыхания матери, смеха детей и голоса мужа. Почему-то она чувствует себя лишней. Она укрывает мамино обессиленное тело и встает.

– Он так гордится тобой, – сипло говорит мать.

– Саша?

– Твой папа.

У Веры стискивает горло. Она молча отходит от кровати, и Левин смех согревает ее больше, чем десяток стульев, пущенных на дрова. Она достает чугунную сковородку и поджаривает на капельке масла пару ломтиков ветчины, тонко режет лук и ссыпает его в сковороду.

Настоящий пир.

Комнату заполняет шипение и запах жарящихся ветчины и лука. Вера добавляет всем в чай дополнительную каплю меда. Когда все они располагаются на старом матрасе – стульев больше нет, – воцаряется тишина. Даже мама совершенно захвачена этим забытым чувством – вкусом и структурой пищи.

– Можно добавки, мамочка? – просит Лева, пальцем соскребая со дна чашки остатки меда.

– Нет, нельзя, – тихо говорит Вера. Даже такой царский завтрак никого из них не может насытить, но ничего не поделаешь.

– Сходим-ка мы с вами в парк, – говорит Саша.

– Там все заколочено, – возражает Аня, – как в тюрьме. Там больше никто не гуляет.

– А мы погуляем, – улыбается Саша, будто это самый обычный день.

Идет снег. Очертания города расплываются за белой пеленой. «Драконьи зубы» не отличить от обычных сугробов, траншеи – от укрытых снегом канав. Медный всадник почти полностью скрыт за мешками с песком. То на скамейках, то возле дороги попадаются странные белые холмики, пусть и не слишком заметные. Только бы дети не поняли, что там, думает Вера.

Парк застилает белый искристый покров. С заледенелых веток свисают сосульки. Веру поражает, что горожане не срубили ни единого дерева. Во всем Ленинграде не осталось уже ни деревянных заборов, ни скамеек, ни досок, но деревья в Летнем саду по-прежнему целы.

Дети бросаются в снег, делают ангелов и хохочут.

Вера садится рядом с Сашей на черную железную скамейку. Деревце возле них дрожит на ветру, стряхивая с ветвей ледышки и снежную пыль. Вера берет его за руку, и пусть через варежки она не может почувствовать его кожу, ей достаточно и этого.

– Через Ладожское озеро прокладывают ледовую трассу, – наконец произносит он, и Вера понимает, что ради этой новости он и приехал.

– Я слышала, что все грузовики уходят под лед.

– Пока да. Но у них получится. Они смогут привезти в город продукты. И вывезти отсюда людей.

– Думаешь?

– Это единственный путь для эвакуации.

– Разве? – Она отводит взгляд, решив не рассказывать ему об их прошлой попытке, о том, как она едва не погубила детей.

– Как только дорога станет надежной, я устрою, чтобы вас внесли в списки.

Она не хочет это обсуждать, считает неважным. Имеет значение только еда и тепло. Лучше бы он просто обнял и поцеловал ее.

Может, сегодня они займутся любовью, думает она, прикрывая глаза. Только хватит ли у нее сил? Она бывает так слаба, что даже с трудом сидит ровно…

– Вера, – окликает он.

Она смотрит на него, на мгновение жмурится. Мысли теперь часто путаются, и даже в такую минуту ей сложно сконцентрироваться.

– Что?

Она смотрит в его ясные зеленые глаза, в которых видны тревога и страх, и в памяти всплывает день, когда они познакомились. Он прочел ей стихотворение, что-то про розы. А позже, когда они снова встретились в библиотеке, сказал, что ждал, пока она вырастет.

– Не сдавайся, – говорит он.

Она сосредоточенно хмурит лоб, но вникает в его слова лишь тогда, когда он начинает плакать.

– Хорошо, – тоже расплакавшись, шепчет она.

– И помоги выжить детям. Я придумаю, как вас вытащить. Потерпите еще немного. Обещай мне, – он легонько встряхивает ее за плечи, – обещай, что вы продержитесь.

Вера облизывает обветренные губы.

– Продержимся, – отвечает она, стараясь поверить своим же словам.

Он притягивает ее к себе и целует; его губы сладкие, как спелые персики. Когда он отстраняется, никто из них больше не плачет.

– Завтра у тебя день рождения, – говорит она.

– Двадцать шестой.

Она приникает к нему, и он обнимает ее. Пару часов они могут побыть обычной семьей, решившей погулять в парке. Детский смех привлек людей: они смотрят через ограду, как пациенты сумасшедшего дома. В городе давно уже никто не слышал, как смеются дети.

Это лучший день в жизни Веры – как ни странно это звучит. Пока она идет к дому под руку с мужем, события этого дня сияют в ней золотистым свечением, она постарается как можно бережнее сохранить их в памяти. Долгие месяцы ее будет греть этот свет.

Но, войдя в квартиру, Вера сразу же чует неладное.

Здесь темно и ужасно холодно – настолько, что дыхание вылетает облачками пара. Вода в кувшине на столе подернулась ледяной коркой, а на железной печке в сумраке белеет иней. Буржуйка погасла.

Вера слышит мамин кашель и бросается к ее кровати, Саше она кричит, чтобы он растопил печку.

Мама тяжело дышит, с присвистом и каким-то бульканьем. Такой звук бывает, когда перезрелые фрукты продавливают сквозь сито. Лицо у матери точно лежалый снег. Кожа вокруг рта потемнела и отдает синевой.

– Верочка, – шепчет она.

Или Вере послышалось?

– Мама…

– Я ждала Сашу, – еле слышно шелестит мать.

Вера хочет взмолиться, сказать, что Саша не останется надолго, что он скоро уедет и ей нужна мама, но она…

Я…

Я больше не могу говорить.

Я только смотрю на маму и от любви к ней даже перестаю ощущать голод.

– Я люблю тебя, – нежно говорит мама, – не забывай об этом.

– Разве можно забыть?

– Главное, не пытайся.

Мама силится приподняться в постели. Мне невыносимо тяжело на это смотреть, и я сама тянусь к ней, обхватываю руками. Она легкая, тонкая как щепка. Ее голова запрокидывается.

– Я люблю тебя, мама, – говорю я. Эти четыре слова, заменившие нам прощание, мало на что годятся, да и прощаться я не готова. Я обнимаю ее еще крепче и продолжаю разговаривать с ней: – Помнишь, как ты учила меня варить борщ? Мы спорили, насколько мелко нарезать лук и нужно ли сначала его поджаривать. Ты отварила сырую луковицу в отдельной кастрюле, и тогда я смогла понять разницу. Ты улыбнулась, погладила меня по щеке и сказала: «Не забывай, сколько всего я умею, Верочка». Я еще не всему у тебя научилась, мама…

Мое горло сжимается, и я больше не могу говорить.

Она умерла.

– Мамочка, что с бабушкой? – спрашивает мой сын, и я мучительным усилием подавляю слезы. Что толку плакать?

В Ленинграде давно не плачут по умершим.

Глава 23

Повисла тишина, такая густая и тяжелая, что Мередит не удивилась бы, ощутив во рту привкус пепла.

Я больше не могу говорить.

Она посмотрела на маму, которая лежала в кровати, подняв колени и натянув шерстяное одеяло к самому подбородку, словно оно могло ее защитить.

– С тобой все хорошо, мам? – спросила Нина, поднимаясь с дивана.

– Разве со мной может быть хорошо?

Мередит тоже встала. Не говоря ни слова, даже не обменявшись взглядами, они с Ниной внезапно поняли друг друга лучше, чем когда-либо в жизни. Они взялись за руки и подошли к кровати.

– Твои мама и сестра знали, сколько ты для них делала и как сильно любила их, – сказала Мередит.

– Не надо, – ответила мама.

Мередит нахмурилась:

– Что не надо?

– Не надо пытаться меня оправдать.

– Я не оправдываю тебя, а говорю то, что думаю. Я уверена, они знали, как ты их любишь, – сказала Мередит со всей возможной нежностью.

Нина согласно кивнула.

– А вы этого не знали, – сказала мать, посмотрев сначала на одну дочь, потом на другую.

Мередит могла бы солгать, убедить мать, что всегда ощущала себя любимой, – и всего неделю назад, ради общего спокойствия, она именно так бы и поступила. Но сейчас она честно сказала:

– Да. Я никогда не думала, что ты меня любишь.

Она молчала, надеясь услышать от мамы слова, которые в корне изменят их жизнь, хотя и понятия не имела, каких именно слов она ждет.

Молчание нарушила Нина:

– Мы столько лет гадали, что же с нами не так. У нас не укладывалось в голове, как можно одновременно обожать мужа и ненавидеть своих детей.

Маму передернуло, и она махнула рукой в знак того, что разговор окончен:

– Идите к себе.

– Но дело было не в нас, правда? – продолжила Нина. – Ты ненавидела не нас, а себя.

На этой фразе в матери что-то надломилось.

– Я пыталась вас не любить… – пробормотала она. – Ну же, идите. Оставьте меня одну, пока не наговорили лишнего.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Нина, но все и так знали ответ.

– Идите. Прошу. Не говорите мне ничего, пока не услышите историю до конца.

Мередит заметила, как дрогнул голос на слове «прошу», и поняла, что мать вот-вот сломается.

– Ладно, – сказала она, – пойдем.

Наклонившись, она поцеловала мать в мягкую морщинистую щеку. Ее волосы пахли шампунем с отдушкой из розовых лепестков – Мередит никогда не думала, что мама может использовать шампунь с ароматом. Впервые в жизни крепко обняв ее, она шепнула:

– Сладких снов, мам.

До самой двери, выходя из каюты, Мередит ждала, что мама окликнет их, попросит остаться еще ненадолго, но больше никаких откровений не последовало. Мередит с Ниной вернулись к себе. В задумчивом молчании они по очереди приняли душ, почистили зубы и, переодевшись в пижамы, улеглись, каждая в свою кровать.

Все взаимосвязано – вот что поняла Мередит. Ее жизнь и жизнь мамы. Их объединяет нечто большее, чем родство. Общие склонности, а может, и темперамент. Она почти не сомневалась: то горе, которое в итоге сломило маму, превратило ее из Веры в Аню, наверняка сломило бы и ее.

– Как думаешь, что стало с ее детьми, Аней и Левой? – спросила Нина.

Ее вопросительный тон раздосадовал Мередит: такую реплику нельзя было игнорировать. Прежде, до этой поездки и всех открытий об их семье, она бы вспылила или сменила тему – что угодно, лишь бы не чувствовать боль. Но теперь она кое-что поняла: боль следует за тобой всегда и везде, и сбежать от нее невозможно.

– Я боюсь даже строить догадки.

– Что будет с мамой, когда она расскажет историю до конца? – тихо спросила Нина.

Этот вопрос беспокоил и Мередит.

– Я не знаю.

Согласно путеводителю, Ситка не только один из красивейших городов на Аляске, но и может похвастать богатой историей. Двести лет назад, когда Сан-Франциско был безвестным городком в Калифорнии, а Сиэтл – чередой холмов, заросших хвойными лесами, в этом тихом прибрежном краю уже работали театры и клубы, а элегантные мужчины в бобровых шапках теплыми летними вечерами пили водку. Ситка сгорела в пожаре, была отстроена заново, и в ее облике читались следы одновременно русской, тлинкитской и американской культур.

Из-за мелководья к берегу не могли подходить большие круизные корабли, поэтому к Ситке, словно к прекрасной женщине, приплывали на небольших лодках. В гавани Нина снимала, снимала и снимала. Мало где она встречала столь же первозданную природу. Виды ошеломляли: голубое небо, золотистое солнце, сапфирово-синяя водная гладь и лесистые островки, точно россыпь нефритов над тихой поверхностью моря. Позади высились горы, покрытые снежными шапками.

На берегу Нина закрыла объектив и оставила камеру болтаться на шее.

Мать, прикрывая глаза от солнца, смотрела на панораму города. Отсюда был виден высокий шпилеобразный купол, устремленный к небу и увенчанный православным крестом.

Нина машинально подняла камеру. Глядя на маму через видоискатель, она отметила, как смягчилось выражение ее лица, когда она смотрела на купол с крестом.

– Что ты чувствуешь, мам, глядя на него? – спросила Нина, подходя.

– Прошло уже столько лет, – ответила мать, не сводя глаз с купола. – Он напоминает мне… обо всем.

С другой стороны к ним подошла Мередит, и втроем они присоединились к группе пассажиров с их корабля. Поднимаясь по Харбор-роуд, они повсюду встречали следы русского прошлого Ситки: таблички на домах, вывески магазинов, названия блюд в выставленных снаружи меню ресторанов. На одной из площадей города даже возвышался тотемный столб с двуглавым орлом.

Хотя на каждом шагу что-то напоминало о родине матери, она за всю дорогу не проронила почти ни слова. И только когда они вошли в собор Архангела Михаила, она внезапно пошатнулась – и не упала лишь потому, что Нина с Мередит подхватили ее с обеих сторон.

Внутри собора повсюду сверкала позолота. Тут были и старинные иконы на деревянных досках, и великолепные лики в серебряных и золотых окладах, покрытых драгоценностями. Белый иконостас со сводчатыми вратами украшала искусно выполненная позолоченная лепнина, а вдоль стен храма были выставлены богато расшитые подвенечные платья и облачения для богослужений.

Мама обошла все пространство, прикасаясь к тому, до чего могла дотянуться. В конце концов она остановилась, как поняла Нина, перед алтарем. За алтарной преградой располагался престол, покрытый плотным белым шелком с крестами, вышитыми позолоченными нитями. Всюду горели свечи, рядом лежало несколько раскрытых старинных Библий.

– Хочешь, мы помолимся вместе с тобой? – тихо спросила Мередит.

– Нет.

Мать качнула головой и потерла глаза, хотя Нина и не заметила слез. Затем вышла из церкви и начала подниматься по дороге – похоже, она заранее изучила карту и знала, куда идет. Миновав плакат с рекламой экскурсий по местам, связанным с русско-американском прошлым Ситки, она свернула к кладбищу. Оно было устроено на холмистом участке, поросшем тонкими деревцами и бурыми кустарниками. Надгробия выглядели старомодно, и многие из них явно были самодельными. Даже на окруженной белым невысоким забором могиле княгини Максутовой[22] вместо памятника они увидели простую белую табличку. Каменные плиты встречались редко, и все они заросли мхом. Казалось, здесь уже много лет никого не хоронят, но мама, бродя по ухабистым дорожкам, внимательно разглядывала каждую из могил.

Нина сфотографировала мать у замшелого надгробного камня, давно покосившегося – должно быть, после грозы. Почти летний ветерок колыхал собранные седые волосы. Мать казалась… едва не бесплотной из-за худобы и бледности, но печаль в голубых глазах была почти осязаемой. Нина опустила камеру и подошла к ней.

– Кого ты ищешь?

– Никого, – ответила мама, но тут же добавила: – Призраков.

Они еще немного постояли перед могилой человека, умершего в 1827 году. Наконец мать повернулась и сказала:

– Я проголодалась. Давайте где-нибудь поедим.

Она надела круглые солнечные очки в стиле Жаклин Кеннеди и повязала на шею платок.

Они вернулись в центр города и выбрали маленький ресторанчик на воде, который обещал «лучшую русскую кухню в Ситке».

Нина открыла дверь, и над ее головой весело звякнул колокольчик. В длинном и узком зале было около дюжины столов, в основном занятых, и люди за ними явно не походили на туристов. Здесь сидели крепкие мужчины с бородами будто из металлической стружки, женщины в ярких платках и старомодных платьях в цветочек и пара рыбаков в желтых резиновых комбинезонах.

Одна из официанток, широко улыбаясь, направилась к ним. На вид ей было лет шестьдесят, хотя голос звучал молодо. Все в ее облике отвечало идеальному образу бабушки: пухленькая, с румяными щеками и серебристыми кудряшками.

– Здравствуйте! Добро пожаловать в наш ресторан. Меня зовут Энни, и сегодня я буду вашей официанткой.

Она проводила их к небольшому столику у окна, прихватив три ламинированных меню. Снаружи простиралась, поблескивая на солнце, синяя гладь моря. К берегу, оставляя за собой искристую рябь, подошла рыбацкая лодка.

– Что вы нам посоветуете? – спросила Мередит.

– Пожалуй, тефтели. А еще мы сами готовим лапшу. И наш борщ – объедение.

– Принесете нам водки? – попросила мать.

– У вас, кажется, русский акцент? – поинтересовалась Энни.

– Я давно не была в России.

– Все равно вы наш почетный гость. Даже не заглядывайте в меню. Я сама вам все выберу. – Насвистывая, она удалилась, быстро обошла еще пару столов и скрылась за шторкой из бусин и бахромы.

Через пару минут она принесла три рюмки, ледяную бутылку, блюдо с поджаренными ломтиками хлеба и вазочку с черной икрой.

– Даже не говорите, что это дорого. Слишком редко к нам заглядывают русские. Я угощаю, – сказала Энни и по-русски добавила: – Ваше здоровье.

Мама удивленно посмотрела на нее. Нина подумала, как же давно она, должно быть, не слышала родной речи.

– Ваше здоровье. – Мама подняла рюмку.

Они чокнулись, выпили, и все разом потянулись к икре.

– Мои дочки превращаются в настоящих русских, – сказала мама. В ее голосе промелькнула нежность, и Нине стало досадно, что из-за солнечных очков она не видит маминых глаз.

– После одной-то рюмки? – фыркнула Энни. – Разве такое бывает?

Следующие двадцать минут они втроем непринужденно болтали, но когда официантка приносила новое блюдо, тут же переключались на еду. Здесь было все: исходящий ароматным паром огненно горячий борщ, тефтели в шафрановой подливе, сочная жареная телятина с соусом. Когда наконец подали яблочный пирог с грецким орехом, они признались, что наелись до отвала. Энни улыбнулась и отошла.

Нина первая не сдержалась и отрезала кусок пирога.

– Господи, как это вкусно, – сказала она, смакуя нежное тесто с начинкой из грецких орехов.

Мать тоже решила попробовать.

– Точь-в-точь как делала моя мама.

– Правда? – спросила Мередит.

– Ее секрет был в том, чтобы шлепать тесто о доску. В детстве я постоянно с ней спорила, доказывала, что можно обойтись и без этого. Разумеется, я была не права. – Мама покачала головой. – Каждый раз, когда я замешиваю тесто, я вспоминаю о ней. Однажды я испекла этот пирог для вашего папы, а он сказал, что тесто слишком соленое. Все потому, что я плакала, пока готовила. Тогда я запрятала рецепт подальше и постаралась забыть его.

– Получилось?

Мама посмотрела в окно.

– Я ничего не забыла.

– Потому что не хотела забывать, – сказала Мередит.

– С чего ты взяла?

– Ты придумала сказку, чтобы рассказать нам с Ниной о своей жизни.

– Но потом случился спектакль, – сказала мама. – Прости меня, Мередит.

Та откинулась на спинку стула.

– Я всю жизнь ждала от тебя этих слов, а теперь они уже не так и важны. Для меня важна ты, мам. И я хочу, чтобы мы продолжили говорить о нас.

– Но почему? – тихо спросила мама. – Почему вы не отреклись от меня?

– Мы старались тебя не любить, – сказала Нина.

– Думаю, это было нетрудно.

– Нет, – возразила Мередит, – еще как трудно.

Мать потянулась к бутылке и налила всем. Подняла рюмку и посмотрела на дочерей:

– За что выпьем?

– Может, за семью? – предложила Энни, которая как раз подошла и наполнила четвертую рюмку. – За тех, кто с нами, за тех, кого уже с нами нет, и за тех, кто от нас далеко.

Она чокнулась с матерью.

– Это какой-то старый русский тост? – спросила Нина, выпив.

– Никогда его раньше не слышала, – ответила мать.

– Так говорят у меня в семье, – сказала Энни. – Красиво, правда?

– Да, – по-русски ответила мать и улыбнулась. – Очень красиво.

На обратном пути у матери будто открылось новое дыхание. Она улыбалась и то и дело останавливалась перед витринами, чтобы посмотреть на безделушки.

Мередит не могла отвести от нее взгляд. Она словно наблюдала, как из куколки появляется бабочка. И почему-то, увидев эту новую маму – или маму в новом свете, – Мередит и сама ощутила в себе перемены. Она тоже улыбалась, смеялась, ни разу не забеспокоилась, как там работа, как дела у дочерей, и совсем не спешила вернуться на корабль. Она расслабилась и наслаждалась компанией матери и сестры. Впервые в жизни они были близки, прямо звенья цепи: куда шла одна, туда тянулись и остальные.

– Смотрите, – сказала мама, когда они добрались до конца какой-то улицы.

Мередит видела только голубые деревянные магазинчики и заснеженную верхушку вулкана Эджком.

– На что?

– Вон там.

Мередит взглянула, куда указывала мать.

В парке через дорогу, под фонарем, увитым ярко-розовыми цветами, родители с детьми смеялись и дурачились перед камерой. Их было четверо: женщина с длинными темными волосами, одетая в отутюженные джинсы и водолазку, красивый светловолосый мужчина с улыбкой от уха до уха и две белобрысые девочки, которые хихикали и старались вытолкнуть друг друга из кадра.

– Такими же были вы с Джеффом и девочками, – тихо сказала мама.

Мередит захлестнула какая-то непривычная, ни на что не похожая грусть – не досада на то, что девочки ей не звонят, не страх, что Джефф ее больше не любит, даже не беспокойство о том, что в быту она растратила всю себя. Это было новое чувство – осознание, что молодость позади. Прошло то время, когда она могла резвиться с малышками. У них своя жизнь, и ей нужно с этим смириться. И хотя они всегда будут оставаться семьей, за эти недели Мередит убедилась, что семья не статична – каждую секунду происходят какие-нибудь изменения. Как сдвиги тектонических плит: они бывают незаметны для глаз, но порой приводят к разрушениям и катаклизмам. Необходимо сохранять равновесие, в этом секрет. Сопротивляться переменам внутри семьи все равно что сдерживать дрейф континентов. Остается только держаться крепче и плыть по течению.

Пока она смотрела на чужую семью, перед ее внутренним взором проносились моменты из жизни с мужем. Вот они с Джеффом на выпускном, танцуют в мерцании диско-шара под «Лестницу в небо»[23] и страстно целуются; вот во время родов она вопит, чтобы засунул куда подальше свой компресс со льдом; вот он дает ей почитать пару страниц первой книги, которую написал, и просит высказать мнение; вот он стоит рядом с ней, когда ее папа при смерти, крепко обнимает и спрашивает: Кто позаботится о тебе?

– Какой же я была дурой, – вслух сказала она, на секунду забыв, что стоит посреди людной улицы и что мама с Ниной слышат ее.

– Ну наконец-то, – расхохоталась Нина. – Не только я в этой семье умею косячить.

– Я люблю Джеффа, – сказала Мередит одновременно и с грустью, и с ликованием.

– Разумеется, любишь, – согласилась мать.

Мередит повернулась к ней:

– Что, если уже слишком поздно?

Мать улыбнулась, и ее лицо, которое было знакомо Мередит до мельчайшей черточки, озарила какая-то новая красота.

– Мне восемьдесят один год, и я впервые рассказываю детям историю своей жизни. Из года в год я убеждала себя, что начинать уже поздно, что я слишком долго откладывала. Но Нина, как видишь, не принимает отказов.

– В кои-то веки мой эгоизм пришелся кстати. – Нина полезла в сумку с камерой и вытащила телефон: – Позвони ему.

– Мы же гуляем. Это может и подождать.

– Нет, – отрезала мама. – Откладывать никогда нельзя.

– Но если…

Мама положила руку ей на локоть:

– Мередит, посмотри на меня. Вот что делает с людьми страх. Разве ты хочешь стать такой же, как я?

Мередит медленно протянула руку к маминому лицу и сняла с нее солнечные очки. Заглянув в ее голубые глаза, она улыбнулась.

– Знаешь что, мам? Ты должна гордиться своей силой духа. То, что тебе пришлось пережить, – и это мы еще не слышали самого страшного – уничтожило бы любую женщину. Ты выжила, потому что ты невероятная. И вообще-то я очень хочу быть такой же, как ты.

Мама сглотнула.

– Но я не хочу жить в страхе. Тут ты права. Дай мне телефон, Мандаринка. Давно пора сделать этот звонок.

– Встретимся на корабле, – сказала Нина.

– Где именно?

Мать неожиданно рассмеялась:

– В баре, конечно. Там, где красивый вид.

Мередит смотрела, как мать с Ниной удаляются по дороге. Легкий ветерок раскачивал колокольчики из ракушек, висевшие на карнизах у нее за спиной, издалека доносился корабельный гудок, но она по-прежнему слышала отголоски маминого смеха. Она хотела бы навсегда сохранить его в памяти и воскрешать, когда по какой-то причине утратит веру в чудеса.

Она перешла дорогу, жестами и улыбкой останавливая машины. Миновав семью, за которой они наблюдали – те все еще фотографировались, – она подошла к деревянной скамье с табличкой: «В память о Мирне, которая любила этот вид».

Сев на скамейку, она оглядела пристань внизу, где были пришвартованы рыбацкие лодки и прогулочные катеры. Мачты покачивались от слабого ветерка. Чайки с криком летали вокруг туристов, пикируя за угощением.

Мередит взглянула на часы, прикидывая, чем сейчас занимается Джефф, и набрала его номер.

Гудки шли так долго, что она почти потеряла надежду.

Наконец он ответил; было слышно, как он запыхался.

– Алло?

– Джефф? – Она почувствовала, как к глазам подступают слезы, и еле смогла их сдержать. – Это я.

– Мередит…

По его голосу она не смогла угадать, что он чувствует, и это ее расстроило. Раньше она различала все его эмоции до тончайших оттенков.

– Я в Ситке, – сказала она после паузы.

– Там правда так красиво, как говорят?

– Нет, – твердо сказала она. Она не будет поддаваться страху и тратить время на пустые слова, из-за которых и оказалась в такой ситуации. – То есть да, здесь красиво, но я не хочу об этом сейчас говорить. Я не хочу обсуждать ни девочек, ни работу, ни маму. Я звоню, чтобы извиниться, Джефф. Ты спросил, люблю я тебя или нет, а я впала в ступор и до сих пор не пойму почему. Но я была не права и вела себя глупо. Разумеется, я люблю тебя. Люблю, скучаю по тебе и надеюсь, что еще есть шанс все исправить, потому что безумно хочу, чтобы в старости со мной рядом был тот же человек, что и в юности. Ты.

Мередит сделала глубокий вдох. Казалось, она говорила целую вечность, выплеснула все, что могла, и теперь дело за ним. Не слишком ли она его ранила? Не слишком ли долго молчала? Было слышно, как он садится на скрипучий старый диван и вздыхает.

– Пожалуйста, не молчи.

– Декабрь семьдесят четвертого года.

– Что?

– Я стоял в очереди в столовой. Кэри Довр ткнула меня локтем, я обернулся и увидел во дворе тебя. Ты тогда меня избегала, помнишь – после того Рождества? За два года даже ни разу на меня не взглянула. Я много раз хотел к тебе подойти, но пасовал. Ровно до того дня в декабре. Шел снег, а ты стояла там одна и дрожала от холода. Не успев толком подумать, я пошел к тебе. Кэри крикнула, что мое место займут, но мне было все равно. Когда ты посмотрела на меня, у меня захватило дух. Я боялся, что ты сбежишь, но ты не сдвинулась с места, и я спросил тебя: «Хочешь банановый сплит?» – Джефф рассмеялся. – Вот ведь дурак. На улице минус пять, а я предлагаю мороженое. Но ты согласилась.

– Я помню тот день, – тихо сказала она.

– У нас с тобой тысячи воспоминаний.

– Да уж.

– Я пытался тебя разлюбить, Мер. У меня ничего не вышло. Но я был уверен, что ты меня разлюбила.

– Я не разлюбила тебя. Я… запуталась. Может, начнем все сначала?

– Ну уж нет. Я не хочу начинать сначала. Мне куда больше нравится середина.

Мередит засмеялась. Она и сама не хотела бы возвращаться в молодость, полную сомнений и тревог о будущем. Но она хотела бы вновь ощутить себя молодой. И теперь начать жить иначе.

– Я буду чаще перед тобой раздеваться.

– А я буду чаще тебя смешить. Боже, Мер, я так по тебе скучал. Может, прямо сейчас приедешь домой? Я согрею тебе постель.

– Скоро, – сказала она и прижалась спиной к теплой от солнца скамейке.

Они еще с полчаса болтали обо всем на свете, как в старые времена. Джефф сообщил, что почти дописал роман, а Мередит кратко пересказала ему мамину биографию. Он слушал с ожидаемым изумлением, попутно вспоминая те случаи, которые прежде казались необъяснимыми, а теперь обретали смысл. Огромное количество еды, сказал он, и те странные фразы…

Они поговорили о дочках – обсудили, как у них дела с учебой и как будет здорово, когда летом вся семья соберется дома.

– Так ты разобралась, чего хочешь? – наконец сказал Джефф. – Кроме того, чтобы быть со мной?

– Я работаю над этим. Думаю, мне хотелось бы заняться сувенирной лавкой. Может, передам управление питомником Дэйзи. Или продам его. – Мередит удивилась своим словам. Она не помнила, чтобы когда-нибудь обдумывала подобные планы, но сейчас все звучало вполне логично. – А еще я хочу съездить в Россию. В Ленинград.

– Сейчас это Санкт-Петербург, но…

– Для меня он всегда останется Ленинградом. Хочу посмотреть на Летний сад, на Неву, на Фонтанку. Раз уж у нас с тобой толком не было медового месяца…

Он рассмеялся.

– Это точно Мередит Купер у телефона?

– Она самая. Так что, поедем?

Мередит ясно расслышала в его голосе смех и любовь, когда он сказал:

– Милая, дети от нас давно сбежали. Можем поехать куда захотим.

Глава 24

Джуно воплощает собой дух Аляски: он считается столицей штата, но не имеет дорожного сообщения с соседними городами. Добраться сюда можно только по воздуху или по воде. Этот городок с хаотичной застройкой зажат между громадинами заснеженных гор и гигантскими – размером с иной штат – ледяными глыбами, он крепко держится за прошлое, восходящее к первым поселенцам и коренным жителям.

Если бы они не приехали сюда с конкретной целью – и если бы не шел такой ливень, – то Нина наверняка потащила бы их на экскурсию по леднику Менденхолл. Вместо этого все трое стояли у дома престарелых Глейшер-Вью.

– Тебе страшно, мам? – спросила Мередит.

– Насколько я понимаю, сам профессор на встречу не соглашался.

– Так и есть, – ответила Нина. – Но я кого угодно смогу уговорить.

Мама улыбнулась:

– Да уж, в этом мы убедились.

– Так что, тебе страшно? – спросила Нина.

– Нет. Нужно было сделать это еще годы назад. Тогда бы я, может… Нет. Мне не страшно делиться своей историей с человеком, который собирает такие рассказы.

– Тогда бы ты что?

Мать повернулась к ним. Шерстяной капор отбрасывал тень на ее лицо.

– Я хочу, чтобы вы знали, как много для меня значит эта поездка.

– Ты как будто с нами прощаешься, – заметила Нина.

– Наверное, сегодня вы услышите о моих самых ужасных поступках.

– Все мы делаем ужасные вещи, мам, – сказала Мередит. – Зря ты переживаешь.

– Да ну? Думаешь, все мы? – Мама презрительно хмыкнула. – Такую чушь могут сказать разве что в телевизоре. Прежде чем мы войдем, я хочу кое-что вам сказать. Я люблю вас. – Ее голос дрогнул, стал резче, однако взгляд, напротив, смягчился. – Моя Ниночка… моя Мерушка.

И, прежде чем они успели проникнуться сладким и почти русским звучанием своих имен, мама решительно развернулась и направилась к дому престарелых.

В свои восемьдесят один она шла так быстро, что Нина еле ее догнала.

Мама подошла к стойке и улыбнулась администратору – круглолицей черноволосой женщине в красном свитере с вышивкой бисером.

– Наша фамилия Уитсон, – сказала Нина. – Я писала профессору Адамовичу, что мы сегодня к нему заглянем.

Женщина нахмурилась и стала листать календарь.

– Ах да. Его сын Макс подойдет к двенадцати и проводит вас. Хотите пока выпить кофе?

– Да, спасибо, – сказала Нина.

Женщина объяснила, куда идти, и они отправились в комнату ожидания, увешанную черно-белыми снимками с эпизодами из истории Джуно.

Нина села перед панорамным окном в неожиданно удобное кресло. Отсюда открывался вид на лес за пеленой дождя.

Минута шла за минутой. Появлялись и уходили какие-то люди – кто на своих двоих, а кто в инвалидной коляске, – и комната то заполнялась голосами, то снова стихала.

– Интересно, как здесь выглядят белые ночи, – тихо сказала мать, глядя в окно.

– Чем дальше на север, тем красивее, – ответила Нина. – По крайней мере, я так читала. Но если повезет, то здесь можно застать даже северное сияние.

– Северное сияние, – повторила мать, откидываясь в кресле. – Иногда ночью папа водил меня на прогулку, пока дома все спали. Шепотом будил меня, говорил: «Верочка, моя маленькая писательница», укутывал одеялом и за руку вел на улицу, смотреть на ленинградское небо. Невозможная красота. Божественное чудо, тихо говорил он. Тогда все, что он говорил, было опасно произносить вслух. Но мы еще об этом не знали. – Она вздохнула. – По-моему, я впервые говорю о нем так невзначай. Вспоминаю какой-то обыденный случай.

– Наверное, тебе больно? – спросила Мередит.

Немного подумав, мама ответила:

– Это светлая боль. Мы всегда боялись даже упоминать о нем. Вот до чего довел людей Сталин. Когда я только приехала в Штаты, меня поразило, насколько свободно американцы высказывают любые мысли. А уж в шестидесятые и семидесятые… – Она с улыбкой покачала головой. – Мой папа был бы в восторге от сидячих забастовок или студенческих шествий. Он был точь-в-точь как они… как Саша и ваш отец. Такой же мечтатель.

– Вера тоже любила мечтать.

Мать кивнула:

– До определенного времени.

В комнату вошел мужчина во фланелевой рубашке и выцветших джинсах. Его лицо с острыми чертами наполовину скрывала густая черная борода, и было трудно угадать, какого он возраста.

– Миссис Уитсон?

Мать медленно поднялась с кресла.

Мужчина, подавшись вперед, протянул ей руку:

– Меня зовут Максим. Я сын Василия Адамовича, ради встречи с которым вы проделали такой путь.

Нина и Мередит тут же встали.

– Прошло много лет с тех пор, как ваш отец написал мне, – сказала мать.

Максим кивнул:

– И с того времени он, увы, перенес инсульт. Он почти не может разговаривать, а левая часть его тела парализована.

– Значит, мы зря вас побеспокоили, – сказала мама.

– Нет. Вовсе нет. Я продолжаю вести некоторые его проекты, в том числе о блокаде Ленинграда. Собирать рассказы свидетелей – очень важное дело. Правду о тех событиях стали освещать только в последние двадцать лет. В Советском Союзе мастерски хранили секреты.

– Это точно, – сказала мама.

– Если вы готовы пройти в его комнату, я запишу ваш рассказ для архива. Возможно, реакция отца не будет заметна, но уверяю вас, он очень рад наконец включить туда вашу историю. Это будет пятьдесят третье собранное им свидетельство человека, пережившего блокаду. До конца года я планирую съездить в Санкт-Петербург и запросить дополнительные материалы. Ваша история поможет общему делу, миссис Уитсон. Не сомневайтесь.

Мать кивнула, и Нина спросила себя, что та чувствует, подойдя так близко к финалу рассказа.

– Я провожу вас, – сказал Максим.

Он развернулся и повел их мимо сгорбленных старушек с ходунками и старичков в инвалидных креслах по ярко освещенному коридору. Нужная комната располагалась в его дальнем конце.

В центре комнаты стояла узкая койка вроде больничной, а рядом с ней – несколько стульев, принесенных, по-видимому, специально для них. На кровати лежал морщинистый старик с иссохшим лицом и тонкими как щепки руками. На почти лысой, покрытой пигментными пятнами голове и из сморщенных розовых ушей торчали клочки седых волос. Заострившийся нос напоминал клюв хищной птицы, а бледные губы едва можно было разглядеть. Когда они вошли, его правая рука затряслась, а правый уголок рта приподнялся в подобии улыбки.

Максим наклонился к отцу и что-то прошептал ему на ухо.

Старик ответил, но Нина не смогла разобрать ни слова.

– Он говорит, что рад с вами встретиться, Аня Уитсон. Он долго вас ждал и благодарит вас всех за визит.

Мама кивнула.

– Садитесь, пожалуйста, – Максим указал на стулья. На столе возле окна стоял медный самовар, рядом тарелки с варениками, яблочным пирогом, нарезанным сыром и крекерами.

Василий что-то сказал; его голос потрескивал, как сухие листья.

Максим выслушал его и покачал головой:

– Прости, папа, я не понимаю. По-моему, он говорит что-то про дождь, но я не уверен. Я запишу ваш рассказ на диктофон. Вас это устроит, Аня? Могу я к вам так обращаться?

Мама разглядывала сверкающий медный самовар и ряд фарфоровых чашек с серебристой каемкой.

– Да, – ответила она по-русски и махнула рукой.

Нина сообразила, что все еще стоит, и села на стул рядом с Мередит.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Слышно было лишь, как стучат капли дождя.

Мама медленно вдохнула и выдохнула.

– Я так долго рассказывала эту историю одним способом, что даже не знаю, с чего начать.

Максим включил диктофон. Послышался громкий щелчок, и началась запись.

– Меня зовут не Аня Уитсон. Ею я стала позже. – Она сделала еще один глубокий вдох. – Меня зовут Вера Петровна Марченко-Уитсон, и я родом из Ленинграда. Я неразрывно связана с этим городом. Когда-то давно я знала каждую его улицу не хуже, чем свои ладони. Но вас интересует не моя юность. Да и юности у меня, признаться, толком не было. Мне пришлось повзрослеть уже в пятнадцать, когда арестовали папу, а к концу войны я превратилась в старуху… Но это уже середина истории, а начинается она в июне 1941 года. Я возвращалась домой из деревни, где у нас был огород, там мы выращивали овощи для заготовок на зиму…

Нина закрыла глаза и откинулась на спинку стула, представляя то, о чем сейчас рассказывала мать. Это были события, уже знакомые им по сказке, – только теперь они происходили в реальности. Не было больше ни Черного князя, ни принца, ни гоблинов. Одна только Вера: сперва влюбленная девушка, молодая мать… а затем напуганная женщина, роющая окопы на Луге и бредущая мимо разрушенных бомбами зданий. Слушая, как погибла Ольга, а потом умерла Верина мама, Нина смахивала слезы.

– Она умерла, – сказала мама с душераздирающей простотой. – Сын спрашивает меня: Мамочка, что с бабушкой? – и я мучительным усилием

подавляю слезы.

Я накрываю маму одеялом, стараясь не замечать, как исхудало за месяц ее лицо. Может, мне следовало кормить ее силой? Этот вопрос будет мучить меня всю жизнь. Но если бы я кормила ее, то сейчас накрывала бы одеялом дочь или сына – разве я могла это допустить?

– Мама, – снова зовет меня Лева.

– Бабушка теперь с тетей Олей, – говорю я, но, вопреки стараниям, мой голос срывается, и дети начинают плакать.

Успокаивает их Саша. У меня уже не осталось слов утешения. Я заледенела до самых костей и боюсь, что от любого прикосновения разобьюсь, точно яйцо.

Я долго сижу подле мертвой мамы в нашей холодной и темной квартире, склонив голову в запоздалой молитве. Мне вдруг вспоминаются те слова, которые мама говорила мне, когда таким же безутешным ребенком была я сама. «Мы больше не будем о нем говорить».

Много лет мне казалось, что она боится упоминать о папе из-за того, что это опасно для нас, поскольку его считают преступником, но сейчас, сидя рядом с ней, я могу поклясться, что чувствую, как она шевелится, как касается моей руки, – и впервые за много месяцев ощущаю тепло. Теперь я понимаю, что она имела в виду, произнося те слова.

Двигайся дальше. Забудь, если сможешь. Живи.

Ее совет был не столько о папе, сколько о жизни вообще. О том, что с нами делает смерть. Опустив взгляд, я вижу, что мама, конечно же, не шевелится, тело ее окоченело; понимаю, что она не говорила со мной, но в каком-то смысле я ее услышала. Поэтому я делаю то, что должна. Я встаю и свыкаюсь с новой ролью. Теперь у меня нет ни матери, ни сестры. От семьи, в которой я родилась, никого не осталось – есть только семья, которую я создала сама.

Мама оставила след во всех нас, хотя сильнее всего во мне. Ане передалась ее серьезность и сила духа. Лев такой же смешливый, как Оля. А мне… мне досталось все лучшее от обеих, а от папы – еще и его мечты. Теперь мне придется жить за всех.

Ко мне подходит Саша.

Он прижимает меня к себе, и я утыкаюсь носом в его холодную шею.

– Когда-нибудь мы уедем отсюда, – обещает мне он. – Отправимся на Аляску, как и хотели. Когда-нибудь все это закончится.

– Аляска, – повторяю я, вспоминая, как он, как мы оба мечтали о ней. – Страна полуночного солнца. Да…

Но эти мечты – как и любые другие – кажутся бесконечно далекими и только усугубляют боль.

Я смотрю в Сашины зеленые глаза и, даже не слушая, читаю в них его мысли, а может, это лишь отражение того, о чем думаю я. Как бы то ни было, мы размыкаем объятия, и Саша обращается к нашим поникшим детям, лица которых мокрые от слез:

– Нам с мамой нужно унести бабушку.

Сидя на кухонном полу, Лева опять начинает плакать, но это лишь бледное подобие прежних его рыданий. Уж мне ли не знать. Когда сын был полон сил, он рыдал совсем по-другому. Теперь он настолько голоден и изнурен, что просто… выпускает воду из глаз.

– Мы подождем вас, папочка, – серьезно говорит Аня, – я пригляжу за Левой.

– Мои умницы, – говорит Саша. Он сидит с детьми, а я тем временем обмываю маму и одеваю в лучшее ее платье. Я стараюсь не замечать, до чего она худая, даже на себя уже не похожа.

Правду говорят, что дети взрослеют и затем стареют, а старики возвращаются в детство. Пока я нежно обмываю мамино тело, застегиваю на ней платье, закалываю волосы, я невольно думаю об этом круговороте. Когда все готово, мама выглядит так, будто просто уснула, и я наклоняюсь к ней, целую в холодную щеку и шепчу слова прощания.

Пришло время идти.

Мы с Сашей одеваемся потеплее. Я натягиваю на себя все, что только есть дома: четыре пары носков, мамины огромные валенки, брюки, фуфайки и платья. Пальто налезает с трудом, а лицо, обернутое шарфом, становится похожим на детское.

Мы выходим в холодную черную ночь. Свет фонарей приглушает пелена снегопада. Мы привязываем маму к маленьким красным санкам, которые раньше служили для игр, а теперь стали чуть ли не главным нашим сокровищем. Я благодарю Бога, что Саше хватает сил волочить их в такую метель.

Сама я слаба. Я стараюсь не показывать этого Саше, но разве он может не видеть? Каждый шаг по глубоким сугробам становится для меня пыткой. Каждый вдох прожигает легкие. Я хочу ненадолго присесть, но понимаю, что этого делать нельзя.

Впереди, шатаясь как пьяный, ковыляет мужчина; он хватается за фонарь и, тяжело дыша, сгибается.

Мы проходим мимо. Такова теперь жизнь, таковы теперь мы. Когда я оборачиваюсь, тоже с трудом дыша, мужчина уже лежит в сугробе. Я знаю, что на обратном пути мы увидим его замерзший труп…

– Не смотри, – просит Саша.

– Все равно замечаю, – говорю я и продолжаю брести вперед. Не смотреть невозможно. Каждый день, по слухам, умирает по три тысячи человек, в основном пожилые мужчины и дети. Мы, женщины, почему-то крепче.

Нам повезло, что Саша ополченец: за свидетельством о смерти приходится простоять всего пару часов. Мы лишимся маминых карточек, но скрывать ее смерть куда опаснее, чем голодать.

Когда мы покидаем дарующую тепло очередь, я уже валюсь с ног от усталости. Голод разъедает меня изнутри, а в мыслях такой туман, что я то и дело начинаю плакать. Слезы в ту же секунду превращаются в лед.

На кладбище горят фонари, хотя лучше бы не горели. Даже под слоем снега слишком бросается в глаза, что возле ворот – штабелями, будто дрова, – лежат трупы.

В такой мерзлой земле могилу не выкопать. Я должна была догадаться об этом раньше. И я бы догадалась, будь в голове хоть какая-то ясность, но от голода мысли путаются, я думаю тяжело и медленно.

Саша бросает на меня взгляд, полный невыносимой печали. В этот миг мне хочется сдаться, рухнуть в сугроб и ничего больше не чувствовать.

– Я не могу ее здесь бросить, – говорю я, не в силах даже прикинуть, сколько тут трупов. Домой маму тоже не отнесешь. Так поступали многие наши соседи, отводили в квартире уголок для покойника, но я не могу.

Саша кивает и идет вперед по темному, тихому кладбищу, волоча санки мимо сугробов.

Мы хватаемся за руки. Только так мы можем быть уверены, что не потеряемся. Наконец находим свободный участок под обледеневшим деревцем, ветви которого согнулись под тяжестью снега. Мне хочется верить, что это хрупкое дерево сумеет защитить маму – раз уж я не сумела.

Мы решаем положить ее здесь; наши голоса сквозь метель еле слышны. Я запомню это дерево, смогу узнать его и однажды найду маму здесь или, по крайней мере, приду сюда подумать о ней. С этого дня, где бы я ни была, я стану поминать ее каждый год четырнадцатого декабря. Этого мало, но это лучше, чем ничего.

Я падаю на колени в снег; хоть мои пальцы даже в варежках дрожат от холода, я развязываю веревки и стягиваю с санок мамино замерзшее тело.

– Прости меня, мама, – шепчу я, стуча зубами. Во мраке, словно слепая, я провожу пальцами по ее лицу, запоминая очертания. – Весной я вернусь к тебе.

– Пойдем, – говорит Саша, помогая мне встать. Не стоило садиться в снег, колени уже успели замерзнуть. Скоро я перестану чувствовать ноги.

Мы оставляем маму там. В одиночестве.

– Больше мы ничего не можем для нее сделать, – говорит Саша, пока мы, тяжело дыша, бредем к дому.

Все, чего мне хочется, – это лечь. Я голодна, я устала, я горюю по маме. Даже смерть меня уже не пугает.

– Да, – отвечаю я. Мне все равно. Я просто хочу перестать идти.

Но Саша не позволяет, он заставляет меня двигаться дальше, и когда мы приходим домой и дети забираются с нами в постель, я благодарю Бога, что Саша был со мной.

– Не сдавайся, – шепчет он в темноте. – Я придумаю, как вытащить вас отсюда.

Я даю ему слово.

Обещаю ему, что не сдамся, хотя сама не знаю, на что соглашаюсь.

Утром он целует меня, говорит, что любит, и уходит.

В конце декабря все в городе начинает замерзать насмерть. На улицах почти всегда темно. С неба камнями падают мертвые птицы. Помню, что первыми стали погибать вороны. Стоит нестерпимый для обессилевших от голода людей холод, минус двадцать теперь обычное дело. Трамваи, как брошенные игрушки, замирают прямо на рельсах. Лопаются трубы водопроводов.

Повсюду можно увидеть санки. Женщины везут на них обломки дерева из разрушенных домов, ведра с водой из Невы, все, что можно сжечь или съесть.

Вы не поверите, что может сгодиться в пищу. Говорят, колбаса, что иногда выбрасывают в магазинах, сделана из человеческого мяса. Но я больше не хожу в магазины. Какой смысл? Разве что поглядеть, как роскошные шубы и драгоценности отдают за бесценок, а за опилки и жмых требуют баснословные деньги.

Мы с детьми стараемся не растрачивать силы. Дома у нас почти всегда сумрачно: солнце всходит короткой судорогой и тут же садится, свечей почти не осталось. Маленькая буржуйка теперь для нас – всё. Свет и тепло. Жизнь. Мы уже пустили на дрова практически всю мебель, но немного обломков еще есть.

По ночам мы жмемся друг к другу, а по утрам с трудом разгоняем сон. Мы укрываемся всеми одеялами, которые у нас есть, кровать стоит чуть ли не вплотную к печке, и все равно каждое утро мы просыпаемся с заледеневшими волосами. Я беспокоюсь за Леву, у которого начался странный кашель. Я пытаюсь поить его горячей водой, но он отказывается. Впрочем, неудивительно. Даже после кипячения вода отдает трупами, лежащими на льду Невы.

Я встаю с кровати в холодной квартире, с трудом отламываю ножку от стула или раскалываю на щепки остатки шкафа и скармливаю это буржуйке. В ушах стоит звон, голова кружится, и я едва не падаю, сделав даже маленький шаг. Я так исхудала, что могу пересчитать все свои кости. И все же, целуя по утрам дочь и сына, я улыбаюсь.

Аня от прикосновения начинает стонать, но это еще ничего: Лева не реагирует вовсе.

Я трясу его, кричу его имя, и когда он открывает глаза, я невольно падаю на колени.

– Ах ты глупыш, – говорю я, вытирая глаза. Все, что я слышу, это гул в ушах и биение своего сердца.

Я бы многое отдала, чтобы услышать, как он жалуется на голод.

Я наливаю всем по чашке горячей воды, в которой разведены дрожжи. Пищей это не назовешь, но голод притупляется. Я достаю ломоть черствого черного хлеба – все, что осталось от запаса на эту неделю, – и бережно делю его на три части. Мне бы хотелось отдать детям все три куска, но я подавляю это желание. Без меня оба погибнут, так что я должна есть.

Мы делим пайки хлеба на крошечные кусочки и очень медленно едим. Спрятав половину своего пайка в карман, я надеваю всю одежду, что у меня есть.

Дети свернулись в кровати рядом. Даже через всю комнату я вижу, какие они тощие, вылитые скелетики. Когда я в прошлый раз пыталась помыть сынишку чуть теплой водой, под пальцами были лишь тонкие острые косточки, обтянутые иссохшей кожей.

Я подхожу к ним и сажусь на кровать. Глажу Леву по лицу, поправляю вязаную шапочку, натягиваю на уши.

– Мамочка, останься, – просит он.

– Я не могу.

Этот разговор повторяется каждое утро, но у Левы уже нет сил спорить.

– Хочешь, я принесу конфеты?

– Конфеты… – мечтательно повторяет он.

Аня поднимает на меня взгляд. В отличие от брата, она не слегла в болезни, просто медленно слабеет, так же как я.

– Зря ты обещаешь ему конфеты.

– Ох, Аня, – говорю я, прижимая дочь к себе. Целую ее шелушащиеся губы. Изо рта у нас отвратительно пахнет, но и этого мы больше не замечаем.

– Мамочка, я не хочу умирать, – говорит она.

– Ты не умрешь, душа моя. Обещаю.

Моя душа.

Она и правда частичка моей души. Они оба. И только ради них я заставляю себя вставать по утрам, одеваться и идти на работу.

В леденящем сумраке раннего утра я волочу по улицам санки. Добравшись до библиотеки, спускаюсь в единственный открытый читальный зал. Керосиновые лампы создают островки света. Многие библиотекари слишком больны, чтобы двигаться, поэтому те из нас, кто еще способен ходить, таскают книги и отвечают на запросы из армии и правительства. Нам же поручают и собирать книги по разбомбленным домам. Когда работа окончена, я встаю в очередь за всем чем придется. Сегодня повезло: выдали квашеную капусту и хлеб.

Обратная дорога дается мучительно. Я еле держусь на ногах, тяжело дышу, голова кружится. Трупы лежат на каждом шагу. Я перестала даже их обходить. На это нет сил.

Когда до дома остается половина пути, я достаю из кармана оставшийся с утра огрызок хлеба. Кладу на язык, даю ему размякнуть.

Я чувствую, как меня шатает. В ушах стоит белый шум, за последние пару недель я уже успела к нему привыкнуть.

Впереди я вижу скамейку.

«Присядь. Закрой глаза всего на минутку…»

Как же я устала. Вместо сосущей боли в желудке – полное изнеможение. Приходится бороться за каждый вдох.

И вдруг, как по волшебству, я вижу в конце улицы Сашу. Он совсем молодой и выглядит точь-в-точь как в день нашей первой встречи тысячу лет назад; он без пальто, волосы длинные и золотистые.

– Саша, – шепчу я, слыша, как срывается голос. Я хочу броситься к нему, но ноги не слушаются. Вместо этого я валюсь на колени в снег.

Он подходит ко мне, наклоняется, обнимает меня. Его дыхание, такое теплое, пахнет вишней…

Вишня. Ее собирал нам папа…

Еще пахнет медом.

Я закрываю глаза, желая почувствовать вкус его губ, его сладкое дыхание…

В воздухе запах маминого борща.

– Вера, вставай!

Сперва я думаю, что эти слова говорит Саша, но вскоре понимаю, что кричу я сама.

– Вера, вставай!

На улице я одна. Рядом со мной никого – нет здесь и любимого, чье дыхание пахло бы медом и вишней. Только я, стоящая на коленях в глубоком снегу и замерзающая насмерть.

Я вспоминаю Левин смех, Анины строгие глаза, Сашины поцелуи.

И медленно, через боль поднимаюсь.

Наш дом недалеко, но путь занимает много времени. Зайдя наконец в квартиру, где лишь чуть теплее, чем на улице, я снова валюсь на колени.

Аня подходит ко мне и крепко обнимает.

Не знаю, как долго мы сидим так, прижавшись друг к другу. Наверное, до тех пор, пока холод не загоняет нас в кровать.

Той ночью, поужинав квашеной капустой и отваренной картофелиной, – блаженство – мы садимся у маленькой буржуйки.

– Расскажи нам сказку, мама, – просит Аня. – Лева, ты же хочешь послушать сказку?

Я сажаю Леву себе на колени и гляжу на его бледное лицо, будто похорошевшее в отблесках огня. Я хочу рассказать ему сказку, после которой ему приснятся приятные сны, но в горле стоит ком, а губы так потрескались, что больно открывать рот. Поэтому я просто обнимаю детей, и убаюкивает нас только ледяная тишина.

Ты полагаешь, что хуже уже не станет, и все же становится.

За всю историю Ленинграда не бывало столь холодной зимы. Норму пайка урезают снова и снова. Пытаясь согреться, я страница за страницей сжигаю в печке папины любимые книги. Я сижу в холодной и темной комнате, обнимаю своих тощих детей и пересказываю им романы. «Анна Каренина». «Война и мир». «Евгений Онегин». Я так часто повторяю историю нашего знакомства с Сашей, что вскоре запоминаю ее наизусть, каждое слово.

Тот день теперь кажется бесконечно далеким. Бывает, я даже не могу вспомнить, как выглядит мое лицо, не говоря уж о Сашином. Я забываю прошлое, зато вижу будущее, я читаю его в изможденных лицах детей, в нарывах на Левиной бледной коже.

Цинга.

К своему счастью, я работаю в библиотеке. Из книг мне известно, что витамин C содержится в хвое, так что я обламываю чудом уцелевшие ветки и везу их на санках домой. Отвар получается горьким, но Лева уже ни на что не жалуется.

Лучше бы жаловался.

Холод. Тьма.

В постели, рядом с собой, я слышу дыхание детей. Лева, скорее, даже не дышит, а хрипит. Я дотрагиваюсь до его лба. Слава богу, температуры нет.

Я знаю, отчего проснулась. Погасла печка.

Я не хочу ничего с этим делать.

Эта мысль поселяется у меня в голове прежде, чем я успеваю ее отогнать. Можно же ничего не делать, остаться лежать в обнимку с детьми, уснуть навеки.

Есть смерть и похуже.

Но внезапно почти невесомая нога дочери скользит вдоль моей ноги. Аня бормочет во сне: «Папочка», и я вспоминаю о своем обещании.

Проходит вечность, прежде чем я поднимаюсь с кровати. Все тело болит. В ушах звенит, я с трудом держусь на ногах. Сделав шаг к печке, я падаю.

Очнувшись, я не сразу осознаю, где я. Мне кажется, будто я слышу, как отец за столом что-то пишет, перо скрипит по шершавой бумаге.

Нет.

Я встаю, ковыляю к книжному шкафу. Цело лишь главное сокровище: папины стихи, его рукописи.

Я не могу их сжечь.

Может, завтра. Вместо этого я беру топор – почти неподъемный – и откалываю кусок от боковой стенки книжного шкафа. Это старое, добротное дерево, твердое, оно даст много тепла.

Я стою у кровати, перед буржуйкой, и чувствую, как меня мотает из стороны в сторону.

Я понимаю, что если прилягу, то умру. Кто сказал это – мама? сестра? Не помню. Я просто знаю, что так и будет.

«Я не умру в постели», – говорю я себе и бреду к тому бесценному предмету мебели, который еще остался в квартире. К папиному письменному столу. Сажусь за него, запахиваю одеяло.

Правда ли стол еще пахнет папой или я снова брежу? Не знаю. Я беру его перьевую ручку и понимаю, что чернила замерзли. Маленькая железная чернильница ледяная, я беру ее и тащусь обратно к буржуйке, отогреваю чернила. Ставлю на печь кружку с водой, жду, пока закипит, и возвращаюсь к столу.

Я зажигаю лампу. Знаю, что это глупо. Масло бы стоило поберечь, но я больше не могу сидеть в этом ледяном мраке. Если я хочу выжить, то должна чем-то себя занять.

Я буду писать.

Я пока не умерла.

«Меня зовут Вера Петровна, и я почти никто…»

Я все пишу и пишу – на бумаге, которую скоро придется сжечь, рукой, которая так дрожит, что буквы стадом антилоп разбегаются по листу. Но я продолжаю писать, и постепенно ночь рассеивается.

Через пару часов сквозь газетную бумагу на окнах просачивается бледный сероватый свет – и тогда я понимаю, что продержалась.

Уже откладывая ручку, я слышу стук в дверь. Я приказываю ногам идти, коленям сгибаться.

На пороге стоит незнакомец в ушанке и зимней шинели.

– Вера Петровна?

Его голос кажется мне знакомым, но лицо я рассмотреть не могу. Зрение уже изменяет мне.

– Это я, Дима Невский, из соседней квартиры. – Он протягивает мне бутылку, кулек конфет и мешок картошки. – Моя мама совсем ослабела, она уже не может есть. Ей не пережить сегодняшний день. Она просила передать это вам. Сказала отдать малышам.

– Дима, – бормочу я, по-прежнему не узнавая. Его маму, нашу соседку, я тоже уже не помню.

Но я принимаю еду. Даже не притворяюсь, будто раздумываю. Может, я бы и убила ради этой еды. Кто знает?

– Спасибо, – говорю я – или думаю, что говорю, или лишь собираюсь сказать.

– Как Александр?

– Так же, как все мы… Вы не хотите зайти? Тут немного теплее…

– Нет. Нужно вернуться к маме. Я приехал ненадолго. Завтра возвращаюсь на фронт.

Он уходит, а я ошеломленно смотрю на продукты. Я улыбаюсь, когда бужу Леву:

– Сегодня у нас конфеты…

В январе я выношу Леву на улицу, укладываю на санки и привязываю. Он так слаб, что даже не пытается вырываться; его сине-черное тело сплошь покрыто нарывами. Аня до того замерзла, что вообще не вылезает из постели. Я прошу ее ждать нас..

Путь до больницы занимает три часа, а когда мы туда добираемся…

Люди умирают прямо в очереди, ожидая врача. Повсюду лежат тела. Стоит трупный запах.

Я наклоняюсь к сыну, тощему и опухшему одновременно. Его маленькое лицо похоже на мордочку голодной кошки.

– Я рядом, мой Львенок, – говорю я, не найдя других слов.

Нас замечает медсестра.

Хоть мы лишь одни из сотен других, она подходит и осматривает Леву. Когда она поднимает взгляд, я читаю в ее глазах сострадание.

– Держите, – она вручает мне клочок бумаги, – вам выдадут пшенной похлебки и сливочного масла. В амбулатории есть аспирин.

– Спасибо, – говорю я.

Мы смотрим друг другу в глаза, сознавая, что этого мало.

– Его зовут Лева.

– Моего звали Юрой.

Я киваю в знак понимания. Иногда остается одно только имя.

Вернувшись из больницы, я готовлю еду из всего, что найдется. Обдираю обои и варю в кастрюле. В клее есть мука, из обоев получается подобие супа. Вот каким рецептам я учу дочь. Боже, спаси нас.

Долго варю Сашин кожаный ремень, вкус тошнотворный, но я все же заставляю Леву проглотить немного…

В середине января нас навещает Сашин друг. Я вижу, как он ошарашен увиденным. Он передает мне посылку.

Когда он уходит, мы собираемся вокруг коробки. Улыбается даже Лева.

Внутри – документы на эвакуацию. Двадцатого числа мы должны покинуть Ленинград.

Под документами лежит кольцо колбасы и небольшой мешочек орехов.

В кромешной тьме я собираю всю свою жизнь, хотя осталось от нее не так уж и много. Сказать по правде, я даже не помню, что взяла, а что бросила там. Почти все наше имущество либо продано, либо пошло на дрова, но я точно знаю, что захватила и свои, и папины записи, а еще уцелевшую книжицу Ахматовой. Я складываю и все продукты: колбасу, полмешка лука, четыре ломтика хлеба, немного дуранды, четверть баночки с подсолнечным маслом и остатки квашеной капусты.

Леву приходится нести на руках. Из-за опухших ног и нарывов по всему телу ему трудно даже пошевелиться, да и будить его у меня не хватает духу.

В утренних сумерках мы покидаем дом. Маленькая Аня волочит санки с нашим единственным чемоданом – в нем еда. Всю одежду мы надели на себя.

На улице лютый холод, метет. Весь долгий путь до вокзала я не отпускаю руку дочери, а когда добираемся, то обе едва держимся на ногах.

В поезде мы жмемся друг к другу. Вагон забит людьми, но все молчат. В затхлом воздухе пахнет потом, зловонным дыханием и смертью. Всем нам хорошо знаком этот запах.

Я привлекаю детей еще ближе. Даю им выпить немного вина, что принес Дима, но для Левы этого недостаточно. Вытащить еду в набитом вагоне я не могу. Здесь меня убили бы даже за кусочек дуранды, не говоря уж о колбасе.

Я засовываю руку в карман пальто и достаю горсть земли, собранной возле сгоревших Бадаевских складов.

Лева с жадностью жует землю, смешанную с расплавленным сахаром, и просит еще. Я делаю единственное, что приходит мне в голову: надрезаю палец и кладу ему в рот. Он сосет теплую кровь, как младенец – молоко матери. Мне больно, но куда больнее слышать хрип в его легких, чувствовать, как горит его лоб.

Я вполголоса рассказываю детям истории про себя и их папу, про сказочную любовь, которая теперь кажется столь далекой. Именно тогда, под стук колес, почти впадая в ступор от кашля сына и вопросов дочери об отце, я и начинаю называть Сашу принцем, а Сталина – Черным князем; в том вагоне Нева становится волшебной рекой.

Дорога в поезде длится целую вечность. От долгих часов тряски у меня все болит. Только сказка помогает нам троим сохранить рассудок. Если бы не она, я, наверное, стала бы плакать или кричать.

Наконец мы подъезжаем к Ладожскому озеру. Лед простирается до самого горизонта; за окном, затуманенным паром от дыхания, я вижу лишь белую пелену.

Здесь начинается ледяная дорога.

Глава 25

Солдаты много месяцев прокладывали дорогу через замерзшее Ладожское озеро. Теперь она готова, и ее называют Дорогой жизни. Говорят, уже скоро по льду в Ленинград отправятся грузовики с припасами. До сих пор машины почти всегда уходили под воду. Немцы, конечно, постоянно бомбят ледовую дорогу.

Я проверяю одежду детей. Все вроде в порядке. Я обмотала Леву и Аню газетной бумагой, а затем укутала их во все вещи, которые у них есть. Шеи и головы обвязала шарфами. Я стараюсь закрыть все, даже носы.

Дышать на холоде больно. Воздух жжет легкие. Лева рядом со мной начинает кашлять.

В черном небе сияет полная луна, сугробы в ее свете кажутся голубыми. Все пассажиры поезда томятся, скучившись, как коровы в стаде. Со всех сторон несется кашель, слышится детский плач. Как бы я хотела, чтобы и Лева заплакал. Меня пугает то, что он такой тихий.

– Что будем делать, мамочка? – говорит Аня.

– Найдем грузовик. Давай руку.

Чувствуя резь в слезящихся глазах, я бреду вперед. На руках у меня Лева, и хотя он почти невесомый, я еле иду. Каждый шаг требует усилия воли и концентрации. Приходится бороться с ревущим ветром. В этом сине-черном ледяном мире уже нет ничего реального, кроме Аниной ладони в моей руке. Где-то вдалеке выжидающе гудит двигатель, а затем раздается рокот. «Автоколонна», – с надеждой думаю я.

– Идем! – кричу я сквозь ветер или думаю, что кричу. От холода онемело все, колени словно деревянные. Больно даже сгибать пальцы, сжимая Анину руку.

Я шагаю

шагаю

шагаю

шагаю

и не нахожу ничего. Вокруг только лед, черное небо и хлопки далеких зениток.

В голове проносится: «Нужно спешить», а еще: «Мои детки», и вдруг рядом со мной возникает Саша. Я чувствую тепло его дыхания. Он шепчет мне о любви, о доме, который мы обретем на Аляске, он разрешает немного передохнуть.

– Всего минутку, – бормочу я и, не договорив, падаю на колени.

Мир погружается в тишину. Откуда-то издалека доносится смех, похожий на смех моей сестры. Я немного посплю, а потом найду ее. Это моя последняя мысль.

А потом я закрываю глаза.

«Мама».

«Мама».

«Мама».

Крик раздается прямо у моего уха.

Я медленно открываю глаза и вижу Аню. Она сняла с себя шарф и обернула его вокруг моей шеи.

– Мамочка, надо вставать. – Она тормошит меня.

Я смотрю вниз. Лева обмяк у меня на руках, голова его откинута назад. Но я чувствую его дыхание.

Я разматываю шарф с шеи и снова укутываю им Анино лицо.

– Больше никогда не снимай с себя шарф. Никому не отдавай его. Даже мне.

– Но я люблю тебя, мама.

Эти слова придают мне сил. Я стискиваю зубы, в ожидании вспышки боли с трудом поднимаюсь и снова упрямо бреду вперед.

Шаг за шагом, пока не натыкаюсь на грузовик.

Возле дверцы, с папиросой в руке, стоит мужчина в маскировочной белой одежде. Почуяв запах табака, я невольно вспоминаю маму.

– Отвезете нас на ту сторону? – говорю я слабым, срывающимся голосом.

Лицо мужчины не назовешь изможденным, даже исхудалым. Это значит, что он имеет какую-то власть, уж партийный наверняка. Моя надежда почти улетучивается.

Он наклоняется и смотрит на Леву.

– Мертвый?

Я трясу головой:

– Нет. Спит. Прошу вас. – Отчаяние охватывает меня. Я вижу, как рядом трогаются грузовики, и понимаю, что если мне не удастся отыскать машину, то сегодня, прямо здесь, мы умрем. Я достаю эмалевую бабочку, которую сделал мой дед. – Возьмите.

– Нет, мамочка, – просит Аня, пытаясь перехватить бабочку.

Мужчина лишь морщит лоб:

– Что толку от безделушки?

Я стягиваю варежку и вместо бабочки отдаю ему обручальное кольцо.

– Оно золотое. Возьмите…

Он оглядывает меня, в последний раз затягивается папиросой и бросает ее под ноги.

– Ладно, бабуля, – он прячет кольцо в карман, – залезайте. Подвезу вас с внуками.

Я так счастлива, что даже не вникаю в смысл его слов, и только позже, когда мы сидим в кабине грузовика, до меня доходит.

Бабуля.

Он принял меня за старуху.

Я снимаю с головы шарф и смотрю на себя в зеркало заднего вида.

Мои волосы так же белы, как и лицо.

Когда мы добираемся до другого берега, снаружи светло. Не то чтобы очень, но все же достаточно. Я могу ясно видеть, где мы находимся.

Вокруг бесконечная снежная равнина. Ряды грузовиков, набитых припасами для измученных ленинградцев. Солдаты в белой камуфляжной форме. Железнодорожная станция совсем недалеко. Именно туда нам нужно добраться.

Бомбежка начинается почти сразу. Водитель тормозит и выпрыгивает из грузовика.

Сама я не хочу выходить, хотя и осознаю, как опасно оставаться в машине. Бак грузовика наполнен бензином, а кузов не прикрыт маскировочной сеткой. Более легкой мишени нельзя и придумать. Но здесь тепло, а мы так давно не наслаждались теплом… И тут, посмотрев на сына, я забываю обо всем.

Он не дышит.

Я трясу его, расстегиваю пальтишко, убираю газетные листы. Его тело – это кости, плотно обтянутые синей, покрытой нарывами кожей.

– Просыпайся, Лева. Дыши. Давай же, мой Львенок. – Я приникаю к его губам и пытаюсь дышать за него.

Наконец он содрогается у меня в руках, и я чувствую во рту кисловатый привкус его дыхания.

Он начинает плакать.

Я тоже плачу, прижимаю его к себе, бормочу:

– Не покидай меня, Лева. Я не переживу.

– Мама, у него такие горячие руки, – говорит испуганная Аня.

Я щупаю ему лоб. Он горит.

Руки у меня трясутся, но мне удается снова обложить сына газетной бумагой, я тщательно застегиваю на нем кофту и пальто.

Мы выходим на мороз.

Аня тащит нас прочь от машины. Мне так страшно за сына, что я едва замечаю взрывы и выстрелы. Неподалеку взлетает в воздух грузовик.

Кажется, будто мы попали в эпицентр урагана. Мимо проносятся грузовики, скачут лошади, запряженные в подводы, бегут солдаты – а растерянные, обессиленные ленинградцы мечутся, не зная, куда двигаться дальше.

Наконец я нахожу госпиталь – кучку грязных, трепыхающихся на ветру белых палаток среди снежного поля.

Это место не назовешь больницей. Здесь оставляют мертвых и умирающих. Ничего больше. Стоит нестерпимый запах. Люди стонут, лежа в собственных замерзающих испражнениях.

Я боюсь спускать Леву с рук. Кажется, мы целую вечность бродим в поисках помощи.

В конце концов мне попадается какой-то старик; сгорбившись и опираясь на трость, он таращится в пустоту. Я подхожу к нему лишь потому, что на нем белая медицинская форма.

– Помогите, – прошу я и протягиваю к нему руку, – у моего сына жар.

Старик оборачивается. Он выглядит таким же измотанным, как и я. Трясущейся рукой он тянется к Леве. Пальцы у него в нарывах.

Он трогает Левин лоб, а потом смотрит на меня.

Его взгляд мне не забыть никогда. По крайней мере, старик милосердно не произносит самое страшное вслух.

– Везите его в больницу в Череповец, – он пожимает плечами, – может, помогут.

Больше я ни о чем не спрашиваю. Мне страшно, и я не хочу слышать ответ.

Он протягивает мне четыре белые таблетки.

– По две в день, – говорит он, – запивать чистой водой. Когда он в последний раз ел?

Я качаю головой. Как рассказать ему правду? Лева уже не может есть.

– Череповец, – повторяет старик, отворачивается от нас и уходит.

Его умоляет о помощи уже кто-то еще.

– Пойдем.

Я беру Аню за руку, и мы медленно, превозмогая боль, бредем через снежные заносы к станции. Там я отдаю документы на проверку, и мы залезаем в очередной переполненный вагон. Ни мне, ни детям не достается сидячего места, и мы устраиваемся на ледяном полу. Я держу Леву на коленях, а Аня прижимается ко мне сбоку. Когда опускается темнота, я вынимаю мешочек с орехами. Даю Ане столько, сколько получается, и сама съедаю несколько штук. Мне удается заставить Леву проглотить таблетку вместе с припасенной водой.

Наступает долгая, страшная ночь.

Я постоянно наклоняюсь к Леве, чтобы проверить, дышит ли он.

Я помню, как поезд остановился. Двери вагона открылись, и кто-то выкрикнул:

– Мертвые есть? Несите их сюда.

Чьи-то руки тянутся к Леве, хотят забрать его у меня.

Я крепко вцепляюсь в него и кричу:

– Он дышит, дышит!

Двери закрываются, опять непроглядная темнота, и Аня прижимается ко мне. Я слышу, как она плачет.

В Череповце дела обстоят не лучше. Здесь мы должны провести день. Сначала я думаю, что это подарок судьбы и мы сможем получить медицинскую помощь перед следующим поездом, но Лева слабеет с каждой минутой. Как бы я ни старалась отрицать правду, достаточно посмотреть на него, лежащего у меня на руках. Он постоянно кашляет. С недавних пор – кровью. Его знобит, лихорадит. Он не пьет и не ест.

Местная больница – сущий кошмар. Уйма людей с цингой и дизентерией. Беспрерывно появляются новые больные, вырвавшиеся из Ленинграда. Каждый час грузовик вывозит трупы и возвращается за новыми. Люди умирают, так и не дождавшись, что их хотя бы расспросят.

Даже хорошо, что я настолько ослабела, у меня нет сил бегать по больнице в поисках врача. Я стою посреди холодного, мрачного коридора и держу на руках сына. Когда кто-то проходит мимо, я шепчу: «Помогите. Прошу».

Аня спит прямо на холодном полу, по-младенчески посасывая большой палец. Возле нас останавливается медсестра.

– Помогите ему. – Я протягиваю ей Леву.

Она осторожно принимает моего сына. Я стараюсь не замечать, как запрокидывается его голова.

– У него дистрофия. Третьей степени. Последней. – Увидев мой отрешенный взгляд, она поясняет: – Он умирает. Если только сделать ему вливание… Я покажу его доктору. Но несколько дней, вероятно, будут тяжелыми.

Медсестра совсем молоденькая. Прямо как я до войны. Я не могу ни поверить ее словам, ни в них усомниться.

– У меня документы на эвакуацию. Завтра мы должны сесть на поезд до Вологды.

– Вашего сына не пустят, – говорит медсестра. – Он слишком болен.

– Если мы останемся, то больше не раздобудем билетов. Мы здесь погибнем.

Медсестра молчит. Ни к чему тратить время на ложь.

– А если начать лечение уже сейчас? – говорю я. – Может, завтра ему станет лучше.

Медсестра не скрывает жалости.

– Конечно. Может, и станет.

Так и есть.

Ему становится лучше.

Пролежав всю ночь с Аней в обнимку на полу возле Левиной грязной койки, я просыпаюсь с чувством ломоты во всем теле. Я приподнимаюсь на коленях, чтобы проверить, как Лева, и вижу, что он не спит. Впервые за много дней его голубые глаза смотрят ясно.

– Доброе утро, мама, – говорит он скрипучим, напоминающим кваканье голосом, который пронзает мое сердце. – Где мы? Где папа?

Я бужу Аню и подтягиваю ее к себе.

– Доброе утро, милый. Мы скоро поедем к папе. Он встретит нас в Вологде.

Улыбаясь сквозь слезы, я смотрю на сына, на своего малыша. Мое зрение затуманено – может, пеленой слез, а может, надеждой. Я уже многое повидала, я должна понимать, но от звуков его голоса потеряла всякое здравомыслие. Я не замечаю ни посиневшей кожи, ни гноящихся желтых нарывов, лопнувших на груди; я даже не слышу, как тяжело он кашляет. Передо мной просто Лева, мой Львенок. Мой голубоглазый, смешливый сынок.

К нам подходит медсестра и говорит, что пора отправляться, я не сразу понимаю ее слова.

– Ему гораздо лучше, – отвечаю я невпопад, глядя на сына.

Повисает напряженная тишина, слышно только, как кашляет Лева и грохочут вдалеке выстрелы. Медсестра выразительно смотрит на Аню.

Я словно впервые замечаю, как бледна моя дочь, какие у нее серые, в струпьях, губы, на шее воспалились нарывы, волосы вылезают клочьями.

Как я могла всего этого не видеть?

– Но… – я оглядываюсь, – вы же сказали, что его не пустят на поезд.

– Эвакуируемых слишком много. Никто не повезет умирающих. У вас есть бумаги на себя и дочку?

Как я сразу не поняла, что она пытается мне сказать? И как объяснить, каково это – внезапно понять? Даже нож в сердце не причинил бы мне столько боли.

– Вы предлагаете бросить его умирать? Одного?

– Он умрет в любом случае. – Медсестра смотрит на Аню: – А ее еще можно спасти. – Коснувшись моей руки, медсестра добавляет, перед тем как уйти: – Мне жаль.

В полном оцепенении я гляжу ей вслед. Не знаю, как долго я так стою, но тут раздается гудок паровоза, и я перевожу взгляд на дочь, которую люблю больше жизни, а затем на сына, которого у меня хочет отобрать смерть.

– Мама? – хмурится Аня.

Я беру ее за руку и вывожу из больницы. Возле вагона я опускаюсь на корточки.

В ярко-красном пальто и огромных валенках дочка кажется такой маленькой.

– Мама?

– Я не могу оставить здесь Леву, – треснувшим голосом говорю я. «Нельзя, чтобы он умирал один» – вот что значат мои слова на самом деле, но разве можно сказать это пятилетней девочке? Поймет ли она, что такой выбор никогда не должен стоять перед матерью? Будет ли ненавидеть меня за такое решение?

На лбу у нее проступает до боли знакомая хмурая складка. На секунду перед моими глазами возникает прежняя Аня.

– Но…

– Ты сильная девочка. Ты справишься.

Она трясет головой, начинает плакать.

– Нет, мамочка. Я хочу остаться с тобой.

Я засовываю руку в карман и достаю клочок бумаги. Он пропитался запахом колбасы, и в животе тут же начинает урчать. Я пишу на бумажке имя дочери и прикрепляю этот клочок к лацкану ее пальто.

– Папа будет ждать тебя в Вологде. Отыщи его. Скажи, что мы с Левой приедем к вам в среду. А вы нас встретите.

Ложь практически осязаема. Я даже чувствую на губах ее привкус. Но Аня мне верит.

Я не позволяю ей обнять меня на прощанье. Она тянется ко мне, тянется, тянется, но я только подталкиваю ее к толпе, уже собравшейся вокруг нас.

Аня налетает на стоящую рядом женщину, та чуть не падает и тихо бранится.

– Мама…

Я толкаю дочь к этой незнакомой женщине, и та смотрит на меня пустым взглядом.

– Возьмите с собой мою дочку, – говорю я. – У нее есть все бумаги. В Вологде ее встретит отец, Александр Иванович Марченко.

– Мамочка, нет! – Аня рыдает, снова пытается уцепиться за меня.

Я хочу оттолкнуть ее, но у меня не хватает духу. В самый последний момент я все же рывком привлекаю ее к себе и сжимаю в объятиях.

Раздается последний гудок. Кто-то кричит:

– Девочка будет садиться?

Я отдираю от своей шеи руки дочери.

– Будь сильной, Аня. Я люблю тебя, душа моя.

Как можно назвать ее так, а потом бросить одну? Но я это сделала. Сделала.

Я отдаю ей бабочку моего деда.

– Это тебе. Береги ее ради меня. Я вернусь за ней. Вернусь за тобой.

– Нет, мамочка…

– Я обещаю, – говорю я, поднимаю и передаю свою девочку в чужие руки.

Когда дверь вагона закрывается, Аня плачет, выкрикивает мое имя и пытается вырваться.

Я еще долго смотрю вслед поезду, который становится все меньше и меньше и наконец исчезает. Немцы снова начинают бомбить. Вокруг грохочут взрывы, заглушая крики. Земля и какие-то обломки разлетаются в стороны.

Мне уже почти все равно.

Сворачивая к больнице, я чувствую, будто лишилась частицы себя. Я не оглядываюсь, не смотрю, что именно потеряла. Я просто бреду по грязи и снегу туда, где лежит мой сын.

Горе сковывает грудь глухой болью, сдавливает легкие, но я говорю себе, что приняла верное решение.

Я напрягу всю силу своего духа и не позволю Леве умереть, а Саша найдет Аню в Вологде – и уже в среду мы вчетвером будем вместе.

Какая чудесная мечта. Я лелею ее, будто прикрываю ладонью от ветра слабое пламя свечи.

В больнице меня снова встречает мрак. Стоит невыносимая вонь. Очень холодно. Я почти чувствую, как студеный ветер рыщет по щелям и трещинам, стремясь пробраться внутрь.

Лева лежит в забытьи на узкой, продавленной койке, посасывая палец и пережевывая воображаемую еду. Теперь он почти непрерывно кашляет, и эти приступы оставляют на шерстяном одеяле кровавые кружева.

Не выдержав, я забираюсь к нему в постель, прижимаю горячее тельце к себе. Он утыкается в меня, как делал раньше, младенцем, и бормочет сквозь сон «мама». Мучительно слушать его хрип.

Я глажу его горячий, в испарине лоб. Пальцы у меня ледяные, зато я могу прикоснуться к Леве, дать ему почувствовать, что я здесь, я с ним. Я напеваю его любимые песенки, рассказываю любимые сказки. Иногда он приподнимается, рассеянно мне улыбается и просит конфет.

– Конфет нет, – говорю я и целую его впалую синеватую щеку. Я снова надрезаю себе палец, и Лева сосет его до тех пор, пока я могу терпеть боль.

Я все пою и пою, уже толком не сознавая слов, и вдруг понимаю, что он не дышит.

Я целую его холодную щеку и губы и будто бы слышу, как он говорит: «Я люблю тебя, мама», но это, конечно, только грезится. Мне никогда не забыть, как он угасал день за днем, как я дала ему умереть. Наверное, нам не стоило покидать Ленинград.

Мне кажется, что я не смогу выдержать эту боль, но я справляюсь. До конца этого дня и часть следующего я лежу рядом с ним, обнимая его и чувствуя, как он коченеет. В обычное время такое вряд ли бы разрешили, но сейчас далеко не обычное время. Наконец я поднимаюсь с койки.

Как бы мне ни хотелось лежать с ним так вечно и медленно заморить себя голодом, я не могу этого сделать. Я дала слово Саше.

«Не сдавайся», – сказал он, и я обещала.

С окаменевшим сердцем я оставляю мертвого сына лежать на койке у двери и снова пускаюсь в путь. От сына у меня остались лишь дата в календаре и потрепанный игрушечный кролик в чемодане.

Не буду рассказывать, что пришлось сделать, чтобы добыть место в поезде. Это не имеет значения. Я теперь даже не я. Я полумертвая, седая старуха, которая никак не отыщет покой, которая хочет лечь, закрыть глаза и сдаться. Горе неотступно следует за мной, искушая опустить веки.

Аня.

Саша.

Я цепляюсь за эти два имени, хоть порой забываю, о ком грежу. Всю дорогу я слышу выстрелы и гул самолетов. Из окна поезда вижу сгоревшие деревни. Трупы. Шрамы, оставленные бомбами на земле.

Поезд едва ползет, останавается и подолгу стоит на каждом полустанке. На станциях люди бьются насмерть, чтобы попасть в поезд и вместе с толпой грязных пассажиров с остекленевшими взглядами сбежать подальше на восток. Вокруг разговоры, шепот, яростные споры, но я не слушаю. Мне ни до чего нет дела.

Наконец каким-то чудом мы доезжаем до Вологды. Когда двери поезда открываются, я понимаю, что не рассчитывала дожить до этой секунды.

Я помню свою улыбку.

Улыбку.

Я тщательнее прячу волосы под платок, чтобы скрыть от Саши седину. Хватаю свой маленький чемодан, где лежит весь наш скарб, и пробираюсь сквозь людское месиво.

Снаружи, на холоде, пассажиры рассыпаются кто куда – наверное, искать еду или близких.

Я стою на месте, пока толпа вокруг меня не рассасывается. Вдалеке слышится гул самолетов, и я понимаю, что это значит. Это понимаем мы все. Завывает воздушная тревога, и люди прыскают в разные стороны в поисках укрытия.

Вдруг я замечаю Сашу – он стоит метрах в ста от меня. Я вижу, что за руку он держит Аню. В ярко-красном пальто она похожа на налитое, сочное яблоко на снегу.

Еще не сделав и шага, я начинаю плакать. Отекшие, гноящиеся ноги не слушаются, но какое сейчас до этого дело. В голове проносится только: «Родные», и я бегу им навстречу. Я так хочу уткнуться в объятия Саши, что не думаю ни о чем.

Глупая.

Когда раздается свист, я слишком поздно осознаю, что это бомба.

Взрыв поглощает все: поезд, дерево у меня за спиной, грузовик у дороги.

Я снова вижу Сашу и Аню – и в следующий миг их подбрасывает в воздух и оба отлетают в сторону, туда, где уже бушует пламя…

Я прихожу в себя в санитарной палатке. Лежу, пока в голове хоть немного не проясняется, а потом с огромным трудом поднимаюсь.

Вокруг, куда ни глянь, море обожженных, искалеченных тел. Крики и стоны.

Я не сразу осознаю, что не различаю цвета. Уши будто забиты ватой. Из пореза на щеке сочится кровь, но боли я не чувствую.

Последний цвет, который мне суждено было увидеть, – красно-рыжий цвет пламени.

– Вам надо еще полежать, – говорит мне какой-то мужчина. Вид у него измотанный – как у человека, который много повидал на войне. На гимнастерке зияют дыры.

– Мой муж! – ору я, пытаясь перекричать стоящий в палатке гвалт. И звон у меня в голове. – Моя дочь! Девочка в красном пальто вместе с папой. Они стояли… бомба… надо найти их.

– Мне жаль, – говорит он, и мое сердце начинает колотиться так сильно, что я не слышу ничего, кроме слов «выживших нет… только вы…»

Я протискиваюсь мимо него и бреду, спотыкаясь, от койки к койке, но вижу только совсем чужих людей.

На улице метель. Я не узнаю ничего вокруг. Со всех сторон лишь бесконечное снежное поле. Последствия взрыва укрыты под снегом, но вот эти холмики… Похоже на груду тел.

И тут я различаю маленькую темную кляксу на снегу возле ближайшей палатки.

Я могла бы сказать, что побежала туда, но на деле я просто шагаю вперед и даже не замечаю, что иду босиком, пока холод не начинает жечь ступни.

Это ее пальто. Пальто моей Ани. Точнее, то, что от него осталось. Я больше не могу сказать, что оно красного цвета, но на лацкане уцелел обрывок бумаги, где моей рукой написано имя дочери. Бумага намокла, а надпись размылась, но это моя записка. Половина пальто оторвана; я не хочу даже думать, как это произошло.

На светлой подкладке черные пятнышки крови.

Я подношу пальто к носу и глубоко вдыхаю. Ткань пропитана ее запахом.

В кармане я нахожу фотографию, которую сама пришила к подкладке, на ней Аня и Лева. Теперь поняли? В день, когда я спрятала ее там, – еще во время первой эвакуации, все равно что лет десять назад, – я сказала дочке: «Так твой брат всегда будет с тобой».

Я снимаю с пальто крошечный обрывок бумаги, на котором написано ее имя, и сжимаю его в руке. Сколько я просидела так на снегу, поглаживая пальто моей малышки и представляя ее улыбку?

Целую вечность.

Никто не соглашается дать мне пистолет. Все мужчины, к которым я обращаюсь, требуют успокоиться, говорят, что завтра мне станет легче.

Надо было просить у какой-нибудь женщины – у такой же матери, которая погубила обоих детей: одного, когда решила перевезти его, а другую, когда отпустила.

Только, может, таких матерей, кроме меня, и нет…

Боль моя нестерпима. И я не хочу, чтобы стало легче. Я заслужила свое несчастье. Поэтому я возвращаюсь к койке в санитарной палатке, нахожу свои пальто и ботинки и иду.

Как призрак, я бреду через заснеженные деревни. Таких живых мертвецов полно, так что никто не думает меня останавливать. Когда я слышу выстрелы или взрывы, то иду на этот звук. Если бы ноги так не болели, я бы туда бежала.

Только на восьмой день я нахожу то, что мне нужно.

Линию фронта.

Солдаты кричат мне, пытаются остановить.

Но я вырываюсь, отпихиваю их, лягаюсь. Продолжаю идти.

Я выхожу к немецким окопам и останавливаюсь.

– Стреляйте, – говорю я и закрываю глаза. Я знаю, кого они видят перед собой. Безумную полумертвую старуху с потрепанным чемоданом и грязным игрушечным кроликом.

Глава 26

– Но я не настолько везучая, – мама тихо вздохнула.

Вслед за этим повисло молчание.

Нина вытерла слезы и с благоговением посмотрела на мать.

Как она все эти годы хранила в себе такую боль? Как человек вообще может выдержать столько всего и выжить?

Мама стремительно встала. Сделала шаг влево и замерла; подалась вправо и снова застыла. Казалось, она пробудилась ото сна в незнакомой комнате, откуда некуда бежать. В конце концов, слегка сгорбившись, она подошла к окну и уставилась на улицу.

Нина посмотрела на Мередит. Та, похоже, была так же раздавлена.

– Господи, – вымолвил наконец Максим, остановив запись. Резкий щелчок, раздавшийся в тихой комнате, напомнил Нине, что услышанный рассказ имел значение не только для их семьи.

Мама не двигалась, стояла, прижав руку к груди, будто боялась, что сердце сейчас остановится или выпрыгнет.

Что она видела в эту минуту? Родной Ленинград, который из великолепного города превратился в ледяные руины, где по улицам бредут истощенные люди и замерзают прямо на ходу, а с неба падают мертвые птицы?

Может, Сашино лицо? Или смеющуюся Аню? Или последнюю улыбку маленького Левы, разбившую ей сердце?

Нина смотрела на женщину, которую знала всю свою жизнь, но видела ее впервые.

Ее мать была львицей. Воительницей. Она прошла через ад и не сдалась, даже когда так хотелось.

За этим прозрением последовало другое, еще более важное. Нина будто навела резкость на прошедшие годы. Она моталась по свету, пытаясь постичь себя через судьбы незнакомых ей женщин. Но истина все это время была совсем рядом, у нее дома, и открыть ее могла только женщина, которую Нина даже не пыталась понять. Неудивительно, что она всегда была недовольна собой, считала, будто ее фотосерия о воительницах еще далека от завершения. Поиски должны были привести ее к этой самой минуте, к этому осознанию. Столько лет она пряталась за объективом и, глядя на мир сквозь видоискатель, пыталась познать себя. Но разве женщина может нащупать собственный путь, не зная пути своей матери?

– Меня отправляют в лагерь, – заговорила мать, по-прежнему глядя в окно.

Нина растерялась. Ей казалось, что с прошлой маминой фразы прошло не меньше получаса, но на деле пролетела всего пара минут. И за эти минуты она успела переосмыслить всю свою жизнь.

– В лагерь, – повторила мать, покачав головой. – Я ищу смерти. Правда ищу… Но мне не хватает сил покончить с собой… – Она наконец отвернулась от окна и посмотрела на дочерей: – Ваш отец был одним из американских солдат, освободивших тот лагерь. Дело было уже в Германии. Война подходила к концу, миновало несколько лет. Когда он обратился ко мне впервые, я даже его не услышала, я все думала: будь я немного сильнее, мои дети сейчас радовались бы свободе вместе со мной. Когда Эван спросил, как меня зовут, я машинально прошептала: Аня. Конечно, потом я могла бы это исправить, но мне нравилось слышать ее имя, когда ко мне обращались. Это причиняло мне боль, но я была рада боли. Я заслужила и не такое. Я уехала с вашим отцом и вышла за него замуж, потому что хотела исчезнуть, и это была единственная возможность. Я не ждала, что начну жизнь сначала, слишком в плохом состоянии была. Я полагала – и надеялась, – что умру. Но я выжила. И… разве можно было не полюбить Эвана? Вот и все. Теперь вы все знаете.

Она наклонилась и подняла с пола сумку, а затем, слегка шатаясь, словно рассказ нарушил ее вестибулярный аппарат, направилась к двери.

Нина вскочила, и они с Мередит, не сговариваясь, бросились к матери. С двух сторон они подхватили ее под локти.

И уже в следующую секунду мать будто лишилась сил, она буквально повисла на их руках.

– Не нужно… – пробормотала она.

– Хватит говорить нам, что чувствовать, – мягко сказала Нина.

– И хватит отталкивать нас, – добавила Мередит, погладив маму по щеке. – Ты и так потеряла слишком многих.

Мать сглотнула.

– Но не нас, – сказала Нина, чувствуя, как глаза защипало от слез. – Нас ты не потеряешь.

Ноги окончательно отказали матери. Она бы осела ворохом, как палатка, лишенная опоры, если бы дочери не поддержали ее и не усадили на стул.

Нина с Мередит опустились подле нее на пол, обратив к ней лица – совсем как в детстве, когда слушали сказку. Но сказка была завершена – по крайней мере, эта ее часть, а дальше начнется уже совсем другая история. С этого дня она у них будет общей.

Всю жизнь, глядя на мамино красивое лицо, Нина видела лишь чеканные черты, суровый взгляд и губы, не умеющие улыбаться.

Но сейчас она заглянула глубже. Эта твердость была выстраданной, намеренной – всего лишь маской, под которой скрывались мягкость и боль.

– Вы, наверное, меня ненавидите, – сказала мать.

Мередит слегка приподнялась на коленях и накрыла мамины ладони своими.

– Мы тебя любим.

Мать накренилась, будто от порыва ледяного ветра. Глаза ее увлажнились, впервые на памяти Нины, и от этого она сама почувствовала, что уже не контролирует слезы.

– Я так скучаю по ним. – Мать заплакала. Много лет она держала в себе эту простую фразу – и каково было наконец произнести ее?

Я скучаю по ним.

Несколько коротких слов.

Вся ее жизнь.

Нина с Мередит встали, обняли мать и позволили ей выплакаться.

Прижимаясь к матери, Нина впервые ощутила ее тепло и осознала, как много потеряла без объятий этой удивительной женщины.

Когда мать наконец отстранилась, в ее лице читалась опустошенность, волосы растрепались, по щекам протянулись дорожки слез, и все же она была красива как никогда. Она ласково погладила обеих дочерей по щекам и прошептала каждой: «Душа моя».

Максим, который все это время сидел у кровати профессора, встал и прокашлялся, напоминая о своем присутствии.

– Это один из самых потрясающих рассказов о блокаде, который мне доводилось слышать, – сказал он, вынимая кассету из диктофона. – Документы сталинской эпохи долго были засекречены, и истории вроде вашей стали известны лишь недавно. Эта запись изменит жизнь многих, миссис Уитсон.

– Я рассказывала для дочек, – покачала головой мать и выпрямилась.

Наблюдая за тем, как к матери возвращается ее обычная твердость, Нина задумалась, все ли выжившие в блокаду обрели эту способность обращаться в камень. Скорее всего, многие, решила она.

– Точные цифры, конечно, выяснить сложно, поскольку доступ к таким данным по-прежнему закрыт, но по самым скромным подсчетам во время блокады погибло около миллиона человек. Больше семисот тысяч – от голода. Ваша история – это и история многих из них. Спасибо вам. – Максим хотел было сказать что-то еще, но его прервал отец, издав невнятный, скрипучий звук.

Максим, нахмурившись, наклонился к отцу.

– Что-что? – Он нагнулся ниже. – Не понимаю…

Нина тихо сказала матери:

– Спасибо.

Мать поцеловала ее в щеку.

– Моя Ниночка, – прошептала она, – это тебе спасибо. За твое упорство.

Нина могла бы испытать прилив гордости, особенно когда Мередит согласно кивнула, но вместо этого слова матери всколыхнули в ней не гордость, а боль.

– Я думала только о себе. Как всегда. Хотела услышать твою историю – вот и заставила тебя говорить. Мне даже в голову не пришло, как тяжело это для тебя.

Лицо матери, все еще мокрое слез, осветилось внезапной улыбкой.

– Потому-то миру и нужны такие, как ты, Ниночка. Я должна была гораздо раньше обо всем рассказать, но решила, что ваш папа будет говорить за меня. Это одна из многих моих ошибок. А ты умеешь нести свет даже в тяжелые времена. В этом и сила твоих фотографий. Ты не даешь людям закрыть глаза на то, что причиняет боль. Я безумно горжусь тем, что ты делаешь. Ты спасла нас.

– Это правда, – согласилась Мередит. – Я точно прервала бы мамин рассказ. Только ты помогла нам дойти до конца.

Нина не думала, что слово «горжусь» способно перевернуть жизнь, но сейчас ощутила именно это, и суть любви открылась ей совершенно по-новому.

Она знала, что теперь не сможет жить так, как прежде, не сможет представить ни дня без этой любви – и без сестры с мамой. А еще она знала, что и в Атланте ее ждет любовь – суметь бы только до нее дотянуться. Может, завтра она отправит Дэнни телеграмму, напишет: Что, если я не хочу переезжать в Атланту? Что, если я хочу другой жизни, не такой, как у всех, но непременно с тобой? Последуешь ли ты за мной? Останешься ли моим? Что, если я скажу, как люблю тебя?

Но все это завтра.

– Как же мне теперь уезжать? – сказала она, глядя на маму и Мередит. – Разве я смогу вас оставить?

– Нам необязательно быть рядом, чтобы быть вместе, – ответила Мередит.

– Твоя работа – часть тебя, – сказала мама. – Любовь это перенесет. Надеюсь, ты будешь чаще приезжать.

Прежде чем Нина нашлась что ответить, в разговор вмешался Максим:

– Не хочу показаться грубым, но моему отцу нехорошо.

Мать отстранилась от Нины и Мередит и поспешно подошла к постели.

Нина последовала за ней.

Мать посмотрела на перекошенное после инсульта лицо старика. На его висках и подушке виднелись следы от слез. Она наклонилась, коснулась его щеки и что-то сказала по-русски.

Нина увидела, что он пытается улыбнуться, и невольно подумала об отце. Кажется, впервые за всю жизнь она прикрыла глаза в молитве. А может, это была не молитва, может, Нина лишь мысленно проговорила: Спасибо, папочка. Остальное он знал и так. Он все слышал.

– Возьмите. – Максим протянул матери стопку аудиокассет. – Похоже, он хочет, чтобы вы отвезли записи его бывшему студенту, Филиппу Киселеву. Он уже давно не занимается этим проектом, но у него хранятся все материалы. Филипп живет в Ситке, недалеко отсюда.

– В Ситке? – переспросила мама. – Мы там уже были. Лайнер туда не вернется.

– Вообще-то, – сказала Мередит, сверившись с часами, – лайнер ушел из Джуно сорок минут назад. Завтра он весь день будет в море.

Василий попытался что-то сказать. Нина видела, как его раздражает неспособность говорить понятно.

– Разве нельзя отправить кассеты по почте? – спросила мать, глядя на кассеты, словно боялась к ним прикоснуться.

– Филипп много лет был правой рукой отца в этом проекте. Отец познакомился с его матерью в Минске.

Нина взглянула на Василия и снова подумала о папе и о том, что простая просьба порой может значить очень много.

– Конечно, мы отвезем кассеты, – сказала она, – прямо сейчас. А на корабль наш сядем в Скагуэе.

Мередит взяла у Максима кассеты и листок бумаги, на котором тот написал адрес.

– Спасибо вам, профессор Адамович. И вам, Максим.

– Нет, – торжественно ответил Максим, – это вам спасибо. Большая честь познакомиться с вами, Вера Петровна.

Мать кивнула. Она покосилась на черные кассеты в руках у Мередит и, нагнувшись к Василию, что-то ему прошептала. Когда она выпрямилась, в глазах старика стояли слезы. Он снова попытался улыбнуться.

Нина подхватила маму под локоть и увлекла к двери. Мередит догнала их и тоже взяла мать под руку. Втроем, держась друг за друга, они вышли в голубое сияние начинающегося лета. Дождь успел прекратиться и оставил после себя искристый, сверкающий мир, полный надежд.

В семь тридцать гидросамолет доставил их в Ситку.

– Я бы могла уже быть в Лос-Анджелесе, – сказала Нина, выходя вслед за Мередит.

– Для вечной путешественницы ты больно много жалуешься, – хмыкнула Мередит, направляясь к причалу.

– Помнишь, как бывало в детстве? – спросила мать у нее. – Если у нее в ботинках сползали носочки, она садилась и начинала орать. Если я клала ей к омлету слишком много или, наоборот, мало кетчупа – снова крики.

– Бессовестная ложь, – возмутилась Нина, – я была послушным ребенком. Ты меня путаешь с Мередит. Помнишь, какую истерику она закатила, когда ты не пускала ее к Кэри Довр на вечеринку с ночевкой?

– Лучше вспомни, что было, когда мама не помахала тебе перед отъездом на чемпионат по софтболу, – не осталась в долгу Мередит.

Нина встала как вкопанная и взглянула на мать.

– Все из-за поезда, – проговорила она, – тебе невыносимо было сажать меня в поезд и смотреть, как я уезжаю, да?

– Я пыталась найти в себе силы, – тихо ответила мать. – Но я не могла… это видеть. Знаю, что сделала тебе больно. Прости меня.

Мередит поняла, что впереди их ждут еще десятки таких открытий. Теперь, когда они начали исцелять раны, им доведется переосмыслить многие события. Например, тот день, когда она перекопала мамин любимый сад. Это было все равно что вытащить из земли могильные камни. Неудивительно, что мама вышла из себя. И неудивительно, что зима для нее всегда была тяжелым временем.

И даже спектакль. Мередит увидела тот день совсем в другом свете. Ей стало ясно, почему мама не дала им продолжить. Они с Джеффом беспечно разыгрывали на сцене историю ее любви… Нельзя даже представить, что она чувствовала.

– Довольно извинений, – сказала Мередит. – Давайте сразу попросим прощения за все случаи, когда причиняли друг другу боль, потому что многого не понимали. Давайте наконец отпустим обиды. Согласны? – Она посмотрела на маму, на Нину. Обе кивнули.

Они сошли на берег и сняли комнаты в маленькой гостинице на окраине города. С балконов открывался вид на безмятежную бухту, за которой высились зеленые острова и заснеженная вершина вулкана Эджком. Пока Нина принимала душ, Мередит устроилась на балконе, закинув ноги на ограждение. Над морем кружил одинокий орел, нарезал спирали над чернильно-синей водой.

Мередит закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Весь сегодняшний день в ее голове мелькали сотни мыслей, воспоминаний и откровений. Вот и сейчас она думала о детстве, вынимала фрагменты из памяти и рассматривала их через призму нового знания. Удивительно, но та сила духа, которую она обнаружила в маме, будто проникала теперь и в нее. Замечание Джеффа о том, что Мередит точь-в-точь как ее мать, зазвучало теперь иначе, придало настоящей уверенности в себе. Если она хоть чему-нибудь научилась за прошедшие месяцы, так это тому, что жизнь – как и любовь – может закончиться в любую секунду. Пока это с тобой, нужно напрячь все силы и наслаждаться каждым мгновением.

За спиной раздвинулась дверь. Это Нина пришла сообщить, что освободила ванную, подумала Мередит, но затем ощутила сладкий запах роз – мамин шампунь.

– Привет, – улыбнулась Мередит. – Я думала, ты уже спишь.

– Не могу уснуть.

– Наверное, потому что светло.

– Я не могу спать, пока в моей комнате эти кассеты, – сказала мама, садясь в кресло рядом с Мередит.

– Можешь занести их к нам.

Мама беспокойно сплетала и расплетала пальцы.

– Я хочу отвезти их сегодня.

– Сегодня? Уже десятый час, мам.

– Да, – сказала она по-русски. – Я уточнила адрес у администратора. Это всего в трех кварталах от нас.

Мередит развернулась в кресле:

– Ты серьезно? Что случилось?

– Не знаю. Я понимаю, что веду себя как старуха с причудами. Но я хочу завершить это дело.

– Я попробую ему позвонить.

– Номера Филиппа нет в справочнике. Я уже смотрела. Придется идти без предупреждения, и лучше всего сейчас. Завтра он, возможно, уйдет на работу, и тогда нам придется ждать.

– С кассетами.

– С кассетами, – тихо повторила мать. Мередит видела, как тщательно та скрывает ранимость и как ей страшно. После всего, что маме пришлось пережить, кассеты, хранившие историю ее жизни, почему-то ужасали ее сильнее всего.

– Хорошо, – согласилась Мередит, – я скажу Нине. Сходим все вместе.

Она встала и шагнула к балконной двери. Возле матери на миг остановилась и положила руку ей на плечо. Через шерсть свитера ручной вязки она ощутила, сколь хрупки косточки. Теперь она не упускала случая прикоснуться к матери. После стольких лет, когда между ними была отчужденная пустота, это казалось ей чудом.

В их с сестрой небольшой комнате стояли две односпальные кровати с бельем в красно-зеленую клетку и черными подушками в форме лосиных голов. На стенах висели черно-белые постеры со сценами из тлинкитской истории Ситки. Постель Нины была уже смята и завалена одеждой и съемочным оборудованием.

Мередит постучала в дверь ванной и, не ожидая ответа, вошла.

Нина сушила волосы феном, во весь голос распевая балладу Мадонны «Без ума от тебя». Глядя на ее короткие черные волосы и безупречную кожу, Нине можно было дать не больше двадцати.

Мередит похлопала сестру по плечу. Нина дернулась и едва не выронила фен. Рассмеявшись, она выключила его.

– Так и до инфаркта недалеко. Мне надо постричься. Срочно. Буду похожа на Эдварда Руки-ножницы.

– Мама хочет прямо сейчас отнести кассеты.

– Ого. Тогда пошли.

Мередит не сдержала улыбку. В этом и была разница между ними. Нине даже в голову не пришло, что уже почти ночь, что нехорошо заявляться без предупреждения и что маме стоит отдохнуть после тяжелого дня.

Она услышала зов к приключениям – и не могла на него не откликнуться.

Мередит решила, что и ей не помешает развить в себе это свойство.

Уже через десять минут они вышли из гостиницы и двинулись в направлении, указанном хозяином отеля. Ночь еще не опустилась, но усыпанное звездами небо окрасилось в глубокий сливовый цвет. Казалось, звезды так близко, что можно дотянуться рукой. В зеленой хвое шелестел ветерок – единственный звук, который нарушал тишину, не считая их шагов. Где-то вдалеке раздался корабельный гудок.

Дома, с их верандами и островерхими крышами, выглядели старомодно. Все дворики были ухоженные, а густой аромат роз придавал морскому воздуху сладкую нотку.

– Мы пришли, – объявила Мередит, которая всю дорогу сверялась с картой.

– Свет горит, – сказала Нина. – Отлично.

Мать оглядела красивый белый дом. Веранду окружала деревянная балюстрада, прямо как у них дома, на окнах затейливые резные карнизы. Резьба на фасаде придавала дому сказочный вид.

– Похоже на дачу в пригороде Ленинграда, – сказала мама. – Очень по-русски и вместе с тем очень по-американски.

Нина взяла мать под руку.

– Ты точно хочешь пойти туда прямо сейчас?

Вместо ответа мать решительно направилась к калитке.

Перед дверью она глубоко вздохнула, расправила плечи и громко постучала. Два раза.

Дверь отворил невысокий коренастый мужчина с густыми черными бровями и седыми усами. Если его и удивило, что в половине десятого на его пороге стоят три незнакомые женщины, то он ничем этого не выдал.

– Привет, – сказал он.

– Филипп Киселев? – Мать потянулась к Нине за сумкой с кассетами.

– Давненько я не слышал этого имени.

Мама отдернула руку.

– Вы не Филипп Киселев?

– Нет, Джеральд Кунц. Филипп был моим кузеном. Он умер.

– Вот как. – Мать нахмурилась. – Простите за беспокойство. Нам сообщили неверную информацию.

Мередит посмотрела на листок в руках у Нины. Ошибки быть не могло. Им дали именно этот адрес.

– Профессор Адамович, наверное…

– Вася? – Джеральд широко улыбнулся, топорща усы и обнажив зубы. Он обернулся и крикнул куда-то за спину: – Милая, тут друзья Васи.

– Не совсем друзья, – сказала мать. – Простите за беспокойство, – повторила она. – Мы уточним адрес.

Тут к двери торопливо подошла женщина, одетая в черные атласные брюки и свободную блузу. Ее кудрявые седые волосы были собраны в небрежный конский хвост.

– Энни? – удивилась Нина. Мередит тоже узнала официантку из ресторана русской кухни.

– Ну надо же, – Энни ослепительно улыбнулась, – мои новые русские подруги. Входите, пожалуйста. – Она посмотрела на Джеральда: – Они заходили к нам поужинать пару дней назад. Я даже подала икру.

Джеральд ухмыльнулся:

– Похоже, вы ей понравились.

Нина первая решилась войти и потянула за собой мать.

– Входите же, – повторила Энни. Я заварю нам чаю, и вы расскажете, как меня отыскали.

Она провела их в уютную гостиную с красным углом, где горели три лампадки, предложила располагаться и сказала:

– Джер говорит, вы друзья Васи.

– Не друзья, – скованно ответила мать.

Где-то раздался грохот.

– Упс. Внуки шалят. – Джеральд извинился и выбежал из комнаты.

– У нас гостят дети сына. Я уже успела забыть, какие они все шустрые в этом возрасте. – Энни улыбнулась. – Сейчас принесу чай.

Она исчезла.

– Как думаете, это профессор Адамович что-то напутал? Или Максим дал неправильный адрес? – спросила Мередит, когда они остались одни.

– Странное совпадение, что тут живут русские и к тому же его знакомые, – заметила Нина.

Мать вскочила так резко, что ударилась ногой о журнальный столик, но, казалось, даже этого не заметила. Обогнув столик, она направилась к красному углу в другом конце комнаты. Издалека Мередит видела привычные атрибуты: столик наподобие алтаря, иконы, пару-тройку семейных фотографий и зажженные церковные лампадки.

Энни вернулась в гостиную и опустила поднос на журнальный столик. Она налила всем чаю и передала чашку Мередит.

– Вы знакомы с профессором Адамовичем? – спросила Нина.

– Да, – сказала Энни. – Они были очень дружны с моим отцом. Я много лет помогала ему с одним из проектов. Не в научном плане, конечно. Печатала на машинке, копировала документы. Все в таком роде.

– С проектом, посвященным блокаде Ленинграда? – спросила Мередит.

– Да.

– Тут кассеты, – Нина указала на мятый пакет. – Мама рассказала профессору под запись свою историю, и он направил нас сюда.

Энни опешила.

– В каком смысле – «свою историю»?

– Она жила в Ленинграде во время войны, – объяснила Мередит.

– И он направил вас к нам? – Энни посмотрела на мать, которая стояла так прямо и неподвижно, что напоминала мраморную скульптуру. – Но зачем?

Она подошла к матери и остановилась рядом. Чашка у нее в руках звякнула о блюдце.

– Чаю?.. – предложила Энни, глядя на чеканный профиль гостьи.

Сама не зная почему, Мередит поднялась с места. Нина сделала то же самое.

Сестры подошли к матери.

Мередит поняла, что привлекло мамин взгляд. На столике в красном углу стояли две фотографии в рамках. На одной из них, черно-белой, была молодая пара. Высокая худая женщина с черными волосами и широкой улыбкой, а рядом с ней красивый светловолосый мужчина. Фотографию пересекали вытертые линии, словно она много лет была сложена вчетверо.

– Это мои родители, – проговорила Энни, – в день их свадьбы. Моя мама была красавицей. Мягкие-мягкие черные волосы, а глаза… Я все еще помню ее глаза. Странно, правда? Голубые, с золотой крапинкой…

Мама медленно обернулась.

Энни заглянула в ее глаза, и чашка выпала у нее из рук. Чай расплескался, осколки разлетелись по паркету.

Не сводя с матери взгляда, Энни протянула дрожащую руку к столику.

И достала маленькую эмалевую бабочку.

Мама осела на пол.

– Господи…

Мередит хотела помочь ей встать, но они с Ниной не смели пошевелиться.

Энни тоже опустилась на пол.

– Меня зовут Анна Александровна Марченко-Кунц, я родилась в Ленинграде. Мама… неужели…

Мать глубоко вздохнула и разрыдалась.

– Моя Аня…

Сердце Мередит будто разорвалось, набухло и переполнилось одновременно. По ее лицу текли слезы. Она подумала о том, сколько всего пережили эти две женщины, и не могла поверить, что они, потеряв друг друга на много лет, чудом воссоединились. Она прильнула к Нине. Обнявшись, они наблюдали за тем, как их мать возрождается. Эти слезы – должно быть, первые слезы радости за много десятков лет – будто напитывали ее иссушенную душу.

– Но как?.. – спросила мама.

– Мы с папой очнулись в санитарном поезде. Он был тяжело ранен… В общем, когда мы вернулись в Вологду… Мы ждали, – Энни вытерла слезы, – мы не прекращали искать. А после войны папу пригласили в американский университет с лекциями, и каким-то чудом нам разрешили поехать, и вот…

Мама тяжело сглотнула. Мередит видела, как она собирается с духом, прежде чем переспросить:

– Мы?

Энни протянула ей руку.

Мама взяла ее ладонь и сжала изо всех сил.

Они поднялись, и Энни повела ее из гостиной к застекленным дверям. Снаружи простирался безупречно ухоженный сад. В воздухе стоял сладкий цветочный запах – сирени, жимолости и жасмина. Энни щелкнула выключателем, и двор озарила цепочка огней.

Тогда-то Мередит и увидела квадратный уголок, эдакий сад внутри сада. Даже при таком освещении нельзя было не заметить, что он бережно огорожен.

Она услышала, как мама говорит что-то по-русски, и они все вместе направились по выложенной брусчаткой дорожке к саду – почти такому же, как у мамы. Маленький участок словно защищала кованая белая изгородь с изящными завитками и острыми наконечниками. За ней стояла начищенная медная скамейка, а напротив – три надгробных камня из гранита. Их окружали цветы. Небо вспыхнуло потрясающими, волшебными красками; засверкали сиреневые, розовые, оранжевые полосы. Северное сияние.

Мама села – или, скорее, упала – на скамейку, а Энни устроилась рядом, не выпуская ее ладони.

Мередит и Нина встали сзади, положили руки на плечи матери.

Вера Петровна Марченко

1919 –

Помни о нашей липе в Летнем саду.

Я буду ждать тебя там, любимая.

Лев Александрович Марченко

1938–1942

Наш Львенок

Мы потеряли тебя слишком рано.

Прочитав последнюю надпись, Мередит стиснула мамино плечо.

Александр Андреевич Марченко

1917–2000

Любимый муж и отец

– В прошлом году? – спросила мать глухо.

– Он до конца жизни тебя ждал. – Энни всхлипнула. – Но прошлой зимой… его сердце не выдержало.

Мама закрыла глаза и склонила голову.

Мередит не могла даже вообразить, каково это – узнать, что твой любимый все эти годы был жив и искал тебя, а ты разминулась с ним всего лишь на несколько месяцев. И все же сейчас он словно был рядом с ними, в этом саду, так похожем на мамин.

– Он всегда говорил, что будет ждать тебя в Летнем саду.

Мама медленно открыла глаза.

– Наше с ним дерево… – сказала она, глядя на надпись. Затем сделала то, что делала всегда, – то, что ей удавалось лучше, чем кому-либо еще: выпрямила спину, вскинула подбородок и смогла улыбнуться, пусть слабо и неуверенно. – Пойдемте, – сказала она тем волшебным голосом, который за пару недель перевернул всю их жизнь. – Выпьем-ка чаю. Нам с вами есть о чем поговорить. Аня, познакомься с сестрами. Мередит всегда была собранной, а Нина слегка безумной, но недавно мы стали меняться, и ты изменишь нас еще больше.

Мама снова улыбнулась. Хотя в ее глазах и стояла печаль, но это было понятное чувство, и радость в ее голосе его смягчила. Наверное, так и должно быть; и всякий, кто достаточно пожил на свете, однажды понимает эту истину. Радость и печаль неизбежно идут рука об руку, и хотя важно сполна отдаваться и тому и другому, но за радость все же стоит держаться чуть крепче, ведь неизвестно, когда сильное сердце в конце концов не выдержит.

Мередит взяла за руку сестру, которую обрела, и сказала:

– Я очень рада познакомиться с тобой, Аня. Мы так много о тебе слышали…

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

А. А. Ахматова «Реквием»

Эпилог

2010

Ее зовут Вера, она бедная девушка, почти никто.

Ни один человек в Америке не смог бы понять ни ее, ни тот край, в котором она живет. Ее любимый Ленинград – окно в Европу, прорубленное Петром, – увядает, словно цветок: он все так же прекрасен, но гниет изнутри.

Вера, правда, об этом пока не знает. Она всего лишь юная девушка с большими мечтами.

Летом она часто просыпается среди ночи, привлеченная неким звуком. Она выглядывает из окна и смотрит на мост вдалеке. В июне, когда воздух пахнет липами и цветами, а ночь коротка, как взмах крыльев бабочки, приятное волнение не дает ей уснуть.

Стоят белые ночи. В это время на город не опускается ночь, а гомон на улицах не затихает ни на минуту…

Я улыбаюсь, завершая эту книгу – свою книгу. Прошло столько лет, и я наконец дописала воспоминания. Не сказку, не выдумку, а историю собственной жизни, которую я рассказала настолько правдиво, насколько смогла. Папа бы мной гордился. Я все-таки стала писательницей.

Эта книга – подарок моим дочерям, хотя они подарили мне куда больше, и без них, разумеется, все эти слова по-прежнему остались бы надежно запрятанными и до конца дней отравляли меня изнутри.

Мередит дома с Джеффом: Джиллиан выходит замуж, и свадебные хлопоты в самом разгаре. Сейчас Мэдди уехала на работу: она управляет четырьмя сувенирными лавками, открытыми ее мамой. Я никогда не видела Мередит настолько счастливой. Она посвящает каждую свободную минуту любимому делу, и они с Джеффом много ездят по миру. По их словам, они собирают материалы для его книг – между прочим, очень успешных, – но, по-моему, им просто нравится проводить время вместе.

Нина сейчас на втором этаже с Дэниелом – замуж за него она так и не вышла, но любит его сильнее, чем готова себе признаться. Они по-прежнему мотаются по всему свету, увлекая друг друга в одну безумную авантюру за другой. Сейчас им следует паковать чемоданы, но, подозреваю, вместо этого они занимаются любовью. Я за них рада.

А Аня – неважно, что теперь она зовет себя на американский лад, для меня она всегда будет Аней – в церкви со своей семьей. Они приезжают сюда пару раз в год, и тогда наш дом наполняется смехом. Мы с Аней долгие часы проводим на кухне, разговариваем по-русски, вспоминаем умерших. Через слова, улыбки и взгляды мы наконец-то, спустя столько лет, можем почтить их память.

Я в последний раз беру в руки книгу воспоминаний и подписываю: «Моим детям» – так жирно, как удается ослабшим пальцам. Затем откладываю ее в сторону.

Глаза начинают слипаться. Теперь я легко засыпаю, а в моей комнате даже в конце декабря так тепло…

Мне слышится детский смех.

А может, я лишь уловила эхо рождественского ужина. В этом году мы снова собрались вместе, со всеми новыми членами нашей семьи.

Я очень везучая. Я не всегда это понимала, но знаю сейчас. Сколько бы я ни допустила ошибок, сколько бы ужасных решений ни приняла, но в старости меня любят, а главное, люблю я сама.

Что-то заставляет меня встрепенуться и открыть глаза. Какой-то звук. На мгновение я теряюсь, не понимаю, где нахожусь. Затем различаю знакомый камин, елку в углу и свой фотопортрет.

Прежде на этом месте висела картина с изображением тройки. Сначала мне не понравился снимок, который сделала Нина, я получилась на нем ужасно печальной.

Но постепенно я полюбила его. На нем запечатлено начало моей новой жизни, тот момент, когда я осознала, что любить – значит прощать. Теперь эта фотография знаменита, ее увидели люди по всему миру, и многие зовут меня героиней. Глупости. Это всего лишь фотография женщины, которая впустую растратила почти всю жизнь, но имела счастье не потерять ее остаток.

В комнате по-прежнему обустроен красный угол. Лампадка не затухает никогда. Там же стоят мои свадебные фотографии – обе, – и, глядя на них, я каждый день вспоминаю, как мне повезло. Рядом с фотографией Ани и Левы, завалившись набок, сидит грязный серый игрушечный кролик. Левин Ушастик. Его искусственный мех весь свалялся, глаза недостает. Я часто беру этого кролика в руки, чтобы он меня согревал.

Я встаю. Колени болят, ступни опухли, но мне все равно. Я ленинградка, и подобное меня не смущает. Я прохожу через тихую кухню в столовую. Отсюда виден мой зимний сад, усыпанный снегом. Небо сияет начищенным серебром. С покрытых изморозью карнизов над верандой, словно бриллиантовые сережки, свисают сосульки. Я вспоминаю милого Эвана, который спас меня, когда я в этом нуждалась, и подарил мне так много. Он всегда убеждал меня, что я смогу получить прощение, если открою душу. Я бы все отдала за возможность последовать его совету раньше, и я знаю, что сейчас он меня слышит.

Я иду босиком, в одной фланелевой ночной рубашке. Если я выйду на улицу, то Мередит с Ниной испугаются, что я снова схожу с ума, впадаю в беспамятство. Такое способна понять только Аня.

Но все же я ступаю по свежему снегу, чувствую, как он обжигает холодом ноги.

Когда я подхожу к саду, передо мной возникает он. Мужчина в черном, со сверкающими на солнце золотистыми волосами.

Это не может быть он. Я это знаю.

Я подхожу к скамейке, вцепляюсь в ее холодную черную спинку.

Он двигается ко мне, почти что скользит, с какой-то новой, а может, забытой мной статью. Когда он приближается, я поднимаю голову и вижу его зеленые глаза – глаза человека, которого я люблю больше семидесяти лет.

Зеленые.

От их цвета у меня перехватывает дыхание, и я снова чувствую себя юной.

Он настоящий. Он здесь. Я ощущаю его тепло, а от прикосновения начинаю трепетать. Я сажусь на скамью.

Мне столько всего хочется ему сказать, но удается только произнести его имя.

– Саша…

– Мы ждали, – говорит он, и тогда от его черной фигуры отделяется еще одна тень. Точь-в-точь как он сам, но совсем маленькая.

– Лева, – только и могу сказать я. Руки ноют от желания дотянуться до моего мальчика и обнять его. Он выглядит совсем здоровым и крепким, и на его щеках сияет румянец. Я вспоминаю, как эти щеки были впалыми, серо-синими, как блестели от инея. Я почти слышу, как он говорит: Я голодный, мамочка… Не бросай меня…

Боль разливается у меня в груди, и я тяжело выдыхаю, но Саша берет меня за руку.

– Пойдем, любимая. В наш Летний сад…

Боль отступает.

Я смотрю в Сашины зеленые глаза и вспоминаю лужайку, на которой мы сидели с ним тысячу лет назад. Место, где я его полюбила. Лева приникает ко мне, совсем как раньше, и я смеюсь, беру его на руки, забывая о том, как когда-то у меня не хватало на это сил.

– Пойдем, – снова зовет меня Саша. Он целует меня, и я иду с ним.

Я знаю, что если сейчас обернусь, то увижу свое старое, увядшее тело, обмякшее на скамейке под снегопадом. А если немного подожду, то услышу, как заплачут мои дочки, когда найдут меня.

Так что я не оборачиваюсь. Я крепко держусь за Сашу и целую Леву, моего Львенка.

Я бесконечно долго ждала минуты, когда снова их встречу, когда смогу почувствовать то, что ощущаю сейчас. Я знаю, что у моих дочерей все будет хорошо. Они же сестры, самые родные друг другу люди. Вот что подарил им отец. Вот чему их научила моя история. И за последние десять лет мы давали друг другу столько любви, что хватило бы на целую жизнь.

Я думаю: прощайте, доченьки. Я люблю вас. Я всегда вас любила.

И ухожу.

Благодарности

Написать роман можно и в одиночку, но привести его к достойному виду и публикации без чужой помощи невозможно. При создании этой книги у меня было много помощников. Прежде всего я бы хотела поблагодарить своего блистательного редактора, Дженнифер Эндерлин, и всю команду «Сент-Мартинс Пресс», в особенности Мэттью Шира, Салли Ричардсон, Джорджа Витте, Мэтта Балдаччи, Нэнси Трипак, Энн Мари Тальберг, Лизу Сенц, Сару Голдстин, Ким Ладлэм, Майка Сторрингса, Кэтрин Пэрис Элисон Лацарус, Джеффа Кэпшью, Кена Холланда, Тома Сиино, Мартина Куинна, Стива Клекнера, Меррил Бергенфельд, Астру Берзинскас, Джона Эдвардса, Брайана Хеллера, Кристин Джегер, Роба Ренцлера, всех торговых агентов Бродвея и Пятой авеню, Сару Гудман, Ташу Эрнандес и Стивена Ли. Спасибо за великолепный год!

Спасибо Тому Холлману за прекрасные обложки для моих книг.

Спасибо журналистке Салли Сара за ее неоценимую помощь. Все ошибки остаются на моей совести.

Спасибо Мэри Моро за информацию о выращивании яблок и долине Уэнатчи.

Спасибо Тому Адамсу за то, что однажды заговорил со мной о России.

Спасибо Меган Ченс и Ким Фиск за то, что всегда понимают, когда смеяться и когда плакать, и убеждают меня пробовать снова.

Примечания

1

«Семья Партриджей» – американский комедийный сериал 1970–1974 годов, посвященный жизни вдовы, Ширли Партридж, и ее детей, которые вместе играют в рок-группе. – Здесь и далее примеч. перев. и ред.

2

Университет Вандербильта – частный исследовательский университет в Нэшвилле, штат Теннесси.

3

«Молодой Франкенштейн» (1974) – комедийный фильм Мела Брукса о внуке Виктора Франкенштейна (персонажа романа Мэри Шелли), пародия на черно-белые фильмы ужасов.

4

Лорен Бэколл (1924–2014), Барбара Стэнвик (1907–1990) – американские актрисы, обладательницы премии «Оскар» за выдающиеся заслуги в кинематографе.

5

Строка из стихотворения А. С. Пушкина «Фонтану Бахчисарайского дворца».

6

Пакман – персонаж аркадной видеоигры, который должен съесть все точки в лабиринте и избежать столкновения с призраками, чтобы игрок перешел на следующий уровень.

7

Спасибо (суахили).

8

«Побег из Шоушенка» (1994) – драматический фильм Фрэнка Дарабонта по повести Стивена Кинга. В фильме рассказывается история Энди Дюфрейна, приговоренного к пожизненному заключению по ложному обвинению.

9

«Из Африки» (Out of Africa, 1985) – фильм Сидни Поллака с Мерил Стрип в главной роли. Действие фильма происходит в колониальной Кении в начале XX века, в центре сюжета – автобиографическая любовная история замужней датчанки Карен Бликсен.

10

Джон Денвер (Генри Джон Дойчендорф-мл., 1943–1997) – один из самых коммерчески успешных американских исполнителей музыки в стиле фолк и кантри.

11

«Рожденные дикими» (Born to Be Wild) – песня из дебютного альбома группы Steppenwolf, байкерский гимн 1960–1970-х годов.

12

«Где-то за радугой» (Somewhere Over the Rainbow) – классическая баллада из мюзикла «Волшебник страны Оз» (1939), наиболее известная в исполнении Джуди Гарленд.

13

«Свеча на ветру» (Candle in the Wind) – сингл Элтона Джона. Оригинальная версия 1973 года была посвящена Мэрилин Монро, а в 1997 году, после смерти принцессы Дианы, композицию записали в новой, переработанной аранжировке и с адаптированным текстом. Эту версию сэр Элтон исполнил на публике единственный раз – на похоронах принцессы.

14

Галадриэль – эльфийская владычица, персонаж романа «Властелин колец» Джона Р. Р. Толкина. В кинотрилогии Питера Джексона роль Галадриэль исполнила Кейт Бланшетт.

15

Марта Стюарт (р. 1941) – американская телеведущая и писательница, автор нескольких поваренных книг и эксперт в домоводстве.

16

Дэвид Кэссиди (1950–2017) – американский актер и певец, известный по роли старшего сына Кита в сериале «Семья Партриджей».

17

Имеется в виду балет П. И. Чайковского «Лебединое озеро».

18

Мариачи – один из жанров мексиканской народной музыки, подразумевающий исполнение композиций в различном стиле на таких инструментах, как гитара, скрипка, труба, арфа, флейта и аккордеон.

19

Автор не совсем точен. Во время первой волны эвакуации из Ленинграда поезд, в котором было примерно 2000 детей и сопровождающие их педагоги и медики, попал под бомбежку на железнодорожной станции Лычково Лычковского района Ленинградской области (сейчас это Демянский район Новгородской области). Трагедия произошла 18 июля 1941 года.

20

Имеется в виду Rocky Mountain High 1972 г., в 2007 г. ставшая одной из двух песен – символов штата Колорадо.

21

Гром-птица – легендарное существо в мифологии североамериканских индейцев, которое, согласно верованиям, крыльями поднимает ветер и вызывает грозу.

22

Княгиня Аглаида Ивановна Максутова (1834–1862) – жена последнего русского губернатора Аляски, князя Дмитрия Петровича Максутова (1832–1889).

23

«Лестница в небо» (Stairway to Heaven) – одна из известнейших песен британской рок-группы Led Zeppelin.

Content

Кристин Ханна
Зимний сад

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Благодарности

Примечания